Галина Романова

Заклятие счастья

© Романова Г.В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Все действия и герои в романе – вымышленные, любое сходство является совпадением.

Автор

Пролог

Оранжевый свет настольной лампы, которую она включила в помощь верхнему освещению кабинета, не помогал. Он скорее отвлекал. Нацелившийся на документы, разложенные на ее рабочем столе, он напоминал ей огромный кружок прозрачного апельсина. Она бы с удовольствием сейчас слопала апельсин или даже два. А еще лучше – приготовила бы на гриле большущую отбивную с перцем чили, потом посыпала бы отбивную мелко покрошенными мятными листочками, налила в бокал красного вина, села бы к кухонному столу у окна. И медленно, с удовольствием, стала бы есть мясо, запивать его красным вином и смотреть на засыпанную снегом улицу.

Ум-мм, красота! Наслаждение! Вкусно есть и наблюдать тормозившую ближе к ночи городскую жизнь. Ей это жутко нравилось. С первого дня, как поселилась в этом доме, она сразу перетащила обеденный стол к подоконнику. С ее седьмого этажа прекрасно просматривался проспект аж до самого поворота на набережную, и даже крохотный кусочек моря был виден. Но это летним днем его можно было рассмотреть. Зимой, поздним вечером, оно только угадывалось. Но все равно было приятно думать, что черный глухой треугольник за самыми дальними сосновыми макушками – это море. И оно не засыпает вместе с городом, оно так же, как и днем, ворочает ледяными волнами и тоже подглядывает за ней.

Н-да…

Надя сердито оттолкнула от себя бумаги. Надо было случиться этому именно в канун Нового года! Именно этому, именно в канун Нового года! Нарочно не придумаешь! Закон подлости! Она столько планов настроила! И за город собиралась к друзьям, и на горнолыжный курорт собиралась вырваться на пару дней, и даже размечталась до Испании и Мальдив, куда ее настойчиво зазывал недавно появившийся ухажер из этих, из богатеньких, как любила называть их Лялька – ее подруга.

И теперь ее планы летят ко всем чертям! Потому что какому-то пареньку угораздило уйти из дома неделю назад и не вернуться. А через три дня после его ухода угораздило еще одному такому же уйти и не вернуться. Оба – самые обыкновенные, самые заурядные, не представлявшие интереса ни для одной криминальной структуры, не перебежавшие ни разу дорогу не то что авторитету, но даже на красный свет. Не имевшие ничего: ни состояния, ни замужних любовниц, ни обманутых женщин.

Как? Что? С чего начинать? Где искать мотив?

– Понимаешь, Надежда Иванна… – задумчиво погладил свою лысину два дня назад ее начальник Хмелев Андрей Иванович и глянул на нее с испугом. – Боюсь, это серия!

– С чего такой вывод, Андрей Иванович? Ребята перед праздником могли напиться и…

– И в море утопиться, еще скажи! – фыркнул Хмелев. – Порядочные парни, Надюша. Приличные, тихие, спокойные, законопослушные. Мне их матери весь порог слезами уже залили.

– А чего тогда пропали, раз такие порядочные? Чего в ночь из дома вышли? Куда пошли? Зачем?

Она покусала нижнюю губу, боясь, что задрожит сейчас от обиды на такой чудовищно несправедливый поворот судьбы. Не маленькая же, понимала, что дело Хмелев хочет поручить ей. И вкалывать ей теперь придется по двадцать четыре часа в сутки, и летят все ее планы к черту. Не будет поездки за город, горнолыжного курорта, и вылета за рубеж с богатеньким ухажером не будет тоже. Хорошо бы дома хоть какое-то торжество в Новый год организовать. Хоть какое-то крохотное застолье с шампанским, запеченной уткой и мандаринами. Но это если богатенький ухажер пожелает. Одной ей слушать куранты, есть утку и мандарины было неинтересно.

– Они могли просто уехать, – не хотела сдаваться Надя, пряча в стол сердитый взгляд от Хмелева.

– Без документов? Без денег? Нет, Наденька… – почти ласково возразил Хмелев. – Так не бывает. Тихие спокойные парни вышли на минутку из дома, накинув почти на голое тело куртку, сказали своим матерям, что будут скоро, и что? И пропали, как и не было их вовсе! Ни единого следа, ни единого!

– Вот именно, – буркнула она. Помолчала, подумав, потом спросила: – А с чего вдруг серия?

– Так мне кажется, – уклончиво ответил Хмелев.

– С чего вам так кажется, Андрей Иванович? – решила она проявить настойчивость.

– Ну, парни схожи по характеру, по образу жизни, опять же живут почти по соседству.

Хмелев назвал их адреса. Надя хотела было возразить, что соседство сомнительное. Дома, где проживали пропавшие парни, располагались на большом расстоянии друг от друга. Да, улица одна. Так эта улица весь их городок огибала по периметру, и протяженность ее была о-го-ого какой! С таким же успехом их соседями можно было считать полгорода!

Но возражать не стала. Внимательно слушала.

– Опрос соседей ничего не дал. Все в один голос твердят, что парни были приличными, не алкашами. Работали, родителей почитали. С соседями не собачились.

– Личная жизнь? Имелась у них какая-то личная жизнь?

– По утверждениям родителей, друзей и опять же соседей, на данный момент ребята были одинокими. Никаких серьезных отношений.

– А несерьезные? Они могли просто случайно кому-то перейти дорогу и…

– Сразу вдвоем они ее, что ли, переходили? С интервалом в три дня? – Морщинистое лицо Хмелева недоверчиво сморщилось. – Но… Всякое может быть, Надюша. Всякое. Тебе и карты в руки. Работай, милая!

И вот теперь она – милая или не очень из-за недобрых мыслей – сидела в десять вечера за столом в своем рабочем кабинете, лопатила груду протоколов допросов, лелеяла мечту о куске жареного мяса в крошках мятных листьев и мучилась оттого, что что-то упустила. Вот что-то терзало ее и мучило, какой-то намек брезжил где-то, а где точно – она не могла разобраться.

Лялька называла это приступом слабоумия. И обычно советовала «забить». Советовала приступать к работе, когда отпустит.

Надя повертела колпаком настольной лампы туда-сюда, в надежде что поможет. Яркий оранжевый круг пробежался по документам, выхватил авторучку с карандашом, потом споткнулся о рамку с фотографией Нади с Лялькой и мамой, вернулся на исходную – к разбросанным по столу протоколам.

Не помогло! Не отпустило! Ни единого проблеска. Ничего, кроме противного беспокойства, что она что-то упустила. Что-то такое, что лежало на самом виду и было таким примитивным, что зудели ладони от желания это что-то схватить и потрогать.

Но не давалось…

Нет, надо ехать домой. Пожарить мяса, налить вина, сесть на любимое место лицом к окну. Может, и озарит.

Надя собрала документы в папку, заперла в сейфе, выключила настольную лампу. Собралась за пять минут и уже через полчаса входила в свою квартиру.

Маленькая, почти без мебели, но светлая и теплая. С крохотным балкончиком из комнаты и огромным окном в кухне. Ох, как она ее полюбила! Потому что была своя, потому что была первой, потому что тут ей никто не мешал. Не мешал ходить растрепанной и непричесанной. Не мешал думать, зевать с хрустом или петь, отчаянно фальшивя. Не мешал чертыхаться, когда обжигала руки о гриль, как сейчас.

Мясо получилось восхитительным. Мягким, сочным, пряным. Она отрезала крохотные кусочки, медленно пережевывала, запивала сухим красным вином, смотрела на снег, засыпающий город и тонущий где-то там, за соснами, в море, и все думала и думала, думала и думала.

И вдруг бац – щелкнуло! Отпустило, как сказала бы Лялька! Да, да, да! Вот оно – то, что дрейфовало на поверхности, но постоянно отплывало куда-то в сторону! Как же это она сразу-то…

Где-то у нее был тот самый номер телефона, где-то был. Она точно его записывала, как многие другие, казавшиеся ей важными, способными пригодиться потом.

– Алло! Добрый вечер! – вежливо поздоровалась Надя, когда ей ответили.

– Скорее доброй ночи, – недовольно буркнули на том конце провода. – Кто это?

– Простите, не представилась. Надежда Ивановна Головкова, следователь. Я веду дело о пропавших парнях, которые…

– А-а-а, вспомнил. – Голос мужчины стал чуть мягче. – Такая вы красивая, статная, черноглазая.

– Спасибо… – Надя вдруг скрестила пальчики на левой руке, трубку держала правой. – И еще раз извините за столь поздний звонок.

– Ничего-ничего. Что хотели-то, Надежда Ивановна?

– Я тут вдруг вспомнила, что вы говорили мне, что эти ребята, те, что пропали…

– Да понял я, – перебил ее мужчина. – И?

– Вы говорили, что они одно время занимались ремонтными работами какими-то. Так?

– Не какими-то, а отделочными работами. Но не вместе. Всяк по-своему. Один – это Валера Листов – одно время навязывал все мне плитку на пол положить. Я отказался. Сам мастак. Второй, Ванька, со штукатуркой приставал. Так я и сам могу штукатурить.

– Ага, хорошо, – она кивнула, будто собеседник ее мог видеть. – Скажите, а был кто-то, кто воспользовался их услугами? Кому-то они ремонт делали?

– Конечно. Многим. Но это когда было!

– Когда?

– Давно.

– А точнее?

– Год, а то и больше. Они ведь потом уж где только не работали оба. Валера в автосервис подался, да так там и застрял. Говорил, что неплохо там прилипает. Второй… Вот точно не скажу, но будто в охране работал и еще где-то. Нечасто пересекались. А что? Вы чего про ремонт-то вспомнили? Что-нибудь узнали, да?

– Да нет, пока ничего. Но спасибо вам. И еще раз извините за поздний звонок. Всего хорошего… Да, кстати, поздравляю вас с наступающими…

Вот почему-то застряло в мыслях, и все! В этом месте надо рыть, сверлило в голове. Пусть год назад, пусть чуть больше, но парни оказывали услуги ремонтников. Ходили по домам. Что-то делали. Кому нравилось, кому нет.

Кому нет? По каким домам ходили? Какие отношения сохранились с недовольными? Или, наоборот, с теми, кто остался чрезвычайно доволен их работой? К кому они могли податься поздним вечером без денег и документов, накинув куртку почти на голые плечи?

Это где-то рядом. Совсем рядом. Где-то там, где бы им открыли и впустили в дом. А что, если они встретились оба в этом самом гостеприимном доме? Один пришел раньше, второй через три дня, встреча оказалась неожиданной, переросла в ссору, и… и могло случиться все, что угодно! Один из них погиб, второй подался в бега.

И еще было кое-что, о чем она думала сегодня с утра. Просмотрев сводки о происшествиях тех дней, когда пропали парни, она обнаружила кое-что странное. И это тоже не давало ей покоя. И она даже номер телефона нацарапала карандашом на задней крышке папки, чтобы не забыть позвонить.

Но это было второстепенным вопросом. Первый и важный – это вопрос о ремонтных услугах, которые оказывали ребята. Здесь что-то крылось, точно здесь.

Так ей казалось, когда она укладывалась спать. Когда наутро проснулась, разбуженная будильником, версия чуть поблекла и не казалась такой уж вразумительной. И Хмелев наверняка презрительно фыркнет, когда она ему расскажет. И снова спросит:

– Побежал? Без денег и документов?

Проспект был перекрыт, ждали кого-то важного. И пришлось ехать в объезд. По набережной. Она любила эту дорогу, но не зимой. Зимой там ездить было практически невозможно. Сердито ворочавшее ледяными волнами зимнее море регулярно вывешивало над дорогой плотную пелену тумана. Ближе к полудню туман опускался на дорогу карамельной коркой, превращая дорогу в каток. А у нее зимней резине третий год, и с тормозами с утра что-то неладное.

Ничего, она потихоньку. Как-нибудь доедет, поделится своими соображениями с руководством. Дождется одобрения и начнет копать совершенно в другом направлении. А то что же это получается? Парни ни с кем, нигде не были замечены в отношениях, а умчались из дома почти голышом. И не общались они никогда, и даже знакомы не были, и ничто их будто бы не связывало, а оказалось, что есть связь. Есть!

Ей оставалось пройти последний поворот, самый противный, и она сбавила скорость, чтобы ловчее вписаться. И даже попыталась притормозить. Но тормозная педаль вдруг провалилась в пол, а машина продолжила ехать. И руль вдруг перестал слушаться. И во рту неожиданно пересохло, а в животе сделалось пугающе пусто и холодно от странного ощущения, что это как-то неправильно все. Так не должно быть! Она не может сейчас выскочить на встречку, не должна! Скоро Новый год! Она же собиралась его отпраздновать, пусть и дома, с шампанским, запеченной уткой и мандаринами. И богатенький ухажер, взявшийся непонятно откуда, пусть поприсутствует. Все лучше, чем одной.

Она не может сейчас, как последняя идиотка, просто бездарно погибнуть под колесами громадной фуры, мчавшейся прямо на нее! Прямо в канун любимого праздника! Нет!!! Нет…

Глава 1

– По-твоему выходит, настоящие мужчины это те, кто носит свитера грубой вязки, по три дня не бреются, говорят грубым простуженным голосом и…

Мать поймала ее насмешливый взгляд. Тут же поняла, что только что описала свою первую любовь, сгинувшую где-то на далеких северах, и умолкла. Правда, ненадолго. Минут через двадцать, вымесив тесто на сырники, она накатала из него аккуратных шариков, чуть приплюснув, покидала их в горячее масло на сковороду и зашла с другого бока.

– Думаешь, есть среди этого племени хоть один достойный и нормальный? – спросила она ее с печалью. – Все сплошь эгоисты! Все! Возьми хоть самого первого из них, прародителя. Что он сделал?

– Что? – спросила она, потому что должна была спросить. Мать станет без конца вопрошать, если она не отзовется.

– Он, в угоду своему эгоизму, просто потому, что ему сделалось скучно, – она воздела к потолку руки, выпачканные мукой, – расстался с частью своего тела! Он отдал ребро только потому, что ему стало скучно!

– Оказывается, они способны чем-то жертвовать, – отозвалась она из жалости к матери, а то подумает, что она ее вовсе не слушает. – Уже плюс.

– Ой, да какой там плюс! – фыркнула мать и отряхнула руки, мука взметнулась облачком и приземлилась возле ее лохматых тапок. – Это было сделало в угоду себе, дорогая моя! Чтобы не скучать! И поэтому…

Мать внезапно умолкла, что-то рассматривая через кухонное окно на улице. Но тут же снова глянула на дочь, свернувшуюся калачиком на уютном диванчике, задвинутом в самый дальний угол в их огромной кухне-столовой.

– И поэтому твоего идеала мужчины не существует, понимаешь? – Мать перевернула зарумянившиеся сырники. – Его просто нет! Нет ни на суше, ни на море!

Это она теперь вспомнила уже первую любовь дочери, случившуюся у нее в подростковом возрасте и наделавшую в их семье много неприятностей.

Возлюбленным дочери оказался тренер по дайвингу. Единственный тренер единственного в их городе клуба подводного плавания. Дайвер был загорелым, мускулистым, белозубым, невероятно симпатичным и отчаянно бесшабашным. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать лет, она усердно училась, занималась спортом, посещала репетиторов сразу по нескольким предметам. И считала, что так и должно быть, что это правильно. А когда ее тренер с белозубой улыбкой спросил, зачем ей все это, она не нашлась что ответить. Потом ответ нашелся, конечно. Она сказала часа через два, вынырнув на поверхность бассейна, где проводились предварительные тренировки, что все это ей нужно для общего развития. И он снова ее удивил. Он шлепнул ее легонько по попке и рассмеялся со словами, что с ней и так все в норме, она и так шикарно развита.

Через месяц усиленных тренировок она взбунтовалась. Отказалась посещать репетиторов.

– Мне хватает знаний, полученных в школе, – заявила она своим родителям.

Потом перестала посещать секцию гимнастики.

– Это уродует связки, – процитировала она мускулистого дайвера. – Плавание все компенсирует.

Родители призадумались и принялись наблюдать, пытаясь выяснить причину ее бунтарства. И когда однажды они застукали ее и тренера в женской раздевалке страстно целующимися и почти без одежды, разразилась гроза.

– Шлюхи! – орал и бесновался отец, бегая по дому с растрепанными волосами и странно красным мокрым лицом. – Так поступают только законченные шлюхи! Я уничтожу его! Я посажу его на двадцать лет! Тварь! Растлитель! Я посажу его!

Мать – тоже растрепанная с красным и мокрым лицом – бегала за ним следом и умоляла не горячиться, уговаривала решить все тихо, без лишнего шума и огласки, чтобы не навредить репутации дочери. Так и решили. Вернее, порешали. Дайвер из их города исчез, следом закрылся клуб подводного плавания. Она снова вернулась к репетиторам и тренерам. И вплоть до окончания школы находилась под неусыпным оком своих родителей. Потом были университет, аспирантура, неудачное замужество, продлившееся три месяца. И бегство из столицы обратно под мамино крыло. Папы к тому моменту уже не стало.

Может, и не следовало сбегать из Москвы? Может, стоило остаться в квартире, которую ей купили родители и которая теперь стояла запертой, с дорогой мебелью, покрывающейся пылью. Уже четыре года. Может, и случилась бы у нее нормальная жизнь с кем-нибудь из эгоистов. Она бы стала терпимее, эмоциональнее, перестала бы рассматривать своего избранника как насекомое. Она, правда, до самого развода даже не предполагала, что кажется именно такой – нетерпимой, неэмоциональной, рассматривающей своего мужа как насекомое. Это он ей открыл глаза на правду, когда расставался с ней у порога загса, где они оформляли свой развод.

– Пока ты не изменишь своего отношения к мужчинам, ты обречена на неудачу и одиночество.

Так сказал ей тогда теперь уже бывший муж. Так говорила и мать, поучая, вразумляя, заставляя ее не идеализировать мужчин и найти себе хоть кого-нибудь. Лишь бы не быть одной. Лишь бы быть хоть с кем-то.

– Мам, а почему ты вспомнила про море? – Она распрямила ноги, потянулась, как кошка, и резко села на уютном диванчике.

– Просто так. К слову, – буркнула мать и принялась снимать со сковороды сырники.

– Нет, мам, ты никогда ничего не говоришь просто так, к слову, – возразила она, мягкой поступью дошла до окна, выглянула. Качнула головой. – У Лагутиных опять что-то горит во дворе.

– Семейка придурков! У них постоянно что-то горит! – с радостью подхватила мать, решив, что небольшое возгорание на участке Лагутиных отвлечет дочь от неприятных вопросов.

Но ее дочь не отвлеклась. Она уже привыкла к пламени, время от времени уничтожающему какое-нибудь ветхое строение на участке Лагутиных. К этому все давно привыкли. И даже пожарную команду не вызывали. И участковому жаловаться перестали. Странное семейство, состоящее из матери и двух взрослых сыновей, само справлялось с огнем.

Дочь повернулась к матери и снова спросила:

– Почему ты вспомнила про море, мам? Ты… Ты что-то знаешь о нем?

– О море? – прикинулась мать непонимающей, накидала ей в тарелку румяных сырников, залила сметаной, поставила на обеденный стол. – Давай завтракать, милое дитя.

– Мам! – Дочь повысила голос. – Ответь мне! Ты… Ты что-то знаешь про Сергея?

Сергеем был тот самый белозубый загорелый дайвер, след которого родителями был тщательно зачищен еще десять лет назад. И о котором она вспоминала первые три года ежедневно. Потом через день. Сейчас лишь изредка.

– Сергей! – вдруг неприятным скрежещущим голосом воскликнула мать. – Да кто он такой – этот Сергей, чтобы о нем вспоминать, Александра?! Он извращенец! Совратитель малолетних! Он тогда почти изнасиловал тебя! Если бы мы вовремя не подоспели с отцом, то…

То, возможно, она узнала бы тогда, что такое настоящее женское счастье, вдруг подумала Саша.

У нее так отчаянно колотилось сердце в тот момент, когда загорелый дайвер целовал ее, гладил по голым плечам и просил ничего не бояться. Так сладко ныло внизу живота, так хотелось, чтобы он не останавливался, чтобы продолжал целовать ее, гладить… везде. Чтобы продолжал судорожно дышать ей на ухо, без конца повторяя ее имя на все лады.

Саша, Сашенька, Сашуля…

Никто никогда потом не сумел повторить этот нежный страстный шепот, никто никогда не сумел заставить ее сердце так трепетать, а тело ныть и поддаваться. Никто никогда.

– То, возможно, я была бы сейчас счастлива, – закончила за мать Александра и села за стол.

– Ты? Счастлива? С этим Ихтиандром? – Мать едва не задохнулась от возмущения.

Тоже села за стол к своей тарелке, со звоном швырнула вилку на стол, сердито запыхтела, рассматривая дочь с прищуром, будто видела впервые.

– А может, мы все-таки опоздали? Может, он все-таки обесчестил тебя? Не в тот день, а днем раньше? А? Шура?

– Нет. Он не успел меня… обесчестить. – Саша криво ухмыльнулась, материнского прищура она давно не боялась. Уже лет десять как. – Мы просто целовались.

– Ага! И были при этом почти голые! – закричала мать возмущенно и тут же, покраснев от смущения, принялась терзать сырники вилкой, превращая их в комочки.

– Мы были в трусах, – вежливо, но твердо сказала Саша. И вдруг странный бунтарский дух, давно дремавший, заставил ее проговориться. Впервые за столько лет. – Но не исключаю, что я сняла бы их сама, не явись вы так не вовремя.

– О боже! – Мать оставила сырники в покое, поставила с грохотом локти на стол, спрятала лицо в ладонях и забубнила, забубнила сердито: – Знаешь, чем бы это кончилось? Все эти твои забавы с мускулистым подонком? Он бы обрюхатил тебя, малолетнюю дурочку, и смылся бы. А ты осталась бы с несмываемым позором здесь жить! В этом городе!

– В этом городе в таком случае я осталась бы с ребеночком, а не с позором, – и она уставилась на мать тем самым взглядом, за который бывший муж ее и возненавидел. – А потом Сережа, возможно, к нам вернулся бы.

– Когда?! – фыркнула из-под ладоней мать.

– Когда все утряслось бы. Когда вы перестали бы ему грозить тюрьмой. И мы бы жили долго и счастливо. Я, Сережа и наш ребеночек, которого ты окрестила позорным…

Она вдруг расстроилась. Стоило на мгновение представить милое, незатейливое счастье с Сережей и их общим ребеночком, что расстроилась почти до слез.

Наверное, им было бы хорошо вместе. Он был очень славным – этот веселый, загорелый дайвер. Он всегда находил какие-то такие беспечные, правильные слова, что становилось все сразу понятно. И уходило волнение. И хотелось смеяться. И бояться, казалось, нечего.

Саша отодвинула тарелку с нетронутыми сырниками. Поднялась, поблагодарила мать за завтрак и ушла к себе. Дверь заперла на ключ, чтобы матери неповадно было к ней соваться и начинать советовать повнимательнее присмотреться к Вадику Илюхину – сыну ее приятельницы. Или быть повежливее с Серафимом Ильичом – это Сашин начальник. Оба казались матери достойными претендентами. Оба оказывали Саше всяческое внимание, не раз приглашали ее отужинать с ними в ресторане и задаривали ненужными, на Сашин взгляд, подарками.

Она сейчас не хотела ничего о них слышать. Вообще ничего! Ни об их достоинствах, ни о перспективах ее обеспеченной жизни, прими она их предложения. Ничего! Ей сейчас хотелось думать о Сереже. Думать, вспоминать, чувствовать снова то забытое волнительное предвкушение наслаждения, которое у нее потом так ни разу и не повторилось.

Интересно, где он теперь? Где-то же он есть, так? Он не мог бесследно исчезнуть! Он не мог погибнуть или попасть в переплет! Слишком оптимистичной была его улыбка. Слишком правильными, хоть и беспечными на первый взгляд рассуждения. Слишком бескорыстными помыслы.

«Ты – мой единственный грех, девочка моя, – шептал он ей накануне того дня, когда их застукали в женской раздевалке. – Ты – мое грехопадение. Ненавижу себя за это, но не могу ничего с собой поделать. Ничего… Хочу тебя…»

Даже сейчас Саша задохнулась, вспомнив, как звучал его голос.

Интересно, он вспоминал о ней хоть раз за эти годы?..

Глава 2

– Сергей Иванович, к вам можно?

В дверь, давно не крашенную, скрипучую и кособокую, осторожно стукнули. И снова вопрос:

– Сергей Иванович, к вам можно?

Теща!

Огромных размеров, грудастая тетка, с копной черных, не поддающихся времени, кудрей. Глазастая, ротастая, громогласная. Только она называла его в этом доме на «вы» и по имени-отчеству. Не из уважения, нет. С издевкой называла. С намеком на то, кем бы он мог стать, но так и не стал. Чего бы он мог добиться, но так и не добился. Куда бы мог взлететь, да так и остался на серой бетонке взлетной жизненной полосы.

Облупившаяся краска зашуршала и посыпалась на пол. Это тещина ладонь, напоминающая Сергею теннисную ракетку, поползла по двери. Сейчас теща упрется в дверь своей мощной грудной клеткой, надавит, незапирающаяся дверь поддастся. И наглая баба влетит в их с Таней крохотную спальню, больше напоминавшую кладовку, только с окошком. Маленьким и пыльным и даже без занавески. И Сереже иногда чудилось, что теща наблюдает за ним сквозь мутное стекло ночами. Все ли он правильно делает?..

Теща сейчас ворвется в спальню, а он под одеялом голый, между прочим. И тут же станет ныть противным голосом и учить его. Учить и ныть. А он даже сбежать от ее нытья не сможет, потому что голый.

Сережа повернулся на бок. Нашел взглядом на спинке стула свои шорты, потянулся и…

И опоздал. Дверь с противным визгом распахнулась. Теща влетела в их с Таней каморку, встала на пороге, сразу заполнив собой весь дверной проем.

– Спите, Сергей Иванович?! – прошипела она, рассматривая очертания его тела под тонким одеялом. – Время к полудню, а вы все спите?!

– Проснулся, – нелюбезно ответил Сережа и резко сел, кутая в одеяло то, что было ниже пояса. – Вы что-то хотели, Ангелина Степановна?

– Я?! Хотела?! – фыркнула она, брызжа в его сторону слюной. – А вы?! Вы ничего не хотели, Сергей Иванович?!

– Например?

Он дотянулся до своих шорт, вдел в них голые ступни, натянул до коленей, вопросительно глянул на тещу. Но та будто и не заметила его выразительного взгляда.

– Например, на работу устроиться не хотели бы?! Вы сколько уже у меня квартируете, Сергей Иванович?

– Две недели, – послушно ответил он и подтащил шорты еще повыше.

– Две недели! Целых две недели! А воз и ныне там! Доча уже вовсю работает, а вы… Вы зад пролеживаете на моей, между прочим, кровати!

Кровать была отвратительной. Старой, визгливо скрипучей. Пружины ветхого матраса без конца впивались в ребра. И Сережа с удовольствием спал бы в маленьком домике в саду на раскладушке, но Таня не позволила. С чего-то решила, что мама обидится, если они уйдут ночевать в сад. На его взгляд, ее маму обижал сам факт его существования. А где он станет спать, есть и дышать, уже значения не имело.

– Что вы мне на это скажете, Сергей Иванович? – Тещины мощные кулаки уперлись в толстые бока.

– Что конкретно вас интересует?

Он подавил невольный зевок. Зевать при теще было нельзя. Сочтет за неуважение и не уберется из этой комнатки еще полчаса. А ему в уборную приспичило. И на воздух отчаянно хотелось. В спаленке было душно, потому что мутное оконце не открывалось. К тому же теща, кажется, высосала весь воздух, вздымая громадную грудь. И пахло от нее как-то отвратительно. Всегда! Какой-то прокисшей едой.

– Я спрашиваю вас насчет работы! – остервенела женщина от его тупости, сделавшись бледной. – Когда вы пойдете работать?! Доча давно…

– Я понял, – он лениво ухмыльнулся. – Но я устал вам повторять, что в отделе меня ждут через две недели. Как только у них освободится ставка, так я выйду на службу.

– В отделе?! В каком отделе? – Громадная фигура тещи содрогнулась, большущие лапищи легли на грудь, вулканически вибрирующую. – Вы снова собрались идти на службу в милицию?

– В полицию, – поправил Сережа.

– В полицию? – тут же подхватила она. И запричитала, заклекотала: – Но вы же обещали Танечке! Вы же обещали, что больше не станете вязаться с органами! Вас же никогда не бывало дома! Вы же обещали… Вас же едва не пристрелили на прежнем месте…

– Но не пристрелили же, – спокойно возразил Сережа.

На самом деле он еще никуда не ходил. Считал, что еще преждевременно. Все ждал окончания служебной проверки. И звонка из Москвы ждал каждый день. Вот-вот позвонят ему и позовут обратно. Что же он, устроится, а потом? Снова станет вилять и увольняться? Он так не хотел. Он так не мог.

– А как же дайвинг, Сергей Иванович? – Теща вдруг заискивающе улыбнулась. – Я уже и объявление дала, набор идет вовсю. Это деньги! Хорошие деньги! Желающих хоть отбавляй! И…

– У меня нет лицензии, – отрезал коротко Сергей.

– Не проблема, если дело только в этом. Я завтра вам достану эту бумажку, Сергей Иванович, – улыбка тещи сделалась до отвратительного приторной. – Завтра же у вас будет на столе лицензия и всякие заключения о вашем здоровье. Таня уже и снаряжение ищет через Интернет. Все будет! Вам нужно будет только нырять и выныривать! Это же деньги, Сергей Иванович! Хорошие деньги!

– А еще это люди, за чьи жизни надо будет отвечать.

– Так и в полиции надо за все отвечать. И за людей в том числе!

Тещина улыбка погасла. Ладони с ее груди сползли в карманы цветастого халата, провонявшего какой-то противной едой. Крупные темные глаза пробежались по его съежившейся на скрипучей кровати фигуре, с натянутыми до середины бедра шортами.

– Может, в другом причина, а, Сергей Иванович? – вдруг вкрадчиво поинтересовалась Ангелина Степановна, останавливая подозрительный взгляд на шраме под его левой ключицей.

Шрам был в виде огромной запятой. Остался от огромного рыболовного крючка, на который его, как наживку, насадили много лет назад в наказание. Немногие знали историю происхождения этого шрама. Теща знала. Таня ей рассказала.

– Может, причина в другом, Сергей Иванович? – повторила вопрос Ангелина Степановна, превращая толстогубый рот в жесткую линию. – Может, вы все еще не можете забыть Ее?! И из-за нее и вернулись в этот город, а?! Может…

Все, хватит!

Он резко поднялся, одеяло упало к ногам, обнажая его наготу, которую Ангелина Степановна тут же с любопытством принялась рассматривать. Нет, ему не казалось. Она все же подсматривает за ними ночами сквозь мутное стекло крохотного окошка. Противная тетка.

– И не стыдно? – спросил он, неторопливо натягивая шорты на зад.

Полное лицо тещи вспыхнуло вишневым румянцем.

– Сатана! – гаркнула она, резко повернулась и, тяжело ступая по скрипучим половицам, ушла к себе.

Может, и не следовало перед ней красоваться. Может, Таня станет ругать его за непочтительность. И тоже увидит в его нежелании идти работать тренером по дайвингу какой-нибудь скрытый, подозрительный мотив. И станет по-кошачьи щурить на него свои черные цыганистые глаза и противно, как мать, шипеть.

Плевать! Он не станет ничего объяснять. Никому. Он просто не станет больше тренировать никого, никогда.

Толкнув заднюю хлипкую дверь, затянутую москитной сеткой, Сергей надел сандалии и вышел в сад. Теща брехала, конечно, как всегда. До полудня было еще добрых два с половиной часа. Это когда южное солнце, взобравшись повыше, жгло листву, раскаляло старые красные кирпичи садовой дорожки, что по ним невозможно было пройти босиком, превращало воздух в плотную тяжелую массу, которым легко дышалось только на берегу. Сейчас не было еще и десяти. В саду пахло сливами и созревающими абрикосами, в высокой траве у забора кто-то шуршал и попискивал. На стареньком дощатом столе под тканевым навесом стояли алюминиевый чайник, рядом – щербатая чашка.

Сережа подошел к столу, взял в руки чайник, плеснул себе воды, выпил. Теплая, противная, вчерашняя. Но ее следовало допить. Теща помешалась на экономии.

– По счетчикам кто будет платить?! – заорала она однажды на Таню, когда та вылила как-то утром вчерашнюю воду под сливовое дерево. – Сергей Иванович твой, безработный?..

И вдруг захотелось на волю. Захотелось очутиться подальше от этих старых стен с облупившейся краской, рассохшимися дверями и скрипучим полом. Подальше от этого заросшего сада, где воздух, пропитавшийся запахом лопающихся от спелости слив, казался ему тяжелым и липким. Подальше от Тани, брак с которой был будто бы и удобен, будто бы и необременителен, но в то же время казался ему никчемным и лишним.

Зачем они вместе? Почему? Потому что много лет назад она помогла ему выжить? И следовала потом за ним повсюду? Так он ее об этом не просил. Он справился бы и один. И даже, может быть, гораздо лучше справился.

Словно услыхав его неправильные мысли, в сад из-за хлипкой двери, затянутой москитной сеткой, вывалилась теща.

– На вот… – протянула она ему свой мобильный телефон. – Доча звонит.

– Да. – Сережа плотно прижал трубку к уху, чтобы теща, вставшая с ним рядом плечом к плечу, не подслушала ни слова. – Да, Таня, слушаю.

– Привет, милый, как дела? – Голос жены был напряженно веселым. – Что делаешь?

– Воду допиваю, – отозвался Сережа и поставил щербатую чашку на старенький дощатый стол. – Вчерашнюю.

– Ясненько… Понятненько…

Господи! У него заныло под языком. Он ненавидел пустых телефонных разговоров, на которые его жена была мастерицей. Тупые вопросы, тупые ответы, это вот: ясненько с понятненько. Уже тошнило! Или это от тещи тошнило, плотно прижимающейся к его плечу? От ее тошнотворного запаха прокисшей пищи? Или от ее тошнотворного желания подслушать и тут же дать совет?

– Тань, ты чего звонишь? – спросил он вдруг, хотя всегда ждал продолжения от нее. – Что-то важное?

– Хм-мм… – полукашлянула, полухихикнула Таня и тут же проговорила голосом, сильно смахивающим на тещин: – Мама сказала, что ты снова собрался идти служить в полицию?

– Да.

– Почему? – опасно тихо поинтересовалась жена.

– Я больше ничего не умею, – буркнул он недовольно, чего тоже никогда прежде не позволял себе.

Учтивость, учтивость и еще раз учтивость. Так он всегда вел себя по отношению к жене Татьяне.

– Ты умеешь нырять! – вдруг сорвалась она на крик. – И умеешь учить этому! Разве нет?!

Сережа шагнул влево на метр, туловище тещи качнулось в его сторону, но устояло, не свалилось на красные, прохладные еще, кирпичи садовой дорожки.

– Ты почему? Почему не хочешь этим заниматься? – Таня вдруг начала задыхаться. – Из-за нее, да?! Из-за воспоминаний о ней? Прошло десять лет, Сережа! Десять лет! А ты все еще помнишь эту малолетнюю шлюху?

Он не помнил, куда швырнул тещин мобильник. То ли на стол. То ли на красные кирпичи себе под ноги. Может, в заросли травы у забора, где кто-то шуршал и попискивал. Но точно не отдал его теще в руки. Потому что за минуту до бегства точно помнил, как потянулись ее громадные ладони, всегда напоминавшие ему теннисные ракетки, к его лицу. Расцарапать его, что ли, собиралась? Или по щекам надавать?

Он выбежал из калитки, едва державшейся на ржавых петлях, на улицу. Узкая, пыльная, со старым, выдолбленным годами тротуаром, она петлей спускалась к морю. Дома тесно стояли друг к другу, расстраиваясь, переделываясь под желания отдыхающих. В этом году пока наплыва не было. По соседству открылся новый курорт, и основная масса хлынула туда. Потому и ему с Таней место нашлось в тещином доме. Иначе…

А лучше бы и не нашлось, подумал он, спускаясь к морю узкой улочкой. Выкрутились бы как-нибудь и в Москве. Неприятная история со стрельбой, в результате которой его едва не убили, вскоре забылась бы, служебная проверка прошла бы, он снова восстановился бы в прежней должности. Стало бы чем платить за съемное жилье. Татьяна, как и прежде, занялась бы домашним хозяйством. Он бы был все время занят на службе… все время.

Надо же, только сейчас понял, что в последние месяцы нарочно задерживался на службе допоздна. Чтобы, вернувшись, сразу упасть в койку и уснуть. Чтобы не слышать ее пустых вопросов, чтобы не давать таких же пустых ответов. И не улыбаться вымученно, когда она рассказывает про участников ее любимого телешоу, и не делать вид, что ему интересно, с кем станет дальше спать какой-нибудь Ваня и кому не даст Нина.

Господи, он что, правда так жил?! Болезненно морщился, проглатывал раздражение, но жил? Но почему? Потому что ему на долгие годы был наложен запрет на возвращение в родной город? А потом уже, когда умерла тетка, воспитавшая его, и возвращаться стало не к кому. И некуда, поскольку папаша той самой малолетней… проказницы, скажем так, приложил все усилия, чтобы домик, доставшийся ему в наследство, был снесен муниципалитетом. И еще потому, что, когда ему делалось особенно тоскливо, под рукой всегда была Таня. Всегда. И это было удобно. А вот нужно ли?..

Он вышел к морю через двадцать минут. Ушел подальше от отдыхающих, распластавшихся на сером галечном пляже. Поближе к пирсу, где насчитал с дюжину пришвартовавшихся суденышек. Присел на старый перевернутый бот, прохудившийся еще лет пять, наверное, назад. Зажмурился, глубоко вдыхая морской воздух, по которому скучал все эти годы. Пахло водорослями и рыбой. И еще слегка соляркой и разогретой на солнце смолой от покачивающихся на волнах суденышек. И жареным мясом со стороны пляжа, и чебуреками, и вареной кукурузой.

Десять лет назад он таскал в бумажном пакете огненные початки той невероятно красивой и серьезной девчонке, которую Танька почему-то назвала сейчас шлюхой. Впервые назвала. Они дали друг другу слово, что не станут вспоминать Сашу. Ни хорошо, ни плохо.

– Как о покойниках, – серьезно заявляла десять лет назад Таня, глядя в его глаза, пытаясь что-то в них рассмотреть. – Не станем о ней вспоминать никак.

И вдруг такие гадкие слова. И о ком? О Саше! Она же чистой была, как ангел. Наивной и чистой. Она вряд ли понимала тогда, что он испытывал к ней. Вряд ли осознавала, какие муки испытывал, пытаясь не сделать ей плохо, пытаясь не тронуть ее.

За спиной зашуршала галька, шли сразу несколько человек. Сергей насчитал троих. Тут же машинально, по сложившейся годами привычке, скоординировал свои действия на случай нападения. Нужно пригнуться и кувырком через голову нырнуть вперед. Это если они разделятся и попытаются взять его в кольцо, а если…

– Серега?! Назаров?!

Шуршание гальки за спиной прекратилось, голос показался знакомым. Он обернулся. И тут же широко заулыбался.

– Андрей Иваныч! Здрасте!

Он соскочил с бота, подошел к троице, возглавляемой начальником местной полиции Андреем Ивановичем Хмелевым. Это Сергей уже от тещи узнал, что Хмелев теперь главенствует в звании полковника. Раньше, десять лет назад, Хмелев едва до старлея дослужился. Это когда из города его выпроваживал, виновато пряча глаза от него на дне перевернутой фуражки. Все говорил, что так будет лучше всем.

Кому – вопрос, всем? Ему вот лучше не стало. Ему стало просто никак. А Саше? Саше, интересно, как? Она хоть помнит о нем? И что помнит?

– Каким ветром? – Хмелев протянул руку Назарову, поздоровался, тут же представил спутников. – Вот, познакомься, это мой зам Игорь Валентинович Огнев. А это наш пострадавший… Серафим Ильич Усов, уважаемый человек, генеральный директор, хозяин фирмы, а тут такое…

Все молча пожали руку Назарову. И Хмелев, сильно сдавший за минувшие десять лет. Превратившийся в худого, сутулого старика с обширной лысиной и потухшими глазами неопределенного оттенка.

И Игорь Валентинович Огнев – плотный мужик неопределенного возраста, с волосатыми ручищами, брюзгливым выражением мясистого лица, в пропотевшей насквозь форменной рубашке, в звании майора.

И Усов Серафим Ильич – моложавый, симпатичный мужик в белоснежном дорогом костюме и замшевых туфлях молочного цвета – тоже руку ему пожал. Правда, как показалось Сереже, без особого желания.

– Что-то случилось? – вежливо поинтересовался Сергей, ничуть не смущаясь своего внешнего вида.

Он ведь как вышел в сад в шортах на голое тело и сандалиях, так к морю в том же самом и подался.

– Случилось! – воскликнул нехотя Хмелев и снова кивнул на Усова. – Вот у товарища собака пропала. Породистая, дорогая! Кому это надо было, а?! Как такое возможно?

– Собака?

Назаров молча оглядел всю троицу. Тут же оценил степень влиятельности господина Усова, раз его собаку вышел на берег искать сам начальник отдела. Тут же посочувствовал Огневу и понял теперь причину его неприятного выражения лица. И снова повторил, почти весело:

– Собака, значит?

– Не понимаю вашей веселости, – неприятно ощерил великолепные зубы Усов и неожиданно отряхнул ладони, будто ему их жгло от рукопожатия с Назаровым. – Во-первых – это друг!

– Согласен, – примиряюще улыбнулся Сергей.

– Во-вторых, эта собака стоит бешеных денег, – не принял его улыбки Серафим Ильич. И еще агрессивнее оскалил зубы. – В-третьих, никакая шваль не смеет посягать на мое имущество!

– А друг – это имущество?

Нет, он просто уточнил. Просто, без подвоха. А господин, заставивший искать свою собаку высокопоставленного офицера местной полиции, вдруг надулся. Повернулся к Сергею широкой крепкой спиной, обтянутой белоснежным хлопком. Что-то коротко сказал Хмелеву. Возможно, отдавал распоряжения. И вскоре удалился, чеканя шаг по морской гальке.

– Зря ты так с ним, Назаров, – прищелкнул языком Хмелев, достал из кармана неряшливый носовой платок, вытер пот с морщинистого лба, глянул в спину удалявшегося Усова. – Влиятельный человек.

– Я понял. – Сергей беспечно улыбнулся.

– Понял он! – фыркнул вдруг молчавший доселе Огнев Игорь Валентинович, изнемогший от жары. – В его власти завтра выдворить тебя отсюда! Понял он! Кто такой? Документ имеется?

По маетно заплясавшим глазам Хмелева Сережа тут же понял, что это губастое лицо готовится вскоре занять пост начальника полиции. И решил не дерзить.

– Документ дома у тещи. А кто я такой? Гражданин Российской Федерации – Назаров Сергей Иванович. И…

– Это насчет него из Москвы звонили, Андрей Иванович? – неучтиво перебил его тут же Огнев, обращаясь к Хмелеву.

– Да, да, по его душу был звонок. – Хмелев примирительно улыбнулся, шлепнул Сергея по голому плечу. – Посоветовали тебе на время служебной проверки в Москву не соваться. Тут пока поработаешь.

– То есть? – Сергей напряженно улыбнулся.

– Твое командировочное удостоверение перешлют сюда. Рекомендовано пока поработать у нас в отделе. Ты ведь рапорт на увольнение не писал? Нет. Вот высшее руководство и решило.

– Что решило?

Ему нещадно жгло солнцем макушку. И очки он солнцезащитные не захватил, выбегая из дома. И глаза начали слезиться и от яркого света, и от злости, черт побери!

Накаркал, что ли? Наобещал теще, что идет через две недели в местный отдел работать, и вот оно вам, пожалуйста! И что он тут станет делать? Собаку этому франту в белоснежной одежде искать?

– Что пока ты поработаешь по месту своего пребывания. Командировочное они вышлют. Сегодня-то уж ладно, а завтра к разводу не опоздай. У нас строго.

Не дав возможности ему ни возразить, ни согласиться, Хмелев с Огневым ушли к пирсу. И пробыли там минут двадцать-тридцать. Он успел выкупаться, обсохнуть и ждал теперь их возле торговой палатки, где ему отпустили бутылочку минералки в долг.

– Ну, чего топчешься? – глянул на него с ухмылкой Огнев.

Ему тоже дали минералку без денег. Правда, Сергей сильно сомневался, что тот превратился тут же в должника. В три глотка опорожнив маленькую бутылку, он швырнул пустой пластик в урну. Конечно, промахнулся, но не сделал попытки поднять.

– И в какой должности меня велено трудоустроить? – спросил у Огнева Сергей, потому что Хмелев неожиданно увлекся беседой с хозяином торгового павильона.

– Пока не знаю, – туманно обронил тот, со злостью кивнул в сторону пирса. – Может, станешь, как и мы, собаку Симкину искать. Если доверят! Слышь, Назаров, а чё, правда Ангелина твоя теща?

Сергей кивнул на всякий случай, хотя непонятно, о какой Ангелине речь шла. В этом городе имя было модным. Ну да Хмелев наверняка уже просветил.

– Хорошая баба, – неожиданно похвалил Огнев. – Правильная.

– Да, да, – неуверенно поддакнул Назаров.

– У нее остановились?

– Да.

– Надо вам перебираться. Сезон самый. От вас ей только помеха. У нее каждый метр на счету, – меланхолично заметил заботливый Огнев, нервно потирая потные ладони. – Надо вам съезжать…

Они перебрались в центр городка этим же вечером. У Огнева имелась резервная квартирка, как он называл оставшуюся после чьей-то смерти «двушку». В ней он позволил остановиться Назаровым.

– Пока, – многозначительно подчеркнул он. – Потом сами что-нибудь придумаете.

Сергей с удовольствием придумал бы какой-нибудь скоропалительный отъезд в столицу. Ему приходит вызов, и он уезжает. И плевать, что Таня не поедет вместе с ним. Он этому даже обрадуется. А она сказала, что категорически никуда больше не поедет.

– Все, хватит, поскиталась, – воскликнула она, упав на огневский велюровый диван тем же вечером. – Мне здесь хорошо. Работу нашла, платят неплохо. Со временем отремонтирую мамин дом. Сделаю себе отдельный вход и… И заживу!

То, что планы жены касались только ее, Назарова нисколько не испугало, а наоборот. Он обрадовался. И даже не стал уточнять ничего, не стал приставать с вопросами. Влез в новенькую душевую кабину в просторной ванной Огнева и простоял под прохладными струями минут сорок. Потом в два счета проглотил простецкий ужин из молодой картошки со сметаной. Запил его стаканом прохладной кипяченой воды. И лег спать, отвернувшись к стене.

– Не хочешь обновить новенькое супружеское ложе? – пихнула Таня его через десять минут коленкой в зад.

Он не хотел. Он сделал вид, что засыпает. Она сделала вид, что поверила.

Утром он встал много раньше жены, быстро принял душ, побрился, выпил чашку растворимого кофе – поганого и кислого на вкус. Зажевал крекером с изюмом, который тоже не любил, и вышел из квартиры задолго до того, как его супруга открыла глаза. Было семь утра.

На улице было приятно свежо. Подметались и поливались дороги. На центральном рынке раскладывались горы овощей и фруктов. Пахло неповторимо! Пахло восхитительно – южным теплым летом. Фруктами, прибитой пылью, морем. Как же он жил без всего этого, а? Так долго жил! И даже не понимал, как ему этого всего не хватало! Какая столица? Не-е-ет, он дома!

Назаров решил купить абрикосов и свернул на рынок, потолкался среди прилавков. Нашел старенькую женщину, скромно подталкивающую покупателям корзинку с абрикосами из своего сада. Может, и не такими красивыми, как привозные, но вкусными и ароматными даже с виду.

– Сколько? – Назаров достал бумажник.

– А сколько возьмешь, сынок? – Женщина вцепилась в плетеную ручку корзинки. – Возьмешь все, отдам дешевле.

– Если все, то вместе с корзинкой, – рассмеялся он, протягивая ей деньги, которых, точно знал, хватит за глаза.

– Корзинку завтра вернешь, – она отсчитала сдачу. – Мне ее муж своими руками сплел. Таких сейчас не найдешь. Вернешь?

– А как же! Обязательно верну. Мне верить можно.

Он подхватил корзинку с абрикосами с прилавка, повернулся, чтобы уйти, и едва не наступил на ногу пожилой женщине под цветным зонтиком, рассматривающую его со злой ухмылкой.

– Это тебе-то верить можно?! – прошипела она едва слышно, когда Назаров извинился и хотел ее обойти. – Тебе?! Чудовище! Вернулся, стало быть?! Осьминог проклятый!

Будто глыба льда упала на голову, разбилась на куски, скользнула за воротник белой рубашки, потом под ремень, опалила холодом все тело до пяток и заставила остолбенеть. Как в руках удержалась корзинка с абрикосами, трудно сказать.

Перед ним, прячась от солнца в тени цветного зонтика, стояла Беликова Алла Геннадьевна, Сашина мать. Сильно сдавшая за минувшие десять лет, хотя, по его подсчетам, ей не было еще и шестидесяти. Стройная прежде фигура огрузла, волосы сильно поседели, и она их покрасила серо-синим. Это выглядело очень странно. Глаза в сетке морщин смотрели с прежней ненавистью. Губы подергивались. Он точно ее не узнал бы, не обзови она его своим излюбленным: осьминог проклятый. Он много чего от нее наслушался десять лет назад. Но вот это – осьминог проклятый – Алла Геннадьевна повторяла особенно часто. И все норовила выцарапать ему глаза. Все тянула к нему холеные ручки с идеальным маникюром. Сейчас рассмотреть состояние ее маникюра было невозможно. Дама была в тонких ажурных хлопчатобумажных перчатках.

– Вернулся, стало быть… – прошипела она снова, шагнув вместе с ним влево и не давая ему тем самым возможности пройти. – Фруктов захотелось! Ишь ты… Где же тебя носило-то все это время, а?

– Вы забыли добавить – осьминог проклятый, – вежливо подсказал Сережа без намека на улыбку.

Честно? Он сильно нервничал. Он всегда побаивался этой женщины. И не потому, что она могла расцарапать ему лицо. А потому, что она была Сашиной матерью. И он боялся ее оскорбить как-то неосторожно, как-то задеть и обидеть.

– Осьминог, да, – закивала Алла Геннадьевна подсиненной головой. – Проклятый, точно! Испортил жизнь моей девочке!

– А что с ней?! – вырвалось само собой, и Назаров тут же смутился.

Ему-то что за дело? Он уже почти десять лет женат на красивой, верной женщине Татьяне. И ее мать называет его на «вы» и по имени-отчеству. Правда, может и без должного уважительного подтекста, но называет именно так, не осьминогом.

– А с ней все в порядке! Не надейся! – Ее правая рука оторвалась от ручки зонтика, и указательный палец ткнул его в пуговицу на рубашке на груди, больно ткнул. – И не смей появляться ей на глаза, понял? Не смей! Если замечу тебя рядом, то… Уничтожу!

Назаров стремительно осмотрелся. Покупателей на рынке к этому часу было очень мало, и на них, конечно же, обращали внимание. Кто-то мимоходом, кто-то откровенно рассматривал. Старушка, продавшая ему абрикосы, даже рот открыла от любопытства.

Нехорошо…

– Извините, – пробормотал он.

Шагнул назад, вправо, обошел Аллу Геннадьевну и хотел было уйти. Но женщина вдруг поймала его сзади за рубашку. И дернула так, что та выбилась из-под ремня.

– Стой, когда с тобой разговаривают! – взвизгнула она так громко, что даже самые равнодушные подняли головы от помидорных и фруктовых пирамид и уставились на них с изумлением. – Не смей к ней приближаться, понял! Никогда! Если я узнаю, то я… Я уничтожу тебя! Уничтожу, осьминог проклятый…

Он выдернул край своей рубахи из крепких пальцев в ажурных перчатках и удалился быстрым шагом, почти бегом. И конечно, не видел и видеть не мог, с какой удовлетворенной улыбкой наблюдал эту неприятную сцену молодой симпатичный юноша, брызгающий ледяной водой из пластиковой бутылки на охапку сочной молодой кинзы.

– Чего скалишься? – спросила его женщина, подкладывающая зелень на прилавок. – Радуешься?

– Ага, – он звучно сглотнул слюну, наполнившую рот.

– А чему радуешься, идиот? – Женщина шлепнула его по макушке и показала на пустую бутылку: – Вода закончилась, не видишь? А он радуется!

– Как она его, а! – восхитился паренек, погружая пустую бутылку в бак с ледяной водой. – При всех, а! Здорово!

– Тебе-то что до этого?

Женщина вздохнула и потрогала макушку сына, по которой только что ударила. Не надо его бить по голове. Доктор говорил еще много лет назад, что не надо. Что-то в мозгах ее сына не так, что-то неправильно. И каждый удар по голове, пускай даже самый слабый, может спровоцировать обострение болезни. А она то и дело к его макушке прикладывается, дура! Теперь к вечеру жди чего-нибудь нехорошего. Либо подожжет снова во дворе что-то, либо станет по земле кататься и орать от боли. А что болит, в каком месте, не скажет ведь…

– Ма, ты что, не поняла? – Сын поймал руку матери, прижал к своему виску, улыбнулся странной потерянной улыбкой. – Это же ее мама! Сашина мама!

– И что? – Мать растрогалась, когда сын приложил ее влажные грязные пальцы к своим губам.

– А он – соперник. А она его как! А! Такая молодец тетя Алла! Такая молодец!

– Соперник, – грустно улыбнулась женщина и снова погладила сына по макушке. – Чей соперник-то, сынок?

– Мой, – ответил сын и странно глянул на мать. – Разве ты не знаешь, что я люблю Сашу? Давно люблю. И она будет моей женой, вот так…

Глава 3

Они подъехали к ее воротам с интервалом в три минуты. Ну что за чертовщина! Сначала подкатил Вадик Илюхин – сын маминой приятельницы – на новеньком, сверкающем внедорожнике. А потом подъехала длинная, представительского класса машина ее начальника – Усова Серафима Ильича.

Бамперы машин, как в поединке, сошлись у ее калитки сантиметрах в двадцати друг от друга. Моторы настороженно урчали, тонированные стекла не опускались. Соперники ждали ее решения.

Это мать сделала такое заявление, удовлетворенно улыбаясь за тюлевой занавеской. Ее это, кажется, забавляло. Саша их соперниками не считала, поскольку никому ничего не обещала. Никаких надежд. И ехать с ними никуда не хотела, хотя на работу уже пора было выезжать. Иначе опоздает.

– Придется тебе, дорогая, ехать с Серафимом, – подсказала мать, отходя от окна и рассматривая меланхоличные сборы дочери с явным неудовольствием. – Поедешь с Вадиком, на работе будут проблемы.

Это ясно. Но как объяснить бедному парню, что это предпочтение ничего такого в себе не несет, никакого смысла?

– Я беру его на себя, – улыбнулась мать и одернула край широкой кружевной накидки. – Он все равно никуда не спешит. Он в длительном творческом отпуске, как пояснила мне его мать. Я его сюда заманю и… И мы дождемся твоего возвращения, дорогая.

Саша обула беленькие босоножки на тоненьком высоком каблучке, взяла в руки белую сумочку, зонтик на всякий случай, поскольку дожди у них случались часто. Расправила складки на платье василькового цвета и с тяжелым сердцем вышла на улицу. Дорожка, выложенная от крыльца их особняка до чугунной калитки красивой тротуарной плиткой, показалась ей чрезвычайно короткой, хотя тянулась метров на пятнадцать. Девушка вышла за калитку, виновато улыбнулась тонированным стеклам внедорожника Вадика и шагнула в сторону седана своего босса. Тот тут же поспешил наружу.

– Сашенька… Прекрасно выглядишь… – затараторил Серафим, осторожно пожимая ее пальчики. – Мы опаздываем. В девять утра у нас встреча в мэрии.

– Извините, Серафим Ильич.

Саша вздохнула почти с облегчением. Вот, оказывается, чем вызван его утренний вояж к ее крыльцу. А она почти забыла, что назначена встреча, и встреча очень важная. Должен решиться вопрос о принадлежности земель в пользу Серафима. Она, как юрист и финансист, должна присутствовать, чтобы консультировать своего босса, который в некоторых вопросах бывал неграмотен, точнее, почти туповат.

Они обошли его машину сзади, поскольку Вадик и не думал сдавать назад и все так же наблюдал, не высовываясь наружу.

Тоже странный, да? Хоть бы поздоровался.

Ладно, мать с ним разберется. Лишь бы не затянула своих дипломатических разборок до ее возвращения. День обещал быть напряженным. И вечером ей всегда хотелось сначала в бассейн, устроенный еще отцом в цокольном этаже дома. Потом какой-нибудь прохладный фруктовый напиток, на которые мать была мастерицей. Затем легкий ужин и часа через полтора в кроватку.

А если у них дома к ее возвращению окажется Вадик, то…

– Заедем в отдел полиции по дороге, ты не против? – спросил шеф, выезжая с их тихой сонной улицы. – Это быстро. Нужно уладить кое-какие формальности.

– Что-то случилось? – вежливо поинтересовалась Саша, хотя ей было все равно, случилось что-то у Серафима Ильича или нет.

– Неприятная история с собакой, – нехотя промямлил Серафим.

– Вас покусали?! – округлила она глаза.

– Да нет, что ты, – отозвался он с легким раздражением. – Моя собака! Она пропала! Дорогая породистая сука. На ней могут знаешь какие деньги теперь делать! Какая-то, пардон, сволочь вдруг решила, что может поиметь меня таким вот образом, поиметь мои деньги и…

Саша вдруг вспомнила о своем щенке, которого отец ей позволил завести в десять лет. Милом пушистом дружелюбном создании, вечно норовившем лизнуть ее в щеку. Она так любила его, так холила и лелеяла, что едва не сошла с ума, когда бедное животное, вырвавшись за калитку, попало под колеса проезжающего автомобиля и погибло. С ума, конечно, не сошла, но ревела месяца два точно.

– Я всех на уши поставлю, чтобы они ее нашли! Всех! И мне плевать, кто станет ее искать: полковник, генерал… Моя собака должна быть у меня дома, все! – беседовал с лобовым стеклом Усов, безбожно нарушая правила дорожного движения на узких улочках их города. – И мои деньги должны работать только на меня, все…

Лучше бы она поехала с Вадиком, вдруг подумала Саша. Тот хоть и не казался ей особенно умным и в основном рассказывал о своих тусовках и путешествиях, где он очень удачно «шопился» и зависал, но все же не был столь циничен и расчетлив.

А по большому счету, вдогонку подумала Саша, ей не нравился ни один из ухажеров. Ни с тем, ни с другим ей не было интересно. И оба проигрывали в сравнении даже ее вечно раздраженному бывшему мужу Виталику, с которым она рассталась несколько лет назад.

– Посиди, я скоро, – командным голосом произнес Усов, вылезая из машины и поправляя на себе серый льняной пиджак. – Не скучай.

Он белозубо улыбнулся и исчез за дверями отдела полиции.

А ей одной было совсем неплохо. И даже комфортнее, чем с ним рядом. Она могла беспрепятственно рассматривать улицу, людей и…

Господи, нет! Этого просто не может быть!

Взгляд ее остановился и замер. Отчаянный крик умер за судорожно сведенными губами. Ноги тут же сделались слабыми, как за мгновение до обморока. Сердце превратилось в огромную медузу, слабо толкавшуюся в груди.

Этого не может быть!

Из железных дверей, за которыми минут пять назад скрылся Усов Серафим, на ступеньки вышел… Сережа! Ее Сережа! Ее бывший тренер по дайвингу, ее бывший парень, ее падение, ее печаль, ее несбывшаяся мечта.

Это был он, он, точно он! Она не могла его забыть, не могла ошибиться! Это же его фигура, его руки – мускулистые, загорелые, его светлые волосы, правда, теперь коротко стриженные, а не спадающие мокрыми прядями на лоб. Это его лицо, его! Выражение глаз немного стало жестче, возле рта появились две складочки, губы плотно сжаты, но…

Но это он!

Сережа стоял на ступеньках отдела полиции и, зацепившись пальцами за ремень джинсов, смотрел на противоположную сторону улицы. Он не мог видеть Сашу из-за тонированных стекол усовского седана представительского класса, будь он проклят! Да он и не смотрел в сторону машины Усова. Он что-то рассматривал на противоположной стороне улицы. Или просто был задумчив.

Как во сне, она нашарила ручку на двери, попыталась открыть, но пальцы, как тряпочные, соскальзывали. Она не знала, что скажет ему. Не знала, узнает ли он ее. Ей просто очень остро захотелось встать с ним рядом. Просто рядом встать, и все!

Не вышло.

Дверь машины так и не открылась. Зато открылась железная дверь полицейского участка. Усов вышел на улицу, высокомерно кивнул Сергею и шагнул в сторону машины. Сергей не менее высокомерно оглядел Усова со спины и вернулся в здание.

Все! Выбегать теперь из машины и бросаться ему вдогонку смысла не было. Во-первых, не пустит дежурный. Во-вторых, она даже не знала, как станет его искать. И зачем он тут? Может, он пострадавший, как и господин Усов. А может…

Может, снова влип в какую-нибудь историю, как десять лет назад с ней, с несовершеннолетней девчонкой.

– Что-то случилось? – обеспокоился Усов, обнаружив ее с закрытыми ладонями лицом, съежившуюся на сиденье.

– Нет, все в порядке, – глухо ответила Саша из-под ладошек. – Просто голова разболелась. Поехали?

– Да, поехали, – кивнул Усов, головная боль сотрудницы, даже такой прехорошенькой, его совершенно не заботила. – Уже опаздываем…

Глава 4

Еще когда он шел по тротуарным плиткам извилистой дорожки усадьбы Беликовых, ему хотелось придушить эту старую идиотку. Просто сдавить в руках ее морщинистую дряблую шею, даже на вид казавшуюся хлипкой, и уложить под первой попавшейся на пути сосной. Мордой вниз! Увядшей, несимпатичной, фальшиво улыбающейся мордой вниз! Вниз, вниз! Чтобы хрипела и хрюкала, чтобы глотала осыпавшиеся иголки вместе с землей, чтобы давилась ими и…

Хотя нет, стоп, о чем это он? Когда он ее задушит, она уже не будет улыбаться. И хрипеть и хрюкать, и глотать и давиться не будет. Она просто будет валяться у его ног безмолвным трупом. Страшно оскалившимся, с выпученными остановившимися глазищами, слипшимися от пота волосами, трупом.

Брр, противное зрелище!

Вадик Илюхин брезгливо оглядел толстый, дергающийся под шелковой юбкой зад Аллы Геннадьевны. И невольно улыбнулся. Интересно, что сказала бы недотрога Сашенька, узнай она о его паскудных мыслях в адрес ее курицы-мамаши? В испуге отшатнулась бы? Помчалась бы от него прочь, ломая каблучки и путаясь в длинном подоле своего василькового платья? Далеко все равно не убежала бы. Он бы ее поймал, повалил на траву, задрал подол и…

Интересно, а что сказала бы его мамаша, узнай она о мыслях сыночка? Все так же стала бы сватать его дочкам своих приятельниц, представляя как интеллигентного воспитанного мальчика без пагубных привычек? Мальчик, правда, все еще не нашел себя. И находится в творческом отпуске, как кудахтала его мамаша. Но средства, оставленные папочкой, позволяют. Он может находиться в таком вот творческом отпуске ничегонеделанья еще очень-очень долго. Практически всю жизнь. А жить он собирался долго.

– Вадик, входите, входите, пожалуйста.

Толстый, подвижный зад Аллы Геннадьевны шевельнулся влево, направляя гостя именно туда. Там у них была громадная кухня-столовая, с дорогой мебелью, уютным диванчиком, красивым стрельчатым окном и воздушными занавесками, искусно собранными живописными складками.

Он об этом знал, он бывал уже в этом доме. В отсутствие хозяев бывал. Открыть их смешные запоры оказалось делом нехитрым. Мать, по его просьбе, увлекла тогда мамашу и дочь за город на озера. А он похозяйничал в их доме. Ему было нужно кое-что найти, кое-что, оставшееся от покойного отца Саши. За этим еще отец Вадика охотился и дед его тоже. Но им не повезло. Повезло Беликову. Но, падла, ушел в могилу, оставив секрет при себе. И его искал в тот день в их доме Вадик. Секрет!

Не нашел. Правда, нашел кое-что другое, весьма его заинтересовавшее. Фотографию. На цветном снимке Вадик узнал юную Сашу и ее тренера по дайвингу Серегу Назарова. Она была в купальном костюме, плохо скрывающем расцветающее тело девушки. Он в белых тонких портках, закатанных по колено. Они стояли возле какой-то лодки и чему-то смеялись, держась за руки. И не столько фотография его заинтриговала, хотя и нашлась в странном месте – под матрасом ее кровати, сколько надпись на обратной стороне. «Люблю» – было написано непонятно чьей рукой. То ли писал Назаров, то ли Саша. Но кто-то из них кого-то любил. И Саше это воспоминание было, судя по всему, очень дорого, раз она так тщательно прятала фотографию.

Вадику, в сущности, было плевать на ее чувства. Он не ревновал. Его интерес к ней был вызван расчетом. И он готов был даже тратить на нее время, лишь бы достичь цели.

Но сегодняшнее утро неожиданно все поменяло. Все перевернуло в его представлениях о собственном интересе к этой высокомерной красавице.

Во-первых, он увидел соперника. Серьезного соперника. Очень серьезного! Усов мог, если появится у него желание, не только сдвинуть Вадика со своего пути. Но и доставить ему массу хлопот. Массу неприятностей!

Во-вторых, Сашка проигнорировала его машину, а села в машину Усова, тем самым отдав ему предпочтение. Тем самым унизив Вадика.

В-третьих, в своем васильковом шелковом платьице, весьма сексуально забивающемся ей между ног, она вдруг показалась ему просто красавицей. Соблазнительной красавицей.

Которая, в свою очередь, предпочла ему Усова. Который, в свою очередь, был сильным оппонентом. И который, в свою очередь, мог завладеть тем, за чем охотился еще дед Вадика.

Это был…

Это был вызов! Это была дуэль! И ее Вадик намеревался выиграть. Даже если ему придется шагать по головам! Даже если ему придется терпеть эту вислозадую Аллу Геннадьевну с ее фальшивой сладенькой улыбочкой.

– Чай, кофе или лимонад, Вадик? – спросила она, замирая у плиты с поднятыми вверх руками, будто сдаваться собиралась на его милость.

Чертова дура!

– Пожалуй, кофе, – сдержанно улыбнулся он.

– Вы ведь не торопитесь? – улыбнулась игриво старая перечница. – Мы могли бы дождаться Сашеньку после работы здесь, у нас. Мама ваша, Вадик, звонила мне и сказала, что уезжает. Что вы совсем сиротка на пару недель. Хи-хи…

Ее мерзкий смех и заигрывающая стрельба глазами едва не сорвали его с катушек. Желание услышать ее предсмертные хрипы снова возникло. Он даже возбудился, представив, как льет в ее широко распахнутое, хватающее последний воздух, горло огненный кофе.

Держи себя в руках! В руках! Твоя цель – ее дочь! Высокая, длинноногая гордячка Сашенька с длинными светло-русыми волосами, потрясающей кожей, пухлым ртом, который ему хотелось терзать своими грубыми пальцами.

– Боюсь, что не смогу ее дождаться, – сквозь зубы процедил Вадик и осторожно потрогал низ живота, возбуждение было почти болезненным. – Масса дел. Масса.

– Жаль. А мы могли бы с вами занятно провести время, Вадик.

Вдова Беликова капризно изогнула губы. Отвлеклась на минуту на кофе, выползающий из турки. Разлила его по чашкам, подала на стол, села напротив Вадика. Снова глянула на молодого человека странно кокетливо, неподобающе, на его взгляд, ее возрасту.

– И как же мы с вами занятно стали бы проводить время, Алла Геннадьевна? – поинтересовался он тихим опасным голосом.

– А мы бы с вами стали искать то, что вы не нашли в прошлый раз, – таким же тихим, опасным голосом ответила вдова Беликова и отхлебнула кофе.

– Что-о-о?

Он поперхнулся своим глотком, сильно закашлялся. Алла Геннадьевна тут же вскочила с места, подошла к нему и дважды ощутимо шлепнула между лопаток. А потом навалилась ему на спину своими отвратительными толстыми сиськами и зашептала на ухо горячо и гадко:

– Бедный мальчик… Бедный, бедный, глупый мальчик… Ты не подумал, что в моем доме могут быть установлены камеры? Не подумал, так ведь?

Вадика прошиб пот, прочно прилепивший тонкую марлевую сорочку к телу. Или это от ее сисек ему стало так жарко? Или от того, что ее рука залезла под скатерть, нашарила его ширинку и обнаружила его возбуждение?

Мерзкая старая шлюха! Мерзкая старая шлюха!

– Не подумал… – шепнула ему в самое ухо Алла Геннадьевна и вдруг больно укусила за мочку уха. – Так что ты искал, мальчик мой? То, что искал твой дед, а потом отец? Я угадала?

Вадик промолчал, тяжело дыша. Старая ведьма знала свое дело! Она очень искусно распоряжалась его возбуждением, очень искусно. Он еле сдерживался, чтобы не стонать.

– Угадала…

Ее грудь вдруг отлепилась от его спины. Но не успел он выдохнуть с облегчением, как Алла Геннадьевна схватила его за ухо и сильно дернула со словами:

– Идем, идем, мальчик мой, поищем вместе. Может, я и смогу тебе чем-то помочь в твоих поисках.

Он встал с места и на негнущихся ногах двинулся следом за ней на второй этаж, где – он точно знал – располагалась ее спальня.

Он с отвращением смотрел на ее переваливающийся под шелковой юбкой огромный зад, на растрескавшиеся пятки, и желание убить ее с каждой минутой становилось все сильнее.

Он сейчас войдет в ее комнату – просторную, богатую, с широкой кроватью, застеленной белоснежным атласным покрывалом, – и сделает с этой шлюхой все, что только придет ему в голову. Все!

«Ну и что такого-то? – подумал Вадик, запирая дверь спальни на всякий случай на ключ. – Она сама виновата, сама напросилась!..»

Глава 5

Назаров зря спешил так рано на работу. Никому до него с утра не было дела. Суета, беготня. Какие-то студенты толпой метались по коридору отдела с заявлениями о пропаже вещей и документов. Пьяная баба с синяком тихо ревела в уголке обезьянника и все просилась домой. В дежурке телефоны разрывались, было шумно, и от этого шума у него разболелась голова. Или не от шума, а от чего-то еще. От воспоминаний о неприятной встрече с Аллой Геннадьевной, к примеру. Или от того, что не шли из головы мысли о Саше. Она что, тут, в городе? Интересно, почему? Она же думать не хотела о том, чтобы здесь остаться на веки вечные. Город ей казался маленьким и скучным, люди примитивными и неинтересными. Он посмеивался над ней. Пытался переубедить. Говорил, что город на побережье не может быть скучным. И не такой уж он и маленький. А люди везде одинаковые. Люди…

Столкнувшись на выходе с господином Усовым, который, со слов Огнева, стал посещать их отдел регулярно, Назаров поморщился. Вот этот дядя в самом деле был неприятной особью. Бандитский прыщ! Выскочка! Но таких везде хватало.

Так что…

Нет, а что, правда Саша тут, в городе? Одна или с мужем? Таня, помнится, несколько лет назад обмолвилась о том, что Беликова вышла замуж. Без подробностей, мимоходом. Он не стал расспрашивать. И постарался забыть. Но это там, в Москве, получалось. Здесь-то как? Как забудешь? Он сегодня, когда нырнул с пирса, сразу о ней вспомнил. Как скользило ее загорелое юное тело в воде рядом с его. Как горели восторгом ее глаза под стеклом маски. Как колыхались в морской воде ее волосы. Они напоминали ему тогда водоросли, самые прекрасные на свете водоросли.

Господи, целая жизнь прошла! Целых десять лет! А он все помнит! Все, будто вчера это было!

– Назаров! – окликнули его из дежурки. – К начальнику!

Наконец-то и о нем вспомнили!

В три прыжка преодолев лестничный пролет, Сережа через минуту уже стучал в дверь Хмелева.

– Заходи, Назаров, – крикнул Андрей Иванович, будто видел сквозь филенчатую дверь, кто за ней стоит.

– Здравия желаю, товарищ полковник.

Сережа встал посреди кабинета, тут же с лету отметив, что почти ничего не изменилось в нем за десять лет. Те же бежевые обои, обесцветившиеся почти до белизны. Тот же стол, продавленное крутящееся кресло. Пыльные жалюзи. Если бы не сильно постаревший Хмелев, можно было подумать, что время остановилось.

– Присаживайся, Назаров.

Хмелев нежно погладил свою лысину, недобро покосился в сторону пухлой папки на углу стола. Дождался, пока Назаров опустится на стул с драной обивкой, которую давно пора было выбросить, да все руки не доходили. Да и не хватало стульев этих чертовых, когда большое совещание собирал. Уж лучше сидеть на таком стуле, чем спиной стену подпирать. Так ведь?

– Тут такое дело, Сережа… Ты ведь у нас как бы временно, почти неофициально. По просьбе московских коллег, так сказать. Нет, зарплата тебе будет идти, оно понятно, но… Но ведь после окончания служебной проверки тебя ведь снова заберут назад. Оно и понятно… Тебя и тут особо привлекать нельзя, но… По просьбе московских коллег…

– Я знаю, Андрей Иванович, – осторожно вставил Назаров, не понимая затянувшегося вступления, больше похожего на странное покаяние. – Ничего важного и ответственного вы мне поручить не можете, так?

– Ишь ты! Проницательный какой! – Хмелев неприятно улыбнулся, положил морщинистую высохшую ладонь на пухлую папку. – Конечно, не могу! Накосячишь, жалобы пойдут. Оно ни тебе, ни мне не нужно. Разве могу я тебе, к примеру, поручить искать собаку Серафима Ильича?! Н-да… Он же гневаться станет. Орать, так сказать… Н-да… Да и не понравился ты ему чем-то. Еще на пляже не понравился. Сегодня особо подчеркнул, чтобы тебя к поискам его собаки не привлекали.

Сережа чуть «ура» не заорал в полный голос. Вот чего ему не хотелось делать и чего бы он делать точно не стал, так это искать собаку Усова. Он ничего против бедного животного не имел. Он на Усова принципиально работать не хотел.

– И поэтому хочу поручить тебе… попытаться разобраться с одним делом. Хочу предупредить, жалоб точно не будет, – неуверенно улыбнулся Хмелев. – Жаловаться особо некому. И не на кого.

– Глухарь? – догадался Назаров.

– Н-да… – неуверенно мотнул головой Хмелев и осторожно погладил папку, будто эта самая птица могла вот-вот оттуда выпорхнуть. – Глухарь…

– Здорово, Андрей Иванович! – с фальшивой радостью воскликнул Назаров. – Как я кстати тут, да? Можно все висяки мне свалить! И много их у вас? Десятки, сотни? А вдруг я все разгребу, а? С моим-то опытом! Хотите достойно на пенсию уйти, Андрей Иванович?

Сергей поставил локти на коленки, упер подбородок в крепкие кулаки, глянул на Хмелева недобро. И тут же подумал, что зря он сюда вернулся – в город своего детства, пропахший рыбой, водорослями, разогретой на солнце смолой и жаренными в масле чебуреками. Жизни никакой. Начала теща, потом Беликова на рынке прицепилась, теперь вот Хмелев продолжил. В сговор, что ли, вступили достать его сообща, а?

– Умничаешь, да, капитан? Ну-ну… Умничай дальше. А тогда, десять лет назад, когда Беликов тебя за яйца держал и на крючок тебя, как рыбину за ключицу, посадил, чего же не умничал? Чего же за меня спрятался, а? – Хмелев упрекал без злобы, с непонятной печалью. – Тогда ты пацаном еще был, так? Вляпавшимся в дерьмо пацаном. Теперь-то ты капитан, как же! Матерый! Опытный! Н-да… Только вот что я тебе скажу, капитан… Один раз скажу, повторять не стану. Дело это… Дело это я считаю своим личным промахом. Считаю себя виноватым в смерти одной нашей сотрудницы. Надя Головкова, не слыхал о такой, нет?

– Нет. – Назаров сел на стуле прямо, насторожился.

– А должен был, ровесники вы. Ей тридцать было, когда она погибла. Перед самым Новым годом погибла, капитан. Восемь месяцев назад, н-да… Хорошая девчонка была. Умница! И в позу не вставала, как некоторые.

Хмелев выбрался из-за стола. В коленках что-то хрустнуло, он поморщился и, слегка прихрамывая, подошел к пыльному окну. Выглянул на улицу, потом ткнул пальцем в стекло:

– Там вон ее машинка всегда стояла. Ездила всегда аккуратно. Что случилось тем утром?! Сорвалась на машине с дороги в море! Просто улетела, как ласточка!

– Вы хотите, чтобы я расследовал причины ее гибели? Причины аварии? Спустя восемь месяцев? Считаете это целесообразным? – усомнился Назаров.

Узкие плечи начальника полиции развернулись, спина сделалась прямой и сердитой.

– Не считай себя особо умным, капитан! – прикрикнул он на него через минуту. – Причина аварии установлена. Гололед, туман, лысая резина… Стечение обстоятельств. Просто стечение обстоятельств.

– А что не дает вам покоя, товарищ полковник?

– Мне? – Развернутые плечи Хмелева недоуменно поднялись, опустились и вдруг поникли. – Мне не дает покоя чувство вины, Назаров. Все чудится мне в этой аварии какой-то подвох. Видится какая-то причинно-следственная связь. Она ведь – Надежда – по моей огромной просьбе взялась за гиблое дело. Не хотела, видел, что не хотела, а взялась. Противное дело, глухарь стопроцентный. Тут бывалые мужики плечами пожимали. А я взял и ей его свалил, старый козел!

– Что за дело, Андрей Иванович?

Назарову вдруг стало интересно. А Хмелев внезапно замолчал. Стоял с опущенной головой и поникшими плечами спиной к нему и молчал. Потом вдруг встрепенулся, вернулся к столу, сел, снова положил ладонь на папку, будто на верность гиблому делу присягать собрался.

– За несколько дней до Нового года у нас пропали два молодых человека. С интервалом в три дня. Ушли вечером из дома и не вернулись. И никаких следов.

– Головкова вела это дело?

– Да. Я поручил, – его морщинистое лицо болезненно сморщилось. – Почему, спросишь, капитан? Отвечу… Она была очень кропотливой. Рыла там, где никто не мог додуматься рыть. Мелочи всякие подмечала, нюансы. Версии умела преподнести самые невероятные. Вот я и решил это дело ей поручить. Думал, что, может, она что-то углядит.

– Углядела?

– Не знаю, – признался Хмелев с болезненной гримасой. – Накануне своей гибели она долго засиделась в рабочем кабинете. Потом уже из дома со стационарного телефона звонила одному человеку, проходившему по делу свидетелем. Они о чем-то говорили.

– О чем? Его допросили?

– Умный самый, да? – фыркнул Хмелев без злобы, рассматривая мускулистого загорелого капитана, будто видел впервые. – Конечно, все ее звонки проверили. И со свидетелем тем встречались, и не раз. Только… Только он ничего нам нового не сообщил. Отрицать не стал, позвонила, да. Спросила, ничего не вспомнил ли за минувшие дни? Он ответил, что ничего нового сообщить не может по делу. Поздравил, мол, ее с наступающим Новым годом. Они простились, и все.

– Думаете, не все сказал?

– Не знаю, – нехотя признался Хмелев. – Откуда же мне знать-то, капитан?!

Повернулся влево, дотянулся до чайника с лопнувшей крышкой, стоявшего все на той же, десятилетней давности, тумбочке. Открыл крышку, проверяя наличие воды. Закрыл, щелкнул тумблером. Чайник с первой минуты сердито зашипел, затрещал. Он будто ежился изнутри, оттого что его – старого – снова заставили работать.

Хмелев достал из верхнего ящика тумбочки пыльный стакан. Дунул в него, потер по краю пальцем. Тут же швырнул туда щепоть заварки и, подперев щеку кулаком, стал ждать, пока закипит чайник.

Больше ничего объяснять, как понял Назаров, он не собирался. Он ждал теперь вопросов.

– Что с той аварией не так, Андрей Иванович? – задал он первый вопрос.

– Все вроде так, капитан. Эксперты машину по болтику разобрали, когда ее из воды достали. Всю, по болтику. Все вроде нормально.

– Вроде?

– Ну… С тормозами не все ладно оказалось. Так очевидцы утверждают, что Надина машина, когда с дороги слетела, задела днищем ограждение. Потом в море упала на трубы. Эксперты в один голос утверждают, что причина повреждения тормозов в этом. А я… А я спать не могу спокойно. И ушел бы давно со службы, пора уж, и здоровья нету… – Хмелев поводил щепотью пальцев по груди, будто перемешать пытался поселившуюся там хворобу. – Но точит и точит меня Надина смерть!

– Следов пропавших парней так и не найдено?

– Нет.

– Дело застопорилось?

– Да. Надя еще что-то делала. Свидетелей дергала на допросы, с докладами ко мне ходила. Как она погибла, все… Глухарь крылышками бяк-бяк-бяк! – Хмелев помахал ладонями в воздухе. – Всех, кого можно опросили. И «наружку» выставляли. Следили и за друзьями, и за девчонками бывшими. И даже за родителями. Ни-че-го!

– И вы считаете, в глубине души, не для протокола, – примиряющее улыбнулся Назаров старому полковнику, – что гибель вашей сотрудницы не случайна? Что неисправная тормозная система в ее машине как-то связана с делом, которое она вела?

– Глупо, понимаю, что глупо! Что это просто совпадение. Но… Но считаю! Понимаю, что не могу, не должен, но считаю!

– Понятно… – Назаров протянул руку к папке с делом. – Позволите, Андрей Иванович?

– А то!

Хмелев охотно двинул папку по столу. Тут же развернулся к тумбочке. Чайник зашумел, задергался, выплеснул из носика густую струю пара и отключился. Залив чай кипятком, Хмелев активно помешал ложкой в стакане и тут же потащил стакан к губам. Шумно хлебнув пару раз, он с удовольствием зажмурился, глянул на Назарова, листающего дело.

– Сашку-то видел? – вдруг спросил он.

– Что?!

Пальцы, перебирающие страницы, замерли. Строки в бланках протоколов превратились в неразборчивую клинопись. А с затылка на шею, он точно почувствовал, поползли предательские струйки пота.

– Не прикидывайся, что не понял, – фыркнул Хмелев и снова шумно хлебнул крутого кипятка с жиденькой заваркой. – Александру, Александру – любовь всей твоей жизни, спрашиваю, видел?

– Почему любовь? Почему всей жизни? – Назаров, как ему казалось, равнодушно пожал плечами. И забубнил, не поднимая головы от папки: – Все давно прошло, – и тут же поспешно добавил: – Нет, не видел.

– Странно… А она в машине сидела, когда ты на крыльце стоял.

– В какой машине?

– Она с Усовым приезжала. Он насчет своей собаки интересовался. Он теперь ежедневно заезжает и по три раза на дню звонит… гад! – Скрипнул зубами Хмелев, поставил стакан на стол, снова поводил щепотью пальцев себя по груди. – Хорошо… Горяченького чайку… Так вот Сашка с ним приезжала. Она на него работает, на Усова. Финансистом или бухгалтером, точно не скажу. Огнев утверждает, что Усов глаз на нее положил, на Сашку-то. А Огнев все про всех знает! Это у нас ФБР просто, а не майор.

Он что-то еще говорил и про Усова, и про Сашу. Про ее мать, с которой Назарову сегодня уже довелось повстречаться. И которая, по утверждениям Хмелева, после возвращения дочери все силы бросила на то, чтобы ее удачно выдать замуж.

– А она вроде и была уже замужем, Сашка-то, – рассуждал сам с собой Хмелев, медленными глотками допивая чай, чтобы не нахватать в рот заварки, крупными хлопьями кружащей в стакане. – Чего-то не стала жить с мужиком своим. Домой вернулась. А в Москве жила, да… Квартиру ей там покойный папаша купил. Те-емная лошадка был этот Беликов. Ох, разговоров потом после твоего отъезда ходило про него! Жил странно, помер тоже странно. В лодке на рыбалке, прямо с удочкой в руке. После его смерти Сашка и вернулась, да. Тихо живет… Красавицей стала. Да ты помнишь, чего я тебе рассказываю. Усов не дурак, такую девочку выбрал, – и снова вспомнил: – Замучил уже со своей собакой, просто достал!

Саша сидела сегодня утром в машине Усова? В тот самый момент, когда он выходил подышать на улицу, она сидела в машине и смотрела на него? Пользуясь тем, что стекла в машине тонированные и видеть ее он не мог, она его рассматривала? А чего не вышла тогда? Не окликнула? Не сочла возможным? Не сочла нужным? Он неинтересен ей больше? И узнала ли? Вообще узнала его спустя десять лет?

И вдруг сделалось так душно в пыльном кабинете Хмелева. Душно и противно. Захотелось удрать. Подальше. От старой мебели, от пыльного окна, от сердитого старого чайника, плюющегося острым горячим паром, от безнадежного дела, втиснутого в папку погибшей девушкой. И от Хмелева, с догадливой ухмылкой теперь за ним наблюдающего.

Так захотелось на волю к морю, он никогда не мог надышаться свежим соленым воздухом. Никогда. И по приезде не успел. Таня поселила его в тещиной конуре с глухим окном. И дальше запущенного сада, пропахшего липким ароматом перезревших слив, он в минувшие две недели мало куда ходил.

А Саша, оказывается, в городе. Давно в городе. И сегодня видела его. Сквозь стекла чужой машины наблюдала за ним и не сделала попытки выйти и хотя бы поздороваться. А машина принадлежит Усову – влиятельному бизнесмену, поставившему раком полгорода, Хмелева в том числе. Видел, видел, как суетливо тот бегал по пляжу, разыскивая след собаки бизнесмена. Хорошо на коленки не упал и гальку обнюхивать не принялся.

– Мне надо разбираться, – захлопнул он папку и встал. – Рабочее место выделите? Стол там какой-нибудь и…

– Так это, Назаров, ты Надино место и занимай.

Хмелев засуетился, заспешил. Стакан поставил рядом с чайником. Вытер влажные губы неряшливым носовым платком. Погладил себя по лысине, по груди, поправил форменную рубашку и пошел к выходу, увлекая за собой Назарова.

– После нее у нас паренек один был. Мы ему это место выделили. Но он что-то замудрил. Попросился в другой отдел. Будто не выходит у него и все такое. А Огнев мне докладывал, что суеверным парнишка оказался. За бутылкой ребятам рассказывал, что не может за Надиным столом работать. Давит на него что-то, говорит. Аж руки трясутся, во как!

– Смешно, – негромко фыркнул Назаров, входя в тесную комнату с одним столом, тумбочкой с вентилятором, плотным рядом разномастных стульев у противоположной стены, книжным шкафом, вешалкой и сейфом. – Суеверие – это смешно.

– Согласен. – Хмелев почти ласково подхватил его под локоток, подвел к пустому столу без единого следа пыли. – Вот, капитан. Теперь это твое рабочее место. Действуй! Может…

– Что?

Назаров обернулся на умолкнувшего Хмелева. Тот с печалью рассматривал рамку с фотографией, которую никто так и не решился убрать со стола.

– Может, и выйдет у тебя на ее месте, капитан. Может, все у тебя здесь получится?..

Глава 6

Было жарко и тяжело. Невыносимо жарко. Пот стекал по лицу, шее, телу, чавкал в летних ботинках, надетых на босу ногу. Он будто стоял под душем, таким казался себе мокрым. И еще грязным. Потому что тащил на спине жирную тетку. Мертвую жирную тетку. Он всегда поражался тому, насколько мертвое тело тяжелее живого. Почему, интересно? Должно же быть наоборот. Из тела уходит душа, она покидает его навсегда. Насколько легче должно быть тело! Эта толстая тетка должна быть просто невесомой. Ее тело покинула черная душа. Черная, смрадная душа. Эта душа заставляла тетку творить мерзкие вещи. Мерзкие! И за это он ее и убил. И не только за это. А еще за то, что она ему надоела. Надоело видеть ее, слышать, надоело думать, что после сотворения всяких мерзостей тетка сядет снова за стол и станет жрать, чавкая и пачкая рот едой.

Гадкая! И тяжелая!

Он, конечно, рисковал. Понимал, что рисковал, вытаскивая ее белым днем из ее дома. Мог кто-то к ней прийти или приехать. Мог просто окликнуть из-за соседнего забора. Но…

Но он, кажется, все продумал. Сам себе поражался, как умно и тонко все продумал.

Для начала он отключил все видеокамеры, которыми старая ведьма наводнила дом.

Потом соседи…

Соседей нет – раз. Не в том смысле, что соседей нет как таковых, просто никого сейчас нет дома. Слева соседи почти не жили, наведываясь лишь изредка, пару раз в месяц. Справа жили люди работающие. Они появлялись вечером. Поздно вечером. Когда уже надо было включать свет. Тут промаха не могло случиться. Никто не выглянет в окна. Никто не окликнет из-за соседнего забора. С улицы от калитки его тоже не могли увидеть, потому что он вытащил тетку на спине через заднюю дверь. Там росло много цветущих кустарников, ими была обсажена красивая дорожка до задней калитки, выходящей к обрыву. Зачем тетке нужна была эта калитка, он не мог понять. За забором же ничего! Овраг, поросший бурьяном. Овраг, где обитало множество мерзких тварей. Он лазил там не раз, даже опускался на самое дно и видел ящериц, змей, каких-то неказистых грызунов, очень трусливых и смешных.

Так зачем ей нужна была эта калитка? Калитка, которая вела в никуда?!

Ответ родился в голове сам собой. Калитка была нужна ему! Ему, а не тетке! Это для него кто-то постарался, потому что заранее знал, что он потащит тяжелый труп именно этим маршрутом. Через заднюю дверь дома, потом красивой дорожкой, засаженной красивыми цветущими кустами, потом через заднюю калитку на самое дно оврага, а потом…

Потом надо будет сделать так, чтобы ее никогда не нашли. Никогда! Это надо будет сделать уже сегодня поздним вечером. Иначе завтра к утру труп завоняет. И его найдут. А нельзя, чтобы нашли. Нельзя! Он должен сработать чисто. Он всегда так работает. Никогда не оставляет следов. Он и в спальне теткиной все прибрал. Не оставил ни единого следа. Свернул все наволочки и простыни, загрузил в стиралку, поставил режим «бережное кипячение». Потом постелил чистое белье, вымыл пол в спальне, протер мебель и в спальне, и в кухне. И перила лестницы протер. Помыл чашки из-под кофе. Взялась каждое утро после ухода дочери кофе жрать ведрами, шлюха! Поставил их на обычное место.

Никаких следов не должно было остаться. Никаких! Следов пребывания этой жирной курвы на земле!

Интересно, кто-нибудь станет о ней горевать? Дочка. Да, дочка, наверное, будет плакать и искать свою мамочку. Будет бояться оставаться одна в этом большом богатом доме, наводненном развратом.

Он передернулся, вспомнив, что вытворяла эта гадина два дня назад на широченной кровати. Он даже не думал, не знал, что такое можно вытворять! И передернулся еще раз, ощущая мокрой спиной тяжелую мерзкую тушу. Когда же наконец он от нее отделается! Метра три осталось, не больше. Сейчас, вот сейчас, он выволочет труп за калитку, и в усадьбе станет чище. И легче дышать. И ему станет легче дышать, потому что он отделается от тяжелой ноши.

Калитка открылась легко и без скрипа. Он ведь заранее все подготовил, отпер замок и смазал петли. Он вышел за участок, толкнул ногой калитку, шагнул вниз по склону пару раз и, брезгливо передернувшись, сбросил труп со спины. Стоял минут десять, пытаясь отдышаться и просохнуть. В груди сильно стучало, не хватало дыхания, пот все так же лил ручьем по телу, лицу, шее, заливал ботинки. Пришлось присесть на землю, разуваться и обтирать ноги о траву. Потом, чуть просохнув и обувшись, он натянул матерчатые перчатки на руки, запер калитку на замок. Снова взвалил мертвое тело тетки на спину и потащил его на самое дно оврага, где ему надлежало пролежать до темноты.

Он справился. Он спрятал труп так, что его не мог найти никто никогда. Если бы не южная жара и не лето, он бы оставил ее тут гнить. Но нет, нельзя. Вонь поднимется такая, что ее быстро найдут. Этого допустить никак нельзя.

Он забросил ее в самые глухие заросли, на самом дне, распугав пищащих смешных тварей. Потом поднялся и осторожно расправил все ветки, которые неосторожно повредил на пути от калитки до дна оврага. Даже траву взъерошил, по которой шел, уничтожая все, все, все следы. Затем внизу, в зарослях, нашел свой пакет с вещами, в которые ему надлежало переодеться. Разделся догола. Минут пять стоял, обсыхая. Надел все чистое и сухое, а мокрые тряпки сунул в пакет, забрал с собой. Поднялся по другому склону метрах в десяти от того места, где спрятал труп. Отряхнулся. Огляделся. Никто не торчал в окнах. Никого не было видно на тропинке, петляющей по самому краю глубокой ямы. Вдохнул глубоко, со свистом выдохнул и медленным шагом пошел к своей машине…

Глава 7

Сережа уже в который раз перечитывал показания свидетелей. Листал, читал, возвращался к первым страницам дела. Место происшествия отсутствовало. Свидетелей, видевших пропавших парней теми злополучными вечерами, не нашлось. Никто не видел, как они выходили из дома. Никто не видел их в день исчезновения бредущими по улице. Удивляться не приходилось. Зима. Время позднее. Погода в те дни не жаловала. Валил снег, с моря дул обжигающе ледяной ветер, и морозило не слабо.

И куда вот можно было отправиться в такую погоду в куртке почти на голое тело?! Куда?! Куда-то по соседству? Так парни жили друг от друга на расстоянии почти в два километра. И даже если принять за версию то, что место их исчезновения находилось где-то посередине, то это пешком километр! Пешком…

А что, если они уезжали от дома на такси? В деле об этом ни слова. Проверяли, нет?

– Наверное, Сережа, – хмуро глянул на него исподлобья Хмелев. – Думаю, Надя разрабатывала эту версию.

– В деле об этом ни слова, – с легким упреком сказал Назаров.

– Но хочешь, проверь. Может, и было такси.

Проверил. Не было вызова такси. И вообще ни одного такси в те вечера не было в том районе. Все до единого диспетчера, все до единого водителя отреклись. Вызова не было. Никто случайно парней не подвозил.

– Возможно, частник? – предположил один из водителей. – Мало их, что ли, «бомбил»-то?

Это искать иголку в стоге сена. И не найдешь. В конце концов, тем самым частником мог быть и убийца.

Сережа еще раз прошелся по их друзьям. Поговорил с бывшими подружками. Ни следа, ни намека на какую-то тайную зависть, месть, ненависть.

– Валерка хорошим мужиком был, – сказал его бывший коллега, слесарь автосервиса. – Спокойным, тихим, неконфликтным. До сих пор не верю, чтобы он кому-то дорогу перешел.

– Тут у вас ничего такого не случалось? Может, тачку кому вовремя не сделал или еще чего? Может, неосторожно глянул на какую-нибудь заказчицу, а муж заревновал?

– Командир, я тя умоляю! – фыркнул слесарь. – Валерка из смотровой ямы не вылезал. Хамить никому не мог в принципе. Коситься на баб было не в его привычке. А что касается ремонтов… Так он мастером был от бога! За что не возьмется, все в руках горело. Никакой работы не боялся!

– А какой конкретно? Что еще он тут мог делать, кроме машин?

Назаров пробежался глазами по мастерской. Три полуразобранных автомобиля. Возле них суетится по два человека.

– Так он к нам пришел уже после того, как поработать везде успел. Везде себя попробовал. Он и плотник, и пекарь, и танцор, и аптекарь, как говорится, – с улыбкой заявил слесарь. И тут же добавил с грустью: – Был…

– Считаете, что его нет в живых?

– А вы не считаете? – Он покачал головой в промасленной беретке. – Без документов, без денег, в майке и куртке ушел из дома ненадолго. И что?

– Что?

– Гостит уже восемь месяцев? Нету его, думаю. И мать его так же думает. Хоть и надеется. Но на то она и мать…

С родителями Назаров пока не говорил. Оставил напоследок. Знал, что услышит.

– Ну а с женщинами у него как было? Вы вот сказали, что он на женщин не обращал никакого внимания. Может, он того, нетрадиционной сексуальной ориентации был? – предположил Назаров.

– Да ладно те, командир! Чего говоришь-то! Валерка голубой?! Не-е-е, он нормальный был в этом смысле. И девчонки у него были раньше. Он рассказывал. Ни разу, правда, плохого слова о них не сказал. Но вот что характерно… – слесарь задумался, приложив грязный палец к обветренным губам. – Он всегда говорил, что не находится ему девчонки для души. Такой, знаете, чтобы понимала с полуслова. Говорю, таких нету. Это только мать всегда поймет. А он улыбается так…

– Как?

– Как-то странно, между прочим, он улыбался, – вдруг вспомнил слесарь-коллега. – Будто и нашел уже такую.

– А рассказывать ничего не рассказывал?

– Никогда!

– Может, эта его тайная любовь была замужем?

– Сомневаюсь, командир. Он в этом смысле был очень принципиальным. Институт, как говорится, брака был для него святым. Презирал изменщиц. Стал бы он влюбляться в замужнюю?

Стал бы и еще как стал бы, размышлял Назаров, резво нарезая круги по городу, опрашивая, приставая, докапываясь. Ему ведь – сердцу – хрен прикажешь, в кого влюбляться, кого ненавидеть, кого презирать. Он вот лично сам с какой блажи с первого взгляда к господину Усову воспылал негативными чувствами, а? Шепнуло что-то, что тот к Саше клеится? Так какое дело тебе до Саши? Ты же женатый человек! Что для тебя институт брака и семьи, а?

По ходу их с Таней институт перешел на дистанционную форму обучения. Они почти не виделись! Почти не общались. Он поздно возвращался, когда она уже почти спала. Могла лениво шевельнуться, когда он валился на постель. Но тут же отключалась, видимо, сильно уставала. Или морской воздух так на нее действовал после столицы. Утром он вставал раньше ее и старался не беспокоить, потому что не вовремя разбуженная супруга всегда нервничала. И говорила с ним резким тонким голоском, который он едва терпел.

Конечно, он не стал бы утверждать, что их брак катится ко всем чертям. Что он вот сразу после завтрака сегодня будет готов с ней расстаться. Но…

Но одна мысль о Саше, о том, что она где-то здесь, рядом, делала его отношения с Таней менее ценными, что ли. Не так он уже ими дорожил, стоило подумать о Саше и о том, что она одна. Хотя нет. Она не одна. Она охраняема страшной медузой – Аллой Геннадьевной. Эта баба стережет подступы к башне, куда заточила от него свою дочь.

Почему же Саша не вышла из машины, когда увидела его утром на крыльце отдела полиции? Почему? Не узнала? Не захотела узнавать? Или мама не велела водить с ним знакомство?

– …Мы никогда Валерочке не запрещали никаких знакомств, – вспоминала часом позже мать пропавшего без вести Валерия Листова.

Они сидели друг против друга в крохотной гостиной Листовых, сплошь выстеленной самодельным белоснежным кружевом. Кружевные накидки были на диване, на креслах, на спинках стульев, на телевизоре. Может, это было красиво, Назаров не знал. Он предпочитал аскетизм в убранстве комнат. Стол, стул, кровать. Главное, чтобы чисто было, не пыльно. И чтобы окно открывалось, черт побери.

– Понимаете, многие родители выбирают своим детям половинку, буквально навязывают, – проговорила мать Валерия с печалью. – Та плохая, этот нехорош, советуют, скандалят. У нас так не было. Мы не лезли в его отношения с женщинами. Он сам их выбирал, сам с ними расставался. Однажды собрался жениться, но вдруг передумал.

– Когда это было?

Назаров тут же развернул блокнот, собравшись записывать. В деле об этом не было ни слова.

– Года за полтора, может, чуть меньше до его исчезновения. Да-да, где-то тоже незадолго до Нового года. Не этого, а того, – седая морщинистая женщина махнула ладонью куда-то себе за спину. – Прилетел домой с цветами, с тортом. Веселый. Женюсь, говорит, мать.

– А на ком жениться собирался? – Назаров тут же пролистал в голове имена бывших девушек Валерия Листова. – Знакомил вас?

– В том-то и дело, что мы ее даже не знали. Он ведь собирался тем вечером, когда с цветами прибежал, ее к нам привести, знакомиться. Я и стол накрыла, прождали с отцом часа три. А он так и не привел ее.

– Один пришел?

– Да. И пришел-то через два дня, – вспомнила она вдруг, хватаясь за сердце и испуганно глядя на Назарова. – Представляете, только ведь сейчас вспомнилось! Только сейчас! Он ведь тогда тоже без документов из дома ушел. И денег почти не брал. С цветами, с тортом. Правда, нарядным ушел. И через два дня лишь пришел.

– А звонил? Звонил вам в эти два дня?

– Нет, не звонил.

– А как же вы? Спокойно отнеслись к его отсутствию? Два дня нет парня. Собирался привести невесту, и вдруг нет его?

– Волновались, конечно. Только сосед наш – Степка Горелов его видел в магазине, Валеру-то. Пьяным видел. Водку покупал, говорит. Мы и успокоились немного. Живой, и слава богу.

– Значит, он все же выпивал время от времени? – зацепился Назаров за единственное темное пятно в биографии пропавшего Листова. – А в деле об этом ни слова. Все друзья и подруги в один голос утверждали, что он и пробки не нюхал. Да и вы тоже так говорили. Как же так?

– Понимаете… В полиции сразу пристали: пьет, не пьет?! А как он пил-то! В праздники только. Да вот еще тогда, когда свататься ушел.

– А чего так на сватовстве напился? Поэтому невесту не привел?

– Нет. Думаю, отказала она ему. Потому и не привел, и пил два дня. Может, с горя.

– А где пил?

– Не сказал.

– И что с девушкой случилось, тоже не рассказал?

– Нет. Просто обронил: мать, забудь, и все. Мы и забыли! – Женщина всхлипнула, закрыла глаза ладонью. – Время-то прошло… Он уже после этого с Наташей гулял.

Про Наташу Назаров знал.

– И Лену к нам приводил. Хорошая девочка.

И про Лену тоже было известно Назарову.

– Лена вон замуж вышла уже. А у него не сложилось ничего. Теперь уж… – Из-под ладони на лицо выползли слезы. Женщина их тут же смахнула кружевной салфеткой со стола. – Мы и не вспоминали про этот случай со сватовством. Времени-то сколько прошло! Разве это имеет значение? Но раз в полиции сказали, что все может быть важным… Что любая мелочь… Мы с отцом и решили рассказать. Только некому оказалось рассказывать. Девочка та славная в аварии погибла под праздник. А после нее там парнишка был и слушать особо не захотел. Все больше зевал. Ясно, что искать нашего мальчика не собирался.

Назаров еще раз в деталях расспросил несчастную мать про день несостоявшегося сватовства. В чем был одет, как и что говорил, на что намекал, сколько денег с собой брал, собирался ли ехать на такси или пешком хотел идти. И наконец, в каком магазине видел его сосед пьяным.

– Я не знаю. Не уточняла, – сморщила женщина лицо, будто вопрос Назарова был никчемным и пустым. – Разве это важно теперь?

– И пил где эти два дня, не знаете тоже?

– Нет. Не знаем. А зачем было спрашивать. Мальчик вернулся, жив-здоров. Приказал забыть. Мы и забыли…

Ну хоть что-то! Хоть какая-то зацепка! Хоть какая-то ниточка! А то все сладко да гладко было в его жизни, а куда ушел и с чего вдруг пропал, непонятно. А оказывается, что и любовь какая-то несчастная была. И отношения порванными оказались, после чего он пил два дня беспробудно.

Уже хоть что-то.

– А где ваш сосед проживает? Горелов, вы сказали?

– Ой, так переехал он. Полгода как переехал. Купил квартиру где-то на набережной. А дом продал. Слева от нас жил. Хороший человек. Спокойный, отзывчивый.

– Его нового адреса у вас нет?

– Нет. Извините…

Адрес, конечно, нашелся в паспортном столе. Не тайна за семью печатями. Выяснилось, что Степан Горелов проживает теперь в доме с окнами на море. В двухкомнатной квартире на втором этаже. Мимо этого дома, к слову, в день своей гибели, проезжала Надежда Головкова. Но тогда Горелов там еще не жил. Переехал через несколько месяцев. И еще кое-что выяснилось. И это кое-что показалось Назарову весьма любопытным.

Оказалось, что именно Горелову накануне своей гибели звонила Надежда поздним вечером. Именно Степана Горелова побеспокоила почти в полночь. И о чем-то говорила с ним. Только он вспоминать не захотел, о чем именно. Открестился тем, что ничего важного в их разговоре со следователем не прозвучало. Ничего.

В деле сохранился его мобильный телефон, Назаров позвонил. Надо же, не поменял телефона Горелов. Ответил быстро и даже представился:

– Да. Слушаю. Горелов.

– Степан Сергеевич?

– Совершенно верно. С кем имею честь говорить?

– Назаров моя фамилия. Сергей Иванович Назаров, капитан полиции. Веду дело…

– Хм-мм, – перебил его вдруг странным кашляющим смехом Горелов. – Капитан, значит? Полиции? Не дальнего плавания? Надо же… Дослужился, стало быть! То все с аквалангом с пирса прыгал, а теперь в полицию подался? Молодец, капитан, поздравляю. Извини, что перебил. Так что за дело-то, капитан?

– Расскажу при встрече, – буркнул Назаров неучтиво и тут же назначил время и место – в своем кабинете. – Не опаздывайте.

Он, убей, не помнил никакого Горелова! Что за дядька? Откуда он его мог знать? Ни одного человека с такой фамилией он не тренировал, точно. Ни девочек, ни мальчиков, ни тетей, ни дядей не было в его группе с такой фамилией. Он его не знал.

Но стоило войти в кабинет высокому кряжистому мужику, комкающему в громадных ладонях сатиновую кепку, Назаров вспомнил.

Эта сволочь помогала Сашиному отцу наказывать его! Именно Горелов держал его руки, а потом протыкал его кожу под ключицей большим рыболовным крючком. И хмыкал удовлетворенно, сволочь такая, когда Сережа громко стонал от боли.

Вспомнилось все, будто вчера это было. И даже вкус собственной крови из разбитых губ ощутил во рту. И даже кожа на лице натянулась, это когда морская вода высыхала, которой его обливал Горелов время от времени, чтобы он сознания не терял от боли.

Палач! Вернее, помощник палача сейчас стоял перед ним, рассматривая его без страха или чувства вины. С насмешкой смотрел на него Горелов. Нагло, самоуверенно.

– Присаживайтесь, – кивнул Назаров на стул напротив.

Тот все с той же надменной ухмылкой уселся. И тут же раззявил рот вопросом:

– Старое решил вспомнить, капитан? Решил отомстить мне? Так свидетелей нету. Ни того, как тебя Степа наказывал за то, что дочку его малолетнюю обесчестил, ни того… Кстати, а как тебя в органы-то взяли с таким пятном? Это же, как его… Не помню слово! Интересное кино! Всех подряд, что ли, теперь туда берут, да?

Назаров стиснул зубы и убрал на всякий случай кулаки со стола. А то, чего доброго, даст по лицу этому самоуверенному скоту. И будет еще одна служебная проверка, н-да.

– Ты бы заткнулся, гражданин Горелов, – холодно улыбнулся Сережа. – Я ведь тоже не забыл, как ты и твой тезка надо мной измывались. Не забыл. И шрам остался. Как свидетельство…

Они уставились друг на друга. Горелов настороженно. Назаров зло.

Надо же, думал каждый из них, а он почти не изменился.

Такой же крепкий, загорелый, с красивой рожей, от которой у баб случается залипание мозгов. Это Горелов про Назарова. Только не поможет ему это завоевать Сашу Беликову. Не поможет. Не подпустит его к ней Сима Усов. Ни за что не подпустит.

Такой же сильный, почти не постаревший, седины в волосах почти нет, и морщин на лице не стало больше. Это Назаров про Горелова. Взгляд такой же ядовитый и холодный, как у удава. И мышцы под льняной рубахой перекатываются, как и десять лет назад. Сколько ему теперь? Под полтинник или больше? А здоров, черт! Здоров и крепок.

– Итак, – проговорил Сергей, когда они одновременно отвели друг от друга взгляды. – Вы здесь по делу об исчезновении Листова и Рыкова.

– Опа! А я-то тут с какой стати?! – Горелов внезапно занервничал, сгорбился, наклоняясь в его сторону. – С Листовым соседствовали, ладно. А Рыков… Да я его видал раза три за всю жизнь!

– При каких обстоятельствах?

– Что именно?

Самонадеянный взгляд Горелова сделался суетливым и жалким, принялся метаться по тесному кабинету, который раньше занимала Надя Головкова. Начал цепляться за каждый предмет, как за круг спасательный. Как Сергей цеплялся за пенопластовый квадрат, который ему бросили в воду, когда скинули с лодки на большой глубине. Бросят пенопластовый плотик, и только он за него рукой ухватится, выдергивают. Снова бросят и снова выдергивают. Он тогда едва не утонул. Едва…

– При каких обстоятельствах виделись с Рыковым три раза? – заставил себя отвлечься от кошмара десятилетней давности Назаров. – Три раза. Итак, первый?

Он даже руку поднял с загнутым большим пальцем.

– Ну, капитан… Это несерьезно, – жалко улыбнулся ему Горелов и сразу будто постарел, глаза утонули в крупных морщинах. – Что я помнить должен, когда видел его?

– Не должны, но вспомните! Времени у нас предостаточно.

Назаров откинулся на спинку стула, положил локти на стол, сгреб авторучку и принялся щелкать ею по столу. Звук был отвратительным. Напоминал приглушенный щелчок оружейного затвора. Так ему казалось. Наверное, и Горелову это тоже что-то напоминало, потому что он без конца ежился и косился на авторучку. И еще потирал заросшую шею, и воротник льняной сорочки поправлял, будто тот жал ему, хотя и был широко распахнут.

– Ну… Он ремонтом квартир одно время занимался и ко мне обращался с предложением. Я отказался, – тут же поспешил добавить Горелов. – Я и сам мастер на все руки.

– Что да, то да. – Назаров выразительно погладил шрам, который находился под рубашкой. – Это один раз. Когда еще вы с ним виделись? Учтите, гражданин Горелов, я ведь могу вас задержать.

– За что? – ахнул мужчина и начал медленно вставать со стула, встал, прижал скомканную кепку к распахнутой на груди рубахе. – Мстишь, капитан?! Мстишь мне таким вот образом, да?! Это подло! Подло и мелко! Я же… Я же свидетельствовал по делу, потому что соседом был Валеркиным. С какого перепугу ты меня задерживать должен?!

– А хотя бы за неуважение к сотруднику полиции. Тыкаете мне тут, понимаешь. Разве это позволительно? – Он увеличил нажим на авторучку, щелканье сделалось почти оглушительным. – И я могу вас задержать за то, что вы были последним человеком, с кем разговаривала накануне своей гибели Надежда Ивановна Головкова.

И он развернул к Горелову рамку с фотографией, где Надя улыбалась в объятиях своей матери и подруги. Он тоже не решился убрать фото со стола, как и его предшественник, сбежавший из этого кабинета из суеверных соображений.

– И что с того, что я с ней говорил? – Горелов медленно присел, будто садился на пороховую бочку. – Она позвонила, спросила, не вспомнил ли я чего? Я ответил, что ничего нового не вспомнил. Поздравил ее, она меня, и все.

– И все?

– Все… Кажется… – неуверенно проговорил Горелов и снова глянул на Назарова бегающим затравленным взглядом.

– Вы уж перекреститесь, Степан Сергеевич, чтобы вам не казалось! – фыркнул Сергей, на мгновение прерывая щелканье авторучкой и нацеливаясь ею в голову Горелова. – Ведь разговор, о котором говорите вы, не занял бы и двух минут. Так?

Тот кивнул.

– А говорили вы почти пять. Пять минут! О чем? Поздравления заняли так много времени?

Горелов опустил голову. И Назаров, к непонятной радости своей, обнаружил на его макушке приличную плешинку. Ага! Потрепало десятилетие-то, не оставило в покое!

– О чем умолчали, Степан Сергеевич? Что сообщила вам Надежда Ивановна? О чем спрашивала? Что вы ей рассказали?

– А я помню, что ли?! – возмутился он и выбросил руку с кепкой в его сторону, тыча на папку с делом. – Там небось все записано! Сколько времени прошло! Восемь месяцев! Я помню, что ли?!

Назаров швырнул авторучку на стол, поднялся из-за стола, обошел вокруг стула, на котором горбился Горелов, и, чуть склонившись, шепнул ему на ухо:

– Либо ты вспоминаешь все сейчас, либо в камере. А? Идет?..

Глава 8

– Мам! Я дома!..

Саша привычно сбросила пыльные туфли у порога, шевельнула онемевшими от высоченных каблуков ступнями, надела домашние летние шлепки. Таким же заученным жестом поставила сумочку на полку под вешалкой в шкафу. Задвинула зеркальную дверь шкафа и изучающе уставилась на себя.

Она сильно изменилась за десять лет? Он узнал бы ее, выйди она из машины? Узнал бы в этой взрослой, с усталым взглядом девушке, за плечами которой переезд в Москву, институт, аспирантура, неудачное замужество, возвращение домой или сказать проще – бегство, навязчивое ухаживание сразу двух мужчин, ту девочку, которую когда-то любил? Ту – с живым блеском в глазах, смешливую, подвижную, послушную, любопытную – узнал бы? Или сделал вид, что они незнакомы? Что было бы, окликни она его в то утро?

Например, она бы сказала ему:

– Сережа, привет. Не узнаешь?

А он:

– Нет, извините.

Или:

– Узнаю, привет. И что дальше?

Или вообще просто кивнул бы ей, глянул неприязненно и ушел обратно за железные двери. А она бы тогда что стала делать? Стояла бы под палящим южным солнцем как дура и… плакала бы?

Нет, она правильно поступила, что осталась сидеть в машине. Если бы она расплакалась, Усов бы пристал с вопросами. Она бы стала врать, он бы не поверил. И сделался бы еще более подозрительным. Хотя куда уж сильнее!

Плакать ей хотелось всю минувшую неделю. С того утра, как она увидела его на ступеньках полиции – почти неизменившимся, таким же загорелым, красивым, но совершенно чужим, ее душили слезы.

С утра, едва она просыпалась в своей постели и открывала глаза, в желудке селилась холодная пустота. Или она просто просыпалась вместе с ней? Не спасал ни горячий чай, ни кофе. Ни огненный супчик в обед. Пустота наступала! Она вытягивала все силы, она разбухала, она ползла вверх по нервам, по жилам, подбиралась к горлу, она перекрывала дыхание, давила на затылок, виски, застилала глаза пеленой. Или слезами?

Ей было так плохо, так отчаянно плохо, что в какой-то момент она едва не рассказала все матери. Вовремя одумалась. Та Сережу ненавидела. И она бы ни за что не поняла. Она же не понимает, почему ее дочь не жалует Усова! Хорошо хоть с Вадиком отстала. Она принимает его у них в доме, они разговаривают, подолгу рассматривают какие-то древние бумаги, оставшиеся от отца, а к ней, к Саше, не пристают. Это было уже неплохо. Еще и Вадика она бы просто не вынесла, сорвалась бы на истерику.

– Мам! – снова громко позвала Саша и, нарочито шаркая – она любила позволить себе эту слабость после высоких каблуков, – пошла в кухню. – Мам, ты где?

Матери в кухне не было. Тихо урчал холодильник, в ванной, было слышно, работает стиралка. В раковине под полотенцем размораживалось мясо. На плите кастрюля с готовыми спагетти. Это их ужин. Нет, мясо еще, мать что-то должна была приготовить из мяса. Оно, кстати, разморозилось. И полотенце пошло бурыми пятнами, кровь просочилась.

– Мам, что будем делать из мяса? – громко крикнула Саша, падая на уютный диванчик в углу и устало прикрывая глаза, их просто невыносимо жгло от невыплаканных слез.

Мать снова не отозвалась. В ванной комнате несколько раз просигналила машинка, стирка закончилась. Сейчас мать, если она дома, поспешит вытащить белье. Если ее нет дома, то она должна будет вернуться уже скоро. Она не терпела, когда белье долго залеживалось в стиральной машине.

Саша откинула голову на спинку дивана, какое-то время прислушивалась, не раздадутся ли в доме материны шаги, и незаметно задремала. Очнулась от того, что занемела шея. Со стоном потянувшись, она открыла глаза и обнаружила, что проспала почти два часа. Это и сном-то нельзя было назвать. Скорее забытье, сквозь которое она слышала, как включается и отключается холодильник. Как ездят машины за воротами их дома, как громко где-то плачет ребенок. Но странно, не было слышно матери.

Саша встала, потерла занемевшую шею и снова громко крикнула:

– Мам! Ты где?

Дома матери не было. Она обошла все комнаты, спустилась даже в подвал. Нигде ее не было. По идеальной чистоте было заметно, что мать прибиралась, прежде чем уйти. У себя поменяла постель. Загрузила постельное белье в стиралку и ушла. Куда? Зачем? Сумка ее на месте, Саша свою ставила рядом с сумкой матери. Телефон! Саша бросилась звонить матери на мобильный, и он вдруг зазвонил из гостиной. И обнаружился на столике, и любимый журнал матери там же, и поверх него ее очки.

Саша заметалась в странном испуге по дому и саду. Потрогала заднюю калитку, она оказалась запертой. Она, если честно, даже не помнила, где ключи от нее. Ее никто никогда не отпирал. Потом пробежалась по соседям. Никто не видел Аллу Геннадьевну выходящей из дома, никто не видел ее входящей в него. Ее просто никто не видел.

Она вернулась в дом и снова обошла все комнаты, проверила все шкафы зачем-то. Потом сунулась в кабинет к отцу, где на письменном столе стоял монитор от камер наблюдения, и неожиданно обнаружилось, что все выключено. Ни одна камера не работала! И экран монитора был черным. И самое страшное, когда она все включила, записей за минувшую неделю не оказалось в памяти компьютера. Их просто кто-то стер! За целую неделю!

Беда! Это была беда или страшный намек на нее! Надо было что-то делать, не сидеть курицей, как любил говаривать ее отец.

Хмелев! Надо было позвонить Хмелеву! Отец всегда советовал обращаться за помощью к нему, называя его представителем верной старой гвардии.

– Алло, Андрей Иванович! Вы? Это Саша Беликова! Здравствуйте! – пробормотала она скороговоркой.

– А, Александра… – без особой радости отозвался полковник сразу после первого звонка. – Здравствуй, здравствуй. Что-то вспомнила вдруг про старика, а? Не из-за нашего с тобой старого знакомого? Он теперь…

– Мама! Мама пропала, Андрей Иванович! – Саша громко всхлипнула, оседая с телефоном прямо на пол в холле.

– Что значит пропала? – не понял Хмелев.

– Ее нигде нет! Нигде!

– В смысле, нигде?

– Дома ее нигде нет.

– А-а-а, это исправимо, Александра. Сейчас вернется. Наверняка по магазинам ушла и…

– Андрей Иванович, она не ушла по магазинам! Ее сумка с кошельком дома! Ее мобильник дома! Ее очки, наконец, дома тоже! А она без них шагу не сделает. Она все ценники изучает досконально. Всегда! – Хмелев подозрительно молчал, тяжело выдыхая в трубку, и Саша добавила: – И кто-то уничтожил записи с камер наблюдения за неделю. За целых семь дней! И выключил к тому же!

– Что выключил?

– Камеры! Все до единой!

– А сколько же их у вас? – с явным неодобрением поинтересовался Хмелев.

– Две по периметру двора. Три в доме. Одна в холле, одна на втором этаже на лестнице, третья в гостиной.

– Ничего себе! – присвистнул Хмелев. – Кого боялись?

– Просто боялись, – вздохнула Саша с печалью. – Мужчин нет. Две женщины в доме. И… что мне делать, Андрей Иванович?! Мамы нет! Это как-то не так! Что-то случилось!

– Ну не паникуй, не паникуй раньше времени, Александра. – По голосу было понятно, что Хмелева новость раздражает. – Прошло два часа, как матери нет дома, а ты уже в полицию звонишь. Она, может, у соседки засиделась. А там зачем ей очки? Так ведь?

– Не так! – строго оборвала его Саша. – Я всех соседей обежала. Ее никто сегодня не видел. Я чувствую, что беда! Понимаете?! Чувствую!

– О господи… – Хмелев тяжело вздохнул, выдохнул. – Ладно, подумаю, что могу сделать для тебя…

– Что значит подумаете? – возмутилась она, резко встала на ноги и нервно заходила по холлу.

– Ты же умная девочка, понимать меня должна. Заявление о пропаже человека мы принимаем лишь на третьи сутки. Таков порядок, Александра. Я могу кого-нибудь прислать в неофициальном порядке. Но поисками заниматься сейчас никто не станет масштабно, Саша. Никто! Меня за это просто…

– Собаку Усова вы кинулись искать уже через час! – заорала она на него, размахивая свободной от телефона рукой. – Собаку! Через час! А здесь человек! Моя мама… Да идите вы… Я сейчас в область звонить стану…

Хмелев в бешенстве швырнул трубку на старенький аппарат, совершенно позабыв, что от его неосторожных движений внутренности трубки вываливаются на стол, а то – если случай попаскудней – падают на пол, закатываются под стол. И он потом ползает по полу, как последний дурак, собирает…

Тьфу ты! Угораздило этой старой калоше куда-то смыться! Куда на ночь глядя глаза вытаращила?! Не знает, что ее дочери сделается страшно в пустом большом доме?

Та тоже хороша! Взяла бы да на помощь ухажера своего позвала – Усова. Мужик авторитетный. Хотя…

Хотя нет! Не надо Усова! Он собаку свою заставил всем отделом искать по пляжу. А для будущей тещи прикажет под каждый лист, под каждую травинку заглянуть.

А может, это он к теще будущей руку приложил, а? Может, она ему мешала?

Ох-ох-ох, чудны дела твои, господи! Разбирайся теперь, если в самом деле Алла пропала, кому она помешать могла! Это тебе не молодые парни, которые и напиться могли, и в море утонуть, и повздорить с кем-нибудь, и подраться, на нож напороться… Пожилая женщина – это уже серьезно. Она в склоки подобного рода вступить не могла. Она хоть и противная баба, но не убивать же из-за этого! Их тогда – баб этих – всех подчистую можно…

Что делать-то, а? Официально он в самом деле не может к Беликовым в дом никого послать. Участковый у них противный, жуть. Если явится туда вместе с вернувшейся Аллой, то скандала не миновать. Орать станут оба – и она, и участковый. Нет, надо как-то тихо, деликатно, чтобы…

Да что это он в самом деле сопли жует! Назаров! Вот кого он пошлет! Вот кто ему не откажет, а то и благодарен будет. Он тут за неделю такую бурную деятельность развил, что Хмелев и сам не рад, что с ним связался. Результатов пока никаких, а жалобы уже пошли. Пристает к людям с ненужными вопросами, лезет в дома, вызывает к себе. Его не сегодня завтра снова в Москву позовут, а он Хмелеву макулатуру тут оставит не лучшего свойства. Разгребай, Андрей Иванович, будь любезен!

Н-да… Надо его отвлечь как-то.

Хмелев не стал собирать развалившуюся телефонную трубку. Сгреб все детали в кучку, выбрался из-за стола и пошел в кабинет, который раньше занимала Надя Головкова, а теперь – Назаров. Хорошо бы на месте был. Время-то за семь вечера перевалило.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – попытался встать из-за стола, заваленного бумагами, Назаров.

Хмелев неодобрительно покосился на бумажную гору.

Во-во! Он так и думал! Шерстит парень всех подряд. Нет, не избежать жалоб на его старую плешивую голову. И доработать не дадут, снимут. К чертям снимут раньше срока!

– Да не вставай, капитан, – недовольно поморщился Хмелев. – Хватит уже козырять-то! Не в столице! Свои будто бы, н-да…

Прошелся по кабинету, встал у окна, выглянул на улицу. На стоянке перед отделом было всего две машины. Его трехлетний внедорожник. И старенький отечественный автомобиль с незакрашенными плешинами от шпаклевки – Назарова.

– Твоя машина? – ткнул пальцем в автомобильную старушку Хмелев.

– Моя.

– Чего же в Москве на хорошую тачку не заработал?

– А эта чем плоха? – рассеянно отозвался Назаров, перебирая бумаги. – Ездит, не подводит. Предназначение свое выполняет.

И снова погрузился в изучение какой-то схемы, набросанной уже, видимо, им собственноручно. Потому что Хмелев, убей, не помнил в деле никакой схемы.

– Как дела? Продвигаются? – спросил Хмелев, скорбно поджимая губы.

В ответе он был почти уверен – результата нет. Просто к ответу желал добавить начальствующее брюзжание и тут же с ходу поменять Назарову задание. Отправить его в дом к Беликовым.

Но ответ Назарова неожиданно удивил и даже насторожил.

– Вы знаете, Андрей Иванович, не скажу, что в деле наметился явный прогресс, но…

Сергей осторожно свернул схему и убрал ее не в папку с делом, а в стол. Хмелев так и думал! Самодеятельность!

– Но что?

– Но кое-что осталось за кадром, так сказать. Некоторые моменты не были в свое время озвучены родителями. Потом этот Горелов, которому Надежда Головкова звонила накануне своей гибели. Он…

Этот Горелов как раз жалобу-то и накатал. И звонил по ней уже дважды в прокуратуру – по жалобе своей!

– Что он?! Вот что он?! – тут же вскинулся Хмелев.

Тут еще, как на грех, в кармане штанов заиграл мобильник. Он глянул и чуть не ахнул – Усов! Снова про собаку станет допрашивать. Достал просто! И ведь не пошлешь! Но и говорить с ним при Назарове не стал. Звонок скинул. А на Назарова снова прикрикнул:

– Что Горелов-то тебе дался?!

– Мутит он что-то. Не говорит всей правды, товарищ полковник.

Сергей глянул исподлобья на стоящего перед ним начальника. Дерганый какой-то, нервный, коленкой дрыгает, лысина по́том покрывается. То ли нездоров, то ли неприятности. К нему вот пожаловал. Зачем? Рабочий день уже закончился. Готовит что-то для него? Какое-то индивидуальное поручение, как пить дать. Собаку Усова он искать не станет, решил тут же Сережа. Он лучше на рынок пойдет абрикосами торговать. Или сливами, которыми у тещи весь сад завален.

– Какая правда тебе нужна, капитан?

– Где и при каких обстоятельствах он встречался с парнями, что пропали без вести. Чего проще рассказать! А он не говорит!

– А что говорит?

– Что не помнит.

– Может, и не помнит. – Хмелев дернулся. Как от удара током, это у него в кармане снова мобильник зазвонил, Усов наверняка настырничает. – Времени-то сколько прошло! Он ведь уже жалобу на тебя написал, капитан!

– И пусть жалуется, – повел Назаров широкими плечами.

– Ага! И в жалобе той написал, что ты, имея к нему личную неприязнь, придираешься к пожилому человеку. Не даешь ему покоя. Даже до больнички довел.

– А причину личной неприязни не указал? – Назаров разозлился. – Что топил меня десять лет назад. Руки мне держал за головой, как рыбину на крючок насаживал. Я кровью плевался, а он… Да что мне вам рассказывать, если вы все сами знаете! Как вы вообще с ним разговариваете?! Жалобы еще какие-то принимаете от него!

– Ты это… Не горячись, не горячись… – Хмелев жалко улыбнулся. – Что было, то прошло. Просто… Просто прошу поаккуратнее с расспросами. А то прямо уж активно ты…

– Товарищ полковник! – Назаров вскочил, уперся кулаками в папку с делом, стукнул по ней пару раз. – Я ведь могу все бросить! Только… Чую, что найду ребят.

– Чует он! – фыркнул Хмелев и впервые посмотрел на Назарова с интересом: характеризовали его из Москвы как очень опытного сотрудника. – Где найдешь-то, если столько времени прошло? Мы не нашли, а он найдет! Каким образом?

– Таким, что изначально следствие делало ставку на то, что Рыков и Листов не были между собой знакомы и не пересекались нигде никогда, так?

– Так. И что?

– А вот и не так, товарищ полковник. Что-то их связывало. Что-то было у них общее. Мне тут надо кое-что проверить, и тогда я точно скажу. Но один неприятный инцидент был, где эти оба фигурировали. И о нем мне Горелов очень нехотя, но рассказал.

– Так, так, так, ну-ка, ну-ка, поведай, – отозвался с саркастической ухмылкой Хмелев.

Ему не за ребят было обидно, которые из кабинетов не выходили, когда искали пропавших ребят. Ему за Надю Головкову жуть как зло сделалось. Она-то умница! Уж она точно нащупала бы жилу! А она – нет, ничего не нашла. Хотя возилась кропотливо. А этот – столичный умник – приехал и трам-тарарам! Во всем разобрался?

– Почти два года назад, за год с небольшим до своего исчезновения, Листов Валерий имел отношения с некой дамой.

– С которой? Мы же всех проверили! – возмутился Хмелев.

– В том-то и дело, товарищ полковник, что не всех! Существование этой дамы осталось за кадром, так сказать. О ней совсем недавно вспомнила мать Листова. Но… Лично с ней она не была знакома. Сын их так и не успел познакомить, потому что с дамой той расстался.

– И в чем подвох? – сразу утратил интерес Хмелев к информации.

И тут же подумал: поэтому и Наденька на ней не зациклилась. Потому что пустышка! А этот столичный, так сказать, крендель решил всех пустышкой удивить?

– Он сказал матери: забудь, когда она спросила, чего он девушку знакомиться не привел. Она и забыла.

– А теперь чего вспомнила?

– А то, что сын, убежав к своей даме сердца с тортом и цветами, пропадал тогда два дня.

– Та-а-ак, и что? – Вот тут он неожиданно заинтересовался и даже глянул на Назарова с удивлением: – И где он мог быть, если с дамой не вышло?

– Он пил.

– Опа! А все утверждали, что непьющий!

– Пил с горя.

– А родители что же в эти два дня не всполошились? Мать же ко мне примчалась уже наутро, когда он из дома восемь месяцев назад ушел и не вернулся. А тогда что же? Звонил?

– Нет, не звонил. Его видел Горелов в супермаркете в паре кварталов от их дома. Видел пьяным. Он родителей и успокоил. Все, мол, в порядке с Валеркой вашим. Пьет он. Водку при нем покупал и закуску. Родители и притихли, стали ждать.

– А Горелов его тогда видел?

– Так точно. Более того, он видел краем глаза, как Листов повздорил с охранником супермаркета, когда выходил с покупками. Сильно повздорил, даже кулаками помахали они будто.

– Будто! – фыркнул Хмелев с досадой. – Что, точных сведений не мог раздобыть?

– Работаю, товарищ полковник, – обиделся Назаров. – Пока даже не сумел выяснить, кто из продавцов работал в ту смену. Бардак у них там полный с документооборотом.

– Продавцы-то тебе зачем, чудак-человек?! Тебе тот охранник нужен, с которым Листов чуть не подрался! – возмутился Хмелев и тут же подосадовал на свою команду, которая эти вот сведения почему-то упустила из виду, не раздобыла, не разнюхала. – Охранник, капитан!

– Так я знаю, кто был тем охранником, с кем повздорил Листов.

– И кто же?

– Рыков, товарищ полковник. Охранником, подравшимся с Листовым на выходе из супермаркета в тот день, был Рыков…

Глава 9

Языки пламени громадного костра, казалось, облизывали само небо. Пламя ежилось, будто от холода, корчилось, как от боли, вырывалось из-под дров, сложенных братом искусно и правильно, и вздымалось к небу. И вдруг там, наверху, словно наткнувшись на невидимую стену, пламя распадалось тысячью искр. Прекрасных, ярких, как звезды.

Егорка завороженно смотрел на костер. Потом поднимал глаза к небу, восторженно щелкал языком. Он почти не замечал, как ему горячо. Надо бы отойти подальше, а то на широких светлых штанах останутся подпалины. Мать станет ругаться и бить его по голове. А этого делать нельзя. Так доктор сказал. А еще он сказал, что каждый удар по голове может вызвать у Егорки приступ. Только он ничего не понимал – этот глупый, глупый доктор. У Егорки никогда не бывало приступов. У него просто бывало пусто в голове. Так пусто, что даже тихо позванивало. И тогда он зачем-то кричал, падал на пол, корчился и кричал. Может, боялся этой звенящей пустоты? И кричал, чтобы ее заполнить звуком собственного голоса? И вывести его из этого состояния мог только костер – большой, красивый, жаркий, рассыпающийся тысячью прекрасных искр.

– Нравится, братишка? Тебе нравится?

Сзади незаметно подошел старший брат Стас, которого Егорка очень любил и слегка побаивался, хотя он никогда его не обижал. Никогда, никогда. И по голове ни разу не стукнул, не то что мать.

– Егорка, тебе нравится? – снова спросил Стас и осторожно положил младшему брату руку на плечо.

Плечо у Егорки было широким, крепким, сильным. Он мог на нем таскать тяжелые мешки с сахаром и цементом, если просили помочь на рынке. И его плечами любовались некоторые молодые женщины там же, на рынке. Одна даже недавно поводила пальцем по его груди, спине, плечам и проговорила странным глухим голосом, что она бы с ним запросто, если бы он был, как все.

Он ничего не понял тогда. И не понял, почему мать так рассвирепела. И бросилась с кулаками на ту молодую женщину. А его снова ударила по голове.

– Мне нравится. Мне хорошо, – кивнул Егорка и странно улыбнулся брату. – Красивый костер. А зачем?

– Я для тебя постарался. Ты же плакал…

– Да?

Егорка зажмурился, пытаясь вспомнить, но ничего, кроме звона в ушах, не вспомнил. Мать с утра снова била его по голове. На рынке била. Когда он пальцем начал в спину полицейскому тыкать и громко кричать, что это тот самый малый – осьминог!

Он часто приходил на рынок. Почти каждое утро. Покупал зелень, помидоры, абрикосы и виноград. И шел на службу. И Егорка, глядя ему в широкую спину, рассматривая его длинные ноги и крепкую задницу, думал, что парня, наверное, совсем не кормят дома завтраком. Если он покупает все на рынке рано утром и идет с этим на работу.

– Тебе лучше? – снова спросил Стас и погладил брата по русоволосой голове.

– Мне хорошо, – он широко распахнул руки, будто хотел обнять яркое пламя. – Мне нравится…

Братья не видели мать, которая наблюдала за ними из окна дома. Не видели, не могли знать, о чем она думает, выкуривая сигарету за сигаретой. Старшему – Стасу – не нравился запах табака в доме. И он всякий раз неодобрительно на нее косился, заставая с сигаретой. Но ничего не говорил. Не имел права. Он пока еще жил в ее доме, а не наоборот, черт побери!

Дом – большой, крепкий, с большими окнами, великолепной мансардой, красивым кафельным полом – достался ей от мужа, отца сыновей. Он построил его на этой улице, где селились все сплошь богачи, намереваясь тоже стать богатым. Богатым, удачливым, счастливым семьянином. Не просто же так он взял в жены самую прекрасную женщину на побережье, да! И не просто взял в жены, а отбил у своего лучшего друга! Долго отбивал, настойчиво.

Друг не выдержал предательства сразу двоих самых близких людей, запил и утонул спьяну. Его мать долго горевала и все кляла и кляла Машу и ее супруга. Кляла и кляла…

И накаркала, старая ведьма!

Нет, поначалу все было славно. Они жили хорошо, даже зажиточно. Первенец родился крепким, здоровым, спокойным. С ним вообще не было проблем. Муж приносил в дом хорошие деньги. Как он их зарабатывал, Машу совершенно не интересовало. Главное, что в доме не переводились деньги. Все остальное было неважным. Ходили какие-то нелепые слухи о его черных делах. За ее спиной шептались. Ну и что?

– Стыд не дым, глаза не выест, – хохотала мать, высоко запрокидывая голову, принимая от мужа очередной дорогой подарок. – Мне плевать! Главное, чтобы у нас все было хорошо.

Всегда…

Всегда продлилось недолго. Все хорошее закончилось с рождением Егорки. И то не сразу. Они почти год любовались и не могли нарадоваться на ясноглазого, русоволосого мальчугана. Он был веселым, подвижным и казался вполне здоровым. А потом как гром среди ясного неба прозвучал приговор врачей:

– Мальчик страдает редкой формой психического заболевания.

Такой редкой, что названия этой болезни не сразу нашлось. А когда нашлось, то сразу все и начало рушиться. Старший Стас перестал быть покладистым послушным ребенком. Он стал злобным, агрессивным, постоянно кидался в драку на обидчиков младшего братишки. Пару раз его едва не выгнали из школы. В подростковом возрасте едва не загудел в колонию для малолетних преступников. Младшего отдали в школу-интернат для детей с психическими отклонениями. Но проучился он там недолго. Начал вдруг все поджигать. Как окажутся в его руках спички, так беда. Пришлось забрать домой. Дома он стал дико их раздражать – и ее, и мужа. Он мешался им, путался под ногами, доводил до истерик своими вопросами. Начались скандалы, доходило до драк. Стас в такие дни забирал Егорку и куда-то уводил из дома. И не бывало их по два-три дня. Где они скитались в эти дни, где спали, что ели, Маша не спрашивала. Ей было… наплевать! А мужу было ни до чего. Он стал сильно пить. И утонул спьяну, как и обманутый им друг. А после его смерти жизнь ее превратилась в ад. Трижды у нее пытались отобрать детей органы опеки. Как отстояла, сама не помнила. Потом Стас ушел в армию, они остались одни с Егоркой, и жить стало вообще не на что. Вот и занялись торговлей на рынке. Сначала на людей работали. Потом, потихоньку втянувшись, стали работать на себя. Что-то на усадьбе выращивалось. Что-то покупалось и перепродавалось. Выживать выходило. Правда, бедно жили, не так, как при муже.

Когда пришел из армии Стас, стало хорошо. Он взвалил на себя хлопоты с закупкой продуктов для продажи. Погрузка, выгрузка – все на нем. Большую часть времени тот посвящал брату. Таскал его везде за собой. Опекал, не позволял хулиганить со спичками где не надо. Матери стали дариться подарки, выделялись деньги на наряды. Даже к косметологу Маша могла позволить себе сходить.

– Ты наш ангел, мамочка! – смотрел на нее ясными глазами Егорка и улыбался, пуская слюну.

– Да, ангел, – глядел на нее с любовью Стас. И тут же добавлял: – Но только наш!

А ей всего сорок пять, черт побери! Ей личной жизни хочется! Ей мужик нужен! Неужели непонятно?! Она всю свою молодость угробила на мужа, детей, один из которых больной придурок! Она таскала тюки с зеленью, ворочала коробки с овощами и фруктами! Она заслужила, черт побери! Заслужила…

Вот бы избавиться от них, а?! Одновременно от обоих!

Маша ткнула окурком в пепельницу, широко распахнула форточку и отошла от окна. Кухня – просторная, нарядная, с кучей бытовой техники, которую Стас для нее зачем-то покупал, – ей была отвратительна. Ей осточертели кастрюли, которые надо было наполнять едой. Сковородки со шкварчащим маслом, столовые приборы, тарелки. Ей все надоело! Ей хотелось свободы. Свободы от этого просторного дома, от выросших сыновей. Как долго она еще будет жить с ними? Стасу двадцать четыре. Егорке восемнадцать. Давно пора жить самостоятельно старшему. И пристроить куда-нибудь младшего. Но…

– Даже и не думай! – рявкнул на нее как-то Стас и глянул так, что она съежилась. – Егорка будет жить с нами.

– А я, сынок? Как же я? Я еще молодая женщина! Отца давно нет и…

– Ты прежде всего – мать! А женщиной ты быть перестала, как похоронила отца. Все! Станем жить втроем.

– Как долго? – попыталась она уточнить.

– Всегда! – отрезал старший сын.

– Но… А если ты женишься? Вдруг решишь жениться, а?

– Нет. Не женюсь.

– Почему?

– Потому что… Потому что те девушки, которые мне нравятся, мне не по зубам. А подбирать кого-то просто так не хочу. Да и Егорка… Ты… На кого я вас оставлю?

Оставил бы уже, господи! Оставил бы! С Егоркой она быстро разберется. Быстро его пристроит в дом инвалидов. Уже узнавала, сказали, что возьмут без проблем. А она бы тогда…

Маша вышла с кухни, подошла к большому шкафу с зеркальными дверцами в прихожей, прильнула к огромному зеркалу.

Она еще очень молодая и красивая. Сорок пять – не возраст для женщины. Особенно для красивой женщины! Длинные черные волосы, вьющиеся от природы. Черные глаза, высокие скулы, красивый нос, рот, влекущий странной улыбкой. Высокая, длинноногая, грудастая, крепкая… С нее на рынке покупатели мужского пола глаз не сводят. Она бы любого окрутила. И еще могла бы быть счастлива. И не один год!

Если бы не Стас! Если бы не его ограничения! Он просто свихнулся за компанию со своим братом. Он стал таким же чокнутым. Взял вот сегодня и с какой-то блажи развел костер посреди участка! Для Егорки, говорит. Он, говорит, плакал! И что?! Поревет, поревет и перестанет. Они что, первый раз находили его скорченным в подвале, где он прятался от дневного света. Или от действительности, пойди разберись! Найдут, по голове погладят, чаем напоят. И ничего, отходит дурачок. Зачем костер разводить? Жара на улице без того. И в доме невыносимо жарко было с утра. А тут от костра еще жар нестерпимый. Кажется, стекла лопнут в окнах, так полыхает.

Хорошо соседи привыкли, и пожарных перестали вызывать. А то раньше, как вспомнит! И участковый тут мечется, и пожарные со шлангами! Суета, толкотня, беготня по ее аккуратным грядкам в сапожищах. Все перетолкут, весь урожай испортят. Ох-ох-ох…

Маша со вздохом отвернулась от своего зеркального отражения. Надела уличные сандалии и пошла во двор.

– Зачем все это, дети? – спросила она, встав у них за спинами. – Жара, а вы костер развели!

– Красиво, мамочка! – голосом пятилетнего ребенка прошептал Егорка, взмахивая руками с каждым сполохом пламени. – Так красиво!

– Стас! – строго окликнула мать старшего сына. – В чем дело?

Тот обернулся не сразу. Какое-то время рассматривал искры, мельтешащие наверху. Потом повернулся к матери со вздохом:

– Ты же знаешь, мам, зачем спрашиваешь?

Красивое лицо матери сморщилось и сделалось очень несчастным. Плечи опустились, спина сгорбилась. Она вмиг постарела лет на десять. Тут же, кивнув, повернулась и ушла. И Стас, глядя ей вслед, вдруг впервые подумал, что ей, наверное, очень одиноко. Она очень несчастна с ними. Никогда не понимала и не поймет ни его, ни брата. Единственное, кого она понимала, это отца. Да и то до тех пор, пока он не стал пить. Потом все было испорчено. И она так и не возродилась с тех дней. Стала угрюмой и невеселой. И больше никогда не смеялась звонко и счастливо, высоко задирая подбородок.

Надо с этим что-то делать. Надо это как-то исправлять. Она должна встряхнуться.

– Идем, братишка, ужинать, – хлопнул по плечу Егорку Стас, когда последние языки пламени, съежившись, исчезли под тлеющими углями. – Мать что-то приготовила. Вкусное.

– А мы еще станем костер разводить? Станем?

Егорка, вцепившись в его локоть, заспешил за братом в дом. Ему важно было держаться за брата. Очень важно. Потому что вокруг стало темно, и без костра по спине что-то бегало холодное. Стас называл это мурашками, но Егорка, сколько ни искал этих мурашек в швах одежды и на своем теле, ни разу не находил.

– Станем. Станем, идем.

Стас подтолкнул брата к ступенькам, когда в железную дверь ворот громыхнули кулаком. Потом еще раз, еще.

– Ой, кто это? – Егорка, перепугавшись, спрятался за спиной брата, вцепился в его плечи. – Я боюсь, Стасик! Кто это?! Враги?

– Иди в дом, – прикрикнул на него Стас. – Быстро!

Он дождался, когда за Егоркой закроется входная дверь. И только тогда пошел к воротам.

– Здрасте, хозяева.

За воротами стоял участковый – противный мужик, въедливый. Снова станет за костер мозг выносить? Так они не жгли листвы или резины. Они жгли дрова. На своем участке, между прочим! Не дымили, не воняли и…

Так, а чего это он не в форме? В шортах, в тапках резиновых на босу ногу. Неряшливая футболка, растянутая чуть не до колен. И попахивает от него спиртным.

– Здрасте. Чем можем помочь?

Стас встал у него на пути, ухватившись рукой за воротину, чтобы не позволить участковому пройти на усадьбу. Тот понял и шагнул в сторону, вместо того чтобы шагнуть вперед. Но шею вытянул, пытаясь рассмотреть за спиной Стаса – интересно, что? Вообще-то участковый не при исполнении. Стас, если разобраться, ему даже заглядывать на свой участок может запретить.

– Костер жгли? – Участковый выразительно шевельнул носом.

– Ага.

– Егорка? – с пониманием кивнул участковый, он знал о страсти брата к спичкам.

– Ну да… Голова у него снова… – Стас постучал свободной от воротины рукой себя по затылку.

– Понятно… – участковый опустил голову, внимательно осмотрел свои пыльные ступни, пожалел свой сбитый ноготь на большом пальце и вдруг спросил: – А вы сегодня днем где были, Станислав?

– Днем? На рынке, где же еще!

– Ага… Все вместе?

– Как всегда. Сегодня наплыв был большой. Столько продали! – похвалился он. – А чё?

– Да так, думал, ты, может, дома был днем. Заезжал там на обед или просто… Может, соседку видал, – неуверенно, без надежды почти, пробормотал участковый.

– Соседку? Какую соседку? – не понял Стас. – Тут соседей, сам знаешь!

– Беликову.

– Беликову? Шурку?

Он нарочно назвал ее некрасивым грубым именем. Чтобы не обнажить свою к ней симпатию. Ведь если назовет ее Сашей или Александрой, то сердце тут же отзовется, зачастив. И низ живота станет тянуть болезненно и сладко.

Саша, Сашенька, Сашуля…

Он грезил о ней с детства. Понимал прекрасно, что у него нет никаких шансов, а все равно грезил. Поэтому и был до сих пор один. Потому что решил: либо она или такая, как она. Либо никакой.

– Нет. Не Шуру. Ее мать, – уточнил участковый, маетно почесывая кадык. – Дочка бузит. В полицию позвонила Хмелеву. Утверждает, что мать ее пропала. Плачет! Истерит!

– Да ладно! – хихикнул Стас недоверчиво. – Тетя Алла пропасть не может по определению!

– Почему это? – не понял участковый.

– Она непотопляема! Она такая… – и он, выпустив воротину, сжал оба кулака и тряхнул ими у груди, напружинив мышцы. – Ух!

– Вот тебе и ух! – Участковый сместил пальцы с кадыка на грудь, почесался лениво, зевнул. – Телефон дома, сумка дома, очки дома. А ее нигде нет. Саша вернулась, а матери нет. И дом, что характерно, открыт. И записи с камер наблюдения пропали.

– А у них камеры были?! – ахнул Стас и недоверчиво покрутил головой. – Ни хрена себе!

– Вот тебе и ни хрена себе… – он снова зевнул и с угасающей надеждой еще раз спросил: – Так точно не видел?

– Да говорю – нет! – Стас качнул головой, озадаченно вывернув нижнюю губу. – Весь день на рынке, продажа перла. Мотался с базы на рынок и обратно. Два раза ящики подвозил. Фартовый день… Надо же… Тетя Алла! Камеры… Охренеть!..

Участковый глянул на лобастого Стаса, тут же подумал со злостью, что тот от брата отличается совсем немного, такой же придурок. Простился и пошел обратно к дому Беликовых.

Ох, как он ненавидел посещение скорбных домов! Так он называл дома, где угнездилось горе. Он совершенно не мог там находиться. Он там задыхался. Его все там тяготило. И громкий плач, и тихое всхлипывание, и просто тяжелые вздохи. А глаза, наполненные надеждой, обращенные к нему, когда он входил в дом, он ненавидел пуще всего!

Он не мог найти и не найдет никогда пропавшего без вести человека! Для этого у него слишком скуден ум и совершенно нет желания. Он ведь сразу смекал, что, как только человече пропадало, которое пропасть не должно было, – это все, это приговор. Надежд быть не может! И не надо так на него смотреть. Он не бог! И не провидец!

Пусть вон на Назарова смотрит, он бывалый, говорят, сыщик. Из самой столицы прикатил. Он и вопросы умные задает, по существу.

А она на него не смотрит – на Назарова. Она на него – на своего участкового уставилась. А он-то что?! Его вообще из дома вытащили из-за стола, где он вкусно ужинал картошкой с котлетами под бутылочку водочки. И обсуждал, между прочим, со своей супругой приятный вопрос предстоящего отпуска.

И теперь что? Если ее полоумная высокомерная мамаша не найдется, плакал отпуск, так?

– Я сожалею, Александра… никто ее не видел, – развел он руками.

Помотал отрицательно головой, изо всех сил желая, чтобы Назаров его отправил куда-нибудь снова из этого скорбного дома. Он лучше по улицам пойдет бродить и с вопросами к жильцам приставать, с бесполезными по большей части вопросами, чем в ее глаза смотреть, наполненные ужасом.

– Но так же не бывает! Так не бывает! Как она могла пропасть? Ее же не инопланетяне похитили! – вдруг закричала она в несвойственной ей манере – звонко и громко. – Кто-то же должен был видеть какую-то машину, человека, бредущего по улице. Кто-то подходил или подъезжал к нашей калитке! Звонил в нее! Камеры! Есть же камеры у соседей! Они могли зафиксировать и…

Участковый еще раз развел руками и отрицательно замотал головой.

Да, он говорил с соседями, на чьих домах были установлены камеры наружного наблюдения. И они даже вместе просмотрели записи за весь день. И видели, как выходила утром Саша на работу. Как потом Алла Геннадьевна куда-то выходила с сумкой и пустой корзинкой. Вернулась часа через полтора, сгибаясь под тяжестью покупок.

– Что она купила? – вдруг спросил участковый у Саши.

– Я не знаю. Я не проверяла.

Она опустила ноги с уютного диванчика, в углу которого провела последние полтора часа. Дошла до холодильника, заглянула внутрь. Проверила полки шкафов.

– На рынке была, точно. Фрукты, овощи вижу свежие, зелень. Сыр… Да, сыр, свежая упаковка. И творог. Значит, в магазине была тоже.

– В какой обычно магазин она ходила? – спросил Назаров, рассматривая гору семейных альбомов, которые принесла Саша по его просьбе.

– Какое это имеет значение?! – резко обернулась она на Назарова и зло прищурила глаза. – Она же вернулась из этого магазина!

– Она могла там с кем-нибудь повздорить, – осторожно заметил Сергей.

– Это было не в ее правилах. Не в ее манере! – снова резко и невежливо отозвалась Саша.

А вот тут вы ошибаетесь, возразил выразительный взгляд Назарова. Она могла! И еще как могла!

– Хорошо… – не стал он спорить и перевернул еще одну страницу фотоальбома. – Кто бывал у вас в доме?

– Много кто, – она вернулась на диванчик, снова села, поджав под себя ноги. – У нас бывало много людей.

– Кто чаще других? Особенно в последнее время, Александра, – пришел на помощь участковый, поняв, куда клонит Назаров. – Мне тут соседи сказали, что у вас часто бывал Усов Серафим Ильич.

– Он в дом редко заходил. Пару раз, наверное. И то давно, – рассеянно заметила Саша, потирая ладошками плечи, будто замерзла.

– Потом еще, говорят, Илюхин у вас бывал, – вспомнил соседские сплетни участковый. – Так?

– Да… – она вдруг вскинула на него взгляд с загоревшейся надеждой. – Да, знаете, Вадик часто бывал. Особенно в последнее время. Они все больше с мамой общались. Часами! Я…

– Вы ему не симпатизировали? – продолжил участковый, потому что к тому его призывал взгляд Назарова.

– Я? Не особо, – она с раздражением поморщилась. – Не авансировала, так скажем.

– Может, он решил через вашу матушку к объекту подобраться? – не вполне уместно хихикнул участковый.

– К какому объекту? – не поняла она.

– Ну… К объекту своего интереса. То есть к вам. Решил сначала завоевать симпатию вашей матери, а потом…

– Не знаю, – она равнодушно пожала плечами. – Я не задумывалась. Ко мне не приставал. Уже замечательно.

– А о чем они обычно говорили? – встрял Назаров, отложил один альбом, потянулся к следующему.

– Я не подслушивала! – возмутилась Саша, не глядя в его сторону.

– Но обрывки разговора могли до вас долетать. Не шепотом же они говорили, – почти сердито возразил Назаров.

Он понимал, почему она так себя ведет, и извинял ее. Когда он приехал в ее дом по просьбе Хмелева, первым ее порывом было броситься ему на шею и разрыдаться. Он это видел! Он сто процентов даст за эту версию! Она ахнула, отступила на шажок, потом протянула к нему руки, часто заморгала, выдохнула со всхлипом:

– Сережа! Ты-ы-ы…

А он что? Он отступил. Закрылся! Забился в нору! Он опустил голову, успев кивнуть. И пробормотал, как совершенный придурок:

– Здрасте, Александра Степановна. Я по вызову. Вы звонили Хмелеву.

И все! Она тоже закрылась. Тоже кивнула. И больше уже не смотрела на него с надеждой, что он все исправит, что он все сделает правильно. Он сильный! Он сможет!

Наверное, он должен был как-то иначе себя вести. Не как официальное лицо. А как…

Черт! А как он должен был вести себя с ней, как? Как герой-любовник, вернувшийся после долгой разлуки?! Но десять лет прошло, десять! Он женат! И при исполнении, между прочим. У нее ухажеров тьма. Да и замужем успела побывать. То, что она протянула к нему руки, еще ничего не значило. У нее беда, возможно, случилась. Кого хочешь о помощи попросишь.

Из машины-то неделю назад не вышла, когда его увидала, так…

– Так о чем мог говорить часами, как вы утверждаете, молодой парень с пожилой женщиной? Что их связывало? – задал вопрос Назаров.

– Вы… Вы на что намекаете, Назаров? – Она вдруг села прямо на диване, повернула к нему бледное до синевы лицо.

– Я не намекаю ни на что. Я спрашиваю.

Стиснул зубы, стараясь не смотреть на ее ноги, которые непотребно обнажились, потому что юбка ее задралась, когда она ерзала по диванчику. Стараясь не видеть ее аккуратные ступни, которые помнил и которые совершенно не изменились за эти десять лет.

Черт! Зачем Хмелев послал его сюда? Специально? Помучить? Он же мучился, да! И с Таней теперь объяснения не избежать. Станет приставать: а как она на тебя смотрела, а ты как, а что ты при этом чувствовал, а она что…

– Я спрашиваю, что могло их связывать? – повторил он вопрос отвратительным скрипучим голосом. Так скрипела дверь в их с Таней спаленке в доме его тещи. – Часами говорить надо о чем-то. Вы понимаете, о чем я, Александра Степановна?

– Они разбирали какие-то бумаги отца. Чему-то удивлялись. Вадик неоднократно восклицал, что это супер.

– Супер?

– Да. Еще утверждал, что это сенсация. Или что-то в этом роде. Лучше спросить у него.

– Каких бумаг это касалось? Вы что-то об этом знаете? – Участковый вдруг взволнованно заходил перед ней, звонко чавкая резиновыми шлепками по своим пыльным пяткам. – Они их рассматривали, раскладывали на столе, на полу? На диване? Что это были за бумаги?!

Ее обеспокоенный взгляд пробежался по кухне, старательно огибая то место, где листал фотоальбомы Назаров. Потом остановился на участковом, который вышагивал перед ней в своих нелепых широченных шортах и растянутой футболке и казался вообще человеком со стороны.

Грузчик! Портовый грузчик! Так бы охарактеризовала его мать, явись она сейчас домой. О том, что было бы сказано в адрес Назарова, вольготно расположившегося за обеденным столом с их семейным фотоархивом, не стоило и гадать. Мать его выгнала бы в шею!

Ирония судьбы, да? Мать все последние десять лет его ненавидела. Ненавидела и проклинала. И считала его своим кровным врагом. И кстати, не работай Назаров в полиции, был бы прекрасным кандидатом в подозреваемые.

– Что это были за бумаги, Александра? – продублировал вопрос участкового Сергей. – Что изучали часами ваша мать и Илюхин?

И вдруг участковый не выдержал. Подскочил к ней, потеряв по пути левую тапку, и зашептал, зашептал, обдавая перегарной вонью:

– Это карты, да? Они изучали карты?!

Саша отшатнулась и поморщилась.

Грузчик! Потный, вонючий грузчик, а не представитель органов правопорядка. Мать бы с ним даже говорить не стала.

– Что, Александра? – пришел на помощь участковому Назаров. – Карты? Что за карты? Что за бумаги?

– Да… Карты. Были какие-то карты местности. Они их разворачивали на столе. Большие такие.

Она развела руки пошире, перестав гладить себя по плечам, будто отчаянно мерзла, хотя при выключенном кондиционере в кухне было просто невыносимо душно. Назарову лично нечем было дышать. К духоте примешивался запах перегара и пота от участкового. Мясо, размороженное в раковине, начало отвратительно пованивать. Хорошо мусорное ведро было пустым – он проверил – иначе накатила бы тошнота. И даже тонкий запах ее духов не спас бы.

– Что за карты?

Назаров перевернул страницу фотоальбома. С большой цветной фотографии ему улыбалась Саша. Юная, наивная, смешная, с двумя косичками, крохотными веснушками на переносице, в школьной форме. Класс четвертый, наверное. Задолго до того, как они познакомились.

– Знаете, Сергей Иванович, тут про карты эти ленивый только не шептался. И ленивый их только не искал! – оживленно подхватил инициативу участковый, не дав вставить Саше ни слова. – Когда немцы отступали, они будто награбленное золото, картины, фарфор где-то спрятали в округе. Вы же местный, должны знать эту легенду!

– Что-то слышал, – неохотно признался Назаров.

Честно? Они с пацанами в детстве не одну сотку перелопатили на окраине города, пытаясь отыскать сокровища. Находились какие-то старинные монеты, глиняные черепки, даже кости. Они все тащили в местный краеведческий музей. Там принимали. Правда, не платили ни хрена.

Потом он заболел морем и про сокровища забыл, сочтя все это бредом. Оказывается, еще остались чудаки, что верили.

– Так вот местные тут на районе болтали, что у Беликова… – он опасливо покосился на притихшую Сашу, – что у Беликова карта настоящая была. Их много по рукам, карт этих, ходило. Помните, да?

– Угу…

– Некоторые даже денег на этом кучу сделали, чудакам приезжим карты начали продавать с крестиками, где сокровища могли быть зарыты.

– И покупали? – удивленно отозвался Назаров.

– Еще как! Потом, правда, продажу запретили. Один умник ночью начал копать под администрацией района, там, по словам, было отмечено крестиком. Но вот что у Беликова карты были стоящими, это сто пудов! – Участковый резво обернулся на Сашу: – А сейчас где эти бумаги, Александра? Вы могли бы их принести?

– Зачем? – Она фыркнула, одернула юбку. – Тоже станете копать?

– Хотя бы посмотрите, целы они? – попросил Назаров и тяжело вздохнул.

Дело дрянь! Это он определил еще час назад. Алла Геннадьевна, скорее всего, уже никогда в свой дом не вернется. Все признаки об этом свидетельствовали. Сумка, кошелек, пенсионное удостоверение, странно рано не по возрасту полученное, – все было дома. Телефон тоже и очки, без которых, по словам дочери, она никогда не выходила из дома. Да и камеры соседей ее второго выхода за калитку не зафиксировали. Нигде на участке нет свежевскопанной земли, значит, на участке ее не хоронили. В доме нет, на чердаке нет, в подвале нет. В шкафах ее труп тоже отсутствует.

Стало быть, что?

Стало быть, исчезла она из дома через заднюю калитку. В то место не достреливала ни одна соседская камера. Да, калитка оказалась заперта. И ключи Саша не нашла. Но это ведь ничего не значит. Убийца или похититель мог забрать ключи заранее, вытащить Аллу Геннадьевну через нее наружу. А там спасительные заросли, глубокий овраг, кишащий змеями. Искать ее тело там сейчас, ночью, никто не станет. Он тоже не настолько герой. Это много лет назад он геройствовал, пробираясь тем оврагом, чтобы с Сашей увидеться.

Итак…

– Бумаг нет! – закричала Саша, вбегая в кухню. – Они хранились в папином кабинете, в бюро орехового дерева. Сейчас там пусто! Господи! Что все это значит?!

А значить это могло только одно: бумаги похищены. Похищены тем, кто знал об их существовании. И кто убедился в их подлинности и ценности. И кому, возможно, их не отдала несговорчивая Алла Геннадьевна.

Вадику Илюхину?

Да, на данный момент это единственный подозреваемый. И камеры опять же отключены. А как их отключить и удалить запись, знали только хозяева. И тот, кто был особенно приближен к их тайнам, так? Кто часами шушукался с хозяйкой, решившей таким вот идиотским способом устроить судьбу своей одинокой дочери.

Дура! Старая безмозглая дура!

Он вышел из дома на улицу. Вдохнул, выдохнул. После духоты в кухне теплый ночной воздух показался ему даже прохладным. Он поежился, глянул в небо. Черный бархат, простроченный зигзагами созвездий, провис траурным парусом.

Как Саша сегодня ночью останется одна в этом доме? Кого попросит быть рядом с ней? Или все же станет ждать мать, вздрагивать от каждого шороха, прислушиваться к каждому звуку с улицы, вдруг она идет?

– Ее нигде нет, Андрей Иванович, – доложил Назаров, остановившись у задней калитки и набрав Хмелева.

– В смысле?

– Ее вообще нигде нет. – Сережа вздохнул, глянул в черную неподвижную массу за забором. – Думаю, ее вытащили через заднюю калитку и…

– И что?

– Там овраг. Сразу за забором. Заросли такие, что джунгли отдыхают.

– И что? – тупо повторил Хмелев, который к этому часу успел уже и душ принять, и поужинать, и валялся теперь перед телевизором с банкой пива.

– Думаю, что если труп и был там, то теперь его уже там нет. Вывезли. Потому что жара, потому что процесс разложения ускорен в разы.

– Труп!!! – разозлился сразу Хмелев. – Чего сразу труп-то, капитан?! Других соображений нет?

– Нет, товарищ полковник. Из дома пропали бумаги Беликова. Участковый говорит, что это были ценные бумаги. Карты…

– Да слышал я, слышал эту байку! – еще громче заорал Хмелев. – Она ушла на рынок, забирай бумаги и вали! Разве не так?

– Возможно. Но она могла прийти не вовремя. Раньше времени.

– Могла… – сразу сник Хмелев, повертел пивную банку, в которой еще плескалось прилично, поставил ее на пол рядом с диваном, сел. – Какие соображения, капитан?

– У меня две версии, товарищ полковник.

Сережа опустился к замочной скважине, втянул носом воздух. Пахло какой-то смазкой. Сто процентов так пахло от замка. И от петель тоже. Надо будет завтра экспертам основательно с этим поработать.

– Первая?

– Это кто-то из своих.

Назаров встал, поддернул брюки. За неделю работы в отделе штаны начали спадать. Сказывалось отсутствие сытных завтраков, домашних обедов и ужинов, которые ему приходилось готовить самому на скорую руку, когда возвращался. Таня уставала. И почти ничего не готовила.

– Кто из своих? – поторопил его Хмелев.

– В последнее время хозяйка сильно сблизилась с одним из претендентов на руку дочери. Они часами изучали бумаги Беликова, рассматривали карты, шептались доверительно, со слов дочери.

– Усов? – испуганно ахнул Хмелев и схватился за сердце.

Только не это, господи! Как он его заподозрит?! Как вопросы неказистые задавать станет?! Да он его самого…

– Нет, – порадовал Назаров начальника. – Илюхин Вадим. Он часто бывал в доме. Особенно в последнее время и…

– Погоди, погоди! – взвился тут же Хмелев. – Илюхин… Илюхин… Только не Вадим, Игорь. Это вечный оппонент покойного Беликова. Его папаша, видимо! Ну да! Вадим Игоревич, точно! По нему был сигнал!

– Какой сигнал, товарищ полковник? – осторожно поинтересовался Назаров, мало что понимая из бессвязной речи начальника.

– Да пошумел он тут пару раз в ночных клубах. Оболтус! Огнев говорит, состояние папаши покойного просаживает помаленьку. Ничем не занимается всерьез. Значит, карты, говоришь! Ну да, ну да, Беликов покойный с покойным Илюхиным бодались из-за этих карт, помнится. Сильно бодались! Так, так, так… Значит, Вадик… Илюхин… Ну что же, надо задерживать. Обыск и все, как положено. Если карты у него, то все! Алла Беликова на его совести! Вернее, ее исчезновение! Что еще у тебя, Назаров? Давай докладывай, да я буду распоряжения отдавать насчет задержания Илюхина. Ты там побудь с девочкой-то. Ей сейчас тошно будет. Побудь. Пока этот ее, Усов, не приедет. Надо бы ему позвонить, н-да…

– А на задержание кто поедет?

Караулить Сашу до приезда Усова ему дико не хотелось. Наблюдать, как они станут обниматься, может, и целоваться? Здорово, да! Потом Усов поведет ее к диванчику, усадит, погладит по плечу, еще раз поцелует в щеку или там в висок. Глянет с раздражением на притихшего в сторонке Назарова и величественным жестом отошлет его прочь. Здорово, да!

– На задержание поедет Огнев. И обыск проведут, как положено.

– Пусть эксперты осмотрят гараж на предмет смазочных веществ, – попросил Назаров. – Кто-то смазывал замок и петли задней калитки. Вряд ли это были женщины.

– Осмотрят, осмотрят, капитан, – уже нетерпеливо гарцевал по комнате Хмелев. – Ты что-то там еще про вторую версию говорил?

– Говорил.

– И что за версия?

– Илюхин к исчезновению Аллы Геннадьевны не имеет отношения.

– А кто имеет?

Хмелев вытаращился на пивную банку, которую нечаянно толкнул ногой. Банка послушно легла на бок. И из нее тоненькой струйкой на ковер начало выливаться недопитое пиво.

– Тот, кто приложил руку к исчезновению Листова и Рыкова, товарищ полковник. – Назаров развернулся и медленно пошел обратно в дом, где на уютном диванчике горбилась от горя Саша.

– Знаешь что, капитан! – заорал не своим голосом Хмелев, трясущимися руками подбирая банку с пола. – Ты на что намекаешь, а?! На что намекаешь?!

– Я не намекаю, товарищ полковник. Я предполагаю, что к исчезновению Беликовой может быть причастен тот же самый убийца. И это, товарищ полковник, уже серия…

Глава 10

Вадик Илюхин принадлежал к той категории современной молодежи, которой было плевать на все, кроме денег. И еще секса. И еще выпивки.

– Сорняк! – взрывался праведным гневом Илюхин-старший, когда был жив. – Кому я все это оставлю?! Кому?!

Оставить он должен был немало. На тот момент, когда старик Вадика должен был сыграть в ящик, у них с матерью остались бы куча магазинов, кафе, автосервисы, счета в банках, какие-то акции, приносящие невероятные доходы. Это со слов отца. Вадик-то в этом ни черта не понимал. Он просто молчал и ждал, когда же старик отдаст концы. Терпеливо ждал, не огрызаясь, не скандаля. Вдруг прогневает папашу и тот лишит его наследства?!

Не лишил. Все оставил в равных долях ему и матери. Но это все равно что ему. Потому что мать любила его безмерно, во всем потакала и во всем искала для своего чада оправдание. И тратила на него свои деньги, решив, что их предостаточно. А свои Вадик пусть пока не трогает. Жизнь длинная…

– Ма, а я не хочу работать, как ты на это смотришь? – заявил Вадик, с горем пополам окончив экономический факультет местного коммерческого вуза.

– Конечно, сынок! Кем ты мог бы работать? Бухгалтером?! – ужаснулась она, как всегда безошибочно угадав, куда клонит чадо и что желает от нее услышать. – Слава богу, наш папочка оставил нас не нищими. И мы может себе позволить жить так, как нам хочется.

Вадику хотелось кутить, ничего не делать, спать с красивыми девушками, летать на отдых в жаркие страны, когда на родине зима и…

И еще ему жутко хотелось найти сокровища нацистов, которые в их городе так никто и не нашел!

Он с детства был помешан на кладах. Любил фильмы про кладоискателей, даже книги читал, если там упоминалось о сокровищах. Собирал какие-то сведения о мореплавателях, пиратах, затонувших кораблях, сокровищах скифов. Все, правда, было бессистемно, в бумагах царил хаос. Но он все равно вырезал, наклеивал, складывал, хотя потом подолгу не мог найти, если хотелось перечитать.

О том, что отец искал карту, настоящую карту, и ее еще искал его дед, он знал. Подслушивал не раз, как отец с дедом шушукались по этому поводу.

– Па, а ты уверен, что существует это все? – неуверенно спрашивал отец Вадика своего отца.

– Уверен! Я точно знаю! Точно! Мой сосед – колченогий Лешка – сам эти ящики сколачивал. Баба его мне рассказывала. Он ей говорил, что там добра видимо-невидимо. Отсюда морем должны были отправить и не успели. Наступление наших! Нацисты все и спрятали. А вот куда?! Лешка и вывозил все это.

– И что?! – вытягивал отец шею, Вадик подсматривал, видел.

– А то! Застрелили его сразу, как сокровища спрятали. И на берегу бросили, как собаку!

– Может, в том месте и искать нужно? – спрашивал отец Вадика своего отца.

– Умный, да! – с сожалением косился на него дед. – Там весь берег перекопали! Даже технику подгоняли. Бесполезно. В другом каком-то месте это все, сынок. В другом…

И вот теперь Вадик, унаследовав интерес к сокровищам нацистов от отца и деда, имел то, ради чего терпел объятия жирной старой шлюхи.

Он бы, может, и не то вытерпел! На кону миллионы долларов! Миллионы! Долларов! Даже если государство решит прикарманить эти сокровища, он свой процент поимеет, а это все равно миллионы долларов! Потому что вместе с зашифрованной картой вдова Беликова подарила ему опись всего награбленного нацистами. Карту он пока не расшифровал, как не смог расшифровать ее и покойный Беликов. Не нашлось подпольных специалистов. А в официальном порядке он никуда обращаться не стал. Вадик тоже не станет обращаться никуда в официальном порядке. Попробует сначала сам. Потом привлечет кого-нибудь. Кого, пока не знал. Но когда есть что расшифровывать…

А вот список награбленного, занимающий дюжину страниц, он перевел. С горем пополам, но перевел. И ошалел! Подлинники картин великих мастеров. Золото, кубки, украшения, бриллианты… алмазы необработанные… Там оказалось всего столько, что он не представлял, где это все можно было спрятать в их городишке! Это не одна грузовая машина, это машины три добра! Где можно было зарыть?

Они с вдовой Беликова подолгу рассматривали карту, читали и перечитывали записи ее покойного мужа. Сопоставляли, сверяли – ничего! А однажды, пару дней назад, она вдруг брякнула:

– Ой, ну я не знаю, где можно это все спрятать! Только в мавзолее каком-нибудь каменном! Только там, куда никто никогда не посмеет сунуться!

Брякнула и забыла. А Вадик не забыл. Он начал думать. Начал дома карту ворочать. Стал ездить по городу, наблюдал, присматривался. Даже в краеведческий музей наведался и там кое-что полистал, почитал. И кажется, начал прозревать.

Но об этом, тсс, никому ни слова. Даже матери! Она хорошая женщина, его любит больше жизни. Но она всего лишь женщина! А это значит, что может ляпнуть, проболтаться, не по умыслу, а просто так…

Вадик шевельнулся, глянул на часы – половина двенадцатого ночи. Рука, удерживающая опустевший бокал, затекла. Он потянулся с хрустом, нехотя встал. Прошел к высокому шкафу, где еще покойным отцом был устроен бар. Смешал себе очередной коктейль, он умел и любил это делать. Снова вернулся на диван. Сел лицом к огромным окнам, выходящим в сад. Хлебнул из бокала, довольно улыбнулся. Было вкусно. И еще было приятно сидеть в доме одному в тишине, без телевизора, радио, без матери. Сидеть, думать, мечтать.

Вот он найдет сокровища. Вернее, сначала он отыщет место, потом последуют разведывательные действия. И когда он уже стопроцентно убедится, что сокровища там, станет думать: сможет самостоятельно все вывезти или все же придется обращаться за помощью. Например, к государству. Он не исключал такой возможности. Он уже все подсчитал. Положенные двадцать пять процентов это очень-очень-очень много. Плюс к тому же слава! О нем будут говорить, показывать по телевизору. Он станет знаменитым. И тогда эта курица – Сашка Беликова – будет смотреть на него уже иначе!

Интересно, как бы она посмотрела на него сейчас, узнай, что он выделывал с ее матерью? Ужаснулась бы? Брезгливо сморщилась? Или похотливо облизнулась?

Вадик захихикал. Его мелкий хрипловатый смех пробежался по углам огромной гостиной с большим шелковым ковром в бирюзовых тонах на полу и заставленной тяжелой темной мебелью. Затих в дверном проеме и вдруг вернулся трелью дверного звонка.

– Кого еще?..

Вадик недовольно поморщился, матерно выругался, поставил на деревянный диванный подлокотник бокал с коктейлем. Нехотя поднялся и медленным, очень медленным шагом пошел к входной двери. По пути он посетовал на свою рассеянность. Он опять забыл запереть дверь в воротах. Просто не проверил, сработала защелка замка или нет. И теперь незваный гость стоял возле входной двери и теребил кнопку звонка. Нагло так! Может, собаку стоит завести? Огромную, свирепую, которая станет бросаться на всякого, кто посмеет воспользоваться его рассеянностью, кто посмеет открыть незапертую дверь в воротах и хозяйски пройти до самого крыльца. Собака – это хорошая мысль.

Он глянул в глазок и удивился, узнав за дверью Игоря Валентиновича Огнева. Толстый майор был одет в гражданское, отчаянно, как всегда, потел. Вытирал громадный, как баскетбольный мяч, череп платком размером со скатерть. И смотрел прямо на него через глазок странно виновато и смущенно.

– Здрасте, Игорь Валентинович. – Вадик осторожно улыбнулся, открыв входную дверь.

– Здравствуй, Вадим. – Огнев раздул щеки, запыхтел, осмотрев хозяина дома. – Отдыхаешь?

– Да.

– Дома один?

– Да. Мама уехала на отдых с приятельницей какой-то.

На этих словах Вадик невольно сморщился. Он не терпел приятельниц матери. Они напоминали ему старых ощипанных кур. И разговор их напоминал ему суматошное куриное кудахтанье.

– Давно дома?

Огнев выразительно прошелся взглядом по его джинсам, дорогой сорочке, явно не домашней.

– Давно. Часов с семи.

– А днем где был?

– Днем? Да нигде… Ездил по городу. С людьми общался.

Он вдруг покраснел. Вот именно, куда и зачем он ездил по городу, Вадик не мог сказать! Ни за что! Это было частью его плана. Это была его разведка!

– С какими людьми общался? – не перестал приставать к нему Огнев, так и не объяснив причины своего визита.

– С разными, – пуще прежнего покраснел Вадик и вдруг возмутился: – А в чем, собственно, дело, Игорь Валентинович?!

– А дело в том, Вадим, что тебе придется проехать со мной в отдел и ответить на несколько моих вопросов. И возможно, не только моих, – окончательно смутился Огнев.

Причина его смущения была Вадику понятна. Огнев давно и прочно приятельствовал с его покойным отцом. Какие-то делишки меж ними были. И оба, кажется, оставались довольны друг другом. После смерти отца Огнев не перестал покровительствовать их семье. И мать, кажется, не перестала после смерти отца приплачивать Огневу.

И тут вдруг такое!

– А что за вопросы?

В желудке у Вадика вдруг заворочалась крохотная острая льдинка. Неприятно заворочалась, болезненно.

– Я не могу тебе всего сказать, сынок… – произнес с печалью Огнев, опасливо оглянулся себе за спину. – Я тут не один, понимаешь…

– Угу, – кивнул Вадик, хотя сколько ни всматривался в направлении ворот, никого не увидел. И уже шепотом спросил: – Так что за вопросы?

Он мысленно вернулся к событиям недельной давности, когда они с приятелями в ночном клубе разгулялись до такой степени, что раздели догола какую-то девчонку. Она поначалу была будто и не против, а потом визжать стала, когда они ее к шесту выгнали.

Она заяву накатала, что ли?

Потом еще был инцидент, когда они втроем под утро помочились на спящего бродягу. Может, это не бродяга был? Или кто-то их снял на мобильник и в Сеть выложил? Блин!

– Ты мне вот что лучше скажи, у тебя дома никакой дряни нет? – быстро зашептал Огнев, когда они шли уже от дома к воротам.

– В смысле? – Вадик приостановился.

– Травы там или еще чего похуже?

– Нет, вы что! – фыркнул Вадик и мерзко хихикнул Огневу на ухо: – А что, ребятам нужно?

– Я бы на твоем месте не смеялся, парень, – произнес со вздохом Огнев и шлепнул его по лопаткам здоровенной пухлой, как сдобная булка, ладонью. – Понимаешь, если ты неправильно ответишь на их вопросы и на мои в том числе, то у тебя дома может быть обыск. И не хотелось бы, чтобы ко всем прочим грехам добавился еще и этот.

Обыск! Твою мать! Вот гады! Обыскивать дом Илюхиных собрались! Совсем страх потеряли! Отец с дедом, поди, в своих могилах ворочаются. С какой целью обыск? Что собрались искать?

Ответ напрашивался сам собой. Он лежал на поверхности, раз Огнев сказал, что наркота может быть сопутствующим товаром, значит, искать собирались не ее. Искать собирались карту! Уже узнали!

И хрен с ними, с уродами! Пускай ищут! Хрена вам, а не карту! Он не дурак, чтобы такие вещи в доме держать. Ага, на-ка, пойди возьми! Ох какой он молодец, что сразу место придумал, куда все документы спрятать! Ох он умница!

А Огнев тоже хорош, проститутка. И нашим и вашим. Надо будет матери сказать, чтобы перестала содержать этого жирного борова! Явился, понимаешь, в дом в полночь. Ничего толком не говорит. Потеет, блин, мямлит что-то. Ладно, там разберутся. Главное, что он все правильно сделал. А то, где и с кем он провел сегодняшний день, никого не волнует. Никого!

Оказалось, что волнует! Очень волнует! Причем всех! И Огнева, и начальника его – Хмелева. И еще какого-то чела, завалившегося в кабинет Огнева минут через сорок после того, как туда доставили Вадика.

И кстати, тот сразу встрял в дело. И начал задавать какие-то не такие вопросы. Не такие, как Огнев с Хмелевым. Те все больше топтались на одном месте: где был днем и что делал. А этот сразу:

– Скажите, Вадим, какие отношения вас связывали с Аллой Геннадьевной Беликовой?

Зачем спросил этот, последним зашедший в кабинет Огнева? С какой целью?!

– В смысле?

Вадик глянул на него, как на бармена, тяжело и высокомерно. Он всегда так смотрел на обслугу. И этому ясно давал понять, что его место именно там – за стойкой бара, под лестницей, за дверью, наконец.

– Вы посещали дом Беликовых? – зашел загорелый накачанный нахал с другого бока.

– Да.

– С какой целью?

– Ну-у, просто.

– Что значит, просто? – возмутился вдруг Хмелев, ему явно хотелось спать, он без конца зевал и подслеповато щурился. – Ко мне-то ты просто не заходил, нет?

– Нет.

– Вот! Потому что тебе у меня делать нечего. Интереса не было. Так?

– Так.

Вадик глянул на Огнева. Тот явно пытался ему что-то подсказать, активно шевеля бровями.

– Так что за интерес у тебя был в доме Беликовых? – снова перехватил инициативу новичок.

– Саша, наверное, так, Вадим? – не выдержал Огнев.

– Игорь Валентинович! – прикрикнул вдруг на подчиненного Хмелев. – Я попросил бы вас!

– Молчу, молчу…

Огнев выставил щитом крупные пухлые ладони. И Вадик подумал, что в бейсбол он мог бы запросто играть без перчатки.

– Ну да, Саша мне нравилась. Я пару раз заезжал за ней утром, чтобы на работу отвезти.

– Отвез? – спросил загорелый.

– Нет. Ее Усов перехватил. Она к нему села и уехала.

– Вас это не обидело? Не возмутило? Не разозлило? – Молодой наседал, скотина.

Вадик равнодушно пожал плечами:

– А как еще она могла поступить в тот момент? Мы подъехали одновременно. Она села к нему. Он же ее начальник. Села бы ко мне, он бы ее уволил… возможно. Ее мать за нее извинилась.

– Вы можете утверждать, что Александра Беликова питала к вам интерес? – вдруг спросил загорелый.

– Не могу, – не стал врать Вадик и недовольно поморщился. – Она гордая – Сашка-то. Сама не знает, чего ей надо. Она и к Усову не особо.

– Она сказала? – встрял снова молодой.

– Сергей Иванович! – прикрикнул теперь уже на Назарова Хмелев и укоризненно качнул головой. – Это к делу не относится.

– Да ладно, чё, я скажу. Не она говорила. Я просто у пацанов узнавал из охраны Усова. Не спит она с ним, это точно.

Вадик развалился на стуле, решив, что дело, по которому его дернули в отдел, яйца выеденного не стоит. И ему бояться нечего. Про карту пока никто даже не заикнулся. Все больше про Сашку спрашивают.

– Вас это вдохновило, и вы стали настойчиво посещать их дом, так? – Умница Огнев подсуетился.

– Ну да. Алла Геннадьевна была «за». Сашка тоже вроде была не против. Правда, почти не смотрела в мою сторону. – Вадик делано вздохнул. – Но я все равно приходил. Так Алла Геннадьевна посоветовала. Вадик, говорила она мне, капля камень точит.

По тому, как довольно улыбнулся Огнев, как он одобрительно двигал головой вверх-вниз, Вадик понял, что на верном пути.

– Значит, мать Александры была не против вашего романа с дочерью? – спросил умница Огнев.

– Да вы что! Она нас и познакомила. Они же с моей матерью подруги. Вот и хотели нас с Сашей поженить. А Сашка нос воротила. Мы с Аллой Геннадьевной и решили не наседать на нее. Решили, что пусть она сначала привыкнет к моему присутствию. – Вадик пел соловьем, без конца посматривая на Огнева, который только что не плакал от умиления умным мальчиком. – Я и ходил без конца.

– А чем вы занимались, бывая в гостях у Беликовых? Раз Александра не обращала на вас никакого внимания, что вы делали в их доме?

Загорелый качок отошел к окну, задрапированному какими-то домашними занавесками. Это Огнев наверняка из дома приволок, решил Вадик. У него все в кабинете мало способствовало рабочему настрою. И аквариум в дальнем углу с глупыми мелкими рыбешками. И настольная лампа на столе, как из будуара. И кресло странное, в которое сейчас с кряхтеньем опустился Хмелев. Обивка в цветочек, нормально!

– Так что вы делали в доме Беликовых? – повторил вопрос малый, кажется, его назвали Сергеем Ивановичем.

Огнев моментально нахмурился, и Вадик понял – вот оно, начинается!

– Мы общались с Аллой Геннадьевной в основном, – осторожно начал Вадик.

Вдруг вспомнился совет деда, который наказывал его неоднократно в детстве за глупое вранье.

«Если не умеешь врать, идиот, говори правду!» – накручивал дед ему ухо.

«А если правду нельзя говорить? – выл Вадик и вытягивался на цыпочках, чтобы не было так больно. – Есть же моменты, когда надо соврать!»

«Тогда… Тогда говори часть правды! – орал дед ему в то самое ухо, которое накручивал. – Это твое спасение, олух! Часть правды, которая тебе не навредит!..»

Вот он будто услыхал сейчас глухой басистый голос деда. И пожелал ему царствия небесного! Молодец был дед, знал, что советовать.

Ведь начни он сейчас врать, кто знает, чем обернется! Сашка хоть и не обращала на них внимания, но наверняка в курсе была, о чем они шушукаются. А что касается Аллы Геннадьевны…

– Что вы делали с Аллой Геннадьевной? – вдруг спросил Хмелев.

И Вадик едва не заржал в полный голос. Вот был бы прикол, расскажи он им сейчас, что он делал с этой жирной бабой! Никто из них не поверил бы, точно. Поэтому их выкрутасы в ее спальне он решил от полиции скрыть.

– Мы рассматривали карты ее покойного мужа, его записи, разговаривали об этом, – не стал он врать.

И по тому, какой силы вырвался из груди Огнева облегченный выдох, понял, что молодец. Стопроцентный молодец!

– И что? Рассматривали… и?

Сергей Иванович с загорелыми плечами явно был разочарован. Он ждал чего-то другого.

– И ничего! – фыркнул Вадик. – Все обсуждали, а существуют ли на самом деле эти сокровища или это так – вымысел. У моего отца с дедом тоже были такие карты, но все оказалось лажей.

Вот и…

– Что было на картах Беликова? – вдруг спросил Хмелев, выпрямившись в кресле. – Там было указано, где эти самые награбленные богатства?

– Мы ничего не поняли, если честно, – снова не соврал Вадик. – Карта, главная карта, она зашифрована. Да что вы меня-то допрашиваете? Вы у Аллы Геннадьевны спросите! Она вам сама скажет! И карты покажет!

– Не покажет, Вадим. – Огнев печально улыбнулся. – Все документы из дома Беликовых исчезли. Карты, записи, все исчезло!

– Как исчезло?!

Он почувствовал, что белеет, это было хорошо. Это свидетельствовало о том, что он удивлен искренне. И кажется, все прониклись. Даже загорелый!

– Вот мы у тебя и хотели спросить – как? – насупился Хмелев и снова откинулся на спинку кресла с обивкой в нелепый цветочек. – Кто-то вошел в дом и, пользуясь отсутствием хозяев, все документы забрал. И уничтожил записи с камер видеонаблюдения! Не хочешь ничего рассказать по этому поводу?

– Вы что, на меня намекаете?! – ахнул Вадик, решив играть до конца удивление. – Что это я все забрал?!

– А что, не мог? – криво ухмыльнулся Сергей Иванович от окна, где сборил своей задницей домашнюю шторку. – Ты знал, где все это лежит, ты знал…

– Да мне-то зачем, если я все эти бумаги изучил вдоль и поперек?! – заверещал Вадик, в самом деле считая ментов самым тупым племенем, он растопырил пальцы и поводил ими перед своими глазами туда-сюда. – Мы с Аллой Геннадьевной не одну неделю их рассматривали. Все перечитывали, сравнивали! Зачем мне в их дом в их отсутствие соваться и красть документы, если я в их присутствии все это этими вот руками щупал?!

Ответ был таким умным, таким логичным, что Огнев, казалось, сейчас начнет ему аплодировать. Но Вадик решил закрепить успех и добавил:

– Вы спросите у Аллы Геннадьевны, у Саши спросите. Они подтвердят.

– Спросим, не сомневайся, – буркнул Хмелев. Шлепнул себя по коленкам, выполз из кресла и навис над Вадиком. – Ну и инцидент сочту исчерпанным, если ты нам сейчас поминутно расскажешь, где провел сегодняшний день, начиная с полудня и заканчивая половиной шестого вечера. И хорошо бы, чтобы нашлись люди, которые это смогут подтвердить.

– С полудня…

Вадик сдавил ладони коленками, качнулся, покусал губу, начав стремительно соображать, какую часть правды может рассказать и кто ее подтвердить сможет.

– Я по городу все больше катался, – недоуменно дернул он плечами. – Я так люблю. Просто без цели колесить, на девчонок смотреть. Отдыхающих много. Все почти голенькие, загорелые…

Сергей Иванович громко фыркнул. Вадик не обратил на это внимания. Пусть фыркает. Намекает на то, что к Саше в гости ходил в надежде завоевать ее внимание, а сам тем временем на девок голоногих таращился? А он не монах, между прочим. И обетов никаких не давал.

– В кафе на набережной часа полтора провел. Там меня видели. Я там обедал. Да и по городу можно по камерам на магазинах отследить, если вам так уж нужно. – Вадик назвал несколько крупных торговых точек, мимо которых сегодня ездил днем.

Конечно, в его вояже были провалы. Час, полчаса, минут сорок потом. Это когда он был на «объекте». На том самом, где, по его подозрениям, были зарыты сокровища. Но он это место не покажет даже под пытками. Это только его дело! Его, его покойного отца и деда! Он унаследовал их страсть, азарт к разгадке этой тайны, и он ее не выдаст, когда так близко подобрался.

– То есть сегодня вы не были у Беликовых? – вдруг спросил Сергей Иванович, заставив Вадика вздрогнуть, он что-то отвлекся, вспоминая свой дневной азарт.

– Нет, не был, – он поочередно выдержал взгляд каждого из присутствующих.

– С Аллой Геннадьевной не контактировали?

– Нет! Говорю же! Да вы у нее спросите сами!

– И не созванивались с ней? – продолжил гнуть свою линию загорелый.

– Нет. – Вадик с раздражением вздохнул. – Что она вам говорит сама-то на этот счет?

– Она не может нам ничего сказать, сынок, она пропала, – вдруг выпалил Огнев, невзирая на предупредительное шиканье Хмелева.

– Как пропала? – Он не хотел, да открыл рот. И даже кисти рук у него побелели. – Как пропала? Что значит пропала?

И вдруг ему сделалось так страшно, что он едва не обмочился в штаны.

Они что же, хотят повесить на него ее исчезновение?! Хотят обвинить его в том, что пропали документы и карты, что пропала эта старая лошадь?! Пусть докажут сначала! Пусть докажут.

– Она исчезла из своего дома, будто растворилась, – продолжил печальным голосом Огнев, не обращая внимания на суровый взгляд начальника. – Ты ничего не хочешь нам сказать на этот счет?

– Нет… – еле шевельнул он ноющими от страха губами.

– И про бумаги, которые исчезли, тоже ничего не знаешь?

– Нет… – прошептал Вадик. И, оглядев снова каждого по очереди, жалобно спросил: – Как пропала?..

Глава 11

– Ты чего так поздно?

Он даже вздрогнул, когда включил свет и обнаружил Таню на пороге комнаты. В короткой ситцевой ночной сорочке, с растрепанными кудряшками, босая, заспанная, она вдруг показалась ему такой милой и родной, что он сразу потянулся к ней. Обнял, прижал к себе, похлопал по попке.

– Есть что покушать, малыш?

– Чего-нибудь найду, – она зевнула, потерлась о его щеку, выскользнула из его рук и пошлепала босыми ступнями в кухню, крикнув на ходу: – Принимай душ пока…

Он быстро вымылся, почему-то избегая смотреть на себя в зеркало. Чего боялся? Что найдет в своем отражении что-то новое? Что? Взгляд, утяжеленный значением? Подрагивающие губы? Три новых седых волоска?

Чушь какая-то лезет в голову. Ничего не изменилось в его жизни. Ничего не изменилось в нем после того, как он встретился с Сашей и пробыл с ней под одной крышей несколько часов. И нечего выдумывать! Протянутые к нему руки жены показались ему много желаннее, чем руки Саши. И совсем не обрадовал его тот факт, что Саша с трудом терпела присутствие в ее доме Вадика Илюхина. Он и сам его с трудом терпел. Такая нечисть! И то, что она до сих пор не переспала с Усовым, тоже не волнует его никак. Не переспала вчера, переспит сегодня. Он как раз сменил полицейских на их посту в ее доме. И Сережа видел, как Сашина головка упала на грудь Усова, когда тот наконец явился. И как вздрогнула ее спина, на которую тут же взгромоздились его руки. Он либо останется у нее до утра, либо перевезет ее к себе в дом. А дом у него громадный. Назаров проезжал мимо, видел. Там найдется место Саше если не в спальне самого Усова, то в одной из гостевых спален точно. И…

Господи! Чем забита его голова?! Он ведь устал, проголодался. Вернулся домой к жене, она готовит ему поздний ужин, который уже запросто может соревноваться с ранним завтраком. Время – три ночи! Какое ему дело, где сейчас Саша Беликова? О чем думает? О ком плачет?

У него есть Таня. Она любящая, верная. Она милая.

Швырнув мокрое полотенце в пластиковый таз, он натянул чистые трусы и вышел из ванной.

– Сереж, я капусту с мясом тушила вечером. Разогрела тебе, – крикнула Таня из комнаты и зевнула снова. – Ты ешь, а я спать. Уже вставать скоро. Хлеба нет…

Он промолчал. Хотя хотел бы, чтобы она не спала сейчас, посидела с ним. Поговорила. Отвлекла, черт побери, от ненужных мыслей о Саше. Он должен, должен был сейчас любоваться красотой своей жены Тани, а не воссоздавать в памяти Сашину красоту.

Она… Она была очень красивой, вдруг с неожиданной тоской подумал он, роняя с ложки капусту мимо тарелки на газовую плиту. Очень взрослой, очень красивой и очень чужой. Да, у нее обнажился первый порыв, когда она встретила его на пороге. Но потом момент был упущен, и все – между ними пропасть.

Он правильно поступил, нет? Может, стоило так же, как Усову, прижать ее к себе, погладить по спине, наговорить каких-нибудь нужных слов? Или они не нужны были им – слова?

– Ты чего замер, Сереж?

Он вздрогнул, обернулся. Таня стояла у двери кухни, сонно щуря глаза на свет.

– Не хочешь капусты? Там еще яйца есть. Можно омлет пожарить.

– Не нужно, все хорошо, – он сел с тарелкой к столу, вымученно улыбнулся ей. – Посидишь со мной?

Она быстро глянула на часы на микроволновке – двадцать минут четвертого. Перевела взгляд на мужа. Тот ковырялся вилкой в капустной горке без особого аппетита. Макушка, плечи, руки – все было прежним и все же каким-то не таким. Она это особым женским чутьем уловила. Напряглась. Шагнула к табуретке напротив него.

– Конечно, посижу…

Он благодарно улыбнулся и начал есть.

Вроде и голоден, а ест как-то без аппетита, тут же почуяла она. Будто не видит и не понимает, что именно ест.

– Что-то случилось, Сережа? – Таня протянула руку, погладила его по косточке на запястье. – Ты уставший. И немного подавленный. Что-то случилось? Где ты был?

– На работе, – хмыкнул он, не поднимая глаз от тарелки.

– Это понятно. А работа где была? Происшествие ведь, так? Какое-то происшествие? Случилось?

– Да. Происшествие, – он отодвинул опустевшую тарелку, откинулся голой спиной на стенку, которую Огнев выкрасил сочным персиковым цветом. – Случилось.

– И тебя привлекли? – удивилась Таня, поражаясь тому, как тревожно щемит сердце. С чего это? – Хмелев же не хотел тебя ни на какие серьезные дела привлекать. Повесил на тебя глухарь. И тут вдруг что? Где были-то?

– В доме Беликовых, Таня.

Он внимательно наблюдал за ее лицом. Вот оно застыло маской, потом нервно дернулись губы, гневно раздулись аккуратные ноздри, прищурились глаза. Он другого и не ожидал.

– В доме, значит? Беликовых? Ага! – Она вызывающе задрала подбородок, выгнула спину. – Не сам напросился, нет?

– Нет.

– И что же там стряслось, в этом доме Беликовых, что привлекли лицо почти постороннее? С Сашенькой беда?

– Нет. С ней, кажется, все в порядке. Я особенно не уточнял.

Он понимал, надо было быть очень осторожным в ответах и реакции на ее вопросы. Она сейчас была его следователем, он – ее подозреваемым. Во всех смертных грехах!

– А… не особенно уточнял?! – выпалила Таня со злостью. И всплеснула руками. – Не уточнял он особенно, блин! Что это значит?!

– Ничего. Я там работал, Таня.

Он примиряющее улыбнулся и тут же пожалел, что попросил ее посидеть с ним. Если так дело пойдет и дальше, то уснуть ему сегодня не удастся. А завтра, то есть уже сегодня, у него встреча с сотрудниками супермаркета, где столкнулись лбами почти два года назад Листов и Рыков. Он большие надежды возлагал на эту встречу, надеялся на диалог.

Если, конечно, его снова не дернут по исчезновению мамаши Беликовой.

– Работал он! – фыркнула жена, тяжело задышав. – Помнится, десять лет назад ты тоже работал! И это не помешало тебе… Черт! Что же это?.. Это так и будет преследовать нас всю жизнь, да?! Так и будет висеть тенью?! Скажи! Прошу, скажи, что ты ее больше не любишь!

– Нет, конечно, – он усмехнулся. – Сдурела, что ли!

– Ладно, проехали… – Таня впилась зубами в нижнюю губу, терзая ее, помолчала, потом буркнула: – Так что там у них в доме стряслось?

– Алла Геннадьевна пропала.

– Мать Сашкина, что ли?

– Угу… – Он полез из-за стола, схватил жену за руку, потащил с кухни. – Идем баиньки, малыш.

– Подожди, Сереж. – Таня послушно семенила рядом. – Как это пропала?! Куда?!

– А кто знает?

– Что, ушла из дома и не вернулась? Как те ребята почти год назад?

– Если бы, малыш! – Сережа шмякнулся на мягкий широкий диван с краю, с наслаждением вытянулся, закрыл глаза. – Она из дома пропала. Будто ее и не было никогда. В дом вошла, и все… Больше ее никто не видел. Сумка на месте, кошелек дома, телефон дома, очки. Все дома. А ее нигде нет.

– Дела-а, – протянула Таня, укладываясь рядом и прилипая к его боку. – Как же такое возможно?! Вошла в дом и пропала! Как же теперь Сашка-то одна будет? Мамаша-то ее как ото всех стерегла! – И добавила с ревнивой горечью: – От тебя особенно!

Но этого Сережа уже не слышал. Он спал.

Глава 12

Из сотрудников, которые проработали в супермаркете «Агат» больше двух лет и могли что-то помнить о той злополучной стычке между Листовым и Рыковым, на смене никого не оказалось.

– Но как же так? – Назаров, нависая над столом директора, гневно сверлил взглядом его жирный загривок. – Мы же договаривались!

– Договаривались, конечно, договаривались, капитан, – директор нянчил стопку накладных, старательно избегая встречаться взглядом с Назаровым.

– И что же? Что пошло не так?

– Ну как вы не поймете, капитан! – фыркнул беззлобно директор, проведя крупной ладонью по загривку и смахивая капли пота себе за воротник рубашки. – Это ведь вы со мной договаривались. Со мной! А сотрудники… Как я им прикажу? Я тут не полномочен. У них единственный выходной в неделю, у них дела личные. А я велю им снова на работу прийти? Они пошлют меня, мягко говоря, куда подальше. И к конкурентам уйдут работать. Сейчас знаете как сложно найти стоящего продавца! Ворье и жулье кругом! Эта смена, встречи с которой вы так жаждали, мой оплот, так сказать. Сегодняшняя-то так себе… Мусор человеческий! Глаз да глаз за ними! А та смена работает хорошо, честно. И… И шантажировать меня уже начали потихоньку, если честно. На шею буквально сели!

Толстый директор не поднимал заплывших глазок от ненужных накладных.

Он врал как сивый мерин! Людям, с которыми должен был встретиться Назаров, директор умышленно дал выходной. Умышленно! Чтобы чего зря не ляпнули. Чтобы не выставили его лично в невыгодном свете перед представителем правопорядка. Он ведь помнил тот неприятный инцидент. Хорошо запомнил.

Один из покупателей спьяну повалял товара с полок тысяч на десять. Начал бузить, сквернословить. С подоспевшим охранником затеял драку. Орал что-то нечленораздельное. Тот его скрутил и потащил на выход. А на выходе у них случилась самая настоящая драка. До крови! Он уже точно не помнил, чья физиономия в тот день оказалась разбитой, но что кровь пришлось уборщице с пола затирать, это сто процентов.

Полицию тогда не вызвали. Решили дело замять. Охраннику он выплатил премию и наградил лишними выходными. Покупатель потом, через неделю, приходил в магазин с извинениями. И лично ему – директору – поставил бутылку коньяка. И оплатил весь загубленный товар.

Зачем полиция-то? Все тихо, шито-крыто. И вдруг!..

И вдруг почти через год эти оба пропадают! Бесследно! С интервалом в три дня! Он бы, может, и внимания на это происшествие не обратил. Да молодая следачка повадилась к нему в магазин с вопросами. Что да как, да почему не привлекли хулигана к ответственности? Он поначалу делал вид, что не может вспомнить об инциденте, не прокатило. Девка оказалась въедливой.

– Да зачем людям жизнь портить, Надежда Ивановна? – помнится, улыбался он ей тогда заискивающе. – Инцидент был исчерпан и… А так пятно на биографии из-за лишнего привода.

– А теперь, получается, что у них ни жизни самой нет, которую вы испортить не захотели, ни биографии! – восклицала она с осуждением и все грозилась его вызвать в отдел для допроса.

Он сильно нервничал тогда, ох как он сильно нервничал! Но оказалось, что его неврастения ничто по сравнению с диким страхом, который его накрыл, когда уже сама следачка погибла. Это было нечто! Нечто страшное, опасное и зловещее! И тогда он вызвал к себе поочередно каждого, кто наблюдал тогда за дракой охранника Ивана и покупателя Валерия, снабдил четкими строгими инструкциями, запрещавшими вообще где бы то ни было раскрывать рот. Ну и простимулировал их молчание хорошей премией.

И все затихло само собой. К ним в магазин пару раз забредал какой-то молодой следователь, вознамерившийся продолжить дело Головковой, но работал без особого интереса, вопросы задавал нелепые. Директор подарил ему коробку коньяка, и интерес следователя к их магазину вообще иссяк.

Все успокоились, все! И тут на тебе! Новая волна! Он вчера своих сотрудников еле утихомирил. Расшумелись, разорались! Одна – самая горластая – Геля Саргисова, знающая, кажется, в городе всех и вся, с ходу предрекла им всем большущие неприятности.

– Не надо драматизировать, Ангелина Алексеевна, – поморщился он вчера, собрав их всех после смены и угостив чаем с хорошими дорогими пирожными. – Ну кто он такой – этот капитан? Я наводил тут справки, мне сказали, что его из столицы поперли. Будто служебная проверка идет. И его на время здесь решили закрепить. Проверка закончится, капитан уедет.

– Ага, – фыркала Геля в чашку с чаем, от пирожных она категорически отказалась, решив не портить аппетита перед домашним ужином. – Только до отъезда он вынесет нам весь мозг! Вы хоть знаете, что он из местных, этот Назаров?

– Что-то такое слышал, – кивнул директор и потянулся уже к третьему пирожному, попутно дав себе обещание с завтрашнего дня сесть на диету. – И на местной будто бы женат. Но он давно уехал из города.

– Десять лет, – пробасила в чашку Геля, как в рупор. – Десять лет назад он уехал. Можно даже сказать, сбежал!

– Да ладно! – вскинулся коллектив из остальных шести человек, включая директора. – От кого?!

– Сразу ото всех. И от полиции, и от гнева Беликова, помните такого?

Беликова помнили все! Та еще была сволочь! Как бы это поудачнее выразиться, чем он занимался…

Он крышевал все подряд крыши их города, во! Он брал мзду со всех мздоимцев и весьма в этом преуспел. Хотя и собственный бизнес у него велся на широкую ногу. Подох, правда, при весьма странных обстоятельствах. Тихо будто, но непонятно.

– Так-так-так, и что там с Беликовым-то? – сразу загалдели все, глядя на их коллективного оракула – Гелю – с интересом.

– Назаров в нашем городе организовал курсы дайверов, – приступила к рассказу Геля. – Дело пошло. Деньги у него появились. Но тут прокололся наш ныряльщик. Влюбился по уши в дочку Беликова, которая ходила к нему в клуб.

– И что такого-то? Папа не разрешил с простолюдином вязаться? – фыркнул кто-то. – Подумаешь!

– Папа не разрешил, потому что дочке было пятнадцать! – строго осадила его Геля. – И застал он их будто бы голышом.

– Вот это да!

– Ух ты! А капитан-то ходок!

– И как же его потом в полицию взяли?! Его же посадить должны были!

– Никто никого сажать не собирался. – Геля с грохотом поставила пустую чашку на стол. – Такое пятно на девке! Какой родитель захочет?! Да и не тронул ее Назаров. Так, побаловались, позажимались, но ничего серьезного.

– И что же, Беликов простил его?

– А то прямо! – возмутилась Геля, переплетая мощные отечные ноги и морщась, ее мучил застарелый полиартрит. – Он его возил куда-то. Его потом еле откачали. Наш Хмелев его спас.

– Начальник полиции?

– Он, – авторитетно кивнула Геля. – Ой, столько сплетен всяких разных было! Кто что плел! И будто девку свою Беликов нарочно Назарову подставил, чтобы бизнес у того отжать. И что будто кастрировали его, когда вывозили. Всякое! Но потом он на нашей местной женился, вроде все нормально.

– Значит, причинное место не тронули? – хихикнул директор, и рука его сама собой стянула из коробки четвертое пирожное.

– Но помучили его знатно. И знаете, кто мучителем главным был? – Геля вдруг насупила полное лицо в обрамлении жиденьких светло-русых волос, осмотрела каждого. – Степка Горелов! Он у Беликова правой рукой был!

Посыпались вопросы, а кто такой, да откуда, да причем он вообще, чего она о нем заговорила. На что Геля ответила:

– А при том, други мои, что Горелов этот был соседом нашего пропавшего дебошира. И он в тот день их разнимал – Валерку и Ваньку нашего. И Валерку потом увел из магазина.

– И что? – не понял даже директор, куда она клонит, а он считал себя очень сообразительным и умным.

– А то! Горелов уже жалобу на Назарова накатал в прокуратуру.

– Чего это?

– А того это, что Назаров его по подозрению закрывал на трое суток!

– Да ладно! – ахнули все буквально в один голос.

– Мстит! – последовало тут же всеобщее предположение, и директор тоже к нему присоединился.

– Кто знает! – неуверенно пожала плечами Геля. – Может, мстит за прошлое. И тогда дело вообще говенное. Он всех затаскает к чертовой матери, лишь бы Горелова прижать.

– А что еще может? – понял директор, дожевывая четвертый бисквит, что она еще не все сказала.

– А может и еще чего! – Геля сделала страшные глаза, хотя они и так у нее всегда зловеще сверкали – крупные, черные, недобрые.

– А чего еще-то? Не томи! – ткнул ее в полный бок Витя-грузчик, который в тот злополучный день драку не застал, но уборщице ведра с водой менял, когда она кровь с пола затирала.

– Горелов – темный конь!

– Лошадка! – подсказал с фырканьем Витя и заржал. – Вот ты деревня, Геля! Надо говорить темная лошадка.

– Лошадка – это, Витя, ты. А Горелов – темный конь! – Геля обиженно поджала вялые губы. – За ним грехов немало. Болтали много. Будто он и деньги собирал по городу, работая на Беликова. И… уж не знаю, совпадение это или нет, но следачка, та молодая Надюшка, все ходила сюда, помните? Так вот она разбилась на своей машине аккурат под окнами Горелова. Он там – на набережной – потом квартиру себе купил. И переехал после исчезновения наших драчунов и гибели следачки. Вот и подумайте…

Тишина в кабинете директора воцарилась такая, что стало слышно, как хрустят орешки на директорских зубах. Он смутился и жевать прекратил.

– Вот и думайте, коллеги, – подвела черту Геля под своим рассказом и смачно приложилась ладонями к своим крупным крепким, как бок дыни, коленкам. – Нужно нам все это ворошить? Времени прошло сколько? Правильно! Скоро два года, как подрались они. Чего мы помним? А ничего. Так ведь?

Все плечи и головы заходили, будто исполняли ритуальный танец, заклинающий не болтать.

– И завтра посему ваша смена выходная, – порадовал директор, запив непрожеванные орешки остывшим чаем. – А коли станет он к вам приставать, ответ один…

– Ничего не помним! – дружным хором ответил ему дружный коллектив.

Все потянулись к выходу. Первой рванула Геля. Ее дома ждал горячий ужин, приготовленный заботливым стареньким мужем. Витя-грузчик помчался к матери, он до сих пор жил с ней. Четверо других тоже, директор точно знал, поспешили по домам. Огороды надо было поливать. Он остался один в своем кабинете и просидел, долго размышляя над словами Гели.

Конечно, они станут молчать и отбрыкиваться до последнего. Но…

Но, как сама Геля утверждает, этот Назаров крепкий орешек. Мутный! От него так просто не отделаться. А что ему можно сказать, чтобы не привлекать к разговору остальных сотрудников? Правду? Что Валера Листов пьяный вдрызг нарочно повалил с полки контрафактную водку, разбив гору бутылок, и орал на весь магазин, что они жулье? Что он их всех выведет на чистую воду? Нельзя-а…

Об этом рассказывать нельзя! Только сунь в руки менту крохотную ниточку, он тут же вцепится и весь клубок размотает.

Рассказать, что с Рыковым они схлестнулись не из-за хулиганских действий Листова, а на почве ревности? Про какую-то бабу все орал Листов и норовил Рыкову в морду дать. И даже имя бабы той кто-то из его сотрудников слышал. Какое-то незамысловатое имя.

Наверное, можно будет, если уж совсем припрут. Если уж совсем невмоготу станет.

Рассказать, что из магазина Листова увел Горелов? Куда увел – неизвестно. Но что Горелов – без сомнений.

А что? Можно, наверное, будет обмолвиться. Так, как бы невзначай. Направить цепкого мента по этой тропинке, пусть себе топчет. Если он уже вцепился в Горелова, чего тогда умалчивать? Пусть его мучает. Допрашивает…

– …Так вот, меня уже шантажировать начали, капитан, – с жалобной улыбкой глянул на Назарова директор. – Не повысишь, говорят, зарплату, уйдем! То премию просят, то внеурочные выходные.

– Сегодняшний выходной, как мне удалось выяснить, тоже оказался неурочным.

Назаров взял у стены стул, сел напротив директора, чтобы тот не прятал потную лоснящуюся морду в старых накладных.

– Что вы имеете в виду?

Директор осторожно отложил в сторону накладные, прикрываться ими больше не имело смысла, руки тряслись. Взгляд капитана не сулил добра. Жесткий взгляд, сердитый, даже неприязненный.

– Я знаю, что смена, которой вы сегодня вдруг с чего-то дали выходной, должна была сегодня работать по графику.

– Но у нас такой скользящий график, понимаете, – директор конфузливо улыбнулся. – Три человека запросились в отгул. Пришлось всю смену переставлять и…

– Хватит мне врать! – пророкотал Назаров. – Что такого случилось в тот день, что вы решили спрятать от меня своих людей, господин директор?! Что такого?! Почему из инцидента, выеденного яйца не стоящего, вдруг сделали такую тайну?! Это ведь произошло почти за год до их исчезновения. И не вспомнил бы никто, не пропади они…

– Вот именно! – подхватил с обидой директор, тут же решив все же по минимуму с капитаном правдой поделиться. – Пропали! Оба! Потом следователь приходила, вопросы задавала.

– Надежда Ивановна была у вас?! – изумился Назаров.

Об этом в деле не было ни слова.

– Была, была, не сомневайтесь. И не раз! Только мы ей тоже ничего полезного не могли рассказать.

– Расскажите теперь мне, – потребовал Назаров, закидывая ногу на ногу и ясно давая понять, что он тут надолго.

– Что рассказать?

В директорском животе громко заурчало. Он недовольно поморщился. Время обеда, а он тут в струну вытягивается перед этим пацаном загорелым! А в кафе по соседству с его магазином сейчас манты как раз подоспеть должны. Он всегда брал двойную порцию. И к ним жирный бульон – ароматный, острый. Макал туда манты и ел, ел и макал. Потом пил чай с любимыми ватрушками. Возвращался на работу. Запирался на час в кабинете и дремал во-он на том лежачке, на который капитан присесть побрезговал.

А вместо этого он сидит сейчас перед мальчишкой, потеет, мучается от голода и…

– Вы сказали, что ничего не могли ей полезного рассказать. Так?

– Так.

– Расскажите, что рассказали ей бесполезного. Все бесполезное я готов услышать. Если вам затруднительно вспомнить все сразу… – в чем Назаров сильно сомневался, завистники из магазина уже сообщили ему, как долго вчера чаевничал директор с любимчиками, наверняка совещались. – Давайте я стану задавать вам наводящие вопросы, а вы на них мне будете отвечать. Идет?

– Идет. Задавайте, – сдался директор.

Глава 13

Назаров вернулся на службу часа через три. В магазине пробыл минут сорок, изведя толстого директора вопросами. Все записал, хотя особой надобности и не было. Это он так, в воспитательных целях скорее. Заметил вожделенный взгляд директора, обращенный на окно, через которое прекрасно просматривалось кафе через дорогу. Оттуда тянуло аппетитными запахами, проникающими через форточку в директорский кабинет, и они сводили толстяка с ума. И Назаров нарочно решил потянуть время.

Все записал, проехался по городу, свернул на набережную и по ней покатался туда-сюда. Ага! И заметил сразу четыре камеры, простреливающие участок, на котором произошла трагедия с Надеждой Головковой. Узнал их принадлежность и уже через пятнадцать минут пил кофе с начальником дорожно-постовой службы, чью сестру когда-то учил нырять.

– Серега, ну ты даешь! – крутил тот головой на крепкой шее то ли с осуждением, то ли с восхищением. – Столько лет прошло, и вот он является! И в роли кого? Капитана! Ну был бы капитаном дальнего плавания, еще куда ни шло, я бы понял! А тут полиция… Ну ты даешь!

– А чего тебя так изумляет, Серый? – похохатывал Назаров, поглядывая на тезку поверх кофейной чашки.

– Нет… Ну ты из города смылся с таким скандалом! Мне сеструха рассказывала, у вас там с юной Беликовой что-то типа романа случилось. И ее папаша тебе чуть яйца не отрезал.

– Не отрезал же, – напряженно улыбнулся Назаров. – Да и романа особого не было. Больше сплетен. Девчонка молодая, придумала себе не пойми что.

– Да? – Тот недоуменно выкатил нижнюю губу. – А сеструха другое рассказывала. Будто Сашка Беликова долго по тебе убивалась. И даже с мужем рассталась, потому что тот оказался на тебя не похож.

– Ага! А Усов теперь – вылитый я! – неожиданно зло фыркнул Сергей.

– Это ты к чему? – не понял тезка.

– Это я к тому, дружище, что она теперь с ним!

– С Усовым?! Да ладно!

– Вот тебе и ладно. – Назаров покрутил в руках опустевшую чашку, поморщился. – Сидим с тобой как школьники, кофеек попиваем. Чего-нибудь посерьезнее…

– А давай вечерком? – сразу оживился тезка.

Его кофе так и остался нетронутым. Он его вообще не пил, не понимал в принципе вкуса, не находил удовольствия.

– Вечерком? – Назаров задумался. – Можно, конечно, если Хмелев не дернет. Там ведь беда у Саши Беликовой. Мать пропала.

– Да слышал, сводки читал, – тезка хмыкнул, глянул на Назарова с глумливым подозрением. – Не ты приложился, Серега, нет?

– Ладно тебе гнать-то! – принужденно рассмеялся Сергей. – Нужна она мне?

– Болтают, ты с ней на рынке поцапался. Она там так на тебя орала! Оскорбляла! Правду говорят?

– О, уже знаешь! Ну, городок наш, это просто…

– Да, тезка, мы тут все друг друга знаем. А по роду моей деятельности я и не захочу знать, а должен. Правда поцапался с ней, нет?

– Да ладно тебе, я и рта не успел открыть, как Алла Геннадьевна на меня накатила! – пожаловался Сергей. – Я абрикосы в зубы и тикать. Разве можно с ней связываться!

– Ага, ага… – Старый приятель поднес ко рту чашку с кофе, зачем-то понюхал, нехотя хлебнул, поморщился. – Вот не люблю я этой дряни, а! Не люблю… Да, с Аллой Геннадьевной связываться – себе дороже. Но кто-то не испугался. Взял ее и того… Не ты все же, нет, ныряльщик?

– Дурак, что ли?! – возмутился уже непритворно Назаров. И на всякий случай успокоил: – У меня алиби, дружище! В отделе был весь день!

– А она днем, что ли, исчезла?

– Выходит так.

– Дела-а… – он поставил обратно чашку с кофе на стол, вытер рот тыльной стороной ладони. – Городок на копеечку, а страсти нешуточные кипят! То два пацана исчезли. Следом Надюшка Головкова погибает, а она их дело вела. И не прошло и года, еще одна пропавшая. Дела-а… Как думаешь, это не маньяк орудует?

– Пока не могу знать, – пожал плечами Назаров. – Я в городе всего ничего, еще меньше на службе.

– Но уже успел, успел людишкам крови попортить, – старый приятель погрозил ему пальцем и на окошко зачем-то кивнул. – Слышал, жалобы на тебя уже народишко строчит.

– Ну ты даешь, Серега! – ахнул Назаров. – Все знаешь!

– Служба, брат, – тот потупил взгляд, притворно застеснявшись, но тут же встряхнулся, потянулся, хрустнул суставами, покосился недобро на чашку с нетронутым кофе. – Ну так что, вечерком встретимся? Давай у моей сеструхи? Она холостая, добрая, к тебе нормально относится. Вот только вспоминали… Она стол накроет. В общественном месте мне не резон светиться. Расслабона никакого.

– Идет. Где сестрица-то живет?

Адрес он помнил прекрасно. Он всех девчонок, которых нырять учил, не раз до дома провожал. Красивый такой маленький домик в тени акаций. И скамеечка там была уютная. И на ней Назаров с сестрицей тезки не раз посиживал, н-да. Интересно, рассказала она братцу, нет, чем они на той скамейке занимались?

– А сестра моя живет там же, Серега. И скамейка та цела!

Значит, рассказала!

Начальник ДПС ему подмигнул и заржал оглушительно. Назаров, качнув головой, лишь обескураженно развел руками. Оправдываться было бесполезно.

– Насчет харча не заморачивайся, – предупредил, прощаясь, тезка. – Сестрица – хлопотунья, постарается. Бухла возьми. Его всегда мало! И флешку я тебе там отдам.

– Какую флешку?! – вытаращился Назаров.

– С записью той аварии, где Надежда Головкова погибла. Ты ведь ко мне не кофе пить притащился. Тебя мои ребята срисовали, как ты на своей машине набережную утюжил. И на камеры видеонаблюдения таращился. Значит, захотел посмотреть, что там было и как. Так ведь?

– Ну, ты, брат, даешь! – восхитился Назаров. – Такой талантище тут штаны просиживает. Тебя бы в Москву!

– Ага! Непременно! – фыркнул Серега, провожая его до двери. – Один талантище оттуда уже вернулся… Так что запись я тебе вечером отдам. Она у меня в столе не лежит, сам понимаешь. И в кармане я ее не таскаю. Надо кое с кем перетереть. Только нет там ничего, Серега, поверь. Сам изучал вдоль и поперек. Никто Надю не подрезал. Никто по колесам ей не стрелял.

– А тормозная система?! – возразил Назаров. – Эксперты говорят, что она находилась в плачевном состоянии и…

– Ты машину видал, когда ее со дна достали? – снисходительно глянул на него сверху вниз Сергей, хотя они были почти одного роста, Назаров даже на три волоска повыше. – А я видел! Там не только тормозная система, там все было покорежено! Ладно, сыщик, тебе видней. Посмотришь… И убедишься, что я прав. Эта авария – случайность!..

Таня злилась и дула губы, когда он вечером собирался в гости.

– Конечно, начинается! – ворчала она не очень громко, но так, чтобы он слышал. – По гостям один ходить начал. Потом что? И так тебя совсем не вижу! Теперь к утру ждать, в хлам пьяного, да?

– Тань, ну почему непременно к утру и непременного пьяного? – фальшиво возмущался Назаров, хотя знал, что напьется. – Это деловая встреча. Серега мне записи обещал по аварии, где погибла Головкова.

– А официально запрос сделать нельзя, да? – фыркала Таня, наблюдая, как муж наглаживает свою любимую батистовую рубашку нежно-сиреневого цвета. – Непременно надо запись забрать за бутылкой!

Честно? Ему хотелось вырваться из дома. Хотелось увидеть кого-то еще, кроме жены и тещи, которая вдруг повадилась к ним заходить каждый день. И непременно тогда, когда он бывал дома.

Захотелось общения простого, бесшабашного. Он уже сто лет так ни с кем не общался. Как влетел в Москве в неприятности, так все и закончилось. Все друзья-приятели вдруг обросли занятостью и выкроить время на опального капитана никому вдруг оказалось не под силу. Танюшка его, конечно, не оставляла. Всегда была рядом, но…

Но это не всегда было то, чего ему хотелось.

– Я недолго, Тань. – Назаров клюнул губами Танину щеку, шлепнул по попке. – Не скучай.

И укатил.

Улица почти не изменилась за десять лет. Дома те же. Те же заборы. Деревья подросли, да. Но кустарники аккуратно подстригались и казались все такими же. Буйно цвели розы. И пахло так восхитительно. Цветами, созревающими персиками и жарившимся на углях мясом. Это уже Серега хлопотал, дымком потягивало именно из-за разросшихся акаций.

Назаров поставил свою машину рядом с Серегиной, открыл калитку, прошел знакомой гравийной дорожкой до скамейки, где они с Настеной нацеловывались чуть не до обморока.

Скамейка была цела, Серега не соврал. Но к ней добавился стол из струганой доски персон на десять. Еще одна скамейка. Мангал, навес, разделочный столик, гора посуды под навесом.

Серега без рубахи в шортах хлопотал возле мангала, шевеля угли большущей кочергой. Вторая рука зажимала ручку решетки для барбекю, забитую громадными кусками мяса.

– Добрый вечер, – поздоровался Назаров, поставил на стол пакет с напитками. – Хлопочешь?

– Как видишь! – Серега радостно улыбнулся ему, повернувшись. – Настена там с салатами мудрует, рыбку режет. Не хочешь ей помочь?

– Давай я лучше тебе помогу, – встал с ним рядом Назаров.

– Понял… – догадливо хмыкнул дружище. – Лезь тогда в правый карман моих шорт, там флешка. В доме ноутбук. Смотри на здоровье, пока я мясо жарю. Эх, все равно тебе с Настеной встретиться придется.

И Серега ядовито захихикал, провожая взглядом крепкую спину Назарова. Потом покачал головой, досадуя на себя.

Он, конечно, не сводник. И Назарова пригласил не для того, чтобы устроить сестре свидание. У той ухажеров хватало. Скорее позвал, чтобы Татьяне досадить. Чтобы она о нем хоть минуту подумала. Хоть неприязненно, но подумала о нем. Именно о нем.

Встретил ее тут на днях, аж дух захватило. Красивая! Даже много красивее, чем была десять лет назад, когда он – Иванченко Серега – вздыхал по ней безнадежно. Когда она его не замечала, даже головы не поворачивала в его сторону. Она и сейчас его не заметила. Просто кивнула, потому что он с ней поздоровался. И прошла мимо. А он смотрел ей вслед, как она идет, как юбка ее при ходьбе колышется, как пяточки сверкают, как волосы ветер вздымает, и понимал, что ни черта не изменилось за десять лет. Ни черта! Она все так же ему мила и желанна! Все так же щемит, не зажило.

А Сереге Назарову как?

Это тоже ему хотелось узнать под рюмку коньяка. И это тоже было целью. Назаров в ней так же нуждается, как его приятель Серега Иванченко? Или ему никто, кроме Сашки Беликовой, не нужен? И он вернулся сюда из-за нее? И сейчас начинает хороводы водить вокруг бывшей возлюбленной. И мамаша ее так своевременно исчезла.

Странная история, грязная, дурно пахнущая.

Он отвлекся, и мясо едва не упустил. Начал спасать, опалил пальцы. Разозлился. Швырнул решетку на разделочный столик, заплясал вокруг него, дуя на обожженные пальцы. Потом немного успокоился, прислушался к разговору в доме.

– Ты надолго тут? – спрашивала Настя у Назарова чужим, вибрирующим от волнения голосом.

Вот дура! Решила, раз он на вечерок сюда завернул, то снова станет ее тискать на старой скамейке? А может, и до утра останется? Не будь Настя его сестрой, он бы, может, и порадовался перспективе открыть Тане глаза на правду: каков мерзавец ее муженек. Но Настя была его сестрой. И подкладывать ее под всякого-разного даже в интересах дела он не станет.

– Не знаю, как пойдет, – рассеянно отозвался на ее вопрос Назаров.

Ясно! Записи просматривает. Нужна ему Настена с ее волнением, стеснившим грудь и заставляющим голос по-голубиному ворковать?! Она и раньше была ему не нужна. И теперь.

– А тут по долгу службы или как? – не унималась Настя.

Дура дурой!

– Обстоятельства, – коротко ответил Назаров и вдруг как заорет: – Серега! Серега, ты это видел?!

Чертыхнувшись, Иванченко пошел в дом. Неодобрительно покосился на сестру, когда-то уже успела переодеться в самое свое нарядное платье. Будто шашлык есть они в ресторан идут, а не за дощатым столом расположатся.

– Смотри! – Назаров тыкал пальцем в монитор ноутбука. – Надо же! Не ожидал!

Иванченко зашел со спины, уставился на знакомую запись. Ничего нового не нашел.

– И что тебя так удивило?

– Горелов! Видишь его?!

– Где? – Иванченко склонился к плечу Назарова, уставился на его палец, ткнувший в толпу зевак.

– Смотри внимательнее!

Ну да, видел он этого мужика и раньше, когда записи на фрагменты буквально раскладывал, изучая, изучая, изучая сам момент аварии и время, предшествовавшее ему и последующее за ним.

Крепкий, кряжистый, в холщовой светлой кепке. На записи он неторопливо подошел к толпе зевак сразу после ДТП. Потом старался заглянуть в воду, но его отогнали. И стоял долго-долго. По сути, он единственный отстоял часа два. Все остальные люди менялись, подходили, уходили, качали головами, сокрушались. Этот просто стоял и смотрел из-под козырька кепки.

– И что? – не понял Серега, выпрямляясь.

От Назарова пахло каким-то удивительно приятным одеколоном. Это отвлекало. И погружало в неприятные размышления, что Тане этот запах, возможно, очень нравится. Может, она сама его и выбрала. И…

– Это Горелов, Серега! Это Степан Горелов!

– Погоди, погоди… – Иванченко провел по лицу ладонью, мотнул головой, будто комаров отгонял, на самом деле от мыслей противных избавлялся. – Это тот самый Горелов, который на тебя жалобу в прокуратуру накатал?

– Он самый, гнида! – радовался чему-то Назаров, продолжая тыкать пальцем в его ноутбук.

– И что дальше?

– Так, мальчики, давайте к столу, иначе ваши дебаты никогда не закончатся.

Голос Насти из голубиного воркования превратился в недовольное воронье карканье. Оно и понятно – внимания к ее персоне ноль. Снова дела, снова работа. Ей это казалось даже оскорбительным.

Она погнала их на улицу. Но Назаров расставаться с ноутбуком не захотел.

– Он не помешает. Я просто еще раз прокручу, – пообещал он, пристраивая ноутбук с краю стола, не занятого тарелками, которыми Настя тут же принялась заставлять всю дощатую поверхность.

Но крутил он еще раз пятнадцать туда-сюда. Серега уже и мясо успел на тарелках подать, они и выпили по паре стопок, а он все пялится и пялится в монитор.

– Слушай, чего тебе этот Горелов дался? – не выдержала Настя, разговор не клеился, она нервничала.

– Понимаете, ребята, – наконец он выключил компьютер и закрыл крышку, – все как-то вязнет на нем!

– Может, ты просто мстишь ему? – глянула Настя на Назарова со значением. – За то, что он тебя на крючок сажал, как рыбу?

Назаров машинально тронул шрам под ключицей, задумался, потом качнул головой:

– Нет. Хотя любить его, сами понимаете, у меня причин нет. Просто… Вот смотри, Серега, что получается.

Он вдруг сдвинул в сторону сразу несколько тарелок, сгреб из вазочки десяток маслин и принялся раскладывать их на отполированных годами досках.

– У нас есть два пропавших без вести парня. Пропали почти в одно и то же время, с разницей в три дня. Пусть это будет Листов, а это Рыков. – Он положил на одной доске на расстоянии сантиметров в пять по маслине. – Что их связывало?

– Ничто! – тут же встрял Иванченко и хмельно боднул головой воздух, он не стеснялся, принимал одну рюмку за другой, пока Назаров умничал. – Я был на совещании. Слышал прекрасно. Парни никак не были между собой связаны.

– Будто бы! – обрадовался Назаров и принялся катать по столу ладонью третью маслину. – Но связь была! Просто за давностью времени на нее никто не обратил внимания. Никто, кроме Нади Головковой!

Он положил третью маслинку чуть в сторонке.

– Она все копала и копала. Ходила везде, опрашивала людей. И дошла очередь до Горелова. – Четвертая маслина легла выше всех по центру. – Он раньше был соседом Листовых. Надя с Гореловым общалась. Даже звонила ему накануне своей гибели.

– Да? – удивился Иванченко. – А вот об этом я не знал.

– Звонила, звонила. Только эта гнида не говорит, о чем они с ней разговаривали. Мямлит что-то, и все.

– За это ты его закрыл? Или за прошлые дела? – Серега крякнул, выпив очередную стопку, вцепился зубами в большущий кусок мяса, заурчал.

– Слушай дальше.

Назаров поморщился. Иванченко достал его уже своими намеками. И Настя не очень дружелюбно настроена. Посматривает как-то недобро. Хмыкает без конца. Может, Таня права была, и не стоило ему сюда идти. Надо было взять ее все же.

– Она – Головкова – звонит ему поздним вечером, почти ночью, когда уже вернулась со службы. Согласись, не самое лучшее время для звонка свидетелю?

– Допустим. – Серега сальными пальцами почесал волосатую грудь, ткнул локтем сестру: – Чего затихла? Чего мясо не ешь? Вкусное, мягкое. Поешь.

Настя, как по команде, принялась нарезать кусочек мяса.

– Она ему ночью звонит, а утром погибает. Не видишь связи?

– Нет, – мотнул головой Иванченко.

– Ладно, давай по-другому. – Сергей ткнул пальцем в верхнюю маслину, названную Гореловым. – Он почти два года назад был свидетелем мерзкой сцены в одном из супермаркетов нашего города.

– И что? – ядовито фыркнула Настя, разбрызгивая томатный соус, в который макала мясо. – Мы тут ежедневно мерзкие сцены наблюдаем!

– Это была драка двух парней: Листова и Рыкова, связи между которыми следствие не установило.

– Ух ты! – Иванченко вдруг заинтересовался, пододвинул две маслинки, уложил их рядышком. – Значит, знакомы они все же были?

– И еще как! Листов в тот день, почти два года назад, явился в магазин в хлам пьяный, повалил с полки алкоголь. А когда Рыков – он там работал охранником – попытался его вывести, между ними завязалась драка.

– Но это же логично! – возмутилась Настя. – Никакой связи не вижу!

– Да, но дрались эти двое не из-за загубленной в магазине водки, а из-за какой-то женщины!

– Да ладно! – одновременно выпалили брат с сестрой.

– Именно! – воскликнул в азарте Назаров. – Они дрались сильно, до крови, и все время выкрикивали какое-то женское имя.

– Какое?

– Директор супермаркета не знает. Остальных свидетелей сегодня на работе не оказалось, выходные. Но узнаю непременно! – пообещал сам себе Сергей и с удовольствием выпил коньяка. Закусил зеленью, съел ломтик копченого лосося. – И это еще не вся история, ребята.

– И что дальше?

Глаза у Насти загорелись. Ее больше не обижало невнимание Назарова к себе как к женщине. Ей стало жутко интересно. Неужели какой-то просвет наметился?

Странное исчезновение двух молодых парней в минувшем декабре сильно взбудоражило их город. Их долго искали. Расклеивались листовки. По местному телевидению без конца показывали их фотографии. И водолазов привлекали. Везде: на остановках, в больничных коридорах, в магазинных очередях – только об этом и говорили. Сочувствующий шепот долго сопровождал двух женщин – их матерей – сгорбившихся от горя.

Потом разговоры стихли. Общественность решила, что парней никто уже никогда не найдет. И никогда не будет ясна причина, почему они бесследно исчезли.

И вдруг является Назаров, и, как по волшебству, начинается какое-то шевеление. Появляются свидетели, находится какая-то связь.

Интересно!

– На тот момент, на момент их драки…

Сергей поднял рюмку, чокнулся с тезкой, выпил, поморщился. Заговорил сдавленно, с несчастным лицом:

– В магазине совершенно случайно оказался господин Горелов, – он вонзил вилку в самую верхнюю маслину на столе. – Он их разнимал, уговаривал. И…

Он послушно открыл рот, когда Настя со своей вилки подала ему капустного салата.

– И? – поторапливал его Иванченко, хмелея на глазах.

– И он же вывел из магазина пьяного Листова. Куда повел, зачем – непонятно.

– Но после этого прошел почти год, когда они исчезли! – фыркнул Серега.

– Но Горелов об этом умолчал! Он ни словом не обмолвился, когда его, как соседа, допрашивали наши. Это я уже узнал от матери Листова, что такой случай имел место быть. Вот, может, и Надя узнала что-то такое, а?

– Позвонила Горелову в полночь. Он пробрался на стоянку, испортил тормоза на ее машине и… Я лично не вижу связи с той пьяной дракой и Гореловым. Никакой! – Отяжелевшая рука Сереги Иванченко с трудом поднялась от стола, указательный палец прочертил воздух неровной полосой. – Не вижу связи! Ну, подрались, бабу не поделили. Ну, разнял их Горелов. Вывел пьяного из магазина. И что? Год прошел, и они пропали, Серега! Чего-то ты… Намудрил…

– А если баба у всех троих была одна, а? – вдруг выпалила Настя, продолжая кормить Назарова капустным салатом со своей вилки.

– Вот! – воскликнул Назаров с оттопыренной щекой, он не успевал пережевывать капусту. – Молодец, Настена!

Ее милое лицо осветилось довольным румянцем.

– И я о том же думаю! А если все эти трое были соперниками, а? Вроде и связи нет между ними, и в то же время Горелов везде тут как тут.

– Наш пострел везде поспел? – Серега поставил локти на дощатый стол, подпер щеки крепкими кулаками. – Думаешь, не просто так Надюшка погибла?

– Не знаю, – честно признался Назаров и неожиданно накрыл свою рюмку ладонью, когда Иванченко занес над ней бутылку коньяка. – Я пас. Мне еще ехать, Серега. Я же на машине.

– Ладно тебе, пацаны сопроводят, я позвоню, – протянул тот с обидой. – Сидишь, не пьешь почти. Как институтка!

Ему, если честно, очень хотелось Назарова напоить. До слюней, до свинообразного состояния. Чтобы еле ноги волочил, а вернувшись домой, повалился бы спать прямо на полу в прихожей, а утром проснулся в луже собственной блевотины. И чтобы Танюшка видела все это и морщилась брезгливо. И перестала бы уже его любить, как кошка!

Только вот Назаров – странно – не пьянеет, а пьянеет все больше он. И мысли путаются. Нехорошие мысли, шальные, недобрые.

Зависть, ревность? А то что же!

Если вот он – человек порядочный и законопослушный – всякую мерзость выдумывает про приятеля, которого позвал к себе в гости, то что взять, к примеру, с того же Горелова? Они в лихие годы такое с Беликовым вытворяли! Надо было додуматься – человека, как рыбину, на крючок насадить!

– Знаешь, может, ты и прав, – тряхнул тяжелой головой Иванченко. Потер лицо, виски ладонями. – Из-за бабы могло все случиться. В любом загадочном деле всегда надо искать бабу! Все зло от них!

Он неожиданно недобро покосился в сторону разомлевшей Настены, откровенно строившей глазки Назарову. Вздохнул.

– Не хотел тебе говорить, Серега… – проговорил вдруг Иванченко и, изловчившись, пристроил свою вилку рядом с назаровской в маслине под именем – Горелов. – Да все равно узнаешь.

– Что именно? – Серега отвел в сторону Настину руку с вилкой, на которой висела очередная порция капустной лапши.

– Сегодня, когда ты ушел от меня, я начал звонить, хлопотать насчет записи. – Иванченко пощелкал пальцами по ноутбуку. – Ребята, молодцы, подсуетились. Все быстро сделали. Так вот мне один мой сотрудник и говорит… Про Горелова…

– Что?

– Оказывается, он частенько частным извозом занимается. Любит денежку сбить. И… черт! Ты вот только не циклись! А то сейчас вцепишься, а это, может, и ничего не значит. Ты вон тоже…

– Сережа! Говорить внятно умеешь?! – тряхнула его за плечо сестра.

Ей снова стало интересно. Так интересно, что почти мгновенно угасла обида, что Назаров отказался от капусты с ее вилки.

Нет, она ничего такого себе и не придумывала, когда узнала, кто будет у них с братом в гостях. И не мечтала почти. Хотя и вздыхала, глядя в сторону старой скамейки перед его приходом. Кстати, Сережа сел именно на нее. И все же легкое разочарование билось в груди. Легкое такое, едва уловимое, как трепет крыльев бабочки.

Ну почему он на нее почти не смотрит?! Почему?! Она не хуже его Таньки нисколько. И зачем она только платье это нарядное надела, дура? С таким же успехом могла бы на себя надеть мешок из-под сахара, как раз освободился, в кладовке лежит.

– Сереж, говори, – отогнала она от себя ненужные мысли.

– Короче, Горелов у Беликовой Аллы Геннадьевны кем-то вроде личного шофера был.

– Та-а-ак! Уже неплохо! – раздул ноздри Назаров. – И почему я об этом узнаю только сейчас? И не я один? Огнев ничего мне не говорил насчет этого.

– Горелов мужик скверный, склочный, станет снова жалобы строчить. Может, Огнев решил раньше времени это дерьмо не трогать?

– Здорово! – фыркнул Назаров и неожиданно добавил к двум маслинам еще и третью рядышком. – Сначала пропал Листов, потом Рыков, теперь Беликова. И снова рядом крутится Горелов! Это не повод его подозревать?..

– …Это не повод его подозревать, капитан! – возмутился Огнев наутро во время совещания в кабинете Хмелева. – Мало ли кто кого возит с рынка!

– А вы не находите, что слишком много пересечений у одного человека с пропавшими и пострадавшими?! – кипятился Назаров. – Куда пальцем не ткни, всюду он!..

Он сегодня, если честно, еле поднялся. Потому что в благодарность за информацию выпил с Иванченко еще и еще, и еще. Даже за руль не смог сесть, такси вызвал. И когда у ворот прощался, зачем-то полез к Насте целоваться. И все платье ее нахваливал. Она приятно улыбалась и просила заходить в гости. А он орал как ненормальный, что непременно.

Совсем забыл, идиот, что их курортный городок – это большая деревня! Кто-то из соседей Иванченко вылез из окон, понаблюдал за теплым прощанием, тут же позвонил кому-то из своих знакомых, те своим, и волна информации самым невероятным образом докатилась до Сережиной тещи, которая – не постеснялась – позвонила в половине третьего утра и доложила обо всем Тане.

Та, дуреха, проплакала до утра. И когда он проснулся, посоветовала собирать вещи и убираться ко всяким Настям, Сашам и прочим, прочим, прочим.

– Я не хочу быть женой развратника! – убивалась его супруга, добавляя головной боли. – Мне достаточно того, что ты живешь со мной из милости!

– Что ты этим хочешь сказать? – еле шевельнул он тогда странно растолстевшим за ночь языком, не умещавшимся во рту.

– Что ты меня не любишь, Сережа!..

Он не стал спорить. У него просто на это не было сил. Сполз с дивана, доковылял до ванной и простоял под прохладными струями в душе минут двадцать. Таня за это время успела уйти. Но завтрак, накрытый салфеткой, оставила. Он принял две таблетки аспирина, выпил горячего бульона, заел котлеткой, потом – сладкий чай с колесом лимона. И пошел пешком на службу. До совещания голова успела проясниться, мысли сформулировались в слова, слова – в обвинения.

Но оказалось, единомышленников у него нет! Огнев был категорически против версии причастности Горелова к исчезновению Беликовой.

– Он же не дурак убивать курицу, которая ему золотые яйца в клюве таскала! – возмущенно ворочал он мощной шеей в тесном воротнике форменной рубашки. – Беликова после смерти мужа на него во всем опиралась. Он ей помогал!

– Почему ее дочь об этом ничего не знала? – возразил Назаров. – Она ни словом не обмолвилась!

– Я вас умоляю, капитан! – развеселился неожиданно Хмелев, призывая кивком головы Огнева к сотрудничеству. – Александра всю жизнь росла принцессой. Станет она внимание обращать на прислугу. А Горелов в данной семье выполнял роль прислуги. Не по дому, конечно, хлопотал. Но помогал. И то, что он возил с рынка Беликову Аллу Геннадьевну, нельзя вменить ему в вину.

– Если он был вхож в их дом, мог с легкостью завладеть ключами от задней калитки, мог знать все пути отступления и…

– Хорошо, хорошо, разрабатывай, капитан, эту версию. Вижу, от Горелова ты просто так не отстанешь. Что там у тебя было еще по нему?

И Назаров рассказал про видеозапись, на которой Горелов был самым терпеливым наблюдателем. Два часа простоял!

Но и это не вдохновило его начальство.

– Может, он жалел ее?! Может, думал, вот только вчера разговаривал с ней… и вдруг!

– Может, страшно человеку стало, потому что понимал, теперь к нему пристанут.

– А почему не пристали?! – изумился Назаров. – Почему его не допросили?

– Допрашивали, умник, еще как допрашивали. Не ты один такой шустрый!

Негодующе щурился на него Хмелев, тысячу раз пожалевший, что взял его в отдел. Ах, кабы не предписание, ноги бы этого загорелого прохвоста тут не было. Но и командировочное предписание имелось. И звоночек вчера был из самой столицы, что обвинения в адрес Назарова, вероятно, окажутся голословными. И что скоро, возможно уже через пару месяцев, а то и недель, его восстановят в должности.

«Скорее бы уж, – молился Хмелев! – А то за два месяца этот ковбой тут таких дров наломает!»

– Овраг осмотрели? – спросил Назаров. – Эксперты спускались на дно оврага?

– Да, – нехотя признался Хмелев. – Ты оказался прав. Петли и замок калитки были тщательно смазаны. Смазка обыкновенная. Ее у каждого в гараже ведра. У меня в том числе! Склоны и дно оврага тщательно исследовали. Никаких особых следов не обнаружено. Да, трава в нескольких местах примята, и что? Это могли быть бродячие собаки. Ни волос, ни крови, ничего, даже сломанных веток нет! Если и вынес похититель Беликову через заднюю калитку, то позаботился о том, чтобы не оставлять следов.

– А мотив? Кроме бумаг, из дома ничего не пропало?

– Нет. Все ценности и деньги на месте. Да и в сейфе они. Не каждому по зубам. Замок сложный.

– Деньги на месте, кошелек ее тоже, телефон… А он не из дешевых. Пропали только бумаги. Карты… – задумчиво перечислял Назаров, прислушиваясь к нарастающей боли в затылке. Похмелье возвращалось. – Что говорит Илюхин? У него обыск был проведен в доме?

– А что Илюхин?! – неожиданно возмутился Огнев. – При чем тут Илюхин?! Ему-то зачем бумаги красть, если он их изучил вместе с Беликовой вдоль и поперек?! Может, она и копии ему сделала.

– Сделала? – с усмешкой посмотрел Назаров на майора. – Он что говорит?

Все промолчали, и Сережа понял: об этом не спросили. Из деликатных каких соображений или этических, но не допрашивали Илюхина с пристрастием. Не стали волновать мальчика.

– Его отпустили? – догадался он.

– Повода для задержания не было, – скрипнул зубами Хмелев.

И снова старческая тоска накрыла его с головой. Вот возьмет этот ныряльщик и позвонит в столицу, и нажалуется на методы ведения ими уголовных дел. Понаедут проверки, и не видать ему тогда тихого мирного ухода на пенсию с почестями и премией.

Надо как-то деликатно с этим Назаровым. Хочет землю рыть, пускай роет, но только в заданном ему фарватере. Хочет Горелова? Пожалуйста, пусть разрабатывает!

А Вадика Илюхина ему отдавать на растерзание никак нельзя. Мальчишка плохой. Мстительный. Собака-то у Усова наверняка не просто так пропала. Наверняка поганец этот руку приложил в отместку за то, что Саша Беликова тому предпочтение отдала.

Назаров уедет. У него, Хмелева, пенсия не за горами. И чего он без власти сделает с этим Илюхиным, задумай тот ему навредить? Мыслишки, конечно, трусливые, старческие, но они ведь посещают, и все чаще и чаще. Тут уж никуда не денешься.

– Ладно, капитан, ты не кипятись, – сдержанно улыбнулся Хмелев и нежно прикоснулся к своей лысине ладонью. – Если есть улики прямые или косвенные, бери в разработку Горелова. Но аккуратнее, прошу тебя! Нужно, возьми подписку с него. Никаких арестов! Что ты как с цепи сорвался, всех готов под замок посадить! Но предварительно с дочерью Беликовой поговори. Что она скажет насчет Горелова?..

Глава 14

А он не напрашивался, между прочим. Ему сам Хмелев велел с Сашей Беликовой поговорить. Так бы он и на пушечный выстрел к ее дому не подошел. Пускай сами разбираются. Ему тут осталось кантоваться от силы месяца два. Сегодня рано утром ему на телефон пришло сообщение от коллеги, выкроившего время в своей занятости, что дело его разбирается в спешном порядке и что, скорее всего, все будет тип-топ. Так и написал: тип-топ. Он прочел раза три, плохо сосредотачиваясь сквозь головную боль. Когда вник, даже не знал, радоваться ему или печалиться. Дело о пропавших ребятах его захватило. И смерть Нади Головковой не казалась случайной. А никому, кажется, нет до этого дела. Все списали на несчастный случай. А он бы вот мог разобраться, если бы не связывали его по рукам и ногам. Мог бы разобраться. Потому что был уверен, что без Горелова в этом деле не обошлось.

Он доехал до дома Иванченко на такси, но заходить не стал, хотя и слышал какую-то суету в зарослях акации. И звон посуды о дощатый стол. Забрал свою машину, снова проехался по набережной, недоумевая, как можно было на небольшой скорости вылететь с дороги в море. И поехал к Саше Беликовой. Но к самому дому не стал подъезжать. Оставил машину перед аптекой, метров за восемьсот от ее дома, дальше пошел пешком.

Дома на этой улице были дорогими, заборы крепкими, высокими. Странным образом затесался сюда дом вдовы Лагутиной, проживающей с двумя взрослыми сыновьями. Их домик был хоть и немаленьким, но смотрелся инородно под старой шиферной крышей. И деревьев на участке почти не было.

– Толку их сажать? Егорка все равно все изведет, – вздыхал маетно участковый в тот вечер, когда пропала мать Саши Беликовой.

– Как это изведет? – не понял Сергей тогда.

– Да сожжет! Он без конца тут костры разводит. Да такие, о-го-ого! – Участковый поднял тогда вверх обе руки, взмахнул ими, как крыльями. – Поначалу соседи пожарных вызывали, меня без конца дергали. Потом смирились. Ну любит парень спички, что с него взять? Дурачок!

– А что с ним не так?

– Да что-то с головой у парня того… С виду: красивый, сильный, а ум ребенка. Безобидный совсем. Если бы не старший брат, конечно, Мария его давно бы в интернат сдала. Стас его стережет, как пес цепной. Не позволял ни в детстве никому обидеть, ни теперь не разрешает матери его в интернат сдать. Отец-то их помер давно.

– А чем они вообще занимаются, Лагутины эти? – поинтересовался тогда Назаров, рассеянно листая семейные альбомы Беликовых. – Как живут?

– Мать с Егоркой на рынке торгует, Стас за товаром ездит. И не живут, скорее выживают. Если бы не Стас, голодали бы…

Крыша их дома давно требовала ремонта, а вот забор недавно менялся. И поставлен был на века – на бетонном основании, с кирпичными столбиками, с глухими металлическими пролетами. И ворота крепкие, не сразу возьмешь. Наверное, старшего брата заслуга. Младшего стережет. Чтобы не сбежал и не сжег тут все к чертовой матери.

Назаров со вздохом остановился у калитки дома Беликовых. Хотел позвонить, но тут заметил, что калитка не заперта и приоткрыта сантиметров на десять. И сразу сердце забухало, во рту стало сухо и лоб покрылся испариной.

Саша!

Он толкнул калитку ногой, влетел во двор Беликовых, стремительно осмотрелся, как бывало обычно при захвате, как если бы в руках у него сейчас был пистолет. Пистолета, конечно, не было, он сдал оружие на время служебной проверки. И захвата не было тоже. А вот страх – липкий, тягучий – присутствовал. И страх этот погнал его к дому и заставил ворваться без стука. И напугал до смерти бедную Сашу.

– Ты чего, Сережа? – ахнула она, пятясь от двери. – Случилось что? Мама? Ее нашли?

– Нет, не нашли.

Он выдохнул, вдохнул, заставляя сердце биться тише. Но черта с два оно послушалось! Виной всему, видимо, похмелье. Или Саша, стоявшая теперь перед ним в домашних сатиновых порточках в полоску и футболке цветом перекликающейся с одной из полосок на порточках. Волосы распущены, глаза заплаканы. Пальцы переплетены, прижаты к груди.

Господи! Как жалко-то ее! Жалко так, что все жилы сводит.

– Иди ко мне, – скомандовал он прерывающимся голосом и шагнул вперед…

Конечно, у них ничего не было! И Танька, вздумай ему предъявить обвинение в супружеской измене, была бы не права. У них ничего не было!

Или было?

Или все же что-то было, когда она бросилась к нему, обвила его шею руками, прижалась так крепко, так крепко, как десять лет назад, когда он чувствовал пульсацию каждого ее нерва?! Или было, когда она, рыдая и прижимаясь к нему крепко, без конца повторяла его имя и все шептала и шептала, как ей плохо, как ей больно, как страшно? Или было, когда он дышал и надышаться не мог ее запахом? Он помнил его, помнил этот особенный запах – перегревшихся на солнце фруктов и высохшей морской соли на коже.

– Сережа, как же так, а?! – Она подняла на него мокрые от слез несчастные глаза. – Как же дальше жить?!

Наверное, она имела в виду, как ей дальше жить без матери. Как она станет жить в этом огромном, пустом доме одна. Наверное, она думала именно об этом. Он думал о другом. Он думал о том, как станет жить теперь без нее?! Он же все помнил, не забыл! Каждая клетка его тела ее помнила! Поэтому ответил с горечью:

– Не знаю, Саша…

Они отодвинулись друг от друга, как по команде. Вот только что стояли, крепко обнявшись, и тут же мгновенно уронили руки и отступили на шаг.

– Прости, – прошептал он, качая головой. – Я не должен был…

– Прости, – ответила она и тоже качнула головой. – Ты тут ни при чем…

Она помолчала, кусая губы, потом позвала:

– Идем, я что-то покажу тебе.

Он послушно пошел за ней следом, стараясь не рассматривать ее. Как она идет, и домашние шлепки звонко щелкают ее по пяткам, как подпрыгивают ее волосы при ходьбе, как двигаются ее бедра. Ему не надо на это смотреть! Не надо!

Они вошли в ванную. Огромную, красивую. Дорогой, сверкающий чистотой кафель. Душевая кабина, большая ванна на чугунных, сверкающих позолотой, ножках, медные краны. В дальнем углу стиральная машина, рядом разложенная гладильная доска. На ней гора невыглаженного белья.

– Вот! – сразу ткнула Саша пальчиком в эту гору.

– Что это?

Он подошел, посмотрел. Сморщенный белоснежный пододеяльник, отделанный кружевами, лежал сверху.

– Это постельный комплект, который стирался в день ее исчезновения. Когда я пришла домой, стирка все еще шла. Я думала, что мама где-то рядом. Задремала… – воспоминания того ужасного вечера вновь вернулись, и голос ее задрожал. – Потом стирка закончилась, машинка запищала, я не стала доставать белье. Сначала вы тут все, потом Усов приехал. Забрал меня к себе. Я еле до утра дотянула, сразу уехала домой.

И вдруг она тронула его за локоть и зачем-то сказала:

– Сережа, у нас с ним ничего не было.

И он зачем-то сказал, кивая:

– Хорошо…

– Белье я достала утром. И еще удивилась тогда… – Саша нахмурила лоб, пытаясь подробно вспомнить, как выглядело ее удивление. – И еще удивилась тогда, с чего это мама поставила такой режим при стирке?

– Какой?

Он пока не понимал, куда она клонит.

– Кипячение!

– И что? Белое белье, логично.

Он немного разбирался. Часто приходилось самому забрасывать свою одежду в стирку. И его белые футболки, скрипевшие от пота и пыли, брало только кипячение.

– Это очень дорогой комплект, тончайший шелк, его нельзя кипятить, ткань просто сварится, – начала поучать Саша. – Что мы и наблюдаем.

– И что?

Он тупел рядом с ней. Тупел, глупел и не мог надышаться. Ее русые волосы, тонкие и густые, всегда казались ему шелковыми нитями. Он их без конца трогал, накручивал на пальцы, зарывался в них лицом. Ее кожа…

– Сережа, ты меня не слушаешь? – Саша подозрительно уставилась на него.

– Прости. Задумался.

О чем – не стал говорить.

– Этот комплект был снят с постели и отправлен в стирку не мамой, Сережа! – прикрикнула на него Саша.

– Как не мамой?

– Во-первых, она только дня за три до своего исчезновения меняла постель и мне, и себе. Она меняет ее раз в неделю. Раз в неделю! А тут через три дня меняет себе и не меняет мне! Это первое. Второе – она не могла поставить такой режим стирки. Не могла!

– Может, ошиблась или промахнулась? – предположил он.

– Ты чего мелешь? – фыркнула она. – Так не бывает!

– У меня было, – честно признался он.

Но не стал уточнять, что однажды буквально сварил Танино дорогое нижнее белье, забросив его вместе со своими белыми футболками. Скандал был оглушительный.

– То есть ты хочешь сказать, что белье в стиралку она не отправляла?

– А если и закладывала постельный комплект, то уж точно не ставила режима кипячения. Это сделал… Это сделал… – Голос ее сел, она так и не смогла выговорить слово – убийца, и закончила иначе: – Кто-то еще.

– Та-а-ак, и что нам это дает? – Он уставился на гору белоснежного пересушенного белья, напоминающего теперь груду скомканной папиросной бумаги. – Все следы, если они и были, уничтожены кипячением и стиральным порошком. И…

– Не все следы, возможно, Сережа. Я с того дня ни разу не пользовалась машинкой. – Саша покосилась в сторону стиральной машины. – Ваш эксперт проверял дверные ручки, перила лестницы, калитку во дворе. Но он даже не заходил в ванную…

Да потому что никому и в голову не пришло, что похититель или убийца мог быть таким аккуратистом, что решился все перестирать. Что за следы он хотел уничтожить? Кровь? Сперму? Он убил Аллу Геннадьевну? Изнасиловал, а потом убил? И тщательно протер все в доме, и даже белье постельное перестирал. И если предположение Саши окажется верным, то убийство произошло на кровати Аллы Геннадьевны, в ее спальне.

– Ее кровать? Кровать исследовали? – спросил он.

– Почти нет. Тщательно проверяли отпечатки на спинках. И все. Кровать была аккуратно застелена. Вот и…

Саша застеснялась, отвернулась, следующий вопрос задала незнакомым глухим голосом:

– Считаешь, у мамы кто-то был?

– А ты как считаешь? – Он уже вытащил из кармана телефон и набирал Хмелева: – Да, Андрей Иванович, это Назаров. Я сейчас в доме Беликовых. Тут кое-что выяснилось. Некоторые новые факты. Необходим эксперт.

– Вот ты умник, а! – заныл сразу Хмелев, мысленно заменив «умника» «скотиной». – Где я тебе его сейчас возьму?! Рожу, что ли?! Он на…

– На пляже он, я видел его машину, Андрей Иванович. Возле чебуречной, – миролюбиво перебил его Назаров.

Берет пробы по заданию Огнева, которые наверняка выявят какое-нибудь нарушение. Это все для того, чтобы тому потом бесплатно там жрать. Хозяин чебуречной, между прочим, Назарову уже жаловался.

Хмелев булькнул в трубку и затих. И тут же его принялись терзать невеселые мысли о бесславном уходе на пенсию. Ничто ведь не помешает этому загорелому ковбою настучать в столицу! Ничто! А ради Сашки Беликовой он куда хочешь настучит, н-да…

– Он нужен срочно. Со всем своим оборудованием, – повторил Сережа.

– Щас позвоню, пришлю, – проворчал Хмелев. – Что там, хоть выяснилось-то?

– Дочь пропавшей обнаружила постельное белье в стиральной машине, которого там не должно было быть в принципе, – нарочно казенно отрапортовал Назаров, избегая называть Сашу Сашей. – Белье менялось дня за три до исчезновения Беликовой. А тут…

– Может, она кофе пролила на пододеяльник! Или сок вишневый! – зло фыркнул Хмелев, но уже набирал по другому телефону эксперта.

– Может быть, но она ни за что не стала бы стирать дорогой шелк в режиме кипячения. Есть предположения, что белье в стиральную машину загружал злоумышленник, он же и устанавливал режим, плохо разбираясь, какую ткань как надо стирать.

Он не стал говорить «убийца», сказал «злоумышленник». И Саша тут же оценила это, глянула благодарно.

– Ну! И зачем тебе тогда эксперт, если все улики к черту прокипятили?! – заорал Хмелев, успев уже приказать эксперту дуть на адрес Беликовых со всеми своими чемоданами.

– С самой стиральной машинки не снимались отпечатки, раз. И матрас кровати не был досконально исследован. Его вообще не смотрели. Это два.

Назаров вышел из ванной следом за Сашей, плотно прикрыл дверь. Телефон он прижимал к уху, Хмелев еще был на связи.

– Ну, а дочка пропавшей что говорит?

– Пока не говорили на эту тему, – коротко ответил Назаров, пообещал докладывать по ходу и отключился.

Через полчаса прибыл эксперт – потный, сердитый. В распахнутой до пупка рубахе и сдвинутой на затылок матерчатой фуражке, он минут десять раскладывал реактивы, потом с великим трудом натягивал на влажные от жары руки тесные латексные перчатки и все ворчал и ворчал. Что и работа эта собачья ему надоела. И что умников кругом полно и умниц, решивших, что он плохо сделал свою работу. И что вообще ему давно пора в отпуск.

– Ну, где тут я у вас что пропустил? – вооружившись и, как хирург, задрав кисти рук кверху, воскликнул эксперт, кажется, его звали Володей.

Назаров еще не всех знал по именам, мог и ошибаться.

– За мной прошу, пожалуйста.

Саша отвела его в ванную. Там они пробыли с полчаса. Потом еще минут двадцать в спальне. Саша сорвала с материной кровати покрывало, убрала чистое белье.

– Погодите! – остановил их Назаров и глянул дружелюбно на Володю-эксперта. Оказалось, его звали именно так. – Пуговки на пододеяльнике и наволочках проверь, Володь. Мало ли что…

Всего оказалось так много, что они не знали, радоваться им или горевать!

Отпечатки чужие были. На пуговицах чистого постельного белья, которым была застелена кровать пропавшей Аллы Геннадьевны Беликовой. И это были не ее пальцы и не Сашины. Образцы ее и Сашиных отпечатков имелись. Схожий чужой отпечаток обнаружился и на сенсорной панели стиральной машины, и на ее ручке.

– Пока не могу утверждать, что эти отпечатки принадлежат одному и тому же лицу, но… – Володя пожевал бледными губами, аккуратно складывая пробирки, щеточки и прочий свой экспертный реквизит в чемоданы. – Но предварительно, капитан, да! Мой ответ – да!

– А пятна на матрасе кровати? – тихо спросил он, чтобы Саша не слышала.

– Предположительно органического происхождения, – уклончиво ответил эксперт.

– Если так, можно установить ДНК?

– Если так, то да. Но не сегодня и не завтра! – гневно предостерег его эксперт. – У меня не лаборатория будущего, которые в сериалах показывают! Мне все придется отправлять в область!

– Это может быть спермой, Володь? – еще тише спросил Назаров у эксперта, затрусившего с чемоданами к выходу.

– Возможно, капитан. Пот таких пятен не оставляет. – Володя-эксперт кивнул. – Бывай, капитан. И это… Чтобы нам всех мужиков города не проверять, уж дочку-то расспроси, что за хахали ее мамку ублажали…

Глава 15

Машину Горелова он нашел на стоянке возле рынка – подержанный, но приличный с виду внедорожник с блатными номерами из трех троек.

Сразу из дома Саши Беликовой поехал туда. Потому что она сказала, что он там пасется постоянно. Подвозит пожилых женщин с покупками до дома. Ее мать тоже подвозил. Но в дом не заходил ни разу.

– Может, ты чего-то не знала, Саш? – настаивал он, помня про пятна органического происхождения на кровати.

– Чего я могла не знать?! – изумленно вскидывала она брови. – У нас дома никого, кроме Вадика Илюхина, не бывало! И он здесь штаны просиживал из-за меня. Усов заходил пару раз от силы! А дядя Степа… Он после смерти отца ни разу порога нашего дома не переступил…

Это утверждение Назарову совсем не нравилось. Оно шло вразрез с его убежденностью в том, что Горелов причастен! Причастен к исчезновению сразу трех людей. И к тому, что погибла в дорожной аварии Надя Головкова, причастен тоже.

Без него в этих загадочных происшествиях точно не обошлось.

– Ты могла не знать, – проворчал он, когда она пошла провожать его до калитки. – Ты целый день на работе.

– Ага, конечно! – фыркнула она невесело. – Я на работе, а мама в это время пускается во все тяжкие! А к вечеру, к моему возвращению, она снова принимает облик пожилой вдовы. Брось, Сережа. Дядя Степа не тот человек, который станет… Нет! Да и мама… Она сильно постарела за последние годы.

Разговор ее тяготил, и он не стал развивать его. Простился и уехал на рынок. Припарковал свою машину так, чтобы не дать возможности Горелову смыться.

И пошел его искать. И нашел.

Горелов терся возле овощных рядов. А точнее, возле конкретного прилавка, за которым хлопотала симпатичная продавщица. Высокая, черноволосая, черноглазая, с надменной улыбкой и высокой грудью, обтянутой яркой трикотажной кофтой. Женщина ловко раскладывала помидоры пирамидкой, брызгала на них водой из бутылки и без конца шикала на кого-то под прилавком. Горелов скалил зубы в улыбке, которая показалась Назарову заискивающей даже с расстояния в тридцать метров. Женщина на него если и посматривала, то без особого интереса.

– Здрасте, Степан Сергеевич, – незаметно зашел со спины Назаров. – Помидоры покупаем? Почем?

Спина старого ловеласа дернулась, будто по ней прошлись кнутом. Он резко обернулся. Крепкая грудная клетка под распахнутой почти до пупка рубахой нервно заходила.

– Капита-а-ан… – протянул он и хищно оскалился. – Снова ты?!

– Угу, – кивнул Назаров, подхватил пару помидоров с самого верха, уложил на весы. Улыбнулся женщине: – Сколько?

– А сколько не жалко? – с вызовом улыбнулась она, обнажая великолепные зубы. Снова толкнула кого-то коленом под прилавком и шикнула: – Сиди, горе ты мое!

– Так сколько с меня?

Назаров полез за деньгами в тонкий бумажник, спрятанный в заднем кармане джинсов. Он нарочно долго копался в бумажнике, хотя там ничего, кроме трех купюр по пятьсот рублей, не было.

Ему сделалось вдруг интересно, кого женщина там пинает? Кошку? Собаку? И чуть покупку не выронил, когда из-под прилавка показалась сначала белокурая мужская голова, а потом вылезли широченные плечи.

– Дай денежку, осьминог проклятый! – вдруг завопил во все горло симпатичный голубоглазый парень, вставая во весь рост и становясь выше женщины почти на голову. И еще раз и еще: – Дай денежку, осьминог проклятый! Дай денежку, осьминог проклятый!

От неожиданности Назаров даже попятился, не зная, как реагировать.

Что за чудак?! Откуда он знает это мерзкое прозвище, которым его наградила Алла Геннадьевна десять лет назад?! Откуда?! Слышал здесь, на рынке? Скорее всего. Старая ведьма орала ничуть не тише этого чудака.

– Господи, Егорка! – перепугалась до бледности женщина, схватила парня за плечи и попыталась его затолкать обратно под прилавок. – Сынок! Угомонись! Угомонись, прошу тебя!

С таким же успехом она могла попытаться сдвинуть каменную опору торгового ряда, в котором торговала. Парень не послушался, начал приплясывать, пускать слюни и орать во все горло Назарову в лицо про осьминога.

Неожиданно мать ударила его по голове, и все сразу стихло. Егорка замолчал, растерянно заморгал, вытер с подбородка слюни, глянул на мать с обидой.

– Я все брату расскажу! – неожиданно отчетливо и зло произнес он, осторожно трогая ушибленное место. – Он тебе задаст! Он тебе…

– Сядь, сядь, прошу тебя.

Женщина дергала сына за рукав темной рубашки, чистой, но сильно измятой. Ее испуганный взгляд метался с Назарова на Горелова, к сыну и обратно.

– Вы уж простите, ради бога! – взмолилась она, когда парень все же скрылся под прилавком. – Больной он! Услышал, наверное, в прошлый раз, как женщина на вас кричала…

– А вот и не женщина, не женщина! – тоненько завопил из-под прилавка Егорка и заверещал: – Это тетя Алла, тетя Алла кричала про осьминога! Тетя Алла! Она и на меня так кричит, и на брата!

– Он знаком с Беликовой? – спросил у застывшего с открытым ртом Горелова Назаров.

– Д-да, – проговорил тот, заикаясь, и кивнул вдогонку рассеянно: – Они соседи.

– Ага! Это, стало быть, Лагутины?

Он снова обратил взгляд к Горелову.

С женщиной поговорить не представлялось никакой возможности. Она вдруг принялась шлепать неумолкающего сына по макушке, зло приговаривая сквозь стиснутые зубы:

– Заткнись! Заткнись, придурок! Когда же я от тебя избавлюсь?

– Бедная женщина, – с неожиданной горечью выдохнул Горелов и, обернувшись к Назарову, сказал: – Идем отсюда. Ты ведь меня искал? Идем, капитан. Не на что тут смотреть…

Они дошли до автомобильной стоянки, не разговаривая. Там Горелов встал возле своей машины, недовольно глянул на чужой бампер, подперший его, буркнул:

– Умно!

– Стараемся, – скромно хмыкнул Назаров, кинул помидоры на заднее сиденье. – Так что, гражданин Горелов, тут будем говорить или в отдел поедем?

– Чего сразу в отдел?! Вот чего сразу в отдел-то?! – возмущенно вскинулся Горелов. – И чего ты ко мне прицепился?! Все старые обиды не можешь простить?! Десять лет прошло!

Назаров скрипнул зубами и тут же машинально погладил шрам под ключицей, оставленный гореловскими исполнительными руками.

– Где вы были в день исчезновения Аллы Геннадьевны Беликовой? – сразу, без вступления, спросил он.

– Не нашлась, стало быть, Аллочка-то? – Горелов выпятил нижнюю губу, печально качнул головой. – Ох, беда, беда…

– Так, где вы были?

– Это какой же день недели был?

Назаров напомнил.

– Да тут я был. Самый рынок. Возил всех по очереди. Лишняя прибавка к пенсии не помешает. Мне еще за квартиру кредит гасить. Пусть немного, но…

– Кого конкретно возили? Когда? По времени? По адресам можете вспомнить?

– Могу! – неожиданно разочаровал Горелов. – У них тут что-то вроде очереди, у баб-то. Сначала троих везу на Светлую улицу. Возвращаюсь, подбираю двоих и на Лермонтова. Потом очередь Аллочки. Она всегда одна ездила, не любила попутчиц. После нее…

– Так, стоп. В тот день она тоже одна поехала?

На записи с соседских камер наружного наблюдения Алла Геннадьевна была запечатлена одна. Она шла пешком. С сумками. Не повез? Раньше высадил?

– Так в том-то и дело, что она не поехала в тот день! – воскликнул Горелов.

Тут же стащил с головы матерчатую кепку, вытер потный лоб, швырнул ее на капот и принялся что-то считать на пальцах.

– Ну да, все точно. В тот день она не поехала со мной. После нее на Ленина ездят две сестры, так вот они ее место заняли, то есть время. Еще язвили, что барыня пускай теперь себе другого таксиста ищет. Они теперь ее время заняли. И на второй день они тоже в ее время поехали, потому что она на рынок не пришла. И потом тоже…

– Она как-то объяснила, почему не поехала?

Он не врет, понял Назаров. Проверить легко, свидетелей полно. Он не врет.

– Станет она! – грустно улыбнулся Горелов. – Она же кто? Она барыня! Давно уже деньги все мужнины профукала, а спеси о-го-го сколько! Хотя, может, и не профукала. Прибеднялась больше. Прижимистая она, Аллочка-то.

– Вас что-то связывало с ней, кроме услуг доставки?

– В смысле? – наморщил лоб Горелов. Мотнул по-бычьи головой. Крепкая загорелая шея аж хрустнула. – Я не понял?..

– Вы помогали ей в чем-то еще? – уклонился от прямого вопроса Назаров.

Ему было жарко стоять на солнцепеке возле раскалившейся машины, от нее несло, как от печи. С досадой думал, что надо было тащить Горелова в отдел, а не проявлять лояльность и не устраивать тут с ним на жаре задушевные беседы. Асфальт под ногами плавился, по спине текло, голова гудела от жары и похмелья, а в горле пересохло так, что хрипеть сейчас начнет.

– Попросит – помогал, – ответил Горелов.

– Конкретно?

– Ну… Уж и не помню точно… Просила ей ремонтников найти, нашел. Это давно уже было. Потом машину продать помог ее мужа покойного. Ну, вещи там до машины донести, от машины до калитки.

– В дом заходили?

– Никогда! – слишком быстро ответил Горелов и, чуть смягчая свою категоричность, добавил: – Что мне там?

– У вас не было с ней личных отношений? – все же спросил Назаров.

– Личных?! Отношений?! – вытаращился тут же Горелов и вдруг как заржет: – Ты ее видел, капитан?! Видел! И Машу сейчас видел! Их сравнить можно? Нет. Вот и глупости тогда не говори. Личные отношения! Скажешь тоже…

Назаров оглянулся на рыночные ряды. Со стоянки не был виден прилавок, за которым хлопотала высокая статная красавица Маша, но хриплые крики ее ненормального сыночка слышались отчетливо. Кому-то еще, наверное, досталось, кроме Назарова. Подзатыльники матери подействовали ненадолго.

– А что у вас с ней, Степан Сергеевич?

– С кем? – Спина Горелова снова нервно дернулась, как в тот момент, когда он его впервые окликнул.

– С Лагутиной у вас роман?

– Нет.

Волевое лицо пожилого кряжистого мужика, всегда казавшееся Назарову высеченным из крепкого песчаника, вдруг размякло до такой степени, что резко обозначились носогубные складки, провис подбородок, а губы, сжатые всегда плотно, задрожали.

– Отвергает? – ехидно поинтересовался Назаров с фальшивым сочувствием.

– Не твое дело, капитан, – резко оборвал его Горелов, щелкнул сигнализацией, отпирая машину, открыл водительскую дверь. – У тебя есть еще вопросы?

– Ага, – невинно улыбнулся Назаров, хотя губы пересохли и еле в улыбку сложились. – Помните драку в супермаркете «Агат»? Драку с участием Листова и Рыкова?

– И что?

Нога Горелова, занесенная на подножку, соскользнула и вяло шлепнулась подошвой сандалии о мягкий асфальт. Глаза, не прикрытые козырьком кепки – она так и валялась на капоте, – смотрели настороженно и зло.

– Куда вы увели Листова из магазина, гражданин Горелов?

– Что? – Он будто не расслышал, продолжая уничтожать Назарова глазами.

– Куда вы увели из магазина Листова после драки? Вы активно помогали их разнимать, гражданин Горелов. А потом увели Листова. Куда?

– Я… Я посадил его в такси. Просто посадил его в такси, – затараторил он вдруг не вполне внятно, сбивчиво, проглатывая окончания. – Какая машина, не помню! И номеров не помню! Просто вывел из магазина и посадил в такси.

– Хорошо. Посадили в такси. Он был пьян, растрепан, в крови после драки. И вряд ли связно мог говорить. И вы наверняка называли адрес таксисту. Адрес, по которому следовало доставить избитого, пьяного пассажира. Домой он не приехал в тот день. Куда вы его отправили, гражданин Горелов? По какому адресу? Не слышу ответа…

Он его так и не услышал. Горелов, крепко сжав кулаки, зверски осматривал его несколько минут. А потом вдруг заявил, что ни слова не скажет больше без адвоката.

– Хорошо, – кивнул Назаров, даже обрадовавшись такому повороту. – Будет вам адвокат. А сейчас едем в отдел. За моей машиной следуем.

– Чего это?! Чего вдруг в отдел?! – заорал Горелов, перекрывая рыночный рокот и вопли больного парня.

Тот все еще продолжал голосить. Может, он так постоянно орет? Каждый день?

– Надо взять у вас отпечатки пальцев и кое-какие анализы, – вспомнил он про просьбу эксперта. – И… И взять ваши слова под протокол…

Глава 16

Вадик Илюхин нервно давил в пальцах хлебный мякиш. Катал его по столу, лепил из него шарики, кубики, раскатывал колбаски, хотя совершенно не замечал, что делает. Он думал! Напряженно думал о том, что будет, если кому-то станет известно, что все бумаги покойного Беликова у него? Сможет он доказать, что эта старая ведьма сама ему их отдала в благодарность за…

Вспомнив о том, какую высокую цену ему пришлось платить за планы и карты, Вадик передернулся. Он до сих пор не может без отвращения смотреть на себя голого, когда принимает душ в собственной ванной, где стены сплошь зеркальные.

Мерзкая, гадкая баба! Поделом ей! Как славно, как безумно славно, что ее теперь нет! И хорошо бы, чтобы никогда уже и не было. Тогда никто не докажет, что бумаги у него.

Но и не докажет, что он их не крал!

Вадик чуть не расплакался от жалости к себе, стоило вспомнить, сколько неприятных часов он провел в кабинете Огнева под перекрестным допросом.

– Это тебе еще повезло, парень! – увещевал его потом Огнев, провожая под утро из отдела до стоянки такси.

– Повезло?! – ахнул тогда с обидой Вадик. – И в чем же?!

И подумал снова, что надо матери непременно наябедничать, чтобы сняла с пособия этого борова, жирующего на деньги его отца. Платят ему, между прочим, за помощь. А чем он ему помог? Чем? Тем, что одобрительно гримасничал при допросе?

Надо снять с пособия!

– Тем, что обыска в твоем доме не проведено. Потому что санкции нет, – бубнил Огнев, похлопывая его по спине своей громадной, как лопата, ладонью. – Наверняка что-нибудь там да нашлось бы.

– Ничего бы не нашлось, – с уверенностью возражал ему Вадик. – Говорю же, никакой дури там нет!

– Дури нет. Так что-нибудь еще нашлось бы.

– Что, например?

– Что-нибудь, что помогло бы зацепить тебя, парень. Не мне, поверь! – тут же горячился Огнев, тыкая себя в грудь пальцем, похожим на огурец. – Этому ковбою! Назарову! Он зацепился, ох как он зацепился.

Про Назарова Вадик узнавал. Прямо на следующий день, немного оправившись после допроса, принялся наводить справки. И узнал много неприятного. Например, то, что Назаров крутой чувак. Что просто так не сдается. Что сейчас находится под служебной проверкой, потому что где-то не в том месте пострелял. И сам едва не погиб. Но ему будто бы по фигу все это, и стрельба, и проверка. И еще узнал, что раньше он в их городе очень активно занимался подводным плаванием и охотой. И даже тренировал людишек. И какая-то грязная история у него случилась с Сашей Беликовой. Соблазнил он ее будто. И отец Саши его жестко наказал. Назаров, по слухам, еле ноги унес из их городка.

Теперь вот вернулся. Мстить? По слухам, да. И уже будто одного из своих обидчиков сажал в камеру на сутки. Или на трое?

А что будет, если Назаров вздумает мстить Вадику из-за Сашки? Ведь он же знает, что Вадик к Беликовым ходил из-за нее. Это не тайна. Тайной являлось то, что к Беликовым он ходил еще и по другой причине.

– Дерьмо! – выпалил зло Вадик, запуская хлебным мякишем в высокую пальму, растущую уже лет десять в громадной глиняной кадке. – Одно дерьмо!

Все так мерзко складывалось для него. Все так отвратительно! Он и его предки так долго охотились за бумагами. И вот теперь, когда они у него в руках, он не имеет возможности ими воспользоваться! Как он станет разъезжать по городу, как станет вести изыскательские работы, если за ним наверняка следят?! Сразу поймут, что не просто так он землю роет. Что появилось у него что-то. А откуда? Конечно, из дома Беликовых. Если у них пропало, то у него появилось. Только у них из дома пропало все гораздо раньше того дня, как пропала старая шлюха. Гораздо раньше! А Сашка – глупая курица – просто не знала. Не интересовалась никогда семейными реликвиями, вот и…

Зазвонил мобильный. На дисплее высветилось – мать.

– Да, мам, – ответил Вадик с неожиданной охотой.

Ему сейчас очень нужно было чье-то сочувствие и понимание. А никто, кроме матери, ему никогда искренне не сочувствовал и никогда никто его не понимал.

– Вадик! У тебя все хорошо?! – завопила сразу в ухо мать встревоженно и заполошно.

– Нормально, – ответил он уклончиво.

– А то мне Игорь Валентинович позвонил, сказал, что у тебя неприятности. Мне, наверное, стоит вернуться?

Огнев уже настучал матери. Благодетель! Отрабатывает мзду? Ну, ничего! По телефону, конечно, он с матерью ничего обсуждать не станет. Кто знает, может, этот ушлый ныряльщик уже поставил его телефон на прослушку. Но вот когда она вернется…

– А тебе еще там долго?

– Около недели.

– Ладно, отдыхай, мам. Неделя – это не срок. Чего срываться? Я дома. Со мной ничего.

– Ты мой славный мальчик! – всхлипнула мать с нежностью. – Надежда там как? Управляется без меня?

Надежда была их домработницей. Два раза в неделю убирала дом. И каждое утро готовила им еду на день. Низенькая, худощавая, шустрая. Вадик ее почти не замечал. И всегда удивлялся, когда она успевала все сделать? Он либо еще спал, либо еще не возвращался, а дом уже прибран, на плите кастрюльки, сотейники, сковородки.

– Все нормально, мам.

Вадик глянул себе за спину на дверной проем. Там брал начало коридор, упиравшийся в кухню-столовую. Он, к слову, там уже побывал сегодня. Успел съесть свой завтрак, состоящий из яиц, овощного салата и кофе с нежнейшим имбирным печеньем – тоже произведение Надежды. Оттуда, из кухни, он притащил в гостиную хлебный мякиш и с полчаса мял его в руках, нервничая.

– Сынок… – Голос матери сделался тревожным. – Что там с тетей Аллой Беликовой?

– А я знаю? – зло фыркнул он. – Говорят, что пропала!

– Но почему… Почему тебя вызывали на допрос?! Ты здесь при чем?! Ты ведь ни при чем?!

Мать снова всхлипнула. Видимо, вспомнила, как помогала сыну. Как развлекала подругу, чтобы он мог беспрепятственно попасть в ее дом. Он хоть и не вдавался в подробности, но она же все понимала.

– Конечно, мама, я ни при чем! – воскликнул он, не забывая о том, что телефон могут прослушивать, лишь бы мать ничего не ляпнула. – Саша… Ты же знаешь, что мне нравится Саша. Из-за нее я бывал в их доме. Разве нет?

– Да-да, конечно, – мать хоть и казалась ему всегда старой курицей, не была дурой. Она поняла все сразу. – Аллочка сама настаивала на вашем знакомстве. Кстати, как Саша?

А он знает? Да ему-то что до Саши?! Ее, по слухам, в вечер исчезновения старой ведьмы увез к себе Усов. Интересно, его-то допрашивали? Или решили только на нем, Вадике, отыграться?

– Мама, я не знаю, как Саша! – фыркнул Вадик, прислушиваясь к шуму с улицы.

Кто-то ломился в калитку в воротах. Он теперь ее запирал. И каждый раз проверял, сработала ли защелка или нет, когда он небрежно толкал калитку ногой. И звонок отключил. И теперь ему казалось, что кто-то молотит по калитке.

– Вы с ней так и не виделись? – почему-то ахнула мать. – С Сашей не виделись?

– Нет.

Вадик встал и подошел к окну. Первый этаж их дома был высоким. И из окна ему было немного видно, что происходит за воротами. Сантиметров двадцать от кромки ворот, ниже видно не было. Но этого оказалось достаточно, чтобы Вадику свело все кишки, потому что происходило там полное дерьмо!

Там, за забором, мельтешила огромная, как у теленка, голова Огнева. И еще пара голов маячила рядом с ним. Но белобрысой башки ныряльщика там не было. Немного успокаивало.

– Ну что же ты, сынок, – укоризненно вздохнула мать. – Саше сейчас непросто. Она осталась совсем одна. Ее надо утешить и…

– Мам, у нее есть утешитель, – перебил ее Вадик, наблюдая за тем, как пытается оседлать высокие ворота один из парней, которого Огнев привез с собой. – Усов!

– Да ты что?! – возмущенно отозвалась мать.

– И еще один вернулся.

– Кто? Ты о ком?

– Дайвер ее сраный! – фыркнул Вадик.

И вдруг завистливо подумал, что из всех Сашкиных воздыхателей, включая его, этот загорелый ныряльщик, пожалуй, самый достойный претендент. Он был по-настоящему крут. Красивый, сильный, наглый. Бабам такие нравятся. Он бы вряд ли трепетал теперь от страха и прятался в собственном доме. Он бы вышел и наподдал этому верхолазу, что лезет через забор.

– Да ты что-о-о?

Мать подавилась окончанием и закашлялась, тяжело, прерывисто дыша. А когда приступ возмущенного кашля у нее затих, она приказала сыну:

– Держись от Сашки подальше, сын!

– Ничего себе!

Это он не матери, а скорее одному из парней Огнева адресовал. Тот с горем пополам перелез через ворота, отпер замок и впустил остальных. И сейчас они все втроем – Огнев и двое его сопровождающих – дружно маршировали от калитки к крыльцу их дома. Ссутулившаяся мощная спина Огнева и его скорбная рожа не предвещали Вадику ничего доброго.

– Держись от нее подальше, сынок! Если появился этот дайвер, то все! Шансов мало того что ни у кого нет, так еще и жди неприятностей!

– Ладно, ма, давай, пока, – поспешил он проститься, потому что Огнев начал молотить кулаком во входную дверь.

– Пока, сыночек. Береги себя!..

Сбережешь тут! На негнущихся ногах Вадик пошел к выходу, отпирать. Прятаться смысла не было. Его машина стояла на подъездной дорожке перед воротами гаража. Все в их городе знали, что пешком он за ворота не выходит. Никогда!

– О, Игорь Валентинович, здрасте, – нервно улыбнулся Вадик Огневу, игнорируя его помощников.

Те, кому не платились деньги и на чью помощь нельзя было рассчитывать, всегда казались Вадику жизненным балластом.

– Здравствуй, Вадим, – выдохнул Огнев с такой печалью, что чуть не опалил горечью Вадику брови. – Собирайся.

– Куда это?

– В отдел поедем.

– Зачем снова? Все же выяснили?!

– Необходимо провести ряд процедур, выяснились кое-какие подробности, – принялся бубнить Огнев, старательно избегая смотреть на Вадика.

Его спутники, напротив, смотрели нагло, с вызовом. Их, кажется, его страх забавлял.

– Каких процедур?!

– Необходимо снять с тебя отпечатки пальцев, чтобы идентифицировать с другими в доме пропавшей Беликовой. И… И взять твою слюну на анализ ДНК.

– Зачем это?!

Он даже не понял, выговорил он это вслух или просто подумал.

Вадик попятился от входа. Троица дружно шагнула через порог. Ноги Вадика из негнущихся сделались мягкими и не слушались, когда он попытался переобуться из домашних шлепанцев в мокасины. Он чудом не упал, когда Огнев с глуповатым смешком, сопровождавшимся заговорщическим подмаргиванием, начал ему рассказывать о том, что пропавшая вдова, оказывается, себе ни в чем не отказывала. И у нее, возможно, был любовник.

– Вся постель, сам понимаешь, в чем. Наш эксперт поначалу даже не полез в койку-то, – гладил себя Огнев по затылку, наблюдая за тем, как вяло ворочает под пяткой Вадик обувной ложкой. – А дочка потом вдруг обнаружила выстиранный комплект. И стирал его, возможно, ее любовник.

– Пп-почему? – спросил Вадик, обув наконец мокасины.

И с тревогой подумал, что такие вот потрясения и способствуют тому, что люди начинают заикаться. Язык его не слушался. Челюсти свело, будто проволокой колючей скрутило. А губы ворочались сами по себе. Как бывало у него после заморозки, когда зубы лечил у стоматолога.

– Потому что режим для стирки выбран был не тот. И отпечатки посторонние на стиральной машине обнаружились, – охотно рассказывал Огнев, нежно подталкивая Вадика к выходу из дома. – И на пуговицах постельного белья, которым была застелена кровать в день исчезновения Беликовой.

– Чч-чьи отт-ппечатки?

Господи! Он что, правда начал заикаться? Как же он теперь жить с этим дефектом станет? Как девчонок клеить в клубе?! Языком жестов?!

Чертова, чертова старая шлюха! Что же ты натворила!

Он вздохнул, выдохнул, усаживаясь на заднем сиденье рядом с Огневым. Беззвучно пожевал губами, покусал их. И уже вполне нормально, без заикания, повторил свой вопрос:

– А чьи отпечатки?

– Вот и пытаемся выяснить. Одного уже привлекли для этой процедуры. И слюну взяли на анализ, и отпечатки сняли. ДНК будет готово не сразу, а пальцы не его. Точно не его, – разбалтывал Огнев служебные тайны Вадику на ухо громким шепотом. – Тебя тоже велели привезти. Но ты не переживай. Это так, процедура! Это скорее для того, чтобы исключить тебя из списка, н-да, подозреваемых. И даже Усов не избежал сей участи. Орал! Грозился прокурорскими проверками! Хмелев чуть инсульт не получил. Даже «Скорую» вызывали. А все этот урод!

– Кто? – вяло поинтересовался Вадик.

На него вдруг накатила жуткая слабость. Рассеянно рассматривая улицу, мелькавшую за окнами служебного автомобиля, он думал о том, что, возможно, в последний раз по ней едет. Свободным человеком в смысле. В смысле не судимым. Он ведь знал, точно знал, что не станет исключением. И точно знал, чем закончится для него эта формальная процедура. И надежды быть не могло никакой. Ни на Огнева, ни на деньги, которые мать ему исправно платила за помощь.

– Назаров, падла! – скрипнул зубами Огнев. – Вот послал господь нам помощничка! Скорее бы уже его в Москву назад забрали! А то он тут нас всех пересажает, гад! Таких уважаемых людей дергать взялся, а! Это же где видано, где слыхано…

Через три дня все повторилось.

То есть в тот день, сняв с него отпечатки пальцев и полазив тампоном во рту, его отпустили. Он вернулся домой на такси. И просидел безвылазно дома. Все три дня.

Он ел, пил, спал, принимал душ, смотрел телевизор, совершенно не понимая, что смотрит. Без конца бродил по дому и саду. Рассматривал привычные взгляду вещи, будто видел их впервые. Гладил старинную дорогую мебель в кабинете отца. Просил у его портрета и портрета деда прощения. Мысленно прощался с матерью. Ее вдруг стало очень жалко. С кем она тут останется без него, когда он сядет в тюрьму? С продажным Огневым? Тот не защитит. На него надежды мало. Надеяться вообще не на кого. Вообще…

Но неожиданно надежду и поддержку Вадик получил в лице Назарова. Который удрал из их города опальным, израненным дайвером. И вернулся спустя десять лет капитаном полиции. Правда, по слухам, тоже опальным.

Через три дня, когда Огнев с помощниками снова приехал за Вадиком, тот был уже готов. Он каждое утро, приняв душ и позавтракав, одевался по-походному: в старые джинсы, удобные легкие кроссовки, хлопковую тенниску. Бродил по дому и саду, сидел перед телевизором во всем этом. Чтобы потом, когда за ним приедут, а он знал, что приедут, ему не мешкать и не дрожать, обуваясь.

Огнев в то утро был немногословен, суров. Уселся не с Вадиком в машине, а рядом с водителем. И доверительно уже ни о чем не шептал ему на ухо. И даже почти не смотрел на него. Зря мать все же платила ему. Зря!

Вадика провели в кабинет к Назарову, оставили их один на один.

Бывший ныряльщик выглядел уставшим, лицо серое, глаза запавшие. Но в остальном…

Белая сорочка обтягивала накачанный торс, сильные загорелые руки. Ткань натянулась на мышцах, выглядевших внушительно и красиво. Разве мог Вадик с ним сравниться? Или тот же Усов, чья мускулатура тренерами по фитнесу сделана? Нет, все они проигрывали рядом с ним. Даже с таким вот невыспавшимся и недовольным.

Назаров деловито перебирал какие-то бумаги у себя на столе. И на Вадика почти не смотрел, время от времени косился на фотографию в рамке на подоконнике, где улыбалась какая-то молодая женщина и еще две по бокам от нее. И за это Илюхин был ему премного благодарен. Он бы сейчас не выдержал его проницательного взгляда. Либо истерично разорался бы, либо расплакался.

– В общем, так, Вадим, – проговорил Назаров минут через десять, поделив все бумаги на две стопки. – Не стану ходить вокруг да около. Не стану мотать тебе нервы каверзными вопросами.

– Спасибо, – неожиданно вырвалось у Вадика.

– На здоровье, – хмуро глянул на него исподлобья Назаров.

Он откинулся на спинку стула. Скрестил пальцы на животе. То есть живот по определению отсутствовал. В том месте угадывался крепкий пресс. И на нем сошлись пальцы Назарова в замок.

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая, – нарушил молчание Сергей. – С которой начинать?

– С хорошей, – попросил Вадик, чтобы умереть не сразу.

– Отпечатки, обнаруженные на пуговицах постельного белья и на стиральной машинке, тебе не принадлежат. – Назаров расцепил пальцы и указательным правым ткнул в какой-то лист. – Заключение экспертов не оставляет никаких сомнений. Белье постельное менял не ты. И в стирку отправлял его тоже не ты.

– Ага… – поддакнул Вадик. Он это и без Назарова знал.

– Но!

Резким движением Назаров оторвал спину от стула и качнулся вперед. Как нырнул, твою мать! С неожиданной завистью подумал Вадик, совершенно не к месту. Он вот так «красиво нырять» никогда не мог.

– Но есть у меня для тебя и плохая новость, Вадим.

– Ага… – зачем-то сказал он и кивнул.

– Анализ ДНК подтвердил, что именно твои следы сексуальных утех на кровати пропавшей Аллы Геннадьевны Беликовой, – проговорил Назаров и глянул на него с брезгливым изумлением. – Ты как-то это объяснишь?

– Ага, – кивнул Вадик и покраснел так густо, что почувствовал, как кожу на щеках пощипывает от прилива крови. – Объясню.

– Ну и…

Объяснить паскудство, которое они с пожилой теткой устраивали в койке, было очень, очень-очень трудно. Этой мерзости не было объяснения! Если не рассказать всего-всего, то Назаров никогда не поверит, что Вадику не снесло крышу от прелестей дряблой старухи, а снесло ее ради дела. А рассказать – значило выдать тайну! Тайну, за которой охотились все мужчины его семьи. А можно ли ему доверить тайну – этому загорелому сильному ныряльщику? Поймет ли он? Не выдаст другим?

Выход?! Где выход, господи?!

– Мы с ней… Были любовниками.

– Та-а-ак… – Назаров с печальным вздохом оглядел Вадика с головы до ног. – Что-то с тобой не так, Вадим?

– Почему?

– Ну, если ты лег в постель с женщиной, годившейся тебе в матери… Что-то с тобой не так?

Выход? Пожалуй, да! Назаров сам подсказал ему выход! Сам предложил версию. Стоило зацепиться, чтобы не выдавать тайну.

– Возможно, – пожал он плечами, стыдливо опустил глаза. – Я к специалистам не ходил.

– А зря, – укорил его Назаров. – Возможно, тебе бы помогли. И ты не сидел бы теперь передо мной, не ежился. И я не подумывал бы всерьез повесить на тебя все нераскрытые изнасилования пожилых женщин этого города.

– Да вы что?! Вы что такое говорите?!

Вадик, откуда силы взялись, пружиной взвился со стула. Навис над столом Назарова со сжатыми кулаками. Ноздри гневно раздуваются, губы дрожат.

– Чтобы я? Трахал старух? Да еще насильно? Этого никогда не было и не будет!

Под насмешливым взглядом Назарова запал его растворился, как легкий сигаретный дымок в ураган. Он попятился и снова опустился на стул, съежившись.

– Значит, ты утверждаешь, что секс с Беликовой Аллой Геннадьевной не был насилием с твоей стороны?

– Не был. Утверждаю, – мотнул головой Вадик.

Ох как стыдно ему было сейчас за свою слабость! Стыдно перед этим красивым блондином, прожигающим его насквозь насмешливым взглядом. Уж он то ни за что не позволил бы себя соблазнить старой развратнице. Плевать во имя каких целей, не позволил бы!

– То есть секс с ней у вас был по обоюдному согласию? – продолжал допрашивать его Назаров таким тоном, что бедный Вадик чувствовал себя сейчас на стуле голым. А сам стул казался ему электрическим.

– Да, по согласию, – он снова густо покраснел.

– Ага, понятно. Но…

Назаров снова сделал резкий, но вместе с тем плавный бросок телом, поднимаясь с места. Заходил вокруг стула, на котором Вадик корчился от стыда. Наблюдая исподлобья за его движениями, Вадик тут же подумал про огромную хищную рыбину с жесткими острыми плавниками, опасным оскалом, готовившуюся к нападению. Вот сейчас-сейчас, еще немного, еще минута, и он нападет на него. Набросится сзади. Вопьется акульей хваткой в его затылок и…

– Но не хочешь же ты мне сказать, что ты, ухаживая за Сашей, потому что она тебе нравилась, спал с ее матерью, потому что ее хотел?

Нанес свой удар исподтишка Назаров, как Вадик и ожидал – сзади, почти опалив своим горячим дыханием его затылок. Оно обожгло. Вадик вздрогнул и тут же замотал головой:

– Нет! Нет! Не хотел!

– Тогда почему ты с ней спал? Причина? Назови мне причину, или я сочту, что у тебя был сообщник! – заорал вдруг очень громко ему в ухо вероломный ныряльщик. – И это его пальцы остались на пуговицах постельного белья и на стиральной машине! Кто он?! Кто твой сообщник?! Вы насиловали ее вместе?! Потом убили? Где спрятан труп?! Где, Илюхин?!

– Нет… Нет… Никого нет! Никакого сообщника!

Вадик вдруг поперхнулся. Сильно дернул шеей, чтобы посмотреть назад, на Назарова, который так и стоял там – за его спиной. Движение было неосторожным, в шее тут же что-то громко хрустнуло и сделалось так больно, что он захныкал. И вместе с болью пришло осознание, что этот загорелый малый совсем не шутит. Он в самом деле думает о нем такое! Он думает, что Вадик убил старуху вместе с сообщником. И пока один из них прятал тело, второй заметал следы.

О господи! Дерьмо! Какое дерьмо!

– Никакого сообщника нет, Сергей Иванович! – всплыло вдруг в памяти спасательным кругом имя-отчество Назарова. – Никакого сообщника нет!

– То есть один убивал ее? Где спрятал тело?!

– Я не убивал! Я никого не убивал и не прятал! – заверещал Вадик страшно, с надрывом. – Я ее не убивал!!! Когда я уходил, она была жива и здорова! И довольна! Она валялась в койке и мурлыкала! Как огромная жирная кошка! Мерзкая жирная кошка! Господи…

Горло вдруг перехватило ледяной удавкой, в нем – в горле – странно забулькало, будто наружу полезли разорвавшиеся от страха легкие. Глаза тоже кто-то выдавливал изнутри. И… и он вдруг понял, что плачет.

– Простите меня, простите, Сергей Иванович, – жалко всхлипывал Вадик. – Я понимаю, что не должен был… Она сама! Она пристала! Она…

Неплохо зная норов и манеры Беликовой-старшей, Назаров спросил:

– Она шантажировала тебя чем-то, Вадим?

– Да! Да! – обрадовался он подсказке. – Она шантажом затащила меня в постель, эта старая мерзкая шлюха! Какая же она мерзкая!

Сергей, конечно, ему не сочувствовал, но не согласиться не мог. Алла Геннадьевна мало у кого вызывала симпатию. Даже женщины, которых регулярно подвозил с рынка Горелов и которых он уже допросить успел, в один голос говорили о ней как о противной склочнице.

– Чем она тебя шантажировала, Вадик? – ухмыльнувшись ему в макушку, Назаров вернулся на свое место.

Он почти уже знал ответ. Но решил услышать от него историю о пропавших из дома Беликовых картах, на которых было зашифровано место, где спрятаны сокровища.

– Однажды я проник к ним в дом, когда их не было. Чтобы… Найти карту. Мой дед искал ее, отец потом. А у этого козла Беликова она лежала просто так. Хранилась! – фыркнул со злостью Вадик.

Когда он начинал думать и говорить о несметных богатствах, спрятанных где-то совсем рядом, поблизости, то совершенно забывал о своем унижении. О том, через что ему пришлось пройти. Цель вполне оправдывала средство.

– Нашел? – спросил Назаров, поигрывая кромкой бумажной стопки, ероша ее ногтем. – Карту нашел?

– Да. Нашел. Только не понял ни черта.

И потом…

– Что?

– Она узнала о том, что я был в их доме в их отсутствие, – спрятав голову в плечи, признался Вадик.

– Камеры?

– Да. Я о них не знал.

– И тогда она решила этим воспользоваться?

– Да. Грозила сдать меня в полицию.

– Решила затащить тебя в постель? Возможного претендента на руку и сердце своей дочери?

Назаров покачал головой. И тут же подумал, а если бы он оказался в доме Беликовых тайно и попал в объектив камер видеонаблюдения, что было бы потом? Пристала бы к нему Алла Геннадьевна с непристойным предложением или тут же сдала бы полиции? Наверное, второе. Она ведь знала, что он скорее руку себе отрежет, чем с ней…

Брр! Ужас! Назаров брезгливо передернулся.

Он оглядел понурые плечи молодого парня, его пунцовые щеки, шею всю в красных пятнах, зажатые коленями ладони. И вдруг подумал, что не было никакого страха перед полицией у этого Илюхина. Алчность! Азарт! Дикое желание отыскать наконец клад, который никому так и не удалось найти. Весь город перерыли и ни хрена не нашли. Он мог бы быть с тем, кто его нашел.

– У меня не было шансов, – вдруг нарушил тишину Илюхин. – И, отвечая на его вопросительный взгляд, пояснил: – У меня с Сашей не было шансов. И я это понимал, и ее мать тоже.

Назаров промолчал, угрюмо уставившись на окно, за которым бесновалось августовское солнце, выбелив небосвод почти до прозрачности.

– И ни у кого нет с Сашкой шансов. Даже у Усова, – вдруг осмелев, выпалил Вадик.

– Почему ты так решил? – спросил Назаров, не переставая пялиться в раскалившееся от жары стекло.

– Потому что у нее под матрасом… – он выдержал стремительно развернувшийся на него гневный взгляд Назарова и с вызовом закончил: – Да, да, я заглядывал и туда! Так вот, там до сих пор… Хранится ваша фотография, Сергей Иванович…

Глава 17

– Геля, детка, тебя тут спрашивают.

Дребезжащий голос ее мужа Саши Саргисова, некогда крепкого, кудрявого, черноглазого жгучего брюнета, а ныне немощного, больного и почти лысого, разбудил задремавшую после обильного обеда Гелю.

Детка дернулась стадвадцатикилограммовым телом, недовольно завозилась под легким пледом, тут же в полусне скинула его с себя, резко села на диванчике. Протяжно зевнула и нехотя распахнула глаза.

– Саня, кто?! – рявкнула она и осторожно поставила ноги на перегретые кирпичи.

Диванчик стоял под старой грушей. Солнечные лучи терялись в густой кроне, но кирпичи, которыми Саня выложил четыре квадратных метра под диванчик, все равно страшно нагревались. Сегодняшний день не стал исключением. Пятки тут же обожгло, Геля еще раз дернулась и окончательно проснулась. Нашарила садовые босоножки, в которых дальше калитки никуда не ходила.

Саня стоял, сильно сгорбившись, у грушевого ствола, поглаживал растрескавшуюся кору и смотрел на нее с немым укором.

– Что?

Геля поняла его взгляд, пригладила редкие светлые волосы, заправила прядки за уши. Еще раз повторила вопрос:

– Что?

– Там мужчина, Геля! – В дребезжащий голос мужа добавилось ревнивых ноток. – Молодой!

Господи! Геля закатила глаза.

Угораздило ее послушаться материнского совета и выйти замуж за мужика, который был почти на двадцать лет ее старше! Тогда ей было восемнадцать. Ему до сорока не хватало трех лет. Она была глупа и наивна. Он был крепок, хорош собой, самоуверен и неутомим. Первые десять лет их брака он был все еще крепок и неутомим. А потом…

Потом все поменялось. Он стал уставать, больше спать, меньше работать. Затем начал болеть. Ее спальню посещал все реже и реже, провоняв всю насквозь лекарствами. Стал чаще скандалить, потому что ревновал. Упрекал в том, что не смогла родить ему ребенка, хотя сам был виноват. Геля тайком проверялась. Ей сказали, что она здорова.

Нет, он по-прежнему любил ее! Заботился о ней, помогал. Она тоже ухаживала за ним, не бросала. Но иногда…

Как вот теперь, когда она выспалась после обеда и чувствовала себя здоровой и могучей, способной ненасытно поглощать мужские ласки, вид его согбенной фигуры, лысого черепа и почти беззубого рта дико раздражал. И эта его ревность! Она ее в могилу раньше времени загонит! А она еще о-го-го! На нее и Витя-грузчик с интересом посматривает. Хоть и подкалывает постоянно. И сам директор наверняка не прочь был бы потискать ее крупное, сочное тело.

– Какой еще молодой мужчина, Саша?! О чем ты?

Она утробно хохотнула. Кряхтя по-стариковски – Саша любил, когда она не молодилась, – сползла с диванчика. Одернула задравшееся, помятое домашнее платье и, тяжело ступая, пошла к калитке.

Мужика, да еще молодого, Сашка точно не пустил бы во двор.

Так и оказалось. За калиткой на самом солнцепеке маялся такой красавчик, что странно, как это Сашка три последних зуба не сжевал от злобы и ревности.

– Геля Алексеевна Саргисова? – белозубо улыбнулся ей красавчик, уперев мускулистые руки в бока.

– Ангелина, – поправила она. И хохотнула, не очень умело поигрывая заспанными глазами. – У нас тут в городе через одну Ангелины. Модно одно время было так девочек называть.

– Назаров, – он шутливо щелкнул отсутствующими на замшевых светлых мокасинах каблуками. Наклонил светловолосую голову. – Сергей Иванович.

– И что тебе надо, Иванович?

Геля подбоченилась, отлично зная, что тогда платье на ее груди натягивалось. И глубокая ложбинка между грудями не просто бросалась в глаза, она манила – загляни туда…

Красавчика не заманило. Он отвернулся, наверное, счел ее старой, запоздало опомнилась Геля.

– Я из полиции, – пояснил он. – У меня к вам есть вопросы.

– Спрашивай, – кивнула она. – Только я человек честный. Никому зла не делала. Ни у кого не крала.

– Я догадываюсь, – кивнул Назаров, оценивший по достоинству ее игрища с глубоким вырезом платья. – Вопросы не о вас. А о происшествии, случившемся в вашем магазине…

– Ох, господи, и тут достали! – перебила она его, отступила от калитки внутрь. – Заходи! Нечего соседям глаза мозолить!

Она повела его за дом, в глубь сада, заросшего, запущенного, но все равно славного. Назарову и кирпичная кладка под диванчиком понравилась. И навес из старой парусины. И стол, накрытый куском линолеума. А груша, укрывшая листвой половину участка, походила на древнего стража – надежного и уставшего.

– Присаживайся, полицейский Назаров, – ткнула пухлой рукой в сторону деревянного стула Геля. – В тенек, в тенек садись. А то всю макушку сейчас выжжет.

Он послушно перенес перегревшийся стул в тень. Сел. Кивнул приветливо пожилому мужчине, подпиравшему ствол старой груши локтем. Тот кивнул в ответ.

– Ангелина Алексеевна, извините, что побеспокоил вас дома. Директор ваш такой молодец, сразу после выходных вас еще и в отпуск отпустил. От меня, наверное, прячет.

– Может, и прячет, – вздохнула Геля.

И тяжело опустилась на диванчик, тут же набросив на пухлые коленки плед, чтобы мужу не в чем ее было упрекнуть после ухода гостя. А то станет ворчать, что она свои коленки всякому показывает.

– Так вот, Ангелина Алексеевна, у меня к вам всего лишь несколько вопросов. Долго не задержу, – пообещал Назаров и достал блокнот, полистал его, ткнул пальцем. – Драку вы помните, так? Ту, в которой подрались покупатель и ваш охранник.

– Да помню! – отмахнулась она от него, как от мухи. – Не каждый день в нашем магазине дерутся с охранниками! Можно даже сказать, что не помню ни одного раза до того случая. И после того случая. Всегда все мирно было. А тут…

– Да, инцидент неприятный. – Назарову неуютно было сидеть, чувствуя на затылке неприязненный взгляд пожилого супруга Саргисовой. – Тем более должен был освежить вашу память случай, когда спустя год эти ребята вдруг бесследно исчезают.

– Ну да, – кивнула Геля, похлопала по диванчику рядом с собой. – Саша, присядь, дорогой, присядь, тебе же тяжело стоять.

Старый муж послушно проковылял к диванчику, сел рядом с женой, уставив на Назарова недобрые черные глазищи.

– Помню, конечно, помню тот скандал. И водки побили тогда много. И драка с охранником. Пол в крови… Ужас!

– Их ведь разняли тогда?

– Да, мужчина один разнял.

– Что за мужчина? Вы его знаете?

Ее настороженный взгляд в переносицу Назарова не оставлял сомнений: мужчину Геля знает отлично.

– Горелов, – подсказал он. – Горелов Степан Сергеевич.

Геля согласно кивнула.

– Он же потом и увел пьяного посетителя на улицу. Так?

– Так.

– Хорошо… – похвалил Назаров, боясь ей улыбаться, взгляд ее мужа следовал за его движениями, как дрессированный. – Горелов утверждает, что посадил пьяного посетителя в такси и тот уехал. Вы не видели, в какую именно машину он его посадил? Это очень важно, Ангелина Алексеевна!

– А сам Горелов что говорит?

Гелины глаза сделались хитрющими-прехитрющими.

– Говорит, что не помнит, – не стал врать Назаров.

– Ага! Как же! – неожиданно возмутилась Геля. – Память ему отшибло! Небось как и тебя мучил, тоже забыл?!

От неожиданности Сергей ахнул. Ничего себе, тетя! Но не стал никак комментировать. Тем более что супруг ее с каждой минутой делался мрачнее самого мрачного ненастья.

– Так в какую машину посадил Горелов пьяного покупателя?

– На какой тот приехал, в ту и посадил, – фыркнула Геля и тут же вдела свою руку в руку мужа, видимо, ощутила его напряжение. – Я подышать вышла, когда он подъехал.

Она настороженно покосилась на Сашу. Выходила она не подышать, а покурить с Витей-грузчиком. За курево Саша ее ругает. А если узнает, что курила в компании с мужиком, тогда вообще жди скандала! Они с Витей курили, зубоскалили, все про грядущий Новый год шутили. Кто в кого наряжаться станет на предстоящем корпоративе. И тут подъехала легковушка.

– Кто подъехал, Ангелина Алексеевна?

– Покупатель этот пьяный, но не за рулем, конечно. Выбрался из машины, крикнул водителю – я щас – и в магазин. Я за ним. Думаю, чего еще купить решил? Чего вдруг стало мало? Хлеба, колбасы? А он прямиком к водке! Ну и… Повалил все с полок. И началось! Мы с девочками хай подняли. Потом охранник Ваня подошел. Они и сцепились. Ваня его из отдела выволок, потащил на улицу, а тот упираться. И уже почти на выходе они знатно помахались. Кровищи было!.. Если бы не этот Горелов ваш, может, и поубивали бы друг друга. Он вмешался, спасибо.

– Он с ними приехал? В одной машине?

Эта мысль, ни разу не приходившая ему в голову, вдруг показалась единственно верной, все объясняющей.

– Ой, вот не знаю, – призналась Геля, прикладывая ладонь к пленительной ложбинке между своих грудей. – Не видела, откуда он взялся.

– Он мог с ним приехать, – проговорил вполголоса Назаров. – И с ним уехать.

– Нет! – громким голосом встряла в его мысли Геля. – Он никуда не поехал. Он посадил парня в машину, что-то сказал водителю, похлопал его по плечу, вот так…

И она осторожно похлопала по плечу своего мужа.

– Хорошо. В магазин он больше не возвращался?

– Ну как же! Он потом с Ваней долго о чем-то говорил. Мне показалось, он его уговаривает.

– Уговаривает?

– Ну да, тоже по плечу хлопал его, как водителя машины. И все скалился и скалился, будто веселье какое! Тоже цирк нашел, – она неодобрительно качнула головой.

– Хорошо, Ангелина Алексеевна. – Назаров захлопнул блокнотик, сунул его в задний карман штанов. – У меня к вам последний вопрос на сегодня.

– На сегодня?! – возмущенно дернул шеей ее муж. Складки дряблой кожи на горле, движимые кадыком, заиграли волнами. – Значит, еще придешь, начальник?! Решил постоянным гостем стать?!

Его скрюченные старостью и артритом пальцы нервно дергались, когда он поправлял поношенные штаны на коленках.

– Нет, не приду. Нужно будет, вызову к себе в отдел повесткой.

Назаров поднялся с деревянного стула. Задрал голову, пытаясь рассмотреть сквозь густую крону древнего грушевого дерева небо. Солнце путалось лучами в листве, безнадежно пытаясь продраться сквозь толстые старые ветки, где-то терялось на середине, ныряло в соседний неухоженный виноградник. Искало редкие гроздья.

Славно было в этом старом запущенном саду. Дико. Первобытно. Ему понравилось.

– Так что за вопрос? – напомнила Геля, поднимаясь с диванчика, чтобы проводить гостя.

Саня тоже было поднялся, но тут же понял, что не поспеет за ними. Гость был молодым, здоровым, агрессивно активным. Гелина плоть, плавно колышущаяся при движении, пышела здоровьем. И хоть молодостью и стремительностью с гостем она не могла соревноваться, все же не отставала от него ни на шаг.

Саня Саргисов снова привалился плечом к грушевому дереву и с тоской подумал, что он также стар и червив, как этот ствол. И свалить их ничего не стоит. Достаточно одной сильной бури. Очень сильной, страшной бури…

– Ангелина Алексеевна, ваш директор сказал мне, что, когда пьяный покупатель Листов дрался с вашим охранником Рыковым, они упоминали имя какой-то женщины. – Назаров пытливо глянул на полное, вспотевшее от жары и быстрой ходьбы лицо Саргисовой. – Вы не помните это имя?

– А что директор говорит?

Она стремительно облизнула губы, увела взгляд от Назарова вдоль по улице, на которой стоял ее дом.

– Директор говорит, что не помнит. Будто имя какое-то простое, но не помнит.

Взгляд Гели Саргисовой уперся в последний забор на их улице, медленно прошелся обратно. Уперся в его пыльные светлые мокасины, поднялся по джинсовым штанинам до ремня, потом проскакал по пуговицам рубашки до шеи, подбородка. Заглянул в глаза.

– Ангелина Алексеевна… – он мягко улыбнулся. – Вспомните…

– Ох, господи, прости меня, – неожиданно выдохнула она с горечью и следом, шагнув назад и потянув калитку на себя, произнесла: – Маша… Они дрались из-за какой-то Маши…

Глава 18

Несколько последних дней, а точнее – уже почти неделю – он сам себе казался заключенным под стражу. Или, точнее, зверем в клетке. Измученным, злым, с воспаленным от безысходности мозгом, затравленным взглядом, с нарастающим в душе ожиданием скорого бунта.

Он устал! Он не хотел дальше притворяться и делать вид, что все хорошо, что он добрый, хороший, дрессированный. Что он и дальше станет жить так, как живет сейчас. Утром вставать, послушно целовать жену, съедать завтрак, если он был. Уходить на службу. Потом возвращаться, снова целовать жену, съедать ужин, если он был. Ложиться с женой в постель. Любить ее, если возникала физиологическая потребность. Скрипеть зубами, слушая отвратительный говор тещи.

Господи! Что же делать-то?

Назаров сунул голову под ледяную струю воды, но почти не почувствовал холода. Он ничего в последние дни не чувствовал, кроме острого желания снова увидеть Сашу! Он понимал, что не должен, но…

Вчера она сама приходила в отдел. С ней беседовал Хмелев. Деликатно подбирая слова, рассказал ей о связи ее пропавшей матери с Илюхиным. Спросил, не замечала ли она ничего такого? Саша, ежась будто от холода, но, скорее всего, от стыда, лишь отчаянно мотала головой. Это ему уже потом Хмелев рассказывал. Далее она опознавала бумаги, которые Илюхин был вынужден отдать. Потом Саша долго плакала в кабинете Хмелева. Это тоже он рассказал.

– Жалко ее, капитан, – этими словами закончил вчера свой рассказ полковник. – Мало беды, так еще и эта грязь! Разговоров теперь по городу будет, разговоров!

Видимо, от этих самых разговоров Сашин работодатель и ухажер Усов смылся за границу в спешном порядке. А перед отъездом посоветовал Саше написать заявление об уходе по собственному желанию. Ему, мол, не нужны проблемы из-за нее. Где это видано, чтобы из-за какой-то телки его тягали в полицию?! Так и сказал, сволочь!

– Как она теперь одна…

Это уже Хмелев ему вдогонку запустил. Когда Назаров, молча выслушав, пошел прочь из его кабинета. Тогда-то он и пустил ему в спину эту фразу, с которой он потом вернулся домой, провалялся без сна в постели часа три, с ней же задремал почти под утро, с ней же и проснулся.

Как же Сашка теперь одна?! Как станет выживать?! На кого опираться?! Она же такая хрупкая, ранимая. И…

И у нее под матрасом до сих пор хранится его фотография!

Вот! Вот что было самым главным, не дающим ему покоя! Она не забыла его! Она помнила все эти годы о нем! Она, возможно, все еще его любит, только молчит. Потому что он уехал десять лет назад из города. Попросту спасался бегством от гнева ее папаши. Тогда же, почти десять лет назад, он женился на Тане. На женщине, которая все эти годы была ему верной и надежной, но не стала родной.

Господи! Что же делать?! Как жить дальше?! Как избежать притворства и никому не сделать больно?!

– Сережа! Сережа, все остывает! – возмутилась Таня за дверью и трижды стукнула в нее кулаком. – Иди завтракать!

Он еще раз на дорожку сунул голову под ледяную воду. Накинул на голову полотенце и вышел из ванной.

– Творожная запеканка с персиками, как ты любишь.

Таня напряженно улыбалась, выкладывая из формы запеканку ему на тарелку и поливая ее сметаной.

– Спасибо.

Он схватил вилку, как спасительное средство. Тут же начал ею взмахивать, терзать еду, закидывать в себя большими кусками. Набивать рот так, чтобы не было возможности с ней говорить. С ней – с женой!

– Представляешь, меня вчера до дома Серега Иванченко подвозил, – вдруг сказала она, встав у окна за его спиной. – Любезный такой, внимательный.

– Угу… – кивнул он и кое-как проговорил сквозь запеканку. – Он хороший мужик…

– Ну да, неплохой, – как-то странно проговорила Таня, стащила полотенце с его головы на плечи и дотронулась до его мокрых волос. – А я его никогда не замечала. Никогда.

– Угу… – снова промычал он.

И не повернулся. Яркий солнечный свет непременно позволит ей – его жене – рассмотреть все-все в его глазах. И она поймет сразу все. И начнет приставать с вопросами. А он…

Вдруг он ей скажет правду?! Это же больно! Ей будет больно!

– Сережа, как идет расследование? – спросила Таня, продолжая теребить его волосы на макушке.

– Которое? – на всякий случай уточнил он и насторожился.

– Я о пропавших ребятах.

– Идет помаленьку, – ответил он уклончиво. И тут же поспешил добавить: – Обнаружилось много белых пятен. Упущено кое-что было.

– Думаешь, это важно?

– Не могу пока сказать. А вдруг? Знаешь, я вчера уже перед уходом снова и снова листал папку с делом, доставшуюся мне в наследство после Нади Головковой, и обнаружил интересную вещь.

– Которую? – отозвалась Таня заинтересованно.

Ее пальчики соскользнули с макушки на затылок, прошлись по плечам. По его спине поползли мурашки.

Назаров замер с вилкой, на которой повис лохматый кусок творожной запеканки. Ему хотелось, чтобы она прекратила. Сделалось неприятно и щекотно. Но он не мог ее остановить. Боялся себя выдать.

– Номер телефона, – проговорил он, зажмуриваясь на мгновение. – На задней крышке картонной папки, маленькими такими цифирками, карандашиком нацарапан номер телефона.

– Чей номер? – Ее пальцы принялись мять его позвоночник.

– Я не знаю. Еще не звонил. Да и Хмелева надо сначала спросить. Этот номер мог остаться от кого-то еще. Просто взяли папку, бывшую в употреблении, и… Тань, не надо!

Он слишком резко дернулся и слишком громко возмутился, когда ее пальцы полезли под резинку его трусов. И она тут же среагировала. Как хороший спортсмен.

Медленно обошла его, села напротив. Глянула холодно и зло. Его удивительно симпатичная жена с черными непослушными кудряшками, милым носиком и пухлым мягким ртом вдруг сделалась неприятно чужой, холодной и некрасивой.

– Что происходит, Сереж?! – чужим властным голосом спросила Таня и, вырвав из его рук вилку, с силой швырнула ее на стол. – Прекрати царапать тарелку! Ты уже все съел!

– Извини, не заметил. Так было вкусно.

Похвалил он, все еще надеясь, что пронесет, что не будет никакого объяснения. Ему не придется снова врать про чувства и убеждать ее, а главное – себя, что она самая лучшая.

– Спасибо, – процедила она сквозь зубы, и глаза ее сделались еще злее. – Ты не ответил мне!

– А о чем ты?

Он подтянул с плеч полотенце и начал растирать давно высохшие волосы. С одной лишь целью, чтобы не смотреть в ее глаза, чтобы она не видела его глаз. Чтобы не ощущать особенно остро мертвую пустоту в сердце, чтобы не задыхаться от нее.

– Что происходит, мать твою? – взвизгнула Татьяна и громко стукнула ладонями о стол. – Думаешь, я слепая? Ты… Ты не хочешь меня! Ты… Ты не обнимаешь меня ночью вообще!

– Я устаю, – промямлил он из-под полотенца.

В эту минуту, как никогда, он чувствовал себя в клетке. В самом углу, съежившимся, загнанным туда поганой метлой уборщика. И он трусил, мать твою, выбраться оттуда. Трусил схватиться зубами за край этой метлы и порвать ее в клочья.

Трусил! Ничтожество!

– Я тоже устаю, Сережа, но это не мешает мне любить тебя! – закричала Таня, вскочила на ноги и почти легла животом на стол, пытаясь содрать с него полотенце. – Скажи мне, это она? Снова она? Это все происходит из-за Сашки?

Он промолчал, полотенце отобрать не позволил. Но волосы оставил в покое, они уже наэлектризовались и трещали от его спасительной процедуры. Он глянул на Таню измученным затравленным взглядом.

– Чего ты хочешь, Тань?

– Я?! – Ее ладони легли ей на грудь. – Все, что я хотела от тебя, – это любви! Хоть чуточку любви, Сережа! Хоть каплю той любви, что ты испытывал к ней! Ты… Ты даже не пытался! Никогда не пытался любить меня так же, как любил ее. Почему?! Ну хоть каплю! Почему?

– Потому что это невозможно.

– Невозможно что?

– Делить ту любовь на капли… – и это было честно.

Потом все как-то заметалось в их доме, благосклонно предоставленном им Огневым Игорем Валентиновичем. В его сторону летели его рубашки, майки, трусы, носки. Широко растопырив рукава, летели свитера и теплые джемперы. Все, что попадалось ей под руку, Татьяна швыряла в него. И орала! Боже, как дико и некрасиво она орала про его ничтожную душу, про его неудавшуюся карьеру, про его нескладную судьбу и нищенский кошелек.

В принципе, думал Назаров, подбирая с пола вещи и рассовывая их по сумкам, такие слова выкрикивают миллионы женщин, когда выгоняют своих мужей из дома. Это стандартный набор упреков для развалившейся, с виду благополучной семьи. Согласитесь, глупо упрекать мужа в том, к примеру, что он хороший сыщик, что ни разу не оскорбил ее, ни разу не изменил, ни разу не поднял на нее руку и не швырнул в нее тарелкой с супом, который был пересолен. Это неубедительно. Неубедительно для решения, которое она приняла. А она его приняла. И озвучила, забирая у него ключи от квартиры Огнева:

– Я с тобой развожусь, Назаров!

Все. На этом все. Он знал, что не вернется. Она знала тоже. И, провожая его до порога, с силой зажимала рот ладонью. Чтобы не смалодушничать. Чтобы не остановить.

А он бы остановился, взмолись она? Неизвестно.

Сергей перетащил сумки в машину. Отъехал от дома пару кварталов. Встал в тени черешневой аллеи и невесело усмехнулся.

Ему – трусу – только что сделали щедрый подарок, ему несказанно помогли. За него приняли решение, на которое он не смог осмелиться все минувшие десять лет. Его выставили из дома, и он этому подло рад! Он испытывает невероятную легкость, а это неправильно, это гадко… наверное.

Таня, возможно, теперь рыдала. Звонила матери, жаловалась на него. Ангелина Степановна прижимала к крупному уху мобильник, гневно сотрясала воздух проклятиями в его адрес и умоляла дочь не расстраиваться.

Наверное, все это происходило теперь. Но это было уже где-то там, не рядом, и это только что стало частью его прошлого. Он не мог и не хотел об этом думать. Все, о чем он сейчас думать мог, это как быстрее добраться до дома Саши. Как миновать утренние пробки на проспекте, как не разминуться с ней, как застать ее дома. Как убедить в том, что он должен быть с ней. Только он, только с ней…

Ее калитка снова оказалась незапертой. И у него снова отчаянно заколотилось сердце.

– Ты чего не запираешься?! – заполошно завопил он, влетая в ее прихожую. – Почему все открыто, Саша?!

Саша вышла из кухни с чашкой кофе в руках, в майке и пижамных брючках, босиком, без тапочек, волосы не причесаны.

– Ты чего орешь? – спросила она и сделала глоток из чашки.

– А ты чего не запираешься? – проворчал он, сбросил с ног мокасины, пошел мимо нее в кухню. – Кофе есть?

– Есть.

Он сел к столу. Саша налила ему из кофейника большую пузатую чашку. Поставила на стол молочник, сахарницу. Подумав, влезла в холодильник, достала тарелку с нарезанной колбасой и сыром. Села напротив.

Чудеса, подумал Назаров. Он за утро ухитряется второй раз позавтракать. Со второй женщиной. Щедро одаривает его утро!

– Я не голоден, – отозвался он, когда Саша молча пододвинула ему тарелку с колбасой и сыром.

– Жена накормила завтраком? – ехидно поинтересовалась она, принявшись тут же накручивать на ладонь прядь непричесанных волос.

– Жена, – кивнул он, прячась за пузатой чашкой. И тут же добавил: – Бывшая.

– Ого! Стремительно развиваются события.

Просто сказала, без особой радости или огорчения. Сказала, поставила свою чашку на стол, сложила руки, как школьница, уставилась на него. Не жадно, нет. Просто рассматривала, будто вспоминала.

– А ко мне зачем? – нарушила она томительную паузу, в течение которой он нарочито громко хлебал из чашки, а она его рассматривала. – По делу или как?

– И по делу тоже.

Все, кофе в чашке закончился. Прятаться больше было не за чем. Он поставил ее на стол рядом с Сашиной чашкой. Тоже уставился на нее. Только вот так смотреть, как она, он не мог. Он видел все по-другому. Перед ним сидела не пострадавшая молодая женщина, которой он должен был задать несколько вопросов и свалить. Перед ним сидела его любимая. С невыспавшимся, угрюмым, но самым прекрасным лицом на свете. Со спутанными волосами, всегда напоминавшими ему шелковые нити или водоросли, если она плыла рядом с ним. Кстати, она накручивает прядки на ладошку, это ведь его привычка! Он так всегда делал! Хрупкие ключицы под майкой, родинка на предплечье.

Как он мог думать, что забыл все это?!

– И по делу тоже, – повторил он.

– А если опустить дела, то зачем? Машину поставил рядом с воротами, – кивнула Саша на окно. – Ты так ее не ставил никогда. Оставлял у аптеки. Почему?

– Потому что… Потому что я надолго, Саня.

Он опустил глаза на ее ладошки, пальчики слегка подрагивали. Она волновалась? Она волновалась! Делала только вид, что сильна и независима. Только делала вид.

– И как надолго? – спросила она и сжала пальчики в кулачки. И повысила голос до гневных ноток. – На время расследования?!

– Насовсем, – буркнул он и глянул ей в лицо. – Ты не рада?

– Не настолько, чтобы броситься тебе на шею, – дернула она плечами и отвела глаза. – Ты поскандалил с женой. Пришел ко мне. Почему?.. А если мама вернется, что будет, представляешь?! Как ты объяснишь ей, что ты здесь? Или… Или ты уверен, что она не вернется, Назаров?!

И Саша расплакалась. Уронила голову на руки, уложенные на столе. Плечи судорожно вздрогнули. Худенькая спинка ощерилась бугорками позвоночника. Лопатки заострились. Ему видно было прекрасно, вырез на майке был глубокий и спереди и сзади. И жалко ее было так, что сердце заходилось. И обнять хотелось, и утешить. Только как? Наврать? Он не мог. Он был уверен, что Алла Геннадьевна не вернется. И был уверен, что убили ее в собственной постели, раз поменяли постель и выстирали тщательно. Прокипятили даже!

Но он не потому к ней пришел, что уверен в гибели ее матери. Он пришел к ней…

– Я пришел к тебе, потому что ты до сих пор хранишь мою фотографию под своим матрасом, – выговорил он вслух то, что подумал.

Плач прекратился. Саша подняла голову, вытерла слезы ладошкой, шмыгнула носиком.

– А ты?! Ты, Сережа, что хранишь и где?! – спросила она с обидой.

– Я… – он стукнул себя кулаком в левую сторону груди. – Все вот здесь, Саня… Все здесь…

Глава 19

– Капитан! Ну, какого черта?!

Хмелев, когда Назаров вошел в его кабинет в половине двенадцатого, глянул на него поверх очков и со злостью швырнул на край стола какие-то бумаги.

– Виноват, товарищ полковник, – на всякий случай сказал он. – Проводил беседу с потерпевшей.

– Беседу он проводил! – фыркнул недоверчиво Хмелев и ткнул пальцем в разбросанные на краю стола бумаги. – Пока ты беседуешь, на тебя жалобы снова строчат!

– Кто на этот раз? Опять Горелов?

Протянуть руку и взять бумаги со стола, хотя они лежали довольно близко, Назаров постеснялся.

– Нет, дорогой мой капитан! На этот раз птица посерьезнее! Усов! Господин Усов накатал жалобу на тебя, на меня, а заодно и на весь отдел, включая экспертов! Будто ему нёбушко поцарапали! Тьфу, ты, господи! Присядь, чего столбом торчишь?! – прикрикнул на него Хмелев.

Назаров послушно уселся к столу для заседаний. Осторожно пристроил на нем локти, но сильно облокачиваться не стал. Ножки у старого стола разболтались, и тот покачивался.

– Что вот теперь делать-то, Назаров? Что прикажешь делать?! – Хмелев негодующе подбросил стопку листов. – Ты уедешь, а мне с этим дерьмом что делать прикажешь?!

– А в чем, собственно, дело, Андрей Иванович? Никакого нарушения процедуры не было. Он, как частый гость дома Беликовых, подпадал под подозрение. И чтобы с него их снять, был проведен анализ. Законность процедуры гарантирована!

– Думаешь? – с надеждой поднял на него Хмелев больные глаза.

– Уверен!

– Ладно, тогда вот что… – он сложил бумаги стопочкой и осторожно двинул их указательным пальцем в сторону Назарова. – Тогда сам и отвечай на жалобу. Ты у нас грамотный. Ишь как излагаешь! Сделаешь, капитан? Сочинишь? А я подпишу. А?

– Так точно, товарищ полковник. Будет сделано.

Он сгреб бумаги со стола Хмелева, положил на них локти. Глянул на начальника с обидой.

– Кто же распорядился Илюхина из-под стражи освободить, товарищ полковник?

– Суд, – коротко ответил Хмелев, снова глянув на него поверх очков. – Есть у нас в стране такая инстанция. Слыхал?

– Суд! – фыркнул Назаров. – А в суде председательствует Огнева двоюродная сестра! И мерой пресечения выбрана подписка о невыезде! А если он смоется?! Он же единственный на сегодняшний день подозреваемый, товарищ полковник!

– То, что он спал с матерью своей девушки, еще не делает его подозреваемым в ее убийстве, – возразил Хмелев, деловито ставя свою подпись на каких-то документах.

На Назарова он не смотрел. Хотя в чем-то и не мог с ним не согласиться.

Вадик Илюхин – чертовски ловкая сволочь. Запросто мог куда-нибудь смыться. И ищи его свищи! Ловкая сволочь! И история с Беликовой нехорошая. Грязная история. Кто знает, до чего они там в ее постели добарахтались?! Может, увлеклись настолько, что он ее и убил в порыве извращенной страсти? А потом попросил кого-нибудь все подчистить. Потому и нет его отпечатков на пуговицах постельного белья и на стиральной машине. Назаров эту версию выдвигал как единственно рабочую. И просил Илюхина не отпускать, а дорабатывать его, дожимать. Но…

Но Огнев тут за него так подписывался, так орал, так бил себя кулаком в мощную грудь!.. И даже без намеков, а открыто порекомендовал Хмелеву быть осмотрительнее. И не идти на поводу у всяких залетных москвичей. Угрозой это было или чем еще, Хмелев мог только догадываться. Но осторожность проявил. Ничто не остановит высшее руководство, возжелай оно отправить его на пенсию раньше срока. Без всяческих выплат и почестей. Просто вышвырнут, как мусор из кабинета? И все!

А этот красавчик уедет! И ему будет плевать, как станет доживать свой век старый полковник. А у него уже две жалобы на капитана. Одна от Горелова, вторая от Усова. Третьей еще от Илюхина не хватало! А тому ничего не стоит ее накатать. Тем более что подсказать есть кому, как ее состряпать. Огнев свой толстый зад непросто так рвет за парня. Небось конверты регулярно от мамаши Илюхина получает.

А красавчик уедет!

А за просчеты своих подчиненных кто расплачивается? Правильно! Его прямое начальство. Даже если оно ему и временное!

– Но он не все рассказывает, товарищ полковник. Он где-то врет. Я это чувствую! – Назаров беззвучно выругался, шевеля губами. – Вот удерет, что тогда?!

– Чего это ему удирать-то? – гневно сжал губы Хмелев, беззвучное ругательство Назарова он отлично угадал.

– А то, что вот один свидетель уже удрал! – И палец Сергея ткнул в жалобу Усова. – Будто по делам, будто за границу по делам. Но кто знает, где эта заграница такая и как скоро он оттуда вернется?! Может, он туда на годы уехал!

– В нем особой нужды нет, – твердо отчеканил Хмелев. – Его свидетельские показания яйца выеденного не стоят.

– А Илюхин?!

– Он под подпиской.

– А Горелов?!

– Этот-то что тебе опять дался?! – взвился Хмелев и, пристроив обе ладони на лысине, простонал: – Оставь человека в покое, капитан!

– А не могу. У меня к нему вопросы. Мне его срочно надо допросить.

– Опять?! – Ладони с лысины шлепнулись на стол и звонко защелкали по нему. – Прекрати! Прекрати, капитан! Ни единого отпечатка его нет в доме! Ни одного! Анализ ДНК сделали. Свидетели с рынка все в один голос подтвердили его алиби. Что тебе еще от него нужно?! Все прошлое забыть не можешь? Мстить вернулся?!

– Он мне соврал, – мрачно изрек Назаров. – И не раз соврал, товарищ полковник.

– Да ладно! – Хмелев откинулся тощей спиной на спинку рабочего кресла, глянул на бывшего дайвера с ненавистью. – И в чем же ложь? Доложи по форме!

Назаров послушно встал и даже вытянулся по уставу.

– За год до исчезновения Листова и Рыкова…

Он не успел продолжить, его тут же перебил протяжный стон Хмелева:

– Ты опять? Опять про этих парней? Ты что, помешался, Назаров? Они пропали почти год назад! Головкова ничего не смогла сделать! Ничего! А она была девушкой серьезной, умной. Знала тут почти каждого. Ты-то куда?! И опять, как ты начинаешь? Ты себя слышишь? За год до исчезновения! О чем ты хотел рассказать? О драке магазинной? Да, да, не надо таращить на меня глаза. Я в курсе. Уже доложили, как ты изводишь своими вопросами весь персонал супермаркета! Как по домам сотрудников ходишь. Покоя им не даешь. Драка та случилась за год до их исчезновения. Слышишь меня?! За год! – И Хмелев для убедительности выставил в его сторону указательный палец. – История та мхом поросла, Назаров! Мхом поросла! При чем тут Горелов?

– При том, что он там был, – настырно продолжил Сергей.

– А с ним вместе еще человек пятьдесят, – фыркнул полковник, хватаясь за сердце.

Этот гад вечно доводил его нервную систему до срыва.

– Он разнимал дерущихся парней. Потом провожал пьяного Листова до машины. И назвал адрес водителю, с которым явно был знаком. А мне этого не рассказал.

– Забыл! – выпалил с чувством Хмелев и показал ему уже два пальца. – А с драки той прошло уже почти два года! Он забыл!

– Не мог он забыть, товарищ полковник, – гнул свою линию Назаров.

– Почему?

Он выдохся, все! Он больше не мог терпеть рядом с собой этого упрямца. Хоть в Москву звони и проси их ускорить там процесс восстановления его в должности.

Он ведь не отстанет! Не отстанет от Горелова! Он без конца трогает свой шрам под ключицей. Хмелев заметил. И Огнев тоже. Он будет мстить этому мужику до конца дней своих. Кто знает, в чем причина исчезновения Беликовой?! Кощунственно так думать, но вдруг не без его участия оно произошло? Вернулся тут вершить правосудие над своими обидчиками. Око, как говорится, за око…

– Почему? – встряхнулся Хмелев, отгоняя прочь крамольные мысли.

– Потому что драка произошла не из-за дебоша Листова в магазине.

– А из-за чего? – недоверчиво хмыкнул Хмелев.

– Они подрались из-за женщины. Из-за какой-то Маши.

– И?

– Машу эту никто из близкого окружения парней не знал. Не был с ней знаком. О ней они вообще никому не рассказывали. Почему? Остается вопросом. Возможно, она была замужем. И ее отношения с парнями…

– Это я понял. Горелов-то тут при чем?

– Он знал о причине драки. И усадив Листова в машину, он вернулся в магазин и долго уговаривал Рыкова. И это женское имя не раз было им произнесено. А он мне не рассказал об этом! – с горячностью закончил Назаров.

И тут же подумал, что если сейчас Хмелев снова скажет, что Горелов об этом забыл, то он его точно пошлет. И поедет к Горелову и вытрясет из него всю душу.

– И что? Сам говоришь, что Маша могла быть замужней, – неуверенно промямлил вместо возражения полковник.

– Но Горелов крутится возле одной Маши. И уже давно! Лагутина Мария Петровна, сорока пяти лет от роду и…

– Погоди-ка! – неожиданно оживился Хмелев. – Это какая такая Лагутина Мария Петровна? Не та, у которой сын больной?

– Так точно, товарищ полковник. Но у нее два сына. Два взрослых сына. Один из них инвалид детства. Она торгует на рынке и…

– Да знаю я, где она торгует, – перебил его Хмелев с досадой, нежно пригладил пушок на лысине. – Говоришь, Горелов с ней крутит?

– Не знаю, есть ли у них отношения, но он не отходит от ее прилавка. Так сказали мне на рынке.

– Ну… И что? Мало у нас Маш в городе? Почему эта Маша Лагутина должна быть непременно той самой Машей, из-за которой подрались Листов и Рыков? Ты ведь на это намекаешь?

– Я предполагаю, товарищ полковник, – поправил Назаров. – Тем более что Горелов отирается возле ее прилавка уже давно.

– Как давно?

– Уже больше двух лет точно. Так утверждают очевидцы, – тут же поспешно добавил Сергей. И с горячностью продолжил: – Понимаете, все как-то крутится вокруг одного и того же места. Не могу ухватить!

– Вот именно, что не можешь, – ехидно вставил Хмелев.

– Парни, которых ничто, казалось бы, не связывало, возможно, любили одну и ту же женщину, может даже, имели с ней отношения и потом вдруг бесследно исчезают.

– И что?

– Но это единственное, что их связывало, товарищ полковник. И что их связывало с Гореловым.

– Ты что хочешь сказать, Назаров? Погоди, погоди, угадаю! – Хмелев с фальшивой бравурностью шлепнул в ладоши. – Хочешь сказать, что Горелов убрал соперников?!

– Хочу, товарищ полковник.

– А потом и Беликову?

– Не факт, но исключать такой возможности нельзя. Они контактировали ежедневно. К тому же Лагутины ее соседи. Она могла о чем-то знать или догадаться. И в силу ее скверного характера могла начать…

– Все! Остановись! – приказал Хмелев. И замахал на него руками. – Ладно, допрашивай Горелова, допрашивай. Только будь аккуратнее с людьми, капитан. И не тащи ты его сюда, умоляю! Поговори с ним дома. На рынке. Где угодно! Притащить сюда никогда не поздно.

Назаров смотрел на Хмелева, явно не одобряя его великодушия. Взгляд хмурый. Губы сжал, бумаги в руке комкает. А комкать-то не надо, не надо. От этих бумаг могут быть о-о-очень большие проблемы. Усов – это тебе не Горелов, капитан. Обиделся он! И что? Назаров уедет, а ему тут оставаться! Городок маленький. Все друг друга знают, если не по имени, то в лицо точно. Он людей обидит, а Хмелеву потом в его пенсионную старость с этими обиженными людьми по одним улицам ходить.

И он снова твердо повторил:

– Не тащи его сюда. Понял?

– Так точно, товарищ полковник. – Назаров пошел к двери, но вдруг затормозил.

– Что еще? – насторожился тут же Хмелев.

Инициативный капитан его точно в гроб загонит.

– Андрей Иванович, а вы случайно не знаете, кому принадлежит телефон… – и Сергей продиктовал номер, который был аккуратно и мелко записан на задней крышке папки с делом, которое вела Надя Головкова.

– Позвонил бы и узнал, – буркнул Хмелев.

– Позвонил. Только телефон недействующий.

– Погоди, погоди… На двойку начинается?

– Так точно.

– Так номер уже почти год как не существует. У нас после Нового года все номера поменяли. Теперь с шестерки начинаются. Ты в старом справочнике посмотри.

– Нет ни у кого. Многих спросил, никто не в курсе.

– Дай-ка запишу, спрошу у знающих людей.

Хмелев черкнул цифры в перекидной календарик. И тут же спохватился, завозился обеспокоенно:

– А зачем тебе?

– На задней крышке папки с делом рукой Головковой был записан этот номер.

– Ее рукой? – подозрительно прищурился Хмелев. – Точно ее рукой? Может, папка не новая?

– Новая, я узнавал в канцелярии. Надежда брала у них всегда новые папки.

– Так, так, так… – Хмелев ткнул пальцем в цифры. – И этот номер она нацарапала на задней крышке карандашом?

– Так точно. Вот я и подумал…

– О чем? – сразу разозлился полковник.

Ну раздражал его Назаров, ну так раздражал! Везде-то ему подвох видится. Везде он след видит! Да мало ли что за номер? Мало ли почему она его там записала! Может, телефон любовника какого-нибудь. А черкнула на папке, потому что под рукой оказалась.

А с другой стороны…

Надежда была девушкой аккуратной. И поганить папку с делом телефоном любовника ни за что не стала бы. Записала, скорее всего, именно там, а не на бумаге для заметок, потому что спешила. Или потому, что бумаги той не оказалось на столе. А на папке номер этот записала, потому что отношение к делу может иметь. Но на тот момент сомнения у нее, возможно, были или еще что. Черт его теперь знает! Нади нет. Спросить некого.

– Ладно, узнаю, – проворчал Хмелев, когда Назаров свои сомнения изложил, совпадающие с его точь-в-точь. – Узнаю, позвоню. Кстати, что ты там мне говорил, когда вошел-то?

– Что? – Он уже дверь открыл, чтобы выйти.

– О беседе с потерпевшей. С кем говорил, с Сашей Беликовой?

– Так точно, товарищ полковник. – Назаров стоял одной ногой за дверью.

– И до чего же договорился? – ехидно хмыкнул Хмелев.

Ему тут разведка донесла в лице Огнева Игоря Валентиновича, что у Назарова с женой какие-то проблемы начались. Он вечера проводит вне дома, возвращается пьяным. Она на машине по городу раскатывает с Серегой Иванченко. Он ей цветочки покупал. В кафе на набережной обедом угощал. Они там улыбались!

Доиграются, ребята. Ох доиграются! Это Огнев так предположил, не Хмелев.

– До чего договорились-то, капитан?

– Переехал я к ней, товарищ полковник.

– Опа! – ахнул Хмелев. – Переехал!

И минут пять сидел без движения, рассматривая прямоугольник двери, которую плотно прикрыл за собой Назаров.

Доигрались все же?! Или что?

И Хмелева накрыло очень недобрыми, мерзкими мыслями, от которых ему уже не только желудок сводило, а мозг просто рвало в клочья, и сердце останавливалось.

Ох, как своевременно, получается, Алла Геннадьевна пропала, да? Как вовремя! Стоило Назарову вернуться в город, как она почти тут же исчезает! И как на руку это капитану и дочери потерпевшей. А ведь исчезновению старшей Беликовой предшествовала дикая сцена на рынке. Там она орала на Назарова, оскорбляла. Хмелеву ведь тут же Огнев доложил. И добавил, что у Назарова просто нет шансов, пока эта ведьма жива. Огнев Беликову тоже недолюбливал. Какие-то прошлые дела.

И что получается?

Что подозреваться в исчезновении Беликовой Аллы Геннадьевны с таким же успехом может и капитан? И ее дочка? А что? Вступили в преступный сговор и…

– Чушь, – раздраженно воскликнул Хмелев и гневно откатил авторучку к календарю, на котором записал телефон.

Кстати!

– Алло, Танюша, здравствуй, – промурлыкал он в трубку, набрав номер начальника их телефонной станции. – Дело есть.

– Андрей? – удивленно отозвалась Танюша. – Сколько лет, сколько зим! Думала, и забыл обо мне давно.

Тебя забудешь!

Он чуть зубами не скрипнул, вспомнив, чего стоил ему давний роман с этой лихой бабенкой. Чуть погон тогда не лишился. Она ведь, дура-баба, взяла и с пьяных глаз все рассказала своему мужу. Любовь, мол, у меня с Хмелевым, ухожу от тебя и все такое. А тот…

Ой, лучше не вспоминать! Сразу левая почка ныть начинает. По ней особенно наяривал носок ботинка Танькиного мужа. Хмелев тогда неделю ссал кровью. И на баб смотреть начал только через полгода.

Забудешь ее, как же!

– Танюша, нужна помощь. – Хмелев продиктовал ей номер телефона. – Надо бы узнать, чей это номерок. А? Поможешь? У меня, как на грех, старого справочника телефонного не осталось. Да и не факт, что номер этот там был.

– Щщас… Повиси на трубке…

Он отчетливо услышал грохот отодвигаемого стула, потом стук ее каблучков, даже шелест ее шелкового платья ему почудился. Танюшка просто обожала шелковые наряды. Они шикарно струились вдоль ее стройного тела, просто шикарно.

Хмелеву неожиданно сделалось грустно. Может, и стоило ее тогда от мужа увести? Жили бы сейчас вместе. Он бы баловал ее, любил. Покупал шелковые платья. Любовался ею, когда она надевает их и снимает. Как красиво идет, переступая длинными стройными ногами. Испугался? Отступил? Или свободу свою боялся потерять?

Дурак! Старый, плешивый, больной и никому не нужный дурак!

В телефонной трубке снова зацокали ее каблучки, потом грохот стула, и Танюшка окликнула:

– Ты еще здесь?

– Так точно, моя королева, – зачем-то брякнул Хмелев и даже покраснел, как пацан.

Она-то, может, и королева. А вот он теперь только на роль шута и сгодится подле нее.

– Скажешь тоже! – фыркнула она весело. – Королева! Ты меня когда видел последний раз? Лет пятнадцать назад или больше?

– Да что-то около этого, – он быстро щелкнул на калькуляторе. – Шестнадцать с половиной лет назад, Тань.

– Вот! От королевы, Андрюша, одна спесь и осталась, – призналась она со вздохом. – Голова седая, морщины… Ой, да что перечислять! И сам, поди, не мальчик.

– Так точно, – он погладил свою лысину. – Давно не мальчик. На пенсию вот собираюсь.

– Ладно, пенсионер, – она снова рассмеялась. – Записывай!

Она продиктовала номер.

– Этот номер теперь вместо того, который ты мне назвал.

– И чей он? – Он записал.

– Вообще-то раньше принадлежал заместителю начальника пожарки. Потом вроде у диспетчеров он был. Узнаешь сам…

Они еще пару минут позубоскалили. Затем Танюшка сослалась на занятость и положила трубку. А Хмелев задумался, рассматривая номер телефона.

Зачем Головковой был нужен заместитель начальника пожарной части? Какое отношение это имело к делу, которым она занималась? И снова мысли, очень нехорошие мысли начали его тревожить. И финальной была: и зачем же ему все это надо накануне ухода на пенсию?! Ведь мечталось тихо, мирно уйти, свалив все на Огнева. Он моложе, крепче, наглее, пусть разбирается. А теперь что? Теперь придется ему все взваливать на свои плечи. Ведь если то, о чем он только что думал в тиши своего кабинета, окажется правдой, то не видать ему почестей. Не видать…

Глава 20

На рыночной площади, обнесенной невысоким забором, гудело, как в улье. Подъезжали и уезжали машины. Толпами входили и выходили отдыхающие по дороге на пляж. Пахло перезрелыми дынями и канализацией. Метрах в десяти от рынка протекала крохотная речушка, скорее ручей, загаженная отходами.

На стоянке машин было много, но нигде не было видно машины с блатными номерами из трех троек. Назаров поставил свою машину в тенек в неположенном месте, а и пусть, все занято. И пошел к торговым рядам. Он обошел весь рынок три раза, Горелова не было. Те, у кого он спрашивал, лишь недоуменно пожимали плечами и отрицательно качали головами.

– Нет, не видел сегодня.

– Вчера был точно. Сегодня не приезжал.

– Может, и был, не видела. Не слежу за ним. У Машки Лагутиной спросите. Он возле нее вечно крутится…

Это он и без них знал. И Марию Лагутину видел издалека. Женщина привычно раскладывала овощи, брызгала на них холодной водой из пластиковой бутылки, шикала на сына. Его белобрысая голова ныряла за прилавком, как будто перекатывался большой клубок белоснежной шерсти. «Не причесывают они его, что ли», – раздраженно подумал Назаров и нехотя повернул в их сторону.

– Здрасте, – хмуро поприветствовал он Лагутину.

– И вам не хворать, – отозвалась она настороженно и тут же надавила пятерней на голову сына, запихивая его глубже под прилавок. – Что-то купите?

– Да, пожалуй, помидоров. Килограмм.

Он вдруг вспомнил, что сегодня будет ночевать в другом доме. И там же, возможно, ужинать. Надо было что-то купить, наверное. Неловко есть чужие продукты.

Он уже и сумки перетащил из машины. Саша молча кивнула, когда он спросил разрешения. И глянула с тоской, когда он сказал, что, если Алла Геннадьевна вернется, он ей все объяснит.

– Она не вернется, Сережа, – и всхлипнула. – Она не вернется…

– Что-то еще? – Черные глаза Лагутиной смотрели недобро, как будто даже зло.

– Еще картошки, лука и… персиков.

Он замешкался, потому что голова парня высунулась все же из-под прилавка. На Назарова уставились невероятной голубизны глаза, рот у парня был приоткрыт, с уголка на подбородок стекала слюна.

– Это ты-ы-ы? – протянул парень, глаза осветились узнаванием.

Сергей спешно укладывал покупки в пакет, предложенный Марией, полез за деньгами. На парня он старался не смотреть.

– Двести восемьдесят пять рублей, – сказала Маша, взяла деньги, отсчитала сдачу. – Спасибо за покупку.

– Где Горелов? – спросил он, забирая мелочь.

– Что?!

Она так резко отдернула руку, когда высыпала ему сдачу в ладонь, что задела локтем сына, попав ему прямо в лоб. Тот тут же захныкал, как маленький ребенок. Залез под прилавок. И принялся колотить по дощатому настилу кулаками и орать во все горло:

– Злая! Злая дура! Злая! Стасу расскажу… Расскажу брату…

– О господи! – Она мученически улыбнулась, пожала плечами. – Я не знаю, где он.

– Что вас с ним связывает? – спросил Сергей, стараясь не обращать внимания на усиливающиеся крики из-под прилавка.

– С кем?! – притворно удивилась Маша.

Ее руки вдруг начали нервно теребить уголки темно-синего передника. Полная грудь, обтянутая ярко-красной кофтой, волнительно заходила.

– Со Степаном Сергеевичем?! – переспросила Маша и прошлась языком по губам. – Да ничего! Что меня может с ним связывать?! Вон моя вечная связь под прилавком орет. Что меня связывает с Гореловым? Да ничего!

Ее взгляд заполошно заметался по прилавку, умчался вдоль рядов, попрыгал по посетителям рынка – загорелым, полуголым, с корзинками и пляжными сумками, проскакал по фруктовым и овощным пирамидам. Она смотрела куда угодно, только не на него. Она боялась? Она чего-то боялась? Или что-то знала?

– Где он, Мария Петровна? Где Горелов?

Она замотала головой, с силой вжимая ее в плечи. Глаза остановились наконец на пакете в его руках.

– Я не знаю, – выдохнула она через паузу. – Я не знаю, где он.

И тут вдруг лохматая голова ее больного сына выскочила из-под прилавка. Слюнявые губы вытянулись в неприятной улыбке. Пользуясь замешательством матери, он тут же встал во весь рост. Комкая рубаху, задрал ее до подбородка, обнажая мускулистый живот, крепкую грудь. Егорка начал чуть приплясывать и, разбрызгивая слюни, кричать:

– А Степка уехал! Степка уехал! Навсегда уехал! Степка…

Маша побледнела, ухватила сына за рукав и потащила вниз.

– Сядь же! Сядь, придурок!

– Ты злая, злая, злая… – захныкал Егорка, но неожиданно утих.

Назаров глянул на бледную женщину, судорожно поправлявшую яркую кофту, передник.

– Так куда уехал Горелов, Мария Петровна?

– Я не знаю! – крикнула она с неожиданным надрывом. – Спросите у него, если поймаете!

И тут же из-под прилавка полетело:

– Не поймают, не поймают, не поймают! Никогда… Никогда…

Он был в ярости, когда, примчавшись на адрес Горелова, ткнулся кулаком в запертую дверь. А когда соседка сказала, что Степан еще с вечера с тремя сумками из дома вышел и не вернулся больше, он чуть не взвыл.

Сбежал! Сбежал! Он так и думал!

А все этот рохля Хмелев! Все он! Каждый свой шаг соломой выстилает. Для всех хочет быть замечательным. Вот что теперь делать?! Что?

– Ну, я не знаю, – неуверенно проговорил Хмелев, поглядывая на разбушевавшегося капитана исподлобья. – Обзвони вокзалы, аэропорт, снабди фотографией. Пусть понаблюдают.

– Он на машине уехал, Андрей Иванович! На машине! Вчера! – задыхаясь от гнева, возмущался Назаров. – Где его теперь искать?

– Ну… Гайцам позвони, они, может, где машину его засекли? – И неожиданно предположил: – Может, он просто с квартиры съехал. А из города вообще не уезжал никуда. Может такое быть, капитан?..

– Да запросто, – ответил ему в телефонную трубку Серега Иванченко, когда он ему позвонил через десять минут из своего кабинета, который прежде занимала Надя Головкова. – Город курортный. Сейчас горячий сезон. Квартира на набережной. Знаешь, сколько может стоить в сутки? Он мог съехать в какой-нибудь курятник, а хату сдать.

– Но он ее не сдал. Там никого нет, – неуверенно возразил Назаров.

– Значит, вот-вот подъедут. Ты просто, Серега, малость того… Перегибаешь! Тут не Дикий Запад, поверь. Нормальные люди живут, – принялся уговаривать его Иванченко вкрадчиво и миролюбиво. – Понимаю, Горелов тебе насолил когда-то…

Насолил!

Назаров мысленно выругался.

Он мучил его несколько часов подряд! Пытал! Он цеплял его за ключицу огромным рыболовным крючком и тащил по палубе яхты Беликова, намереваясь сбросить его за борт. Тащил, ступая босыми ступнями по его крови. И не передергивался, не брезговал. Просто втаптывал его кровь голыми пятками в отшлифованные доски палубы и улыбался. А когда Сергей терял сознание от боли, поливал его соленой морской водой. И ржал так оглушительно и так мерзко, что…

Что он не может поверить в его чистоту и невиновность! Он запачкан! В этом нет сомнений!

– Он не оставил ключей соседке, – мрачно изрек Сергей.

– Он мог договориться с жильцами и оставить ключи где-то еще, – фыркнул Иванченко.

– Он ничего не сказал Марии Лагутиной.

– А должен был?

– Он с ней дружен. И даже более того, как мне кажется. И сынок ее орал во все горло, что Степка сбежал.

– Да-а-а, сынок у Лагутиной свидетель авторитетный. – Иванченко противно хихикнул. – Ты у него еще чего-нибудь спроси. Он тебе расскажет!.. Ладно. Я тебя услышал. Ориентировка получена и будет запущена в работу. Ты это хотел от меня услышать?

– Спасибо, – скрипнул зубами Назаров.

Он честно не понимал, как так можно работать?! Совсем они тут, что ли, закостенели на местах?! Южное солнце их морит? Или курортная нега глаза застит? Один на пенсию собирается уже полгода и боится лишнее телодвижение совершить. Сидит целыми днями в кабинете, в окошко посматривает, зевает без конца и часы считает. Ну, еще на набережную может сгонять, на халяву чебуреков пожрать.

Иванченко тоже не активист. Сергей ему доступными словами, вразумительно о важности задания рассказал, а он оправдания ищет Горелову. Это нормально?

– А теперь ты меня услышь, Серега, – влез в мрачные размышления Назарова неожиданно сделавшийся очень серьезным голос Иванченко.

– Ну!

Иванченко вдруг сразу как-то замялся, потом принялся прокашливаться, вздохнул, выдохнул и говорит:

– Я хочу сделать предложение твоей жене Татьяне.

Опа! Это новость! Он вдруг почувствовал неприятный холодок в затылке. Сузил глаза, потеряв на мгновение способность различать предметы.

– Предложение? Моей жене? Татьяне?

– А у тебя есть еще какая-нибудь жена? – разозлился Иванченко и чертыхнулся: – Что ты, в самом деле, Серега! Я с тобой о серьезных вещах, а ты…

А он, идиот, всего лишь хочет найти пропавших в декабре прошлого года парней. Хочет разобраться в причинах смерти Нади Головковой. Ну и Беликову найти, какой бы противной она ему ни казалась. Это вещи не серьезные, так? Есть куда более серьезные. Например, постараться увести у него жену, пока он собрал вещи и съехал с квартиры. Насовсем или нет, неважно. Это никого в принципе не волнует. Главное – успеть! Урвать момент! Улучить минутку, так сказать!

Иванченко ведь это предложение имеет в виду, так? Предложение руки и сердца. Вероломного и подлого своего сердца! И…

Так, стоп! Он чего так разошелся? Он ничего не попутал? Он сегодня ночует у Саши, не забыл? У Саши Беликовой, к которой перетащил уже все свои свитера, рубашки, трусы. О которой грезил все эти десять лет. И которая приняла его сегодня без лишних слов.

Чего тогда взбесился? Заревновал? Вдруг вспомнил, что Таня все еще его жена? И еще сегодня ночью он спал с ней в одной кровати, слышал ее дыхание и видел сквозь ресницы, как она утром голышом промчалась из кровати в ванную. Страшно представить, что теперь за ее перебежками станет наблюдать не он, а Иванченко? И ему она станет готовить на завтрак запеканку? И прижиматься ночью голой грудью станет не к его спине, а к Серегиной? Страшно?

– Короче, Серега, я люблю твою жену. И хочу на ней жениться, – буркнул Иванченко и снова чертыхнулся. Помолчал. И опять: – Я люблю ее. И хочу, чтобы меж нами было все по-честному.

– Ага! По-честному!

Назаров невидящим взглядом уставился на прямоугольник окна, за которым буйствовало солнце, нагрев асфальт до предела. В нем вязли каблуки женских туфель и прилипали подошвы сандалий. Дышать в городе было нечем. И вдруг отчаянно захотелось все бросить к чертовой матери и уйти на яхте в море. А там на глубину, где все иначе, все по-другому. Где все неспешно и все неважно. И плюнуть на зарок, который дал себе десять лет назад. И начать снова тренировать. И начать с Саши. Она наверняка все забыла.

Покашливание в трубке вернуло его в реальность. Иванченко терпеливо ждал ответа. Ну что же…

– А когда шашлыком угощал у себя во дворе, еще не любил мою жену Таню? Или ждал моего нравственного падения? Сестру уговаривал меня соблазнить? Чтобы уж потом наверняка. Чтобы я от компромата не смог отвертеться и вас благословил.

Он сам не понимал, что говорит. Понимал, что никогда не вернется к Тане. Что рад тому, что сегодня станет ночевать у Саши. Но почему-то злился. Обидно было. Как будто его предали. Будто подлость какую совершили за его спиной.

– Сволочь ты, Назаров, – скрипнул зубами Иванченко. – Я хотел все по-честному. А ты оскорбляешь. Меня… Сестру… И как дальше в нашем городе жить собираешься такой сволочью?

И он бросил трубку. А Сергей просидел в кабинете без движения почти час. Слушал монотонное гудение маленького вентилятора, пристроенного в уголке на тумбочке, и не двигался.

Таня решила связать свою жизнь с Иванченко? Ну что же, это, может, и неплохо. Вопрос: она сегодня утром об этом знала? Ну, что свяжет с ним свою жизнь, знала или нет? Когда выбрасывала из шкафа в коридор его вещи, знала о том, что выйдет замуж за Серегу Иванченко? Или только предполагала? Так зачем был весь этот спектакль? Утро, начавшееся так мило с заботливого завтрака, расспросов, поглаживания по плечам. Зачем все это? Если, ребята, вы хотели по-честному, так и сказали бы все сразу. А не пускали по ветру его рубашки… Кругом ложь! И ничего честного!

Чьи-то шаги прошуршали мимо его двери. И снова стало тихо. И тут же к гудению вентилятора добавилось еще какое-то странное жужжание. Муха? Оса, случайно залетевшая следом за ним в кабинет? Жужжание было настойчивым, назойливым, отвлекало от мрачных размышлений.

Назаров шевельнулся, скосил взгляд. На столе жужжал его мобильник, поставленный на беззвучный звонок. На мониторе домашний номер Саши.

– Алло… – ответил он, правда не сразу.

Ему вдруг сделалось стыдно перед Сашей. Чего он размяк? Чего разозлился? Он уже сделал свой выбор. И неважно, кто из них первым решил: он жить без Тани. Или Таня жить без него. Неважно.

– Привет. – Саша протяжно вздохнула. – Ты у себя?

– Да. Работаю, – соврал он.

Последний час он дико злился. На Таню, Иванченко, на себя заодно, не способного определиться в своих чувствах и желаниях.

– Знаешь, может, я приеду к тебе. Подожду, пока ты закончишь? – вдруг предложила она.

– Ко мне, в смысле, на работу?

– Ну да… – произнесла она менее уверенно. – Нельзя?

– Да нет, приезжай, все нормально.

Он вдруг вспомнил, что оставил в машине купленные у Лагутиной овощи, и поморщился. На такой жаре картошка сварилась уже в пакете, помидоры наверняка полопались, а зелень завяла.

– Потом, может, поужинаем где-нибудь. Я тут овощей купил, да забыл в машине, что там теперь с ними, можно только догадываться. Приезжай, – уже более уверенно предложил он.

– Сережа… Если я тебе что-то скажу, ты не сочтешь меня сумасшедшей? – странным тихим голосом поинтересовалась Саша.

– Говори.

И подумал, что если она решила сказать ему, что сильно любит, то тогда сошли с ума они оба. Ему стоило услышать ее голос, как сразу забылось вероломство сладкой парочки, где главной действующей фигурой выступала его жена. И странное неприятное чувство – смесь из обиды и ревности – испарилось.

– Я так рада, что ты будешь ночевать у меня. Так рада, – часто дыша, проговорила Саша. – И даже не потому, что я… Ну, что ты… В общем, может, это нервы, может, расшалившееся воображение, но минувшей ночью мне казалось, что по дому кто-то ходит. И кто-то стоял возле двери моей комнаты. Я слышала дыхание. Или… Или мне это казалось. Но было очень страшно!

– Ты включила камеры перед сном?

– Да!

– И что на них?

– Ничего. Ночной записи почти нет.

– То есть?

– Последнее время, которое зафиксировано, – половина второго ночи. И все! Больше записи нет.

– Почему?

– Камера остановлена.

– Кем?

– Не знаю. Я ее не останавливала точно, – она снова протяжно вздохнула. – Мне страшно, Сережа.

Он вскочил с места и быстро зашагал к двери, на ходу решив, что на сегодня его рабочий день закончен. Плевать ему! Им всем плевать, и ему тоже! Он должен быть рядом с Сашей. Рядом, постоянно, навсегда!

В ее доме происходят странные вещи. Люди бесследно исчезают среди бела дня, сама собой останавливается камера видеонаблюдения. Кто-то ходит по дому ночью, дышит под дверью ее комнаты.

– Саша, ты сейчас где?! – заорал он не своим голосом, влезая в салон машины, превратившийся в хорошо прогретый духовой шкаф.

– Я? Сижу на кухне, – растерянно отозвалась Саша. – Смотрю в окно. Все тихо. Никого нет.

– Выйди на улицу немедленно! На улицу, за ворота! Я еду!

Глава 21

Милое прелестное дитя! Нежное, чистое, прелестное дитя! Даже странно, что у мерзкой тетки, творившей грязные паскудные вещи, родилось и выросло, не запачкавшись, такое прелестное дитя. Кажется, даже в смерти это милое дитя будет нежнейшим и прекрасно пахнувшим. Не то что ее мать, которая принялась смердить уже через три часа после смерти.

Вспомнив, как пришлось паковать в пластиковый мешок ее одутловатое мгновенно завонявшее тело, потом тащить его на себе, он передернулся. Славно, что все позади. Славно, что девочка осталась совсем одна в большом доме. Кажется, она даже не до конца осознает всю меру опасности, которую представляет для нее пустой огромный дом.

Милое наивное дитя! Он видел через окно, как она идет в ванную в одних трусиках и лифчике. Дорогом, ажурном, не скрывающем пятнышки сосков. Нежнейшая кожа показалась ему мрамором в приглушенном свете ночных светильников, развешанных по стенам. Она вошла в ванную комнату и, глупенькая, не заперлась. Сочла, что, раз она дома одна, ей ничто не грозит. За ней никто не подсмотрит.

А вот и нет! А вот и нет! Как завопил бы этот проклятый слюнявый идиот, раздражавший с каждым днем все сильнее, все острее.

Он подсмотрит за ней! Он! Невидимый, вездесущий, неуловимый, умный!

Он так и сделал. Открыл своим ключом, а он был у него давно. Копию было сделать совершенно несложно. Вошел в одних носках в дом, оставив обувь в пакете за порогом. Дошел до ванной комнаты, зная, что здесь он не попадет в видеокамеры. Тихонько потянул на себя рукой в перчатке неплотно прикрытую дверь. И долго любовался тем, как моется прелестное создание за пластиковыми прозрачными дверцами душевой кабины.

Шуршала вода. Огромная мохнатая мочалка медленно ползала по ее рукам, плечам, груди, животу, залезала между ног, потом терлась о колени. Пена клочьями сползала с ее тела, спутанные пряди волос метались по спине, когда она снова намыливалась.

Так же будут они метаться по ее спине и плечам, когда он ею овладеет, думал он, с силой стискивая зубы и борясь с диким желанием наброситься на нее прямо сейчас.

Она же станет сопротивляться! Она обязана это делать! Она же не шлюха, как ее мать! Она чистая, непорочная, поэтому станет плакать, стонать и сопротивляться. А он будет мять ее, тискать, ломать, он…

Он не выдержал и убежал, почти не заботясь о том, что производит много шума. В душевой кабине за плеском воды ей ничего не было слышно. Он вышел на улицу, запер дверь и пересидел в кустах. Пересидел свое агрессивное желание, едва не погубившее все его планы насчет этого милого создания. Потом, когда она улеглась и уже уснула, он снова вернулся. Сначала камеры. Он быстро справился с записью своих путешествий по дому, когда он перебирал ее вещи, нюхал их, трогал языком. Остановил записи на половине второго и все отключил. А потом стоял под дверью ее спальни и слушал, как она дышит.

Она спала и не знала, что он совсем рядом! Спала – милая, чистая, безгрешная. И он, могущий овладеть ею прямо во сне, не сделал этого. Он просто стоял и слушал ее дыхание. И представлял ее белоснежное тело под простынями. Представлял, как раздевает ее. Как наблюдает ее страх, ломает ее сопротивление, потом долго успокаивает, убаюкивает, чтобы после снова разбудить и снова взять ее – уже покорную и смирившуюся. И вдруг решил, что сделает это следующей ночью. Непременно сделает! Он не мог дольше ждать и сдерживаться. Он на пределе!

А утром, задремав в тех же спасительных густых зарослях кустов, он услышал шум мотора. И увидел этого урода ныряльщика, хозяйски ступающего по красивой извилистой дорожке. Тот сначала просто вошел в дом. А потом перетащил в него все свои вещи!

Сволочь! Грязный потаскун! Он что задумал? Что? Совершить с этой милой девочкой то, что не сумел десять лет назад? Он собрался здесь поселиться, чтобы ее обесчестить?

Не-е-ет! Не-е-ет! Этого не будет! Этого не будет! Он не допустит!

Прошло часа три, а может, и четыре. Он не взял с собой часов. Мобильник остался отключенным дома. Зачем он ему? И он, кажется, задремал. Он же почти всю ночь не спал, оберегая ее сон и блуждая по ее дому. А когда проснулся, то увидел ее – стремительно выбегающую на крыльцо. Видимо, стук ее каблучков и разбудил его.

Интересно, что случилось? Чего она так испугалась? Почувствовала его присутствие под своими окнами? Может, он захрапел? Черт! Так же нельзя, надо себя контролировать, иначе он все провалит! Или она каким-то образом догадалась, что он был ночью в ее доме? Он где-то наследил?

На Саше было легкое льняное платьице до колен горчичного цвета, босоножки на маленьких каблучках, в руках небольшая сумка. Волосы растрепаны, будто она не имела времени причесаться.

Странно… Она же давно проснулась. Пила кофе, он видел из кустов через их большое окно. Чего тогда выскочила из дома без прически? Странно…

Саша между тем почти бегом добралась до калитки, вытащила телефон из сумочки и кому-то позвонила. Интересно, кому?

– Алло! Сережа! – крикнула она довольно громко.

Будто знала, что он сидит в кустах и подслушивает, будто специально его дразнила.

– Да, да, я на улице, – кричала Саша не только для ныряльщика. – Хорошо, в дом не пойду. Хорошо. Буду ждать тебя!

Назаров что-то понял? Что-то прочувствовал? Видимо, да. Поэтому он велел Саше бежать из дома и ждать его за воротами. Потому что там ее никто не обидит. Потому что там она на виду.

Логично…

Он завозился в своем растительном убежище. Вытянул ноги, потянулся. Зевнул с хрустом. Пора было выбираться. Неизвестно, с каким подкреплением прибудет сюда этот сраный ныряльщик. Может нагнать целую команду, и они станут обыскивать тут все. Заглянут под каждый кустик. Под каждую травинку. И найдут его. А нельзя, чтобы находили. Потому что у него еще не был осуществлен его план. А он его осуществит непременно. Он в этом был уверен. Не спрячет ее никуда от него Назаров. Никогда не спрячет. Он все равно ее найдет, все равно.

На таких оптимистичных нотах, широко зевая, он полез из кустов…

Глава 22

Саша стояла под палящим солнцем, тиская сумочку в потных руках, но жары почти не чувствовала. Ее колотило от страха. Сначала она не поняла, чего так перепугался Сережа. Просто рассказала ему о своей мучительной бессонной ночи, о своих страхах и подозрениях. Думала, он высмеет ее. Посоветует пить на ночь снотворное или что-то типа того. А он вдруг сильно перепугался и велел ей бежать из дома на улицу. И ждать его там, за калиткой. Плохо соображая, что ей это может дать, она быстро собралась, выбежала из дома, с подозрением покосилась на шевелящиеся кусты сильно разросшейся гортензии и рванула за калитку.

Почему кусты гортензии так шевелились?! Ветра же нет! Полный штиль! Может, собаки какие-то бродячие или коты? Или кто?!

Она выскочила за калитку, толкнула ее ногой, защелкивая замок. Убрала телефон в сумочку, и только там, за забором, переведя дух, она наконец поняла, чего так испугался Сережа.

Мама! Ее мама исчезла из их дома! Белым днем исчезла, будто ее и не было никогда! Только что вот, кажется, она сварила что-то им на ужин. Выпроводила из своей спальни этого мерзкого извращенца Илюхина. Присела, возможно, с журналом в гостиной, потому что ее очки были именно там, и именно на журнале лежали. И вдруг ее не стало! Вообще не стало! Ни следа от нее не осталось!

Как такое возможно?!

Именно поэтому перепугался Сережа, когда она рассказала о шагах, которые чудились ей всю минувшую ночь в доме. И о дыхании, судорожном, шумном, что слышалось ей под ее дверью. Она, конечно, заперлась на ночь и даже тумбочку пододвинула к двери. Но что это? Это не преграда на пути преступника. Сама дверь разлетится в щепки, вздумай он напасть.

Солнце жгло макушку, по спине между лопаток струился пот, ладони она без конца вытирала о платье, но ее почему-то трясло. Стоило представить, что минувшую ночь она, возможно, провела под одной крышей с убийцей мамы, как ее начинало колотить, будто от ледяного холода.

«Так, стоп!» – приказала она себе. Надо взять себя в руки и успокоиться! Она на улице. Довольно оживленной. Напичканной видеокамерами. На соседних заборах вон их сколько! Ее видно отовсюду. Да и у соседей, что живут напротив, во дворе какое-то оживление. Слышны детские голоса, смех, крики. Вздумай, кто на нее напасть, она закричит.

Что же так долго не едет Сережа?

Саша порылась в сумочке, достала солнцезащитные очки, нацепила на нос. Стало чуть лучше, но солнце все равно будто решило ее испепелить. Очень хотелось пить. И присесть где-нибудь в теньке, потому что ноги не держали. Дом, ее дом, с исправно работающими кондиционерами, прохладным полом, минералкой в холодильнике, был в нескольких шагах. Но туда было нельзя. Ее дом вдруг стал для нее опасным.

Господи, скорее бы уже он приехал!

В конце улицы из-за поворота вывернула какая-то машина и поехала в ее сторону. Саша напрягла зрение. Нет, это не Сережина машина. Это кто-то еще. Она, к стыду своему, не очень хорошо разбиралась в автомобильных марках. Куда лучше запоминала номера и серии.

Номер автомобиля, притормозившего рядом с ней, показался ей знакомым. Только она не могла никак вспомнить. Пассажирское стекло медленно опустилось.

– Привет.

Сосед! Стас Лагутин едет с рынка! Вот откуда этот номер ей знаком. Едет к себе домой. Он всегда проезжал мимо их ворот. Пылил частенько. Мама всегда ворчала.

«Семейка придурков! – махала она его машине вслед кулаком через окно. – Неужели с другого конца улицы нельзя заехать?! Непременно надо мимо нашего дома! Непременно!»

Саша с ней никогда не спорила. Хотя могла бы. Стасу к его дому было ближе проехать как раз мимо их дома.

– Привет, – кивнула Саша и вежливо улыбнулась. – Отработал?

– Не совсем. Еще три рейса. Продажи сегодня зашкаливают. Народ просто с ума сошел, тащат все подряд, – будто пожаловался он с довольной улыбкой. И тут же спохватился: – А ты чего это под солнцем топчешься, Александра Степановна? Ждешь кого?

– Да. Жду. – Через опущенное стекло она рассмотрела в водительской двери полторашку минералки и жадно облизнула пересохшие губы. – А он все не едет и не едет.

– Зажарилась? – Стас положил на руль крепкие руки, ткнулся в них лбом, потом глянул на нее устало. – Я ведь могу тебе предложить в машине посидеть, подождать. Тут кондиционер, прохладно.

– Тебе же еще рейсы делать, – неуверенно напомнила Саша.

Но уже шагнула к машине. Уже взялась за ручку двери. Она больше не могла стоять под солнцем! Ее и ноги не держали, и платье все вымокло от пота, и пить хотелось так, что язык, кажется, распух и не помещается уже во рту. Странно, что она вообще разговаривает.

– Ничего, я только выгрузился. Пока есть чем торговать. Ведь недолго, нет?

– Да нет, он уже едет!

Она влезла в машину. Стас тут же поднял стекло. Не глуша мотора, включил кондиционер на полную мощность. У нее даже руки мурашками покрылись.

– Не холодно? – озаботился он тут же, заметив, как она зябко поежилась. – Смотри, простынешь!

– Ничего. Нормально, – она потерла ладонями коленки. – Сейчас немного приду в себя. А то чуть в обморок не упала на жаре. Послушай, это минералка?

– Да. Будешь? – Стас вытащил полторашку из кармана двери. Протянул ей. Тут же предостерег: – Только смотри, ледяная.

Вода правда была ледяной. Кажется, на дне даже перекатывались крохотные ледышки. Но она была такой вкусной! Она пила ее и пила мелкими глоточками. Оторвет горлышко ото рта. Улыбнется благодарно Стасу и снова пьет.

– Все, спасибо! – Она закрутила горлышко, отдала ему бутылку, вытерла губы ладонью. – Тебя само провидение послало.

Он промолчал. Убрал бутылку обратно в карман двери. Снова уложил руки на руль. Положил голову на руки, развернув на Сашу, и уставился на нее странным взглядом. Так смотрят безнадежно больные люди. Или приговоренные. И еще бродячие несчастные собаки.

Наверное, он тоже несчастен, вдруг решила она.

Живет с матерью и больным братом, который через день устраивает во дворе костры. Заботится о нем. Не позволяет матери отправлять его в дурдом. Обо всем этом Саша знала от матери.

– Какая же ты красивая, Александра! – прошептал он вдруг, сел прямо и потянулся рукой к ее щеке. – Ты необыкновенно красивая!

– Стас, не надо.

Саша отодвинулась, и он тут же уронил руку. Отвернулся к окну. Глянул на дом, за воротами которого нарастал веселый шум. Его слышно было даже сквозь работающий шум мотора и гудение кондиционера.

– Люди веселятся, – с грустью обронил он.

– Да, – ответила она ему в затылок. – У них веселье. А у меня горе.

– Горе? Ах да, прости. Я совсем замотался. Забыл о твоей матери. Кажется, она пропала?

– Да, – коротко ответила она его затылку.

Стас так и не поворачивался. Видимо, обиделся, что она не позволила ему погладить себя по щеке. Переживет! Она чуть не фыркнула.

– Слушай, поехали отсюда, – он вдруг сел прямо, положил руку на рычаг коробки, снимая ее с тормоза. – Встретим твоего ухажера по дороге. Он ведь нам навстречу поедет, так?

– Так. Кажется, так…

Саша сонно заморгала глазами. И подумала: не заболеть бы! После такой жары сразу под кондиционер всегда опасно. И вода опять же ледяная была в бутылке. Попыталась поправить задравшийся подол платья, но не вышло. Как-то так она уселась, что платье никак не хотело поправляться. Кажется, даже сильнее задралось. Или это сделал Стас? Его сильные руки прошлись по ее коленкам и бедрам, задрали ее подол, а его губы шевельнулись и прошептали:

– Пусть будет так. Мне так больше нравится.

– Сережа… Он сейчас подъедет, – слабея с каждой минутой, тоже шепотом произнесла Саша.

– Мы его встретим, – улыбнулся Стас.

Но как-то неуверенно, как-то странно он улыбнулся. Или это ей показалось? Тогда почему, вместо того чтобы ехать вдоль по улице, мимо заборов с вытаращившимися в их сторону видеокамерами, он повел машину в какой-то проулок?! Она там ни разу даже не была, в том проулке! Даже не знала о его существовании! Затем машина остановилась, что-то загремело, залязгало. Звук железа, скрежещущего о железо. Машина въехала в какую-то темноту. Снова металлический лязг. Потом мотор заглох. Стас вылез из машины, стукнула его дверца. Потом открылась ее. Под ее коленки подлезли его ладони. Он поднял ее на руки – ослабевшую, обвисшую, все понимающую, но не способную шевельнуться – и понес куда-то.

– Куда?! – шепнула она едва слышно. – Куда ты меня несешь?! Зачем?!

– Я хочу уберечь тебя от беды, Сашенька, – его жесткие губы тронули ее висок, спустились по щеке к губам, впились жадно, требовательно.

Ей хотелось вырваться, заорать, ударить его и убежать! Сережа! Он будет искать ее! Но не найдет! Как не нашел маму. Потому что никто не знает об этом странном проулке, куда загнал Стас свою машину. Или это не его машина? Или чья-то еще?! Номер! Это же не его номер! Дура! Какая же она дура! Номер из трех троек принадлежит машине дяди Степы Горелова! Стас всегда ездил на другой машине. А эта машина Горелова! И где же он? Он тоже тут?..

Глава 23

Он рано потерял мать, потом умерла тетка, которая его воспитала. Он терял друзей. Потом сбежал из этого города, потеряв Сашу. И знал в принципе, что такое боль утраты. Она всегда бывала разной, то тупой и постоянно ноющей, то резкой и ослепляющей на время. Сопровождалась, правда, всегда странной дрожью от странного холода внутри, но всегда бывала разной. И он, дурак, думал, что давно к этому привык. Что за долгие годы выработал иммунитет к подобной боли. Что он к ней готов и что он с ней справится, если, не дай бог, что.

Но ошибался.

Когда он не нашел Саши возле ее запертых ворот, не нашел ее в запертом доме, то первое, что подумал: ему ее звонок почудился. Она не звонила ему. Дом заперт, калитка тоже. Все не так, как было в тот день, когда пропала ее мать. Все не так! Да так и не должно быть! Он же любит ее! Он же переехал к ней сегодня утром! Для того, чтобы жить вместе, чтобы стеречь ее от беды, чтобы заботиться и…

Подергав запертую дверь дома, он обежал весь сад, толкнул заднюю калитку – через которую предположительно убийца выволок ее мать – заперто. Потом нашел открытую форточку на первом этаже, влез через нее в дом, обежал все комнаты.

Саши нигде не было. В доме был порядок. Никаких следов борьбы или взлома.

Ему почудилось! Она не звонила!

Ему просто снесло крышу от звонка Сереги Иванченко, от глупой ревности и еще более глупой обиды. Слишком уж стремительным показался ему роман Сереги и его жены. Не успел он выйти за порог, а Иванченко уже ей предложение делать собрался. Еще его тапки не остыли и следы, и все такое, а они уже свадьбу собрались играть.

Саша не звонила, не звонила, ему почудилось.

Он выбрался из пустого дома снова через форточку, еще раз обошел весь сад, перелез снова через забор, встал возле калитки Беликовых и уставился с мольбой на мобильник, который тискал в руках и который боялся пускать в дело.

Он вот сейчас позвонит. А она ему ответит. И скажет, что пошла в магазин за продуктами, чтобы вечером немного отметить его переезд. Скромно отметить, настолько скромно, насколько это вообще возможно в такой траурной обстановке, когда ее пропавшая мать не найдена.

Он вот сейчас позвонит. А она ему ответит. И ее звонка, звонка из-за которого, он, собственно, здесь и топчется в разгар рабочего дня, – его не было. Ему почудилось.

– Аппарат абонента выключен или находится…

Он не стал дослушивать. Еле удерживая мобильник в трясущейся руке, пролистал журнал звонков. Она ему звонила! Саша ему звонила и предупредила об опасности, которую почувствовала! Он велел ей выйти из дома и ждать его! А она…

Либо не успела выйти из дома, либо не успела дождаться.

– Что? Что могло случиться? – орал он, захлебываясь горем и плохо соображая вообще, где он находится и почему. – Куда она подевалась? Где она? Господи! Саша! Что могло случиться?

Он сидел в кабинете Хмелева на краешке стула и раскачивался взад-вперед. Он вообще ничего не мог делать. Вообще! Какие, к черту, следственные мероприятия?! Какой опрос соседей?! Он оглох, он ослеп от осознания того, что с Сашей случилось то же, что и с ее матерью!

Кажется, ему даже вызывали «неотложку». Чем-то кололи, что-то совали под нос, он вздрагивал, очухивался и снова вопил как ненормальный. Хмелев молча бродил по своему кабинету, мало напоминая начальника районного отдела полиции. Он походил на побитого молью старца – гнутая коромыслом спина, сложенные за спиной руки, безвольно поникшие плечи. На Назарова он почти не смотрел. Он понимал, что виноват перед ним. Сильно виноват. И перед ним, и перед Сашей, которая пропала. А она не просто пропала! Она пропала, как и ее мать, – навсегда!

Огнев полчаса назад доложил, что изъяли записи с соседских видеокамер. На записях прекрасно просматривалось, как к Саше, томившейся в ожидании на солнцепеке, подъехал Горелов на своем автомобиле. Они о чем-то поговорили. Саша села к нему в авто. Машина еще постояла немного, минут пять, не больше. И потом уехала.

Куда?! Никто не знает! Нигде больше она не засветилась, нигде! Ни один объектив ее больше не запеленговал в их городе. Команда была дана, все проверили. Нигде! Машина как сквозь землю провалилась!

И как он об этом расскажет Назарову, как? Парень ведь предупреждал его о том, что Горелов матерый преступник, что он не мог встать на путь исправления за минувшие десять лет. И что к исчезновению Листова и Рыкова имеет отношение. А он – старый мухомор – что? Послушал его? Нет! И теперь беда!

И если пожелает сейчас Назаров отомстить ему, он будет прав на все сто процентов. А Хмелева выгонят в любом случае. И всю оставшуюся жизнь его спина будет корчиться от кривых взглядов и ухмылок, от мерзкого шепота о его никчемности.

Что будет, то и будет, решил он, возвращаясь на свое место за столом. Взгляд машинально выхватил запись в перекидном календаре. Номер телефона, который ему достала бывшая любовница. Из-за которой он чуть погон не лишился и которую бездарно упустил, старый засранец!

Хмелев минуту смотрел на цифры, хотел было напомнить Назарову о его просьбе, да тут же махнул рукой. Что это сейчас даст? На кой черт ему телефон пожарки теперь, когда Сашу стопроцентно увез на своей машине Горелов?! Да он и не услышит его. Просто обезумел от горя. Сделался дурак дураком. Глаза лихорадочно блестят, руки трясутся, раскачивается взад-вперед. Неужели и правда так любил Сашку? Чего же тогда десять лет назад сбежал? Не стал за нее бороться? Струсил?

Вот ведь правда: судьба – злодейка! Вернулся по воле случая, вновь обрел свою старую любовь, а ее у него из-под носа уволокли. Видно, не суждено им быть вместе. Не суждено!

Ох, хорошо, что он все же Огнева послушался и Илюхина под подписку отпустил. Не виновен парень. Ни с какой стороны не виновен, получается, раз Горелов увез Сашу Беликову. А ведь этот несчастный ухажер и Илюхина готов был за решетку упрятать. И Горелова, и Илюхина, волю дай, и Усов рядом с ними на скамеечке в обезьяннике сидел бы.

Хмелев осторожно погладил свою обширную лысину. Все-то ему казалось, что редкий пушок на голове – это новая, с трудом пробивающаяся через его старость, поросль. Вот еще немного, пару-тройку месяцев, и лысина его исчезнет. Покроется снова волосами. И тогда можно будет к Танюшке снова подкатить. А что? Она любила пальчики запускать в его шевелюру. Он ведь по сути-то не старый. Ему и шестидесяти нет. Пусть, скоро будет, но пока-то нет. Он мог бы еще что-то с ней сообразить. А?

Если, конечно, его после служебной проверки, которую этот капитан ему, сто процентов, устроит, не посадят.

– Послушай, Сергей, – проговорил он тихим душевным голосом. – Ты погоди так убиваться-то. Может, он ее просто спасает.

– Кто? Горелов? Спасает?

Он рванул рубашку на груди, края с треском распахнулись, пуговки посыпались на потертый линолеум. Он ткнул пальцем в шрам под ключицей.

– Видишь дело рук спасителя?!

– Вижу, – спокойно отреагировал Хмелев.

Хотя внутренне передернулся. Шрам был широким, кривым. Наверное, парню было больно тогда, десять лет назад.

– Но тогда он тоже ее спасал. От тебя спасал, – напомнил полковник. – Может, и сегодня? Может, узнал, что ты свои вещи к ней перевез, и решил…

– Правда?! – Назаров опустил голову, помолчал, рассматривая россыпь собственных пуговиц. – Думаете, что он ее от меня увез?

– Ничего не могу исключать, – воодушевился Хмелев, вытащил бумагу для заметок, переписал на нее телефон, протянул капитану: – На вот. Телефон, который ты просил узнать.

– Что? Телефон? – Сергей взял бумагу, непонимающе на нее уставился. – Какой телефон? Зачем?

Совсем башку парню отбило. Хмелев вздохнул и принялся рассказывать, как Назаров его давеча просил узнать, что за телефон был записан рукой Нади Головковой на задней крышке папки с делом. Особенно отметил, каких трудов ему стоило телефон этот добыть.

– Это ведь информация не для каждого смертного, сам понимаешь, – закончил Хмелев со значением.

– Пожарка? – удивился Назаров.

– Ну да.

– А зачем ей было туда звонить?

– Ой, ну ты даешь, капитан! – фыркнул Хмелев почти радостно. – Ну, я-то откуда знаю! Позвони, узнай!

Назарова удалось отвлечь, слава богу! Может, уберется теперь из его кабинета. И даст ему спокойно выпить положенный к этому времени почечный чай. От Огнева все вестей никаких нет. Тот должен был на рынке Марию Лагутину опросить. Мало ли что баба могла видеть! Соседи все же Беликовых. Сколько лет на одной улице. Это раз! А потом Горелов. Он же ей буквально прохода не давал несколько лет. Об этом он Назарову не стал рассказывать, когда тот заподозрил что-то такое. Ему разве можно что-то рассказывать? Он ведь сразу бабу в разработку возьмет.

Но сам знал об этом. От Огнева знал.

«Вот будет мужик на своем месте, да?» – с неожиданной завистью подумалось Хмелеву, когда он оглядывал запущенные стены своего кабинета. Тот в курсе всех дел, которые творятся в городе. Кто с кем спит, кто чем дышит, кто наркоту по-тихому толкает, кто краденое сбывает. Все знает! Ну и… пользуется своими знаниями себе во благо. Потому и дом у него большой. И две квартиры в городе новенькие под замком стоят. Одну, правда, Назаровым сдавал до недавнего времени. Станет теперь Танька там одна жить или к Иванченко сразу переедет? Огнев сказал, что будто стремительно у них развивается любовная история.

А капитан сегодня куда подастся? Ему ведь даже и ночевать теперь негде, раз Сашка пропала. Ну, или попросту деру дала.

– Я пошел.

Сергей встал, рубаха на животе разъехалась. Он с недовольной гримасой задвинул ногой под стул оторванные пуговицы. Вспомнил, что в машине остался один пакет с вещами, которые он не стал к Саше переносить. В нем были нестираные вещи. Их Таня ему из тазика из ванной покидала. И он к Саше нести их постеснялся. Сейчас как нельзя кстати придется какая-нибудь потная футболка.

Черт! Что происходит с его жизнью! Вдруг и правда Горелов увез Сашу, спасая именно от него?! Вдруг она послушалась старого друга своего отца и удрала от Назарова, заведомо зная, что жизнь с ним не сахар?

– Я пошел, – повторил он и вышел из кабинета Хмелева.

Он вышел на улицу, открыл багажник своей машины. В нос ударило кислым. Нестираные вещи в пакете перегрелись, запах его пота смешался с «ароматом» гниющих уже овощей. Он поморщился. Высыпал все вещи прямо в багажник, порылся. Нашел одну более-менее чистую футболку. Он ее, помнится, только надел, как тут же заляпал соком от персика. Зато не очень воняла. Он натянул ее на себя прямо у машины, сдернув рубашку без пуговиц и швырнув ее к грязным вещам. Вернулся в кабинет. И сразу набрал Иванченко.

– Да? – ответил тот ему на звонок осторожным голосом. – Серега, ты?

– Я… Никаких новостей по машине Горелова нет?

– Нет. Все на ушах, поверь. Все бухты осмотрели, все закоулки. Все записи в городе просмотрели. Команда была дана. Не появлялась машина нигде.

– Но не сквозь землю же она провалилась прямо на этой улице! – не выдержав, заорал Назаров и впился тут же зубами в крепко сжатый кулак, чтобы не завыть во все горло. – Она поехала, Серега! Поехала!

– Поехала, – со вздохом признал тот. – И не доехала.

– Куда не доехала?!

Назаров зажмурился. Внезапно вращающиеся лопасти маленького вентилятора, пристроенного в углу на тумбочке, превратились в черную воронку. И в кабинете потемнело, как перед грозой. И голову сдавило, как на большой глубине. В обморок бы не грохнуться, вот что!

– Куда не доехала, Серега?! – повторил он, зажмурившись и начав глубоко вдыхать и выдыхать.

– До первой камеры, – послушно доложил Иванченко, хотя докладывать ему был не обязан. Были чины и поважнее.

– А где она – эта первая камера?! – воскликнул Назаров.

– Она за квартал от улицы, на которой стоит дом Беликовых.

В кабинете стало чуть светлее, появилась надежда. Господи, сколько времени он потерял на внезапную истерику и слабость! Сначала в кабинете Хмелева бездействовал, потом в своем сидел, наблюдая, как разгоняется горячий воздух крохотными лопастями. Чуть до обморока не засмотрелся!

– Та-а-ак! Уже лучше! Расстояние? Точное! В километрах!

– Какие километры, Серега? Там метров семьсот, не больше. И свернуть некуда. Мои ребята даже в овраг залезли. Ну, ты знаешь, о чем я?

Еще бы! Злосчастное место, где предположительно прятали труп Беликовой-старшей, прежде чем вывезти.

– В овраге чисто. Никаких следов ничьего присутствия. Кроме тварей ползучих и грызунов. В общем, Горелов, отъехав от ворот Беликовых, на проспект не выехал. Свернуть, кроме оврага, ему было некуда. В овраге его не было. Значит…

– Значит, его машина все еще на этой улице, Серега! – завопил Назаров, вскакивая с места. – Значит, она не выезжала с этой улицы.

– Как такое возможно? Мы все осмотрели.

– Вы не были за воротами.

– Были! Записи с камер просматривали. У кого камеры стоят, везде побывали и мои, и ваши, – чуть не с обидой возразил Иванченко.

И тут же подумал, что если бы не щекотливая ситуация с Таней, то послал бы к черту Назарова, точно. Но Таня очень просила помочь в поисках пропавшей Саши. Очень просила. И обещала сказать «да», если он поможет. А если Саша не найдется, то ничего не будет. Она просто не сможет бросить тогда Назарова один на один с его бедой. И ей даже плевать будет, что он не очень захочет ее видеть.

Так и сказала! А ему что делать?!

– А у кого камер нет?

– Там, разумеется, не были.

– Сколько таких домов?

– Две трети, примерно.

– Надо все осмотреть, Серега! Все!

Иванченко протяжно вздохнул и зажмурился, в бешенстве стискивая челюсти. Потом с шумом выдохнул и осторожно заметил:

– Санкция, Серега. Нужна санкция на осмотр дворов и гаражей…

Санкцию Хмелев чуть не на коленях выпрашивал у прокурора. Все чего-то мямлил про важность первых десяти часов в поисках. Про ответственность, которую он готов взвалить на себя, если от людей посыплются жалобы. Хотя готов-то и не был. Хотя и трусил отчаянно, как ссаный заяц.

Хорошо Огневу! Тот сразу и слова нужные нашел, и доводы. Он даже как-то кашлял авторитетно, не то что Хмелев. И обещания быть деликатным по отношению к людям давал, пристально глядя в глаза прокурору, которого они, к слову, отыскали не в его рабочем кабинете, а в собственном саду в удобном гамаке в одних трусах.

Все дворы, включая те, где имелись видеокамеры, самым тщательным образом осмотрели. Ничего! Нигде никаких следов автомобиля Горелова. Ну и его самого соответственно.

Дом Лагутиных Назаров осматривал лично. Дом и все надворные постройки, гараж. Ничего! Внутри чисто, не бедно. В гараже две машины. Одна Стаса, вторая матери. Она с младшим сыном к тому времени уже вернулась с рынка и отдыхала в своей спальне, замотав голову полотенцем. Сослалась на мигрень и отказалась отвечать на вопросы. Младшего брата на время досмотра Стас увел на улицу от греха подальше.

– Вы уж извините, – виновато улыбался участковый, насмерть пропотевший в форменной рубашке. – Но таков порядок.

– Нет проблем, – вяло отреагировал Стас, приобнимая за плечи нервно дергающегося Егорку. – Только мать не тревожьте. Сегодня на рынке народу было тьма. Мы все вымотались.

– Огонь! Хочу большой огонь! – ныл Егорка брату на ухо, когда тот уводил его за ворота.

– Хорошо, хорошо. Будем жечь костер сегодня. Но позже, когда стемнеет, – уговаривал его старший брат и поглаживал по спине.

Они ничего не нашли в доме Лагутиных. Назаров был разочарован. Он даже стены принялся обстукивать в доме и в гараже, нарвался на осуждающий взгляд участкового и прекратил.

Чего он, в самом деле! Машину между стен не спрячешь.

– Результаты подворного обхода ничего не дали, – докладывал Огнев тревожным серьезным голосом на вечернем совещании в кабинете Хмелева. – Машина не обнаружена, товарищ полковник. Между тем нам известно, что на проспект она не выезжала. И…

– И вывод? Вывод какой? – вяло всплескивал руками Хмелев, осматривая всех усталым побитым взглядом.

Он сегодня не вовремя пил свой чай, и у него дико разболелась поясница. Ему отчаянно хотелось домой, завалиться в ванну с горячей водой. Потом плотно поужинать и влезть в любимую постель с бельем в веселый синий горошек. Вытянуться бы на простынях, подложив под спину грелку и проспать без сновидений до утра.

А утром проснуться от телефонного звонка, который оповестил бы его, что Сашка Беликова нашлась, дуреха. Что она просто уехала с Гореловым куда-нибудь, а телефон либо потеряла, либо у него аккумулятор разрядился. И тогда бы уж он на Назарове отыгрался! Тогда бы он ему дал просраться! За все свои страхи и нездоровье. За весь свой посланный к черту режим. Ну и за унижение перед прокурором заодно.

Вот так ему хотелось.

Пока не выходило. Назаров нагнетал. Огнев ему подпевал. Почувствовал в его лице столичную поддержку? Тот еще жук! Знаем!

Вся группа, задействованная в поисках, в унисон сурово хмурилась.

– Может, мы прежде времени паникуем? – осторожно вставил Хмелев, когда совещание затянулось за полночь.

Он уже не мог сидеть от поясничной боли на одном месте. Стоять не мог тем более.

– Паникуем? – прошипел страшным змеем Назаров, вскочив с места и заметавшись по его кабинету, как потревоженная моль. – У вас за восемь месяцев четыре без вести пропавших человека! И нераскрытое убийство Головковой!

– Ну, это, капитан, ты загнул малость, – неуверенно улыбнулся Хмелев. И потрогал пушок на лысине в надежде, что тот стал чуть гуще, чуть жестче. – Надежда погибла в результате ДТП. И это доказано.

– Но никто не пытался доказать обратное! А она вела дело о пропавших без вести парнях. Она накануне своей гибели звонила Горелову! И он теперь засвечен в похищении Саши! Не слишком ли много случайностей, товарищ полковник?!

– Ты это, сядь, капитан, сядь, – замахал на него Хмелев обеими руками и поморщился от боли. – И хочу внести поправку в твои слова… Не Горелов был замечен в похищении Саши. А его машина. Так?

Все промолчали. Но задумались.

– Его машина! – подчеркнул Хмелев, вдохновленный задумчивостью коллектива. – Кто знает, кто сидел за рулем? Может, его уж и в живых самого нет! А за рулем сидел кто-то еще, а?

– Саша не могла сесть в машину к незнакомцу, – отрицательно качнул головой Назаров.

– А я и не говорю, что человек, который сидел за рулем машины Горелова, был ей незнаком. Это мог быть хорошо знакомый ей человек и…

И вот тут он понял, что совершает роковую ошибку, пододвигая Назарова в этом направлении. По испуганно вскинутым бровям Огнева понял. По неожиданно радостному блеску глаз Назарова.

Только не это, господи, взмолился тут же Хмелев, незаметно ото всех ослабляя ремень на брюках. Только бы он не вспомнил снова Илюхина!

Он вспомнил!

– Считаете, что за рулем машины Горелова мог сидеть Илюхин? – обрубил тут же все надежды Хмелева Назаров. – А кто еще? К кому еще она могла спокойно сесть в машину? Усов за границей. И по сведениям, еще границу в обратном направлении не пересекал. Значит… Едем! Это он!..

Глава 24

Вадик Илюхин сосредоточенно обкусывал ноготь за ногтем. Он сильно нервничал. Только что вернулась из тренажерного зала мать и рассказала такое!..

У него даже давление поднялось от подобной новости. А он в принципе не знал, как это бывает. Никогда не знал прежде. А тут вдруг голову сдавило, как обручем, под ребрами забухало, руки, ноги ослабли и затряслись. Мать тут же усадила его на диван. Пристроилась рядом с аппаратом и намерила ему сто семьдесят на сто десять.

– Ужас! – восклицала мать без конца.

И Вадик затруднялся понять, что именно для нее является ужасом, что у него поднялось давление или что Саша Беликова пропала следом за матерью и ее теперь ищет вся полиция района.

– И Горелова! Степку Горелова объявили в розыск! – ахала мать, укладывая его на подушки в гостиной и потчуя прохладным зеленым чаем с жасмином. – Сама видела его портрет на стенде. Да везде его фотография расклеена! Ужас!

Теперь снова примутся за него, вдруг подумал Вадик и мысленно захныкал. И с чего он так подумал?

– Мам! – громко позвал он мать, гремевшую посудой в кухне и ворчавшую на домработницу, которая снова приготовила не то. – Мам, подойди сюда!

Словно огромная неуклюжая утка, мать приковыляла с кухни в гостиную, где сын возлежал на подушках.

– Ты чего так ходишь? – удивился Вадик.

– После беговой дорожки все болит, – пожаловалась мать, присаживаясь у него в ногах.

– Стоит тогда себя так мучить? – удивился он вторично. – Если болит, то зачем?

– Чтобы не болело года через два еще больше, – заметила мать и принялась растирать коленки. – Если запустить себя, то старость подскочит так стремительно, сынок…

Она покосилась на него, неодобрительно поджав губы. И он сразу понял, о чем она подумала. О Беликовой-старшей. Узнав о его порочной связи, мать долго плакала в своей спальне. И все восклицала, что, если бы был жив отец, он бы этого не допустил. А Вадик подумал тогда, что отцу никогда не было до него дела. Он всю свою жизнь искал гребаные сокровища. И сына наверняка понял бы. Ведь если бы ему сказали тогда, что ради отгадки этой поросшей мхом тайны следовало переспать с кем-то ужасным, с кем-то наподобие Беликовой, то отец, не раздумывая, прыгнул бы в койку.

Только толку-то!

Вадик грустно вздохнул. Отгадка получена. Вадик знает, где сокровища. Он расшифровал загадку карты, которую оставил в полиции. Вместе с этой старухой расшифровал, когда просиживал часами за ее столом. Вернее, она его натолкнула, а он уже потом сам додумался. И что? Что дальше? Воспользоваться-то этим он не может. Он боится. Тут еще Саша пропала! Что-то теперь будет?!

– Ты чего звал, сынок? – встрепенулась мать, поправляя тонкий плед, в который зябко куталось ее чадо.

– Мам, боюсь, что за мной придут, – проговорил Вадик, покрывшись внезапной испариной, будто уже в дверь стучались.

– В смысле?! – Мать побледнела.

– Ну… Саша пропала следом за ее матерью. Боюсь, снова за мной придут.

– Почему за тобой? – взвизгнула мать так пронзительно, что ему заложило уши. – При чем тут ты? Горелова ищут! Ты при чем?!

– Не найдут Горелова, придут за мной, – угрюмо повторил Вадик. – Она когда пропала? Вчера? Днем?

– Кажется, да. – Голова у матери затряслась, губы посинели. Она вцепилась обеими руками в его ступни. – И что с того?! Ты-то при чем?! Ты был дома! Ты ведь был дома вчера днем, Вадик?

– Нет, – он закусил губу и едва не расплакался. – Меня не было дома днем, мам.

– А где… Где ты был?

А он был вчера днем как раз на том самом месте, где, по его подсчетам, были спрятаны сокровища, награбленные фашистами. Он стоял на самом краю скалы и смотрел вниз. И понимал, что одному ему ничего не светит. Он ни за что не сможет спуститься почти по вертикальному склону, потом нырнуть с аквалангом, добраться до пещеры, отмеченной на карте слишком условно, слишком замысловато. А затем перетащить все наверх. Не сможет!

Один!

Он час стоял на краю скалы. Час таращил глаза, пытаясь найти обходные пути. Не нашел! Он не сможет подобраться туда ни морем, ни сушей. На катере подойти невозможно, сплошные камни. Берег тоже недоступен. Нырять он не может.

С другой стороны, не сможет он, не сможет никто другой. Потому сокровища до сих пор и целы, что до них практически невозможно было добраться. Это его немного успокоило. Немного подняло ему настроение. И он на радостях решил устроить себе пикник прямо на краю скалы.

Достал из машины пакет с бутербродами, термос. Все приготовил заранее, думая, что придется путешествовать весь день, разыскивая отмеченное на карте место. Сел на складной стульчик и с удовольствием перекусил, слушая шум волн и рассматривая катера и яхты, скользившие далеко-далеко. Он неторопливо ел, пил кофе и мечтал. Это было позволительно. И это было сладостно. Мечтал он еще час. Даже не замечал, как стремительно скачет время! Даже не подумал ни разу, даже ни разу его тревожно не кольнуло, что его отсутствие может быть кем-то истолковано не так, как надо. Неправильно!

И вот теперь оказалось, что может! Может, черт побери! У него – у ишака – на момент исчезновения Саши Беликовой не было алиби! Никто не мог знать, где он находится. Потому что он тщательно выверял свой маршрут накануне, заранее зная, где есть камеры наружного наблюдения. Он тщательно старался в них не попасть.

Дурак!

– Где ты был?! – Вялые щеки стареющей матери начали зеленеть. – Это… Это ведь не ты?

– Сдурела, что ли! – фыркнул он почти весело, хотя веселиться было не от чего. – Нет, мать. Мне она сто лет не нужна, Сашка эта. Зазнайка!

– А где ты был? – Мать немного успокоилась.

– Где был! Где был! – Вадик снова вцепился зубами в ноготь большого пальца. – Где надо был! И об этом никто не должен знать, мать! Поэтому, если за мной придут, скажешь, что я весь день был дома.

– Но меня-то дома не было, – напомнила она. – Я была на рынке, потом у косметолога. Два часа была у него. Важная омолаживающая процедура. Это легко проверить.

Вадик со вздохом глянул на блеклую морщинистую кожу на материном лице и шее. И чего деньги зря тратит? Ничего же не выходит. Не выходит вернуть молодость! Два часа у косметолога! Чего, интересно, за эти два часа можно сделать? И чего этот косметолог делает такого, что мать выглядит только старше?

– Четыре часа меня не было, – подсчитала мать и глянула на него с надеждой. – Как быть?

– Скажешь, что у меня давление подскочило. И я весь день проспал. Уходила, я спал. Пришла, я спал.

– А эта… – мать оглянулась на кухонную дверь. – Она тебя не видела?

– Нет. Я выехал из дома, когда она уже ушла. Поняла, мать?

– Поняла, – не совсем уверенно кивнула она. И тут же встрепенулась: – Но Игорь Валентинович, он бы мог помочь. Чтобы не врать, Вадик! Вдруг… Вдруг тебя все же кто-то видел?! Как ты выезжал из ворот. Как заезжал потом. Это ведь только навредит тебе!

– Твой Игорь Валентинович пусть идет…

Он грязно выругался, почти не обратив внимания на испуганное кудахтанье матери. Вскочил на ноги, тут же почувствовал головокружение и тошноту и снова улегся под плед.

Мать сидела, не шевелясь.

– Хорошо… – кивнула она спустя минут пять. – Я скажу все, что ты считаешь нужным. Я совру ради твоего блага. В конце концов, ты взрослый мальчик, знаешь, что делаешь. И я даже не спрашиваю, где ты был!

– И правильно делаешь, – заметил он слабым голосом из-под пледа.

– Хорошо, – согласилась она. – Но сейчас я вызову тебе «неотложку».

– Не надо, мам! – закричал он, как в далеком детстве.

Стыдно признаться, он дико боялся уколов.

– Надо. Так надо, поверь.

Мать слезла с дивана и, сильно припадая на обе ноги, с кряхтеньем дошла до телефона, набрала «Скорую». Те обещали приехать быстро, но тащились полчаса.

– Умереть за это время можно раз сто! – упрекнул их Вадик, когда доктора наконец явились.

Он трясся всем телом, когда ему ставили укол. И сильно морщился, послушно принимая лекарство из рук доктора. Но хоть в этом ему улыбнулась судьба, приславшая как раз в этот самый момент Назарова с неестественно вытаращенными глазами и Огнева, старательно свой взгляд прячущего в пол.

– Что здесь происходит? – сразу прицепился Назаров.

К слову, вошел без стука. Прямо в гостиную. Прямо в ботинках. В нелепой футболке с пятном на груди и сильно помятых штанах. Морда заросла щетиной, взгляд безумный.

– Здесь происходит приступ гипертонии, молодой человек.

Доктор – пожилой мужчина в аккуратном темно-синем врачебном костюме – неодобрительно покосился на неряшливого Назарова.

– Вы, кстати, кто такие?

– Мы, может, и не кстати, полиция, – миролюбиво пробасил Огнев, незаметно ото всех подмигивая матери Вадика.

– И что, его нельзя сейчас забрать?! – возмутился Назаров, нависая над диваном и пристально рассматривая Вадика, желая узреть в нем симулянта.

– Ну-у-у… если хотите довезти его с инсультом, чтобы он обосрал вам всю машину, то забирайте, – спокойно отреагировал доктор и принялся тут же вполголоса отдавать матери распоряжения относительно лечения. Потом снова глянул на Назарова: – Постельный режим, господа полицейские. Парню просто необходим постельный режим. Иначе беда…

– Ну а вопросы-то ему задавать можно? – скрипнул зубами Сережа.

– Задавайте, но волновать не следует, – предостерег доктор и вскоре простился.

Огнев взял стул на гнутых дубовых ножках, поставил его ближе к дивану. Глянул на Вадика жалостливо.

– Как ты? – спросил через минуту.

– Да хреново, Игорь Валентинович, – сморщился Вадик, которому резко приспичило в туалет по маленькому. – Второй день такая хреновина.

– Что, лежишь второй день? – Огнев обернулся на Назарова, укоряя взглядом.

– Да. – Вадик прикрыл глаза. Его еще и в сон потянуло.

– А мы ночью хотели к тебе нагрянуть, – проговорил Огнев, снова послав укоризненный взгляд в сторону Назарова. – Да я отговорил.

А про себя подумал, что отговорить Назарова от необдуманных действий стоило ему немалой крови. Пришлось даже голос повысить. Хмелев так вообще – слизняк – в тень отпрыгнул. Оно и понятно. До пенсии пара месяцев. А ему пришлось вызывать огонь на себя. И как оказывается, правильно сделал.

– Мне надо в туалет! – Вадик резко распахнул глаза и сбросил с себя плед. – Я щас…

Отсутствовал минут десять. Назаров даже подумал, что парень решил сбежать. Но нет, явился. Бледный, потный. Еле переступает. Доковылял до дивана, улегся, снова натянув тонкий плед до подбородка. Если и вчера он так выглядел, то его участие в похищении Саши сомнительно.

Сергей взял по примеру Огнева еще один стул, сел бок о бок с ним.

– На вопросы сможешь отвечать? – спросил он, решив не размякать от немочи Илюхина и довести дело до конца.

– Могу, – шевельнул Вадик пересохшими губами.

– Вчера была похищена Саша Беликова. Что ты слышал об этом?

– Ничего. Мать пришла сегодня и рассказала. И что Горелова ищут, фото его везде расклеено.

– Ты ничего об этом не знаешь?

– В смысле?! – Вадик широко распахнул глаза, недоуменно вывернул пересохшие губы. – Что я должен знать?!

– Куда он мог ее увезти, к примеру?

– Нет. Не знаю. Я с ним не очень-то контактировал, – и вдруг спросил у Назарова: – А зачем ему?

Огнев с Назаровым стремительно переглянулись.

Вот именно!

– Вы ведь нас всех троих проверили: и его, и меня, и Усова, – продолжил рассуждать Вадик. – И отпечатки сличали. И анализ ДНК.

– Ты-то засветился! – ядовито вставил Назаров.

– Но Горелов-то нет, – он нисколько не смутился. И спросил: – Зачем ему Саша? Он по Марии Петровне сох не первый год.

– Это которая?

– Соседка Беликовых.

– Откуда информация?

– А мне… – он завозился под пледом, не понимая, с чего это так разговорился, может, лекарства действуют. – Мне Сашина мать рассказывала. Удивлялась или ревновала, не знаю. Но все время выставится в окно и головой качает. Чего, мол, в Машке мужики находят?

– Мужики?! Много было мужиков?! – насторожился Огнев.

Про то, что Горелов крутился около Лагутиной, он знал давно. Помогал при случае на рынке и по дому. Со старшим сыном вроде дружен был. Тот будто поощрял Горелова в его ухаживаниях. Правда, сама Маша взаимностью Горелову, кажется, не отвечала. Держала мужика на коротком поводке. Но это был единственный ее воздыхатель, о котором Огнев знал.

– Я не знаю, много их было, нет. Но Алла Геннадьевна утверждала, что Маша ни одних штанов мимо не пропустит. Кто во дворе появится, с тем и спит, будто так.

– А кто появлялся? Конкретно! Имена, фамилии?! Что она говорила?! Говорила хоть что-то?!

Огнев даже голос повысил на своего подзащитного, до того бестолковым казался. Он тут, между прочим, на правах адвоката почти. Допусти сейчас Назарова до этого бледного тела, он развернется! На дурное самочувствие не посмотрит. Всю душу вытряхнет из пацана.

– Я точно не помню, – заныл сразу Вадик, обидевшись на Огнева и решив урезать ему пособие. – Она что-то болтала и про ремонтников, и про…

– Каких ремонтников?! – Назаров побледнел.

– Ну… Забор им делали, Лагутиным. Потом еще в доме, в гараже ремонт был. Это Алла Геннадьевна говорила, я же не знаю. И слушал вполуха. Неинтересно было.

– Вспоминай! – прикрикнул на него Назаров и тронул парня за колено. – Это важно! Понимаешь, это важно! Может, она имена называла какие-то? Фамилии?! Что-то хотя бы вспомни!

Вадик покосился на крепкие пальцы, вцепившиеся ему в колено. Оценил по достоинству мышцы, обтянутые заляпанной футболкой, и вдруг подумал, что это единственный человек, пожалуй, который мог бы добраться до сокровищ, похороненных в глубоком гроте, вход в который, судя по карте, был под водой. Назаров сильный, он ныряльщик, и он мент, он не сможет обмануть его или кинуть. Если официально оформить находку, то Вадик станет еще богаче, чем теперь. И станет знаменитым, вот! Но находку следует оформлять, когда она уже найдена! А вдруг карта – пустышка?! Вдруг в этом гроте ничего нет?! Как проверить? Кто проверит?

Кроме этого крутого парня – никто, вдруг подумал Вадик. И нахмурился, пытаясь вспомнить пустую трескотню старой ведьмы. Ему надо было помочь Назарову. И не столько для того, чтобы от него отстали. Сколько для того, чтобы попросить потом его о помощи.

Когда Саша найдется. Ему, если честно, совсем не хотелось, чтобы с ней случилась беда. Она хоть и зазнайка, но неплохая девчонка. Красивая…

– Ну-у-у, она болтала, что тот парень, который делал и им ремонт тоже, был влюблен в Марию.

– Кому и им? – закатил глаза в бешенстве Назаров.

– Беликовым. Он что-то им делал по дому. То ли в подвале… Я же не вникал, мне неинтересно было. Запомнил только потому, что парень этот потом пропал.

– Что-о-о?

Взвыли оба мента так, что даже мать Вадика перепугалась и перекрестилась, хотя особо набожной и не была.

– Говори! – потребовал Огнев и погрозил Илюхину толстым пальцем. – Все до мелочи вспоминай! Вплоть до слова, Вадик!

– Господи! Да она чего только не несла! – захныкал Вадик. – Она злая была, гадкая! Она людей не любила. И про соседей ни единого слова доброго не сказала ни разу. И все хихикала, что Машкины ребята ухажеров ее убивают и во дворе на костре сжигают. Как кто из них повадится к Машке ходить, так потом пропадает, и тут же во дворе пожарище! Ну не бред, скажите!..

Глава 25

Он прожил бесславную жизнь.

С этими словами, кажущимися ему цитатой, он очнулся. Он понял, что очнулся, потому что сразу почувствовал боль. Болело все тело. Как после страшной аварии. Так болело, будто он свалился с крыши дома и переломал кучу костей. Но он не попадал в аварию. И с крыши не падал. Он просто долгое время пролежал связанным без движения на ледяном бетонном полу глубоко под землей. От этого все тело болело. Он старался шевелиться, старался, чтобы хоть на какое-то время продлить себе жизнь. Понимал, конечно, что не дни, часы его сочтены, но все равно старался жить.

Как же это он так сплоховал, а?! Когда подставился? Знал же, что к этим упырям нельзя поворачиваться спиной, что они опасны, очень опасны, и повернулся! И тут же получил крепкий удар по затылку, лишивший его сознания.

Э-э-эх, не надо было заезжать сюда, не надо! Надо было бежать, как собирался. Надо было мчаться сломя голову из этого города. Подальше от прилипчивого Назарова. Подальше от Маши и ее уродов-сыновей. Уже и вещи все собрал, в машину стаскал из квартиры. И пенсию с почтового отделения на банковскую карточку перевел. И подвел сам себя, старый дурак! Как подвел!

Он шевельнул ногами, крепко стянутыми резиновым жгутом. Колени тут же прострелило острой болью. Он не сдержался и застонал. Но снова и снова шевелил ногами, чтобы чувствовать их хотя бы через боль. Чтобы понимать, пока ему больно – он жив. Потом, дернувшись всем телом, повернулся на бок и принялся сжимать и разжимать пальцы рук, стянутых за спиной все тем же резиновым жгутом. Кровь пульсировала в висках, отчаянно колотилось сердце, но он настойчиво разминался. И даже попытался сесть, правда неудачно. Тут же кулем повалился на бок и больно ударился головой о бетонный пол.

– Что же это такое, господи! – воскликнул он с горечью, но не очень громко, чтобы не привлекать внимания монстров, живущих наверху.

Если они его услышат, то сразу спустятся вниз и начнут пинать его под ребра. Больно! С наслаждением! Особенно старательным был младшенький Егорка. Он бил и улыбался. Улыбался и бил. И еще что-то бормотал нечленораздельное. И слюни текли по его подбородку, и капали на рубашку.

Интересно, а Маша знает, что он тут? Она не видела, как его ударили сзади, как потащили куда-то. Она уже ушла с улицы в дом. Кротко поцеловала в щеку, пожелала счастливого пути, грустно улыбнулась и ушла в дом, невзирая на жару кутаясь в теплую белую кофту.

Она могла видеть через окно, что творят с ним ее сынки? Видела или нет? Знала обо всех их деяниях? Или только догадывалась? Или даже догадываться не могла?

Ему очень хотелось верить, что Маша ни при чем. Очень! Но вспоминая пропавших без вести ребят, а пропали они – по его подозрениям – именно на этом участке, он сомневался в ее непричастности.

Она не могла не знать, кого сжигают ее сыновья, устроив из двора семейный крематорий.

Он снова шевельнулся, пытаясь сесть, и снова застонал. Громче положенного! И тут же обдало ледяным ужасом. Рядом с ним кто-то шевельнулся и тяжело вздохнул.

Господи! Они что, рядом?! Эти страшные звери рядом?! Наблюдают за ним в темноте, радуются его беспомощности и выжидают удобного момента, чтобы напасть!

Звери! Страшные звери! Маньяки!

– Ну! Что вздыхаешь?! Думаешь, я тебя боюсь?! – неуверенно, но достаточно громко произнес Горелов и со второй попытки сел, опершись спиной о что-то твердое. – Я ни черта тебя не боюсь, урод! Я такое пережил, что мне теперь и помирать не страшно!

Страшно! Помирать ему было страшно! Тем более от рук этих уродов, о злодеяниях которых он до недавнего времени лишь догадывался. С того дня, как погибла молодая девчонка-следователь, он начал догадываться. Он ведь позвонил Стасу тем поздним вечером. Сразу после ее звонка. И рассказал, что она интересуется, кому делали ремонт пропавшие ребята. Крепко интересуется! На другой день она погибла. Опять же пропавшие ребята сохли по Маше. И не оставляли попыток добиться ее расположения. Как тогда Листов напился, когда Маша его предложение руки и сердца отвергла! А Стас – благодетель – его даже по городу вызвался возить.

Злодей! Он убил ребят. Уверенность Горелова с каждым днем все крепла.

– Уроды! Как вас только земля носит?! – закончил Горелов на плаксивой ноте, не так, как хотел.

И вдруг в ответ вместо демонического хохота, которым всегда заходился старший, Стас, он услышал слабенький девичий голосок:

– Дядя Степа, это вы?

– Господи! Кто это?!

Он вытаращил глаза, пытаясь угадать хоть что-то в кромешной темноте. Но ничего не увидел. Может, он уже ослеп? Ослеп от побоев?

– Это Саша… Саша Беликова, – произнесла девушка и всхлипнула. – Это вы, дядя Степа?

– Я, девочка моя, это я!

– Где мы? – спросила она и всхлипнула, жалуясь. – Ничего не помню! Ничего не понимаю! Села в вашу машину. За рулем был Стас и… И все, провал! Сейчас глаза открыла, темно. Думала, в могиле! Вдруг кто-то дышит и разговаривает. А это вы! Где мы, дядя Степа?

– Мы-то… – он грустно улыбнулся в темноту. – Мы с тобой, малышка, в бункере Лагутиных.

– В бункере? Что за бункер?

– Они его устроили в гараже. Вместо подвала. Долго мастерили убежище для своих забав, я думаю. Очень долго! Валера Листов, бедолага, им его мастерил. За что и поплатился.

– Валера Листов… Валера Листов… Это кто?

– Это тот парень, который пропал под Новый год. Помнишь, историю, Сашок?

– Да. Помню. Мама говорила, что этот парень и нам с ремонтом вроде помогал. Я ведь не вникала никогда. И как он… Как он пропал?

– Сожгли они его, думаю. Убили и сожгли, девочка моя.

– За что? – испуганно ахнула Саша.

– За то, что знал про этот бункер. За то, что к матери их был неравнодушен. Тут у них пыточная, наверное. Меня, во всяком случае, бьют тут. Тебя, Сашок, тебя не обижали?

– Нет, – прошептала она после паузы. – Пару раз давали воды. Я даже не знаю, как давно я здесь! И почему?! Господи, Сережа! Он же… Он же станет меня искать! Он найдет меня! Он…

Из-за Сережи этого все и зло, вдруг с ненавистью подумал Горелов. Это он разворошил это осиное гнездо, подобравшись слишком близко. Из-за него братья совершенно озверели. И не побоялись даже, Сашу выкрали! С какой целью, интересно? В качестве заложницы? Или…

Он передернулся, представив, что может сотворить с бедной девушкой полоумный Егорка.

– Саша? – позвал он, не услышав, скорее поняв, что девушка плачет. – Ты связана?

– Нет, – прошептала она. – Я не связана.

– Хорошо… Можешь добраться до меня и помочь мне развязаться?

– А вы где?

Хороший вопрос! Он попытался вспомнить устройство бункера. Чертежи ему показывал бедняга Валера Листов, когда пытался навязать ему свое мастерство в обустройстве новой квартиры на набережной. На ремонт он тогда не согласился. Но чертежи запомнил.

Бункер был очень просторной глубокой бетонной ямой с четырьмя углами. Вход, вернее въезд, – потайной, хорошо замаскированный. Звукоизоляция бесподобная. Ори, вопи под пытками, никто не услышит. Поэтому Назаров, каким бы умником он ни был, ни за что их не найдет.

Надо самим выбираться! Вот что!

Если Саша говорит, что Стас ее завез сюда на его машине, то, значит, машину он спрятал вместе с Сашей в бункере. Стало быть, машина где-то здесь. Во всяком случае, надежда была.

– Сашок, послушай меня, – он судорожно глотал, ему жутко хотелось пить, не хватало воздуха. – Встань, вытяни вперед руки и осторожно, на ощупь, обойди все.

– А зачем? – с опаской поинтересовалась она, но судя по звуку, поднялась.

– Если нам повезет, то здесь должна быть моя машина. Давай, девочка, давай!

Саша медленно пошла вдоль стен, без конца спотыкаясь и тихо охая. Горелов боялся дышать. И боялся надеяться.

Если машина здесь, они спасутся! Даже если она заперта, они спасутся! В заднем бампере у него был тайничок. Еще с тех времен, когда он Сашиному отцу помогал в его тайных неприглядных делишках. Тайник тот давно пуст, в том смысле, что никакого компромата не содержит. Зато там завернутый в мягкую ткань небольшой набор инструментов. Он стал его там держать на всякий случай. Когда однажды сигнализация в машине сработала, а ключи остались внутри. Вот он попрыгал тогда вокруг, чтобы открыть ее! И решил иметь под рукой хоть что-то, способное помочь в таких ситуациях. Это если посреди дороги встал возле запертой машины и помощи ждать неоткуда.

– Есть! Есть, дядя Степа! Машина здесь! – зашлась счастливым шепотом Саша.

– Хорошо… – сердце ухало в груди кузнечным молотом. – Попробуй, она закрыта?

Послышался мягкий щелчок. Неужели?!

– Открыта! – ахнула Саша. – Что делать дальше?!

– Хорошо… Умница… Теперь сделай вот что…

Глава 26

Назаров готов был удушить сидевшего перед ним заместителя начальника спасателей, у которого в подчинении находился пожарный пост.

– Вы понимаете, о чем просите? – гундосил тот каждые пять минут и лениво шелестел страницами регистрационных журналов. – Вы понимаете, сколько времени прошло? Вы даже не уверены, что она хотела мне звонить! Просто предполагаете!

– Я практически уверен, что ее интерес был вызван исключительно делом, которое она вела.

Сергей шумно дышал, тиская в правой ладони левый кулак, очень желавший прогуляться по жирной физиономии ленивого бюрократа. Уже полчаса он провел в кабинете заместителя, а дело ни с места! Он выходил в коридор и без конца звонил ребятам, которые вели наблюдение за домом Лагутиных. Те утверждали, что все тихо, дома никого. Вся семья торгует на рынке. За прилавок встал даже Стас, поскольку такого наплыва покупателей не было с начала пляжного сезона.

– Все под контролем, Серега, не переживай.

Постарались его утешить, но безрезультатно. Нервы были натянуты как струны. Он задыхался. В голове стучало. Перед глазами плыло. Он будто трубку от акваланга выронил на большой глубине. Он вообще думать ни о чем не мог! Он готов был прямо сейчас весь дом Лагутиных перевернуть вверх дном. Готов был камня на камне не оставить, но…

Но Хмелев категорически заявил:

– Нет! Хватит! Уже и так дел наворотил! Думаешь, не будет жалоб, что ходили по дворам и в гаражи заглядывали? Будут! И о-го-го сколько! Сейчас только повод дай рот раззявить! И про беспредел ментовский вспомнят. И службу собственной безопасности привлекут!

На этих словах Хмелев непременно ежился, как от удара электрическим током, и страшно бледнел. Эту службу он не просто боялся, он ее ненавидел! Виделось ему в их контроле что-то неприличное. И их вкрадчивые голоса, и понимающие ухмылки. Брр! Лучше быть от этого всего подальше.

– Найдешь улики, действуй! – в то же время приободрил его Хмелев и кивнул на перекидной календарь. – Телефон-то так и не проверил?

И вот он уже полчаса проверяет, мать его! И дело ни с места!

– Ага, вот, – ленивые руки зама, как тюленьи ласты, застыли над регистрационным журналом. – Был вызов к Лагутиным. Двадцать третьего декабря прошлого года.

– Обычно вы не выезжали в этот дом. Что на этот раз случилось, что поехали?

– Вот не знаю, – фыркнул заместитель и шевельнулся огромной тушей в мягком офисном кресле. – Видимо, сильно горело! У участкового надо узнать. Он должен был зафиксировать. Ага! И следом через три дня снова вызов. Ага! Двадцать шестого. И снова наши выезжали, тушили.

– А что, что тушили-то?!

– Товарищ следователь, – толстые локти улеглись на журнал. Глаза, затянутые пленкой лени, как у сонной рыбы, глянули на Назарова равнодушно и тупо. – Поговорите с участковым…

На участкового жалко было смотреть, так сморщилось его лицо, когда Назаров зашел к нему в дом и застал за ужином. На столе под высокой черешней в глиняной миске плескалась окрошка, гора куриных котлеток, его супруга очень вкусно их готовила. И картошка печеная ей сегодня удалась, хотя у гриля она не очень-то поспевала. Все чин по чину. И чекушка с ледяной водочкой. И тут снова Назаров! Ах, чтоб провалиться ему вместе со всеми его проблемами! Ведь осмотрел он сам весь участок свой! По всем дворам прошелся уже без них, один. Нету и не было там машины Горелова! Не было! Чего снова-то?!

– Приятного аппетита, – хмуро кивнул Назаров, седлая без приглашения стул чуть поодаль от стола. – Есть вопросы.

– Угу!

И он назло всем, и Назарову в том числе, вылил в горло стопку водки. Поморщился, зачерпнул окрошки пару раз, схватил горячую котлетку, откусил и лишь тогда глянул на гостя. Со значением глянул, могущим означать только одно – обиду.

– Двадцать третьего декабря прошлого года к Лагутиным вызывали пожарных.

– И? И что? – возмущенно стрельнул в его сторону глазами участковый. – У них через день горит. Я же говорил. И штрафовали их, и… Толку-то. Егорка, он…

– У меня два вопроса: кто вызывал пожарных и что горело? Я пока про двадцать третье декабря.

Грудная клетка Назарова ходила волнами. Он был зол на участкового, который просмотрел пожар во дворе Лагутиных. Не просто костер, а именно пожар, раз вызвали пожарных. И через три дня тоже горело! И снова пожарные тушили возгорание.

– Ох, господи, капитан! – простонал участковый и обхватил голову руками. – Двадцать третье декабря! Ты хоть понимаешь, о чем спрашиваешь?! Сейчас август!

– Не вспомнишь – потащу в отдел, станем рыться в твоих протоколах. И искать, черт побери! – пригрозил Назаров, выразительно осмотрев накрытый к ужину стол. – Все остынет! Ну! Что горело?

– У них через день горит, – огрызнулся участковый, но уже менее уверенно.

– Пожарных больше не вызывали, – возразил Назаров. – Только двадцать третьего декабря и двадцать шестого. Больше не зафиксировано вызовов с того времени. Когда они жгут костры, пожарные не едут. Соседи смирились. Вспоминай!

Котлету он доел, изо всех сил делая вид, что вспоминает. Хотя помнил отлично, что полыхало с интервалом в три дня во дворе Лагутиных. Пламя рвалось до небес, с ревом, треском, с искрами, засыпавшими соседние дворы. Потому и возмутились люди. Потому и вызвали и его, и пожарных.

– Двадцать третьего горел туалет на улице, – вспомнил он и уточнил: – Во дворе Лагутиных. Сильно полыхало.

– А двадцать шестого?

– Двадцать шестого горел летний душ. Снова пламя до небес.

– Кто вызывал пожарных?

– А я откуда знаю? – возмущенно округлил глаза участковый. – В пожарке спроси.

В пожарке отвечать на данный вопрос не стали.

– Кто-то из соседей. Полыхало сильно.

– Поджог возможен?

– А что же еще! – фыркнул участковый, накатывая себе еще одну стопку. – Солярой воняло за версту. И Егорка с пустой канистрой по участку носился. И песни орал во все горло. Что же еще, как не поджог?

– Что сказала его мать?

– Мать ничего не сказала. А Стас сказал.

– И что же?

– Ну все, говорит, кажется, гореть тут больше нечему. Или что-то наподобие, – участковый пальцами покрутил в воздухе. – Ну и потом так сильно больше не полыхало. Так, костры только.

– Последний костер когда горел? – Назаров вытаращился на участкового с ненавистью. – Не в тот ли день, когда пропала Беликова Алла Геннадьевна, а?

– Ты! Ты что мелешь? – заорал участковый, но почувствовал, что бледнеет. – Ты что хочешь сказать, что эти ребята…

– Да, черт побери, да! – заорал на него Назаров, вскакивая с места и тыча пальцем в сторону тарелок и мисок. – Пока ты тут водку жрешь, у тебя под носом жгут людей! И не знаю, куда он ее дел, но это Стас увез Сашу! Он!

– Н-да…

Участковый пожевал губами, поглазел с сожалением на накрытый к ужину стол. Ужин загублен. Чего тут…

– А доказательства? – вскинулся он, когда окончательно понял, что ему сейчас придется идти за Назаровым туда, куда он позовет. А позовет он понятно куда. – Хоть что-то есть?

– Ряд косвенных улик, позволяющих предположить, что Листов и Рыков пропали за воротами дома Лагутиных.

– Н-да… – снова философски заметил участковый. – И что за косвенные улики?

– Во-первых, Листов был знаком с этой семьей. И даже делал у них какой-то ремонт. Рыков, по информации, тоже что-то им строил. Может, даже туалет с летним душем, кто знает! Оба были неравнодушны к Марии Лагутиной. Оба пропали! Один двадцать третьего декабря минувшего года. Второй двадцать шестого декабря. И по странному стечению обстоятельств именно тогда во дворе Лагутиных случались странные пожары.

– А зачем?

– Чтобы избавиться от трупов!

Назаров постучал себе кулаком по лбу. Очевидно, намекал на его тупость. Умник, да!

– А Беликова-старшая как сгорела? В костре, что ли? – И участковый тоже постучал себя по лбу кулаком. – Попробуй тело сожги в костре!

– Надо установить, в каком месте жегся костер. Может, на прошлом пепелище? И тогда это многое объясняет… – Назаров глянул в разобиженное лицо участкового и взорвался: – Все! Хватит! Надо ехать к Хмелеву и собирать группу. И делать нормальный досмотр, а не шарить глазами поверх забора…

– …Ты с ума сошел, капитан? – неестественно тонким голосом взвизгнул Хмелев. – Ты просто сошел с ума! Ты что, хочешь у Лагутиных весь двор перекопать?!

– Нет. Просто хочу осмотреть место, где сгорел туалет и летний душ, товарищ полковник.

Назаров стоял перед ним навытяжку, говорил почтительно, по уставу, хотя и не выглядел убедительно в несвежей футболке, сильно помятых штанах, с лицом, заросшим щетиной, и глазами больного человека. Спать сегодня ему пришлось на стульях в кабинете. Если это вообще можно было назвать сном. Странное забытье, сквозь которое пробивались звуки с улицы, преследовали страшные мысли о Саше и Горелове и время от времени посещала странная обида на Таню – как она ухитрилась так быстро его забыть.

Потом все тонуло в каком-то черном вихре, накрывало тишиной, и снова звуки. Снова мысли…

– С чем ты пойдешь к Лагутиным? Ордер у тебя, капитан, имеется? Ордер! – Хмелев расчертил воздух перед собой квадратами. – Бумажка такая от прокурора! Есть она у тебя?!

– Есть.

– Откуда?! – таращил глаза Хмелев.

Почечная колика не давала ему покоя всю минувшую ночь. Он почти не спал, ничего не ел ни вечером, вернувшись со службы, ни утром. Дурацкий почечный чай, прописанный ему докторами, ни черта не помогал. И сейчас, стоя перед Назаровым, чуть согнувшись в пояснице, он действительно плохо соображал.

– Так ордер на досмотр дворов выдавался прокурором. Вчера выдавался, Андрей Иванович.

– Ага! – разозлился Хмелев на себя, что забыл. – Так и досмотр производился, капитан!

– Никто не помешает нам произвести досмотр вторично. Ордер есть.

И Назаров выразительно глянул на покрывшуюся бурыми пятнами лысину полковника.

– Так ты же смотрел! – заорал Хмелев и тут же охнул, чуть согнувшись в коленях. И повторил, сморщившись от боли: – Ты же смотрел!

– Выяснился ряд обстоятельств, Андрей Иванович.

– Каких?! – Придерживаясь за край стола и сильно шаркая, Хмелев добрался до своего рабочего кресла и упал в него. И тут же запросил: – Дай воды, капитан. В гроб ты меня загонишь, точно! Давай про обстоятельства. Если убедишь – сам с тобой поеду. Если нет – идешь к черту. Согласен?

– Так точно!

Назаров налил полковнику стакан воды, тут же мысленно покаялся, что довел того до приступа. Сел на стул у стены, под которым все еще пылились оторванные им вчера пуговки. Тут же подосадовал на уборщицу, вот убирает, а! Даже под стулом тряпкой не махнет.

– Слушаю тебя, – Хмелев поставил опорожненный наполовину стакан, глянул на Назарова мученическими глазами. – И давай покороче.

– Я был у Илюхина. Тот непричастен к исчезновению Саши Беликовой.

– Надо же! – злобно фыркнул полковник.

– По его словам и словам его матери, он пролежал с приступом гипертонии пару дней. Но… Но он вдруг вспомнил, что Беликова-старшая неоднократно язвила по поводу своих соседей. Что сыновья Лагутиных, мол, каждого ухажера своей матери на костре сжигают. Он счел это бредом старой злобной женщины и забыл. Теперь вот вспомнил. Далее… Он вспомнил, что Стас неоднократно помогал стричь газоны Беликовым. А значит…

– А значит, мог разжиться копией ключей от дома и калитки, понял, – помотал руками в воздухе Хмелев. – Дальше!

– Также Илюхин вдруг вспомнил, что Беликова-старшая неоднократно заявляла, что Стас Лагутин с ее Саши глаз не сводит. Что она ему очень нравится.

– Она много кому нравится! – фыркнул Хмелев и послал в сторону Назарова ядовитый взгляд. – Не так ли, капитан?

– Я продолжу, если позволите?

– Валяй.

Сидеть было чуть лучше, боль не казалась такой острой, правда, и не отпускала. Но хоть корчиться не приходилось перед этим умником. А то ведь чуть было на колени не упал. Вот оконфузился так оконфузился!

– В соответствии с записями в регистрационных журналах пожарной части в дом Лагутиных дважды за прошлый год соседи вызывали пожарных.

– Ну-у-у, это почти нормально. Егорка Лагутин тот еще юный друг пожарных. Тут ничего странного.

Хмелев осторожно шевельнулся в кресле. Будто утихает. Маленькими глотками допил воду из стакана, что подал ему Назаров.

– Это не казалось бы странным, Андрей Иванович, если бы пожары те не случились двадцать третьего и двадцать шестого декабря минувшего года.

– И что?

Он честно не мог сообразить, больше слушая собственное тело, чем Назарова.

– Двадцать третьего декабря пропал Листов. Двадцать шестого Рыков. Оба предположительно были влюблены в Марию Лагутину. Оба выполняли какие-то ремонтные работы у них в доме. Оба были знакомы с Гореловым. И он мог что-то знать. Или догадываться. И он теперь…

– Тоже пропал. – Хмелев задумался. Потом спросил: – Пока ничего не горело?

– Пока нет.

– А в прошлый раз, в декабре, что полыхало? Сжечь человека – это ведь непросто, капитан. И вонь будет, и останки, и все такое… – он неопределенно поводил руками, не в силах представить, как это – сжечь человека.

– Да, но если труп предварительно спрятать, а потом на этом месте устроить пожар, то это не так уж и сложно.

– Что у них горело в декабре?

Насупился Хмелев, тут же вспомнив, что Надя Головкова оставила записанным номер пожарной части не просто так. Это же очевидная подсказка!

– Туалет горел двадцать третьего, летний душ двадцать шестого декабря. Это дни, когда парни вышли из своих домов и больше не вернулись. Кстати… – Назаров уставился на свои руки, пальцы тряслись. – В тот день, когда исчезла Алла Геннадьевна Беликова, у них во дворе снова полыхало.

Хмелев еще раз шевельнулся. Боль исчезла. Слава богу! Он глянул за окно, там стемнело. И по-хорошему ему давно пора было быть дома. Отлежаться надо, срочно надо отлежаться. Но разве от этого ныряльщика отвяжешься! Да и прав он может оказаться. Сто раз может оказаться прав.

Хмелев осторожно встал, шагнул из-за стола. Шевельнул поясницей, вроде нормально все. Одернул рубашку. Стряхнул с брюк несуществующие пылинки.

Он поедет сам. Назаров в своей грязной футболке пускай в машине сидит. Что за представитель закона, скажите! Брюки не глажены, футболка потная, в пятнах, морда не бритая. Нет, пусть в машине сидит.

Телефонный звонок остановил их у самой двери.

– Погоди, капитан. Может, что-то важное. – Хмелев придержал Назарова за локоток и толкнул дверь, которую тот успел открыть. – Погоди, не торопись.

Он вернулся. Минуту слушал, недоуменно рассматривая телефонный аппарат, будто видел собеседника. Потом перевел на Назарова укоризненный взгляд, покачал головой и вдруг снова уселся на место, успев распорядиться:

– Понял. Сопровождайте… Сядь, капитан! – приказал Хмелев, кивнув на место, которое Назаров только что занимал.

– Что случилось? – Тот не спешил подчиняться, гарцуя у двери.

– Только что мне доложили, что нашей дорожно-постовой службой был остановлен автомобиль, принадлежащий Горелову Степану Сергеевичу.

– Ух ты! И… И кто за рулем?!

Потолок в кабинете Хмелева вдруг начал медленно опускаться, прессуя горячий воздух, которого ему и без того не хватало.

– Горелов Степан Сергеевич, – ноздри Хмелева гневно раздулись. – А рядом с ним – Беликова Александра Степановна. Живы и здоровы! Твою мать, капитан! Мы чуть не обидели хороших людей.

– Где они? – Назаров недоверчиво качнул головой. – Как-то странно. Где они?

– Едут сюда в сопровождении полицейского конвоя.

– А где были? Эти два дня где они были?!

Эти два дня, в течение которых он медленно угасал от горя, черт побери! Объехал весь город, изводил людей вопросами, мешал им жить, он искал, надеялся, терял надежду и снова надеялся. Где они были эти два дня, черт бы их побрал?

– Сейчас они приедут и сами все расскажут и тебе, и мне, капитан. И моли бога, чтобы больше ни одна жалоба не легла на мой стол. Моли бога!

Эпилог

– А потом началось такое! – Саша округлила глаза.

Минуту назад она с недоумением смотрела на Вадика Илюхина, который так и не решился нырнуть следом за Назаровым. И так и остался стоять на берегу рядом с ней. Помогал ей раскладывать закуски на складном столике. Трусливый заяц!

– Какое? – вежливо поинтересовался он, хотя почти ее не слушал.

Он ждал, когда внизу, под скалой, из воды появится белобрысая макушка Назарова. Ждал новостей.

– Мы, конечно, все рассказали с Гореловым. Все, что знали. Лагутиных арестовали. Провели тщательнейший обыск в доме и на участке. В ямах под сгоревшим туалетом и летним душем были обнаружены сгоревшие останки трех человек.

Саша прикрыла глаза ладонью. Когда она вспоминала о несчастной матери, ей жгло глаза. Слез было выплакано много, их уже почти не осталось. Но глаза жгло нестерпимо. И в груди ворочалась громадная ледяная глыба, режущая сердце и легкие на куски.

– Чьи останки? – рассеянно поинтересовался Вадик.

– Листова, Рыкова и моей мамы. – Саша уселась на складной стульчик, зажмурилась, подставив лицо ветру с моря.

– Как они погибли? Почему?

Вадик подошел слишком близко к обрыву и заглянул в пропасть. Морская вода далеко внизу бурлила и пенилась. А башка Назарова все не появлялась. Странно, что Сашка не волнуется. Неужели так в нем уверена? Неужели он и правда такой везунчик?

– Сначала погиб Валера Листов, – отозвалась Саша после паузы. – Он мастерил бункер для Стаса. Сложное укрытие. Долго работал на них. И как-то так вышло, что он успел влюбиться в мать Стаса – Марию. Хотя и был моложе ее на пятнадцать лет, а влюбился. Она его ухаживания благосклонно принимала, а вот предложение руки и сердца отвергла. Он запил на какое-то время. И будто успокоился. Но работать на Лагутиных перестал. И его место ремонтника в доме Лагутиных занял Иван Рыков. И тоже влюбился в Марию. Парни даже повздорили из-за этого однажды. Потом вроде бы все стихло. Но… Но Листов не успокаивался. Он снова и снова приходил к ним, просил руки, даже, по словам Стаса, плакал. Мария была непреклонной. А однажды, в канун Нового года, Листов снова к ним явился. И завел разговор в грубой форме. Обзывал Марию шлюхой. Грозился рассказать о построенном им бункере, который Стас не зарегистрировал в БТИ. В какой-то момент он так разошелся, что ударил Машу по щеке. И тогда Егорка – безумный парень – взял кухонный нож и просто воткнул его парню в шею…

– Ничего себе!

Рассказ его все же увлек. Он сел прямо на траву, но все равно так, чтобы было видно крохотную бухточку, где нырнул Назаров.

– Они запаниковали. Что делать? Но эта мразь…

Саша на минуту прикусила губу, приступы ненависти к человеку, который убил ее мать и неизвестно что хотел сделать с ней и Гореловым, временами захлестывали ее.

– Стас быстро нашелся. Он упаковал тело, опустил его в туалетную яму, облил туалет соляркой и поджег. Егорке велел молчать. Тот его слушался беспрекословно. В его больных мозгах одно место было нетронутым – Стаса надо слушаться и подчиняться беспрекословно.

– А второй парень?

– Он пришел к ним через три дня, когда Листова уже вовсю искали. И с порога, дурачок, объявил, что видел, как двадцать третьего декабря Листов зашел к ним в дом. И тем самым подписал себе смертный приговор.

– Его тоже убил Егорка?

– Нет. Его убил Стас. Снова упаковал тело и сунул его в яму под летним душем. Облил соляркой и поджег. Пожарные сбили пламя и уехали. Всем было известно, что больной парень любил баловаться со спичками.

– А твоя мать?

Вадик поджал губы, вспомнив, сколько пережил из-за ее исчезновения.

– Ее убил Стас. Он наблюдал ваши забавы, беспрепятственно проникая в дом, так как имел ключи от всего. Однажды в открытую сказал матери, что у него весьма серьезные намерения, что он хочет жениться на мне. Она его высмеяла и указала на дверь и…

– И он ей этого не простил?

– Разумеется! Тут еще в городе Назаров появился. Он и поторопился избавиться от помехи, от моей мамы, – лицо Саши сделалось серым, когда она процедила сквозь зубы: – Ненавижу! Гореть ему в аду! Он ведь потом все костры жег, сволочь, со своим полоумным братом на том месте, где хоронил покойников. Удобно было. Яму копать не надо. А с каждым следующим пожаром останки все больше разрушались.

– Но он ловко все обустроил, – вспомнил Вадик и про отпечатки, снятые с него, и про анализ ДНК. – Все протер, постель поменял, на которой ее убивал, белье выстирал…

– Да все равно наследил, сволочь! – скрипнула Саша зубами. – На пуговках пальчики оставил. И на стиральной машинке! И вообще не таким уж безупречным было все его поведение. Взять хотя бы нас с Гореловым… Машину в бункер загнал, понятно. Где ее еще прятать? Но открытой оставил и ключи в замке зажигания. Мечтал, что я неделю просплю после его лекарства? Идиот! А я Горелова развязала, мы в машину уселись и стали ждать. И как только Стас полез в бункер, распахнув потайной въезд, дядя Степа на бешеной скорости из бункера выскочил. Что нас и спасло. Он ведь уже шел Горелова убивать в тот момент.

– Сознался?

– Да…

– А зачем он Горелова убить хотел?

Вадик вытянул шею и прислушался. Ему вдруг показалось, что снизу коротко свистнули. Или это чайка?

– Тот прощаться заехал, убежать хотел от полицейского произвола, как он мне пояснил. И нечаянно про бункер спросил. Как, мол, стены не обрушились? Валерка, мол, Листов, так бетоном и не успел залить. Ну и получил удар по затылку. И быть бы ему тоже сожженным трупом, кабы не я. Вот уж где несчастье помогло… А вот то, что аварию он подстроил Надежде Головковой, не признается. Это теперь так и останется загадкой… Послушай, Вадик, мне кажется или кто-то свистит?

Они резво вскочили на ноги и свесили головы с обрыва. Далеко внизу, маленьким поплавком в бьющих о скалы волнах мелькала голова Назарова. Он уже был без маски и старался выбраться на берег.

– Сережа… – прошептала Саша, стоя на коленках и глядя вниз. – Господи, Сережа…

– Что он показывает, что?! – волновался Илюхин.

Его внезапно подвело зрение и пересохло во рту, хотя он только что выпил маленькую бутылку минералки. Почти всю! Может, это последствие гипертонического приступа? Или от долгого ожидания? Сначала ведь Назарова уговаривал долго и упорно, чтобы он нырнул и чтобы раньше времени не разболтал властям. Потом вот ждал, когда он наконец вынырнет. Час, наверное, прошел!

– Что он показывает, Сашка?! – завопил Илюхин, когда Назаров, подхватив снаряжение, исчез из их видимости.

– Вот он что показал! – улыбнулась ему Саша и показала отставленный от кулака большой палец. – Все отлично, Вадик! Все хорошо!

– Ох, господи! – Он вдруг схватился за сердце. – Все хорошо… Сашка, а что хорошо? У кого хорошо?

– Ой, Вадик, у нас с Сережей точно.

И она впервые со дня смерти матери счастливо улыбнулась…

Татьяна Коган. Человек без сердца

Глава 1

Психотерапевт Иван Кравцов сидел у окна в мягком плюшевом кресле. Из открытой форточки доносился уличный гул; дерзкий весенний ветер трепал занавеску и нагло гулял по комнате, выдувая уютное тепло. Джек (так его величали друзья в честь персонажа книги про доктора Джекила и мистера Хайда) чувствовал легкий озноб, но не предпринимал попыток закрыть окно. Ведь тогда он снова окажется в тишине – изматывающей, ужасающей тишине, от которой так отчаянно бежал.

Джек не видел окружающий мир уже месяц. Целая вечность без цвета, без света, без смысла. Две операции, обследования, бессонные ночи и попытки удержать ускользающую надежду – и все это для того, чтобы услышать окончательный приговор: «На данный момент вернуть зрение не представляется возможным». Сегодня в клинике ему озвучили неутешительные результаты лечения и предоставили адреса реабилитационных центров для инвалидов по зрению. Он вежливо поблагодарил врачей, приехал домой на такси, поднялся в квартиру и, пройдя в гостиную, сел у окна.

Странное оцепенение охватило его. Он перестал ориентироваться во времени, не замечая, как минуты превращались в часы, как день сменился вечером, а вечер – ночью. Стих суетливый шум за окном. В комнате стало совсем холодно.

Джек думал о том, что с детства он стремился к независимости. Ванечка Кравцов был единственным ребенком в семье, однако излишней опеки не терпел абсолютно. Едва научившись говорить, дал понять родителям, что предпочитает полагаться на свой вкус и принимать собственные решения. Родители Вани были мудры, к тому же единственный сын проявлял удивительное для своего возраста здравомыслие. Ни отец, ни мать не противились ранней самостоятельности ребенка. А тот, в свою очередь, ценил оказанное ему доверие и не злоупотреблял им. Даже в выпускном классе, когда родители всерьез озаботились выбором его будущей профессии, он не чувствовал никакого давления с их стороны. Родственники по маминой линии являлись врачами, а дедушка был известнейшим в стране нейрохирургом. И хотя отец отношения к медицине не имел, он явно был не против, чтобы сын развивался в этом направлении.

Ожесточенных споров в семье не велось. Варианты дальнейшего обучения обсуждались после ужина, тихо и спокойно, с аргументами «за» и «против». Ваня внимательно слушал, озвучивал свои желания и опасения и получал развернутые ответы. В итоге он принял взвешенное решение и, окончив школу, поступил в мединститут на факультет психологии.

Ему всегда нравилось изучать людей и мотивы их поступков, он умел докопаться до истинных причин их поведения. Выбранная специальность предоставляла Джеку широкие возможности для совершенствования таких навыков. За время учебы он не пропустил ни одной лекции, штудируя дополнительные материалы и посещая научные семинары. К последнему курсу некоторые предметы студент Кравцов знал лучше иных преподавателей.

Умение видеть то, чего не видит большинство людей, позволяло ему ощущать себя если не избранным, то хотя бы не частью толпы. Даже в компании близких друзей Джек всегда оставался своеобразной темной лошадкой, чьи помыслы крайне сложно угадать. Он никогда не откровенничал, рассказывал о себе ровно столько, сколько нужно для поддержания в товарищах чувства доверия и сопричастности. Они замечали его уловки, однако не делали из этого проблем. Джеку вообще повезло с приятелями. Они принимали друг друга со всеми особенностями и недостатками, не пытались никого переделывать под себя. Им было весело и интересно вместе. Компания образовалась в средних классах школы и не распадалась долгие годы. Все было хорошо до недавнего времени…

Когда случился тот самый поворотный момент, запустивший механизм распада? Не тогда ли, когда Глеб, терзаемый сомнениями, все-таки начал пятый круг? Захватывающий, прекрасный, злополучный пятый круг…

Еще в школе они придумали игру, которая стала их общей тайной. Суть игры заключалась в том, что каждый из четверых по очереди озвучивал свое желание. Товарищи должны помочь осуществить его любой ценой, какова бы она ни была. Первый круг состоял из простых желаний. Со временем они становились все циничней и изощренней. После четвертого круга Глеб решил выйти из игры. В компании он был самым впечатлительным. Джеку нравились эксперименты и адреналин, Макс не любил ничего усложнять, а Елизавета легко контролировала свои эмоции. Джек переживал за Глеба и подозревал, что его склонность к рефлексии еще сыграет злую шутку. Так и произошло.

Последние пару лет Джек грезил идеей внушить человеку искусственную амнезию. Его всегда манили эксперименты над разумом, но в силу объективных причин разгуляться не получалось. Те немногие пациенты, которые соглашались на гипноз, преследовали цели незамысловатые и предельно конкретные, например, перестать бояться сексуальных неудач. С такими задачами психотерапевт Кравцов справлялся легко и без энтузиазма. Ему хотелось большего.

Чуть меньше года назад идея о собственном эксперименте переросла в намерение. Обстоятельства сложились самым благоприятным образом: Глеб, Макс и Елизавета уже реализовали свои желания. Джек имел право завершить пятый круг. И он не замедлил своим правом воспользоваться.

Они нашли подходящую жертву. Подготовили квартиру, куда предполагалось поселить лишенного памяти подопытного, чтобы Джеку было удобно за ним наблюдать. Все было предусмотрено и перепроверено сотню раз и прошло бы без сучка без задоринки, если бы не внезапное вмешательство Глеба.

Он тогда переживал не лучший период в жизни – родной брат погиб, жена сбежала, отношения с друзьями накалились. Но даже проницательный Джек не мог предположить, насколько сильна депрессия Глеба. Так сильна, что в его голове родилась абсолютно дикая мысль – добровольно отказаться от своего прошлого. Глеб не желал помнить ни единого события прежней жизни. Он хотел умереть – немедленно и безвозвратно. Джек понимал, что, если ответит Глебу отказом, тот наложит на себя руки. И Кравцов согласился.

К чему лукавить – это был волнующий опыт. Пожалуй, столь сильных эмоций психотерапевт Кравцов не испытывал ни разу. Одно дело – ставить эксперимент над незнакомцем и совсем другое – перекраивать близкого человека, создавая новую личность. Жаль, что эта новая личность недолго находилась под его наблюдением, предпочтя свободу и сбежав от своего создателя. Джек утешился быстро, понимая: рано или поздно память к Глебу вернется, и он появится на горизонте. А чтобы ожидание блудного друга не было унылым, эксперимент по внушению амнезии можно повторить с кем-то другим[1].

Джек поежился от холода и усмехнулся: теперь ему сложно даже приготовить себе завтрак, а уж об играх с чужим сознанием речь вообще не идет. Вот так живешь, наслаждаясь каждым моментом настоящего, строишь планы, возбуждаешься от собственной дерзости и вдруг в один миг теряешь все, что принадлежало тебе по праву. Нелепое ранение глазного яблока – такая мелочь для современной медицины. Джек переживал, но ни на секунду не допускал мысли, что навсегда останется слепым. Заставлял себя рассуждать здраво и не впадать в отчаяние. Это было трудно, но у него просто не оставалось другого выхода. В критических ситуациях самое опасное – поддаться эмоциям. Только дай слабину – и защитные барьеры, спасающие от безумия, рухнут ко всем чертям. Джек не мог так рисковать.

В сотый раз мысленно прокручивал утренний разговор с врачом и никак не мог поверить в то, что ничего нельзя изменить, что по-прежнему никогда не будет и отныне ему предстоит жить в темноте. Помилуйте, да какая же это жизнь? Даже если он научится ориентироваться в пространстве и самостоятельно обеспечивать себя необходимым, есть ли смысл в таком существовании?

К горлу подступила тошнота, и Джеку понадобились усилия, чтобы справиться с приступом. Психосоматика, чтоб ее… Мозг не в состоянии переварить ситуацию, и организм реагирует соответствующе. Вот так проблюешься на пол и даже убраться не сможешь. Макс предлагал остаться у него, но Джек настоял на возвращении домой. Устал жить в гостях и чувствовать на себе сочувствующие взгляды друга, его жены, даже их нелепой собаки, которая ни разу не гавкнула на незнакомца. Вероятно, не посчитала слепого угрозой.

Вопреки протестам Макса, несколько дней назад Джек перебрался в свою квартиру. В бытовом плане стало труднее, зато отпала необходимость притворяться. В присутствии Макса Джек изображал оптимистичную стойкость, расходуя на это много душевных сил. Не то чтобы Кравцов стеснялся проявлений слабости, нет. Просто пока он не встретил человека, которому бы захотел довериться. Тот же Макс – верный друг, но понять определенные вещи не в состоянии. Объяснять ему природу своих страхов и сомнений – занятие энергозатратное и пустое. Они мыслят разными категориями.

В компании ближе всех по духу ему была Елизавета, покуда не поддалась неизбежной женской слабости. Это ж надо – столько лет спокойно дружить и ни с того ни с сего влюбиться. Стремление к сильным впечатлениям Джек не осуждал. Захотелось страсти – пожалуйста, выбери кого-то на стороне да развлекись. Но зачем поганить устоявшиеся отношения? Еще недавно незрелый поступок подруги, как и некоторые другие события, всерьез огорчал Ивана. Сейчас же воспоминания почти не вызывали эмоций, проносясь подвижным фоном мимо одной стабильной мысли.

Зрение никогда не восстановится.

Зрение. Никогда. Не восстановится.

Джек ощущал себя лежащим на операционном столе пациентом, которому вскрыли грудную клетку. По какой-то причине он остается в сознании и внимательно следит за происходящим. Боли нет. Лишь леденящий ужас от представшей глазам картины. Собственное сердце – обнаженное, красное, скользкое – пульсирует в нескольких сантиметрах от лица. И столь омерзительно прекрасно это зрелище, и столь тошнотворно чарующ запах крови, что хочется или закрыть рану руками, или вырвать чертово сердце… Только бы не чувствовать. Не мыслить. Не осознавать весь этот кошмар.

Джек вздрогнул, когда раздался звонок мобильного. Все еще пребывая во власти галлюцинации, он автоматически нащупал в кармане трубку и поднес к уху:

– Слушаю.

– Здорово, старик, это я. – Голос Макса звучал нарочито бодро. – Как ты там? Какие новости? Врачи сказали что-нибудь толковое?

– Не сказали.

– Почему? Ты сегодня ездил в клинику? Ты в порядке?

Джек сделал глубокий вдох, унимая внезапное раздражение. Говорить не хотелось. Однако, если не успокоить приятеля, тот мгновенно явится со спасательной миссией.

– Да, я в порядке. В больницу ездил, с врачом говорил. Пока ничего определенного. Результаты последней операции еще не ясны.

В трубке послышалось недовольное сопение:

– Может, мне с врачом поговорить? Что он там воду мутит? И так уже до хрена времени прошло.

– Макс, я ценю твои порывы, но сейчас они ни к чему, – как можно мягче ответил Джек. – Все идет своим чередом. Не суетись. Договорились? У меня все нормально.

– Давай я приеду, привезу продуктов. Надьку заодно прихвачу, чтобы она нормальный обед приготовила, – не унимался друг.

Джек сжал-разжал кулак, призывая самообладание.

– Спасибо. Тех продуктов, что ты привез позавчера, хватит на несколько недель. Пожалуйста, не беспокойся. Если мне что-то понадобится, я тебе позвоню.

Максим хмыкнул:

– И почему у меня такое чувство, что если я сейчас не отстану, то буду послан? Ладно, старик, больше не надоедаю. Вы, психопаты, странные ребята. Наберу тебя на неделе.

– Спасибо. – Джек с облегчением положил трубку. Несколько минут сидел неподвижно, вслушиваясь в монотонный гул автомобилей, затем решительно встал и, нащупав ручку, закрыл окно.

Если он немедленно не прекратит размышлять, то повредит рассудок. Нужно заставить себя заснуть. Завтра будет новый день. И, возможно, новые решения. Перед тем как он впал в тревожное забытье, где-то на задворках сознания промелькнула чудовищная догадка: жизнь закончена. Иван Кравцов родился, вырос и умер в возрасте тридцати трех лет…

Примечания

1

Читайте об этом в романах Татьяны Коган «Только для посвященных» и «Мир, где все наоборот», издательство «Эксмо».

Content

Галина Романова
Заклятие счастья

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Татьяна Коган. Человек без сердца

Глава 1

Примечания