Брюс Кэмерон

Жизнь и цель собаки

William Bruce Cameron

A Dog's Purpose

Copyright © 2010 by W. Bruce Cameron

Перевод с английского А. Андреева

© Андреев А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Для Кэтрин

За то, что ты делаешь, за то, что ты есть

Благодарности

Столько людей так или иначе помогали мне добраться от старта до того места, где я оказался теперь!.. Даже не знаю, с кого начать перечислять их всех – а остановиться будет еще сложнее. В связи с этим позвольте официально заявить: я прекрасно понимаю, что как писатель и как человек нахожусь в процессе становления и являюсь суммой того, что выучил и что пережил, и что я всем обязан людям, которые меня учили и поддерживали.

Считаю необходимым назвать несколько работ, по которым я изучал, как мыслят собаки. «Dogwatching» Десмонда Морриса. «What the Dogs Have Taught Me» Элизабет Маршалл Томас. «Search and Rescue Dogs» Американской ассоциации поисково-спасательных собак. А еще работы Цезаря Милана, Джеймса Херриота, доктора Марти Беккер и Джины Спадафори.

У меня ничего не получилось бы без поддержки моей семьи, особенно родителей, которые всегда верили в мои писательские способности, несмотря на два десятилетия отрицательных отзывов.

Верил в меня и мой агент, Скотт Миллер из «Trident Media»; он не бросил ни эту книгу, ни меня. Усилия Скотта привели меня в «Tor/Forge» и к моему редактору, Кристин Севик, чья вера в «Жизнь и цель собаки», вкупе с внимательным глазом и твердой рукой мастера, очистили и улучшили роман. Работать с Кристин и остальными в «Tor/Forge» – настоящее удовольствие.

Когда я пишу эти строки, книга еще не ушла в печать, а уже столько людей потрудились в ее поддержку. Шерил Джонстон – прекрасный специалист по рекламе и «ужас за рулем». Лиза Нэш, которая задействовала свою обширную сеть, чтобы поддержать мою книгу. Базз Янси, который пытался устроить ажиотаж. Хиллари Карлип, которая перестроила wbrucecameron.com и создала adogspurpose.com, добившись небывалого успеха. Эми Кэмерон, которая, основываясь на многолетнем преподавательском опыте, написала пособие для любого учителя, который захочет использовать «Жизнь и цель собаки» в классе. Джеффри Дженнингс, необыкновенный книгопродавец, который одобрил затею с самого начала. Лиза Зупан, которая делала все.

Спасибо всем редакторам, предоставившим мне колонку в своих газетах, несмотря на неустойчивое состояние отрасли. Особое спасибо «The Denver Post», которые взяли меня к себе после печальной кончины «Rocky Mountain News». Спасибо Энтони Цюрхеру за прекрасную редактуру моей колонки.

Спасибо Брэду Розенфельду и Полу Уайтцману из «Preferred Artists» за то, что выбрали меня, и Лорен Ллойд за то, что всем руководила.

Спасибо, Стив Янгер и Хейс Майкл, за юридическую работу – хотя до сих пор считаю, что нужно давить на невменяемость.

Спасибо, Боб Бриджес, за непрерывное добровольное выкусывание ошибок и опечаток в моей колонке. Мне бы очень хотелось платить в сто раз больше, чем сейчас.

Спасибо, Клер ЛаЗебник, за то, что согласилась поговорить со мной о писательском мастерстве.

Спасибо, Том Рукер, за все, что ты делаешь – не знаю, как это назвать.

Спасибо большому Элу и Эви, что вложились в мою «гениальную» карьеру. Спасибо, Тед, Мария, Джейкоб, Майя и Итан, что хвалили мою чушь.

Спасибо всем в Национальном обществе газетных обозревателей за то, что пытались спасти нас от Красной Книги вымирающих видов.

Спасибо, Джорджия Ли Кэмерон, что познакомила меня с миром собак-спасателей.

Спасибо, Билл Белша, за то, что ты сделал с моей головой.

Спасибо, Дженнифер Альтабеф, что оказывалась там, где была нужна.

Спасибо, Альберто Алехандро, что почти в одиночку сотворил из меня автора бестселлера.

Спасибо, Курт Хэмильтон, что заставил меня убедиться: ничего страшного с трубами не случилось.

Спасибо Джули Сайфер, за то, что всем со мной делилась.

Спасибо, Марсия Уоллес, мой любимый персонаж.

Спасибо, Норма Вела, за здравый смысл.

Спасибо, Молли, что водила машину, и Сьерра, что разрешила.

Спасибо, Мелисса Доусон, за окончательную редакцию.

Спасибо, Бетси, Ричард, Колин и Шарон, за то, что во все влезали и что пытались научить меня танцевать румбу.

Первая, кому я рассказал историю, была Кэтрин Мишон. Спасибо, Кэтрин, что настояла, чтобы я написал «Жизнь и цель собаки».

Теперь я понимаю, почему так многие на церемонии «Оскара» все еще говорят, когда начинается музыка: список тех, кого я хочу поблагодарить, просто бесконечен. Так что позвольте мне остановиться тут, на заключительной ноте: я признателен за жертвенный и неутомимый тяжкий труд мужчин и женщин, которые работают в службе спасения животных, помогают потерявшимся, брошенным и подвергшимся насилию домашним питомцам обрести новую счастливую жизнь в любящей семье. Вы все ангелы.

1

Однажды мне стало ясно, что теплые, визгливые, вонючие существа, копошащиеся рядом со мной, это мои братья и сестра. Я был очень разочарован.

Хотя глаза мои различали пока только смутные очертания, я знал, что большая и прекрасная фигура с длинным замечательным языком – моя мать. Я выяснил, что если холодный воздух кусает кожу, значит, Мать куда-то ушла, а когда возвращается тепло, значит, пора есть. Часто, чтобы найти место, где можно сосать молоко, приходилось распихивать то, что оказалось моими сородичами, которые пытались лишить меня моей доли – это раздражало. Я не понимал, в чем смысл существования братьев и сестры. Когда Мать лизала мне живот, чтобы из-под хвоста текла жидкость, я моргал ей, беззвучно умоляя: «Пожалуйста, избавься от остальных щенков, ради меня одного». Я хотел ее всю.

Постепенно я начинал различать других собак, с недовольством принимая их присутствие. Нос подсказал мне, что у меня есть сестра и два брата. Сестра лишь немного меньше братьев хотела возиться со мной. Одного я называл Шустриком, потому что он всегда двигался быстрее меня, второго Обжорой, потому что он принимался скулить, стоило Матери уйти, и сосал ее с таким отчаянием, словно ему все время было мало. Обжора спал больше остальных, поэтому мы частенько прыгали на него и кусали за морду.

Наше логово таилось под черными корнями дерева; в жаркие дни там было прохладно и темно. В первый раз я выбрался на солнечный свет с Сестрой и Шустриком, и, естественно, Шустрик меня опередил.

Из нас четверых только у Шустрика на мордочке было белое пятно, похожее на звездочку, которое ярко сияло на солнце, когда он весело шагал вперед. «Я – особенный», – словно кричало оно миру. В остальном его шкура была пятнистая, коричнево-черная, как и у меня. Обжора был чуть светлее нас. Сестра унаследовала от Матери короткий нос и плоский лоб, но мы все выглядели более или менее одинаково, не считая выскочки Шустрика.

Наше дерево находилось на берегу ручья, и я обрадовался, когда Шустрик кувырком свалился вниз; впрочем, мы с Сестрой, попробовав спуститься, также рухнули без особой грации. Скользкие камни и тонкая струйка воды принесли восхитительные запахи, и мы по сырой тропинке добрались до влажной прохладной пещеры – дренажной трубы с металлическими стенками. Я чутьем понял, что в этом месте хорошо прятаться от опасности. Мать не обрадовалась находке и бесцеремонно отволокла нас в Логово, когда оказалось, что наши лапы еще не достаточно сильны, чтобы поднять нас наверх. Мы усвоили, что не можем сами вернуться к Логову, если спустимся с берега, так что едва Мать ушла, мы тут же спустились снова. На этот раз к нам присоединился Обжора, который, добравшись до трубы, свернулся в прохладной грязи и уснул.

Мать, потеряв терпение, встала на ноги, когда мы еще не наелись; наверняка в этом виноваты мои родичи. Если бы Обжора не был таким ненасытным, а Шустрик – таким настырным, если бы Сестра меньше вертелась, Мать наверняка лежала бы спокойно и разрешала нам набивать животы.

Часто Мать вылизывала Обжору больше остальных, и я возмущался такой несправедливости.

Шустрик и Сестра переросли меня – вернее, туловище было того же размера, но мои лапы были короче. Обжора, конечно же, был самым мелким в помете.

Поскольку Шустрик и Сестра были заняты друг другом больше, чем остальными, я в отместку лишал их своей компании, забираясь глубоко в трубу. Однажды я принюхивался к чему-то восхитительно мертвому и гнилому, когда прямо у меня перед носом в воздух взвилось маленькое животное – лягушка!

Я с восторгом бросился вперед, стараясь накрыть ее лапами, но лягушка снова прыгнула. Она испугалась, хотя я собирался только поиграть – и возможно, не стал бы ее есть.

Шустрик и Сестра почувствовали мое возбуждение, бросились в трубу, повалив меня, и затормозили в липкой воде. Лягушка прыгнула, и Шустрик ринулся за ней, использовав мою голову вместо трамплина.

Сестра и Шустрик, борясь друг с другом, пытались схватить лягушку, но та плюхнулась в большую лужу и поплыла быстрыми короткими гребками. Сестра сунула мордочку в воду и чихнула, обрызгав Шустрика и меня. Шустрик забрался на спину Сестре, забыв про лягушку – мою лягушку!

Я грустно отвернулся. Похоже, я живу в семье тупиц.

Часто потом я вспоминал лягушку – обычно, когда засыпал: пытался представить, какая она на вкус.

Мать все чаще тихонько рычала, когда мы лезли к ней, а в тот день, когда она предупреждающе клацнула зубами, стоило нам сунуться жадной толпой, я в отчаянии понял, что сестра и братья все испортили. Шустрик подполз к ней на животе, и Мать опустила к нему морду. Он лизнул ее в губы, и она в награду пустила его к животу. Мы бросились за своей долей. Шустрик отпихнул нас, но мы уже поняли, в чем трюк; и когда я обнюхал и облизал мамину пасть, она дала мне поесть.

К тому времени мы хорошо исследовали русло ручья, бродя вдоль него, так что все вокруг было пропитано нашими запахами. Мы с Шустриком почти все время уделяли серьезным делам – играли, и я начал понимать, как важно для него в игре оказаться сверху, покусывая меня за горло и морду. Сестра уже не спорила с ним, но порядок, принятый другими в нашей стае, по-прежнему не казался мне справедливым. Обжору, разумеется, совсем не беспокоил его статус, так что я, расстроившись, кусал его за уши.

Однажды вечером я спросонья наблюдал, как Сестра и Шустрик раздирают найденную где-то тряпку, когда мои уши навострились – приближалось большое шумное животное. Я вскочил на ноги, но прежде чем успел направиться к ручью – выяснить, что за шум, – рядом со мной возникла Мать. Ее тело тревожно напряглось. Я с удивлением отметил, что она держит в зубах Обжору – то, от чего мы отказались несколько недель назад. Мать завела нас в темную трубу и легла, прижав уши. Все было понятно, и мы послушно отползли от выхода из тоннеля.

Когда существо, шагающее вдоль ручья, показалось, я почувствовал, как страх пробежал по спине Матери. Существо было большое, на двух лапах, и из его рта вырывался едкий дым.

Я смотрел, совершенно завороженный. Почему-то меня тянуло к этому существу, я был очарован и напрягся, готовый выскочить приветствовать его. Однако Мать только раз взглянула на меня, и я передумал. Его нужно бояться и избегать любой ценой.

Так впервые я увидел человека.

Он даже не посмотрел в нашу сторону: поднялся по берегу и исчез из виду. Через несколько мгновений Мать выскользнула наружу и подняла голову, проверить – миновала ли опасность. Потом расслабилась и вернулась в трубу, чтобы ободряюще поцеловать каждого из нас.

Я выскочил наружу – решил посмотреть сам. К сожалению, от человека остался лишь тающий аромат дыма в воздухе.

Снова и снова в последующие недели Мать закрепляла урок, который мы получили в трубе: человека нужно избегать, во что бы то ни стало. Человека нужно бояться.

Когда Мать в очередной раз отправилась на охоту, нам было позволено идти с ней. Выбравшись из Логова, Мать двигалась робко и осторожно, мы остерегались открытых мест, крались вдоль кустов. Заметив человека, Мать замирала, готовая бежать. Белое пятно Шустрика, казалось, выдавало нас, как громкий лай, но никто не обращал внимания.

Мать научила, как раздирать тонкие пакеты за домами, быстро отбрасывать несъедобную бумагу и доставать кусочки мяса, черствые горбушки и огрызки сыра, которые мы жевали изо всех сил. Вкус был необычный, а запах восхитительный, но тревога Матери заразила и нас, поэтому мы ели быстро, ничего не оставляя. Почти сразу же Обжору вырвало, что мне показалось очень смешным, однако тут и мои внутренности скрутило.

Второй раз было легче.

Я знал, что есть и другие собаки, хотя сам не встречал никого, кроме моей семьи. Иногда, пока мы охотились, собаки лаяли на нас из-за заборов – в основном завидовали, что мы гуляем на свободе, а они заперты. Мать, конечно, никого из нас не подпускала к незнакомцам. Шустрик обычно немного сердился, что кто-то смеет лаять, когда он задирает лапу на их деревья.

А один раз я увидел пса в автомобиле! Пес высунул из окна голову, свесив язык, и радостно залаял, заметив меня, но я слишком поразился и, задрав нос, только недоверчиво принюхивался.

Легковушек и грузовиков Мать тоже избегала, хотя я не понимал, что в них может быть опасного, если там даже бывают собаки. Часто приезжал большой и громкий грузовик, чтобы забрать мешки с едой, которую нам оставили, – тогда еды не хватало пару дней. Мне не нравился этот грузовик и не нравились жадные люди, которые забирали всю еду себе, хотя и они, и грузовик пахли восхитительно.

Времени на игры оставалось меньше, ведь теперь мы охотились. Мать огрызнулась, когда Обжора попытался лизнуть ее в губы, надеясь на кормежку, и все стало ясно. Мы выходили, прячась от чужих глаз, и отчаянно разыскивали пищу. Я уставал и часто чувствовал слабость, поэтому даже не пытался сопротивляться, когда Шустрик стоял, положив голову мне на спину. Ладно, пусть он главный. Зато мои короткие лапы лучше годятся для низкого, стелящегося бега, которому учила Мать. Шустрик возомнил себя главным? Главная у нас Мать!

Мы все теперь еле помещались под деревом. Мать пропадала все дольше. Что-то говорило мне, что она не всегда будет присматривать за мной и однажды вообще не вернется.

Я начал задумываться, каково это – покинуть Логово.

День, когда все изменилось, начался с того, что Обжора заполз в трубу и лег, вместо того чтобы идти на охоту. Он тяжело дышал, язык свесился из пасти. Перед уходом Мать потыкалась носом в Обжору, а я обнюхал его, но он так и не открыл глаза.

Над трубой шла дорога, и на этой дороге мы однажды нашли мертвую птицу, которую начали грызть, пока Шустрик не подхватил ее и не убежал прочь. Несмотря на риск, что нас заметят, мы часто бродили по дороге в поисках птиц; этим мы и занимались, когда Мать в тревоге подняла голову. Тут мы услышали – приближается грузовик.

Не какой-нибудь, а тот самый, который с теми же звуками проезжал по нашей дороге туда-сюда несколько раз за последние дни. Он двигался медленно, с какой-то угрозой, словно охотился именно на нас.

Мы последовали за Матерью, когда она метнулась к трубе, но я, не знаю почему, остановился и оглянулся на чудовищную машину, помедлил несколько лишних секунд, прежде чем направиться в спасительный тоннель.

Эти несколько секунд все изменили: меня заметили. Грузовик, тихо дрожа, остановился прямо над нашими головами. Мотор чихнул и затих. Послышались шаги по гравию.

Мать тихонько заскулила.

Когда человеческие лица появились с обоих концов трубы, она, напрягшись, припала к земле. Люди показали зубы, хотя не похоже было, что они угрожают. У них были коричневые лица, черные волосы, черные брови и темные глаза.

– Вот они, – прошептал один. Не знаю, что это значит, но звуки казались мне естественными, как шум ветра, как будто я слушал человеческую речь всю жизнь.

Оба человека держали в руках шесты, теперь я видел ясно – шесты с веревочной петлей на конце. Мать обнажила клыки и бросилась, опустив голову, вперед, пытаясь проскочить между ног у человека. Мелькнул шест, раздался щелчок, – Мать завертелась, а человек потащил ее на солнышко.

Мы с Сестрой, съежившись, отступили, а Шустрик зарычал, и шерсть у него на загривке встала дыбом. Потом до нас троих дошло: пусть сзади выход из трубы заблокирован, впереди-то путь свободен! И мы метнулись вперед.

– Бегут! – крикнул человек.

Оказавшись у ручья, мы растерялись – что делать дальше? Мы с Сестрой встали позади Шустрика – хотел быть главным, так пусть теперь разбирается.

Матери не было видно. Два человека стояли на разных берегах ручья, подняв шесты. Шустрик увернулся от одного, однако второй его поймал. Сестра сбежала, воспользовавшись суматохой; я же застыл на месте, глядя на дорогу.

Над нами стояла женщина с длинными белыми волосами, ее лицо покрылось морщинками от доброй улыбки.

– Тише, щеночек, все хорошо. Тише, маленький.

Я не убежал. Даже не двинулся. Я позволил веревочной петле скользнуть по моей морде и затянуться на шее. Шест потащил меня по берегу, потом человек ухватил меня за загривок.

– Все хорошо, хорошо, – пропела женщина. – Отпустите его.

– Убежит, – возразил мужчина.

– Отпустите.

Я следил за их разговором, понимая только одно: женщина – главная, хотя она старше и меньше обоих мужчин. Неуверенно хмыкнув, мужчина снял петлю с моей шеи. Женщина протянула мне руки: от жестких ладоней шел цветочный запах. Я обнюхал их, потом опустил голову. От женщины исходило ясное чувство заботы и внимания.

Когда она провела ладонью по моей шерсти, меня охватила дрожь. Хвост сам собой закрутился в воздухе; когда женщина вдруг подняла меня, я потянулся поцеловать ее лицо, вызвав веселый смех.

Но она тут же помрачнела: один из мужчин принес безвольное тело Обжоры. Мужчина показал его женщине, она печально заворковала. Потом мужчина отнес тело в грузовик и сунул под нос Матери и Шустрику, которые уже сидели в железной клетке. Запах смерти, знакомый мне, как любое воспоминание, струился от Обжоры в сухом, пыльном воздухе.

Мы все осторожно обнюхали моего мертвого брата.

Люди стояли на дороге печальные. Они даже не знали, как сильно был болен Обжора с самого рождения.

Меня посадили в клетку; Мать неодобрительно фыркнула на запах женщины, которым пропиталась моя шерсть. Грузовик, качнувшись, снова поехал, и меня вскоре отвлекли чудесные ароматы, заполнившие кузов машины. Я ехал в грузовике! Я лаял от восторга, а Шустрик и Мать удивленно дергали головами. Я не мог сдержаться: ничего столь восхитительного не случалось со мной за всю жизнь, даже когда я почти поймал лягушку.

Шустрика, похоже, охватила печаль, и я не сразу понял, что Сестра, его любимая подруга, убежала и была потеряна для нас, как и Обжора.

Ясно, что мир сложнее, чем я думал. В нем были не только Мать, братья и сестра, не только прятки от людей, охота и игры в трубе. Гораздо более крупные события могли изменить все – события, которыми управляют люди.

В одном только я ошибался: нам с Шустриком еще предстояло в будущем встретить Сестру.

2

Куда бы мы ни направлялись на нашем грузовике, я чувствовал: там должны быть собаки. Клетка, в которой мы сидели, была наполнена запахами других псов, их мочой и калом, и даже кровью вперемешку с шерстью и слюной. Мать съежилась, выставив когти, чтобы не скользить на прыгающем полу; мы с Шустриком бродили по клетке, опустив носы, стараясь отличить запахи одной собаки от другой. Шустрик пытался пометить углы клетки, но стоило ему встать на три лапы, как резкий рывок грузовика валил его на пол. Один раз Шустрик чуть не рухнул на Мать, которая в ответ лишь куснула его. Я посмотрел на брата с отвращением. Он что, не видит, как ей плохо?

В конце концов мне надоело обнюхивать собак, которых тут даже не было; я прижал нос к проволочной сетке и начал втягивать встречный ветер. Он напомнил о том, как первый раз я сунул нос в сочные мусорные баки, которые были для нас главным источником еды; там были тысячи непонятных запахов, и все они врывались в мой нос с такой силой, что я непрерывно чихал.

Шустрик убрался к другой стенке клетки и лег, не присоединившись ко мне, потому что это не он придумал это развлечение. Стоило мне чихнуть, как он бросал на меня угрюмый взгляд, словно говоря, что в следующий раз я должен попросить у него разрешения. И каждый раз я показывал глазами на Мать, которая, хоть и сжалась в комок от передряги, оставалась для меня главной.

Когда грузовик остановился, женщина подошла и заговорила с нами, прижав ладони к клетке, чтобы мы могли их облизать. Мать не тронулась с места, но Шустрик, заинтересовавшись, встал рядом со мной.

– Ах, вы, миленькие. Кушать хотите? Кушать?

Мы припарковались перед длинным невысоким домом; под колесами грузовика торчали редкие пучки пустынной травы. Один из мужчин крикнул:

– Эй, Бобби!

Ответ был оглушительным. Из-за дома раздался дружный лай множества собак – я даже не мог сосчитать, сколько их. Шустрик поднялся на задних лапах и поставил передние на стену клетки – как будто так ему было лучше видно.

Шум продолжался. Из-за угла здания вышел еще один человек – коричневый и обветренный, он чуть прихрамывал. Два других мужчины улыбались, как будто ожидали чего-то. Увидев нас, новый человек резко остановился, опустил плечи.

– О, нет, сеньора, никаких собак. У нас и так слишком много. – Он излучал отказ и сожаление, но никакой злобы от него не исходило.

Женщина повернулась к нему и заговорила:

– У нас два щенка и их мать. Им месяца по три. Еще один убежал, а один умер.

– О, нет.

– Мать дикая, бедняжка. Она напугана.

– Вы помните, что вам сказали в прошлый раз? У нас слишком много собак, и мы не получим разрешения.

– Мне все равно.

– Сеньора, у нас нет места.

– Ладно, Бобби, ты знаешь, что это неправда. И что с ними делать – пусть живут, как дикие звери? Это собаки, Бобби, маленькие щенки!

Женщина снова повернулась к клетке, и я завилял хвостом, чтобы показать ей, что я весь в восторженном внимании – хоть и не понимаю ничего.

– Ладно, Бобби, подумаешь, еще три! – сказал, улыбаясь, один из мужчин.

– Однажды не хватит денег тебе на зарплату; все уйдет на корм собакам, – ответил человек по имени Бобби.

Мужчины с улыбкой пожали плечами.

– Карлос, возьми котлету и вернись к ручью. Может, найдешь того, который убежал, – сказала женщина.

Мужчина кивнул и засмеялся над выражением лица Бобби. Я понял, что женщина – главная в этой человеческой семье, и еще раз лизнул ей ладонь, чтобы она любила меня больше всех.

– Хороший пес, хороший, – сказала мне женщина. Я запрыгал и завилял хвостом – по морде Шустрику, который злобно моргал.

Тот, которого звали Карлос, пах пряным мясом и странными незнакомыми маслами. Он сунулся с шестом в клетку и поймал Мать, а мы с Шустриком сами пошли за ней, когда ее повели за угол здания к большому забору. Лай за ним стоял оглушительный, и я почувствовал легкий укол страха – куда мы попали?

От Бобби пахло апельсинами, грязью, кожей и собаками. Мужчина приоткрыл калитку, прикрывая щель своим телом.

– Назад! Назад! Пошли! – скомандовал он. Лай чуть-чуть притих, а когда Бобби открыл калитку настежь и Карлос втащил Мать внутрь, и вовсе прекратился.

Меня так поразило увиденное, что я даже не почувствовал, когда Бобби ногой подтолкнул меня за забор.

Собаки.

Собаки были везде. Некоторые размером с Мать или больше, некоторые меньше – все свободно кружили по большому пространству – двору, окруженному высоким деревянным забором. Я подбежал к доброжелательным с виду собакам, чуть постарше меня, остановившись неподалеку, как будто меня что-то заинтересовало на земле. Три собаки передо мной были светлые и все – самки, так что я обольстительно пописал на кучку грязи, прежде чем подойти и обнюхать их с тыла.

Мне так нравилось все происходящее, что хотелось лаять, но Мать и Шустрик были недовольны. Мать бегала вдоль забора в поисках выхода, опустив нос к земле. Шустрик подошел к группе самцов и теперь неловко стоял рядом с ними, с дрожащим хвостом, пока каждый пес по очереди задирал лапу у забора.

Один из самцов встал прямо перед Шустриком, а второй обежал его, чтобы понюхать с тыла, и тут мой брат сдался. Его зад просел, Шустрик повернулся к самцу, поджав хвост. Я не удивился, когда через несколько секунд он валялся на спине, игриво извиваясь. Я понял, что Шустрик больше не главный.

Тем временем еще один самец, мускулистый и высокий, со свисающими ушами, совершенно неподвижно стоял в центре двора, наблюдая, как Мать продолжает свою отчаянную кругосветку. Что-то подсказало мне, что этого пса стоит опасаться больше остальных собак; и, конечно, как только он шевельнулся и двинулся к забору, собаки вокруг Шустрика прекратили свалку и тревожно подняли головы.

В десяти шагах от забора самец разогнался и прыгнул на Мать, которая сжалась в комок. Самец прижал ее плечами, не давая двинуться; его хвост торчал трубой. Мать, прижатая к забору, позволила обнюхать себя вдоль и поперек.

Первым делом я хотел – и Шустрик наверняка тоже – поспешить ей на помощь, но почему-то решил, что не стоит. Этот самец, ширококостный мастифф с коричневой мордой и слезящимися глазами, был Вожаком. Мать должна была подчиниться просто по законам стаи.

Закончив тщательную проверку, Вожак выпустил на забор короткую струю мочи, которую Мать внимательно изучила, и порысил прочь, утратив интерес. Мать будто сдулась и незаметно скользнула за штабель сложенных в стороне шпал.

Остальные самцы должным порядком подошли проверить и меня, но я припадал к земле и всех лизал в морду, желая дать понять, что со мной ни в коем случае не будет проблем – это от моего брата можно ждать неприятностей. А я-то всего лишь хотел играть с тремя девочками и исследовать двор, полный мячиков, резиновых косточек и всевозможных замечательных запахов и игрушек. Струйка чистой воды непрерывно текла в лохань, так что можно освежиться, когда хочешь, а человек по имени Карлос приходил во двор раз в день прибрать за нами. Время от времени мы все разражались громким лаем – без причины, просто для удовольствия.

А еда!.. Дважды в день Бобби, Карлос, Сеньора и еще один мужчина проходили через стаю, разделяя нас на группы – по возрасту. Они вываливали из мешков вкуснейшую еду в большие миски, и мы тыкались туда мордами и ели сколько влезет! Бобби стоял рядом, и если видел, что кто-то (обычно младшая из девочек) не наелся, то брал его и кормил, отгоняя остальных.

Мать ела с остальными взрослыми собаками, и иногда я слышал рычание с той стороны, однако видел только виляющие хвосты. Не знаю, что они ели, пахло это восхитительно, но если щенок пытался подобраться, чтобы выяснить, кто-нибудь из людей загораживал дорогу.

Сеньора наклонялась к нам и позволяла целовать ее лицо, гладила нашу шерсть и смеялась. Она сказала, что меня зовут Тоби. Каждый раз, увидев меня, она повторяла: Тоби, Тоби, Тоби.

Я был совершенно уверен, что я – ее любимый пес; а как же иначе? Моей лучшей подружкой была светло-коричневая самочка по имени Коко, которая приветствовала меня в первый день. У Коко были белые лапы, розовый носик и густая жесткая шерсть. Она была такая маленькая, что я приходился ей вровень, несмотря на короткие ноги.

Мы с Коко боролись целыми днями. Другие девчонки тоже присоединялись к нам, а иногда и Шустрик, который всегда хотел играть в игру, где он побеждает Вожака. Впрочем, ему приходилось контролировать свою агрессивность: если он начинал слишком буянить, кто-то из самцов подбегал, чтобы преподать урок. Когда такое случалось, я всегда делал вид, что вижу Шустрика впервые в жизни.

Мне нравился мой мир, мой Двор. Я обожал бегать по грязи возле лохани с водой, так что брызги из-под лап пятнали мою шерсть. Мне нравилось, когда все принимались лаять, хоть и не понимал, зачем мы это делаем. Я любил гоняться за Коко, спать в куче собак и нюхать чужие какашки. Много раз я засыпал прямо на ходу, утомленный игрой и довольный до безумия.

Взрослые собаки тоже играли – даже Вожак иногда бегал по двору с куском одеяла в зубах, а остальные собаки бежали за ним и делали вид, что не могут догнать. Мать не играла никогда – она вырыла себе яму за штабелем шпал и обычно просто лежала там. Когда я зашел ее проведать, она зарычала, будто забыв, кто я такой.

Однажды вечером, после обеда, когда собаки разбрелись по Двору, я увидел, как Мать незаметно выбралась из своего убежища и двинулась к калитке. Я жевал резиновую косточку – мне все время хотелось жевать что-нибудь из-за зуда во рту, но тут я застыл и стал смотреть на Мать, которая уселась перед калиткой. Что, кто-то пришел? Я прислушался – если бы у нас был гость, все собаки уже лаяли бы.

Часто по вечерам Карлос, Бобби и другие мужчины сидели за маленьким столиком и болтали, передавая друг другу открытую стеклянную бутылку, из которой доносился резкий химический запах. Впрочем, в этот вечер во Дворе были только собаки.

Мать уперлась передними лапами в перекладины деревянной калитки и ухватила зубами железную ручку. Неужели она будет жевать эту гадость, когда вокруг столько замечательных резиновых косточек? Мать повертела головой направо и налево – никак не могла откусить кусок. Я взглянул на Шустрика, – он крепко спал.

И вдруг калитка неожиданно щелкнула и открылась. Моя Мать открыла ее! Она опустила лапы на землю и плечом распахнула калитку, осторожно нюхая воздух по ту сторону забора.

Потом она обернулась и посмотрела на меня блеснувшими глазами. Я понял смысл: Мать уходит. Я встал, чтобы присоединиться к ней; Коко, лежавшая рядом, лениво подняла голову, поморгала, а потом, вздохнув, снова растянулась на песке.

Если я уйду, то больше не увижу Коко. Я разрывался между верностью Матери, которая кормила меня, учила и заботилась обо мне, и моей новой стаей, в которую входил и мой никчемный братец, Шустрик.

Мать не стала дожидаться моего решения. Она тихо скользнула во мрак надвигающейся ночи. Если я хочу догнать ее, надо торопиться.

Я выскочил из открытой калитки вслед за Матерью, в непредсказуемый мир по ту сторону забора.

Шустрик не видел, как мы уходим.

3

Ушел я недалеко. Во-первых, я не мог двигаться так же быстро, как Мать, а во-вторых, перед домом росли кусты, которые обязательно нужно было пометить. Мать не ждала меня и даже не оглянулась. Она делала то, что умела лучше всего: незаметно скользила среди теней.

Когда-то, совсем недавно, все, чего я хотел от жизни, – возможности прижаться к Матери; ее язык и ее теплое тело значили для меня больше всего. Теперь, глядя, как она исчезает, я понял: оставляя меня, она делает то, что рано или поздно должны делать все собачьи матери. Мое желание следовать за ней было последним порывом – наши отношения навсегда изменились.

Я еще не опустил задранную лапу, когда Сеньора вышла на крыльцо и остановилась, увидев меня.

– Ого, Тоби, как же ты выбрался?

Если бы я хотел удрать, бежать нужно было бы немедленно. Конечно, я этого не сделал. Я завилял хвостом и подпрыгнул, пытаясь лизнуть хозяйку в лицо. К ее цветочному запаху добавился замечательный аромат жирной курицы. Сеньора пригладила мои уши, и я последовал за ней, очарованный ее прикосновением, к еще незакрытой калитке, за которой дремала безучастная стая. Она легонько протолкнула меня в калитку и вошла следом.

Как только калитка захлопнулась, собаки повскакали со своих мест и побежали к нам. Сеньора гладила их и ласково говорила с ними, а я сердился, что приходится с кем-то делить ее внимание.

Несправедливо: я отказался от Матери, чтобы быть с Сеньорой, а она вела себя, словно я не лучше других!

Когда она ушла, калитка захлопнулась с металлическим лязгом, но она уже не казалась мне непреодолимым препятствием.

Через несколько дней, когда я боролся с Коко, Мать появилась снова. Вернее, мне показалось, что это Мать.

Когда Бобби открыл калитку, я поднял глаза – там стояла дрожащая Мать. Я радостно понесся по двору впереди остальных собак, но, подбежав ближе, притормозил.

Эта самка окраской была совсем как Мать, с черным пятном над одним глазом, коротким носом и короткой шерсткой – это была не Мать. Она присела и описалась, когда мы приблизились, окружив ее. Шустрик подошел к ней и обнюхал под хвостом.

Бобби, опустив плечи, как тогда, когда он нас всех сажал в грузовик в первый раз, стоял рядом с новенькой, защищая ее своим телом.

– Все будет хорошо, девочка, – говорил он.

Это была Сестра. Я уже почти забыл о ней, а теперь, глядя на нее, понял, насколько иная жизнь там, за забором. Она исхудала так, что были видны ребра, белый влажный шрам протянулся по боку. Из пасти несло гнилой пищей. Когда Сестра присела, послышался нездоровый запах мочевого пузыря.

Шустрик был в восторге, но она слишком трусила перед остальной стаей, чтобы играть с ним. Она подползла к Вожаку и позволила всем собакам обнюхать себя, даже не пытаясь обозначить какие-то пределы. Когда стая презрительно отошла, Сестра украдкой проверила пустую лохань для еды и попила немного воды, словно воруя.

Вот что ждет собак, которые пытаются прожить без человека – побои, неудачи, голод. Останься мы все в трубе, стали бы такими же, как Сестра.

Шустрик постоянно держался рядом с ней. Она всегда была его любимицей, была для него даже важней, чем Мать. Я смотрел, как он лижет Сестру и склоняется перед ней, но не ревновал – у меня была Коко.

Ревновал я, когда другие самцы оказывали внимание Коко, – они, похоже, думали, что могут ошиваться рядом и играть с ней, как будто меня нет; пожалуй, действительно могли. Я знал свое место в стае и радовался ощущению порядка и безопасности, но я хотел Коко только для себя и не любил, когда меня грубо отодвигали с дороги.

Самцы, видимо, хотели играть в игру, которую придумал я – кружить вокруг Коко и пытаться запрыгнуть на нее, но я заметил – с холодным удовлетворением, – что и с другими Коко не желает играть в эту игру.

На следующее после появления Сестры утро Бобби пришел на двор, позвал Шустрика, Сестру, Коко и еще одного молодого самца – игривого пятнистого гончего, которого люди называли Даун, – и вместе со мной посадил в клетку в кузове грузовика. Хотя было тесно и шумно, мне очень нравился встречный ветер. Меня веселило выражение на морде Шустрика, когда я чихал на него. Поразительно, но длинношерстная сука из стаи поднялась в кабину с Карлосом и Бобби. «Почему это она – собака переднего сиденья?» – удивился я. И почему, стоило ее запаху просочиться через открытое окно, меня пробирала дрожь, и я ощущал невыразимое возбуждение?

Мы припарковались у старого корявого дерева, которое давало единственную тень на раскаленной стоянке. Бобби зашел в здание с самкой из кабины, а Карлос приблизился к двери клетки. Мы все, кроме Сестры, сунулись вперед.

– Иди, Коко. Коко, – повторил Карлос. Его пальцы пахли арахисом, ягодами и еще чем-то непонятным.

Мы все ревниво залаяли, когда Коко повели в здание. Потом просто лаяли, потому что умеем лаять. Большая черная птица уселась на дерево над нами; она смотрела на нас, как на идиотов. Мы немного полаяли на птицу.

Бобби вернулся к машине.

– Тоби, – позвал он.

Я гордо выступил вперед, принял кожаную петлю на шею и спрыгнул на тротуар, который обжигал лапы. Входя в здание, я даже не обернулся на неудачников, оставшихся в клетке. В здании оказалось восхитительно прохладно, и было вдоволь запахов собак и других животных.

Бобби провел меня по коридору, потом поднял и уложил на блестящий стол. Вошла женщина; я завилял хвостом, когда она провела ласковыми пальцами по моим ушам и прощупала горло. Ее руки сильно пахли химией, хотя от одежды исходил запах других животных, включая Коко.

– А это у нас кто? – спросила она.

– Тоби, – ответил Бобби.

Я завилял сильнее, услышав свое имя.

– Сколько их, ты говоришь, сегодня? – Разговаривая с Бобби, женщина подняла мои десны, восхищенная моими зубами.

– Три кобеля, три суки.

– Бобби… – сказала женщина. Я вильнул хвостом, потому что узнал его имя.

– Ну знаю, знаю.

– У нее будут неприятности, – сказала женщина. Она ощупала меня всего, и я подумал – правильно ли будет застонать от удовольствия?

– Соседей нет – жаловаться некому.

– Все равно, есть закон. Она не может больше набирать собак. И так уже слишком много. Это антисанитария.

– Она говорит – иначе все собаки умрут. Никто не хочет их брать.

– Это противозаконно.

– Перестаньте, доктор.

– Вы ставите меня в неловкое положение. Я должна думать об их благополучии.

– Мы привезем их вам, если заболеют.

– Кто-нибудь подаст жалобу.

– Не надо.

– Да не я. Я ничего не скажу, не предупредив вас, чтобы вы успели принять решение. Правда, Тоби?

Я лизнул ее ладонь.

– Умничка. А сейчас сделаем тебе операцию, подправим немного.

Бобби захихикал.

Скоро я очутился в другой комнате, ярко освещенной, восхитительно прохладной, полной химических запахов, идущих от милой дамы. Бобби крепко держал меня, и я лежал тихо, понимая, что так нужно. Было приятно, что меня так держат, и я вильнул хвостом. Я почувствовал короткую острую боль на затылке, но не стал жаловаться, а завилял хвостом, чтобы показать, что я не возражаю.

Следующее, что я осознал – я снова на Дворе! Я открыл глаза и попытался встать, однако задние лапы не слушались. Хотелось пить, но добраться до воды не было сил. Я опустил голову и снова заснул.

Проснувшись, я сразу почувствовал, что вокруг шеи что-то есть – какой-то белый конус, такой дурацкий, что я испугался, что меня прогонят из стаи. Между задними ногами болело и чесалось, но я не мог добраться туда зубами – из-за тупого ошейника. Я доковылял до крана и немного попил; живот сильно крутило. По запахам на Дворе я понял, что пропустил ужин; впрочем, сейчас это меня беспокоило меньше всего. Я отыскал тенистый кусочек земли и со стоном рухнул. Шустрик лежал неподалеку и пялился на меня; у него тоже был смешной ошейник.

Что с нами сделал Бобби?

Трех самок, которых возили с нами в здание с милой дамой, не было видно. На следующее утро я обошел Двор, выискивая запах Коко, но не похоже, что ее привезли обратно.

Вдобавок к унижению от дурацкого ошейника, мне приходилось терпеть стыд, когда все самцы в стае проверили мое больное место. Вожак довольно невежливым тычком повалил меня на спину, и я, несчастный, лежал, пока он, а за ним и остальные самцы обнюхивали меня с нескрываемым презрением.

Они не стали проделывать то же самое с самками, которые вернулись через несколько дней. Я с восторгом увидел Коко, на которой тоже был странный ошейник. Шустрик как мог утешал Сестру.

В конце концов, Карлос снял с нас ошейники. С тех пор мне уже не так интересно стало забираться на спину Коко. Я придумал новую игру: я подбирался к Коко, жуя прямо перед ней резиновую косточку, а потом подбрасывал ее в воздух и ронял. Коко, глядя в сторону, делала вид, что косточка ее не интересует, хотя то и дело бросала взгляд на то, как я подталкиваю косточку носом. В итоге Коко не выдерживала и бросалась вперед, но я знал ее слишком хорошо и успевал утащить косточку. Иногда Коко бросалась за мной, и мы бегали большими кругами – моя любимая часть игры. Иногда Коко зевала, изображая равнодушие, тогда я снова приближался, дразня ее резиновой косточкой, и она снова, не выдержав, бросалась вперед.

А порой мне доставалась настоящая кость, и тогда все было по-другому. Карлос приходил на двор с жирным мешком, доставал вкусности и выкликал наши имена. Карлос не понимал, что первую кость нужно всегда давать Вожаку, ну и правильно. Мне не всегда доставалась кость, но если доставалась, то Карлос говорил «Тоби, Тоби» и протягивал ее мне мимо носов других. Когда в дело вступает человек, правила меняются.

Однажды Шустрик получил кость, а я нет, – и произошло нечто совершенно невероятное. Шустрик притулился на краю двора, отчаянно грызя добычу; вокруг него распространялся одуряющий аромат. Я подкрался, чтобы завистливо поглядеть на него, и был рядом, когда появился Вожак.

Шустрик напрягся, чуть растопырив лапы, словно готовясь вскочить; когда Вожак подошел, Шустрик перестал жевать и низко зарычал. Никто никогда не рычал на Вожака. Впрочем, я подумал, что Шустрик прав – это была его кость, ее дал Карлос, поэтому даже Вожак не смел на нее претендовать.

Косточка была такая вкусная, что Вожак не мог сдержаться. Он сунул нос вперед, и тут Шустрик напал – его острые зубы впились прямо в морду Вожака! Губы Шустрика оттянулись назад, глаза превратились в щелочки. Вожак уставился на Шустрика, ошарашенный открытым бунтом, а потом, с гордо поднятой головой, повернулся и задрал лапу у забора, больше не замечая Шустрика.

Я понимал, что Вожак, если бы захотел, отнял бы косточку. Сил у него хватало. Я видел, что случилось, когда – незадолго до нашей поездки на машине к милой даме в прохладное здание – самцы собрались вокруг одной самочки, обнюхивая ее, в неистовом порыве задирая лапы. Я, признаться, был среди них; чувствовалось в самочке что-то неописуемо притягательное.

Каждый раз, когда самец пытался обнюхать ее под хвостом, она усаживалась в грязь, смиренно прижимая уши. Несколько раз она огрызалась, тогда самцы отшатывались, словно видели Вожака.

Мы столпились вокруг нее так тесно, что начали толкать друг друга; тогда-то и началась драка между Вожаком и самым крупным самцом в стае – громадным черно-коричневым, которого Бобби звал Ротти.

Вожак дрался очень умело – он схватил Ротти за загривок, прижав его плечи к земле. Остальные освободили место для драки, но все кончилось буквально за несколько секунд – Ротти покорно упал на спину. На шум явился Карлос и закричал:

– Эй, эй! Хватит!

Карлос стоял во Дворе; самцы не обращали на него внимания, и только Коко подбежала, чтобы он ее погладил. Он смотрел на нас несколько минут, потом позвал самочку, которая привлекла всеобщее внимание, и увел за калитку.

Больше я не видел ее до следующего утра, когда нас повезли в машине к милой даме в прохладной комнате. Именно эта самочка ехала на сиденье в кабине с людьми.

Когда Шустрик расправился с костью, он, похоже, уже жалел, что напал на Вожака. Братец, повесив голову и поджав хвост, поплелся туда, где стоял Вожак. Шустрик несколько раз игриво мотнул головой – Вожак не обращал внимания, – поэтому он лизнул его в губы. Видимо, такого извинения оказалось достаточно, – Вожак немного поиграл с Шустриком, повалив его и позволив укусить себя за шею, а потом резко пошел прочь.

Так Вожак поддерживал порядок – держал каждого на своем месте, не пытаясь воспользоваться властью, чтобы отобрать еду, которую давал человек. У нас была счастливая стая, до того самого дня, когда появился Спайк.

Тогда все переменилось.

4

Похоже, стоило мне разобраться в жизни, как она менялась. Пока мы бегали с Матерью, я научился бояться людей, рыться в помойках, добывая еду. Понял, как успокаивать Шустрика, настраивая на хорошее настроение. А потом пришли люди и привезли нас на Двор, и все изменилось.

Во Дворе я быстро привык жить в стае, научился любить Сеньору, Карлоса и Бобби. Как только мои игры с Коко стали приобретать более сложный характер, нас повезли к милой даме в прохладной комнате, и напряжение, которое меня мучило, совершенно пропало. Я по-прежнему большую часть дня жевал Коко, а она жевала меня, однако меня уже не охватывало прежнее возбуждение.

Эти два мира – снаружи и на Дворе – разделяла калитка, которую открыла Мать. Я так часто вспоминал ночь ее побега, что буквально ощущал вкус металлической ручки. Мать показала мне путь к свободе – если бы я захотел уйти. Но я не такой, как Мать. Мне нравился Двор. Я хотел принадлежать Сеньоре. Меня звали Тоби.

Мать была такой необщительной, что, похоже, никто и не заметил, что ее нет. Сеньора даже не дала ей имени. Шустрик и Сестра время от времени уныло обнюхивали место за шпалами, где Мать пряталась, но больше ничем не показывали беспокойства насчет ее ухода. Жизнь продолжалась, как прежде.

И тут, когда каждый определил свое место в стае – я кормился во взрослой кормушке, Карлос приносил кости, Сеньора раздавала вкусности и поцелуи, – появился новый пес.

Его звали Спайк.

Мы услышали, как хлопнула дверь грузовика Бобби, и дружно залаяли, хотя было так жарко, что те, кто валялся в тени, даже не стали отрывать животы от земли. Калитка открылась, вошел Бобби, ведя на своем шесте крупного мускулистого самца.

Когда к тебе бросается вся стая, это страшно, но новенький не дрогнул. Он был темный и широкий, как Ротти, и высотой с Вожака. Низкий рокот доносился из его груди.

– Спокойно, Спайк. Все в порядке, – сказал Бобби.

Бобби так произнес «Спайк», что я понял – это имя пса. Я решил подождать, пока остальные исследуют его, прежде чем что-нибудь делать.

Вожак, по обыкновению державшийся в сторонке, вышел из прохладной тени у воды и потрусил вперед, чтобы встретить чужака. Бобби снял петлю с шеи Спайка.

– Спокойно, – повторил он.

Напряженность Бобби всколыхнула стаю, и я почувствовал, как поднимается шерсть на спине, хотя и сам не знал, почему. Вожак и Спайк напряженно разглядывали друг друга, не отступая, пока вся стая собиралась в тесный кружок. Морду новенького покрывали шрамы – светло-серые борозды и вздутия на фоне темной шерсти.

Поведение Спайка меня испугало, хотя все кончилось предсказуемо. Спайк позволил Вожаку положить голову себе на спину, но не прогнулся и не опустился к земле. Затем он подошел к забору, тщательно обнюхал его и задрал лапу. Самцы немедленно выстроились за Вожаком, чтобы пописать на то же место.

Над забором появилось лицо Сеньоры, и тревога, охватившая меня, ушла. Некоторые собаки выскочили из кружка и бросились к хозяйке, поставив передние лапы на забор, чтобы ей было легче дотянуться до наших голов.

– Видишь? С ним все будет хорошо, – сказала Сеньора.

– Сеньора, таких собак воспитывают для драки. Он не такой, как остальные, мэм.

– Будь хорошим псом, Спайк! – крикнула Сеньора. Я ревниво посмотрел в сторону новичка. Тот будто не замечал, что звучит его имя.

«Тоби, – должна была она сказать. – Хороший пес, Тоби». А вместо этого она сказала:

– Плохих собак нет, Бобби, есть только плохие люди. Собакам просто нужна любовь.

– Бывает, что у них что-то ломается внутри. И тут уж им никак не поможешь, сеньора.

Сеньора рассеянно опустила руку и почесала за ухом Коко. Я торопливо сунул нос под ее пальцы, но она словно не видела меня.

Потом Коко сидела передо мной и увлеченно грызла резиновую косточку. Я не обращал внимания, расстроенный, что со мной, любимчиком, обошлись так пренебрежительно. Коко перекатилась на спину и начала играть с косточкой лапами, вынимая и роняя ее изо рта. Она держала кость так легко, что я запросто мог ее схватить, и я прыгнул! Коко пустилась прочь, и я вынужден был гнаться за ней по двору, в ярости от того, что игра испорчена.

Я так был увлечен схваткой с Коко – ведь это моя кость! – что пропустил момент, когда все началось.

Обычно драка с Вожаком заканчивалась быстро, и подчиненный пес принимал наказание за попытку нарушить порядок. Но это ужасное сражение, шумное и отвратительно жестокое, продолжалось очень долго.

Два пса упирались друг в друга передними лапами – каждый пытался занять положение сверху. Клыки сверкали на солнце. Я в жизни не слышал такого страшного воя.

Вожак, как обычно, вцепился в загривок противника – так можно контролировать врага, не нанося серьезных повреждений, но Спайк вырывался и щелкал зубами, пока не вцепился в нос Вожака. Этот трюк стоил Спайку кровавой раны под ухом, но теперь он получил преимущество и мог пригнуть голову Вожака к земле.

Стая не вмешивалась: тяжело дыша, она собралась вокруг дерущихся. Распахнулась калитка, из которой с пожарным шлангом появился Бобби. Струя воды ударила в двух псов.

– Эй! Прекратить! – закричал Бобби.

Вожак похромал прочь, уступая власти Бобби, однако Спайк остался на месте, не слушая человека.

– Спайк! – Бобби повернул наконечник шланга. Струя воды ударила в Спайка – брызги крови взметнулись в воздух. Наконец он отступил, мотая мордой, чтобы избавиться от воды, и взглянул на Бобби взглядом убийцы. Бобби отошел назад, выставив брандспойт перед собой.

– В чем дело? Это новенький? El combatiente?[1]– крикнул Карлос, входя во Двор.

– Sí. Este perro será el problema[2], – ответил Бобби.

Сеньора вошла во Двор вслед за мужчинами; после долгих споров они позвали Вожака и начали обрабатывать его раны сильно пахнущими химикатами – я сразу вспомнил милую даму в прохладной комнате. Вожак извивался, облизывался и тяжело дышал, пряча уши, пока Карлос мазал ранки на его морде.

Я не думал, что Спайк стерпит такое же обращение, но он безропотно стоял, пока люди обрабатывали его рану под ухом. Похоже, он привык к тому, что после боя приходит химический запах.

Несколько следующих дней превратились в кошмар. Никто уже не понимал, что происходит, особенно самцы.

Теперь Спайк стал главным – вызывал любого и каждого во Дворе один на один. Вожак прежде делал то же самое, но иначе. При Спайке малейшее нарушение правил приводило к немедленному наказанию – быстрому болезненному укусу. Если на территории Вожака игры становились чересчур буйными или назойливыми, он обязательно начинал с холодного предупреждения – пристально глядел или коротко рычал. А Спайк кусал нас иногда вообще без причины – была в нем темная энергия, странная и злая.

Когда самцы схлестывались за новое положение в стае, один на один, Спайк оказывался тут как тут и часто ввязывался, словно не мог удержаться от боя. Его вмешательство было лишним, оно приводило к лишнему напряжению. В мелкие перепалки, драки из-за того, что давным-давно решено – из-за места у кормушки, из-за кусочка земли под протекающей трубой, где было приятно лежать.

Когда мы играли в нашу игру – я держал резиновую косточку, а Коко пыталась ее утащить, – появлялся, рыча, Спайк, заставляя меня бросить трофей к его ногам. Иногда он уносил косточку в свой угол – игра прекращалась, пока не удавалось найти новую игрушку, – а иногда презрительно обнюхивал и оставлял валяться в грязи.

Когда Карлос приносил мешок костей, Спайк даже не утруждался подходить. Он выжидал, пока люди уйдут, а потом брал, что хотел. Некоторых псов Спайк не трогал – Ротти, Вожака и, как ни странно, Шустрика, но стоило мне вонзить зубы в угощение от Карлоса, я уже понимал, что скоро его будет грызть Спайк.

Таков был новый порядок. Мы с трудом усваивали правила, однако знали, кто их установил, и принимали их, так что я очень удивился, когда Шустрик выступил против Спайка.

Все произошло, конечно, из-за Сестры. Был редкий случай, когда три родственника – Шустрик, Сестра и я – стояли в углу, изучая жука, который выполз из-под забора. Оказаться рядом с семьей было очень приятно, особенно после наполненных тревогами последних дней. Я делал вид, будто никогда не видел ничего удивительнее крохотного черного насекомого.

Мы увлеклись и не заметили Спайка, который вдруг оказался рядом и обрушился на бок Сестры, – она по-щенячьи взвизгнула.

Я сразу припал к земле, – мы же ничего плохого не делали! – но Шустрик не вытерпел и ринулся на Спайка, оскалившись. Сестра метнулась прочь, а я, под воздействием ярости, какой не испытывал раньше, бросился за Шустриком в драку; мы рычали и кусались.

Я попытался вцепиться в спину Спайка, но он развернулся, и его челюсти сомкнулись на моей передней лапе. Я завизжал.

Шустрик вскоре оказался прижат к земле, но я уже не обращал внимания – боль в ноге была так мучительна, что я, скуля, похромал прочь, к калитке.

Как я и думал, калитка открылась, и во Дворе появился Бобби со шлангом в руках. Драка прекратилась; Шустрик успокоился, а Сестра спряталась за шпалами. Так что Бобби занялся моей ногой.

– Хороший пес, Тоби. Тихо, мальчик, – говорил он мне. Я чуть махнул хвостом. Когда Бобби тронул лапу – боль пронзила меня до плеча. Я лизнул его в лицо; пусть знает: я понимаю, что он не нарочно.

Сеньора повезла нас к милой даме в прохладную комнату. Бобби прижимал меня к столу, когда дама укольнула меня той же иглой с химическим запахом, что и прежде, и боль в ноге утихла. Я сонно лежал на столе, пока дама щупала мою ногу, и слушал ее голос – она говорила с Бобби и Сеньорой. Я ощущал ее заботу, ее тревогу, но не мог сосредоточиться, пока Сеньора гладила мою шерсть. Даже когда Сеньора затаила дыхание, услышав «необратимое повреждение», я только слегка поднял голову. Хотелось лежать на столе вечно – по крайней мере до обеда.

Когда я вернулся на Двор, я снова был в дурацком пластиковом конусе и щеголял здоровенной глыбой вокруг раненой ноги. Я хотел вгрызться в глыбу, однако конус не только придавал мне идиотский вид, он не давал мне добраться до ноги! Приходилось ковылять на трех лапах. Спайк, похоже, находил это забавным: он наскочил на меня грудью и повалил.

Нога болела без передышки, хотелось спать; часто приходила Коко и клала на меня голову. Дважды в день Бобби приносил мне угощение; я делал вид, будто не замечаю, что в мясо завернуто что-то горькое, хотя иногда не глотал, а, подождав немного, выплевывал маленькую белую штучку размером с горошину.

Я еще носил дурацкий ошейник, когда приехали люди. Было слышно, как на дороге хлопнули дверцы машин; мы принялись лаять, но перестали, услышав крик Сеньоры:

– Нет! Нет! Вы не заберете моих собак!

В ее голосе, безусловно, звучало горе, и мы с Коко в тревоге уткнулись друг в друга носами. Что происходит?

Калитка распахнулась; несколько мужчин осторожно вошли во Двор с уже знакомыми шестами. Некоторые держали перед собой какие-то баллончики и словно ждали нападения.

В чем бы ни состояла игра, многие из нас не против были поиграть. Коко подошла одной из первых; ее схватили и без сопротивления утащили в калитку. Многие из стаи охотно последовали следом, хотя некоторые не спешили – Сестра, Шустрик, Спайк, Вожак и я сам. Мне не хотелось хромать к людям. Хотят играть – пусть играют со Спайком.

Сестра бросилась прочь вдоль забора, словно надеясь найти дыру. Шустрик сперва последовал за ней, но потом безнадежно остановился. Два человека приблизились к Сестре и поймали ее. Шустрик позволил себя поймать, чтобы уйти с Сестрой, а Вожак с достоинством вышел вперед, когда его позвали.

Спайк же боролся с петлей, свирепо рычал и клацал зубами. Люди кричали; один из них направил тонкую струю жидкости из баллончика в его морду; запах немедленно обжег мой нос, несмотря на то что я был на другом конце Двора. Спайк прекратил сопротивление и рухнул на землю, закрыв лапами нос. Его вытащили за калитку и пошли ко мне.

– Хороший песик. Ножка болит? – спросил человек. Я чуть вильнул хвостом и наклонил голову, чтобы ему было легче надеть петлю, хотя дурацкий ошейник очень мешал.

За забором я расстроился, увидев, что Сеньора, плача, борется с Карлосом и Бобби. Ее печаль задела меня, и я рванулся с веревки, чтобы помочь ей.

Какой-то человек пытался вручить бумагу, но Сеньора бросила ее на землю.

– Что вы творите? Мы никому не делаем зла! – крикнул Бобби. От его гнева становилось страшно.

– Слишком много животных. Плохие условия, – сказал человек с бумагой. От него тоже исходил гнев. Я обратил внимание, что он был в темной одежде, и на груди блестело что-то металлическое.

– Я люблю своих собак, – крикнула Сеньора. – Не отнимайте их у меня. – От Сеньоры исходили печаль и страх.

– Жестокое обращение, – ответил человек.

Я ничего не понимал. Вся стая оказалась снаружи Двора, всех по очереди сажали в клетки на грузовиках, и это сбивало с толку. Большинство прижали уши и покорно опустили хвосты. Я оказался рядом с Ротти – его тяжелое пыхтение заполнило воздух.

Там, куда нас привезли, понятнее не стало – пахло это место, как прохладная комната милой дамы, только было жарко и полно тревожно лающих собак. Я пошел по своей воле и был немного разочарован, что попал в одну клетку с Шустриком и Вожаком – я бы предпочел быть с Коко или даже Сестрой, хотя самцы-соседи трусили, как и я, и смотрели на меня без вражды.

Лай стоял оглушительный, хотя все, безусловно, перекрывал яростный рев Спайка. Затем раздался резкий визг боли – какой-то пес подвернулся некстати. Кричали люди; через несколько минут Спайка провели мимо по коридору.

У нашей клетки остановился человек.

– А с этим что? – спросил он.

– Не знаю, – ответил человек, который только что увел Спайка.

От первого человека я чувствовал заботу пополам с печалью; от второго – только безразличие. Первый открыл дверцу и аккуратно потрогал мою ногу, отпихнув Шустрика.

– Тут уже не поможешь, – сказал он.

Я попытался дать ему понять, что без дурацкого ошейника я гораздо лучше.

– Никто не возьмет, – сказал первый человек.

– У нас слишком много собак, – сказал второй.

Первый сунул руку внутрь конуса и пригладил мои уши. Хотя это было нечестно по отношению к Сеньоре, я лизнул его руку. От него пахло другими собаками.

– Ладно, – сказал первый человек.

Второй потянулся и помог мне спрыгнуть на землю. Он надел на меня веревку и повел в крохотную, жаркую комнату. Там в клетке сидел Спайк; еще две собаки, которых я раньше не видел, стояли рядом, в стороне от клетки.

– Погоди-ка, – сказал первый человек, входя в комнату. Он протянул руку и снял с меня ошейник; поток воздуха поцеловал меня в морду. – Они этого терпеть не могут.

– Да как угодно, – сказал второй человек.

Люди ушли, захлопнув дверь. Одна собака – старая, старая самка – без всякого интереса обнюхала мой нос. Молодой самец поеживался от непрекращающегося лая Спайка.

Со стоном я улегся на пол. Громкое шипение наполнило уши, молодой самец заскулил.

Внезапно Спайк рухнул на пол. Я с любопытством смотрел на него, не понимая, что он затеял. Старая самка повалилась неподалеку, ее голова прижалась к клетке Спайка – я не думал, что он такое потерпит. Молодой самец скулил, и я смотрел на него, пока не закрыл глаза. На меня накатилась давящая усталость – так братья и сестра наваливались на меня, когда я был щенком. Я вспоминал об этом, погружаясь в темный спокойный сон – о том, как был щенком, как мы бегали с Матерью, о ласках Сеньоры, о Коко, о Дворе.

Ни с того, ни с сего на меня нахлынула печаль, которую я чувствовал от Сеньоры; захотелось бежать к ней, облизать ладони, чтобы она снова радовалась. Из всего, что я делал, радовать Сеньору казалось мне самым важным.

Я понял, что только это придавало моей жизни какой-то смысл.

5

Странно.

Отчетливо помню гулкую, жаркую комнату; помню, как яростно выл Спайк. Вдруг я провалился в глубокий сон, словно открыл пастью калитку и сбежал. Я помню, как задремал; возникло чувство, что прошло много времени, – так сон на вечернем солнце сокращает день, и внезапно наступает время вечерней кормежки. Но теперь сон перенес меня не только в новое время, но и в новое место.

Знакомым было ощущение теплых, извивающихся щенков вокруг меня, возня за место у соска, где богатое, живительное молоко будет наградой за толкания. Каким-то образом я вновь стал щенком, слабым и беспомощным, вновь оказался в Логове.

Когда я первый раз мутно рассмотрел мать, она оказалась совсем иной. Шерсть была светлая, а сама она была крупнее, чем Мать. Мои братья и сестры – целых семь! – были такие же светлые. Рассмотрев свои передние лапы, я понял, что не отличаюсь от остального помета.

Причем мои лапы были достаточно длинными – под стать остальному телу.

Вокруг слышался лай, и я мог учуять много собак, однако это был не Двор. Когда я осмелился выбраться из Логова, лапы ощутили грубую твердую поверхность; через несколько шагов мое исследование вдруг прервала проволочная изгородь. Мы находились в клетке с проволочным потолком и цементным полом.

От такого открытия я ослабел, поплелся обратно в Логово, чтобы забраться на кучу братьев и сестер и там лечь.

Я снова щенок и хожу с трудом. Новая семья, новая мать и новый дом. Шерсть у всех нас одинаково светлая, глаза темные. Молоко у моей новой мамы гораздо жирнее, чем у моей первой Матери.

Мы жили с человеком, который приносил еду моей матери, и она торопливо глотала ее, чтобы скорее вернуться в Логово и греть нас.

Где же Двор, Сеньора, где Шустрик и Коко? Я помнил жизнь довольно отчетливо, однако теперь все иначе, как будто я начал заново. Как такое может быть?

Я вспомнил неистовый лай Спайка, вспомнил, как, засыпая в жаркой комнате, мучился одним непонятным вопросом – вопросом своего предназначения. Я часто возвращался к этому странному вопросу – обычно, когда закрывал глаза, сдаваясь непреодолимому сну. Почему? Почему я снова щенок? Почему меня не отпускает навязчивое чувство, что я, как собака, что-то должен сделать?

В нашем загоне особенно не на что было смотреть, нечего было жевать – разве что друг друга, но узнав больше, мы с братьями и сестрами поняли, что есть еще щенки – в загоне справа: шустрые малыши с темной, торчащей во все стороны шерстью. С другой стороны жила неторопливая самка, со свисающим животом и набухшими сосками. Она была белая, с черными пятнышками; похоже, мы нисколько не интересовали ее. Загоны стояли в футе друг от друга, поэтому все, что мы могли – ловить запах щенков-соседей, с которыми очень хотелось поиграть.

Перед нами лежала длинная полоса зелени, манившая сладкими ароматами влажной земли и густой зеленой травы, но нас к ней не пускали – дверь клетки всегда была заперта. И клетки, и полоску травы окружал деревянный забор.

Человек не был похож на Бобби или Карлоса. Когда он заходил в клетку, чтобы накормить нас, он почти не разговаривал. От него исходило пустое безразличие, так не похожее на доброту людей, ухаживавших за нами на Дворе. Когда щенки соседнего загона бросались к нему, чтобы приветствовать, человек с ворчанием отталкивал их от миски, давая матери добраться до еды. Наши атаки были не такими решительными: не успевали мы доковылять до двери клетки, как человек уже входил, и мать давала нам понять – эта еда для нее. Иногда, переходя от клетки к клетке, человек говорил, но говорил не с нами. Он тихо бормотал, уставившись на листок бумаги в руке.

– Йоркширские терьеры, примерно неделя, – сказал он как-то, глядя на собак в клетке справа. Потом остановился у нашего загона. – Золотистые ретриверы, примерно три недели; далматинка разродится со дня на день.

Я полагал, что дни, проведенные во Дворе, приготовили меня к роли главного в семье, но, к моему негодованию, остальные не хотели этого понимать. Только я приготавливался схватить одного – как Вожак хватал Ротти, – двое или трое напрыгивали на меня, не понимая, что происходит. К тому времени, как мне удавалось их побороть, моя изначальная жертва, убежав, возилась с кем-то еще, как будто это все игрушки. Я пытался угрожающе рычать, однако получалось вовсе не страшно, а смешно, и братья и сестры радостно рычали в ответ.

Однажды наше внимание привлекла пятнистая соседка – она тяжело дышала и нервно металась по клетке. Мы инстинктивно собрались поближе к матери, которая внимательно следила за пятнистой. Та зубами разодрала одеяло и несколько раз пробежала по кругу, потом, задыхаясь, легла. Через несколько мгновений я поразился, увидев рядом с ней нового щенка, в пятнышках и какой-то липкой пленке, вроде пакета, которую мать тут же слизала. Языком она подтолкнула щенка, и через минуту он пополз к соскам – и тут я вспомнил, что голоден.

Мать вздохнула и позволила нам некоторое время сосать молоко, а потом резко поднялась на ноги. Один из братьев еще секунду повисел в воздухе, прежде чем отвалиться. Я прыгнул на него, чтобы преподать урок, и на некоторое время отвлекся.

Когда я в следующий раз посмотрел на пятнистую соседку, у нее было еще шесть щенков! Мать облизывала их, тощих и слабых, двигала к своему боку, чтобы они поели, пока она лежала неподвижно.

Пришел человек, осмотрел новорожденных, а потом открыл дверь клетки справа, с пушистыми щенками, и выпустил их на траву!

– Нет, тебе нельзя. – Он загородил дорогу матери, которая хотела последовать за щенками. Человек запер ее, затем поставил миски с едой щенкам. Те измазались в мисках и начали облизывать друг друга – эти дурачки и дня не протянули бы на Дворе. Их мать сидела у двери клетки и скулила, пока ее семейство не наелось, – тогда человек выпустил ее к щенкам.

Маленькие волосатики подошли к двери нашей клетки, чтобы обнюхать нас; наконец мы оказались нос к носу – прожив по соседству последние недели! Я лизал их липкие мордочки, а один из моих братьев стоял у меня на голове.

Человек оставил щенков бегать, а сам вышел через калитку в деревянном заборе – точно такую, как калитка, через которую Карлос и Бобби входили во Двор. Я с завистью смотрел, как щенки гоняются по крошечному пятнышку травы, обнюхивают собак в других клетках, играют друг с другом. Я устал сидеть в загоне и хотел выбраться, чтобы начать исследования. Каким бы ни был смысл моего существования, он явно не здесь.

Через несколько часов человек вернулся еще с одной собакой – такой же, как мать волосатых щенков, которые резвились на свободе; только это оказался самец. Человек загнал мать в загон и сунул туда же самца, прежде чем запереть дверь. Самец, похоже, был рад встретиться с матерью, но она зарычала на него, когда он полез на нее сзади.

Человек оставил калитку в деревянном заборе открытой, когда входил, и я с удивлением ощутил внутри себя страстное желание, когда увидел тонкую полоску внешнего мира по ту сторону забора. Если бы меня выпустили на траву, я мигом выскочил бы в открытую калитку, но щенки, естественно, не спешили воспользоваться такой возможностью; они слишком увлеклись борьбой.

Их мать уперлась передними лапами в дверь клетки и тихо плакала, пока человек по очереди выносил щенков в калитку. Вскоре он унес всех. Собака-мать шагала по клетке, тяжело дыша, пока самец лежа смотрел на нее. Я чувствовал ее боль и сам расстроился. Спустилась ночь, и мать позволила самцу лечь рядом с собой – похоже, они были знакомы.

Самец пробыл в клетке всего несколько дней, потом и его увели.

Тут настала наша очередь выходить! Мы радостно выбрались из клетки и набросились на еду, приготовленную человеком. Я съел свою долю и стал смотреть, как валяют дурака братья и сестры.

Все вокруг было влажное и сочное, совсем не похожее на сухую и пыльную землю на Дворе. Прохладный ветер приносил манящий запах открытой воды.

Я обнюхивал траву, когда пришел человек выпустить нашу мать. Братья и сестры поскакали к ней, а я нет – я нашел мертвого червяка. Потом человек ушел; и тут я подумал о калитке.

Что-то не так было с этим человеком. Он не называл меня Тоби. Он даже не разговаривал с нами. Я припомнил свою первую Мать; последний раз я видел ее, когда она уходила со Двора – потому что не могла жить с людьми, даже с такими любящими, как Сеньора. А этот человек нас вовсе не любил.

Мой взгляд уперся в ручку на калитке.

Рядом с дверью стоял деревянный стол. Забравшись на табуретку, я сумел залезть на стол, а оттуда дотянуться зубами до металлической ручки – она была не круглая, а продолговатая.

Мои крохотные зубы не позволяли уцепиться за ручку как следует, но я изо всех сил старался сделать то же, что сделала Мать, когда сбежала со Двора. Вскоре я потерял равновесие и шлепнулся на землю, так и не открыв калитку. Я посидел немного, в расстройстве полаял тоненьким голоском. Братья и сестры, как обычно, прибежали, чтобы прыгать на меня, но я раздраженно отвернулся. Некогда мне играть!

Я попробовал снова. Теперь я положил передние лапы на ручку, чтобы не грохнуться на землю, и тут же она опустилась, так что я всем телом нажал на нее по пути вниз. Я рухнул на дорожку с хрипом.

К моему изумлению, калитка приоткрылась. Я сунул нос в щель, нажал, и калитка открылась шире. Я был свободен!

Я резво выскочил наружу. Прямо передо мной лежала грунтовая дорога – две колеи в песчаной почве. Мой путь!..

Пробежав несколько футов, я оглянулся, что-то почуяв. Моя новая мать сидела у калитки, глядя на меня. Я вспомнил Мать на Дворе – она обернулась на меня только раз, прежде чем уйти в мир. Моя новая мать не пойдет со мной, понял я. Она остается с семьей. Я буду сам по себе.

Но я не медлил ни секунды. По прошлому опыту я знал, что есть дворы лучше, чем этот, дворы с любящими людьми, которые будут гладить меня. Знал, что настает пора бросить мамины соски. Так это и бывает: рано или поздно собака отрывается от матери.

Но главное: я знал, что передо мной открываются новые возможности, целый новый мир, который я смогу исследовать на своих длинных, хоть и неуклюжих пока лапах.

Проселок, в конце концов, вывел на шоссе, которого я решил держаться – хотя бы потому, что оно шло прямо по ветру, приносящему восхитительные запахи. После всегда пропеченного Двора я с удовольствием вдыхал запах сырых, гниющих листьев, деревьев и прудов. Я бежал вперед, носом к солнцу, радуясь свободе, навстречу приключениям.

Я услышал грузовик задолго до того, как увидел его, но так увлекся ловлей изумительного жука, что не увидел его, пока не хлопнула дверца. Человек с морщинистой загорелой кожей, в замызганной одежде встал на колени, протянув руки.

– Эй, братишка! – позвал он.

Я нерешительно смотрел на него.

– Потерялся, братишка? Потерялся?

Я повилял хвостом, подбежал к человеку, и он, взяв меня, поднял высоко над головой, – мне это не очень понравилось.

– Ты хорош, братишка, похоже, чистокровный ретривер; откуда взялся?

Он говорил так, что я вспомнил, как Сеньора первый раз назвала меня Тоби. Тут я сообразил, что происходит: как люди нашли мою первую семью в трубе, так этот человек нашел меня в траве. И теперь моя жизнь будет такой, какой захочет он.

«Да, – решил я. – Наверное, мое имя – Братишка». И меня поразило, когда человек посадил меня в грузовик, рядом с собой. На переднее сиденье!

Человек пах дымом и еще чем-то едким – я вспомнил, как Карлос и Бобби сидели на Дворе за маленьким столиком, разговаривали и передавали друг другу бутылку. Человек засмеялся, когда я потянулся лизнуть его в лицо, и потом смеялся, когда я протискивался в узкие места грузовика, впитывая богатые, странные запахи.

Мы тряслись довольно долго, и наконец человек остановил грузовик.

– Здесь тенек, – сказал он мне.

Я нерешительно огляделся. Перед нами было здание с несколькими дверями, из одной двери доносился сильный химический запах – точно такой же, какой окутывал человека.

– Я зайду только на одну, – пообещал человек, поднимая окна. Я не понимал, что он уходит, пока он не выскользнул наружу и не захлопнул за собой дверь. А как же я?

Я нашел ремень и пожевал его, потом мне надоело, и я прилег поспать.

Когда я проснулся, было жарко. Солнце заливало душную и влажную кабину. Тяжело дыша, я начал поскуливать и, упершись передними лапами в раму, поднялся, чтобы посмотреть, куда ушел человек. От него не было и следа! Я опустил лапы, которые горели от раскаленной рамы.

Мне никогда раньше не было так жарко. Примерно час я топал по обжигающему переднему сиденью. Я начал дрожать, перед глазами все плыло. Я вспомнил кран с водой на Дворе; я вспомнил молоко матери; я вспомнил струю из шланга Бобби, которой он прекращал собачьи драки.

В окне я смутно разглядел глядящее на меня лицо. Но это был не тот мужчина; это была женщина с длинными белыми волосами. Она, похоже, сердилась, и я в страхе отполз от нее.

Когда ее лицо пропало, я снова лег, почти теряя сознание. У меня уже не было сил ходить. Лапы налились тяжестью и начали дергаться сами собой.

И вдруг раздался сильный удар, качнувший грузовик! Мимо меня пролетел камень, отскочил от сиденья и упал на пол. Светлые осколки осыпали меня дождем, и прохладный воздух лизнул мою морду. Я потянулся ему навстречу.

Я чувствовал себя беспомощным, когда руки просунулись под мое тело и подняли в воздух – я был не в силах делать что-либо и замер у женщины на руках.

– Бедный щеночек. Бедный, несчастный щеночек, – прошептала женщина.

«Меня зовут Братишка», – подумал я.

6

Ничто в моей жизни не сравнится с прохладным, чистым потоком, который вырвал меня из сна без сновидений. Женщина стояла надо мной с бутылкой воды, и я ловил великолепные брызги. Я вздрагивал от удовольствия, от бегущей по спине струйки, поднимал пасть, чтобы укусить ее, как кусал когда-то дождик из крана над лоханью во Дворе.

Рядом стоял мужчина; они с женщиной смотрели на меня озабоченно.

– Думаете, он поправится? – спросила женщина.

– Похоже, вода творит чудеса, – ответил мужчина.

От них обоих исходило восхищение, которое я часто ощущал от Сеньоры, когда она стояла у забора, глядя на наши игры. Я перекатился на спину, чтобы вода лилась мне на животик, и женщина засмеялась.

– Какой милый щеночек! – воскликнула она. – Не знаете, кто это?

– Похоже, золотистый ретривер, – сказал мужчина.

– Ах, щеночек, – проворковала женщина.

Да, я готов быть Щеночком, я готов быть Братишкой. Я буду кем хотите. Когда женщина подхватила меня на руки, не обращая внимания на мокрое пятно, которое я посадил ей на кофту, я целовал ее, пока она не закрыла глаза и не захихикала.

– Я возьму тебя домой, малыш. Познакомлю тебя кое с кем.

Что ж, похоже, я стал собакой переднего сиденья! Женщина, сев за руль, взяла меня на колени, и я с благодарностью глядел на нее. Заинтересовавшись новым окружением, я все-таки сполз и начал исследовать машину, обдуваемый потоками воздуха из двух вентиляторов. Ветер холодил мокрую шерсть; я даже начал дрожать и свернулся клубочком на плоском полу машины – там ласковое тепло, как от Матери, быстро убаюкало меня.

Я проснулся, когда машина остановилась; женщина нагнулась и подняла меня.

– Какой же ты милый, – прошептала она. Прижав меня к груди, она вышла из машины. Я чувствовал, как колотится ее сердце, и ощущал что-то вроде тревоги. Я зевнул, прогоняя последние остатки дремы, и, ненадолго присев в травке, приготовился встретить то, что заставило женщину волноваться.

– Итан! – позвала она. – Иди сюда; познакомься.

Я с любопытством посмотрел на женщину. Мы стояли перед большим белым домом; интересно, есть ли за ним клетки или большой двор? Впрочем, я не слышал лая – может, я вообще был первой собакой здесь.

Передняя дверь дома распахнулась, и на пороге появился человечек, каких я раньше не видел, пропрыгал по цементным ступенькам и замер на траве.

Мы уставились друг на друга. Я понял, что это человеческий детеныш, мальчик. Его губы растянулись в улыбке, и он распахнул руки.

– Щенок! – пропел человечек, и мы бросились навстречу, сразу полюбив друг друга. Я не переставая лизал его, а он хихикал, пока катились по траве.

Наверное, мне раньше и в голову не приходило, что на свете существуют мальчики, но теперь, найдя себе одного, я решил, что это самая замечательная вещь в мире. Мальчик пах грязью, сахаром и какими-то непонятными животными, от его пальцев исходил легкий аромат мяса, и я лизал их.

К вечеру я узнавал мальчика не только по запаху, но и по виду, голосу, жестам. У него были темные волосы, как у Бобби, только очень короткие, и глаза – гораздо светлее. Он наклонял голову, глядя на меня, словно хотел больше услышать, а не увидеть. Его голос искрился радостью, когда он говорил со мной.

Но главное, я упивался его запахом, лизал лицо, грыз пальцы.

– Мама, мы оставим его? Можно? – спросил мальчик между хихиканьями.

Женщина присела на корточки и погладила меня по голове.

– Ты ведь знаешь папу, Итан. Он спросит, будешь ли ты ухаживать за псом…

– Буду! Буду!

– Будешь ли гулять с ним и кормить…

– Каждый день! И гулять, и кормить, и расчесывать, и воду давать…

– И тебе придется убирать, когда он нагадит в саду.

Мальчик промолчал.

– Я купила в магазине корм для щенков; пусть пообедает. Ты не поверишь, мне пришлось заехать на заправку и купить бутылку воды; бедняжка чуть не умер от теплового удара.

– Будешь обедать? А? Обед? – спросил мальчик.

Мне понравилось, как это звучит.

К моему удивлению, мальчик подхватил меня и понес прямо в дом! Я в жизни не представлял, что такое возможно.

Мне тут понравится.

Некоторые полы были мягкими и пахли теми же животными, что и мальчик; в других местах пол был скользкий и твердый – лапы разъезжались подо мной, когда я шел за мальчиком по дому. Если он брал меня на руки, поток любви вызывал сосущее чувство в моем животе, похожее на голод.

Я лежал на полу и боролся с мальчиком за тряпку, когда раздался стук, – я уже знал, – так захлопывается дверца машины.

– Папа приехал, – сказала женщина, которую звали Мама, мальчику, которого звали Итан.

Мальчик встал и повернулся к двери; Мама встала рядом. Я схватил тряпку и строго встряхнул ее, но она была уже не такая интересная без мальчика на другом конце.

Открылась дверь, и мальчик крикнул:

– Папа, привет!

В комнату вошел человек и стал разглядывать Маму и Итана.

– Ну, и в чем дело? – спросил он.

– Пап, мама нашла щенка… – сказал Итан.

– Он был заперт в машине и умирал от жары, – сказала Мама.

– Пап, можно его оставить? Это лучший щенок в мире!

Я решил переждать в безопасности и, приземлившись на ботинки мальчика, начал кусать шнурки.

– Ох, не знаю, сейчас непростые времена, – ответил папа. – Ты представляешь, сколько забот требует щенок? Итан, тебе только восемь. Это слишком большая ответственность.

Я дернул за шнурок и попытался убежать с ним, но он все еще держался за ногу и дернул меня обратно, так что я упал на пол. Зарычав, я снова набросился на шнурок и устроил ему хорошую трепку.

– Я буду о нем заботиться, буду гулять с ним, кормить и мыть, – говорил мальчик. – Пап, он лучший в мире. Он уже привык к дому!

Поборов ботинки, я решил, что пора немного передохнуть, и присел, окатив мочой табурет.

Ох, какой поднялся переполох!

Вскоре мы с мальчиком сидели на мягком полу. Мама спрашивала:

– Джордж?

Итан начинал говорить:

– Джордж? Сюда, Джордж! Привет, Джордж!

Потом папа говорил:

– Скиппи?

И Итан принимался повторять:

– Скиппи? Ты Скиппи? Сюда, Скиппи!

Это было утомительно.

Потом мы играли во дворе, и мальчик называл меня Бейли.

– Сюда, Бейли! Ко мне, Бейли! – кричал он, хлопая себя по коленям. Я подходил к нему, а он убегал, и так мы носились кругами по двору. Мне казалось, что это продолжение игры в доме. Я готов был откликаться и на «Шершень», и на «Айк», и на «Крепыш», но, похоже, они решили остановиться на «Бейли».

Потом я поел, и мальчик повел меня в дом.

– Бейли, познакомься с котом Смоки.

Крепко прижав меня к груди, Итан повернулся, чтобы я смог увидеть сидящее посреди пола серо-коричневое животное. Вот от кого тот странный запах! Существо было крупнее меня, с маленькими ушками – которые было бы приятно кусать. Я попытался вырваться, чтобы поиграть с новым другом, но Итан держал крепко.

– Смоки, это Бейли, – сказал он.

В конце концов мальчик опустил меня на пол, и я бросился поцеловать кота, однако он оттянул губы, обнажив ряд действительно злобных зубов, и зашипел, выгнув спину и задрав трубой пушистый хвост. Я остановился, пораженный. Он не хочет играть? Затхлый запах из-под его хвоста был великолепен. Я осторожно двинулся, чтобы по-дружески обнюхать зад Смоки, но он зафырчал и поднял лапу, выставив когти.

– О, Смоки, будь умницей, будь умницей.

Смоки посмотрел на Итана убийственным взглядом. Я приободрился от тона мальчика и дружелюбно заскулил, но кот остался непреклонным и даже стукнул меня по носу, когда я попытался лизнуть его в морду.

Ну что ж, я готов играть с ним, когда он захочет, а пока у меня были дела поважнее сопливого кота. Следующие несколько дней я пытался понять свое место в семье.

Мальчик жил в маленькой комнате, полной замечательных игрушек, а Мама и Папа жили в комнате вообще без игрушек. Еще в одной комнате была чаша с водой, из которой можно было пить, только забравшись внутрь, и тоже никаких игрушек, если не считать белой бумаги, которую можно было тянуть со стены длинной лентой. Комнаты для сна были наверху лестницы – я не мог взобраться по ступенькам даже со своими длинными собачьими ногами.

Стоило мне решить, что пора присесть и облегчиться, все в доме словно сходили с ума – хватали меня, бегом тащили прочь из дома, сажали в траву и ждали, пока я опомнюсь и займусь своими делами; а уж тогда хвалили так, что начинало казаться, будто это моя главная задача в семье. Впрочем, хвалили непоследовательно – уходя, мне оставляли бумагу, чтобы рвать, и если я присаживался на нее, меня называли хорошим псом, хоть и не с радостью, а только с облегчением. И как я уже говорил, когда все были в доме, на меня сердились за то же самое.

– Нет! – кричали Мама или Итан, если я мочил пол.

– Умница! – пели они, если я писал в траву.

– Хорошо, так можно, – говорили они, если я писал на бумагу. Я не мог понять – что с ними не так?

Папа почти не обращал на меня внимания, хотя я чувствовал, что ему нравится, когда утром я сижу с ним, пока он ест. Он относился ко мне с легкой привязанностью – ничего общего с безудержным восхищением, исходящим от Итана, при этом я чувствовал, что к сыну родители относятся с обожанием. Иногда вечером папа сидел за столом с мальчиком, и они негромко и сосредоточенно разговаривали. По комнате разносился едкий запах. Папа позволял мне ложиться на его ноги – ноги мальчика были далеко от пола, я не мог дотянуться.

– Смотри, Бейли, мы построили самолет, – сказал мальчик после одного такого вечера и протянул мне игрушку. От химического запаха у меня заслезились глаза, и я даже не попытался ее схватить. Мальчик радостно бегал по дому с игрушкой в руках, я гонялся за ним, стараясь поймать. Потом мальчик поставил самолет на полку с другими игрушками, которые слабо пахли тем же запахом. На этом все кончилось, пока мальчик и папа не решили построить новую.

– Это ракета, Бейли, – сказал мне Итан, показывая игрушку, похожую на палку. Я ткнулся в нее носом. – Однажды мы полетим на Луну, и там будут жить люди. Хочешь быть космической собакой?

Услышав слово «собака» и почувствовав вопрос, я завилял хвостом. «Да, – подумал я. – Я с удовольствием помогу чистить тарелки».

Мы иногда чистили тарелки – мальчик ставил тарелку с едой на землю, а я вылизывал. Это была моя обязанность – только пока Мама не видит.

А главной моей обязанностью была игра с мальчиком. Каждый вечер Итан укладывал меня в ящик с мягкой подушкой внутри, и я приучился ждать там, пока Мама и Папа не придут пожелать мальчику доброй ночи – после этого мальчик разрешал мне забраться в кровать. Если ночью мне становилось скучно, я всегда мог погрызть мальчика.

Моя территория была за домом, но через несколько дней мне открылся новый мир – «округа». Итан, как угорелый, выскакивал из ворот, я – за ним, и мы находили других мальчиков и девочек; они обнимали меня, боролись со мной, отнимали у меня игрушки из пасти и бросали.

– Мой пес Бейли! – с гордостью говорил Итан, приподняв меня. Я начинал извиваться, услышав свое имя.

– Смотри, Челси, – Итан протягивал меня девочке одного с ним роста. – Это золотистый ретривер. Моя мама его спасла; он умирал в машине от тепличного удара. Когда он вырастет, я буду с ним охотиться на дедушкиной ферме.

Челси прижимала меня к груди и смотрела в глаза. У нее были длинные волосы – даже светлее, чем у меня, от нее пахло цветами, шоколадом и другой собакой.

– Милый, милый Бейли, я тебя люблю, – пела она мне.

Челси мне нравилась; едва увидев меня, она опускалась на колени и позволяла тянуть ее за длинные белые волосы. Собачий запах на ее одежде принадлежал Мармеладке – длинношерстной коричнево-белой собаке, старше меня, но еще не взрослой. Когда Челси выпускала Мармеладку со двора, мы боролись часами; а иногда к нам присоединялся Итан – и мы играли, играли, играли.

Когда я жил на Дворе, Сеньора любила меня, но теперь стало ясно, что это была общая любовь – ко всем собакам стаи. Сеньора называла меня Тоби, однако она не шептала мое имя, как шептал ночами на ухо мальчик – «Бейли, Бейли, Бейли». Мой мальчик любил именно меня; мы были центром вселенной друг для друга.

Жизнь на Дворе научила меня убегать через калитку. Это умение привело меня к моему мальчику. Жить с мальчиком, любить его – вот мое предназначение. От самого пробуждения до того момента, когда пора было ложиться спать, мы были вместе.

И тут, разумеется, все изменилось.

7

Моим самым любимым занятием стало учить новые трюки, как называл их мой мальчик; он говорил со мной ободряющим тоном и давал вкусности. Например, «сидеть».

– Сидеть, Бейли, сидеть! – говорил мальчик и наваливался на мой зад, прижимая к земле, а потом давал собачью галету.

– Собачья дверь! Собачья дверь! – Для этого трюка мы выходили в «гараж», где Папа держал машину, и мальчик пропихивал меня через пластиковую створку в боковой двери – на задний двор. Потом звал меня, я носом приоткрывал створку, и Итан давал мне собачью галету!

Я с радостью замечал, что ноги продолжают расти вместе со мной, так что, когда ночи стали прохладнее, я уже не отставал от мальчика, даже бегом.

И вдруг однажды утром трюк с собачьей дверью сильно изменился. Мальчик проснулся рано, почти сразу после рассвета. Мама металась по комнатам.

– Убери Бейли! – крикнула мальчику Мама. Я оторвался от игрушки, которую увлеченно грыз, и заметил кота Смоки, который сидел на полке и смотрел на меня ужасно надменно. Я подобрал игрушку и потряс ее, чтобы Смоки понял, какое развлечение он пропускает из-за своего высокомерия.

– Бейли! – позвал Итан. Он нес мою постель, и я, заинтересовавшись, последовал за ним в гараж. Что это за игра?

– Собачья дверь, – сказал мне мальчик. Я обнюхал его карманы, но никаких галет там не было. Поскольку смысл игры, по моему мнению, состоял в собачьих галетах, я решил отвернуться и задрал лапу на велосипед.

– Бейли! – В голосе я услышал нетерпение и удивленно взглянул на мальчика. – Ты спишь тут, ясно, Бейли? Будь хорошим псом. Если захочешь в туалет, выйдешь через собачью дверь, ясно? Собачья дверь, Бейли. Мне пора в школу. Понял? Бейли, я тебя люблю.

Мальчик обнял меня, а я лизнул его в ухо. Когда он повернулся, я, естественно, пошел за ним, но он не дал мне пройти в дом.

– Нет, Бейли, будешь ждать в гараже, пока я не вернусь. Собачья дверь, ясно, Бейли? Будь хорошим псом.

Он захлопнул дверь у меня перед носом.

«Ждать»? «Собачья дверь»? «Хороший пес»? Что общего у этих слов, которые я так часто слышал, и что значит «ждать»?

Я не видел в этом никакого смысла. Я обнюхал гараж, полный замечательных запахов, но мне не захотелось его исследовать; мне нужен мой мальчик. Я полаял, однако дверь в дом оставалась закрытой; я поцарапал ее. Снова ничего.

Я услышал, как перед домом кричат дети, и подбежал к большой двери гаража – вдруг она поднимется, как бывало, если перед ней стоял мальчик. Ничего не произошло. Какая-то громкая машина унесла голоса детей прочь. Через несколько минут я услышал, как уехала машина Мамы, и тогда мир, полный жизни, радостей и шума, стал невыносимо тихим.

Какое-то время я лаял, но это ничего не дало, хотя я чуял за дверью запах Смоки – ехидного свидетеля моего затруднения. Я поцарапал дверь. Я погрыз какие-то ботинки. Я разбросал свою собачью постель. Я нашел мусорный мешок, полный тряпок, разодрал его, как делала Мать, когда мы охотились за отходами, и разбросал тряпки по гаражу. Я написал в одном углу и накакал в другом. Я опрокинул металлическую емкость и съел несколько кусков курицы, спагетти и вафлю, потом вылизал банку из-под рыбы, которая пахла, как пасть Смоки. Я поел бумаги. Я опрокинул миску с водой и погрыз ее.

Заняться было нечем.

В конце самого длинного дня в моей жизни я услышал, как на дорожку въехала Мамина машина. Хлопнула дверца, и в доме раздались торопливые шаги.

– Бейли! – крикнул мальчик, открывая дверь.

Я бросился к нему вне себя от радости. Но мальчик застыл, оглядывая гараж.

– Ох, Бейли, – сказал он печальным голосом.

Переполненный радостной энергией, я метнулся мимо него и понесся по дому, прыгая через мебель. Я нашел Смоки и гнался за ним по лестнице, и лаял, когда он забился под кровать Мамы и Папы.

– Бейли! – позвала Мама строгим голосом.

– Плохой пес, Бейли, – сердито сказал мальчик.

Меня потрясло несправедливое обвинение. Плохой? Меня по ошибке заперли в гараже, но я готов простить их. С чего же они хмурятся и грозят мне пальцем?

Вскоре я снова был в гараже и помогал мальчику собирать все, с чем я поиграл. Большую часть он отправлял в мусорный бак, который я повалил. Пришла Мама и начала разбирать тряпки; некоторые она отнесла в дом, однако никто не похвалил меня за то, что я нашел эти спрятанные вещи.

– Собачья дверь, – сказал сердито мальчик, не подумав дать угощение. Я начал подозревать, что «собачья дверь» – то же самое, что и «плохой пес»; это меня, мягко говоря, разочаровало.

Очевидно, у всех был трудный день, и я охотно забыл бы неприятный случай, но когда приехал Папа, Мама и мальчик поговорили с ним. Он кричал, и я знал, что он сердится на меня. Я тихонько убрался в гостиную, не обращая внимания на коварную рожу Смоки.

Сразу после ужина Папа и мальчик уехали. Мама сидела за столом и смотрела на бумаги, не отрываясь, даже когда я подошел и положил замечательный мокрый мячик ей на колени.

– Ой, фу, Бейли, – сказала она.

Когда мальчик и Папа вернулись, Итан позвал меня в гараж и показал большой деревянный ящик. Он залез внутрь, я, конечно, за ним, хотя в ящике было жарко и тесно для двоих.

– Бейли, это конура. Твоя собачья конура.

Я не понимал, какое отношение этот ящик имеет ко мне, но охотно согласился играть в «конуру», когда появилось угощение. «Конура» означало «залезть в собачий ящик и скушать галету». Мы делали трюк с конурой и трюк с собачьей дверью, пока Папа ходил по гаражу и раскладывал вещи по полкам, привязывая веревку на металлический бак. Я был несказанно рад, что в трюке «собачья дверь» снова появилось угощение!

Когда мальчик устал от трюков, мы залезли внутрь, чтобы побороться.

– Пора в кровать, – сказала Мама.

– Ну мам, ну пожалуйста! Я еще поиграю?

– Нам завтра обоим в школу, Итан. Скажи Бейли «спокойной ночи».

Подобные разговоры все время происходили в доме, и я редко прислушивался, но сегодня поднял голову, услышав свое имя, и почувствовал, как изменилось настроение мальчика. Он стоял, опустив плечи, явно опечаленный.

– Ладно, Бейли, пора спать.

Я знал, что значит «спать», но нас ждал новый поворот событий – мальчик вывел меня в гараж и мы снова сыграли в «конуру». У меня получилось замечательно, но тут же я застыл от удивления – мальчик запер меня в гараже, совсем одного.

Я залаял, пытаясь понять, в чем дело. Это из-за того, что я разбросал собачью постель? Я ведь все равно на ней не спал, она только для вида. Они что, хотят, чтобы я всю ночь провел снаружи, в гараже? Быть не может.

Или может?

От такого расстройства я, не удержавшись, заскулил. Представив, как мальчик лежит в своей постели без меня, совсем один, я так огорчился, что захотелось погрызть ботинки. Я завыл громче, сердце разрывалось на части.

После десяти или пятнадцати минут невыносимого горя дверь гаража скрипнула.

– Бейли, – шепнул мальчик.

Я радостно подбежал к нему. Он принес одеяло и подушку.

– Конура, конура. – Он забрался в конуру, разложил одеяло на тонкой подстилке. Я вошел следом – пара лап осталась торчать наружу. Я со вздохом положил голову мальчику на грудь, а он гладил мои уши.

– Хороший пес, Бейли, – бормотал мальчик.

Немного погодя Мама и Папа открыли дверь дома и стояли, глядя на нас. Я вильнул хвостом, но не стал вставать, чтобы не разбудить мальчика. В конце концов Папа взял Итана на руки, а Мама поманила меня рукой, и мы оба оказались на постели в доме.

На следующий день, как будто мы ничего не усвоили из наших ошибок, я снова оказался в гараже! На этот раз дел было гораздо меньше, хотя я сумел, пусть и с трудом, вытянуть подстилку из конуры и как следует разодрать. Я бросался на мусорный бак, но не смог сбить крышку. На полках нечего было грызть – на тех, по крайней мере, до которых я доставал.

Когда я напал на створку собачей двери, мой нос уловил богатые запахи приближающегося ливня. На Дворе сухая песчаная пыль каждый день обволакивала наши пересохшие языки; там, где жил мой мальчик, было влажнее и прохладнее, и мне нравилось, как смешиваются и меняются запахи во время дождя. Замечательные деревья, усыпанные листьями, затеняли землю везде, где мы гуляли, они задерживали капли дождя, а потом разбрызгивали под ветром. Все было такое восхитительно влажное – даже самые жаркие дни перемежались прохладными ночами.

Манящие запахи тянули мою голову в собачью дверь, и вдруг, совершенно случайно, я оказался в саду – а ведь мальчик не пихал меня!

Охваченный восторгом, я носился с лаем по заднему двору. Получилось так, будто собачья дверь нарочно оказалась тут, чтобы я выскочил во двор из гаража! Я присел и облегчился – мне все больше нравилось делать свои дела снаружи, а не в доме, и не из-за скандалов. Мне нравилось вытирать лапы о лужайку, когда схожу, и оставлять запах пота с подушечек лап на травинках. Гораздо приятнее задирать лапу и помечать границы двора, чем, скажем, угол дивана.

Вскоре, когда мелкая изморось сменилась серьезным дождем, я обнаружил, что собачья дверь работает в обе стороны! Жаль, что мальчика не было дома – он не видел, как я обучаюсь.

Дождь закончился, я выкопал яму, погрыз шланг и полаял на Смоки, который сидел на окне и делал вид, что меня не слышит. Когда большой желтый автобус затормозил перед домом, чтобы выпустить мальчика, Челси и несколько соседских детей, я был во дворе. Мальчик со смехом побежал ко мне.

После этого я редко заходил в конуру – только если Мама и Папа кричали друг на друга. Тогда Итан приходил в гараж, забирался со мной в конуру и обхватывал меня руками; я сидел неподвижно – столько, сколько нужно. Я решил, что это мое предназначение – утешать мальчика, когда ему требуется.

Иногда семьи из округи уезжали, и появлялись новые; когда в дом недалеко от нас въехали Дрейк и Тодд, я счел это хорошей новостью. Дело не только в том, что Мама приготовила вкусное печенье для новых соседей и две из них скормила мне – за то, что составил ей компанию на кухне. Новые мальчики – новые партнеры для игр.

Дрейк был старше и выше Итана, но с Тоддом Итан был одного возраста, и они быстро сдружились. У Тодда и Дрейка была сестра Линда, еще младше; она давала мне сладости, когда никто не видел.

Тодд оказался не таким, как Итан. Он любил играть на берегу ручья со спичками – поджигал пластиковые игрушки вроде кукол Линды. Итан тоже участвовал, однако смеялся не так, как Тодд; чаще молча смотрел, как горят вещи.

Когда Тодд объявил, что у него есть фейерверки, Итан пришел в возбуждение. Я никогда не видел фейерверков, поэтому здорово испугался вспышки и шума, и того, как пахла потом дымом пластиковая кукла – по крайней мере та ее часть, которую мне удалось найти после взрыва. По настоянию Тодда, Итан принес из дома одну из игрушек, которую они делали с отцом. Мальчики сунули в нее фейерверк, подбросили в воздух, и она взорвалась.

– Здорово! – закричал Тодд. Но Итан затих, хмуро глядя на пластиковые осколки, уплывающие по ручью. Я почувствовал, как в нем борются разные чувства. Когда Тодд бросил фейерверк в воздух, один упал рядом со мной, и ударная волна стукнула меня в бок. Я бросился к моему мальчику – он обнял меня и отвел домой.

То, что я легко мог выбраться на задний двор, давало много преимуществ. Итан не всегда аккуратно запирал калитку в заборе, а значит, я свободно мог ускользнуть и гулять по окрестностям. Я убегал и отправлялся проведать коричнево-белую Мармеладку, которая жила в большой проволочной клетке рядом с домом. Я хорошенько помечал тамошние деревья, а иногда, захваченный непонятным, но знакомым запахом, забирался, держа нос по ветру, далеко от дома в поисках приключений. Иногда в своих скитаниях я вовсе забывал о моем мальчике; но вспоминал о случае, когда нас везли со Двора в прохладную комнату с милой дамой; тогда собака с переднего сиденья пахла очень вызывающе; такой же запах манил меня сейчас.

Только потеряв запах, я вспоминал, кто я, и, развернувшись, спешил домой. Когда Итан приезжал на автобусе, мы с ним ходили к дому Челси и Мармеладки; мама Челси угощала Итана закусками, и он всегда делился со мной. В другие дни Итана привозила на машине Мама. В некоторые дни никто в доме не вставал в школу, и мне приходилось лаять, чтобы всех разбудить!

Хорошо, что меня больше не заставляли спать в гараже. Я бы не вынес, если бы они проспали утро!

Однажды я зашел дальше, чем обычно, поэтому вернулся домой уже к вечеру. Я волновался – внутренние часы говорили, что я пропустил автобус Итана.

Я срезал дорогу у ручья и оказался у двора Тодда. Он играл на грязном берегу и, увидев меня, позвал:

– Эй, Бейли! Бейли, ко мне!

Я смотрел на него, не скрывая подозрительности. В нем было что-то необычное, что-то вызывающее недоверие.

– Пойдем, песик, – сказал Тодд, хлопая ладонью по ноге. Он повернулся и пошел к своему дому.

Куда мне было деваться? Я должен делать то, что велит человек. Я опустил голову и потрусил следом.

8

Тодд впустил меня в дом через заднюю дверь, бесшумно затворив за собой. Некоторые окна были занавешены, и в комнате было темно и мрачно. Тодд провел меня мимо кухни, где сидела, уставившись в мерцающий телевизор, мать. Я понял по его поведению – мне нельзя шуметь, но я чуть повилял хвостом, почуяв запах его матери – такой же химический, как у мужчины, который нашел меня на дороге и назвал Братишка.

Мать нас не заметила, зато Линда точно увидела, когда мы проходили мимо по гостиной. Она тоже смотрела телевизор, однако сползла с дивана и пошла за нами по коридору.

– Нельзя, – зашипел на нее Тодд.

Это слово я знал прекрасно и поежился, слыша злобу в голосе Тодда.

Линда протянула руку, и я лизнул ее, но Тодд отпихнул сестру.

– Отстань. – Он открыл дверь. Я вошел, обнюхивая тряпки на полу. Комната была маленькая, с кроватью. Тодд запер дверь.

Я нашел корку хлеба и быстро съел ее – просто чтобы прибраться в комнате. Тодд сунул руки в карманы.

Он сел за стол и выдвинул ящик. Я почуял запах фейерверков – этот резкий запах ни с чем не спутаешь.

– Я не знаю, где Бейли, – бормотал Тодд. – Я не видел Бейли.

Я повилял хвостом, услышав свое имя, потом зевнул и повалился на мягкую кучу тряпок. Меня утомило долгое приключение.

От тихого стука в дверь Тодд вскочил на ноги. Я тоже подпрыгнул и стоял позади него, пока он шепотом ругался через щель с Линдой – я ее чуял по запаху, хотя почти не видел в темном коридоре. Она явно чего-то боялась и что-то хотела; мне стало тревожно. Я тяжело задышал и нервно зевнул. От напряжения уже не хотелось ложиться.

Разговор закончился тем, что Тодд захлопнул дверь и снова запер замок. Трясясь от возбуждения, он полез в ящик стола, порылся там и достал маленький тюбик. Открыл крышку тюбика и осторожно понюхал; по комнате разнесся сильный химический запах. Этот терпкий аромат появлялся, когда мой мальчик и Папа сидели за столом со своими игрушками.

Когда Тодд протянул тюбик мне, я уже знал, что совать туда нос не хочу, и отдернул голову. Почувствовав волну гнева, я испугался. Тодд взял тряпку, накапал на нее немного прозрачной жидкости из тюбика, потом сложил ее так, чтобы липкая масса расползлась по ней целиком.

И тут я услышал Итана – он горестно кричал за окном:

– Бейли-и-и!

Я побежал к окну и подпрыгнул. Было высоко, и я, ничего не видя, расстроенно залаял.

Тодд больно ударил меня ладонью по заду:

– Нет! Плохой пес! Не лаять!

От него снова хлынула волна ярости, едкая, как запах от тряпки в его руке.

– Тодд! – позвал женский голос из глубин дома.

Тодд бросил на меня злобный взгляд.

– Жди здесь. Жди, – прошипел он, выйдя из комнаты и плотно закрыв дверь.

Мои глаза слезились от запаха, который все еще висел в воздухе. Я нерешительно ходил по комнате. Мой мальчик звал меня, а я не мог понять, какое право имеет Тодд меня запирать, как будто тут гараж.

Внезапно я услышал слабый звук: Линда открыла дверь и протянула мокрый крекер.

– Сюда, Бейли, – прошептала она. – Хорошая собачка.

Что мне действительно хотелось, так это убраться отсюда; но я же не дурак, я съел крекер. Линда открыла дверь шире.

– Давай, – скомандовала она.

Большего мне не требовалось. Я помчался за ней по коридору, спустился по ступеням и подбежал к передней двери. Линда распахнула ее, и свежий ветер стер ужасные запахи с моей головы.

По улице медленно ехала Мамина машина, в окошко выглядывал мой мальчик, крича «Бейли!»

Я помчался за машиной со всех ног. Задние огни машины ярко блеснули. Итан выскочил наружу и побежал ко мне.

– Ох, Бейли, где ты пропадал? – воскликнул он, зарывшись лицом в мою шерсть. – Ты плохой, плохой пес.

Я знал, что плохой пес – это нехорошо, но от мальчика лучилась такая любовь, что я почувствовал, что сейчас плохой пес – почему-то хорошо.

Вскоре после приключения в доме Тодда меня взяли кататься на машине – мы поехали к человеку в чистой, прохладной комнате. Я понял, что уже бывал в похожем месте. Папа привез туда нас с Итаном, и по его поведению я понял, что меня за что-то наказывают – вряд ли это справедливо. На мой взгляд, если кого и нужно везти в прохладную комнату, так это Тодда. Он плохо обходился с Линдой и не пускал меня к моему мальчику – я не виноват, что оказался плохим псом. Но все равно я лежал тихо, пока игла вонзалась мне в шерсть на затылке.

Когда я проснулся, я почувствовал онемение, чесотку и знакомую боль в низу живота. На мне снова был дурацкий пластиковый ошейник. Смоки явно считал это забавным, а я старательно его не замечал. Да и вообще, несколько дней единственное, чем я занимался – лежал на прохладном цементном полу гаража, раздвинув задние ноги.

Когда ошейник сняли, и я снова стал самим собой, оказалось, что меня уже не так влекут к себе загадочные запахи за забором; если калитка оставалась открытой, я всегда с радостью исследовал округу и смотрел, чем заняты другие собаки. Я держался подальше от Тоддового конца улицы, а завидев его или его брата Дрейка играющими у ручья, тихонько убирался подальше, прячась в тени – как учила меня первая Мать.

Каждый день я узнавал новые слова. Кроме того, что я был хорошим псом – ну, иногда плохим, – я все чаще слышал, что я «большой пес» – обычно это значило, что мне все сложней удобно устроиться на кровати мальчика. Я узнал, что значит «снег» (сначала мне слышалось что-то вроде «нет», но дети кричали это слово с радостью): весь мир укрывается холодным белым одеялом. Иногда мы ходили кататься на санках по длинной крутой улице, и я всегда старался удержаться на санках Итана, пока мы не падали. «Весна» означала теплую погоду и длинные дни; Мама все выходные возилась на заднем дворе, сажая цветы. Земля пахла так чудесно, что когда все отправились в школу, я выкопал цветы и погрыз горько-сладкие побеги – просто из чувства долга перед Мамой, правда в конце концов все выплюнул.

В тот день я почему-то снова был плохим псом – пришлось весь вечер торчать в гараже, вместо того чтобы лежать в ногах Итана, пока он работает со своими бумагами.

Однажды дети в желтом автобусе кричали так громко, что я услышал их за пять минут до того, как автобус остановился у дома. Мой мальчик был таким веселым и полным радости, что я носился вокруг него, лая без устали. Мы отправились в дом Челси, где я играл с Мармеладкой, и Мама приехала домой очень радостная. С этого дня мой мальчик больше не ездил в школу, и можно было спокойно валяться в постели, а не вскакивать на завтрак с Папой. Жизнь, наконец, наладилась!

Я радовался. Однажды мы долго-долго катались на машине и в результате попали на Ферму – в совершенно новое место с животными и с запахами, каких я прежде не знал.

Когда мы затормозили на дорожке, из большого белого дома вышли два старых человека. Итан называл их Бабушка и Дедушка. Мама тоже, хотя потом я слышал, как она звала их Мама и Папа – наверняка просто ошиблась.

На Ферме было столько занятий, что мы с мальчиком первые дни носились как угорелые. Громадная лошадь пялилась на меня из-за забора; она не желала играть и не хотела делать вообще ничего, только тупо смотрела на меня, даже когда я, пробравшись под забором, облаял ее. Ручья на Ферме не было, зато был пруд, достаточно глубокий, чтобы мы с Итаном могли искупаться. На берегу жило семейство диких уток – они сводили меня с ума, прыгая в воду и отплывая, стоило мне подобраться ближе. Когда я уставал лаять, мать-утка снова подплывала – приходилось лаять еще.

В системе моего мира утки располагались рядом с котом Смоки – с точки зрения полезности для мальчика и меня.

Папа уехал через несколько дней, а Мама оставалась с нами на Ферме все лето. Ей было хорошо. Итан спал на веранде – в комнате перед домом, я спал рядом с ним, и никому в голову не приходило поменять такой порядок. Дедушка любил, сидя в кресле, чесать меня за ухом, а Бабушка постоянно угощала меня вкусностями. От их любви я радостно извивался.

Двора там не было – просто огромное поле, огороженное таким забором, что я мог входить и выходить, где вздумается – как самая длинная в мире собачья дверь, только без створки. Лошадь, которую звали Флер, весь день щипала траву – ее даже ни разу не стошнило. Кучки, которые она оставляла во дворе, судя по запаху, были вкусными, но оказались сухими и пресными; я съел только парочку.

Мне позволялось все: исследовать лес по ту сторону забора, бегать играть к пруду… вообще делать что угодно. Впрочем, я, по большей части, торчал рядом с домом, потому что Бабушка готовила вкусности весь день без передышки, и я был ей нужен, чтобы пробовать готовку. С огромным удовольствием я выполнял эту задачу.

Мой мальчик часто сажал меня в лодку, и мы выезжали на середину пруда, где он бросал в воду червяка, а вынимал бьющуюся рыбку, чтобы я мог на нее полаять. Потом Итан отпускал рыбу.

– Нет, Бейли, эта маловата, – говорил он. – Однажды мы поймаем большую, вот увидишь.

Со временем я узнал (и расстроился), что на Ферме есть кошка, черная; она жила в старом, полуразрушенном здании – его называли сарай. Скорчившись в темноте, она следила за мной, если мне в голову приходило пробраться в сарай и выследить ее. Похоже, она боялась меня куда больше Смоки.

Однажды мне показалось, что я вижу черную кошку в лесу, и я затеял погоню; она шла прочь вразвалочку и я, быстро догнав ее, обнаружил, что это вовсе не кошка, а совсем другой зверь, с белыми полосками вдоль черного тела. Обрадовавшись, я залаял на него, а он повернулся и сердито посмотрел на меня, задрав пушистый хвост. Он не думал убегать, и я решил, что он согласится поиграть. Однако стоило мне протянуть лапу, животное почему-то отвернулось от меня, все еще задрав хвост.

В следующий момент жуткий запах ударил мне в нос, обжег глаза и губы. Ослепленный, я с визгом бросился прочь, недоумевая. Что происходит?

– Скунс! – объявил Дедушка, когда я поскребся в дверь, чтобы меня пустили. – Нет-нет, Бейли, тебе сюда нельзя.

– Бейли, ты нашел скунса? – спросила Мама, не открывая сетчатую дверь. – Фу, похоже на то.

Я не знал слова «скунс», но понял, что в лесу произошло что-то странное. Дальше начались новые странности – морща нос, мой мальчик вытащил меня во двор и начал поливать из шланга. Потом он держал мою голову, пока Бабушка, набрав в саду корзинку помидоров, выдавливала их на мою шерсть, окрасив ее красным.

Я не понимал, как все это поможет делу, особенно после того как меня подвергли издевательству, которое Итан называл «ванна». В мою шерсть втирали душистое мыло, пока я не стал пахнуть наполовину, как Мама, наполовину, как помидор.

Меня в жизни так не унижали. Когда я высох, меня сослали на веранду; Итан лег там же, но из кровати меня выпихнули.

– Бейли, ты воняешь, – сказал мой мальчик.

Совершенно подавленный, я лежал на полу и пытался заснуть в облаке густых запахов, наполняющих комнату. Когда, наконец, пришло утро, я побежал на пруд и вывалялся в мертвой рыбе – там ее полно на берегу, – но даже это не помогло, я все равно вонял духами.

Желая выяснить, что случилось, я снова отправился в лес, рассчитывая найти кошкоподобного зверя и получить объяснения. Теперь я знал его запах, поэтому быстро нашел; только я начал обнюхивать его, как произошла та же ерунда – ослепляющее облако брызнуло в меня, представьте, из его зада!

Я не мог представить, как справиться с таким недопониманием, и подумал – не лучше ли будет вовсе перестать общаться с этим зверем; пусть мучается за то бесчестье, которому он меня подверг.

Собственно, именно так я и решил поступить, когда прибежал домой и снова был вынужден пройти все процедуры – мытье и томатный сок. Это что, такова теперь моя жизнь? Каждый день будут закидывать помидорами, втирать вонючее мыло и отказываться пускать в дом, даже когда Бабушка готовит?

– Какой же ты тупой, Бейли! – ругался мой мальчик, скребя меня щеткой во дворе.

– Не говори «тупой»; это некрасивое слово, – сказала Бабушка. – Говори… говори «бестолковка»; так мне моя мама говорила, когда я в детстве что-то делала не так.

Мальчик сурово посмотрел на меня:

– Бейли, ты бестолковый пес. Бестолковка, бестолковка. – Потом мальчик рассмеялся месте с Бабушкой. От огорчения я еле мог шевельнуть хвостом.

К счастью, примерно в то время как запахи выветрились из моей шерсти, семья перестала вести себя странно и пустила меня в дом. Мальчик иногда называл меня бестолковым псом, но не сердито, а просто для разнообразия.

– Айда рыбачить, бестолковка? – спрашивал он, и мы несколько часов сидели в лодке, вытаскивая из воды крохотных рыбок.

Однажды, ближе к концу лета, выдалась прохладная погода. Мы сидели в лодке, Итан был в куртке с капюшоном. И вдруг он подпрыгнул.

– Я поймал большую, Бейли, это большая!..

Я тоже обрадовался – вскочил на ноги и залаял. Мальчик, улыбаясь, боролся с удочкой дольше минуты, и тут я увидел ее – рыбу величиной с кошку, она появилась на поверхности рядом с лодкой. Мы с Итаном наклонились, чтобы рассмотреть добычу, лодка качнулась, и мальчик с криком упал за борт!

Я прыгнул к краю лодки и уставился в темно-зеленую воду. Мой мальчик исчез из виду, но пузырьки, поднимающиеся на поверхность, донесли до меня его запах.

Я не стал медлить и прыгнул за ним; с открытыми глазами я нырнул в воду и двинулся навстречу пузырькам в холодную тьму.

9

Я почти ничего не видел в воде, которая давила на уши. Я чувствовал моего мальчика – он был чуть ниже меня. Я опустился следом и наконец разглядел мутный силуэт – примерно так я впервые увидел Мать, неясный образ в размытых тенях. Я рванулся, открыв пасть, и, оказавшись рядом, сумел вцепиться зубами в капюшон. Я поднял голову и потащил его за собой, изо всех сил торопясь к залитой солнцем поверхности.

Мы вырвались на воздух.

– Бейли! – захохотал мой мальчик. – Малыш, ты пытаешься меня спасти?

Он потянулся и ухватил рукой лодку. Я яростно пытался взобраться по его телу на борт, чтобы дальше тянуть его к безопасности.

– Бейли! – продолжал смеяться мальчик. – Перестань, бестолковка! Прекрати! – Он отпихнул меня, и я поплыл вокруг него.

– Бейли, мне нужно достать удочку; я ее уронил. Я в порядке! Плыви, я в порядке. Плыви! – Мой мальчик махнул рукой в сторону берега, как будто бросил туда мячик. Похоже, он хотел, чтобы я убрался из пруда, и через минуту я поплыл на песчаный берег рядом с причалом.

– Молодец, Бейли, – похвалил меня мой мальчик.

Я оглянулся и увидел, как ноги мальчика мелькнули над водой, а через мгновение он исчез целиком. Заскулив, я развернулся и стал грести лапами изо всех сил, так что плечи выскакивали из воды. Когда я добрался до пузыриков, я нырнул на запах. Теперь опускаться было гораздо сложнее – в прошлый-то раз я прыгнул с борта лодки; но, опускаясь ко дну, я почувствовал, как Итан выныривает, и повернул обратно.

– Бейли! – радостно закричал мальчик, бросив удочку в лодку. – Бейли, ты просто очень хороший пес!

Я плыл рядом с ним, пока он тянул лодку к песчаному берегу; от радости я облизал лицо мальчика, когда он нагнулся, чтобы вытащить лодку.

– Ты в самом деле пытался спасти меня, малыш. – Я сел, тяжело дыша, и мой мальчик погладил меня. От его прикосновений мне было так же тепло, как и от солнца.

На следующий день мальчик привел к причалу Дедушку. Было гораздо теплее, чем вчера; я обогнал обоих и убедился, что семейство уток заплыло на середину пруда, как положено. Мальчик был в другой куртке с капюшоном; мы все подошли к краю причала и посмотрели в зеленую воду. Утки подплыли проверить, на что мы глядим. Я сделал вид, что вижу что-то важное.

– Вот увидишь, он нырнет; честное слово, – сказал мальчик.

– Поверю, когда увижу, – ответил Дедушка.

Мы вернулись на песок. Дедушка ухватил меня за ошейник.

– Давай! – крикнул он.

Мальчик побежал, через секунду Дедушка отпустил меня, чтобы я бежал следом. Итан прыгнул с причала, подняв тучу брызг – утки, качаясь на волнах, начали жаловаться друг другу. Я подбежал к краю причала, залаял и оглянулся на Дедушку.

– Достань его, Бейли! – скомандовал Дедушка.

Я посмотрел на волнующуюся воду, куда прыгнул мальчик, потом снова оглянулся на Дедушку. Он был старенький и двигался неторопливо, но я не мог поверить, что он настолько туп, что не собирается ничего предпринимать. Я снова залаял.

– Давай! – сказал мне Дедушка.

Тут я понял и недоверчиво уставился на него. Что, в этой семье я должен все делать? Гавкнув напоследок, я нырнул с края причала и поплыл в направлении дна, где, как я чувствовал, лежал неподвижный Итан. Я вцепился в его воротник и потащил на воздух.

– Видел? Он спас меня! – закричал мой мальчик, когда мы оказались на поверхности.

– Молодец, Бейли! – вместе заорали Дедушка и мой мальчик. Мне было так приятно слушать их похвалы, что я бросился на уток, которые тупо закрякали, отплывая прочь. Еще чуть-чуть, и я смог бы выщипать пару перьев из хвоста, так что двум уткам пришлось расправить крылья и отлететь прочь – по-моему, я победил.

До вечера мы играли в «спаси меня», и постепенно я перестал тревожиться, убедившись, что мой мальчик прекрасно справляется в пруду и сам, хотя он так радовался, когда я вытаскивал его на поверхность, что я прыгал за ним снова и снова. Утки в конце концов выбрались из воды и с берега следили за нами, ничего не понимая. Почему они не залетали на дерево, как все другие птицы – кто их знает!

Мне и в голову не приходило, что мы можем уехать с Фермы, но через несколько дней приехал Папа, и Мама начала ходить из комнаты в комнату, доставая вещи из открытых шкафов. У меня появилось чувство, что мы снова переезжаем, и я тревожно бродил по дому – боялся, что меня забудут. Только когда мальчик крикнул «В машину!», мне разрешили забраться на сиденье и высунуть голову в окно. Лошадь Флер пялилась на меня – явно с нескрываемой завистью. Дедушка и Бабушка обняли меня, и мы поехали.

Мы все стремились домой, и я с радостью встретился с детьми и собаками округи – не считая Смоки. Мы играли, я гонялся за мячиками, боролся со своей подругой Мармеладкой – и так увлекся весельем, что оказался совершенно не готов к тому, что через несколько дней все встали рано утром и бесцеремонно отвели меня в гараж. Я тут же выскочил через собачью дверь и увидел, как Итан и Мама уезжают. Итан с остальными детьми забрался в тот же желтый автобус.

Это просто невыносимо. На мой лай издалека ответила Мармеладка, мы полаяли друг на друга, но не думайте, что мне стало легче. Я с грустью вернулся в гараж. Презрительно обнюхал конуру. Я не буду торчать здесь целый день!

Под дверью я увидел лапы Смоки и, прижав нос к щели, стал вдыхать его запах. Он сердито фыркнул. Сочувствия от кота не дождешься.

Теперь я был большим псом и легко доставал до ручки двери; так что я сообразил, что могу кое-что сделать в своем затруднительном положении. Я положил лапы на дверь, вцепился зубами в ручку и повернул.

Ничего не произошло, но я продолжал свои попытки, и наконец, тихо щелкнув, дверь открылась!

Когда я возник перед самодовольным котом, его зрачки потемнели. Смоки развернулся и бросился прочь, я, естественно, за ним и гнал, пока он не запрыгнул на полку.

В доме гораздо лучше. Вчера вечером у передней двери появилась пицца в плоской коробке – она все еще лежала на барной стойке, и ее легко было достать. Я стянул коробку на пол и съел прелестный картон, отбросив невкусные куски – Смоки старательно изображал отвращение. Потом я съел его кошачью еду, дочиста вылизав банку.

Обычно мне не разрешалось спать на диване, но я совершенно не видел смысла следовать этому правилу – ведь все изменилось, раз я сам забрался в дом. Я прилег отдохнуть, положив голову на мягкую подушку; солнце грело мне спину.

Позже солнце сдвинулось, и пришлось со стоном проползти по дивану.

Вскоре я услышал, как открывается шкафчик на кухне, и поднялся посмотреть, что происходит. Смоки, стоя на барной стойке, дотянулся до дверцы и открыл ее – весьма неглупо с его стороны. Кот прыгнул в шкафчик и принялся своим носом двигать вкусности внутри. Потом посмотрел на меня, что-то прикидывая.

Тут я решил покусать под хвостом, а когда снова повернулся, с удивлением заметил, как Смоки колотит по пакету с едой. Он ударил раз, потом еще, и с третьего удара спихнул мешок из шкафа на пол!

Я прокусил пластик и, обнаружив соленые хрустящие кусочки, торопливо съел их, пока Смоки не спустился за своей долей. Кот бесстрастно смотрел на меня со своего места, потом спихнул еще один пакет, полный сладких колечек из теста.

Тут я решил, что ошибался насчет Смоки. Я уже почти жалел, что съел его кошачий корм, хотя я не виноват: надо доедать, когда кормят. На что же он рассчитывал?

Я не мог самостоятельно открыть шкаф; такие штуки мне не удаются. Я ухитрился свалить буханку хлеба с барной стойки, аккуратно снять упаковку и сжевать ее отдельно. На мусорном ведре в кухне не было крышки, поэтому забраться в него не составило труда, однако там нашлось не так уж много: какие-то горькие черные зерна, прилипшие к языку, когда я лизнул на пробу, яичная скорлупа и пластиковые контейнеры – все несъедобное. Разве что можно погрызть пластик.

Когда подъехал автобус, я ждал снаружи. Вышли Челси и Тодд, а моего мальчика не было – значит, он приедет домой с Мамой. Я снова отправился в дом и вытащил туфли из Маминого шкафа; хотя грызть их не очень-то хотелось – я впал в дрему после всех угощений Смоки. Предстояло решить: то ли лечь на диван, где уже не осталось солнца, то ли в пятно света на ковер. Выбор был сложный, и, улегшись на солнце, я вовсе не был уверен, что поступил правильно.

Когда хлопнула дверца Маминой машины, я промчался по дому в гараж и, выскочив в собачью дверь, завилял хвостом у забора. Итан сразу побежал ко мне играть, пока Мамины туфли цокали по дорожке.

– Бейли, я скучал по тебе! Ты сегодня веселился? – спросил мальчик, почесывая мой подбородок. Мы в восхищении смотрели друг на друга.

– Итан! Посмотри, что натворил Бейли!

Услышав свое имя, произнесенное таким сердитым тоном, я опустил уши. Каким-то образом нас со Смоки раскусили…

Мы с Итаном вошли в дом, и я подбежал к Маме, изо всех сил виляя хвостом, чтобы она простила меня. Мама держала в руке разодранный пакет.

– Дверь в гараж была открыта. Посмотри, что он натворил, – сказала Мама. – Бейли, ты плохой пес. Плохой пес.

Я повесил голову. Несмотря на то что я не делал ничего плохого, я понимал, что Мама сердится на меня. Итан тоже сердился, особенно, когда начал собирать с пола кусочки пластика.

– Как он смог добраться до стойки?.. – удивилась Мама.

– Ты плохой пес, плохой, плохой, – повторил Итан.

Пришел Смоки и вяло запрыгнул на барную стойку. Я сердито посмотрел на него – плохой кот, плохой, плохой.

Никто не обвинил Смоки, который все и затеял. Наоборот, ему открыли новую банку еды!.. Я терпеливо ждал, полагая, что заслужил хотя бы собачью галету, но на меня лишь бросали сердитые взгляды.

Мама возила по полу тряпку, а Итан понес мешок мусора в гараж.

– Бейли, ты плохо поступил, – снова прошептал мне мальчик.

Я еще был на кухне, когда из глубины дома донесся крик:

– Бейли!!!

Мама нашла туфли.

10

В течение следующих года или двух я заметил, что если дети собирались играть вместе, Тодда обычно не брали. Когда он появлялся, детей охватывало смущение. Девочки обычно отворачивались от Тодда, мальчики принимали его в свои игры с явной неохотой. Итан больше никогда не ходил к Тодду домой.

Старший брат Тодда, Дрейк, появлялся редко – только чтобы сесть в машину и уехать куда-то, зато Линда каждый день выезжала на велосипеде к своим ровесницам.

Последовав примеру Итана, я и близко не подходил теперь к Тодду. Впрочем, одной снежной ночью, когда я перед сном занимался своими делами во дворе, я почуял, что Тодд стоит по ту сторону забора, спрятавшись за деревьями. Я предупреждающе гавкнул и с удовольствием отметил, что он развернулся и убежал.

Мне не очень нравилась идея школы – суета, которая обычно случалась в доме по утрам. Я больше любил лето – у Мамы и Итана не было школы, и мы отправлялись на Ферму к Дедушке и Бабушке.

Появившись на Ферме, я отправлялся на разведку, проверить – что изменилось, а что осталось прежним. Я метил территорию, заново знакомился с лошадью Флер, с таинственной кошкой в сарае, с утками, которые каждый раз легкомысленно заводили новую стайку утят. Я часто узнавал запах скунса в лесу, но, помня о том, сколь неприятными оказались наши последние встречи, не преследовал его. Захочет играть – знает, где меня найти.

Как-то летним вечером вся семья – и я вместе с ними – сидела в гостиной, и хотя давно прошло время, когда принято ложиться спать, все были возбуждены, и Мама с Бабушкой чего-то боялись. Потом все закричали и захлопали, Дедушка что-то заорал, а я залаял. Люди сложнее собак, у них намного больше чувств – и пусть порой я скучал по Двору, теперь моя жизнь проходила гораздо богаче, хоть я не всегда понимал, что происходит. Итан вывел меня в ночь и уставился в небо.

– Бейли, человек ходит по Луне, прямо сейчас. Видишь Луну? Однажды я тоже полечу туда.

От моего мальчика исходила сильная радость; я побежал и принес ему палку, чтобы он кинул ее для меня. Мальчик рассмеялся:

– Не переживай, Бейли. Когда я полечу, возьму тебя с собой.

Когда Дедушка ездил на машине в город, он брал с собой Итана и меня. Вскоре я запомнил запахи по всей дороге – сначала влажный воздух, наполненный ароматом глупых уток и восхитительной гнилой рыбы, а через несколько минут мощная и едкая вонь наполняла машину.

– Фу, – часто кривился Итан.

– Козья ферма, – всегда отвечал Дедушка.

Высунув голову в окно, я следил за козами, от которых исходил этот замечательный аромат, и лаял на них – но тупые козы и не думали разбегаться в ужасе, а стояли на месте, глядя на нас взглядом Флер.

Вскоре после козьей фермы машина начинала дребезжать – мы проезжали по деревянному мосту, и я вилял хвостом, потому что любил кататься на машине в город, а дребезжание означало, что мы почти приехали.

Дедушка ходил в одно место, где он садился в кресло, а какой-то человек играл с его волосами. Итану становилось скучно, и мы отправлялись бродить по улицам, заглядывали в окна и надеялись встретить других собак – как я понимал, мы главным образом для этого и приезжали в город. Лучшим местом для собак был парк – много-много травы, где люди сидели на одеялах. Там был пруд, но Итан не давал мне в нем плавать.

Однажды в парке мы увидели мальчика, который бросал для своей собаки пластмассовую игрушку. Маленькая черная самочка, вся деловая, даже меня не замечала, во все глаза глядела на игрушку – тонкий яркий диск. Диск летел по воздуху, и собака догоняла его, прыгала и ловила, не дав опуститься на землю, – по-моему, очень ловкий трюк.

– Что скажешь, Бейли? Хочешь так играть? – спросил меня Итан. Сияющими глазами он смотрел, как маленькая собачка ловит пластиковый диск, и, вернувшись домой, сразу отправился в свою комнату, чтобы смастерить то, что назвал «летало».

– Это такая помесь бумеранга, тарелки фрисби и бейсбольного мяча, – объяснял мальчик Дедушке. – И летать будет вдвое дальше, потому что мяч даст ему вес, понимаешь?

Я обнюхал предмет – это был отличный футбольный мяч, до того как Итан разрезал его и попросил Бабушку сшить его по-новому.

– Пошли, Бейли! – крикнул мальчик.

Мы вышли из дома.

– Сколько можно заработать на таком изобретении? – спросил мальчик у Дедушки.

– Давай сначала посмотрим, как оно летает, – рассудил Дедушка.

– Ладно. Бейли, готов?

Я понял так, что сейчас что-то должно произойти, и замер в ожидании. Мальчик размахнулся и запустил летало в воздух. Только оно далеко не полетело, а почти сразу же рухнуло, словно на что-то наткнулось.

Я спустился с веранды и побежал обнюхать летало.

– Бейли, принеси, – скомандовал мальчик.

Я осторожно поднял игрушку. Вспомнив, как собачка в парке ловила элегантный летающий диск, я почувствовал укол зависти. Я отнес летало туда, где стоял мальчик, и выплюнул.

– Аэродинамика плохая, – заметил Дедушка. – Сопротивление великовато.

– Просто нужно правильно бросать, – сказал мальчик.

Дедушка ушел в дом, а мальчик целый час тренировался бросать летало, и всякий раз я приносил его назад. Я чувствовал, как в мальчике растет отчаяние; когда игрушка в сотый раз рухнула на землю, я принес мальчику палку.

– Нет, Бейли, – печально сказал он. – Принеси летало.

Я гавкнул и повилял хвостом, пытаясь объяснить, сколько веселья доставит палка, если дать ей шанс.

– Бейли! Летало!

И тут кто-то сказал:

– Привет!

Это была девочка – ровесница Итана. Я подбежал к ней, виляя хвостом. Она погладила меня по голове. В руке девочка держала закрытую корзинку со сладко пахнущим хлебом. Я сел, стараясь выглядеть как можно привлекательнее, чтобы эта замечательная девочка дала мне угощение из корзинки.

– Как ее зовут? – спросила девочка.

– Его, – поправил Итан. – Это Бейли.

Я оглянулся на моего мальчика, потому что он назвал мое имя, и увидел, что он ведет себя странно. Словно испугался, но не совсем, хотя отступил на полшага.

– Я живу здесь недалеко. Мама приготовила кексы для вашей семьи. Вот… – сказала девочка, показывая на свой велосипед.

– А, – сказал мальчик.

Я продолжал смотреть на корзинку.

– Ну… – сказала девочка.

– Позову бабушку. – Мой мальчик пошел в дом, а я предпочел остаться с девочкой и ее собачьим угощеньем.

– Ну что, Бейли, ты хороший пес? Хороший, – сказала она мне.

Хороший, но не настолько, чтобы получить собачье угощенье, понял я, и через минуту легонько ткнул корзинку носом. Ожидая Итана, девочка гладила свои светлые волосы. Она тоже словно боялась чего-то, хотя поблизости не было ничего опасного – только оголодавший пес, ждущий угощения.

– Ханна! – воскликнула бабушка, выходя из дома. – Рада тебя видеть.

– Здравствуйте, миссис Морган.

– Заходи, заходи. Что это у тебя?

– Мама испекла кексы.

– Замечательно. Итан, ты, наверное, не помнишь, но вы с Ханной играли вместе, когда были совсем маленькие. Она почти на год младше тебя.

– Не помню, – ответил Итан, тыкая туфлей в ковер.

Он по-прежнему вел себя очень странно; но меня звал долг – охранять корзинку собачьих угощений, которую Бабушка поставила на столик. Дедушка, сидевший в кресле с книгой, потянулся к корзинке, глядя поверх очков.

– Не ешь перед обедом! – зашипела Бабушка. Дедушка убрал руку, и мы с ним обменялись печальными взглядами.

В следующие несколько минут ничего не происходило – что касается бисквитов. Говорила в основном Бабушка; Итан стоял, сунув руки в карманы, Ханна сидела на диване, не глядя на мальчика. В конце концов Итан спросил Ханну, не хочет ли она посмотреть летало; при звуке этого ужасного слова я замотал головой и, не веря ушам, уставился на мальчика. Я-то решил, что мы перевернули эту страницу нашей жизни.

Мы втроем отправились во двор. Итан показал Ханне летало, но когда бросил, оно рухнуло на землю, как мертвая птица.

– Нужно кое-что изменить в конструкции, – сказал Итан.

Я дошел до летала, но не стал его поднимать, надеясь, что мальчик готов раз и навсегда положить конец этому позору.

Ханна побыла у нас еще немного, сходила на пруд посмотреть на тупых уток, погладила Флер по носу и пару раз бросила летало. Потом села на велосипед и поехала по дорожке; я бежал рядом, пока Итан не свистнул мне, и я со всех ног кинулся обратно.

Что-то подсказывало мне, что с девочкой мы еще встретимся.

Позже тем же летом – мне казалось, что рановато возвращаться домой и готовиться к школе, – Мама начала паковать машину. Мы с Итаном стояли рядом, а Бабушка и Дедушка сидели.

– Я поведу, – сказал Дедушка.

– Да ты заснешь еще до границы штата, – ответила Бабушка.

– Послушай, Итан, ты большой мальчик. Будь умницей. Чуть что – звони.

Итан попытался выбраться из маминых объятий.

– Да знаю…

– Вернемся через два дня. Если что понадобится, попроси соседа – мистера Хантли. Я наготовила жаркого.

– Знаю, – ответил Итан.

– Бейли, ты позаботишься об Итане?

Я радостно завилял хвостом, ничего не понимая. Мы едем кататься на машине, или как?

– Я все время оставался один в его возрасте, – сказал Дедушка. – Ему это только на пользу.

От Мамы исходило беспокойство и сомнение, но она решительно села за руль и сказала:

– Я люблю тебя, Итан.

Итан что-то пробормотал, ковыряя носком ботинка землю.

Машина покатилась по дорожке, и мы с Итаном торжественно проводили ее взглядом.

– Бейли, за мной! – закричал мальчик, когда машина скрылась из виду. Мы побежали в дом.

И неожиданно началось веселье. Мальчик пообедал, а потом поставил тарелку на пол, чтобы я облизал! Потом мы пошли в сарай, мальчик залез на балку – я сопровождал его лаем – и прыгнул в копну. В чернильной тьме, в углу – я явно чувствовал – на все это смотрела кошка, но стоило мне двинуться в ее направлении, она исчезла.

Мне стало не по себе, когда Итан отпер шкафчик с ружьями – он раньше не делал такого без Дедушки. От ружей я нервничаю; они мне напоминают тот случай, когда Тодд взорвал фейерверк так близко от меня, что ударная волна пробежала по коже. Итан выставил несколько банок на забор и стрелял из ружья, а банки подскакивали в воздух. Я не мог понять, какая связь между банками и громкими бабахами ружья, но чувствовал, что какая-то связь есть, и, судя по реакции мальчика, все это было страшно весело. Флер фыркнула и отбежала к дальней стенке своего загона – подальше от безобразия.

Потом мальчик приготовил обед – разогрел сочного цыпленка. Мы сидели в гостиной, Итан включил телевизор и ел, держа тарелку на коленях, а мне бросал кусочки кожи. Вот такое веселье я понимаю!

В этот момент я даже не боялся, что придет Мама.

Я облизал тарелку, которую мальчик поставил на пол, и решил проверить новые правила – залез на мягкое Дедушкино кресло, оглянувшись, не раздастся ли команда «слезь!». Но мальчик только смотрел в телевизор, и я свернулся клубком вздремнуть.

В полудреме я услышал, как звонит телефон, и как мальчик сказал «спать», однако, повесив трубку, он не пошел спать, а вернулся к телевизору.

Потом что-то меня разбудило – какая-то неправильность. Мальчик сидел, напрягшись, и прислушивался.

– Ты слышал шум? – прошептал он мне.

Я задумался: значит ли тревога в его голосе, что мой сон закончен. Потом решил: достаточно, что я просто присутствую, и снова опустил голову на мягкую подушку.

Из глубин дома послышался легкий стук.

– Бейли! – прошептал мой мальчик.

Так, это уже серьезно. Я слез с кресла и вопросительно посмотрел на мальчика. Он нагнулся и погладил меня по голове. Я чувствовал его страх.

– Эй, – крикнул он. – Кто там?

Итан замер, я повторил его позу, в полной готовности. Я совсем не понимал, что происходит, но знал одно – есть какая-то угроза. Когда от еще одного стука мальчик подпрыгнул, испуская страх всей кожей, я приготовился встретить того, кто напугал его, кто бы это ни был. Я почувствовал, как шерсть встала дыбом на спине, и предупреждающе рыкнул.

Услышав мой рык, мальчик бесшумно двинулся через комнату. Я пошел за ним и увидел, как он открывает шкафчик с ружьями – второй раз за день.

11

Взяв дрожащими руками Дедушкино ружье, мальчик отправился бродить по дому – вверх по лестнице, по холлу и в Мамину спальню. Я шел за ним по пятам. Итан проверил в ванной, под кроватью, а распахнув дверцу шкафа, крикнул «ха!», перепугав меня до полусмерти. Потом мы повторили обыск в комнате мальчика, комнатах Бабушки и Дедушки, в маленькой комнате с диваном, где спала Бабушка, если Дедушка ночью начинал издавать грохочущие звуки. Перед отъездом Бабушка сидела в этой комнате и работала над леталом по указаниям Итана; эта комната называлась «швейной».

Держа перед собой Дедушкино ружье, мальчик обошел весь дом, подергал все ручки, проверил все окна. Вернувшись в гостиную, я с надеждой направился к Дедушкиному креслу, но мальчик по-прежнему хотел исследовать дом, и я, устало вздохнув, отправился с ним проверять занавески в ванной.

В конце концов Итан вернулся в Мамину комнату, запер замок и подвинул комод к двери. Ружье мальчик положил рядом с кроватью и позвал меня к себе. Потом вцепился в меня, и я вспомнил, как он иногда приходил в мою конуру в гараже, когда Мама и Папа кричали. Я ощущал в нем тот же ужас одиночества. Я лизнул мальчика, стараясь утешить, как мог – ведь мы вместе; что плохого может случиться?

На следующее утро мы выспались от души, а потом прекрасно позавтракали. Я ел корки хлеба, лизал омлет, допил за мальчиком молоко. Какой великолепный день! Итан собрал еду в пакет, добавил бутылку с водой и все положил в рюкзак. Мы что – собираемся на прогулку? Иногда мы с Итаном гуляли, и он готовил на нас обоих бутерброды. В последнее время прогулки все чаще приводили нас к дому, где жила наша девочка; я чувствовал ее запах на почтовом ящике. Мальчик стоял и смотрел на дом, потом мы разворачивались и шли обратно.

Вчерашний страх рассеялся без остатка. Насвистывая, мальчик пошел к Флер, которая ела из ведра сухие, безвкусные зерна, – ими она хрумкала, когда не старалась отравиться травой.

Я поразился, когда мой мальчик принес из сарая попону и блестящее кожаное седло и прикрепил их на спину лошади. Мы проделывали такое раньше – Итан высоко забирался на спину Флер, но тогда рядом был Дедушка, а калитка загона была плотно закрыта. Сейчас мальчик отворил калитку и с улыбкой забрался в седло.

– Вперед, Бейли! – позвал он сверху.

Я послушался, хотя и неохотно. Мне было неприятно, что все внимание вдруг достается Флер, а я вынужден плестись рядом с этой огромной тварью, на мой взгляд, столь же глупой, как утки. Мне совсем не понравилось, когда Флер, махнув хвостом, навалила сильно пахнущую кучку дерьма на дорогу, едва не задев меня. Я задрал над кучкой лапу – теперь она принадлежала мне. Я был почти уверен, что лошадь замыслила меня оскорбить.

Вскоре мы оставили дорогу и свернули в лес, на тропинку. Я погнался за кроликом – и поймал бы, если бы он вдруг не сжульничал и не прыгнул в сторону. Я чувствовал запах нескольких скунсов – и гордо отказался сделать хоть шаг в их сторону. Мы остановились у небольшого пруда, Флер и я напились; потом мальчик ел бутерброды и бросал мне хлебные корки.

– Правда здорово, Бейли? Тебе нравится?

Я посмотрел на его руки: даст мне еще бутерброд?

Если не считать присутствия Флер, я был доволен. Разумеется, избавиться от глупого летала – уже достойный повод праздновать, вот только за несколько часов мы забрались так далеко от дома, что я не ощущал никакого запаха.

Мне казалось, что Флер начинает уставать, но по виду мальчика было ясно, что до нашей цели еще далеко. Потом Итан сказал:

– А теперь нам сюда? Или сюда? Бейли, ты помнишь? Ты знаешь, где мы?

Я в ожидании посмотрел на мальчика; через мгновение мы двинулись дальше по тропинке, которая хранила запахи многих зверей.

Я пометил столько мест, что уже устал задирать лапу. Флер вдруг остановилась и испустила длинную струю мочи, что мне показалось совершенно неприемлемым. Ведь ее запах перебьет мой, а кто тут у нас собака? Я побежал вперед, чтобы очистить нос от нее.

Забравшись на пригорок, я увидел змею. Она свернулась на солнышке, ритмично высовывая и убирая язык. Я зачарованно замер – никогда раньше не встречал змей.

Я гавкнул – никакой реакции. Я поспешил к мальчику, который снова подгонял лошадь.

– Что там, Бейли? Что ты видел?

Я не понял, что говорит мальчик, ясно только, что не «иди, укуси змею». Я шел рядом с безучастно вышагивающей Флер и пытался представить, что она будет делать, когда увидит змею.

Она сначала и не видела ничего, но при приближении змея вдруг подняла голову, откинувшись назад, – и тут Флер заржала, оторвала передние ноги от земли, крутнулась, и мальчик вылетел из седла. Я, конечно, немедленно бросился к нему. Вскочив на ноги, он закричал:

– Флер!

Я сердито смотрел, как лошадь галопом несется прочь, молотя копытами по земле. Когда мой мальчик бросился следом, я понял, что требуется, и помчался за лошадью, но она не останавливалась, и вскоре я далеко убежал от мальчика, но повернул назад, чтобы быть с ним.

– Нет, нет! – крикнул мальчик, однако это «нет» относилось не ко мне. – Господи, что же нам теперь делать, а, Бейли?

К моему крайнему смятению, Итан заплакал. Такое случалось с ним все реже по мере того как он взрослел, и сейчас было совсем некстати. Ощутив его отчаяние, я ткнулся носом в руку моего мальчика, пытаясь утешить. Нам лучше всего отправиться домой и съесть еще цыпленка.

Мальчик в конце концов перестал плакать и беспомощно огляделся.

– Бейли, мы потерялись. – Он глотнул воды из бутылки. – Ну ладно. Пошли.

Видимо, он решил продолжить прогулку, потому что мы пошли совсем в другом направлении, не туда, откуда пришли.

Мы долго шли по лесу, в одном месте пересекли наш собственный запах, но мальчик не остановился. Я так устал, что когда белка выскочила прямо передо мной, я и не подумал за ней гнаться, а просто шел за мальчиком, который – это ясно чувствовалось – тоже начал уставать. Когда небо потемнело, мы сели на бревно, и Итан доел последний бутерброд, заботливо поделившись со мной.

– Бейли, мне очень жаль.

Почти в полной темноте мальчик стал собирать палки. Он подтаскивал сучья к поваленному дереву и прислонял к корявым корням. Потом насыпал сосновые иголки на землю под этим навесом и сверху положил еще несколько веток. Я следил с любопытством – пусть бросит палку, и я наплюю на усталость и побегу за ней, – но мальчик не отвлекался от своего занятия.

Когда совсем стемнело, он улегся на сосновые иголки и позвал меня:

– Иди, Бейли! Ко мне!

Я подполз к нему. Это немного напоминало конуру. Я печально вспомнил Дедушкино кресло – почему бы нам не пойти домой и не поспать там? Вскоре мальчик начал дрожать; я положил на него голову и прижался животом к его спине – как мы привыкли спать на холоде с братьями и сестрами.

– Хороший пес, Бейли, – сказал мальчик.

Вскоре он начал дышать глубоко и перестал дрожать. Хотя мне было не совсем удобно, я не менял позы, стараясь согреть мальчика.

Мы проснулись, когда запели птицы, и снова пошли еще до того, как стало совсем светло. Я с надеждой обнюхал пакет, обманутый запахами, но когда мальчик разрешил мне сунуть голову внутрь, ничего съедобного я не нашел.

– Мы его оставим – если понадобится развести костер, – сказал мальчик. Я понял это так, будто он сказал «нам нужны еще бутерброды», и согласно завилял хвостом.

Сегодня приключение было не таким забавным. Голод в моем желудке превратился в резкую боль, а мальчик снова плакал – хлюпал носом почти целый час. Я ощущал исходящую от него тревогу, которая сменилась полным безразличием – еще более страшным. Когда мальчик сел и посмотрел на меня пустыми глазами, я облизал ему все лицо.

Я беспокоился за моего мальчика. Нам срочно нужно домой.

Мы дошли до небольшого ручья, где мальчик лег на живот, и мы жадно напились. Вода придала мальчику силы и решимость; дальше мы пошли вдоль потока, который вился между деревьями, а потом перерезал луг, полный жужжащих насекомых. Мальчик повернулся лицом к солнцу и зашагал быстрее, ощутив надежду, но через час, когда поток снова углубился в темный лес, плечи мальчика поникли.

Эту ночь мы снова провели, прижавшись друг к другу. Я учуял неподалеку тушу – старую, но, возможно, съедобную, однако не оставил мальчика. Ему больше, чем раньше, нужно было мое тепло. Я чувствовал, как утекают его силы.

Никогда прежде я так не боялся.

На следующий день мой мальчик несколько раз споткнулся, и я уловил запах крови – мальчик ободрал лицо о ветку. Я понюхал.

– Пошел прочь! – крикнул мальчик.

Я чувствовал гнев, страх и боль, но не ушел, а остался с мальчиком – и понял, что сделал правильно, когда Итан ткнулся лицом в мою шею и снова заплакал:

– Мы потерялись, Бейли. Прости.

Я завилял хвостом, услышав свое имя.

Ручей влился в болотце и превратился в грязную кашу. Мальчик увязал по икры и вытягивал ступни с чавкающим звуком. Насекомые лезли в глаза и уши.

Посреди болота Итан остановился, повесил плечи и опустил подбородок. Воздух вышел из легких в глухом протяжном вздохе. Расстроенный, я подбежал к нему так быстро, как только мог, и тронул лапой его ногу.

Мальчик сдавался. В нем росло чувство полного поражения, и он готов был подчиниться, теряя волю к жизни. Совсем, как мой брат Обжора, который улегся в последний раз в трубе, чтобы больше не подняться.

Я гавкнул, чтобы расшевелить моего мальчика и взбодриться самому. Итан пустыми глазами посмотрел на меня. Я снова гавкнул.

– Ладно, – пробормотал он. Потом вяло вытащил ступню из грязи и аккуратно опустил – и снова завяз.

Мы перебирались через болото полдня. На другом краю мы снова нашли поток, вскоре в него впал ручеек, потом еще один, так что моему мальчику приходилось перепрыгивать его с разбегу, если поваленное дерево преграждало путь. От каждого прыжка мальчик уставал; мы прилегли и поспали несколько часов. Я лежал рядом и боялся, что мальчик не проснется, но он проснулся и медленно встал.

– Ты хороший пес, Бейли, – сказал он хриплым голосом.

Был уже вечер, когда наш поток впал в реку. Мальчик долго стоял и безучастно смотрел на темную воду, потом повел нас вниз по течению, продираясь сквозь траву между густыми деревьями.

Уже спускалась ночь, когда я почуял запах человека. Итан, похоже, брел бесцельно, его ноги шаркали по грязи. Если он падал, ему все тяжелее было подняться, и он ничего не заметил, когда я метнулся вперед, опустив нос к земле.

– Погоди, Бейли, – пробормотал мальчик. – Куда ты?

Он щурился в сумерках, пытаясь не споткнуться, и не обратил внимания, когда трава под ногами сменилась утоптанной тропинкой. Я ощущал запах нескольких людей – запах старый, но такой же отчетливый для меня, как следы детей на нашей улице. И вдруг мальчик выпрямился и ахнул.

– Эй! – сказал он тихо, уставившись на тропинку.

Твердо уверенный, куда нам теперь идти, я пробежал несколько ярдов, ощущая, как в мальчике просыпается надежда. И река, и тропинка одновременно сворачивали вправо, и я, опустив нос к земле, почувствовал, как человеческий запах становится отчетливее и свежее. Здесь совсем недавно прошли.

Итан уставился куда-то, открыв рот.

– Ух ты, – сказал он.

Через реку был проложен мост; из тьмы появился силуэт человека, который шел вдоль перил, глядя в воду. Я услышал, как у Итана заколотилось сердце. Но его надежда вдруг сменилась страхом, и он отпрянул – я вспомнил, как реагировала моя первая Мать, когда во время охоты мы натыкались на людей.

– Бейли, тихо, – прошептал мой мальчик.

Не понимая, что происходит, я ощущал его страх – точно так же было в ночь, когда он достал ружье и тыкал им во все шкафы.

– Эй! – позвал человек на мосту. Я почувствовал, как напрягся мой мальчик, готовый бежать прочь. – Эй! – снова крикнул человек. – Ты – Итан?

12

Человек с моста покатал нас на машине.

– Мы из-за тебя обыскали весь штат Мичиган, сынок, – сказал он. Итан опустил глаза, и я почувствовал его грусть и стыд – и еще чуть-чуть страх.

Мы подъехали к большому дому. Стоило нам остановиться, как Папа открыл дверцу машины, и они с Мамой бросились обнимать Итана; Бабушка с Дедушкой тоже были тут и радовались, хотя не было никакого собачьего угощенья. Мальчика посадили в кресло с колесиками, какой-то человек повез его в дом; перед тем, как исчезнуть из виду, Итан обернулся и помахал мне, а я подумал, что все будет хорошо. Очень тревожно было расставаться с моим мальчиком.

Потом Дедушка повез меня на машине – я снова был собакой переднего сиденья. Мы поехали в место, где ему в окно подали вкусно пахнущий пакет, и Дедушка кормил меня прямо в машине, протягивая горячие бутерброды. Один он съел сам.

– Только Бабушке не рассказывай, – сказал он.

Очутившись дома, я поразился, что Флер стоит на обычном месте в загоне и вяло смотрит на меня. Я лаял на нее из окна машины, пока Дедушка не велел прекратить.

Мальчика не было только одну ночь. Впервые, с тех пор как мы встретились, я должен был спать без него; я вышагивал по коридору, пока Папа не заорал:

– Бейли, лежать!

Я свернулся на кровати Итана и заснул головой на подушке – там его запах был сильнее всего.

Когда на следующий день Мама привезла Итана, я был вне себя от радости, но мальчик грустил. Папа сказал, что он плохой. Дедушка разговаривал с ним перед шкафом с ружьями. Все злились, и никто не упомянул Флер, а ведь именно она все и устроила! Я понял: раз никого не было в лесу, они не знают, что произошло на самом деле, поэтому и злятся на мальчика, а не на лошадь.

Я был так разгневан, что чуть не выбежал из дома и не покусал лошадь. Впрочем, и хорошо, очень уж она здоровая.

Приходила девочка; они с моим мальчиком вместе сидели на крыльце и почти ничего не говорили, только бормотали что-то и смотрели в разные стороны.

– Ты испугался? – спросила девочка.

– Нет, – ответил мальчик.

– Я бы перепугалась.

– А я нет.

– Мерз ночью? – выдавила она.

– Ага, просто ужас.

Я внимательно следил за беседой, терпеливо ожидая, когда скажут «Бейли», «машина» или «вкусности». Не дождавшись ничего, я со вздохом опустил голову. Девочка погладила меня, и я перевернулся на спину, подставляя животик.

Да, девочка мне нравится. Пусть приходит почаще и приносит еще кексы, меня угощает.

Вскоре – я оказался к такому совсем не готов – Мама собрала вещи, и мы отправились в долгую поездку на машине; значит, опять школа. Когда мы затормозили у дома, подбежали соседские дети, а за ними – Мармеладка, и мы тут же на лужайке продолжили наше состязание по борьбе.

В округе были и другие собаки, но Мармеладка нравилась мне больше других – может, потому что мы встречались с ней почти каждый день, когда мой мальчик ходил после школы к маме Челси. Часто, когда я отправлялся через открытую калитку в приключение, Мармеладка тоже была на улице и составляла мне компанию – мы вместе исследовали чужие мусорные баки.

Я встревожился, когда однажды Челси, высунувшись из окна машины, долго кричала:

– Мармеладка! Мармеладка, ко мне!

Челси зашла к Итану, и вскоре все дети в округе звали Мармеладку. Мне стало ясно, что Мармеладка – плохая собака, потому что отправилась в собственное приключение.

Ее запах четко ощущался у ручья, но вокруг было столько собак и детей, что я не мог понять, в какую сторону она пошла. Челси, грустная, плакала, мне стало жалко ее, и я положил голову ей на колени; она обняла меня.

Тодд вместе с другими помогал искать Мармеладку; почему-то на его штанах был ее запах. Я тщательно обнюхал его, он нахмурился и отпихнул мою голову. На его грязных башмаках тоже был запах Мармеладки – и еще чего-то непонятного.

– Бейли, ко мне, – позвал Итан, заметив, что Тодд сердится на меня.

Мармеладка так и не вернулась домой. Я вспомнил, как моя первая Мать убегала через калитку в мир, не оглядываясь. Некоторым собакам хочется гулять на свободе, ведь у них нет своего мальчика, который их любит.

Хотя ветер перестал приносить запах Мармеладки, я все же не переставал ее искать. Вспоминая, как мы вместе играли, я начинал думать о Коко и Дворе. Я бы с радостью снова встретился с Коко и с Мармеладкой, но уже начинал понимать, что жизнь гораздо сложнее, чем казалось на Дворе, и что ею управляют люди, а не собаки. Важно не то, чего хочу я; важно, что я был в лесу с Итаном, когда ему было плохо, согревал его ночами, был его другом.

Зимой, примерно в то время, когда Папа поставил дерево в гостиной для Веселого Рождества, у Челси появился новый щенок. Герцогиня, неугомонно игривая; замученный ее острыми зубами, вгрызающимися в мои уши, я иногда коротко рычал. Она моргала невинными глазками, отходила на несколько секунд, однако решив, что я не всерьез, возвращалась снова. Это очень раздражало.

Весной по всей округе слышалось слово «карт»[3]; дети пилили и молотили по дереву, совсем позабыв про своих собак. Папа каждый вечер приходил в гараж и разговаривал с моим мальчиком, который с головой погрузился в дело. Я дошел уже до того, что залез в шкаф и вытащил омерзительное летало, надеясь соблазнить Итана, но он не отрывался от игры со своими досками – и ни разу не бросил мне ни одну, чтобы принести.

– Видишь, какой у меня карт, Бейли? Полетит, как птица!

Наконец мальчик открыл дверь гаража, сел в карт и скатился, как в санках, по короткой дорожке. Я бежал рядом в недоумении: мы столько мучились ради такой бессмыслицы? Однако мальчик, доехав до конца дорожки, подобрал машину и потащил обратно к гаражу – снова играть с ней!

Летало хотя бы можно погрызть!..

Солнечным днем все дети в округе принесли карты на длинную, крутую улицу в нескольких кварталах от нас. Герцогиня была еще мала, чтобы участвовать в процессе, но я отправился с моим мальчиком, хотя боялся, что он сядет в карт, а я на поводке потащу его по улице.

Тодд со своим старшим братом Дрейком со смехом отпускали шуточки о карте Челси, и я чувствовал, что она обиделась. Когда все выстроились в линию на вершине холма, Тодд оказался рядом с Итаном.

К дальнейшему я был не готов: кто-то крикнул «поехали!», и все карты покатились с холма, набирая скорость. Дрейк пробежал за картом Тодда, разгоняя его, и тот вырвался вперед.

– Жухала! – крикнула Челси. Ее машина двигалась очень медленно, зато Итан разгонялся так, что вскоре мне пришлось бежать. Остальные карты отстали, и только карт Итана постепенно нагонял Тодда.

Я самозабвенно бежал, несся с холма галопом за моим мальчиком. В конце улицы стоял с флажком мальчик по имени Билли; я чувствовал, что он – тоже часть веселья. Итан сжался, опустив голову; все это было так забавно, что я решил быть на карте рядом с моим мальчиком. Я поддал и прыгнул, приземлившись на край карта, так что чуть не сорвался.

Сила моего толчка погнала нас вперед, и мы обошли Тодда! Билли махнул флажком, и я услышал, как позади зазвенели крики ликования, пока карт тормозил на ровной части улицы.

– Хороший пес, Бейли, – сказал мне со смехом мой мальчик.

За нами подъезжали остальные карты, с криками и смехом подбегали дети. Билли подошел и задрал руку Итана в воздух, бросив на землю палку с флажком. Я подобрал палку и гордо прошелся с ней: пусть кто-нибудь попробует отнять – начнется настоящее веселье.

– Нечестно, нечестно! – закричал Тодд.

Толпа детей затихла. От Тодда, стоящего перед Итаном, исходила жаркая ненависть.

– Проклятый пес прыгнул на карт; поэтому он и выиграл. Ты дисквалифицирован, – сказал Дрейк, встав за спиной брата.

– А ты разгонял Тодда! – крикнула Челси.

– Ну и что?

– Я и так догнал бы тебя, – сказал Итан.

– Кто считает, что Тодд прав, скажите «да», – скомандовал Билли.

– Да! – заорали братья.

– Кто считает, что Итан победил, скажите «нет».

– Нет! – крикнули все остальные. От жуткого ора я выронил палочку.

Тодд шагнул вперед и попытался ударить Итана, который увернулся и обхватил Тодда. Оба повалились на землю.

– Драка! – заорал Билли.

Я рванулся вперед, чтобы защитить моего мальчика, но Челси крепко ухватила меня за ошейник:

– Нет, Бейли. Стой.

Мальчики катались по земле, сцепившись в яростный узел. Я извивался, пытаясь сбросить ошейник, однако Челси держала крепко. От расстройства я залаял.

Вскоре Итан сидел верхом на Тодде. Оба тяжело дышали.

– Сдаешься? – спросил Итан.

Тодд отвернулся и зажмурился. От него исходили большое унижение и большая ненависть. Наконец он кивнул. Мальчики устало поднялись, отряхивая землю со штанов.

Дрейк внезапно бросился вперед и пихнул Итана обеими руками. Итан качнулся, но не упал.

– Ну давай, Итан. Давай! – зарычал Дрейк.

Итан стоял, глядя на старшего мальчика, но тут вперед вышел Билли и сказал:

– Нет.

– Нет, – сказала Челси.

– Нет, – повторили и другие дети. – Нет.

Дрейк с минуту оглядывал нас, затем плюнул на землю и подобрал карт. Ни слова не говоря, братья пошли прочь.

– Ну что, мы всем сегодня показали, правда, Бейли? – сказал мне Итан. Дети потащили свои машины на холм и катались целый день. Итан разрешил Челси прокатиться – у ее карта отвалилось колесо; я все время бежал с ней рядом.

За ужином Итан возбужденно рассказывал что-то Маме и Папе, которые слушали с улыбкой. Мальчик долго не мог уснуть, а когда заснул, все время ворочался, так что я выбрался из кровати и улегся на полу. Я вовсе не спал, когда снизу донесся громкий звон.

– Что это? – спросил мальчик, сев в кровати. Он соскочил на пол, когда в коридоре зажегся свет.

– Итан, оставайся в комнате, – крикнул Папа. Он был напряжен, сердит и испуган. – Бейли, со мной.

Я послушно отправился вниз по лестнице за Папой, который шел осторожно и включил свет в гостиной.

– Кто здесь? – спросил он громко.

Ветер шевелил занавеску на переднем окне – это окно никогда не открывалось.

– Босиком не спускайтесь! – крикнул Папа.

– Что там? – спросила Мама.

– Кто-то бросил нам в окно камень. Бейли, не подходи.

Я чувствовал озабоченность Папы и обнюхал стеклышки. На полу лежал камень с налипшими осколками. Приблизив нос, я сразу узнал запах.

Тодд.

13

Примерно через год, весной, Смоки заболел. Он лежал и стонал, и даже не протестовал, когда я подносил нос к его морде, чтобы понять, чего он добивается. Мама расстроилась и повезла Смоки кататься на машине. Вернулась она очень печальная – видимо, кот в машине не сахар.

Через неделю кот умер. После обеда вся семья вышла во двор, Итан выкопал большую яму; тело Смоки завернули в одеяло, опустили в нее и забросали землей. Рядом со свежим холмиком Итан вбил в землю кусок дерева, потом они с Мамой поплакали. Я тыкался в них, чтобы напомнить, что нет серьезного повода горевать: я-то жив-здоров, и я гораздо лучший питомец, чем когда-либо был Смоки.

На следующий день Мама и мой мальчик отправились в школу, а я вышел во двор и откопал Смоки – ведь люди не могли всерьез закопать вполне годного мертвого кота.

В это лето мы не ездили на Ферму. Итан с несколькими приятелями из округи каждый день приходили в чей-нибудь дом и стригли траву грохочущими газонокосилками. Мальчик брал меня с собой, но обязательно привязывал к дереву. Хотя мне нравился запах свежескошенной травы, стрижка газонов меня не увлекла, и я понимал, что она как-то связана с тем, что мы не поехали на Ферму. Дедушка и Бабушка приезжали на неделю, но уже не было того веселья, особенно после того, как Папа с Дедушкой обменялись резкими словами – они разговаривали с глазу на глаз на заднем дворе, очищая кукурузные початки. Я чувствовал гнев, исходящий от них и решил, что это, возможно, оттого, что кукурузные листья несъедобны – сам убедился. После того дня Папа и Дедушка неловко чувствовали себя друг с другом.

Когда началась школа, кое-что изменилось. Мальчик, вернувшись домой, больше не ходил в гости к Челси. Он появлялся дома последним, в запахах земли, травы и пота, пробегая по дорожке, когда машина высаживала его на улице. Иногда вечерами мы отправлялись на машине смотреть то, что, как я понял, называлось футболом; я сидел на поводке с краю длинного поля рядом с Мамой и людьми, которые ни с того ни с сего принимались кричать и свистеть. Мальчики боролись и кидали друг другу мяч, то пробегая рядом с местом, где стоял я, то играя на другом краю поля.

Иногда в толпе мальчишек я различал запах Итана. Было обидно просто сидеть и не участвовать в игре – дома я сумел попробовать на вкус футбольный мяч. Однажды, играя с мальчиком, я укусил слишком сильно – мяч начал сдуваться и превратился в плоский вялый кожаный комок, похожий на летало. После этого Итан не давал мне жевать футбольные мячи, но играть разрешал, только осторожно. Мама про это не знала и поэтому крепко держала мой поводок. Позволь мне Мама добраться до мяча, мальчикам было бы гораздо веселей гоняться за мной, а не друг за другом, потому что я быстрее их всех.

Собачонка Челси, Герцогиня, подросла, и мы подружились, – когда я разъяснил ей, как со мной надо себя вести. Однажды, когда калитка была открыта, я побежал к ней и увидел, что у нее на шее пластиковый конус, и Герцогиня, похоже, не в духе. Она чуть шевельнула хвостом при моем появлении, но вставать даже не думала. Мне стало не по себе – надеюсь, на меня такую штуку никто не собирается надевать еще раз.

Когда шел снег, мы с Итаном играли с санками, когда снег таял, мы играли с прыгающими мячами. Пару раз мой мальчик доставал из шкафа летало; я в ужасе отворачивался. Мальчик разглядывал его, взвешивал в руке, а потом со вздохом убирал.

На следующее лето мы снова не поехали на Ферму, и снова мальчик стриг с друзьями траву – я-то думал, он бросил это дело, но он, видимо, все еще получал удовольствие. В тот год Папа уехал на несколько дней – приехали Дедушка и Бабушка. Я ощущал от их машины запахи Флер, сена и пруда. Несколько минут я неподвижно нюхал, потом задрал лапу на колесо.

– Господи, как же ты вырос! – сказала Бабушка Итану.

Когда стало прохладнее, снова начался футбол, а потом нас ждал чудесный сюрприз: мальчик сам начал кататься на машине! Как все переменилось! Теперь я почти повсюду ездил с ним, высунув нос в окно; я ехал на переднем сиденье, помогая вести машину. Выяснилось, что мой мальчик приезжал домой поздно из-за того, что каждый вечер после школы играл в футбол – меня он привязывал к скамейке рядом с миской воды. Мне было скучно, по крайней мере я был с моим мальчиком.

Иногда, отправляясь кататься на машине, Итан забывал меня, тогда я сидел во дворе и поскуливал, чтобы он скорее вернулся. В таких случаях ко мне выходила Мама.

– Хочешь гулять, Бейли? – спрашивала она, и я начинал приплясывать от нетерпения. Она цепляла поводок к моему ошейнику, и мы обходили улицы, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы я мог пометить территорию. Часто мы проходили мимо играющих детей – я не мог понять, почему Итан больше не играет. Иногда Мама отстегивала поводок и позволяла мне немного побегать.

Я очень любил Маму. Единственная претензия – выходя из ванной, она закрывала крышку моей чаши с водой. Итан постоянно оставлял крышку открытой для меня.

Летом, когда школа кончилась, Итан и Мама повезли нас на Ферму. Я был безмерно счастлив вернуться. Флер делала вид, что не узнает меня, а сам я никак не мог решить – утки на пруду те же самые или другие, но остальное было по-прежнему.

Почти каждый день Итан с Дедушкой и другими людьми работали – пилили и колотили доски. Сначала я решил, что мальчик строит карт, однако через месяц стало ясно, что они собирают новый сарай – у старого в крыше появилась большая дыра.

Я первый заметил женщину на нашей дорожке и побежал, чтобы обеспечить должную безопасность. Когда я оказался достаточно близко, чтобы различить запах, я понял, что это наша девочка, только она выросла. Она помнила меня и почесала за ухом, и я извертелся от удовольствия.

– Привет, Бейли. Скучал без меня? Хороший пес, Бейли.

Когда мужчины заметили девочку, они бросили работу. Итан вышел из старого сарая и застыл в изумлении.

– О, привет. Ханна?

– Привет, Итан.

Дедушка и остальные с улыбками переглянулись. Итан посмотрел на них и покраснел, потом подошел к нам с Ханной.

– Ну, привет, – сказал он.

– Привет.

Они не глядели друг на друга. Ханна перестала меня гладить, и я легонько пихнул ее, чтобы напомнить.

– Пошли в дом, – сказал Итан.

До конца лета, куда бы я ни отправлялся на машине, я чувствовал по запаху, что девочка каталась на моем сиденье. Иногда она приезжала к нам на обед, и тогда они с Итаном сидели на крыльце и говорили, а я лежал у их ног, чтобы им было о ком поговорить.

Однажды меня посреди заслуженного сна разбудила странная тревога, исходящая от них. Мальчик и девочка сидели рядышком на диване, их сердца отчаянно колотились. Судя по звуку, они что-то жевали, но никакой пищей не пахло. Не понимая, что происходит, я забрался на диван и сунул нос туда, где соединялись их головы, – и тут они расхохотались надо мной.

В тот день, когда Мама и Итан собирались ехать домой – перед школой, – запах краски от нового сарая висел в воздухе; пришла девочка, и они с Итаном пошли к пристани, сели, опустив ноги в воду, и говорили. Девочка плакала. Они много обнимались, но не бросали мне палки и не делали ничего такого, что обычно делают люди на пруду. У машины они снова обнимались. Уезжая, Итан посигналил.

В доме многое изменилось. Во-первых, у Папы теперь была отдельная комната, с новой кроватью. Он пользовался одной ванной комнатой с Итаном, и честно говоря, мне не нравилось заходить туда после Папы. Во-вторых, когда Итан не играл в футбол с друзьями, то проводил почти все время в своей комнате, болтая по телефону. Часто он называл имя Ханны.

Листья падали с деревьев, когда Итан повез меня туда, где скопилось много больших школьных автобусов, набитых людьми, – из одного вышла наша девочка! Даже не знаю, кто был больше рад увидеть ее, я или мой мальчик – я хотел поиграть с ней, он хотел только обниматься. Такой поворот событий меня обрадовал, и я даже не возражал, что во время обратной поездки оказался собакой заднего сиденья.

– Сегодня приедут скауты из мичиганского университета, чтобы посмотреть меня, представляешь, Ханна?

Я, конечно, понял слово «Ханна», но еще уловил волну страха и возбуждения от мальчика. От Ханны исходили радость и гордость. Я даже выглянул в окно – что происходит? – но не заметил ничего необычного.

Вечером я гордился тем, что остался с Ханной, пока Итан играл в футбол с друзьями. Я понимал, что девочка впервые оказалась в таком замечательном месте, как этот большой двор, и повел ее туда, где меня обычно держала Мама, показать, куда садиться.

Мы посидели совсем немного, когда подошел Тодд. В последнее время мы не встречались, хотя его сестра, Линда, постоянно каталась по улице на велосипеде.

– Привет, Бейли! – сказал мне Тодд вполне дружелюбно. В нем чувствовалось что-то нехорошее; я понюхал протянутую руку.

– Ты знаешь Бейли? – спросила девочка. Я завилял хвостом, услышав свое имя.

– Мы старые приятели, правда, малыш? Хороший пес.

Не хочу я, чтобы меня называл хорошим псом кто-то вроде Тодда.

– Ты учишься не в местной школе; ходишь в Восточную? – спросил Тодд.

– Нет, я просто приехала в гости к семье Итана.

– Так ты ему кузина, или кто?

Люди вокруг заорали, и я вскинул голову.

– Нет, просто… друг.

– Тогда пойдем на вечеринку?

– Не поняла?

– Хочешь оттянуться? Мы тут собираемся. Все равно игра фиговая.

– Нет, я… я лучше подожду Итана.

Я посмотрел на девочку. Я чувствовал, что ее что-то беспокоит, и чувствовал, как привычно растет злоба внутри Тодда.

– Итан! – Тодд плюнул в траву. – Так вы с ним пара, что ли?

– Ну…

– Тогда тебе стоит знать, что он обычно гуляет с Мишель Андервуд.

– Что?

– Ага. Да всем об этом известно!

– А-а.

– Ага. В общем, если думаешь, что вы с ним, ну там… не обольщайся. – Тодд придвинулся к девочке, она застыла, и его рука коснулась ее плеча. Ее тревога заставила меня вскочить на ноги. Тодд посмотрел на меня, и наши глаза встретились; я почувствовал, как шерсть встает дыбом на загривке. Я даже нечаянно рыкнул.

– Бейли! – Девочка вскочила на ноги. – В чем дело?

– Ты что, Бейли, это же я, твой приятель. – Он повернулся к девочке: – Кстати, я Тодд.

– Я Ханна.

– Давай, привяжи пса и пойдем со мной. Будет весело.

– Э… нет. Не могу.

– Да почему? Пошли.

– Бейли на меня оставили.

Тодд пожал плечами, уставившись на девочку:

– Ладно. Как хочешь.

Его гнев достиг такой силы, что я снова зарычал; но теперь девочка ничего мне не сказала.

– Ладно, – повторил Тодд. – Так ты спроси Итана о Мишель. Хорошо?

– Да, хорошо.

– Спроси-спроси. – Тодд запихнул руки в карманы и пошел прочь.

Итан, который примерно через час подбежал к нам, был весел и доволен.

– Держись, штат Мичиган, спартанцы идут! – крикнул он. Я завилял хвостом и залаял, но тут его радость улетучилась. – Ханна, что случилось?

– Кто такая Мишель?

Я тронул лапой ногу Итана, чтобы он знал, что я готов играть с футбольным мячом в любой момент.

– Какая Мишель? Ты о чем? – Итан засмеялся, однако через секунду замер, как будто весь воздух воздух вышел. – Да в чем дело?

Они повели меня вокруг большого двора, так занятые разговором, что не заметили, как я съел половину хот-дога, немного попкорна и остатки бутерброда с тунцом. Вскоре на дворе не осталось почти никого, а Итан и Ханна все ходили кругами.

– Какая Мишель? Даже не слышал, – повторял Итан. – С кем ты говорила?

– Я не помню его имени. Но он знает Бейли.

Я замер при звуке своего имени, испугавшись, что сейчас мне попадет за конфетную обертку, которую я тайком жевал.

– Бейли знают все; он приходит на каждую игру.

Я быстро сглотнул, но дело было не во мне. Пройдя еще один круг, не обращая внимания на то, сколько съедобного я нашел, мальчик с девочкой остановились и обнялись. Надолго.

– Ты весь потный, – засмеялась девочка, отпихнув его.

– Хочешь покататься на машине, Бейли? – спросил мой мальчик.

Конечно, хочу! Мы поехали домой, там они снова негромко говорили, потом покормили меня, и я согласился лечь на полу в гостиной, пока мальчик и девочка молча боролись на диване.

Теперь у нас была новая собачья дверь – у задней двери прямо во двор, и больше никто не предлагал мне спать в гараже. Я радовался, что искоренил в семье эту привычку. Я вышел во двор облегчиться и поразился, обнаружив в траве у забора кусок мяса.

Странно только, что мясо пахло неправильно. Примешивался какой-то резкий горький запах. А самое странное – мясо пахло Тоддом.

Я подобрал кусок мяса, отнес в дальний угол двора и положил на землю. От горького вкуса пасть наполнилась слюной. Потом я сел и стал смотреть на мясо. Привкус отвратительный, но ведь это прекрасный кусок мяса. Если прожевать очень быстро, получится проглотить, не чувствуя вкуса?

Я ткнул кусок носом. Почему же, недоумевал я, от него так несет Тоддом?

14

Когда мама наутро вышла из дома и увидела меня, я повесил голову и махнул по земле кончиком хвоста. Почему-то я, хоть и не делал ничего плохого, чувствовал себя виноватым.

– Доброе утро, Бейли, – сказала Мама и тут увидела мясо. – Это что?

Когда она нагнулась, чтобы рассмотреть мясо, я повалился на спину, подставляя пузико. На кусок мяса я пялился, кажется, всю ночь, утомился и хотел убедиться, что сделал все правильно, хотя и не понимал, в чем загвоздка. Просто было тут что-то неправильное, что не давало мне угоститься.

– Бейли, откуда? – Мама легонько погладила мне живот, потом подобрала мясо. – Фу!

Я настороженно сел. Если она отдаст мясо мне, значит, оно в порядке. Но Мама понесла его в дом. Я чуть приподнялся на задних лапах – когда мясо понесли прочь, я уже передумал; я хотел его съесть!

– Фу, Бейли, этого тебе нельзя, ни в коем случае, – сказала Мама и бросила мясо в мусор.

Ханна сидела на моем сиденье, когда мы ехали на машине к серебряным школьным автобусам, а потом я долго сидел один, пока Итан и Ханна стояли и обнимались. Мой мальчик вернулся в машину печальный, и я не высунул нос в окно, а положил голову ему на колени.

В следующий раз наша девочка приехала в гости через день после того, как семья поставила в доме дерево и нарвала бумаги для Веселого Рождества. Я был не в настроении, потому что Итан принес Маме нового черно-белого котенка по имени Феликс. Тот вообще не умел себя вести – нападал на мой хвост, едва я садился, прыгал на меня из-за дивана и колотил маленькими лапками. Когда я попытался играть с ним, он обхватил мой нос лапами и укусил острыми зубами. Ханна, приехав к нам, слишком много времени уделяла котенку, хотя я знаком с ней дольше и вообще, я – ее любимый питомец. Собаки занимаются важными делами – например, лают, когда звонят в дверь, а кошки вообще ни для чего не пригодны.

Одного не мог котенок – выйти из дома. Землю укрывал толстый слой снега, и Феликс, едва попробовав поставить на него лапу, развернулся и бросился обратно в дом, как будто обжегся. Поэтому когда Ханна и Итан слепили большую кучу снега перед домом и надели сверху шляпу, я был с ними. Мальчик любил валять меня в снегу, и я позволял ему ловить себя – какое блаженство, когда он обхватывал меня руками; он постоянно так делал, когда был моложе.

Когда мы катались на санках, Ханна садилась позади Итана, а я бежал рядом, лаял и пытался сорвать перчатку с руки мальчика.

Однажды солнечным днем воздух был такой холодный и чистый, что я ощущал его вкус глубоко в глотке. Все дети с округи пришли на горку, а Ханна и Итан не столько катались сами, сколько катали младших. Вскоре я устал бегать вверх-вниз и оказался внизу, когда на машине подъехал Тодд.

Выйдя из машины, он посмотрел на меня, но ничего не сказал, даже не протянул руки. Я решил держаться подальше.

– Линда! Пошли, пора домой! – крикнул Тодд; клуб пара вырвался из его рта.

Линда с тремя подругами спускалась по склону в большом блюдце – со скоростью примерно миля в час. Итан и Ханна со смехом промелькнули мимо на своих санях.

– Я не хочу домой! – крикнула Линда.

– Немедленно! Мама велела!

Итан и Ханна доехали до низу и повалились с саней. Они лежали друг на друге и хихикали. Тодд стоял и смотрел на них.

Что-то вспыхнуло в глубине души Тодда. Не гнев, что-то хуже – темное чувство, которого я раньше не ощущал ни от кого. Тодд с каменным лицом уставился на Итана и Ханну.

Итан с девочкой поднялись, стряхнули друг с друга снег и пошли к Тодду, не расцепляя рук. Они так были ослеплены любовью и радостью, что не замечали от него потоков ненависти.

– Здорово, Тодд.

– Привет.

– Это Ханна. Ханна, это Тодд; он живет на нашей улице.

Ханна с улыбкой протянула руку.

– Приятно познакомиться, – сказала она.

Тодд напрягся:

– Мы, вообще-то, уже встречались.

Ханна, чуть наклонив голову, убрала волосы с глаз.

– Правда?

– Это когда? – спросил Итан.

– На футболе, – ответил Тодд и засмеялся, как будто загавкал.

Итан непонимающе покачал головой, но Ханна заморгала.

– А… да, верно, – сказала она, вдруг помрачнев.

– Что? – встревожился Итан.

– Мне сестру нужно забрать. Линда! – закричал Тодд, приложив ладони ко рту. – Сейчас же домой!

Линда отделилась от подруг и неохотно поплелась по снегу.

– Это… это с ним я говорила, – сказала Итану Ханна. Какая-то печаль мелькнула в ней, и я с любопытством посмотрел на нее, а потом повернулся к Итану – в нем поднимался гнев.

– Погоди-ка. Ты? Тодд, это ты рассказал Ханне, что я гуляю с Мишель? Я с этой Мишель даже не знаком.

– Мне пора, – пробормотал Тодд. – Линда, в машину, – сказал он сестре.

– Нет, погоди. – Итан шагнул к Тодду, и тот отпрянул.

– Итан, – негромко сказала Ханна, тронув моего мальчика за руку.

– Зачем ты это сделал, Тодд? Зачем ты наврал? Парень, что с тобой не так?

Несмотря на то что внутри Тодда бурлили такие чувства, что могли растопить снег, на котором мы стояли, он только смотрел на Итана, не говоря ни слова.

– Вот поэтому у тебя и нет друзей, Тодд. Почему ты не можешь быть нормальным? Ты все время устраиваешь такие тупости, – сказал Итан. – Ты больной.

Гнев покидал Итана, но я чувствовал, как он расстроен.

– Итан, – повторила Ханна резче.

Тодд молча залез в машину и хлопнул дверцей.

– Это было гадко, – сказала Ханна.

– Да ты просто его не знаешь.

– Не важно, – отозвалась Ханна. – Нельзя было говорить, что у него нет друзей.

– Но так и есть. Он постоянно устраивает гадости – как-то сказал, что один парень украл у него транзистор. И все оказалось враньем.

– Он… он не такой, как все, да? Он учится в спецшколе?

– Да нет, он вполне соображает. Тодд всегда был чокнутым, понимаешь? В детстве мы дружили. Но у него были какие-то странные представления о веселье – он хотел кидать яйцами в дошколят из летней школы, пока они ждали автобус. Я сказал, что не хочу – его сестра была среди дошколят, – так он просто растоптал картонку с яйцами, которую приготовил. Устроил свинство на нашей дорожке – пришлось смывать из шланга, пока папа не вернулся. Впрочем, эта часть понравилась Бейли.

Я повилял хвостом на свое имя, обрадовавшись, что они говорят обо мне.

– Ну еще бы, – засмеялась Ханна и погладила меня.

Через несколько дней после отъезда Ханны повалил снег, а ветер дул такой сильный, что мы торчали дома, сидя у обогревателя (по крайней мере я). Ночью я спал на кровати Итана под одеялами и не вылез, даже когда стало так жарко, что я запыхтел. Очень приятно лежать, прижавшись к моему мальчику, словно щенок.

На следующее утро снег наконец утих. Мы с Итаном несколько часов прокапывали дорожку. Бегать в глубоком снегу было тяжко – после нескольких прыжков приходилось останавливаться и отдыхать.

Сразу после обеда вышла луна, в воздухе густо висел запах дыма из камина. Итан устал и лег рано, но я выбрался через собачью дверь и стоял во дворе, подставив нос легкому ветру; причудливый свет и рассыпчатый ночной воздух бодрили меня.

Обнаружив, что снег свален в большую кучу у самого забора, я с восторгом забрался на верхушку этого холма и спрыгнул с другой стороны. Стояла идеальная ночь для приключения. Я отправился к дому Челси посмотреть, там ли Герцогиня, но не нашел ничего, кроме политого мочой снега. Я задумчиво задрал лапу над этим участком – чтобы Герцогиня знала, что я думаю о ней.

Обычно, отправившись на маленькое ночное исследование, я шел вдоль ручья. Там я вспоминал, как охотился с Сестрой и Шустриком, когда был диким щенком, как возбуждали меня запахи. Сейчас мне пришлось держаться расчищенных участков и заглядывать на дорожки, чтобы нюхать щели под дверьми гаражей. Некоторые соседи уже вынесли домашнее дерево на улицу, но в доме Итана оно все еще стояло у переднего окна, а Феликс нападал на свисающие игрушки и лампочки. Встречая оставленные на дорожках домашние деревья, я их помечал, – и череда деревьев, требующих маркировки, казалась бесконечной; потому-то я и припозднился. Если бы меня не манило очередное неуместное дерево, я бы уже вернулся домой – и, возможно, пришел бы вовремя, чтобы не допустить того, что произошло.

Повернув в расчищенный переулок, я застыл.

Передняя дверь была открыта, и домашние запахи густо выливались в морозный ночной воздух, подгоняемые жаром печки. В поток примешивался химический запах, резкий и знакомый – я ощущал его каждый раз там, где Итан любил стоять позади машины с толстым черным шлангом. От дома кто-то отходил. Сначала я решил, что это мой мальчик. Но когда он повернулся, обрызгивая резко пахнущей жидкостью кусты, я уловил его запах.

Это был Тодд. Он еще немного попятился, вытянул из кармана бумагу и поджег ее; огонь осветил его застывшее лицо. Когда Тодд бросил горящую бумагу на кусты, с громким хлопком полыхнуло голубое пламя.

Тодд не видел меня; он уставился на огонь. Я не залаял, не зарычал, а помчался по переулку в тихой ярости и прыгнул на Тодда, словно всю жизнь бросался на людей. Меня переполняла отчаянная сила, словно я вел за собой стаю.

Как ни ужасно было для меня нападать на человеческое существо, все перекрывала уверенность: что бы ни затеял Тодд, это причинит вред моему мальчику и семье, которую я должен охранять. Нет для меня важнее предназначения.

Тодд, закричав, упал и лягнул меня по морде. Я ухватил его ногу, вцепившись зубами; Тодд визжал. Его штаны затрещали, ботинок свалился с ноги, и я почувствовал кровь. Тодд начал молотить меня кулаками, но я не отпускал его лодыжку и тряс головой, чувствуя, как подается плоть. Я был в ярости, совершенно не замечая, что в моей пасти ни с чем не сравнимый вкус человеческой кожи и крови.

Внезапный резкий шум отвлек меня, и Тодд ухитрился освободить ногу, пока я повернулся к дому. Домашнее дерево было охвачено огнем, и густой едкий дым тянулся из передней двери и поднимался к небесам. Раздался громкий электрический хлопок, и я инстинктивно отшатнулся.

Тодд вскочил и захромал прочь на всей возможной скорости; я краем глаза отметил его бегство, но мне уже было все равно. Я поднял собственную тревогу – залаял, пытаясь привлечь внимание к огню, который быстро распространялся по дому и взбирался к комнате моего мальчика.

Я обежал дом, к задней двери, но с отчаянием обнаружил, что куча снега, которая помогла мне убежать, не на той стороне забора. Я стоял и лаял, дверь во двор распахнулась, показались Папа и Мама. Мама кашляла.

– Итан! – завизжала она.

Черный дым валил из двери. Мама и Папа побежали к калитке, там я их и встретил. Они промчались по снегу к передней двери. Тут они остановились, глядя на темное окно комнаты Итана.

– Итан! – кричали они. – Итан!

Я побежал к открытой теперь задней калитке и выскочил в нее. Феликс прятался во дворе под одеялом; он запищал, но я не остановился. Я протиснулся в дверь; глаза и ноздри наполнились дымом. Ничего не видя, я поскакал по лестнице.

Огонь шумел, как ветер в машине с опущенными стеклами. От дыма невозможно было дышать, но остановил меня огонь. Он обжег мне нос и уши; в ужасе я опустил голову и выскочил через заднюю дверь. Холодный воздух тут же облегчил боль.

Мама и Папа все еще кричали. Зажглись огни – на улице и в двери соседнего дома, и я видел, как сосед, стоя у окна, говорит по телефону.

Моего мальчика по-прежнему нет.

– Итан! – кричали Мама и Папа. – Итан!

15

В жизни не ощущал такого страха, какой исходил от Мамы с Папой. Мама рыдала, а Папа вопил охрипшим голосом, и когда я зашелся лаем, они даже не подумали меня остановить.

Я уловил далекое завывание сирены, но главное, что я сейчас слышал, это собственный лай, Маму и Папу, звавших Итана, а громче всего – рев огня, от которого сотрясалось мое тело. Кусты перед нами пылали, пар клубился над шипящим снегом.

– Итан! Пожалуйста! – кричал охрипший Папа.

И тут что-то вырвалось из окна Итана, усыпав снег осколками стекла. Это было летало!

Я яростно схватил его, чтобы показать Итану – да, держу. Мальчик появился в дырке, пробитой леталом, в клубах черного дыма.

– Мама! – крикнул Итан и закашлялся.

– Итан, выбирайся! – взревел Папа.

– Я не могу открыть окно, оно застряло!

– Просто прыгай!

– Милый, ты должен прыгнуть! – крикнула Мама.

Голова мальчика скрылась в комнате.

– Дым убьет его; что он делает? – воскликнул Папа.

– Итан! – Мама перешла на визг.

Из комнаты, пробив окно, вылетел стул, а через секунду выскочил мой мальчик. Похоже, он зацепился за остатки рамы и стекла и вместо того чтобы перескочить через горящие кусты, упал прямо в них.

– Итан! – взвизгнула Мама.

Я неистово залаял, позабыв про летало. Папа ринулся в огонь, схватил Итана, вытащил и начал катать по снегу.

– О господи, о господи, – всхлипывала Мама.

Итан лежал на спине в снегу, закрыв глаза. Папа повторял:

– Сынок, ты в порядке? Ты в порядке?

– Нога, – сказал мой мальчик и закашлял.

Я чувствовал его обожженную кожу. Лицо почернело и покрылось потом. Я сунулся к мальчику, держа в пасти летало; я чувствовал его жуткую боль и хотел помочь.

– Бейли, уйди, – сказал Папа.

Мальчик открыл глаза и слабо улыбнулся мне:

– Нет, все нормально. Хороший пес, Бейли, ты поймал летало. Хороший пес.

Я завилял хвостом. Мальчик протянул руку и погладил меня по голове. Я выплюнул летало – честно говоря, отвратительное на вкус. Вторую, окровавленную, руку мальчик прижимал к груди.

Подъезжали машины, мигая огнями. Люди подбежали к дому и начали поливать его из длинных шлангов. Другие принесли кровать, положили на нее мальчика и, подняв, загрузили в машину. Я сунулся за Итаном, но человек в дверях грузовика отпихнул меня:

– Извини, тебе нельзя.

– Жди, Бейли; все в порядке, – сказал мне мальчик.

Я прекрасно знал, что такое «жди» – это моя самая нелюбимая команда. Мальчику было больно, и я хотел быть с ним.

– Мне можно поехать? – спросила Мама.

– Разумеется, давайте, помогу, – ответил человек.

Мама забралась в машину.

– Бейли, все в порядке.

Появилась мама Челси. Мама посмотрела на нее:

– Лаура, посмотрите за Бейли?

– Конечно.

Мама Челси взяла меня за ошейник. Ее руки пахли Герцогиней. Папина рука пахла огнем, и я знал, что ему больно. Он полез в машину, чтобы быть с Мамой и мальчиком.

Машина уехала, и я печально гавкнул ей вслед. Откуда мне знать, что мальчик теперь в безопасности? Я нужен ему!

Мама Челси стояла в стороне от всех и держала меня. Я чувствовал: она не знает, что теперь делать; большинство соседей собрались на улице, а она стояла у дома; и все как будто ждали, что она останется тут, а не пойдет к друзьям.

– Явный поджог, – сказал мужчина, обращаясь к женщине, у которой на поясе был пистолет. Я уже знал, что одетых так людей называют полицией. – Кусты, елка, все вспыхнуло разом. Множественные очаги, горючее. Семье повезло, что они остались живы.

– Лейтенант, посмотрите! – позвал какой-то человек. У него тоже был пистолет; а люди в резиновых плащах не носили пистолеты – только шланги.

Мама Челси нерешительно подошла посмотреть, что они нашли. Это был ботинок Тодда. Я виновато отвернулся, надеясь, что меня не заметят.

– Я нашел эту тенниску, и на ней, похоже, кровь, – сказал человек, осветив снег фонариком.

– Мальчик здорово порезался, когда прыгал из окна, – сказал кто-то.

– Да, но это там. А не здесь. Тут только собачьи следы и эта туфля.

Я съежился, услышав «собачьи». Женщина с пистолетом достала фонарь и посветила на снег:

– Смотрите-ка!

– Кровь, – сказал кто-то.

– Видите, куда идут следы? Нужно оградить. Сержант!

– Да, мэм, – сказал, подходя, человек.

– У нас следы крови. Оградите участок – по восемь футов со всех сторон. Перекройте улицу и уберите людей.

Женщина выпрямилась, а мама Челси нагнулась, вглядываясь в меня.

– Бейли, что с тобой? – спросила она, погладив меня.

Я завилял хвостом.

Она вдруг прекратила гладить меня и уставилась на свою руку.

– Мэм, вы живете здесь? – спросила женщина с пистолетом.

– Нет, здесь живет пес.

– Можно вас попросить… нет, погодите, вы – соседка?

– Я живу через два дома.

– Вы видели кого-нибудь сегодня ночью?

– Нет, я спала.

– Если вы замерзли, продиктуйте контактные данные и идите домой.

– Да, но… – протянула мама Челси.

– Что такое?

– Кто-нибудь может осмотреть Бейли? Кажется, у него кровь.

Я повилял хвостом.

– Конечно, – сказала женщина. – Он послушный?

– О да.

Женщина нагнулась.

– Малыш, ты ранен? Где ты поранился? – ласково спросила она. Она достала фонарик и внимательно прощупала мою шею. Я неуверенно лизнул ее в лицо, и она рассмеялась:

– Да, послушный. Похоже, это не его кровь. Мэм, нам на некоторое время нужна собака.

– Я могу остаться, если нужно.

– Нет, не обязательно, – сказала женщина.

Меня повели в машину, где очень ласковый человек ножницами отстриг мне немного шерсти и положил в пластиковый пакет.

– Могу спорить, кровь той же группы, что и на туфле. Похоже, наш четвероногий друг сегодня был в собачьем дозоре и попробовал поджигателя на зуб. У нас есть подозреваемый, кровь поможет прижать его, – сказала женщина человеку, который стриг меня.

– Лейтенант! – Подошел еще один мужчина. – Я могу сказать, где живет наш преступник.

– Сделайте одолжение, – ответила женщина.

– Я проследил капли крови – тупица напрямик пошел домой. Там капли крови на снегу в переулке; к самой боковой двери.

– Я думаю, мы легко получим ордер на обыск, – сказал женщина. – И могу поспорить: у того, кто там живет, на ноге есть отметины зубов.

Следующие дни я жил в доме Челси. Герцогиня решила, что я появился, как круглосуточный приятель для игр, но я не мог избавиться от нервного напряжения и ходил взад-вперед, ожидая, когда приедет Итан.

Мама появилась на второй день. Она сказала, что я хороший пес, а я чувствовал запах моего мальчика от ее одежды. Я обрадовался и даже поиграл с Герцогиней в ее любимую игру – «тащи носок» – примерно с час. Мама Челси подала очень пахучий кофе.

– Да что же устроил этот мальчик? Зачем ему поджигать ваш дом? Он мог вас убить.

– Не понимаю. Тодд и Итан были друзьями.

Я повернулся, услышав имя Итана, и Герцогиня, улучив момент, выдернула носок из моей пасти.

– Но это точно Тодд? Кажется, полицейские говорили, что анализ крови – долгое дело.

– Он сознался, как только его начали допрашивать, – сказала Мама.

– Дикий поступок!

Герцогиня совала мне носок, чтобы я попытался его отнять. Я гордо смотрел в сторону.

– Он сказал, что сам не знает, зачем это сделал.

– Господи… Вы знаете, Тодд всегда казался мне странным. Помните, он ни с того ни с сего толкнул Челси в кусты? Мой муж пришел в ярость. Он поговорил с отцом Тодда – и я думала, они подерутся.

– Я даже не слышала. Тодд ее толкнул?

– А Сади Херст говорила, что поймала его, когда он заглядывал в окно ее спальни.

– Вроде бы она точно не опознала…

– А теперь уверена – Тодд.

Ловким выпадом я вцепился в носок. Герцогиня не сдалась и зарычала. Я потащил ее по комнате.

– А Бейли просто герой. Тодду на ногу наложили восемь швов.

Услышав мое имя, мы с Герцогиней замерли. А вдруг собачьи галеты? Носок между нами провис.

– Его фотографию попросили для газеты, – сказала Мама.

– Хорошо, что я заставила Бейли помыться, – сказала мама Челси.

Что? Опять мыться? Я только что мылся!.. Я выплюнул носок, Герцогиня весело затрясла его и победно поскакала по комнате.

– А как Итан?

Мама опустила кофейную чашку. Услышав имя мальчика и почувствовав вспышку беспокойства от Мамы, я подошел к ней и положил голову ей на колени. Она потрепала меня по голове.

– Пришлось вставить спицу в ногу, и у него… шрамы. – Мама повела рукой перед лицом, а потом закрыла ладонями глаза.

– Ох, мне так жаль, – сказала мама Челси.

Мама заплакала. Я положил лапу ей на ногу, чтобы утешить.

– Бейли, хороший пес, – сказала Мама.

Герцогиня сунулась своей глупой мордой прямо ко мне, из ее пасти свисал носок. Я тихонько зарычал, и она, озадаченная, убралась.

– Ребята, ведите себя хорошо, – сказала мама Челси.

Потом мама Челси угостила Маму пирогом – а собак нет. Герцогиня лежала на спине, держа носок лапами над собой – совсем как я играл с Коко на Дворе целую вечность назад.

Пришли какие-то люди; я сидел с Мамой в гостиной и щурился от ярких вспышек – как молния, только без грома. Потом мы пошли к нашему дому, который теперь был укрыт листами пластика, хлопавшими на ветру, и там тоже были вспышки.

Через неделю Мама взяла меня кататься на машине, и мы переехали в «квартиру» – маленький домик внутри большого здания, полного таких домиков. Там было много собак, в основном маленьких, но вечером Мама повела меня к ним на цементный двор. Сама она сидела на скамейке и разговаривала с людьми, а я бегал вокруг, знакомился и метил территорию.

Мне не понравилась квартира, и Папе не понравилась. Он кричал на Маму гораздо больше, чем в доме. А хуже всего то, что там не было моего мальчика. Часто я ощущал запах Итана от Папы и Мамы, но он больше не жил с нами, и у меня болела душа. По ночам я ходил по квартире, обреченный блуждать без отдыха, пока Папа не кричал на меня, чтобы я лег. Обед, главный момент дня, потерял для меня интерес, когда его подавала Мама, – я не чувствовал аппетита и порой даже не доедал.

Где мой мальчик?

16

Мы все еще жили в квартире, когда мой мальчик вернулся. Я свернулся на полу, где, прижавшись ко мне, спал котенок Феликс. Я уже перестал его отпихивать; похоже, Феликс считал меня своей матерью – оскорбительно, конечно, но он кот и, стало быть, безмозглый.

Я научился различать наши машины по звуку мотора, когда они тормозили на парковке, так что вскочил, когда подъехала Мамина. Феликс удивленно моргал на меня, пока я, подбежав к окну, уперся лапами в раму, чтобы видеть, как Мама поднимается по ступенькам.

То, что я увидел на парковке, заставило сердце бешено колотиться: мой мальчик пытался выбраться из машины. Мама нагнулась, чтобы помочь ему, и понадобилось несколько секунд, чтобы он выпрямился.

Я не мог сдержаться; я лаял и вертелся, бегал от окна к двери, чтобы меня выпустили, и обратно к окну, чтобы видеть. Феликс перепугался, забился под диван и следил за мной оттуда.

Когда ключи звякнули в замке, я был у дверей, дрожа от нетерпения. Мама чуть приоткрыла дверь, и запах мальчика ворвался с потоком воздуха.

– Бейли, отойди. Стой, Бейли, стой на месте. Сидеть.

Но это было не в моих силах. Я чуть касался задом пола и снова подпрыгивал. Мама просунула руку в щель и схватила меня за ошейник, оттаскивая от двери, которая распахнулась.

– Привет, Бейли. Привет, малыш, – сказал Итан.

Мама не давала мне подойти к мальчику, который вошел, хромая. В руках он держал – вскоре я узнал, как это называется – костыли. Итан дошел до дивана и сел, а я извивался в ошейнике, скуля. Когда Мама наконец отпустила меня, я пролетел через комнаты одним прыжком, плюхнулся мальчику на колени и начал целовать лицо.

– Бейли! – сердито воскликнула Мама.

– Да ничего, все нормально. Бейли, ты просто бестолковка, – похвалил меня мой мальчик. – Как ты тут, а? Бейли, я тоже скучал по тебе.

Каждый раз, как он произносил мое имя, на меня накатывала волна удовольствия. Мне хотелось, чтобы он гладил меня и гладил.

Мой мальчик вернулся.

Постепенно, дня за два, я понял, что с мальчиком не все в порядке. У него случались боли, каких прежде не бывало; он ходил неуклюже и с трудом. От него исходила тяжелая печаль, а иногда вдруг появлялась мрачная ярость – когда он просто сидел и смотрел в окно.

Первые недели две мальчик каждый день ездил на машине с Мамой; возвращался усталый и потный и прикладывался поспать. На улице потеплело, распустились листья, Маме нужно было ходить на работу, и в квартире оставались мы с моим мальчиком и Феликс, который только и делал, что пытался ускользнуть за дверь. Понятия не имею, что он себе представлял, чем он там займется, но у моего мальчика было правило – не пускать котов за дверь; вот только кот не желал признавать никаких правил – просто кошмар. Феликс часто царапал столбик в гостиной, а когда я всего разок попытался задрать лапу на этот столбик, все на меня заорали. Феликс никогда не доедал свой обед, а меня никто не благодарил, когда я подчищал за ним тарелки, – наоборот, за это на меня кричали. Иногда мне хотелось, чтобы ему удался план побега, чтобы мне больше не путаться с ним. С другой стороны, он всегда был готов немного побороться, если только я не слишком расходился. Он даже соглашался гоняться за мячом, когда Итан пускал его по коридору, хотя обычно промахивался и позволял мне схватить его и принести – по-моему, очень спортивно со стороны Феликса. Впрочем, у него не было особого выбора – в конце концов, я главный пес.

Мы жили не так весело, как на Ферме, и даже как в доме, но я был рад и квартире, потому что мальчик почти все время был со мной.

– Думаю, пора тебе снова ходить в школу, – сказала Мама однажды за ужином. Я узнал слово «школа» и посмотрел на мальчика, который сложил руки на груди. Я чувствовал, что он сердится.

– Я не готов, – сказал мальчик. Он тронул пальцем глубокий лиловый шрам на щеке. – Мне еще трудно ходить.

Я сел. Ходить? Идем гулять?

– Итан. Нет никаких причин…

– Мама, я не хочу об этом говорить! – закричал Итан.

Никогда прежде Итан не кричал на Маму, и я почувствовал, что он сразу пожалел, но никто ничего больше не сказал.

Через несколько дней раздался стук в дверь, Итан открыл, и квартира наполнилась мальчишками. Я узнал запах некоторых – они играли в футбол на большом дворе, почти все называли меня по имени. Я оглянулся посмотреть, как воспримет Феликс мое особое положение, но он сделал вид, что вовсе не завидует.

Мальчики смеялись и кричали целый час, и я чувствовал, как поднимается настроение Итана. Он радовался – и я радовался, пошел и принес мяч в гостиную. Один мальчик взял его и пустил по коридору, и мы несколько минут играли.

Через несколько дней Итан встал рано утром и уехал с Мамой.

Школа.

Выходя из квартиры, мальчик опирался на полированную палку – ее называли трость. Эта трость была особенная: мальчик никогда не бросал ее, и я чувствовал, что не должен грызть ее, даже чуточку.

Я не знал, куда мы едем, когда все уселись в машину, но все же радовался. Катание на машине – всегда радость, куда бы мы ни ехали.

Я вовсю разошелся, когда в окно учуял знакомые запахи ручья и нашей улицы. Как только меня выпустили из машины, я бросился к передней двери дома. Хотя дым еще ощущался, воздух был наполнен ароматами нового дерева и ковров, а окна в гостиной стали больше. Феликс с подозрением разглядывал окружение, но я мигом выскочил через собачью дверь и носился по заднему двору в относительной свободе. Когда я залаял от восторга, Герцогиня ответила мне со своего двора. Я дома!

Едва устроившись, мы отправились в долгую поездку на Ферму. Жизнь, наконец, вернулась в нормальную колею, хотя мальчик не бегал, а ходил, опираясь на трость.

Почти сразу мы отправились в дом Ханны. Я прекрасно помнил дорогу и, забежав далеко вперед, первым увидел ее.

– Бейли! Привет, Бейли! – крикнула она. Я бросился к ней, чтобы она могла обнимать меня и чесать, тут и мальчик подоспел, чуть запыхавшись. Девочка спустилась по ступенькам в ожидании моего мальчика.

– Привет, – сказал он, немного неуверенно.

– Привет, – сказала девочка.

Я зевнул и почесал челюсть.

– Так ты поцелуешь меня или что? – спросила девочка. Итан подошел и обнял ее надолго.

Трость упала на землю.

Многое изменилось в то лето. Итан теперь вставал задолго до рассвета и на Дедушкином грузовике ездил по проселочным дорогам и совал газеты в ящики. Это были те же газеты, что мальчик когда-то раскладывал на ковре в доме, но я понимал, что будет неправильно писать на них, несмотря на то что, когда я был щенком, намочить газеты значило заслужить щедрые похвалы.

Ханна и мой мальчик проводили вместе долгие часы – они тихо сидели, даже не разговаривая, а только боролись. Иногда девочка ездила с нами по утрам, хотя обычно мы были вдвоем – мой мальчик и я, Бейли – пес переднего сиденья.

– Нужно деньги зарабатывать, Бейли, – говорил мальчик иногда. Я вилял хвостом, услышав свое имя. – Стипендии за футбол конец, это точно. Больше мне не заниматься спортом.

В ответ на его печаль я совался носом ему под ладонь.

– Вся моя жизнь – сон. Все пропало – из-за Тодда.

Итан зачем-то привез летало с собой на Ферму, иногда разрезал его и снова сшивал – обычно получалось еще позорнее, чем прежде. Но больше всего мне нравилось, когда мы вместе плавали в пруду. Похоже, только тут нога мальчика не приносила ему боль. Мы даже играли в спасение утопающего, как прежде, пускай он стал гораздо тяжелее, и тащить его было труднее, чем раньше. Когда я нырял за моим мальчиком, я был так счастлив, что хотел, чтобы это не кончалось.

Впрочем, я знал, что все кончится. Я чувствовал, что ночи становятся длиннее, а значит, мы скоро поедем домой.

Однажды вечером я лежал под столом и слушал, как говорят Мама и Бабушка. Итан поехал кататься на машине с Ханной, а меня не взял; я решил, что им нужно заняться чем-то неинтересным.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Маме Бабушка.

– Мама…

– Нет, послушай. Мальчик здесь совершенно переменился. Он счастлив, он здоров, у него есть девушка… зачем ему возвращаться в город? Он может окончить школу здесь.

– Послушать тебя, так мы живем в гетто, – сказала Мама с жалобной улыбкой.

– Ты не хочешь отвечать, потому что… да мы обе знаем, почему. Я знаю, что твой муж будет против. Но Гэри почти все время разъезжает, и ты в школе мучаешься. Мальчику нужна семья рядом, пока он восстанавливается.

– Да, Гэри постоянно в разъездах, но он хочет видеть Итана, когда приезжает домой. И я не могу бросить работу.

– Я и не уговариваю тебя. Ты знаешь, что всегда можешь приехать, и почему бы Гэри не прилетать в наш маленький аэропорт по выходным? Или – поверь, я тебе только добра желаю – разве вам не лучше побыть вдвоем? Если вы с Гэри хотите решить ваши проблемы, лучше это делать не перед Итаном.

Я развесил уши, услышав имя мальчика. Разве он дома? Я наклонил голову, но не услышал его машины.

Когда ночи стали холодными, а утята выросли размером с мать, Мама упаковала вещи и отнесла в машину. Я нервно ходил вокруг, опасаясь, что меня забудут, и в удобный момент тихонько запрыгнул на заднее сиденье. Все почему-то засмеялись. Я сидел в машине и смотрел, как Мама обнималась с Бабушкой и Дедушкой, а потом – вот забавно – с Итаном, который открыл дверь машины.

– Бейли! Хочешь поехать с Мамой или останешься здесь, со мной?

Я ничего не понял и просто смотрел на мальчика.

– Давай, Бейли, бестолковка, выходи!

Я неохотно выпрыгнул на дорожку. Не будем кататься?

Мама села в машину и уехала, а Итан, Бабушка и Дедушка махали ей. Не может быть, мы с мальчиком остаемся на Ферме!

Как по мне, так ничего лучше и придумать нельзя. Почти каждый день начинался с долгого катания на машине, еще затемно – мы ехали от дома к дому, развозя газеты. К нашему возвращению Бабушка готовила завтрак, а Дедушка обязательно пихал мне что-нибудь под стол: бекон, ветчину, кусок тоста. Я приучился жевать бесшумно, чтобы Бабушка не сказала: «Опять кормишь пса?»

Я понимал слово «пса», но что-то в голосе Бабушки заставляло понять, что мы с Дедушкой должны проводить всю операцию тихо.

Снова появилось слово «школа», только автобуса не было, Итан уезжал на машине, а иногда приходила наша девочка, и они уезжали кататься на ее авто. Я понимал, что тревожиться не нужно: Итан вернется к концу дня, и Ханна, скорее всего, поужинает с нами.

Часто приезжала Мама; на Веселое Рождество Мама и Папа приехали вместе. Когда Мама потянулась погладить меня, ее руки пахли котенком Феликсом, но я не возражал.

Я думал, что мы с моим мальчиком решили остаться на Ферме навсегда, но к концу лета я почувствовал, что нас опять ждут перемены. Мальчик начал собирать вещи в коробки – явный знак, что мы скоро отправимся домой. Ханна все время была рядом, и я ощущал от нее легкую печаль и страх. Когда она обнимала мальчика, от них обоих исходила такая любовь, что я помимо воли пытался вклиниться между ними – а они всегда начинали смеяться.

Однажды утром я понял, что настала пора. Дедушка загрузил коробки в машину, Бабушка и Мама разговаривали, а Итан и Ханна обнимались. Я ходил вокруг, выбирая момент, чтобы усесться на сиденье, но Дедушка ловко удерживал меня, и забраться в машину не удавалось.

Мой мальчик подошел ко мне и встал рядом на колени. Я чувствовал какую-то печаль.

– Будь хорошим псом, Бейли, – сказал он.

Я повилял хвостом: да, я хороший пес, и пора ехать на машине домой.

– Я приеду на каникулы, на День благодарения, ладно? Я буду скучать, бестолковка. – Он ласково обнял меня. Я прикрыл глаза – нет лучше чувства, чем, когда меня обнимает мой мальчик.

– Ты лучше держи его; он не поймет, – сказал Итан. Девочка подошла и схватила мой ошейник. От нее волнами исходила грусть, она плакала. Я разрывался: хотелось утешить ее, но мне нужно было в машину. Я неохотно ждал у ног девочки, когда кончится эта драма и я смогу сесть на сиденье и высунуть в окно нос.

– Пиши каждый день! – сказала Ханна.

– Обязательно! – отозвался Итан.

Не веря глазам, я следил, как мой мальчик и Мама сели в машину и захлопнули двери. Я рванулся из рук Ханны – она что, не понимает, что мне следует быть с ними?

– Нет, Бейли, ты остаешься. Жди.

Жди? Жди? Машина загудела и двинулась по дорожке. Дедушка и Бабушка махали руками. Что, никто не замечает, что я все еще здесь?

– С ним все будет в порядке. В университете Ферриса хороший колледж, – сказал Дедушка. – А Биг-Рапидс – хороший городок.

Они повернули к дому, и Ханна чуть ослабила хватку – достаточно, чтобы вырваться.

– Бейли! – крикнула она.

Хотя машины уже не было видно, пыльный хвост еще не осел, и я помчался за моим мальчиком.

17

Машины быстрые.

Я раньше этого по-настоящему не понимал. Мармеладка, до того как пропасть, часто выбегала на улицу и лаяла на них – машины останавливались или притормаживали, так что их можно было поймать, но тут Мармеладка всегда сворачивала и делала вид, что вовсе и не собиралась нападать.

Я бежал за машиной мальчика и чувствовал, что она все дальше и дальше от меня. Запах пыли и выхлопов слабел и развеивался, но я успел выбрать правильное направление, когда дорога вышла на шоссе, но после этого я не был уверен, что чувствую запах. Сдаться я не мог; поддавшись бессмысленной панике, я продолжил погоню.

Впереди я услышал грохотание и лязг поезда, а забравшись на взгорок, наконец поймал запах моего мальчика. Его машина, с опущенными стеклами, стояла на дороге у железнодорожного переезда.

Я был на пределе. В жизни не бегал так далеко и так быстро, но еще наддал, когда открылась дверца машины, и из нее вышел мой мальчик.

– Ох, Бейли, – сказал он.

Я всеми клеточками хотел быть с ним. Я не собирался упускать свой шанс, поэтому проскочил мимо мальчика в машину.

– Бейли! – засмеялась Мама.

Я облизал их обоих, простив за то, что забыли меня. Когда поезд проехал, Мама завела мотор и развернула машину. Она остановилась, потому что появился Дедушка на своем грузовике – может быть, на этот раз он поедет домой с нами!

– Просто ракета, – сказал Дедушка. – Поверить не могу, что он забрался так далеко.

– Сколько же ты пробежал, Бейли? Ах ты, бестолковка! – с чувством сказал Итан.

В грузовик Дедушки я запрыгнул с великим подозрением – и оно полностью оправдалось, потому что Итан с Мамой поехали дальше, а Дедушка развернулся и отвез меня на Ферму.

Обычно я любил Дедушку. Время от времени он занимался «по хозяйству» – это значило, что мы шли в новый сарай, в угол, где было сложено мягкое сено, и спали. В холодные дни Дедушка брал пару тяжелых одеял, в которые нас заворачивал. Но первые несколько дней после отъезда моего мальчика я дулся на Дедушку – в наказание за то, что вернул меня на Ферму. Это не помогло. Тогда я погрыз Дедушкины туфли, но и это не вернуло мальчика.

Я никак не мог смириться с таким предательством. Где-то там мальчик ждет меня, не понимая, куда я делся. Все были отвратительно спокойны, словно не замечали катастрофических изменений, поразивших дом. Я так разгневался, что сунулся в шкаф мальчика и вытащил летало, которое положил на колени Бабушке.

– А это еще что? – воскликнула она.

– Изобретение Итана, – напомнил Дедушка.

Я гавкнул. Да! Итан!

– Хочешь на улицу, Бейли, поиграть? – спросила Бабушка. – Пойди, погуляй с ним.

Гулять? Гулять к мальчику?

– Думаю, лучше я отсюда посмотрю игру, – ответил Дедушка.

– О господи, – вздохнула Бабушка. Она подошла к двери и бросила летало во двор – оно не пролетело и пяти шагов. Я поскакал к леталу, схватил его и в полном непонимании уставился на дверь – Бабушка захлопнула ее, оставив меня снаружи.

Ну ладно. Я выплюнул летало и побежал мимо Флер по дорожке, к дому нашей девочки – я проделывал такое уже несколько раз после отъезда Итана. Запах девочки ощущался повсюду, но запах мальчика постепенно выветривался. На дорожке остановилась машина, из нее выскочила Ханна и крикнула:

– Пока!

Потом обернулась и увидела меня:

– О, привет, Бейли!

Я подбежал, виляя хвостом. От ее одежды я ловил запах других людей, но только не Итана. Ханна прошла со мной до нашего дома и постучала в дверь. Бабушка впустила ее и угостила пирогом – а меня нет.

Мне часто снился мальчик. Мне снилось, как он прыгает в пруд, а я ныряю глубже и глубже – мы играем в спасение. Снилось, как мальчик делает карт и радуется. Иногда снилось, как он прыгает в окно и как резкий крик боли срывается с его губ, когда он падает в горящие кусты. Этот сон я ненавидел; и однажды ночью проснулся как раз от него и увидел, что надо мной стоит мой мальчик.

– Привет, Бейли! – прошептал он; я вдыхал его запах. Он снова на Ферме! Я вскочил и положил лапы ему на грудь, чтобы облизать лицо.

– Ш-ш-ш! – сказал мальчик. – Уже поздно; я только что приехал. Все спят.

Настал День благодарения. Жизнь возвращалась в нормальную колею. Мама была тут, Папы не было. Ханна приходила каждый день.

Мой мальчик выглядел счастливым, но я чувствовал: что-то отвлекает его. Он много времени проводил, глядя в газеты, и не играл со мной, даже когда я принес дурацкое летало.

Я не удивился, когда он снова уехал. Я понял, что такова теперь моя жизнь. Я жил на Ферме с Дедушкой и Бабушкой, а Итан приезжал только на время. Плохо; но раз мальчик каждый раз возвращался, мне было легче смотреть, как он уезжает.

Мой мальчик был здесь, когда воздух потеплел и появились свежие листочки; мы с Итаном пошли смотреть, как вокруг большого двора бегает Ханна. Я ощущал ее запах и запахи других мальчиков и девочек, потому что ветер дул с их стороны, а они сильно потели. Все выглядело забавно, но я оставался рядом с Итаном, потому что мне казалось, что боль в его ноге раздается по всему телу. Странно: в нем бурлили темные чувства, когда он смотрел, как бегает девочка и остальные.

– Привет! – Ханна подбежала к нам. Я лизнул ее ногу, соленую от пота. – Приятный сюрприз. Привет, Бейли!

– Привет.

– Я еще скинула время на четырехстах, – сказала девочка.

– Что это за парень? – спросил Итан.

– А… Какой? Ты о чем?

– Тот парень, с которым ты говорила и обнималась; вы, похоже, большие друзья, – сказал Итан каким-то напряженным голосом. Я огляделся: никакой опасности не было.

– Итан, это просто друг, – резко ответила девочка. Она так произнесла его имя, словно Итан – плохой, плохой мальчик.

– Значит, это он – как его, Бретт? Быстрый, что и говорить… – Итан ткнул в землю тростью; я обнюхал кусок земли, который он выдрал.

– Так, и что это должно означать? – Ханна уперла руки в боки.

– Иди; тренер ждет, – сказал Итан.

Ханна обернулась через плечо, потом снова посмотрела на Итана.

– Да, мне действительно пора, – сказала она нерешительно.

– Прекрасно. – Итан повернулся и похромал прочь.

– Итан! – позвала Ханна. Я посмотрел на нее, но мальчик уходил. Я все еще чувствовал странную, темную смесь печали и злобы. Чем-то, видимо, это место не понравилось Итану, потому что мы больше сюда не возвращались.

Тем летом произошли большие изменения. Мама приехала на Ферму, а за ней на дорожке появился грузовик. Люди разгрузили какие-то ящики и занесли их в Мамину спальню. Бабушка и Мама долго тихо разговаривали; иногда Мама начинала плакать, тогда Бабушка хмурилась и отправлялась заниматься делами.

Итан постоянно уезжал на «работу» – это было то же самое, что и школа, то есть я не мог сопровождать его, но когда мальчик возвращался, от него приятно пахло мясом и жиром. Запахи напоминали мне тот случай, когда Флер бросила нас в лесу, а потом Дедушка кормил меня едой из пакета на переднем сиденье грузовика.

Но главным изменением в нашей жизни стало то, что девочка больше не приходила в гости. Иногда мой мальчик брал меня кататься на машине; проезжая мимо дома Ханны, я ощущал ее запах и знал, что она тут, но мальчик никогда не останавливался и не заезжал к ней. Я понял, что скучаю по девочке; она любила меня и пахла замечательно.

Мальчик тоже скучал. Проезжая мимо дома Ханны, он всегда смотрел в окно и чуть притормаживал; я ощущал его тоску. Я не понимал, почему нам просто не подъехать к ее дому и узнать, нет ли у нее галет.

В то лето Мама часто ходила к пруду и грустно сидела на пристани. Я пытался поднять ей настроение и лаял на уток, но ее невозможно было развеселить. В конце концов она стащила что-то с пальца – не пищу, а что-то металлическое, круглое – и бросила в воду. Легкий плеск – и все исчезло.

Я посмотрел, хочет ли Мама, чтобы я прыгнул следом – хотя понимал, что это уже бесполезно, – но она позвала меня к себе, и мы вместе отправились домой.

После этого лета жизнь пошла своим чередом. Мама тоже начала ходить на работу и, возвращаясь, пахла ароматными и сладкими маслами. Иногда я отправлялся с ней – мимо козьей фермы, по грохочущему мосту, мы проводили весь день в большой комнате, полной одежды, пахучих восковых свечей и неинтересных металлических штук. Люди приходили посмотреть на меня, а уходили, унося что-то в коробках. Мальчик приезжал на День благодарения, на Веселое Рождество, на Пасху и Летние каникулы.

Я уже перестал негодовать от поведения Флер, которая ничего больше не делала, лишь стояла весь день, щурясь на ветер; и тут Дедушка объявился со странным существом – оно двигалось, как маленькая лошадь, а запах был совсем незнакомый. Звали его ослик Джаспер. Дедушка со смехом наблюдал, как Джаспер скачет по двору.

– Только осла нам не хватало! – говорила Бабушка и уходила в дом.

Джаспер совершенно не боялся меня – самого свирепого хищника на Ферме. Я немного поиграл с ним, но быстро потерял интерес – что толку возиться с существом, которое не знает, как поднять мячик.

Однажды на ужин пришел человек по имени Рик. От Мамы я ощущал радость и смущение, от Дедушки – подозрение, а от Бабушки – восторг. Рик и Мама сидели на крыльце, совсем как сидели Ханна и Итан, только не боролись. После этого я чаще видел Рика – он был большой, и руки у него пахли деревом. Он бросал для меня мячик чаще других, так что мне он нравился, правда, не так, как мой мальчик.

Больше всего мне нравилось время, когда Дедушка занимался «по хозяйству». Если он не занимался по хозяйству, я все равно забирался в сарай поспать. Я спал все больше и уже не очень любил долгие путешествия. Когда Мама и Рик брали меня на прогулку, я всегда выдыхался к нашему возвращению.

Единственное, что теперь меня радовало, – когда на Ферму приезжал мой мальчик. Я как прежде плясал, вилял хвостом и скулил; я играл бы на пруду или гулял бы в лесу – делал бы все, что он пожелает, даже гонялся бы за леталом, к счастью, мальчик про него забыл. Иногда мы ездили в город, в собачий парк; я всегда рад был увидеть других собак, мне казалось, что молодые чересчур заняты беспрестанными играми и борьбой.

Однажды вечером случилась странная вещь: Дедушка поставил передо мной ужин, а мне не хотелось есть. Рот наполнился слюной, я немного попил и лег. Вскоре тупая, тяжелая боль пронзила мое тело; тяжело дышалось.

Я пролежал всю ночь на полу у миски с едой. На следующее утро, увидев меня, Бабушка позвала Дедушку.

– С Бейли что-то не так! – сказал он. Я слышал тревогу в его голосе, когда он назвал мое имя, и повилял хвостом, чтобы он знал, что у меня все в порядке.

Дедушка подошел и тронул меня:

– Что с тобой, Бейли? Тебе плохо?

Немного поговорив, Мама и Дедушка отнесли меня в грузовик и отвезли в чистую прохладную комнату с добрым мужчиной, тем самым, к которому мы в последние годы ездили все чаще. Он ощупал меня – я повилял хвостом, но не очень хорошо себя чувствовал и не пытался сесть.

Вошла, плача, Мама, за ней Бабушка и Дедушка; даже Рик пришел. Я хотел дать им понять, что рад такому вниманию, но боль стала сильнее, и я смог только закатить глаза, чтобы посмотреть на всех.

Потом добрый мужчина достал иглу. Я ощутил резкий знакомый запах, потом легкий укол. Через несколько минут боль начала утихать, меня стало клонить в сон, хотелось лечь и заняться по хозяйству. Последнее, о чем я думал, проваливаясь в сон, – о моем мальчике.

Когда я проснулся, я понял, что умираю. Во мне росла тьма, с которой я уже сталкивался, когда меня звали Тоби и я был в жаркой комнатке со Спайком и другими лающими собаками.

Я не думал раньше об этом, хотя в глубине знал, что однажды кончу, как кот Смоки. Я помнил, как плакал мальчик, когда Смоки похоронили в саду, и надеялся, что по моей смерти он не будет плакать. Моим предназначением, целью всей жизни было любить мальчика и делать его счастливым. Теперь мне не хотелось приносить ему несчастье, даже хорошо, что его нет тут, хотя я скучал по нему до боли – такой же сильной, как страшная боль в животе.

Добрый мужчина вошел в комнату:

– Проснулся, Бейли? Проснулся, братишка?

«Меня зовут не Братишка», – хотелось сказать.

Человек склонился надо мной:

– Ступай, Бейли. Ты славно послужил; ты заботился о мальчике. Это была твоя работа, Бейли, и ты славно потрудился; ты хороший пес, хороший пес.

Мне казалось, что человек говорит о смерти; от него исходило чувство добра и мирного исхода. Тут вошли Мама, Бабушка, Дедушка и Рик – они обняли меня, сказали, что любят, и добавили, что я хороший пес.

И все же от Мамы я ощущал напряжение, какое-то странное чувство – не опасности, но чего-то, от чего я должен был ее защитить. Я слабо лизнул ее ладонь. Ощущая, как наползает тьма, я прижался к Маминой руке.

Прошел еще час, напряжение росло; сначала Дедушку охватило то же чувство, что и Маму, потом Бабушку, а потом даже Рика, так что, слабея, я почувствовал, что должен защитить семью, и это придало мне сил.

И тут я услышал моего мальчика.

– Бейли! – кричал он. Итан ворвался в комнату, и напряжение разом оставило всех – этого, понял я, они и ждали. Откуда-то они знали, что мальчик придет.

Мальчик уткнулся лицом в мою шею и всхлипнул. Я собрал все свои силы, поднял голову и лизнул его, чтобы он знал, что все в порядке. Я не боялся.

Все стояли рядом и держали меня. Было приятно получать столько внимания, но тут живот скрутило приступом боли таким резким, что я не удержался и застонал. Вошел добрый мужчина, снова с иглой в руках.

– Так будет лучше. Не надо ему страдать.

– Хорошо, – сказал плачущий мальчик. Я попытался вильнуть хвостом, но понял, что не в состоянии. Потом меня снова укололи в шею.

– Бейли, Бейли, Бейли, я буду скучать без тебя, бестолковка, – прошептал Итан мне в ухо. Его дыхание было теплым и восхитительным. Я закрыл глаза от удовольствия, чистого удовольствия любви моего мальчика, любви моего мальчика.

Теперь боль совсем ушла – я снова ощутил себя щенком, полным сил и веселья. Я вспомнил, какие чувства охватили меня, когда я впервые увидел мальчика, который вышел из дома и бросился ко мне, раскинув руки. Я вспомнил о том, как нырял за мальчиком, спасая его, как свет мерк на глубине, как сдавливала тело вода – совсем как сейчас. Я больше не чувствовал рук мальчика, который держал меня; только вода со всех сторон: теплая, ласковая и темная.

18

Понимание пришло позже; сначала пришлось научиться узнавать запах матери и пробиваться к ее соскам. Мои глаза открылись достаточно, чтобы видеть ее темно-коричневую морду – и тут до меня дошло: я снова щенок.

Даже не совсем так. Я щенок, который вдруг вспомнил, что это я. Вдруг, в одно мгновение оказалось, что я гляжу на мир глазами совсем юной собаки. Но если вспомнить все, что было раньше, то это очень странно. Мне казалось, что сделано все; не может быть никакой причины продолжать – что я могу сделать более важного, чем любить мальчика?

Итана мне так не хватало, что иногда приходилось скулить – мои братья и сестры принимали это за слабость и прыгали на меня с намерением подчинить. Их было семеро, все темно-коричневые, с черными отметинами; удивительно, что им невдомек, кто тут главный.

Обычно за нами ухаживала женщина, хотя был и мужчина – он часто спускался в подвал кормить нас; и именно он вытащил нас в коробке во двор, когда нам исполнилось несколько недель. Большой самец, сидевший в клетке, обнюхал нас, когда мы подбежали к нему, и мне откуда-то стало понятно, что это наш отец. Никогда прежде не приходилось встречать отца, и непонятно было, зачем он здесь.

– Похоже, он к ним добр, – сказал мужчина женщине.

– Будешь умницей, Берни? Хочешь выйти? – Женщина открыла клетку отца – видимо, его звали Берни; самец, выпрыгнув, обнюхал нас и пошел полить забор.

Мы галопом понеслись за ним, то и дело тыкаясь мордой в землю, потому что наши щенячьи ножки плохо двигались. Берни опустил голову, и один из моих братьев, подпрыгнув, непочтительно куснул его за ухо, но отец, похоже, не возражал. Он немного поиграл с нами, раскидав в стороны, и пошел к задней двери, чтобы его пустили обратно.

Через несколько недель, во дворе, меня утомила попытка показать одному из моих братьев, кто тут главный; пришлось присесть в травку, и вдруг мне разом стало ясно, что я девочка! Достаточно было обнюхать свою мочу; мой брат решил воспользоваться удобным случаем, чтобы с разбегу налететь на меня, пришлось предупреждающе зарычать на него. Что бы подумал Итан?

Как могу я, Бейли, быть девочкой?

Только теперь я не Бейли. Однажды мужчина пришел, чтобы поиграть с нами в необычную игру. Он хлопал в ладоши, и тех, кто не пугался шума (меня в том числе), клал в коробку. Потом он начал доставать нас по одному из коробки – когда пришла моя очередь, он отвернулся от меня и пошел прочь, как будто забыл, что я тут, пришлось идти за ним. Только за это он сказал, что я хорошая собака, – похоже, его легко удивить. Он был примерно в том же возрасте, в каком была Мама, когда разбила окно машины и дала мне воды – в тот день, когда мы встретились с моим мальчиком.

Мужчина завернул меня в футболку и сказал:

– Ну, девочка, сможешь выбраться?

Мне стало понятно, что он передумал оставлять меня в футболке – пришлось выпрыгнуть и побежать к нему. Мужчина снова принялся хвалить меня.

Во двор пришла женщина и стала наблюдать.

– Большинству требуется минута, чтобы выкарабкаться, а эта – просто уникум, – заметил мужчина. Он перевернул меня на спину, я начал – верней, начала – извиваться и подумал – подумала, – что так нечестно, ведь мужчина гораздо крупнее меня.

– Джейкоб, ей это не нравится, – обратила внимание женщина.

– Это никому не нравится. Вопрос в том, прекратит ли она сопротивляться и признает меня хозяином, или будет драться дальше? Мне нужна собака, которая знает, что я хозяин.

Я услышала слово «собака» – оно звучало не сердито, значит, меня не наказывали, хоть и прижали к земле. Я поняла, что не знаю такой игры, и просто успокоилась, прекратив борьбу.

– Хорошая девочка! – снова сказал мужчина.

Потом он скатал газету в комок, показал мне и начал махать перед носом, пока не раздразнил. Я чувствовала себя глупой и неуклюжей: когда комок оказывался передо мной, я пыталась укусить его своей щенячьей пастью, но не успевала. Потом мужчина отшвырнул комок на несколько футов, я побежала и набросилась на него. Ага! Теперь попробуй отними!

Тут мне вспомнился Итан и его дурацкое летало, и то как удавалось порадовать мальчика, принеся его обратно. Я развернулась и подбежала к мужчине, положила мяч к его ногам и села ждать, когда он бросит снова.

– Эта, – сказал мужчина. – Я беру эту.

Я заскулила, когда увидела, какая поездка мне предстоит – в кузове грузовика; в клетке, точно в такой нас везли в шумную комнату со Спайком. Я же собака переднего сиденья; все могут подтвердить!..

Мой новый дом напомнил мне место, где мы жили после пожара. Квартира была маленькая, балкон выходил на парковку, зато она была недалеко от замечательного парка, куда мужчина водил меня несколько раз в день.

Я знала, что нахожусь далеко от Итана, судя по запаху деревьев и кустов – здесь было не так сыро, как на Ферме, хотя кругом буйно росли цветы и кустарники. Воздух был пропитан сильным запахом автомобилей, и я непрерывно их слышала. Иногда налетал горячий, сухой ветер – и напоминал Двор, а иногда воздух был мокрый насквозь – такого не случалось, когда меня звали Тоби.

Мужчину звали Джейкоб, а меня он назвал Эллейя.

– Это по-шведски значит «лось»; ты теперь не немецкая овчарка, а шведская.

Я непонимающе повиляла хвостом.

– Эллейя. Эллейя. Пошли, Элли, пошли.

Его ладони пахли маслом и машиной, газетами и людьми.

Джейкоб одевался в темное и носил всякие железяки на поясе, включая пистолет; я поняла, что он полицейский. Когда он отсутствовал, чудесная женщина по имени Джорджия заходила каждые несколько часов и брала меня на прогулку. Она напоминала мне Челси, которая жила на той же улице, что и мы с Итаном, и у которой была собака Мармеладка, а потом – Герцогиня. Джорджия постоянно называла меня разными именами, иногда совсем глупыми, вроде Элли-Велли Кудл-Ку.

Я изо всех сил старалась привыкнуть к новой жизни, как Элли, – все было так не похоже на жизнь Бейли. Джейкоб дал мне собачью постель, почти такую же, как была в гараже, но теперь мне полагалось спать только в ней – Джейкоб выпихивал меня, стоило мне попытаться заползти к нему под одеяло, хотя было же очевидно, что места полно.

Я понимала, что требуется жить по новым правилам – примерно по таким, какие были, когда Итан уехал в колледж. К резкой боли, пронзавшей меня при воспоминании о моем мальчике, нужно привыкнуть: собака должна делать то, чего хочет человек.

Все же есть разница между тем, чтобы выполнять команды, и тем, чтобы иметь предназначение, смысл существования. Мне казалось, моей целью было быть с Итаном, и эта цель достигнута. Если так, то почему сейчас я Элли? Разве может быть у собаки не одно предназначение?

Джейкоб обращался со мной с терпеливым спокойствием – когда мой мочевой пузырь подавал внезапный сигнал и разом опорожнялся, Джейкоб не кричал и не выгонял меня за дверь, как делал мальчик; он так хвалил меня, когда я успевала выйти наружу, что мне хотелось скорее научиться управлять своим телом. Но Джейкоб не дарил мне столько любви, сколько дарил мальчик. Он общался со мной в деловой манере – так мальчик общался с лошадью Флер, – и мне, по правде сказать, нравилась такая четкость; однако иногда я изнывала по рукам мальчика и не могла дождаться, когда же придет Джорджия и назовет меня Элли-Велли Кудл-Ку.

Внутри у Джейкоба, как я чувствовала, что-то было не так. Мне было ясно – его гнетет какая-то темная горечь; как Итана, когда он впервые приехал домой после пожара. Что бы это ни было, Джейкоб не давал волю чувствам – чем бы мы ни занимались.

– Пойдем работать, – говорил Джейкоб, сажал меня в грузовик, и мы отправлялись в парк играть. Я научилась «лежать», я выучила, что у Джейкоба «жди» – значит действительно ждать на одном месте, пока он не скомандует «ко мне».

Тренировки помогали не думать об Итане. Ночью я обычно засыпала с мыслями о моем мальчике: о его руках, его запахе, его смехе и его голосе. Где бы он ни был, чем бы ни занимался, мне хотелось, чтобы он был счастлив. Я знала, что больше никогда его не увижу.

По мере того как я росла, Джорджия появлялась реже, однако выяснилось, что я не скучаю по ней, поскольку все больше погружалась в работу. Однажды мы поехали в какой-то лес и познакомились с человеком по имени Уолли, который приласкал меня, а потом убежал.

– Элли, что он делает? Куда он ушел? – спросил меня Джейкоб.

Я следила за Уолли, а тот оглядывался на меня, возбужденно махая рукой.

– Ищи его! Ищи! – скомандовал Джейкоб.

Я неуверенно побежала к Уолли. И что это значит? Уолли увидел, что я приближаюсь, опустился на колени и захлопал; когда я подбежала, он показал мне палку, и мы несколько минут играли. Потом Уолли встал.

– Смотри, Элли! Что делает Джейкоб? Ищи его! – сказал он.

Джейкоб удалялся, и я побежала за ним.

– Хорошая собака! – похвалил меня Джейкоб.

По степени разумности я бы поставила эту игру рядом с леталом, но Уолли и Джейкобу, похоже, нравилось, и я продолжала, тем более что потом мы играли в перетягивание палки – эта игра на голову выше, чем «найди Уолли».

Примерно когда я начала изучать «ищи», меня охватило странное чувство, непроходящая тревога вкупе с неприличным запахом из-под хвоста. Мама и Бабушка, бывало, жаловались каждый раз, когда мне случалось испускать пахучие газы из-под хвоста, и давали понять, что я плохая собака (а Дедушка так сердился на плохой запах, что говорил «ай-ай-ай, Бейли!», даже если запах шел от него самого).

Джейкоб не замечал запаха, но обратил внимание на тревогу псов, задиравших лапу на кусты рядом с квартирой, – я чувствовала, что псы околачиваются тут из-за меня.

Реакция Джейкоба оказалась очень необычной: он надел на меня пару шорт, вроде тех, что сам носил под брюками, только с дыркой для хвоста. Мне всегда было жалко смотреть на собак, носящих фуфайки и прочую одежду – и вот я щеголяю нарядами перед самцами. Тут уж не отделаешься легким смущением, особенно учитывая настырное внимание, которое выказывала мне разношерстная стая, деловито орошающая кусты вокруг дома.

– Пора к ветеринару, – сказал Джейкоб и повез меня на машине в место, которое мне показалось знакомым – в прохладную комнату с ярким светом и металлическим столом. Я заснула, а проснулась дома, как и следовало ожидать, в дурацком коническом ошейнике.

Как только ошейник сняли, мы с Джейкобом снова принялись ездить в парк почти каждый день, и так несколько месяцев. Дни становились короче, хотя снега не предвиделось; искать Уолли становилось все сложнее, потому что мне постоянно меняли правила. Иногда мы приходили на место, а Уолли уже не было, и приходилось искать, куда он делся. Он где-нибудь лежал и, как Дедушка, занимался «по хозяйству»; еще я выучила новую команду – «покажи!», это значило отвести Джейкоба туда, где я нашла развалившегося под деревом Уолли. Джейкоб каким-то образом понимал, удалось ли найти что-нибудь, хотя бы один носок Уолли на земле – растяпа то и дело ронял вещи, чтобы нам было что искать.

Были и другие дела. Джейкоб научил меня забираться вверх по бревну и спускаться с другой стороны по лестнице, при этом проходя ступеньку за ступенькой, а не прыгать одним махом, как мне нравилось. Он научил меня ползать в тесной трубе и запрыгивать на штабель бревен, а однажды велел мне сидеть, а сам достал пистолет и несколько раз грохнул так, что я вздрогнула.

– Хорошая девочка, Элли. Это пистолет. Видишь? Не нужно бояться. Он громкий, но ты ведь не боишься, да, девочка?

Я обнюхала протянутый мне пистолет и порадовалась, что Джейкоб не заставляет меня его таскать. Пистолет пах плохо, а по виду и летал хуже, чем летало.

Иногда Джейкоб и другие люди с пистолетами сидели за столом во дворе и пили что-то из бутылок. В такие моменты я отчетливо видела внутренний раздрай Джейкоба: люди за столом часто смеялись, а Джейкоб то подхватывал, то погружался в себя – темный, грустный и одинокий.

– Правда ведь, Джейкоб? – обратился к нему как-то другой человек. Я услышала имя, однако Джейкоб уперся взглядом в пространство, ничего не замечая. Я села и ткнулась ему в ладонь, но он, хоть и погладил, похоже, не обратил на меня внимания.

– Я говорю, Джейкоб, правда ведь?

Джейкоб повернулся и понял, что все смотрят на него; я почувствовала его смущение.

– Что?

– Если двухтысячный будет таким ужасным, как говорят, понадобятся все кинологические подразделения. Опять начнется, как с Родни Кингом.

– Элли – не такая собака, – холодно ответил Джейкоб. Я напряглась при звуке своего имени, тут же почувствовав, что все люди за столом смотрят на меня. Мне почему-то стало не по себе – так некоторым становилось не по себе под взглядом Джейкоба. Когда разговор продолжился, все говорили друг с другом, не замечая Джейкоба. Я снова пихнула его ладонь, и теперь он почесал у меня за ухом.

– Хорошая собака, Элли, – сказал он.

«Ищи Уолли» превратилось в просто «ищи». Мы с Джейкобом приезжали куда-нибудь, тогда мне давали что-нибудь понюхать – старое пальто, ботинок или перчатку, и нужно было найти человека – хозяина вещи. Иногда нюхать было нечего, тогда я обходила большой участок, поднимая тревогу каждый раз, как находила что-нибудь интересное. Я нашла много людей помимо Уолли; иногда они даже не догадывались про игру и звали меня «привет, песик». Я знала, что нужно показать человека Джейкобу, и он всегда хвалил меня, даже если я находила человека, который не мог сообразить, что происходит. Я поняла: нужно искать людей и приводить к ним Джейкоба, и пусть сам решает – тот человек или нет. Это была моя работа.

Когда я прожила у Джейкоба примерно год, он начал брать меня с собой на работу каждый день. Мы встречались со множеством людей, одетых, как Джейкоб – почти все относились ко мне ласково, уважительно отходили, когда Джейкоб командовал «рядом». Он посадил меня в клетку, по соседству с другими собаками – Камми и Джипси. Камми был черный как смоль, а Джипси – коричневой.

Хотя мы сидели вместе, мои отношения с Камми и Джипси были не такими, как с другими собаками. Мы, рабочие собаки, понимали, что нам некогда играть – нужно постоянно быть готовыми служить хозяевам, и большую часть времени мы сидели настороже у забора.

Джипси работала с полицейским по имени Пол и часто уезжала, а иногда они с Полом работали во дворе. Они все делали неправильно: Джипси просто обнюхивала коробки и кучи одежды и вдруг поднимала тревогу на пустом месте, хотя Пол все равно ее хвалил, доставал из кучи пакет и говорил Джипси, что она хорошая собака.

Камми был старше и не смотрел, как работает Джипси – наверное, ему было стыдно за бедняжку. Камми работал с полицейской Эми и выезжал не часто. Если выезжал, то стремительно – Эми забирала его, и они уносились. Я не знала, в чем состоит работа Камми, но подозревала, что она не так важна, как моя.

– Где будете на этой неделе? – спросила как-то Эми у Пола.

– Опять в аэропорту, пока Гарсия не выйдет с больничного, – сказал Пол. – Как делишки у взрывотехников?

– Тихо. Только меня беспокоит Камми. Показатели снизились; боюсь, что у него пропадает нюх.

Услышав свое имя, Камми поднял голову, и я бросила на него взгляд.

– Ему сколько уже – десять? – спросил Пол.

– Почти, – сказала Эми.

Я встала и встряхнулась, потому что почувствовала, что идет Джейкоб – через несколько секунд он вышел из-за угла. Он стоял и разговаривал с друзьями, а мы, собаки, смотрели и недоумевали, почему нас не выпускают во двор.

Внезапно я почувствовала напряжение от Джейкоба. Он сказал куда-то себе в плечо:

– Понял, отделение восемь-ка-шесть на связи.

Эми побежала к калитке. Камми подскочил.

– Элли! – скомандовала Эми. – Рядом!

Мы оказались во дворе, и я мигом запрыгнула в грузовик. Я чувствовала: начинается нечто гораздо важнее игры «найди Уолли».

19

Джейкоб привез нас к большому многоквартирному дому, где несколько людей собрались в кружок. Джейкоб приласкал меня, но оставил сидеть в грузовике.

– Хорошая собака, Элли, – рассеянно сказал он.

Я сидела и с беспокойством следила, как Джейкоб подошел к людям. Заговорили сразу несколько голосов.

– Мы заметили, что ее нет, только в обед, но понятия не имеем, когда она ушла.

– У Мерилин болезнь Альцгеймера.

– Не понимаю, как она ушла, что никто не заметил.

Пока я сидела, белка спустилась по стволу дерева и начала деловито искать пищу в траве. Я глядела, поражаясь, как нахально она не обращает внимания на меня, свирепого хищника!

К моей клетке подошел Джейкоб и открыл дверцу.

– К ноге! – скомандовал он; ловить белку уже некогда. Я только щелкнула на нее зубами: пора работать. Джейкоб повел меня прочь от людей, в угол двора большого здания. Он достал две рубашки; их запах чем-то напоминал Бабушку. Я ткнулась носом в мягкую ткань, глубоко вдыхая.

– Элли! Ищи!

Я рванулась, пробежав мимо кучки людей.

– В эту сторону она не могла пойти, – сказал кто-то.

– Дайте Элли работать, – ответил Джейкоб.

Работать. Храня в памяти запах одежды, я подняла нос и ходила туда-сюда, как меня учили. Кругом было множество запахов – людей, собак, машин, – но у меня не получалось искать. Расстроенная я вернулась к Джейкобу.

Он прочитал мое разочарование:

– Все хорошо, Элли. Ищи.

Он пошел по улице, а я помчалась вперед, обнюхивая дворы. Я повернула за угол и притормозила: вот он, манящий, зовущий меня… Я сосредоточилась на запахе и поспешила вперед. Через сорок футов, под какими-то кустами запах стал совершенно отчетливым. Я побежала назад к Джейкобу, к которому присоединились несколько полицейских.

– Элли, покажи!

Я повела его к кустам. Он нагнулся и ткнул во что-то палкой.

– Что это? – спросил полицейский за спиной Джейкоба.

– Салфетка. Хорошая собака, Элли, хорошая. – Джейкоб обнял меня, однако я чувствовала, что работа не кончена.

– А откуда нам знать, что это ее? Кто угодно мог уронить, – возразил другой полицейский.

Джейкоб нагнулся ко мне, не обращая внимания на остальных:

– Хорошо, Элли. Ищи!

Теперь я могла идти по запаху женщины, слабому, но отчетливому. Я прошла вперед два квартала, потом повернула направо – запах становился сильнее. В переулке он резко нырнул направо, и в открытую калитку я увидела ее – она сидела на качелях, тихонько покачиваясь. От нее исходило настоящее счастье.

– Привет, собачка, – сказала она.

Я побежала к Джейкобу; по его возбуждению я поняла, что он знает, что я нашла, еще до того, как я добежала до него. Но он ждал, пока я подбегу.

– Молодец, покажи!

Я отвела его к леди на качелях. Я почувствовала облегчение Джейкоба, когда он увидел женщину.

– Вы Мерилин?

– А вы Уорнер? – спросила она, склонив голову.

Джейкоб что-то сказал в микрофон на плече, и вскоре появились еще полицейские. Джейкоб отвел меня в сторону.

– Хорошая собака, Элли! – Он достал резиновое кольцо и бросил его скакать по лужайке; я поймала кольцо и принесла Джейкобу, держа так, чтобы ему было легко уцепиться. Мы играли минут пять, мой хвост свистел в воздухе.

Когда Джейкоб запирал мою клетку, я чувствовала исходящую от него гордость.

– Хорошая собака, Элли. Ты просто молодец.

Я поняла, что для Джейкоба это ближе всего к безудержному восхищению, которое проявлял Итан; теперь я осознала свое предназначение в качестве Элли: не просто искать людей, но спасать их. Беспокойство людей, собравшихся у большого дома, сменилось таким же отчетливым облегчением, когда мы вернулись. Даме грозила опасность, и от этой опасности ее спасли мы с Джейкобом, когда нашли. Вот что мы сделали вместе, вот в чем состояла наша работа, и вот что было для него самым важным. В такую игру играли и мы с Итаном: «спаси».

На следующий день Джейкоб взял меня с собой в магазин и купил пахучие цветы, которые лежали в машине, пока мы делали работу (Уолли спрятался на верхушке вонючего мусорного контейнера, но меня ему не обмануть). Потом мы с Джейкобом катались на машине – так долго, что я устала прижимать нос к стенке клетки и легла.

Когда Джейкоб подошел, чтобы выпустить меня из нее, он был хмурым – то, что все время мучило его, сейчас стало сильнее. Мы приехали на большой двор с камнями. Не понимая, что мы делаем, я покорно держалась рядом с Джейкобом – он шел вперед, держа в руках цветы. Потом опустился на колени и положил цветы рядом с одним из камней; его пронзила такая боль, что по щекам покатились слезы. Я озабоченно ткнулась в его ладонь.

– Все в порядке, Элли. Хорошая собака. Сидеть.

Я села, горюя вместе с Джейкобом.

Он откашлялся.

– Мне так не хватает тебя, милая. Я просто… иногда мне кажется, что я не проживу и дня, зная, что тебя не будет дома, – прошептал Джейкоб.

Я навострила уши на слово «дома». «Да, – подумала я, – поедем домой, уедем из этого печального места».

– Я теперь кинолог, поисково-спасательная служба. В патруль меня не берут – я все еще принимаю антидепрессанты. У меня собака, Элли, годовалая немецкая овчарка.

Я повиляла хвостом.

– Мы только что получили сертификат, поэтому нам нужно стараться. Я рад, что выбрался из-за стола. Насидел там лишних пять кило. – Джейкоб рассмеялся – странным, печальным, мучительным смехом, совсем без радости.

Мы почти не двигались минут десять. Постепенно чувства Джейкоба изменились: на место боли пришло что-то вроде страха – нечто похожее мне доводилось ощущать, когда Итан и Ханна прощались в конце лета.

– Я люблю тебя, – прошептал Джейкоб. Затем повернулся и пошел прочь.

Начиная с этого дня, мы проводили вне загона гораздо больше времени. Иногда приходилось кататься на самолетах и вертолетах – они тряслись и меня убаюкивало, несмотря на шум.

– Ты теперь вертолетчица, Элли! – говорил Джейкоб, когда мы забирались в вертолет.

Однажды мы прилетели к гигантскому пруду – никогда не видела больше: огромное количество воды, причудливые запахи; там я искала маленькую девочку и нашла на игровой площадке, полной детей, которые принялись наперебой меня звать.

– Хочешь поиграть в океане, Элли? – спросил Джейкоб. Я уже показала ему маленькую девочку, и мама и папа взяли ее кататься на машине. Мы зашли в пруд, я плескалась и бегала по воде – она оказалась очень соленой, когда брызги долетали до носа.

– Это океан, Элли, океан! – хохотал Джейкоб. Играя в океане, я чувствовала, как сжимающие его сердце обручи слабнут.

Бегая по мелководью, я вспомнила Итана и его санки – раздвигать воду было так же трудно, как и снег. Мне стало ясно, что прошло – судя по солнцу – два года, снега здесь не было ни разу. Впрочем, детям это не мешало – у них были санки, которые ездили по волнам. Я стояла и смотрела, как они играют; понимала, что Джейкоб не разрешит мне гоняться за ними. Один мальчик был очень похож на Итана в детстве – удивительно, что я помню моего мальчика и маленьким, и взрослым. Резкая печаль охватила меня и не покидала, пока Джейкоб не свистнул, подзывая к себе.

Когда я сидела в клетке, Камми обычно был там же, а Джипси почти никогда не было. Однажды я пыталась заинтересовать Камми восхитительной игрой «А у меня мячик», когда за мной пришел Джейкоб.

– Элли! – позвал он.

Я никогда не слышала в его голосе такой тревоги.

Мы ехали так быстро, что шины визжали на поворотах сквозь вой сирены. Я легла на пол, чтобы меня не мотало по клетке.

Как обычно, когда мы приехали к месту работы, там толпились люди. Одна женщина была так напугана, что не могла стоять, и ее поддерживали двое. Когда Джейкоб пробежал мимо меня, чтобы поговорить с людьми, от него исходила такая тревога, что у меня шерсть на спине стала дыбом.

Мы были на парковке у большого здания. Через стеклянные двери люди выносили маленькие пакеты. Ослабевшая женщина достала из своей сумки игрушку.

– Мы закрыли магазин, – сказал кто-то.

Джейкоб выпустил меня из клетки и протянул игрушку, чтобы я нюхала.

– Элли, нюхай! Чувствуешь? Пожалуйста, ищи, Элли!

Я спрыгнула с грузовика и начала сортировать запахи, чтобы искать тот, который шел от игрушки. Я так сосредоточилась, что не заметила, как выскочила перед едущей машиной; водитель нажал на тормоз, и машина закачалась.

Нашла. Вот этот запах, почему-то сцепленный с другим – запахом сильного мужчины. Я вела оба, уверенная в себе.

Запах кончился в машине – нет, рядом с машиной, значит, люди, по которым мы работаем, уехали на автомобиле, а на это место встал другой. Я позвала Джейкоба, съежившись от его расстройства и разочарования.

– Молодец, Элли, хорошая девочка. – Однако он говорил без радости, и я чувствовала себя плохой собакой.

– На парковке есть видеонаблюдение?

– Проверяем. Если это тот, о ком мы думаем, машина украдена, – сказал Джейкобу человек в костюме.

– И куда он повезет ее? Если это он, куда он отправится? – спросил Джейкоб.

Человек в костюме повернул голову и прищурился на зеленые холмы за спиной.

– Последние два тела мы обнаружили в каньоне Топанга. А первое нашли в парке Уилла Роджерса.

– Мы поедем туда, – сказал Джейкоб. – Попробуем что-нибудь найти.

Я поразилась, когда Джейкоб посадил меня на переднее сиденье грузовика. Никогда прежде он не разрешал мне быть собакой переднего сиденья! Я сосредоточилась и не лаяла, проезжая мимо собак, которые тявкали на меня с неприкрытой завистью. Мы с Джейкобом выехали со стоянки, и он протянул мне ту же самую игрушку. Я тщательно ее обнюхала.

– Ладно, девочка, понимаю, что это странно, но – ищи!

Тут я повернулась и удивленно уставилась на него. Ищи? В машине?

Запах из окна развернул мой нос в нужную сторону.

– Молодец! – похвалил Джейкоб. – Ищи! Ищи девочку!

Мой нос был еще полон запаха от игрушки, поэтому я встрепенулась, когда легкий порыв ветра донес до меня запах девочки, по-прежнему вместе с запахом мужчины.

– Умничка! – Джейкоб остановил машину и внимательно смотрел на меня. Машины позади загудели. – Ну, чувствуешь?

Больше я не ощущала запаха.

– Все нормально, нормально, Элли. Хорошая девочка.

Теперь я поняла: мы работали из машины. Джейкоб вел, а я выставила нос в окно, напряженно отбрасывая все, кроме запаха от игрушки.

Я ощутила, как наклонился грузовик, въезжая на холм, и почувствовала разочарование Джейкоба.

– Похоже, мы ее потеряли, – пробормотал он. – Элли, ничего нет?

Услышав свое имя, я повернула голову, потом вернулась к работе.

– Отделение восемь-ка-шесть, ваше местоположение? – прохрипело радио.

– Восемь-ка-шесть, движемся по Амальфи.

– Как успехи?

– Что-то было на Сансет. Больше пока ничего.

– Понял.

Я гавкнула.

Обычно я не лаю, когда чувствую запах, но тут он ощутился явно – его принес порыв ветра, наполнивший кабину.

– Восемь-ка-шесть, у нас что-то есть, угол Амальфи и Умео.

Грузовик сбавил ход, и я напряглась. Я все еще чувствовала девочку, и запах мужчины стал сильнее. Джейкоб остановил машину.

– Хорошо, Элли, теперь куда?

Я пробралась по сиденью и высунула нос в его окно.

– Налево по Капри! – крикнул возбужденный Джейкоб. Через несколько минут грузовик начало трясти. – Мы на грунтовке!

– Понял вас, едем к вам, – ответило радио.

Я напряженно глядела вперед, пока Джейкоб пытался удержать грузовик на узкой дороге. Неожиданно мы со стуком остановились, уперевшись в желтые ворота.

– Внимание, понадобятся спасатели; тут ворота.

– Понял вас.

Мы выпрыгнули из машины. В стороне стояла красная машина, и я прямиком побежала к ней. Джейкоб достал пистолет.

– У нас красная «Тойота Камри», пустая; Элли говорит, что на ней приехал наш парень. – Джейкоб подвел меня к заду машины, внимательно наблюдая. – В багажнике никого нет, – добавил он.

– Понял.

Запах от машины был не такой сильный, как тот, который доносился с ветром из каньона внизу. Крутая дорога хранила запах мужчины, запах девочки ощущался слабее. Он нес ее на руках.

– Внимание, подозреваемый идет вниз к лагерю. Пешком.

– Восемь-ка-шесть! Оставайтесь на месте, ждите подкрепления.

– Элли, – обратился ко мне Джейкоб, убирая пистолет. – Пойдем, найдем девочку.

20

Я ощущала сильный страх от Джейкоба, когда мы спускались в каньон, так что я даже вернулась к нему – подбодрить. Потом запах девочки поманил меня за собой, и я побежала к скопищу маленьких домиков.

Я увидела девочку, спокойно сидящую на ступеньках большого крыльца, и мужчину, ковыряющего входную дверь каким-то инструментом. Девочка показалась мне печальной и испуганной. Она встрепенулась, увидев меня, и протянула маленькую ручку.

Мужчина вздрогнул и уставился на меня. Мои волосы на загривке встали дыбом, как только наши взгляды встретились – в нем ощущалась та же темная болезнь, что и в Тодде, только сильнее и злее. Мужчина поднял голову, оглядывая дорогу, по которой я пришла.

Я побежала к Джейкобу, а девочка крикнула вслед:

– Собачка!

– Ты нашла, – сказал Джейкоб. – Умница, Элли. Покажи!

Я повела его к дому. Девочка так и сидела на крыльце, но мужчины не было видно.

– Говорит восемь-ка-шесть, потерпевшая жива и невредима. Подозреваемый сбежал, – сообщил Джейкоб.

– Восемь-ка-шесть, оставайтесь с потерпевшей.

– Понял вас.

Я услышала вдали «хуп-хуп-хуп» – винты вертолета резали воздух – и топот ног по дороге за нами. Из-за угла показались два вспотевших полицейских.

– Эмили, как ты? Что-нибудь болит?

– Нет, – сказала девочка. Она потеребила цветок на платье.

– Господи, она в порядке? Девочка, ты цела? – спросил, подбегая, еще один запыхавшийся полицейский, уперев ладони в колени. Он был больше остальных – выше и крупнее. От него пахло мороженым.

– Ее зовут Эмили.

– А можно погладить собачку? – несмело спросила девочка.

– Да, конечно. А потом мы пойдем работать дальше, – ласково сказал Джейкоб.

Я навострила уши на слово «работать».

– И я с вами, – пропыхтел большой полицейский. – Джонсон, вы двое остаетесь здесь, с девочкой. Смотрите, вдруг он вернется.

– Если бы он был близко, Элли сказала бы, – вмешался Джейкоб. Я посмотрела на него. Работаем?

– Ищи, – сказал Джейкоб.

Кусты были плотные, песчаная почва рассыпалась под ногами. Но я легко различала следы мужчины – он спускался с холма напрямик. Я нашла железный прут с его запахом и побежала к Джейкобу.

– Покажи! – скомандовал Джейкоб.

Когда мы подбежали к инструменту, пришлось ждать больше минуты, пока большой полицейский нагонит нас.

– Я упал… два раза, – сказал он, тяжело дыша. Я чувствовала его смущение.

– Элли говорит, что он держал этот лом. Похоже, он потерял оружие.

– Так, и что теперь? – сипло спросил полицейский.

– Ищи! – скомандовал мне Джейкоб.

Запах мужчины шел от кустов и висел в воздухе, и уже вскоре я его слышала – он ломился через кусты. Я увидела его там, где легкий ветерок нес влагу от ручья и все укрывала тень от крон деревьев. Мужчина заметил меня и юркнул за дерево, совсем как Уолли. Я побежала к Джейкобу.

– Покажи! – сказал он.

Я шла рядом с Джейкобом, когда мы вошли в лес. Я знала, что мужчина прячется. Я по запаху чувствовала его страх, его ненависть. И еще вонь. Я повела Джейкоба прямо к дереву, а когда мужчина вышел из-за ствола, Джейкоб крикнул:

– Полиция! Ни с места!

Мужчина поднял руку, и прогремел выстрел. Это просто пистолет. Я помнила, что пистолеты не опасны, но ощутила вспышку боли от Джейкоба и увидела, как он упал на землю; его кровь брызнула в воздух, пистолет отлетел в сторону.

И тут у меня все сложилось воедино: Дедушкины ружья и то, как Итан сбивал банки с забора. Фейерверки Тодда и боль, когда один взорвался рядом со мной. Человек у дерева своим пистолетом сделал больно Джейкобу.

Он еще стоял на месте, выставив пистолет в нашу сторону. Его страх и ярость сменились ликованием.

На меня накатила такая же первобытная волна, какая заставила напасть на Тодда в ночь пожара. Я не рычала; только опустила голову и прыгнула. Грохнули два выстрела, и я вцепилась зубами в запястье мужчины: пистолет упал в грязь. Мужчина закричал, а я держала его руку, свирепо мотая головой, чувствуя, как зубы входят в кожу. Он пнул меня ногой и заорал:

– Пусти!

– Полиция! Не двигаться! – крикнул подоспевший полицейский.

– Уберите собаку!

– Элли, все в порядке. Лежать, Элли, лежать! – скомандовал полицейский.

Я отпустила руку человека, и он упал на колени. Я чувствовала запах его крови. Наши взгляды встретились, и я зарычала. Я ощущала его боль, но и его коварство – он что-то замышлял.

– Элли, ко мне, – сказал полицейский.

– Собака разодрала мне руку, – закричал человек и вдруг махнул куда-то за спину полицейского. – Я здесь!

Полицейский быстро повернулся, чтобы посмотреть, кому кричит человек, а тот рванулся вперед и схватил пистолет. Я гавкнула. Человек выстрелил, и тут же несколько раз выстрелил полицейский. Сильная боль пронзила мужчину. Он лег в грязь. Я ощущала, как со свистом уходит из него жизнь, как покидает его черная злоба, отпуская с миром.

– Поверить не могу – я купился, – пробормотал полицейский. Целясь в уже мертвого человека, он осторожно подошел и отбросил упавший на землю пистолет ногой в сторону.

– Элли, ты в порядке? – слабым голосом спросил Джейкоб.

– Она в порядке, Джейкоб. Куда ты ранен?

– В живот.

В тревоге я легла рядом с Джейкобом, уткнувшись в его неподвижную ладонь. Я чувствовала, как ползет по его телу боль; запах крови был очень силен.

– Полицейский ранен, подозреваемый убит. Мы… – Полицейский задрал голову к небу. – Мы под какими-то деревьями на дне каньона. Полицейскому требуется эвакуация.

– Подтвердите, что подозреваемый мертв.

Полицейский подошел и пнул лежащего человека ногой:

– Да, совсем мертвый.

– Кто полицейский?

– Восемь-ка-шесть. Нужна помощь. Немедленно.

Я не знала, что делать. Джейкоб, похоже, не боялся, но меня охватил такой страх, что я задрожала. Вспомнилась ночь, когда Итан оказался запертым в горящем доме, и мне не удавалось добраться до него – то же чувство беспомощности. Полицейский подошел и встал на колени рядом с Джейкобом:

– Они уже летят, брат. Только держись.

Я чувствовала заботу в голосе полицейского, и когда он расстегнул рубашку Джейкоба, чтобы посмотреть, я заскулила от охватившего его испуга.

Вскоре послышался треск кустов и топот – к нам бежали люди. Они встали на колени рядом с Джейкобом, оттеснив меня, и начали поливать его химикатами и обматывать бинтами.

– Что с Эмили? – тихо спросил Джейкоб.

– С кем?

– Так девочку зовут, – пояснил полицейский. – Джейкоб, с ней все хорошо. Ты успел до того, как он что-нибудь натворил.

Появились еще люди; в конце концов они уложили Джейкоба на носилки. Когда мы добрались до места, где парковались машины, там ждал вертолет.

Пока Джейкоба со свисающей с носилок рукой грузили в вертолет, меня держал полицейский. Когда шумная машина поднялась в воздух, я вырвалась и с лаем побежала к ней. Я вертолетчица; почему меня не взяли? Я должна быть с Джейкобом!

Люди смотрели, как я беспомощно кружила, задирая передние лапы в воздух.

Потом появилась Эми и посадила меня в клетку на другой машине – с запахом Камми. Она отвезла меня в конуру и взяла Камми. Он пробежал мимо меня и запрыгнул в машину с таким видом, будто оскорблен, что я там ехала. Джипси не было видно.

– Тебя проверят, потом решим, где ты будешь жить, Элли. Будь умницей; ты хорошая собака, – сказала Эми.

Я легла на постель в будке, голова кружилась. Я не чувствовала себя хорошей собакой. Я знала, что кусать человека с пистолетом – не входит в «ищи». И где Джейкоб? Я вспомнила запах его крови и мучительно завыла.

Я выполнила свое предназначение и нашла девочку; она в безопасности. Но теперь ранен Джейкоб, его нет, и я впервые ночую в будке. Очевидно, я за что-то наказана.

Следующие несколько дней принесли беспорядок и расстройство. Я жила в будке, и меня выпускали во двор только два раза в день – с полицейским, который излучал неуверенность от того, что его вдруг поставили ухаживать за собаками. Иногда со мной говорила и играла Эми.

От Джейкоба не было ни знака, и постепенно его запах слабел – даже сосредоточившись, я больше не могла его обнаружить.

Однажды мы с Камми вместе были во дворе. Камми хотел только одного – вздремнуть, даже когда я показала ему резиновую косточку, которую мне дал полицейский. Я не могла понять, какое у Камми предназначение и зачем кому-то спящий пес.

Эми села обедать за столом во дворе; ради этого Камми соизволил встать. Он подошел туда, где сидела Эми, и тяжело улегся у ее ног, словно перегруженный заботами, от которых может спасти только кусочек бутерброда с ветчиной. Еще одна женщина села рядом с Эми.

– Майя, привет, – сказала Эми.

У Майи были темные волосы и темные глаза. Ее штаны слабо пахли кошками. Женщина села, открыла маленькую коробку и начала громко жевать что-то острое.

– Привет, Эми. Привет, Элли.

«А с Камми не поздоровалась», – самодовольно отметила я. Я подобралась к ней поближе, и Майя погладила меня пахучей рукой. Донесся запах мыла и пряных помидоров.

– Подала бумаги? – спросила Эми.

– Ох, не говори, – ответила Майя.

Я лежала и грызла резиновую косточку – чтобы Майя видела: я получаю такое удовольствие, что меня можно отвлечь только небольшим обедом.

– Бедная Элли. Она, наверное, ничего не может понять, – сказала Эми.

Я подняла голову. Обед?

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросила Эми.

Майя вздохнула:

– Знаю, что это тяжелая работа, но где легкая? Я уже до точки дошла – каждый день одно и то же. Хочется чего-то нового, чего-то другого – хоть несколько лет. Будешь тако? Мама готовила; очень вкусно.

– Нет, спасибо.

Я села. Тако? Я хочу тако!

Майя завернула остатки обеда, как будто меня тут и нет.

– Вы в кинологическом все в хорошей форме. А мне ужасно трудно сбросить вес… как думаешь, справлюсь?

– Что? Да нет, ты в порядке! Ты же сдавала физкультуру?

– Конечно, – сказала Майя.

– Ну вот, – сказала Эми. – То есть, если хочешь бегать со мной, я обычно хожу на дорожку после работы. Но я уверена, у тебя все получится.

Я почувствовала легкую тревогу от Майи.

– Ох, надеюсь, – сказала она. – Очень не хочется подвести Элли.

Я поняла, что сколько бы раз ни повторяли мое имя, разговор не приведет ни к чему съедобному. Вздохнув, я растянулась на солнышке и стала думать, сколько же еще ждать Джейкоба.

21

Майя была в восторге, когда мы поехали кататься на машине.

– Элли, мы будем работать вместе, правда, здорово? Больше тебе не придется спать в будке. Я купила тебе постель; можешь спать в моей комнате.

Я пыталась понять ее слова: «Элли», «будка», «постель», «комната». Похоже, бессмыслица, но мне было приятно выставить нос из окна и чувствовать запахи не только Камми и Джипси.

Майя остановила машину на дорожке у маленького дома; стоило нам переступить порог, я поняла, что она тут живет – повсюду был ее запах; и еще – увы – запах кошек. Я пошла проверять жилье, которое оказалось меньше, чем квартира Джейкоба, и тут же наткнулась на рыжую кошку, сидящую на кресле у стола. Она уставилась на меня холодным взглядом, а когда я подошла, открыла пасть и еле слышно зашипела.

– Стелла, будь умницей. Это Стелла. Стелла, это Элли; отныне она здесь живет.

Стелла безучастно зевнула. Краем глаза я отметила серо-белое движение.

– Чинь? Это Чинька; она стесняется.

Еще одна кошка? Я пошла за ней в спальню, где увидела черно-коричневого кота; он зашипел, обдав меня рыбным запахом.

– А это Эммет.

Стелла, Чинька и Эммет. Ну для чего женщине три кошки?

Чинька пряталась под кроватью, думая, что я не чувствую ее запах. Эммет пришел за мной на кухню и с любопытством заглянул в миску, куда Майя положила еду, потом поднял голову и пошел прочь, как будто ему ничуть не обидно, что меня кормят, а его нет. Стелла, не моргая, следила за мной со своего поста на кресле.

После еды Майя выпустила меня в крохотный дворик, без единой собачьей отметки. Я занялась своими делами с достоинством, понимая, что хотя бы часть кошачьего населения наблюдает за мной.

– Хорошая девочка, Элли, – сказала восторженно Майя. Она, видимо, придерживалась правила «восхищаться, когда писают во дворе».

Потом Майя приготовила себе ужин – он пах очень вкусно и привлек внимание Стеллы, которая запрыгнула на стол и начала танцевать. Майя ничего не сказала – явно понимала, что кошки бесполезные и необучаемые животные.

После ужина Майя повела меня гулять на поводке. Во дворах было много людей, много детей, и я не могла успокоиться. Мы не делали работу уже несколько недель, у меня даже мышцы ныли; хотелось бежать, искать, спасать.

– Пробежимся, девочка? – спросила Майя, словно разделяя мое настроение. Я побежала, держась рядом, как учил меня Джейкоб. Уже вскоре Майя начала тяжело дышать, я чувствовала, как пот струится из ее пор. Горячая мостовая обжигала лапы; собаки во дворах, мимо которых мы пробегали, ревниво лаяли вслед.

И тут Майя резко остановилась.

– Фуф! – выдохнула она. – Точно, нужно больше времени проводить на беговой дорожке.

До самого вечера я не могла понять, что происходит. Я лежала на подстилке, пока Майя принимала ванну и переодевалась. Потом она позвала меня.

– Ну что, Элли, ложись сюда. Хорошая девочка, – сказала она, похлопав по собачьей постели. Я послушно улеглась, но была заинтригована. Ясно, что я останусь тут на какое-то время. Я что, теперь живу здесь? А как же Джейкоб? Как же моя работа?

На следующее утро мы с Майей все-таки делали работу, но как-то странно. Пришел Уолли и приветствовал меня по-дружески, а еще пришла женщина, которая иногда играла с нами в «ищи». Ее звали Белинда, и от нее все время исходил запах Уолли, и я заподозрила, что они без нас играют в «ищи» сами с собой.

Белинда ушла в лес, а Уолли остался с Майей. Он объяснял Майе жесты и команды, которыми нужно пользоваться в работе. Потом Майя сказала:

– Элли, ищи!

Я помчалась в лес, Уолли и Майя – за мной. Белинда пряталась в машине, чем меня нисколько не смутила, и я вернулась к Майе.

– Теперь смотри; замечаешь, какой у нее вид? – сказал Уолли. – Она нашла Белинду – это сразу видно по ее поведению.

Я нетерпеливо ждала, когда Майя скажет «покажи», но они с Уолли были заняты разговором.

– Не знаю; вроде бы выглядит, как всегда, – сказала Майя.

– Посмотри на глаза, посмотри, как сжаты зубы. Она не высовывает язык. Видишь? Она встревожена; она хочет что-то показать.

При слове «показать» я задрожала, готовая бежать.

– Значит, нужно сказать «покажи»? – спросила Майя.

– Хватит меня дразнить! Мы работаем или нет?

– Покажи! – наконец скомандовала Майя.

Белинда со смехом вылезла из машины, когда мы ее «нашли».

– Замечательная собака, – сказала она мне.

– Теперь поиграй с Элли. Это важно, это ее награда за тяжелую работу.

Майя стала играть со мной, но не так, как Джейкоб. Она словно сама наслаждалась, а не просто делала одолжение после «покажи». У Майи была с собой резиновая косточка из загона; я уперлась лапами и вцепилась в нее зубами, а она пыталась отобрать.

Майя жила совсем не так, как все люди, каких я знала. Она не только держала чересчур много кошек, но и почти каждый вечер ходила в большой дом – там было полно людей и одна замечательно пахнущая женщина, которую называли Мамочка. Мамочка очень напоминала Бабушку, постоянно готовила, а вокруг играли маленькие дети, когда бы мы ни пришли. Дети залезали на меня, пока Майя не делала им замечания; мальчики играли со мной в мяч – это я любила, а девочки надевали на меня шляпки – это я терпела.

У Майи был сосед Эл, который приходил и спрашивал, не надо ли «помочь».

– Майя, помочь тебе передвинуть эти коробки?

– Нет, нет, – отвечала она.

– Помочь тебе дверь починить?

– Нет, нет, – отвечала Майя.

Когда приходил Эл, Майя становилась тревожной, ее кожа теплела, а ладони потели, но это был не страх. Когда Эл уходил, Майя начинала грустить.

– У тебя новая собака? – Эл нагнулся и почесал у меня за ухом. Он пах газетами, чернилами и кофе и сразу мне понравился.

– Да, она из поисково-спасательного отдела.

Я поняла, что говорят обо мне, и дружески повиляла хвостом.

– Помочь тебе ее тренировать? – спросил Эл.

– Нет, нет, – сказала Майя. – Элли прекрасно обучена. Нам просто нужно научиться работать в команде.

Я замахала хвостом на слова «Элли» и «работать».

Эл выпрямился.

– Майя, ты… – начал он, явно нервничая.

– Пожалуй, я пойду, – сказала Майя.

– У тебя сегодня замечательная прическа, – выпалил Эл.

Они уставились друг на друга; и оба так напряглись, будто нам грозит неминуемое нападение. Я огляделась, но не заметила ничего опаснее Эммета, который глазел на нас в окно.

– Спасибо, Эл, – ответила Майя. – А хочешь…

– Ну, ступай, – сказал Эл.

– О, – сказала Майя.

– Если только… – замялся Эл.

– Если только? – повторила Майя.

– Ты… тебе нужно помочь в чем-нибудь?

– Нет, нет, – сказала Майя.

Мы с Майей работали почти каждый день. Она командовала «ищи», и мы углублялись в лес, отыскивая Уолли или Белинду, а иногда мальчика из дома Мамочки.

Майя бегала куда медленнее, чем Джейкоб, она пыхтела и потела с самого старта. Порой от нее исходила реальная боль, и я привыкла не проявлять нетерпения, когда возвращалась за ней, а она только и могла стоять, упершись ладонями в колени. Иногда на нее накатывал порыв беспомощности и расстройства, и Майя принималась плакать, но всегда вытирала лицо, прежде чем мы подходили к Уолли.

Однажды после обеда Майя и Уолли сидели за столиком для пикника и пили прохладительные напитки, а я лежала в тени под деревом, отчетливо чувствуя беспокойство Майи.

– Мы не пройдем сертификацию? – спросила Майя.

– Собаки лучше Элли я, пожалуй, не встречал, – ответил Уолли. В его голосе слышалась тревога и осторожность, и я с любопытством взглянула на него.

– Да нет, я понимаю, что дело во мне. Я слишком тяжелая.

– Что? Нет, я имел в виду… – Тревога Уолли усилилась. Я села, не понимая, где опасность.

– Да ясно. Вообще-то я скинула немного, фунта четыре.

– Правда? Здорово! То есть ты и не была толстой. – Уолли смутился. Я почувствовала, как пот выступил у него на лбу. – Не знаю, может, тебе на беговую дорожку ходить, должно помочь; или еще что?

– Я хожу на дорожку!

– Ага! Ну вот! – От Уолли исходил уже настоящий страх, и я тревожно зевнула. – Ну, ладно, мне пора.

– Я и подумать не могла, что понадобится столько бегать. Все оказалось гораздо труднее, чем я представляла. Может, мне уволиться, пусть работает кто-то в хорошей форме…

– Знаешь, лучше поговори об этом с Белиндой, – в отчаянии сказал Уолли.

Майя вздохнула, и Уолли с явным облегчением ушел. Я снова легла. Какая бы ужасная опасность нам ни грозила, теперь ее уже не было.

На следующий день мы с Майей не работали. Она надела новые мягкие туфли, взяла поводок и повела меня на длинную тропинку, которая идет через песок у большого пруда – океана. Повсюду были собаки, но, хотя мы не работали, я чувствовала в Майе какую-то хмурую решимость и не обращала внимания на собак; мы бежали по дороге, а солнце постепенно поднималось. Так далеко мы еще ни разу не бегали; только когда все тело Майи заболело от усталости, она повернула обратно. Майя останавливалась несколько раз, чтобы я могла попить воды из кранов, встроенных в бетон рядом с пахучими домиками. Обратно она бежала с прежней решимостью, только медленнее. Когда мы добрались до машины, Майя хромала.

– О боже, – простонала она.

Мы обе дышали с трудом. Майя выпила воды и опустила голову между колен; я с грустью увидела, как ее стошнило на стоянку.

– Вы в порядке? – спросила сочувственно какая-то девушка. Майя помахала рукой, даже не поднимая взгляда.

На следующий день мы работали – искали Белинду. Майя двигалась с таким трудом и с такой болью, что я нарочно делала «ищи» небыстро – притормаживала, оказавшись вне поля зрения. Я возвращалась за указаниями чаще, чем нужно – просто проверить Майю, и когда в конце концов нашла Белинду под деревом, та спала.

– Хорошая собака, Элли, ты очень хорошая собака, – прошептала мне Майя. Мы разбудили Белинду, которая пощупала запястье Майи и удивленно хмыкнула.

– Просто… день отдыха, – сказала Майя. Белинда не ответила.

Вечером Майя позвала меня, когда принимала ванну. Я с любопытством обнюхала пузырьки в ванне и глотнула воды, недоумевая, кому понравится плавать в таком тесном водоеме. Кошек это явно не привлекало. Чинька, как обычно, пряталась, Стелла учинила несанкционированный обыск моей постели (по запаху я поняла, что она даже пыталась там спать!), а Эммет, тоже в ванной комнате, вылизывал себя и ждал, когда произойдет что-нибудь, на что он сможет не обращать внимания.

Майя грустила. Мокрой рукой она погладила мою голову.

– Прости, Элли; я не гожусь. Я просто не могу угнаться за тобой в поле. Ты такая хорошая собака, тебе нужен кто-то, кто с тобой справится.

Я подумала – будет ли ей веселее, если я залезу к ней в воду. Я поставила лапы на край ванны, проверяя свою теорию. Эммет перестал вылизываться и посмотрел на меня без должного уважения, потом задрал хвост и пошагал прочь, словно предлагая догнать его и сократить кошачье население в доме.

– А завтра у меня для тебя будет сюрприз, – сказала Майя, все еще грустная.

Ну что ж, раз я зашла так далеко… Я залезла в ванну, провалившись под непрочные пузырьки.

– Элли! – захохотала Майя, и всю ее печаль как ветром сдуло.

22

На следующее утро я обрадовалась: мы отправляемся кататься на машине, а катание на машине – это здорово! Еще я уловила от Майи какое-то радостное предвкушение, так что понимала: мы едем не работать – в последнее время работа ее не радовала. Но только когда мы приехали и Майя открыла дверцу, я поняла, где мы.

Квартира Джейкоба.

Я опередила Майю, проскакала по лестнице и залаяла у двери – я никогда себе такого не позволяла, пока жила с ним. Я чувствовала по запаху, что Джейкоб внутри, слышала, как он идет к двери. Когда он открыл, я налетела на него, весело прыгая и извиваясь.

– Элли! Как ты поживаешь, девочка? Сидеть! – скомандовал Джейкоб.

Я ткнула зад в пол, но он тут же сам собой отскочил.

– Привет, Джейкоб, – сказала Майя, стоя на пороге.

– Майя, заходи.

Я была безумно рада видеть Джейкоба; когда он опустился в кресло, я села рядом. Хотелось залезть к нему на колени, как бывало с Итаном, но у Джейкоба такие глупости не пройдут.

Я обнюхивала квартиру, пока они разговаривали. Я заметила, что моей постели нет, однако мой запах еще держался в спальне; если Джейкоб пожелает, я не против спать на ковре.

Потом я вернулась в гостиную. Майя протянула руку, чтобы потрепать меня по спине, и тут до меня дошло: вернуться к Джейкобу значит оставить Майю.

Собакам не положено выбирать, где им жить; мою судьбу решат люди. Но я все равно разрывалась пополам.

Джейкоб на работе куда лучше Майи. Зато у Майи нет постоянной внутренней грусти; она искренне радуется в доме Мамочки, где полно детей, с которыми можно играть. А у Джейкоба нет кошек.

У меня было ясное предназначение – искать, показывать и спасать людей. Я хорошая собака. И Майя, и Джейкоб сосредоточены на работе, а значит, ни тот, ни другая не смогут любить меня с такой самоотверженностью, как Итан. Но Майя обнимала меня с неприкрытой любовью, какую никогда не позволял себе Джейкоб.

В тревоге я начала ходить по комнате.

– Тебе нужно выйти? – спросила Майя. Я поняла слово «выйти», однако Майя произнесла его без энтузиазма, и я не ответила.

– Нет, когда ей надо, она садится у двери, – сказал Джейкоб.

– А. И правда, видела, – сказала Майя. – У меня просто задняя дверь все время открыта. Элли свободно входит и выходит.

Потом они замолчали. Я отправилась на кухню, но, как всегда, на стерильно чистом полу не нашлось ничего съедобного.

– Я слышала, ты подал на инвалидность, – сказала Майя.

– Да, понимаешь, в меня стреляли дважды за пять лет; с любого достаточно… – Джейкоб хрипло рассмеялся.

– Тебя будет не хватать, – заметила Майя.

– Я ведь не уезжаю из города, поступил в Калифорнийский, на юридический.

Они снова замолчали. Я ощутила легкое недовольство Майи; раньше я замечала такое, когда люди пытались говорить с Джейкобом, но в результате сидели и молчали. Чем-то он заставлял людей чувствовать себя неуютно.

– Так, когда ты подаешь на сертификат? – спросил Джейкоб.

Я выбрала нейтральное место на полу – посередине между ними – и со вздохом легла, не представляя, что будет дальше.

– Через две недели, но…

– Но? – переспросил Джейкоб.

– Наверное, я уйду из программы, – торопливо призналась Майя. – Я не гожусь. Я не представляла… Кто-нибудь другой справится лучше.

– Так нельзя, – сказал Джейкоб. Я с удивлением подняла голову: на что он сердится? – Нельзя менять хозяев у собаки. Элли – лучшая собака из всех, что я видел. Бросишь ее, и ей конец. Уолли говорит, что у вас с ней раппорт.

Я чуть повиляла хвостом, когда Джейкоб назвал мое имя и упомянул Уолли.

– Я физически не справляюсь, – сказала Майя. В ней тоже начал нарастать гнев. – Я не бывший морпех; просто усталый коп, который каждый год еле сдает физкультуру. Я пыталась… Слишком тяжело.

– Слишком тяжело. – Джейкоб уперся взглядом в Майю; она пожала плечами и отвернулась. Ее гнев сменился смущением; я подошла, чтобы ткнуться носом ей в ладонь. – А каково будет Элли? Это не в счет?

– Конечно, в счет.

– Ты говоришь, что не хочешь работать.

– Я говорю, что не гожусь для этого, Джейкоб! У меня внутри нет того, что требуется.

– Того что требуется. Внутри.

Я ощутила, как Майя борется с чувствами, которые иногда приводят к потокам слез. Мне захотелось ее утешить, и я снова подставила нос под ее ладонь. Когда Джейкоб опять заговорил, он не смотрел на Майю, и голос был тише:

– Когда в меня стреляли первый раз, плечо так раздробили, что пришлось учиться пользоваться им заново. Каждый день физиотерапия – на тренажере всего килограмм, а мне больно… Жена тогда проходила последний курс химии. Не раз я хотел сдаться. Было слишком тяжело. – Джейкоб повернулся к Майе и прищурился. – Но Сюзанна не сдавалась до самого конца. А если она продолжала терпеть, то и я был обязан. Потому что это важно. Потому что поражение – не выход, если для победы нужно только приложить больше усилий. Я знаю, что это тяжело, Майя. Старайся.

Снова прежняя темная боль пронеслась внутри у Джейкоба, как буря; и злость смыло словно порывом ветра. Он откинулся в кресле, вдруг ослабевший.

Я каким-то образом поняла, что не остаюсь с Джейкобом. Его больше не интересует «ищи».

Грусть наполнила Майю, однако под ней я чувствовала растущую решимость, силу – как в тот день, когда мы с ней бежали до океана.

– Хорошо. Ты прав, – сказала она Джейкобу.

Когда мы уходили, Джейкоб погладил меня по голове и попрощался – без грусти. Последний раз я посмотрела на него, когда он закрывал дверь. Они с Майей решили мою судьбу, и мне оставалось делать то, что они хотят.

Потом мы поехали на холмы. Майя бегала, пока не начала спотыкаться от усталости; и на следующий день, после работы, мы снова бегали. Это было восхитительное развлечение, вот только Майя в конце падала от отчаяния и боли.

Через несколько дней вечером мы затормозили у дома; ей буквально не хватало сил выбраться из машины. Мы сидели с открытыми окнами, пот катился по ее лицу.

– Я провалюсь, Элли, мне так жаль, – печально сказала она.

Я видела, что Эммет и Стелла смотрят на нас в окно – им, наверное, и невдомек, что такое автомобиль. Чинька, полагаю, испугалась шума нашего прибытия и куда-нибудь забилась.

– Майя, ты в порядке? – негромко спросил Эл. Ветер дул от меня, и я даже не заметила, как он подошел. Я выставила голову в окно, чтобы Эл погладил.

– Ой, привет, Эл. – Майя вышла из машины. – В порядке, просто… задумалась.

– А. Я видел, как ты подъехала.

– Ага.

– И пришел спросить – не надо ли помочь.

– Нет, нет. Мы просто бегали.

Я соскользнула с переднего сиденья, присела в травке и многозначительно посмотрела на Эммета и Стеллу, которые с негодованием отвернулись.

– Здорово. – Эл набрал воздуха. – Майя, ты похудела.

– Что? – Майя уставилась на него.

Эл в ужасе отшатнулся.

– Не в том смысле, что ты была толстая; просто я заметил, что в шортах у тебя ноги такие стройные… – От Эла исходило страдание, он пятился. – Ну, мне пора.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, – сказала Майя.

Эл прекратил отступление и приосанился.

– На мой взгляд, упражнения тебе больше не нужны; ты великолепна как есть.

Майя засмеялась, тогда и Эл засмеялся. Я завиляла хвостом – пусть кошки видят, что я поняла шутку, а они – нет.

Примерно через неделю мы с Майей делали мою любимую работу – поехали в парк, где собираются собаки, и занимались с игрушками. По команде я пробиралась через тесную трубу, поднималась и спускалась по хлипким доскам. Я медленно сползала по лестнице, демонстрировала, как умею спокойно сидеть на узком бревне в двух футах над землей – не обращая внимания на остальных собак.

Наше «ищи» состояло в том, чтобы найти человека, который сбросил старые носки, перед тем как нырнуть в лес. Майя горела нетерпением, и я шла на полной скорости, даже когда она запыхалась и вспотела. Я поняла, что человек залез на дерево, еще до того, как нашла его – Уолли несколько раз пробовал со мной такой трюк, и каждый раз ветер чуть иначе приносил запах человека. Впрочем, Майя немного растерялась: я сделала стойку у корня дерева, а там никого нет. Я терпеливо сидела, глядя вверх на улыбающегося человека, пока Майя не поняла.

Вечером состоялся большой праздник в доме Мамочки. Все гладили меня и называли мое имя.

– Ну, раз ты получила сертификат, тебе нужно поесть, – сказала Мамочка Майе.

Зазвонил дверной звонок – редкость для этого дома, обычно все просто входили. Я пошла за Мамочкой; она открыла дверь и расцвела. На пороге стоял Эл, он вручил Мамочке цветы. Итан тоже когда-то дарил цветы Ханне… Тут я запуталась, ведь мне казалось, что Элу нравится Майя, а не Мамочка… В таких делах мне никогда не понять людей.

Все затихли, когда он вошел на задний двор, где уже стояли столы для пикника. Майя подошла к Элу, и они явно нервничали, когда он прижался губами к ее лицу. Потом Майя назвала всех по имени, Эл пожал руки мужчинам, и все вновь начали разговаривать и смеяться.

В следующие несколько дней мы нашли и спасли двух детей, которые забрели далеко от дома, по лошадиным следам отыскали женщину, которая упала с седла и повредила ногу. Мне вспомнилось, как Флер сбросила Итана в лесу, и я снова подивилась, зачем вообще люди заводят лошадей – таких безответственных животных. Если у человека есть собака или две и ему мало, лучше уж завести ослика вроде Джаспера – он хотя бы веселил Дедушку.

Еще мы с Майей нашли в лесу старого человека, мертвого. Я уныло обнюхивала его холодное тело, лежащее в грязи; хотя Майя похвалила меня, играть с палкой никому из нас не хотелось.

Мы ездили в дом Эла, и он готовил Майе на ужин цыпленка; они оба смеялись, а потом ели пиццу, которую принес мальчик. Я обнюхала кусочки цыпленка, которые Эл положил для меня на пол, и съела – больше из вежливости; они были покрыты чем-то вроде сажи.

Тем же вечером я поняла, что Майя рассказывает Элу про мертвого человека – от нее исходила знакомая печаль. Мы и с Джейкобом находили мертвых людей, но он никогда не печалился – так же как, находя людей, особенно не радовался. Он просто делал работу, не испытывая сильных чувств.

Вспомнив Джейкоба, я поняла, что именно его холодная привязанность к работе помогла мне принять разлуку с Итаном – мне некогда было грустить, слишком много приходилось работать. С Майей было сложнее, ее любовь ко мне заставляла скучать по моему мальчику. В моей груди не было резкой, мучительной боли; томящая грусть приходила, когда я укладывалась, и проникала в мои сны.

Однажды мы с Майей летали на самолете, а потом еще на вертолете – прямо на юг. Я вспомнила тот день, когда увезли Джейкоба, и порадовалась, что я снова вертолетчица. Майя и радовалась, и тревожилась в полете, который, честно сказать, совсем не то, что катание на машине – от шума сильно закладывает уши.

Мы приземлились в месте, не похожем на все, что я видела прежде. Вокруг было полно собак и полицейских, а воздух был наполнен воем сирен и запахом дыма. Здания были разрушены, некоторые без крыш.

Майя, похоже, была потрясена, а я жалась к ней, нервно зевая. К нам подошел человек в пластиковой каске, весь в грязи. Его руки пахли пеплом, кровью и глиной.

– Я координирую силы реагирования США в этом секторе; спасибо, что прилетели.

– Я и не представляла, что все так плохо, – сказал Майя.

– Это только верхушка айсберга. Правительство Сальвадора парализовано. У нас больше четырех тысяч раненых, сотни мертвы – и под завалами продолжают находить людей. После 13 января было еще с полдесятка повторных толчков, некоторые достаточно серьезные. Необходима осторожность.

Майя взяла меня на поводок и повела по лабиринту развалин. Мы подходили к дому, и люди, которые шли за нами, начинали его проверять. Иногда Майя спускала меня с поводка, и тогда я шла внутрь, а иногда держала на поводке, и мы искали снаружи дома.

– Тут опасно, Элли. Я оставлю тебя на поводке, чтобы ты не пошла внутрь, – говорила мне Майя.

Одного человека звали Вернон: он пах козлом, напоминая мне поездки в город с Итаном и Дедушкой. Это был редкий случай, когда я думала про Итана на работе, – обычно искать значило забыть про все и сосредоточиться на работе.

За несколько часов мы с Майей нашли четырех человек – все были мертвы. Моя радость от поиска увяла после второго; когда я нашла четвертого – молодую женщину под грудой кирпичей, – мне даже не хотелось звать Майю. Она почувствовала мое настроение и попыталась ободрить меня – погладила и помахала резиновой косточкой.

– Вернон, вы можете сделать одолжение? Спрячьтесь где-нибудь, – сказала Майя.

Я устало лежала у ее ног.

– Спрятаться? – удивленно протянул он.

– Ей нужно найти хоть кого-то живого. Спрячетесь? Вот в том доме, который мы только что обыскали. А когда она отыщет вас, изобразите радость.

– Э… ну, хорошо.

Я безучастно наблюдала исчезновение Вернона.

– Ну что, Элли, готова? Готова искать?

Я устало поднялась на ноги.

– Пошли, Элли, – сказала Майя. Ее возбуждение казалось ненастоящим, но я побежала к дому, который мы уже обыскивали. – Ищи!

Я вошла в дом и остановилась, озадаченная. Несмотря на то что мы уже были тут, запах Вернона почему-то ощущался сильнее. С любопытством я прошла к задней стене дома. Есть! В углу были навалены одеяла, и от них шел сильный аромат Вернона – пот, жар и козлы. Я вернулась к Майе.

– Покажи, – приказала она.

Она побежала за мной и откинула одеяла. Из-под них со смехом выскочил Вернон.

– Ты нашла меня! Хорошая собака, Элли! – закричал Вернон и повалился вместе со мной на одеяла. Я прыгала на него и лизала лицо, а потом мы немного поиграли с резиновой косточкой.

Мы с Майей работали всю ночь и находили еще людей, включая Вернона, который прятался все лучше и лучше – но я-то работала с Уолли, и никому не удастся обманывать меня долго. Впрочем, все остальные, кого мы нашли, были мертвы.

Уже вставало солнце, когда мы подошли к зданию, над которым поднимался острый, едкий дым. Я снова была на поводке, глаза слезились от сильного химического запаха.

Я нашла мертвого человека, придавленного куском стены, и сделала стойку.

– Про него мы знаем, – сказал кто-то Майе. – Но пока его нельзя забирать; содержимое бочек токсично. Ждем дезактиваторов.

Из металлических бочек текла жидкость, от которой мой нос наполнялся едким запахом. Я старалась отвязаться от него, чтобы искать.

– Молодец, хорошая собака. Пойдем дальше, Элли.

Вот! Я почуяла запах еще одного человека и замерла в стойке. Это женщина, ее запах слабо доносился, с трудом преодолевая химическую завесу.

– Все, Элли. Его мы оставим здесь. Идем, – сказала Майя. Она легонько потянула поводок. – Идем, Элли.

Я снова нетерпеливо встала в стойку. Нельзя уходить!

Здесь кто-то живой.

23

– Мы видим жертву, Элли. Мы должны оставить его. Идем, – сказала Майя.

Я поняла, что она хочет уйти – неужели думает, что я сделала стойку на мертвого человека?

– Она снова хочет найти меня? – спросил Вернон.

Я уставилась на Майю – ну пойми!

– Где? Здесь? – Майя оглянулась вокруг. – Все разрушено, тут слишком опасно. Впрочем, знаете, что – ей будет приятно побегать за вами. Пройдите немного по улице и позовите ее, а я спущу ее с поводка.

Я не смотрела на Вернона, который побежал прочь. Я сосредоточилась на человеке, спрятанном в развалинах. Я чувствовала аромат страха, хотя химический запах впивался в нос, как в день моей первой встречи со скунсом. Майя отстегнула поводок.

– Элли, где Вернон? Куда он делся?

– Эй, Элли, гляди! – крикнул Вернон. Он медленно побежал по улице. Я поглядела вслед; мне хотелось погнаться за ним и поиграть, но у меня была работа. Я вернулась к разрушенному зданию.

– Элли! Нет! – крикнула Майя.

Если бы крикнул Джейкоб, слово «нет» пригвоздило бы меня к месту, но Майя не командовала таким жестким тоном. Я нырнула в узкий пролом рядом с мертвым человеком. Я наступила в лужу, и лапа начала щипать. Химический запах был такой силы, что забивал все остальное. Мне вспомнилась игра в спасение с Итаном, когда удавалось найти его в глубине по легкому отзвуку запаха в воде.

Задыхаясь, я ползла вперед. Свежий воздух коснулся моей морды, я скользнула в дыру и провалилась в узкую шахту. Сюда попадал чистый воздух, но мои ноздри по-прежнему горели от кислоты. Тут я увидела женщину, которая сжалась в углу шахты, прижимая тряпку к лицу. Ее глаза расширились, когда она увидела меня.

Я залаяла, потому что не могла вернуться к Майе, чтобы показать.

– Элли! – крикнула Майя и закашлялась.

– Майя, назад! – предупредил Вернон.

Я продолжала лаять.

– Элли! – Голос Майи звучал уже ближе. Теперь женщина услышала ее и начала кричать в ответ, ужас оставил ее.

– Там кто-то есть, кто-то живой! – закричала Майя.

Я терпеливо ждала рядом с женщиной, чувствуя, как ее страх сменяется надеждой; человек в шлеме и маске посветил фонарем в шахту, выхватив лучом нас обеих. Мои глаза слезились, из носа текло, всю морду жгло. Вскоре эхом отдались звуки кирок и молотков. Наконец квадрат дневного света появился наверху, и по тросу спустился человек.

Женщине, видимо, никогда не приходилось подниматься на тросе в обвязке, поэтому она очень боялась, когда ее привязали и потянули наверх, но я уже несколько раз пробовала такой способ и не раздумываясь полезла в веревочные петли, когда пришла моя очередь. Майя ждала наверху. Когда меня вытянули через дыру, пробитую в стене, ее радость сменилась тревогой:

– О господи, Элли, что с твоим носом!?

Мы побежали к пожарной машине, где Майя, к моему отвращению, попросила пожарного устроить мне баню! Меня сполоснули; холодная вода струилась по морде, немного успокаивая пожар в моем носу.

В тот день мы с Майей вновь катались на вертолете и самолете. Позже мы отправились в прохладную комнату к ветеринару, который внимательно осмотрел мой нос и намазал кремом – на запах отвратительным, но по ощущению великолепным.

– Что это было, какая-то кислота? – спросил ветеринар у Майи.

– Я не знаю. Она поправится? – Я почувствовала любовь и заботу Майи и прикрыла глаза, когда она погладила меня по шее. Если бы только я могла сообщить ей, что боль не такая уж страшная!

– Нужно следить, чтобы не было инфекции… не вижу причин, почему бы ей не поправиться, – сказал ветеринар.

Примерно две следующие недели Майя аккуратно втирала крем в мой нос. Эммета и Стеллу, похоже, это забавляло; они наблюдали за нами, сидя на барной стойке. Чинька эту процедуру просто обожала. Она прилетала, как молния, где бы ни пряталась, нюхала крем, а потом с урчанием терлась своей головой о мою. Когда я ложилась, Чинька нюхала меня, быстро шевеля носиком, сворачивалась рядом и засыпала.

Я терпела из последних сил и уже была готова убраться от кошек и вернуться к работе. Когда мы с Майей появились в парке, я бросилась к Уолли и Белинде, которые были рады меня видеть.

– Да ты, говорят, у нас герой, Элли! Хорошая собака!

Я завиляла хвостом – приятно быть хорошей собакой. Потом Уолли убежал, а Белинда и Майя сели за столик для пикника.

– Ну и как у вас с Уолли? – спросила Майя. Я сгорала от нетерпения – если сегодня мы ищем Уолли, то уже можно начинать!

– Он поведет меня знакомиться с родителями после Четвертого июля, так что…

– Здорово!

Я застонала от всех этих разговоров.

– Элли, лежать, – сказала Майя. Я неохотно легла, нарочно глядя в ту сторону, куда убежал Уолли.

Прошли века, прежде чем Майя наконец велела искать. Я радостно понеслась вперед – и мне не нужно было тормозить, потому что Майя не отставала.

Уолли прекрасно замаскировал свой запах! Я подняла нос, пытаясь уловить хоть легчайший след. Сегодня в воздухе было мало отвлекающих запахов, но я не могла найти Уолли. Я бегала взад-вперед и возвращалась к Майе за указаниями. Она тщательно отработала участок, и когда мне не удалось найти запах, повела меня на новое место – я начала искать там.

– В чем дело, девочка? Элли, ты в порядке?

Странно, ветер дул со стороны Уолли, но я сначала услышала его, и только потом учуяла запах. Он шел прямо к нам. Я бежала, пока мой нос не подтвердил, что это Уолли, и вернулась к Майе.

– Сегодня неудачный день! – крикнула она Уолли.

– Я понял. Не припомню, чтобы она ошибалась. Эй, Элли, как ты себя чувствуешь? – спросил Уолли. Мы немного поиграли с палкой.

– Вот что, Майя, отвлеки ее от меня. Я пойду за тот гребень, а потом сделаю петлю. Дай мне десять минут, – сказал Уолли.

– Уверен?

– Она не работала пару недель; дадим ей задание попроще.

Я заметила, как Уолли ушел, хотя Майя дала мне резиновую косточку и теперь пыталась ее отнять. Я слышала его шаги и понимала, что он снова хочет спрятаться; это меня порадовало. В конце концов Майя сказала:

– Ищи!

Я помчалась туда, куда ушел Уолли.

Забежала на холм и нерешительно остановилась. Не знаю, как ему удалось, но Уолли убрал свой запах из воздуха. Я вернулась к Майе за указаниями, она послала меня вправо. Я начала искать.

Уолли не было.

Тогда Майя отправила меня влево. И тут никаких признаков Уолли. Майя снова отправила меня влево и теперь пошла вместе со мной к основанию холма. Я почти уперлась в Уолли, когда нашла его – он шевельнулся, я сделала стойку. Возвращаться не было необходимости – Майя стояла рядом.

– Плохо дело, да? – спросила Майя. – Ветеринар говорил, что она уже должна восстановиться.

– Так… подождем еще неделю, может, станет лучше, – сказал Уолли. Почему-то он говорил печальным голосом, и я ткнулась ему в ладонь.

Следующие две недели мы с Майей почти не работали, а если работали, Уолли по-прежнему обманывал меня, так пряча свой запах, что я ощущала его, только оказавшись совсем рядом.

– Что же, Элли потеряет сертификат? То есть ты потеряешь работу? – спросил однажды вечером Эл. Я не очень-то любила его ноги, однако сейчас не протестовала, когда он снял ботинки, чтобы почесать мой живот – его ноги пахли не так ужасно, как обычно.

– Несколько недель работаю за столом, но это не мое. Наверное, попрошусь обратно в патруль, – ответила Майя.

Эл тайком уронил кусочек мяса на ковер. Именно поэтому я любила лежать перед ним за обедом. Я быстренько слизнула угощение, пока Стелла бросала на меня убийственные взгляды из-под дивана.

– Мне не нравится идея про патруль. Там слишком опасно.

– Элберт! – Майя вздохнула.

– А что будет с Элли?

Я подняла голову, услышав свое имя.

– Не знаю. Она больше не может работать; ее нюх слишком пострадал. Выйдет на пенсию… И будет жить у меня. Да, Элли?

Я завиляла хвостом – Майя произнесла мое имя с такой любовью!

После обеда мы катались на машине к океану! Солнце садилось. Майя и Эл разговаривали, расстелив одеяло между деревьев; на берег накатывали волны.

– Как красиво! – сказала Майя.

Я подумала, что они, возможно, захотят поиграть в палку или в мячик, но я сидела на поводке и ничего не могла найти. Жаль, им совершенно нечем заняться.

Тут я обратила внимание, что Эл чего-то боится. Сердце его громко колотилось, и я чувствовала, как он нервничает, то и дело вытирая ладони о штаны.

– Майя, когда ты переехала сюда… Я столько месяцев хочу с тобой поговорить… Ты такая красивая…

– О, Эл, – засмеялась Майя, – ну какая я красивая; перестань.

У воды бегали мальчики, бросая друг другу летающую тарелку. Я внимательно следила за ними, вспоминая Итана и дурацкое летало. Интересно, был ли Итан когда-нибудь у океана, а если был – вдруг привез летало и бросил в волны, чтобы оно исчезло навсегда?..

Итан. Он никогда ничего не делал без меня – кроме школы. Мне нравилось чувствовать свое предназначение на работе, но бывали дни, как сегодня, когда я думала об Итане и больше всего хотела быть бестолковкой.

Эл снова затих, и я с любопытством посмотрела на него, отвернувшись от мальчишек. Тревога Эла не утихала. Есть какая-то опасность? Не похоже; в этой части парка мы были одни.

– Ты самая замечательная в мире женщина. Я… я люблю тебя, Майя.

Майя тоже начала бояться. Что происходит? Я села.

– Я тоже люблю тебя, Эл.

– Я понимаю, что небогат, понимаю, что не слишком симпатичный… – начал Эл.

– Господи… – выдохнула Майя. Теперь и у нее колотилось сердце.

– Но я буду любить тебя всегда, если ты позволишь. – Эл повернулся на одеяле и встал на колени.

– Господи, господи… – говорила Майя.

– Майя, ты выйдешь за меня? – спросил Эл.

24

Однажды Майя, Мамочка, все детишки и вся семья собрались в большом здании и сидели тихо, пока я демонстрировала новый трюк, которому меня научили: очень медленно прошла по узкому проходу между деревянными скамьями, взобралась по укрытым ковром ступенькам и терпеливо стояла, пока Эл доставал что-то из коробочки, прикрепленной у меня на спине. Потом все уселись, а Майя и Эл начали разговаривать. Майя была в пышном платье, поэтому я поняла, что играть в парк мы не пойдем; и ладно, потому что все радовались, как замечательно я исполнила трюк. Мамочка даже заплакала, так она радовалась.

Потом мы отправились к Мамочке, дети носились по дому и кормили меня тортом.

Через несколько месяцев мы все переехали в новый дом – его двор был не в пример прежнему. Был и гараж, но, к счастью, никому не приходило в голову, что я должна там спать. Эл и Майя спали вместе; хотя они не протестовали, если я запрыгивала к ним, чтобы быть рядом. Честно говоря, места было маловато, чтобы хорошенько выспаться, да и кошки постоянно лезли к нам, так что я постепенно привыкла ложиться на пол со стороны Майи. Так мне было удобнее встать и сопровождать ее, если она вдруг проснется ночью и куда-нибудь пойдет.

Постепенно я поняла, что мы больше не будем делать работу. Единственный вывод, который я могла сделать, – мы нашли всех, кого нужно было искать, а Уолли и Белинда потеряли к этому делу интерес. Впрочем, Майя продолжала бегать; иногда к нам присоединялся Эл, хотя ему было непросто за нами угнаться.

Поэтому я очень удивилась, когда Майя с улыбкой усадила меня в грузовик, и мы поехали кататься. Было очень похоже, что мы едем на работу.

Майя привезла меня к большому зданию и сказала, что это школа. Тут я запуталась – в школу уезжал Итан; и это не место, а время, когда моего мальчика нет. Впрочем, когда мы вошли в большую шумную комнату, полную веселых детей, я не отходила от Майи. Я сидела рядом с ней и рассматривала мальчиков и девочек, которым не сиделось на месте. Мне припомнились Итан, Челси и другие энергичные соседские дети.

В глаза светил яркий свет. Говорила женщина, потом все мальчики и девочки захлопали, напугав меня. Я завиляла хвостом, чувствуя общую радость.

Майя вывела меня вперед и заговорила очень громким голосом – он как будто звучал сразу и рядом со мной, и в углу комнаты:

– Это Элли; она работала в поисково-спасательной службе. Мы создали новую программу, и я решила прийти к вам – рассказать о том, как Элли находила потерявшихся детей, и что следует делать, если вы вдруг потеряетесь, – сказала Майя. Я зевнула, не понимая, о чем она.

Мы просто стояли и ничего не делали примерно полчаса; потом Майя увела меня со сцены, а дети построились и начали подходить маленькими группками, чтобы меня погладить. Некоторые, не стесняясь, обнимали меня, другие испуганно держались позади. Я ободряюще виляла хвостом; одна девочка робко протянула руку, и я лизнула ее. Девочка с визгом отдернула руку, но уже не боялась.

Хотя мы с Майей больше не делали работу, зато часто делали школу. Иногда дети были маленькие, а иногда были вообще не дети, а люди возраста Бабушки и Дедушки. Порой мы приезжали туда, где пахло химией, где люди с болью или печалью лежали в кроватях, и мы оставались с ними, пока их печаль не утихала.

Я заранее знала, когда мы едем делать школу – Майя утром дольше собиралась. Когда мы не делали школу, она одевалась торопливо и вылетала за дверь – Эл хихикал вслед. Потом и Эл уходил, а я оставалась дома с глупыми кошками.

Хотя мне больше не мазали кремом нос, Чинька все равно болталась вокруг меня и прижималась, стоило мне заснуть. Хорошо, что Эл не видел. Он меня очень любил, а кошек – не очень. Чинька пряталась от него, Стелла подходила, только если он держал еду, а Эммет иногда важно приближался и терся о ноги Эла, словно делал одолжение, пачкая штаны кошачьей шерстью.

Мы делали школу несколько лет, а потом Майя придумала новое. Мы были в комнате под названием «класс» – меньше, чем комнаты, в которых обычно я бывала; дети там были примерно одного возраста, маленькие; они сидели на одеялах на полу. Я даже позавидовала – большую часть времени дома я сплю, и сил у меня уже не то что прежде; если дети захотят, чтобы я полежала на одеяле с ними, я, пожалуй, не откажусь.

Майя вызвала вперед маленькую девочку, и та робко подошла. Ее звали Алисса; она обняла меня. Когда я лизнула ее в лицо, дети засмеялись. Мы с Майей прежде такого не делали, не вызывали детей по одному, и я не совсем понимала, что от меня требуется.

Женщина, сидевшая за большим столом, учительница, сказала:

– Алисса никогда раньше не встречалась с Элли, но если бы не Элли, Алисса не родилась бы вовсе.

Вскоре уже все дети гладили меня – началась обычная школа. Иногда они ведут себя немного грубо – и сейчас один мальчик дернул меня за ухо. Ничего, стерплю.

В конце школы дети выбежали в дверь, но маленькая Алисса осталась; осталась и учительница. Майя взволнованно ждала чего-то, и я ждала. Тут в класс вошли мужчина и женщина – Алисса побежала к ним.

Мужчиной оказался Джейкоб.

Я бросилась к нему. Он нагнулся и почесал мне за ухом.

– Как живешь, Элли? Смотри-ка, ты уже седая.

Женщина взяла Алиссу на руки.

– Папа когда-то работал с Элли, ты знаешь?

– Да, – сказала Алисса.

Майя обняла Джейкоба и женщину, которая спустила Алиссу на пол, чтобы девочка могла еще меня погладить.

Я села и стала смотреть на него. Он очень изменился с тех пор, как я видела его в последний раз, – вся холодность, похоже, исчезла. Я поняла, что маленькая Алисса – его дочь, а женщина – мать девочки. У Джейкоба теперь семья, и он счастлив.

Так вот что изменилось. Сколько мы были знакомы, он никогда не был счастлив.

– Я рад, что вы придумали эту социальную программу, – сказал Джейкоб Майе. – Такая собака, как Элли, должна работать.

Я отметила свое имя и слово «работать», но здесь не было необходимости кого-то искать. Просто Джейкоб постоянно говорит о работе; такой уж он.

Было очень приятно стоять рядом с ним и чувствовать, с какой любовью он смотрит на свою семью. Я опустилась на пол – такая счастливая, что можно вздремнуть.

– Мы приехали отвезти тебя домой, – сказала женщина Алиссе.

– А можно взять Элли? – спросила Алисса.

Все засмеялись.

– Элли, – сказал Джейкоб. Я села. Он снова нагнулся и взял мою морду ладонями. – Ты хорошая собака, Элли. Хорошая собака.

Ощущение его жестких рук на моей шерсти вернуло меня в те дни, когда я была щенком и только училась работать. Я завиляла хвостом от любви. И все же я, безусловно, счастлива с Майей, так что когда все попрощались в коридоре, я, разумеется, пошла за ней, цокая когтями.

– Хорошая собака, Элли, – пробормотала Майя. – Приятно было повидаться с Джейкобом?

– Пока, Элли! – крикнула маленькая Алисса; ее голосок разнесся по тихому коридору. Майя остановилась и обернулась, я тоже. Последний раз я смотрела на Джейкоба – он взял на руки дочку и улыбнулся мне.

В тот год умерли Эммет и Стелла. Майя горько плакала, и даже Эл немного опечалился. Дом словно опустел, а Чинька требовала постоянного внимания к себе, раз осталась единственной кошкой; несколько раз в день я обнаруживала, просыпаясь, что она прижалась ко мне или того хуже – стоит и пялится на меня. Я не понимала ее привязанности ко мне; но знала, что это не мое предназначение – быть приемной матерью кошки, но не слишком протестовала; иногда даже позволяла облизывать себя – Чинька просто приходила в восторг.

Лучше всего было, когда шел дождь, хотя случалось такое нечасто – запахи словно исходили из-под земли. Я заранее чувствовала, если набухающие тучи несли влагу, и вспоминала, сколько дождей было на Ферме.

Теперь я думала о Ферме все чаще – о Ферме и Итане. Хотя жизнь с Шустриком и Сестрой, на Дворе с Коко истаяла в уголках памяти, иногда я резко просыпалась и поднимала голову – мне казалось, что хлопнула дверца машины Итана, и скоро он сам войдет и позовет меня.

Однажды, когда дождь был уже близко, мы с Майей делали школу в классе, где дети сидели не на одеялах, а за партами. Внезапно сверкнула молния, дети подпрыгнули, засмеялись и бросились к окну – смотреть, как мощная буря зачернила небо и накрыла здание потоками дождя. Я вздохнула, мечтая, чтобы открыли окно и впустили ароматы.

– Дети, сядьте, – сказала учительница.

Внезапно дверь класса открылась, вошли мужчина и женщина, оба мокрые.

– Мы потеряли Джеффри Хикса, – сказал мужчина. Я уловила тревогу в его голосе и внимательно посмотрела на пришедших. Такая тревога была мне знакома – я не раз улавливала ее, когда делала работу. – Он из первого класса, – сказал мужчина Майе.

Дети разом заговорили.

– Тихо! – скомандовала учительница.

– Они играли в прятки, когда начался дождь, – сказала женщина. – Буря началась ни с того ни с сего; только что хорошая погода и… – Она закрыла ладонями глаза, полные слез. – Все вернулись, а Джеффри… Была его очередь прятаться…

– Может, собака… – начал мужчина.

Майя посмотрела на меня, и я села прямо.

– Лучше позвоните «911», – сказала она. – Элли не работает в поисково-спасательной уже семь или восемь лет.

– Но ведь дождь смоет запах! Льет как из ведра, – сказала женщина. – Боюсь, пока другая собака сюда доберется…

Майя прикусила губу.

– Конечно, мы можем посмотреть, только все равно звоните в полицию. Как вы думаете, куда он мог пойти?

– За детской площадкой есть лес. Там забор, но дети могут пролезть, – сказал мужчина.

– Вот его рюкзак. Поможет? – спросила женщина, протягивая брезентовый мешок.

Я чувствовала, как возбуждена Майя, пока мы бежали по коридору к двери.

– Гляди, какой дождь, – пробормотала она. – Ну, Элли, девочка, ты готова? Нюхай.

Я глубоко вдохнула запах брезентового мешка, почувствовала арахисовое масло, шоколад, мелки – и человека.

– Джеффри, Джеффри, – повторила Майя. – Чувствуешь?

Я выскочила под ливень. Передо мной раскинулась мокрая мостовая; я двигалась взад-вперед, стуча когтями. Смутно ощущался запах детей; дождь перебивал их. Майя тоже выбежала из школы.

– Здесь, Элли, ищи здесь!

Мы проверили до самого забора – ничего. Расстроенная и встревоженная Майя хлюпала по мокрой земле. Мы нашли кусок забора, который был отогнут, но я не чувствовала ничего, стоящего внимания.

– Ясно, если бы он был тут, ты почуяла бы его, верно? Джеффри! – крикнула она, – Джеффри, выходи; все в порядке!

Мы прошли вдоль забора обратно к школе. Добрались до другого конца двора. Подъехала полицейская машина, мигая огнями, и Майя побежала поговорить с водителем.

Я продолжала искать Джеффри. Я мало что чуяла, но знала: стоит мне сосредоточиться, как учили, стоит напрячься, и можно будет отличить запах из рюкзака от остальных, только не останавливаться…

Вот он. Я что-то унюхала и повертела головой. В заборе оказалась дыра – две жерди, между которыми взрослый не протиснется. Джеффри пролез здесь. Он ушел с площадки.

Я вернулась к Майе и сделала стойку. Она говорила с полицейским и сначала не заметила меня, но, повернувшись, замерла.

– Элли? Покажи!

Мы помчались под дождем к двум жердям. Майя заглянула в дыру.

– Пошли! – крикнула она, побежав вдоль забора к школе. – Он ушел со школьного двора! Он за забором! – крикнула она полицейскому. Тот побежал за нами.

По ту сторону забора я почувствовала запах Джеффри у двух жердей и поняла, в какую сторону он пошел. Туда!

И вдруг запах исчез. Мальчик сделал только два шага по дороге – я потеряла его, хотя секунду назад ощущала его.

– В чем дело? – спросил полицейский.

– Наверное, он сел в машину, – сказала Майя. Полицейский зарычал.

Я опустила нос и тут снова уловила запах. Я повернула голову, и запах стал сильнее. Вода неслась по улице бурным потоком вдоль тротуара и лилась в водосток. Я сунула нос в щель, не обращая внимания на запахи, которые приносила бегущая вода, и сосредоточилась. Если бы я захотела, я бы протиснулась в щель в гремящий водосток, но в этом не было необходимости – я чувствовала Джеффри; он был прямо передо мной, хотя в темноте я его не видела.

Я подняла глаза на Майю.

– Господи, он здесь; он в сточной трубе! – заорала Майя.

Полицейский схватил фонарь и посветил в водосток. Тогда мы все увидели бледное лицо испуганного маленького мальчика.

25

– Джеффри! Все хорошо; мы достанем тебя! – крикнула Майя. Не обращая внимания на поток воды, она встала на колени и потянулась к мальчику. Вода прижала его в стороне от узкого лаза, он цеплялся за дальнюю стену и был охвачен ужасом. Сразу за Джеффри черный тоннель с шумом всасывал дождевую воду. Майя тянулась изо всех сил, но не доставала до него.

– Как он туда попал? – крикнул полицейский.

– Очень тесный вход; наверное, протиснулся еще до дождя. Господи, ну и льет!

В бетон над головой Джеффри был встроен круглый железный люк. Полицейский, что-то бормоча, поковырял крышку пальцами и проревел:

– Нужна монтировка!

Он протянул фонарь Майе и убежал, шлепая ботинками по воде.

Джеффри дрожал от холода, его глаза блестели в свете фонаря. Голову накрывал капюшон желтого плаща, не защищавший от холода.

– Джеффри, ты держишься? Держись, мы достанем тебя, хорошо?

Джеффри не ответил.

Взвыла полицейская сирена, и меньше чем через минуту патрульная машина выскочила из-за угла и затормозила возле нас. Полицейский выскочил и бросился к багажнику.

– Пожарные и спасатели уже едут!

– Времени нет! – крикнула в ответ Майя. – Он соскальзывает!

Мужчина вышел из-за багажника с изогнутым железным прутом.

– Джеффри, держись, не отпускай! – крикнула Майя.

Полицейский принялся за круглую крышку. Я увидела, как комья грязи от сдвинутой крышки упали Джеффри на лицо. Он поднял руку, чтобы стереть грязь, и, отцепившись от стены, упал в воду. Долю секунды он смотрел вверх на нас, а потом его увлекло в тоннель.

– Джеффри! – взвизгнула Майя.

Я все еще делала работу, так что без промедления прыгнула вслед за мальчиком. Стоило мне коснуться воды, ее грубая сила понесла меня в тоннель, и я поплыла.

В тоннеле было темно, и я, качаясь в потоке, задевала головой цементный потолок. Я не обращала внимания на это, сосредоточившись на Джеффри, который беззвучно боролся за свою жизнь. Его запах еле чувствовался в смертельных водах.

Внезапно маленький тоннель влился в большой, стало больше воды и больше шума. Нацелившись на запах Джеффри, я плыла вперед. Я не видела мальчика, но чувствовала его всего в нескольких ярдах впереди.

За секунду до того, как мальчик ушел под воду, я знала, что это произойдет; сколько раз Итан проделывал со мной такую же штуку – ждал, пока я окажусь рядом, и нырял в пруд! И точно так же, как мне всегда было ясно, где искать моего мальчика в темной глубине, теперь я отчетливо чувствовала Джеффри. Я нырнула, вытянувшись и открыв пасть, ослепленная, сбитая потоком, и вцепилась зубами в капюшон. Мы вместе вырвались на поверхность.

Двигаться можно было только в одном направлении – куда нас влекла вода. Я старалась, вцепившись в одежду, держать голову Джеффри над водой. Мальчик был жив, но перестал трепыхаться.

Впереди и сверху по сырым цементным стенам блеснул слабый свет – мы оказались в квадратном тоннеле шириной в шесть футов, без выхода. И как мне спасти Джеффри?

Свет становился ярче, уши постепенно наполнились грохотом, идущим откуда-то спереди. Поток, похоже, ускорялся. Я вцепилась в капюшон покрепче, чувствуя, что сейчас что-то произойдет.

Мы вырвались на дневной свет, скользнули по цементному скату и плюхнулись в быструю реку. Я изо всех старалась удержаться на поверхности. Берега реки были одеты в цемент: когда я пыталась подплыть с Джеффри к берегу, бурный поток мешал мне и тянул обратно. Болели мои челюсти и шея; я тащила Джеффри к берегу изо всех сил.

Впереди замельтешили фонари – ниже по течению к берегу бежали люди в плащах. Поток пронесет меня мимо, прежде чем я успею спасти Джеффри.

Два человека плюхнулись в воду. Они связались веревкой, в которую вцепились остальные люди, на берегу. Эти двое зашли в воду по пояс и тянули руки, чтобы поймать нас. Я из последних сил рванула к ним.

– Поймал! – закричал один человек, когда мы с Джеффри уткнулись в него. Он схватил меня за ошейник, а другой человек поднял Джеффри в воздух. Веревка натянулась, и нас вытащили.

Как только я оказалась на берегу, человек отпустил меня, а сам упал на колени рядом с Джеффри и что-то сделал. Мальчика вырвало потоком коричневой воды; он закашлял и заплакал. Я захромала к Джеффри – страх оставил его, значит, и мне бояться нечего.

Человек сорвал с мальчика мокрую одежду и завернул его в одеяло.

– Все будет хорошо, малыш, все хорошо. Это твоя собака? Она спасла тебя. – Джеффри ничего не сказал, но взглянул мне в глаза.

– Давайте! – крикнул кто-то. Джеффри понесли на холм и уложили в машину, которая уехала под вой сирен.

Я легла в грязь. Лапы ужасно тряслись, меня тоже вырвало, тело пронзила режущая боль. Я была так слаба, что почти ничего не видела и просто лежала под холодным дождем.

Подъехала полицейская машина и отключила сирены. Хлопнула дверца.

– Элли! – закричала от дороги Майя.

Я подняла голову – даже не было сил вильнуть хвостом. Майя бросилась бегом по берегу, вытирая на ходу слезы. Я ощущала тепло и любовь, когда она, насквозь промокшая, прижала меня к груди.

– Ты такая замечательная собака, Элли! Ты спасла Джеффри. Ты хорошая собака. Господи, Элли, я боялась, что потеряла тебя!

Ночь я провела у ветеринара, а потом несколько дней еле двигалась от онемения. Потом мы с Майей делали школу – только там были взрослые ее возраста. Нам в глаза светили огни, и незнакомый мужчина говорил громким голосом. Потом он подошел ко мне, чтобы надеть какой-то дурацкий ошейник; вокруг замелькали огни – словно беззвучные молнии, как в тот раз, с Мамой, после пожара, на котором Итан повредил ногу. Тот же человек прицепил что-то на форму Майи, и все хлопали. Я ощущала гордость и любовь Майи, когда она прошептала мне, что я хорошая собака. Я и сама загордилась.

Вскоре в доме появились новые настроения. Майя и Эл были возбуждены, сильно нервничали и много времени говорили за столом.

– Если мальчик, то почему не Элберт? – спросил Эл. – Хорошее имя.

– Милый, это прекрасное имя, но как мы будем его звать? Ты – мой Элберт, мой Эл.

– Будем звать Берт.

– Ну, милый…

– Ладно, а как тогда его назвать? У тебя в семье столько народу, вы все имена уже использовали. Карлос не пойдет, Диего, Франциско, Рикардо…

– А если Анжело?

– Анжело? Ты хочешь назвать моего сына Анжело? Нет, женщине, которая назвала кошку Чинькой, нельзя придумывать имя ребенку.

Кошка, спавшая рядом со мной, даже голову не подняла на звук своего имени. Кошки всегда так; пока они сами не пожелают обратить на вас внимание, вы его не дождетесь.

Майя засмеялась:

– А если Чарльз?

– Чарли? Нет, моего первого начальника звали Чарли, – возразил Эл.

– А Энтони?

– Разве у тебя нет двоюродного брата по имени Энтони?

– Его зовут Антонио, – поправила Майя.

– Он мне не нравится. Усы придают ему дурацкий вид.

Майя захихикала. Я махнула хвостом, поддерживая общее веселье.

– Джордж?

– Нет.

– Рауль?

– Нет.

– Джереми?

– Нет, конечно!

– Итан?

Я подскочила; Эл и Майя удивленно уставились на меня.

– Кажется, Элли нравится, – сказал Эл.

Я, не понимая, склонила голову. Чинька угрюмо взглянула на меня. Я подошла к двери, подняв нос.

– Что там, Элли? – спросила Майя.

Нигде не было ни следа моего мальчика – неужели я неправильно расслышала? Какие-то мальчишки ехали по улице на велосипедах, но среди них не было Итана. О чем я думала – что Итан, подобно Джейкобу, снова возникнет в моей жизни? Я подозревала, что такого не бывает. Но ведь Майя произнесла имя мальчика, так? Почему?

Я подошла к Майе для подтверждения, потом со вздохом легла. Чинька прижалась ко мне; я, полная смущения, старалась не смотреть в понимающие глаза Эла.

Вскоре в доме появился новый человек: маленькая Габриэла, которая пахла кислым молоком и, похоже, была еще бесполезней, чем кошка. Приехав впервые домой с дочкой, Майя осторожно поднесла Габриэлу ко мне – обнюхать; я не впечатлилась. С этого момента Майя часто вставала по ночам, и я шла с ней; она прикладывала Габриэлу к груди, а я лежала у ее ног. Безграничная любовь, исходящая от Майи в эти минуты, убаюкивала меня, поэтому я спокойно засыпала.

Боль в костях была мне знакома еще с тех пор, когда меня звали Бейли, и главным моим занятием было помогать Дедушке «по хозяйству». Я стала хуже видеть и слышать – и это, увы, тоже было знакомо.

Интересно, понимает ли Майя, что скоро меня не станет? Разумеется, я умру, как умерли Эммет и Стела, ничего не поделаешь. Когда я был Тоби, когда я был Бейли – было то же самое.

Я лежала в пятне солнечного света, размышляя об этом, и решила, что провела жизнь, как хорошая собака. То, чему меня научила моя первая Мать, привело меня к Итану, а то, чему научил Итан, помогло мне нырнуть в темную воду и найти Джеффри. Джейкоб научил меня искать и спасать – и я помогла спасать людей.

Видимо, поэтому, покинув Итана, я родилась Эллой – все, что я делала, все, чему училась, вело к тому, чтобы стать хорошей собакой, спасающей людей. Это не так забавно, как быть бестолковкой, но теперь я понимала, почему эти существа – люди – очаровали меня, стоило мне их увидеть. Дело в том, что моя судьба неразрывно связана с их судьбой. Особенно с судьбой Итана – это связь на всю жизнь.

Теперь, выполнив свое предназначение, я была уверена, что близка к концу, и не боялась. У Майи и Эла есть маленькая Габриэла – она отвлечет их, и от меня останется только легкое воспоминание в семье. Только вот Чинька… Она-то считает, что я и есть семья.

Интересно, а кошки возвращаются после смерти? Вряд ли, ведь, насколько я знаю, у кошек вообще нет предназначения.

К своему стыду, я начала испытывать затруднения – все сложнее получалось дотерпеть со своими делами до двора, и я все чаще и чаще устраивала беспорядок в доме. Хуже того, у Габриэлы обнаружилась та же проблема, так что в мусорном баке часто перемешивались продукты наших кишечников.

Эл несколько раз катал меня на переднем сиденье к ветеринару, который гладил меня, а я стонала от удовольствия.

– Ты хорошая собака; только ты стареешь, – говорил Эл. Я виляла хвостом – я хорошая собака. Майя была очень занята с Габриэлой, так что все чаще мы сидели с Элом вдвоем – меня это устраивало. Я прекрасно чувствовала его нежную любовь, когда он подсаживал меня в машину.

Однажды Элу пришлось выносить меня во двор, чтобы я могла сделать свои дела; я почувствовала его печаль – он принял какое-то решение. Я лизнула его в лицо, чтобы подбодрить, и положила голову ему на колени, когда он сел на землю и заплакал.

Когда Майя пришла домой, она вынесла малышку во двор, и мы сидели вместе.

– Ты была очень хорошей собакой, Элли, – повторяла Майя. – Ты спасала людям жизнь. Ты спасла маленького Джеффри.

Пришла соседка и забрала Габриэлу. Майя нагнулась к дочке с любовью и что-то прошептала на ухо.

– Пока, Элли, – сказала Габриэла. Она протянула ручку, и женщина нагнулась, чтобы мне было легче лизнуть ее.

– Скажи «прощай», – сказала женщина.

– Прощай, – повторила Габриэла. Соседка понесла ее в дом.

– Эл, это так тяжело, – вздохнула Майя.

– Знаю. Если хочешь, я поеду один, – сказал Эл.

– Нет, я должна быть там – ради Элли.

Эл осторожно поднял меня на руки и понес к машине. Майя села со мной на заднее сиденье.

Я знала, куда мы поедем кататься. Постанывая от боли, я съежилась на сиденье, положив голову на колени Майе. Я знала, куда мы едем, и ждала покоя, который там получу. Майя гладила меня по голове, и я закрыла глаза. Я думала – хочется ли мне сделать что-нибудь еще раз? Искать? Плыть в океане? Высунуть голову из окна машины? Все это великолепно, и все это я делала, достаточно.

Я виляла хвостом, когда меня положили на знакомый стальной стол. Майя плакала и шепотом повторяла:

– Ты хорошая собака!

Ее слова и ее любовь я забрала с собой, когда почувствовала легкий укол в шею, и меня повлекли ласковые теплые воды океана.

26

У моей новой матери была большая черная морда и теплый розовый язык. Меня словно по голове ударило, когда стало ясно, что все началось заново.

Теперь у меня было восемь братьев и сестер – черных, здоровых и готовых играть без устали. Мне, впрочем, больше нравилось бродить в одиночестве и размышлять, почему я опять щенок.

Мы никогда не встретились бы с Итаном, если бы я – Тоби – не научился открывать калитку и не узнал, живя в трубе, что по ту сторону забора нечего бояться. С Итаном я – Бейли – узнал любовь и дружбу. Я чувствую, что выполнил свое предназначение просто тем, что сопровождал моего мальчика во всех его приключениях. Еще Итан научил меня на пруду, как нужно спасать, – и я – Элли, – научившись искать и показывать, спасла маленького мальчика из тоннеля с водой. Мне не удалось бы так справляться с работой, не поживи я с Итаном – строгая холодность Джейкоба стала бы невыносимой и болезненной для меня.

Но теперь-то? Что еще может произойти, чтобы оправдать мое новое появление как щенка?

Мы жили в чистой и аккуратной клетке с цементным полом; дважды в день приходил человек, чистил клетку и выпускал нас во двор – повозиться в траве. С нами проводили время другие мужчины и женщины – поднимали нас и рассматривали лапы; несмотря на то что с ними было приятно, ни от кого не ощущалось такой любви, как от Итана, Майи или Эла.

– Поздравляю, полковник, отличный помет, – сказал один, подняв меня в воздух. – Срубите деньжат.

– Меня беспокоит как раз тот, которого вы держите, – сказал второй человек. От него пахло дымом; по тому, как реагировала на него моя новая мать, когда он приходил в клетку, стало понятно, что он – хозяин. – Какой-то вялый.

– А ветеринару его показывали? – Первый перевернул меня, сунул большие пальцы под губы, открыв зубы. Я не возражал; мне только хотелось, чтобы меня оставили в покое.

– Вроде бы ничего не нашли. Просто ходит сам по себе и спит, – ответил тот, которого звали Полковник.

– Ну что ж, не всем быть чемпионами, – сказал первый, опуская меня.

Полковник смотрел мне вслед, и я чувствовал его недовольство. Не знаю, что я сделал неправильно, но было ясно, что тут я надолго не задержусь. Если мои прежние жизни меня и научили чему-то, так это тому, что люди, у которых помет щенков, любят их, правда, не настолько, чтобы оставить себе.

Впрочем, я ошибался. Через несколько недель большинство моих братьев и сестер разобрали, и нас осталось трое. Я чувствовал печальное смирение моей новой матери, которая перестала нас кормить, но еще подставляла нос, когда мы тянулись, чтобы лизнуть ее. Ей было не впервой.

Следующие несколько дней приходили люди, чтобы поиграть с нами – сажали в наволочку, звенели перед носом ключами, бросали мячик, – посмотреть, что мы будем делать. Казалось, что не очень разумно так обращаться с щенками, но люди были очень серьезны.

– Дорого за такого маленького, – заметил Полковнику кто-то.

– Отец – двукратный победитель национальных конкурсов; мать выставлялась в штате шесть раз подряд и два раза побеждала. Вы не зря потратите деньги, – сказал Полковник.

Они пожали друг другу руки – остались только я, мать и сестра, которую я назвал Прыгунья, потому что она постоянно прыгала на меня, будто из засады. Когда забрали второго брата, Прыгунья безжалостно напала на меня: пришлось защищаться. Полковник обратил внимание на мою активность, и я ощутил от него облегчение.

Потом Прыгунью забрала женщина, от которой пахло лошадьми, и я остался один – честно говоря, был не против.

– Видимо, придется снизить цену. Жаль, – сказал Полковник через несколько дней. Я даже не стал поднимать голову и не побежал к нему, чтобы он не так расстраивался из-за меня.

Честно говоря, я пал духом. Невозможно было понять, что со мной произошло, почему я снова щенок. Меня мучила мысль о том, что снова придется проходить обучение, учиться искать с кем-нибудь – не с Майей или Джейкобом, – жить иной жизнью. Я чувствовал себя плохой собакой.

Я не подбегал к забору, чтобы встретить людей, которые приходили, даже детей. Не хотелось начинать все сначала. Единственным ребенком, который меня интересовал, оставался Итан.

– Что с ним не так? Он болен? – спросил однажды кто-то.

– Нет. Просто ему нравится быть самому по себе, – ответил Полковник.

Человек зашел в клетку и поднял меня, внимательно рассматривая голубыми глазами.

– Так ты, значит, мудрик? – спросил человек.

Я почувствовал интерес в его голосе и понял, что сегодня покину клетку. Я подошел к моей новой матери и на прощание лизнул ее в нос.

– Дам двести пятьдесят, – сказал человек с голубыми глазами. Я ощутил, как поразился Полковник.

– Что? Сэр, родословная этого пса…

– Да, я читал рекламу. Послушайте, я покупаю для подруги. Она не будет с ним охотиться; она просто хочет собаку. Вы сказали, что можете уступить. И вот что я подумал: у вас трехмесячный щенок, вы занимаетесь разведением, значит, есть причина, почему этого никто не взял. Не думаю, что он вам нужен. В Интернете я могу найти лабрадора просто задаром. Но у этого, полагаю, все бумаги и родословная, так потрачу двести пятьдесят баксов. Или что, за этим псом очередь выстроилась? Не похоже.

Немного погодя человек посадил меня на переднее сиденье машины и пожал руку Полковнику, который даже не потрепал меня на прощание по голове. Потом человек дал Полковнику маленькую бумажку.

– Если будете искать недорого шикарное авто, позвоните, – улыбаясь, сказал он.

Я оглядел нового хозяина. Мне понравилось, что он разрешил мне быть собакой переднего сиденья, но когда он бросил на меня взгляд, я почувствовал не любовь, а полное безразличие.

Вскоре стало ясно, в чем дело: мне предстояло жить не с этим мужчиной, которого звали, как выяснилось, Дерек. Жить я буду у женщины по имени Венди; она завизжала и запрыгала, когда Дерек принес ей меня. Венди и Дерек тут же начали бороться, а я отправился исследовать квартиру, где предстояло жить. Повсюду были разбросаны туфли и одежда, на низеньком столике у дивана стояли коробки с налипшими высохшими остатками еды. Я вылизал их дочиста.

Дерек и к Венди не испытывал особой любви, хотя обнимал ее, уходя. Я помню – когда Эл выходил из дома, яркий всплеск его любви к Майе заставлял меня вилять хвостом. А этот человек был совсем другой.

Любовь Венди ко мне была ясной, но странной – смесь непонятных мне эмоций. В следующие несколько дней она называла меня Медвежонок-Пух, Гугл, Снуп-Дог и Фисташка. Потом я снова стал Медвежонок-Пух, а потом осталось «Медвежонок» с вариациями: Медвежонок-Бу, Медвежонок-Мишка, Сладкий Мишка, Мишка-Обнимашка и Чудный Медвежонок. Она хватала меня, расцеловывала и тискала, словно ей было мало; звонил телефон, и она бросала меня на пол, чтобы взять трубку.

Каждое утро Венди раскидывала вещи, вся в растрепанных чувствах, повторяя «опаздываю, опаздываю!». Потом хлопала дверь, и я оставался один, безумно скучая.

Она оставляла на полу газеты, но мне не удавалось вспомнить – нужно писать на них или не нужно, приходилось делать и то, и другое. Зубы ныли, пасть наполнялась слюной, так что пришлось пожевать пару туфель, – когда Венди увидела, то долго визжала. Иногда она забывала покормить меня, и приходилось искать что-нибудь в мусорном баке; тогда Венди снова начинала визжать.

Насколько можно было понять, жизнь с Венди не имела вообще никакой цели. Мы не тренировались, почти не гуляли. Вечером Венди открывала мне дверь во двор, а днем открывала очень редко и с каким-то непонятным страхом, как будто мы делаем что-то плохое. Я был так расстроен, так полон нерастраченной энергии, что начинал лаять и лаял иногда часами – мой голос отражался от стен.

Однажды в дверь громко постучали.

– Медвежонок! Сюда! – прошипела Венди. Она заперла меня в своей спальне, но я слышал человека, который говорил с ней. Он был разъярен.

– Собак держать не разрешается! Так сказано в договоре! – Я насторожился при слове «собак» – может, человек сердится из-за меня? Насколько помню, я не делал ничего плохого, однако в этом дурацком доме совсем другие правила, так что кто их разберет.

Собираясь на работу в следующий раз, Венди, нарушив собственное правило, позвала меня и велела сесть. На нее не произвело впечатления даже то, как я умею садиться по команде, – а ведь она меня не учила.

– Слушай, Медвежонок, нельзя лаять, пока меня нет, понял? Я попаду в беду с соседями. Не лаять, ясно?

Среди ее чувств я ощущал печаль. Может, она тоже весь день скучает? Почему же не берет меня с собой? Я люблю кататься на машине!..

Через день Венди одной рукой открыла дверь, а другой вытащила из-за двери листок бумаги. Я подбежал к двери – мой пузырь горел, но Венди меня не выпустила. Вместо этого она посмотрела на бумагу и начала сердито кричать. Мне не оставалось ничего другого, как присесть на пол в кухне; она стукнула меня ладонью по заду и открыла дверь.

– Давай, можешь выходить; все и так уже знают, что ты здесь, – пробормотала Венди. Я доделал свои дела в саду. Жаль, что я напачкал в кухне, но выбора у меня не было.

На следующий день Венди проснулась поздно; мы сели в машину и долго-долго ехали. Пришлось ехать на заднем сиденье, потому что на переднем были сложены разные вещи, зато Венди опустила стекло, и я мог высунуть нос в окно. Мы затормозили на дорожке у маленького дома, у которого стояло несколько машин, – по запаху было ясно, что они давно не двигались.

Дверь открыла пожилая женщина.

– Привет, мам, – сказала Венди.

– Вот этот? Громадный. Ты говорила – щенок.

– Я зову его Медвежонок; ну, что скажешь?

– Нет.

– Мам! У меня нет выбора! Я получила уведомление! – сердито крикнула Венди.

– И о чем ты только думала?

– Это подарок от Дерека! Что я могла сделать, вернуть?

– Зачем он подарил пса, если тебе нельзя держать в квартире собак?

– Потому что я сказала, что хочу собаку, ясно? Я сказала, что хочу собаку. Господи…

Чувства, которые испытывали друг к другу две женщины, были так сложны, что разобраться в них я не мог. Мы с Венди провели ночь в маленьком доме, трясясь от страха: там был человек по имени Виктор, который пришел, когда стемнело. Он был настолько полон злобы, что все вокруг казалось страшным и опасным. Пока мы с Венди спали в узкой кровати в тесной задней комнатке, Виктор орал в другой части дома:

– Я не потерплю тут никакой собаки!

– Это мой дом, и я буду делать, что захочу!

– Зачем нам собака?

– Глупый вопрос.

– Заткнись, Лиза, просто заткнись.

Венди зашептала мне:

– Все будет хорошо, Медвежонок. Я не дам тебя в обиду. – Она была такая печальная, что я лизнул ее руку, но она только заплакала.

На следующее утро две женщины стояли на улице рядом с машиной и разговаривали. Я обнюхивал край дверцы, ожидая, когда меня впустят. Чем быстрее мы с Венди уедем отсюда, тем лучше.

– Боже, мама, как ты его терпишь? – сказала Венди.

– Он не такой плохой. И он лучше, чем твой отец.

– Только не начинай!

Я понюхал воздух – он принес кислый запах мусора, сваленного рядом с домом; если честно – запах восхитительный. Я бы не прочь там когда-нибудь покопаться.

– Ладно, позвони из дома, – сказала пожилая женщина.

– Обязательно. Позаботься о Медвежонке.

– Ага. – Женщина взяла в рот сигарету и, закурив, резко выдохнула дым.

Венди присела рядом со мной; ее печаль была так сильна и знакома, что я уже знал, что будет дальше. Она погладила мою морду и сказала, что я хорошая собака, потом открыла дверцу и скользнула в машину – а меня не пустила. Я не удивился, когда машина поехала прочь, хотя так и не понял, в чем я виноват. Если я такая хорошая собака, почему меня бросает хозяин?

– И что теперь? – пробормотала стоящая рядом женщина, попыхивая сигаретой.

27

За следующие несколько недель я научился держаться подальше от Виктора. Обычно это было несложно – я сидел на цепи на заднем дворе, и Виктор ко мне не подходил. Хотя я часто видел через окно кухни, как он курит и пьет. Иногда он выходил во двор ночью пописать и тогда заговаривал со мной.

– Чего уставился, пес? – орал Виктор.

Дни становились теплее; для тени я выкопал в земле ямку между покосившимся задним забором и машиной, стоящей на солнце.

– Собака забросала землей мой снегоход! – орал Виктор, увидев мою работу.

– Да ты два года на нем не ездил! – крикнула в ответ женщина, Лиза. Они еще поорали друг на друга. Это немного напоминало те моменты, когда Мама и Папа сердились и кричали, но только теперь я иногда слышал в доме удары и крики боли, обычно под звон падающих бутылок.

За прогнившим деревянным забором жила милая старушка; она начала приходить и разговаривать со мной через дыры и трещины в досках.

– Какой хороший песик, ты пил сегодня? – прошептала она первым жарким утром. Старушка ушла, вскоре вернулась с кувшином и налила прохладной воды в мою грязную миску. Я бросился лакать, потом лизнул тонкую, дрожащую руку, которую женщина просунула в дыру забора.

Мухи, слетавшиеся на мои какашки, облепляли губы и глаза, сводя меня с ума, но в целом я был не против лежать на заднем дворе, лишь бы быть подальше от Виктора. Он меня пугал; злоба, исходящая от него, внушала настоящий страх. Вспоминались Тодд и человек с пистолетом, который ранил Джейкоба. Мне доводилось кусать обоих; значит, однажды я укушу Виктора?

Поверить не могу, что мое предназначение в этой жизни – нападать на людей. Это плохо, это недопустимо. Сама мысль об этом сводила меня с ума.

Когда Виктора не было дома, я лаял, и тогда Лиза кормила меня и спускала ненадолго с цепи, но мне в голову не приходило лаять, если Виктор был в доме.

Женщина из-за забора приносила мне маленькие кусочки мяса, которые просовывала в дырочку. Когда я поймал мясо на лету, женщина восторженно засмеялась, как будто я продемонстрировал бог весть какой трюк. Мне даже показалось, что мое единственное предназначение теперь – доставлять немножко радости загадочной старушке, лица которой даже не удалось рассмотреть.

– Ужас, просто ужас. Нельзя так поступать с животным. Я позвоню куда следует, – говорила женщина. Я чувствовал, как она заботится обо мне – странно, ведь она никогда не приходила во двор поиграть.

Однажды перед домом остановился грузовик, и вышла женщина, одетая, как Майя – я понял, что это полицейская. На мгновение показалось, что она хочет взять меня, чтобы искать – она стояла у калитки во двор и смотрела на меня, что-то записывая. Впрочем, это было бессмысленно. Когда Лиза вышла из дома, уперев руки в боки, я лег. Полицейская протянула Лизе листок бумаги.

– С собакой все нормально! – сердито закричала Лиза. Я почувствовал, что пожилая дама стоит рядом, сразу за забором, и, затаив дыхание, слушает крик Лизы.

Этой ночью Виктор что-то кричал обо мне больше обычного – слово «пес» повторялось каждые несколько секунд.

– Почему бы просто не пристрелить проклятого пса? – кричал он. – Пятьдесят долларов? За что? Мы не сделали ничего плохого! – В доме что-то загромыхало, страшный шум напугал меня.

– Нужна цепь подлиннее, и надо убрать дерьмо со двора. Почитай уведомление! – закричала в ответ Лиза.

– Не буду я читать! Ни черта они нам не сделают!

Этим вечером, когда Виктор вышел во двор пописать, он протянул руку, чтобы удержаться о стену, но промахнулся и упал на землю.

– Чего вылупился, тупая скотина, – забормотал он на меня. – Завтра тобой займусь. Я не буду платить пятьдесят баксов.

Я прижался к забору, опасаясь даже смотреть на Виктора.

На следующий день я отвлекся на бабочку, которая порхала у моего носа, и вздрогнул, когда передо мной внезапно появился Виктор.

– Хочешь на машине покататься? – промурлыкал он мне. Я не стал вилять хвостом; у него получилось не приглашение, а угроза. «Нет, – подумал я, – я не хочу кататься с тобой».

– Будет здорово. Поглядишь мир, – сказал Виктор. Он начал смеяться, но закашлялся, ему пришлось отвернуться и сплюнуть на землю. Он снял мою цепь со столба и повел меня к машине, двинув по заду, стоило мне замешкаться в дверях. Виктор вставил ключ, и багажник открылся.

– Залазь! – сказал Виктор. Я чувствовал его нетерпение и ждал понятной команды.

– Ну, как хочешь! – сказал он, нагнулся и схватил меня за свободную кожу на загривке и у хвоста. Я почувствовал короткую боль и оказался в багажнике, на промасленных газетах. Виктор отстегнул мой поводок, бросил на пол передо мной. Хлопнула крышка, и я очутился почти в полной темноте.

Я лежал на вонючих масляных тряпках, которые напомнили ночь пожара, когда Итан повредил ногу, и на холодных металлических инструментах, мешавших устроиться поудобнее. В одном инструменте легко было узнать ружье; этот едкий запах ни с чем не спутать. Я отвернулся, старясь не замечать вонь.

Я лежал, растопырив когти в безуспешной попытке не скользить по тесному багажнику, пока машину трясло и качало.

Это была самая странная поездка в моей жизни – единственная, которая не доставила никакого удовольствия. Впрочем, поездка на машине всегда означает новое место, а новое место всегда весело исследовать. Может, там будут другие собаки, а может, я возвращаюсь жить к Венди.

В тесном темном пространстве скоро стало жарко, и мне вдруг вспомнилась комната, куда меня отвели со Спайком – еще когда я был Тоби, и меня забрали у Сеньоры. Теперь я совсем другая собака – собака, которая спасает людей.

После отвратительной поездки в багажнике я почувствовал, что машину начало трясти, поднялась пыль. Я чихнул, тряхнув головой. Тут машина резко затормозила, и я стукнулся о стенку. Мотор продолжал работать, и так мы простояли минуту.

Странно: как только мы остановились, я ощутил в машине Виктора, его присутствие. Я ясно чувствовал, что он пытается что-то решить – чувствовал его неуверенность. Потом он что-то сказал – мне не удалось разобрать слово, – и открылась передняя дверца. Шаги Виктора прохрустели по гравию – он подошел туда, где лежал, съежившись, я. Его запах пришел еще до того, как открылся багажник и меня обдало прохладным воздухом.

Виктор смотрел на меня сверху вниз. Моргая, я поднял на него глаза, потом посмотрел в сторону, чтобы он не подумал, что я бросаю ему вызов.

– Ладно. – Виктор ухватил меня за ошейник. Я думал, он пристегнет поводок, и поразился, когда ошейник упал на землю. – Давай, вылезай.

Ноги свело судорогой. Я понял жесты Виктора и выскочил из машины, неуклюже приземлившись. Мы стояли на грунтовой дороге, с двух сторон качалась под солнцем высокая зеленая трава. Дорожный песок забил мне ноздри и усыпал язык. Я задрал лапу, взглянув на Виктора. Что дальше?

Виктор вернулся в машину, и мотор взревел. Я в смущении глядел, как шины вгрызаются в дорогу, разбрасывая камешки. Виктор развернул авто в обратном направлении. Потом опустил стекло.

– Это я тебе одолжение делаю. Ты свободен. Иди, лови кроликов или еще кого. – Виктор улыбнулся и поехал, подняв за машиной тучу грязи.

Я озадаченно смотрел вслед. Что за новая игра? Нерешительно я побежал следом – пыль от машины медленно оседала на землю.

По опыту долгих лет поиска я понимал, что постепенно теряю запах – видимо, Виктор спешил. Я решительно прибавил скорости, уже не обращая внимания на пыль, а сосредоточившись на запахе от машины, в которой я провел столько времени.

Когда очередной поворот привел меня к большому шоссе, где машины мелькали с жуткой скоростью, стало ясно, что я его потерял. Слишком много машин, и у каждой запах почти такой же (хоть и не совсем), как у машины Виктора. Выделить один запах, чтобы искать, было невозможно.

Шоссе пугало меня; развернувшись, я отправился туда, откуда прибежал. Дойдя до грунтовой дороги, я не свернул на нее, а бесцельно пошел дальше. Вспомнилось, как я, с помощью трюка, которому меня научила самая первая мать, убежал из загона, когда второй раз стал щенком. Тогда меня нашел человек и назвал Братишка, позже появилась Мама и отвезла меня к Итану.

Теперь совсем не то. Я не чувствовал свободы, я не чувствовал полноты жизни; я чувствовал вину и печаль. У меня нет цели, мне некуда идти. Как в тот день, когда от меня отвернулся Полковник, когда Дерек отвез меня к Венди. Полковник не испытывал никаких чувств, но хотя бы отдал меня кому-то. Виктор же не передал меня никому.

От пыли и жары я тяжело дышал, жажда сушила пасть. Почувствовав легкий запах воды, само собой разумеется, я повернул в ту сторону, оставив дорогу, и пошел через высокую траву, гнущуюся под ветром.

Запах воды усиливался, дразня; он вывел меня через рощицу на крутой берег реки. Я зашел в поток по грудь и начал кусать и лакать воду. Это было восхитительно.

Когда жажда перестала быть главной заботой, я позволил своим ощущениям рассказать мне, что творится вокруг. Река наполнила нос чудесным сырым запахом, за журчанием воды еле слышалось кряканье оскорбленной утки. Я пошлепал к берегу, утопая в мягкой почве.

И тут до меня внезапно дошло; я с удивлением поднял голову, раскрыв глаза.

Я знаю, где я.

28

Много-много лет назад я стоял на берегах этой самой реки – может, на этом самом месте, когда мы с Итаном отправились в долгую прогулку; нас бросила тупая лошадь Флер. Запах невозможно было спутать – меня столько лет учили искать, что я умел отделять запахи, определять и запоминать. Хорошо, что стоит лето, то же самое время года, что я молод, и нюх мой остер.

Понятия не имею, как об этом мог узнать Виктор, и почему он решил выпустить меня именно здесь, чтобы я мог найти это место. Так или иначе, оставалось лишь отправиться вниз по течению, по тому же пути, по которому мы шли с Итаном много лет назад.

К концу дня мне хотелось есть, как никогда в жизни, просто живот сводило. С тоской я вспомнил бледную руку старой женщины, которая из-за забора бросала маленькие кусочки мяса; аж слюнки потекли. Берег реки сильно зарос, пробираться было сложно; и чем сильнее становился голод, тем неувереннее становился я. Неужели действительно нужно бежать вдоль потока? Зачем?

Собакой я привык жить среди людей и служить им – это было мое единственное предназначение. Теперь, оторванный от людей, я потерялся без цели и без надежды. Заметь кто меня, пробирающегося вдоль берега, наверняка спутал бы с моей первой Матерью – забитой и пугливой.

Громадное дерево, рухнувшее у воды, образовало на берегу естественную берлогу; когда солнце село, я заполз в темную яму, больной, усталый и пораженный переменами в моей жизни.

Наутро я проснулся от голода; нос не ощутил ничего, кроме запахов реки и леса. Я снова пошел вниз по течению, потому что ничего другого не оставалось, но шел медленнее, чем накануне, пошатываясь от боли в пустом желудке. Я вспоминал дохлую рыбу, которую иногда находил на берегу пруда – почему я просто валялся в ней? Почему не ел, когда была возможность? Сейчас дохлая рыба показалась бы божественной. Увы, река не предлагала ничего съедобного.

Мне было так плохо, что, наткнувшись на узкую тропинку с запахами людей, я едва ее заметил. Я полусонно пошел по ней, остановившись, только когда тропинка пошла вверх и вывела на дорогу.

Дорога шла к мосту через реку. Я поднял голову, туман в голове рассеялся. Напряженно вынюхивая, понял, что был тут прежде. На этом самом месте нас с Итаном подобрал полицейский и повез на машине на Ферму!

Видимо, прошло очень много лет: маленькие деревца, которые я пометил у моста, стали великанами; пришлось пометить их снова. Сгнившие доски моста заменили новыми. Но в остальном запахи оставались такими же, как я помнил.

Когда я стоял на мосту, мимо проехал автомобиль. Он погудел, и я невольно отшатнулся. Через минуту я двинулся вслед за ним, променяв реку на дорогу.

Я понятия не имел, куда теперь идти, но что-то подсказало мне, что если я пойду в этом направлении, то доберусь до города. Где город, там люди, а где люди – там еда.

На перекрестке то же чутье велело мне повернуть направо. Я так и сделал, хотя, заслышав машину, виновато съежился и нырнул в высокую траву. Я чувствовал себя плохим псом – голод только подтверждал это.

Миновав много домов – обычно они стояли в стороне от дороги, и часто там лаяли собаки, встревоженные моим присутствием, ближе к ночи я прошел мимо дома с собачьим запахом – открылась боковая дверь, и вышел человек.

– Ужинать, Лео? Хочешь ужинать? – спросил он с преувеличенным оживлением; люди говорят так, чтобы убедить собаку, что происходит что-то хорошее. Человек со стуком поставил металлическую миску на верхнюю ступеньку короткой лестницы.

При слове «ужинать» я замер. Просто стоял и смотрел, как припадающий к земле пес с громадными челюстями и грузным телом спустился по ступенькам делать свои дела во двор. По тому, как он двигался, можно было понять, что пес старый, и он меня не учуял. Поднявшись на крыльцо, он поелозил носом в миске, затем повернулся и начал царапать дверь. Через минуту она открылась.

– Ты уверен, Лео? Точно есть не будешь? – спросил человек. Печаль в его голосе напомнила мне, как Эл плакал во дворе – в мой последний день с ним и Майей. – Ну ладно. Пойдем, Лео.

Пес застонал; похоже, он никак не мог подтянуть задние лапы на последнюю ступеньку. Человек нагнулся и, ласково подхватив его, занес в дом.

Меня безудержно тянуло к человеку – внезапно поразила мысль, что, возможно, это дом. Человек любил своего пса Лео, полюбит и меня. Он будет кормить меня, а когда я постарею и ослабею, будет затаскивать в дом. Даже если я не буду искать, не буду делать школу, если я всего лишь посвящу себя человеку в доме, мне будет где жить. И безумная, бесцельная жизнь Медвежонка окончится.

Я подошел к дому и сделал разумную вещь: съел ужин Лео. После недель безвкусной хрустящей собачьей еды в доме Лизы и Виктора сочное мясо в миске Лео показалось вкуснее всего, что я когда-нибудь пробовал. Доев, я вылизал металл – миска звякнула о стену дома, и пес внутри предупреждающе гавкнул. Я слышал, что он подошел в двери, тяжело дыша, и низкое рычание усилилось – Лео убедился, что я тут.

Кажется, Лео не хочет, чтобы я жил в этом доме.

Я поскакал по ступенькам, так что когда двор осветился, я уже прятался за деревьями. Смысл грозного ворчания Лео был понятен; мне придется искать собственный дом. И правильно – утолив голод, я потерял желание здесь жить.

Я поспал в высокой траве – усталый, но с полным желудком.

Когда я добрался до города, голод вернулся, но меня это уже не волновало – я попал куда нужно. Сначала я растерялся; кругом было столько домов, улицы кишели автомобилями и детьми, хотя память подсказывала, что тут должны быть только поля. Потом я пришел к тому месту, где Дедушка любил сидеть с друзьями, сплевывая отвратительный сок изо рта; место пахло по-прежнему, но окна были закрыты деревянными досками, и здание по соседству исчезло – вместо него была свежая грязная яма. На дне ямы двигалась машина, толкая перед собой груды земли.

Люди на это способны – сносить старые дома и ставить новые; так Дедушка построил новый сарай. Они изменяют окружение под себя, а собаки могут только сопровождать их и, если повезет, кататься на машине. Грохот и множество новых запахов подсказали, что люди очень усердно переделывают город.

Иногда люди смотрели на меня, пока я трусил по улице, и каждый раз я чувствовал себя плохим псом. У меня не было тут настоящей цели. Из большого мусорного бака вывалился пакет; я разодрал его и вытащил кусок мяса, покрытый каким-то липким сладким соусом. Я не съел мясо на месте, а забежал за мусорный бак, прячась от людей, как учила моя первая Мать.

В конце концов блуждания привели меня в собачий парк. Я сел с краю, под деревьями, и с завистью наблюдал, как люди бросают парящие диски и как собаки ловят их на лету. Без ошейника я чувствовал себя голым и понимал, что нужно держаться в тени, но вид собак, которые боролись в центре большого двора, тянул меня, как магнитом; не в силах сопротивляться, я вскоре оказался среди них – бегал, забывшись в чистом веселье играющей собаки.

Некоторые собаки не шли бороться; они оставались с хозяевами или обнюхивали периметр парка, делая вид, что их нисколько не интересует наше веселье. Другие собаки кидались за мячами или летающими дисками; рано или поздно всех забирали люди – кататься на машине. Всех, кроме меня. Похоже, никто из людей не замечал – или не беспокоился, – что со мной никого нет.

Ближе к концу дня женщина привела в парк большую желтую самку и спустила ее с поводка. Уставший от игр, я просто лежал, тяжело дыша, и смотрел, как борются две другие собаки. Желтая подошла к ним, чтобы обнюхаться и повилять хвостом. Я с трудом встал и отправился приветствовать вновь прибывшую, и тут меня поразил запах от ее шерсти.

Ханна. Наша девочка.

Желтой надоело, что я лихорадочно изучаю ее запах; она повернулась – ей хотелось играть, но я не обратил внимания на ее приглашение. Я помчался через парк к ее хозяйке.

Женщина на скамейке была не Ханной, однако запах Ханны исходил от нее.

– Привет, песик, как дела? – сказала она, и я завилял хвостом. Она сидела так, как обычно усаживалась Майя незадолго до того, как появилась маленькая Габриэлла. От нее исходили усталость, возбуждение, нетерпение и неудобство – и все по поводу живота, который она накрыла руками. Я ткнулся носом в нее, впитывая запах Ханны, отделяя его от запахов этой женщины, веселой желтой собаки, от десятков запахов, которые пристают к человеку и были бы головоломкой для собаки, не обученной искать. Я не сомневался: эта женщина совсем недавно находилась рядом с нашей девочкой.

Прибежала желтая – дружелюбная, но немного ревнующая, и я все-таки позволил вовлечь себя в потасовку.

Ночью я свернулся в тени, тревожно глядя, как последние машины уезжают со стоянки, и затихает собачий парк. Привычка прятаться пришла ко мне так легко, словно я никогда не покидал трубы, все еще сижу там, с Сестрой, Шустриком и Обжорой – и первая Мать нас обучает. Охотиться было легко; мусорные баки полнились вкуснейшими отбросами; я сторонился света фар и прохожих – снова таящийся, темный и дикий.

Теперь в моей жизни появилось предназначение, появилась цель, более сильная, чем та, что сначала привела меня в город.

Если, несмотря на все время и все перемены, девочка Ханна здесь, то, возможно, здесь и мой мальчик.

Если Итан здесь, я найду его. Я буду искать Итана.

29

Прошло больше недели, а я все еще жил в парке. Почти каждый день женщина с запахом Ханны приводила в парк веселую желтую собаку – ее звали Карли. Запах нашей девочки подбадривал меня и почему-то заставлял думать, что и Итан неподалеку, хотя на шерсти Карли не было запаха моего мальчика – ни разу. Увидев женщину и Карли, я всегда радостно бросался к ним из кустов; это был лучший момент дня.

В остальное время я был плохим псом. Постоянные посетители стали подозрительно относиться ко мне – смотрели и тыкали пальцем, разговаривая друг с другом. Больше я не подходил к их собакам.

– Привет, братишка. Где твой ошейник? Ты с кем пришел? – спросил какой-то человек, ласково протягивая руки. Я попятился от него, потому что почувствовал намерение схватить меня и потому что не доверял имени «Братишка». Я почувствовал острое подозрение к человеку и понял, что моя первая Мать была кругом права – хочешь остаться свободным, сторонись людей.

Я собирался найти Ферму тем же образом, каким нашел город, но это оказалось куда сложнее, чем я думал. Отправляясь кататься на машине с Итаном или Дедушкой, я всегда ориентировался на запах козьей фермы, этой путеводной звезды для носа. Однако все следы козлиного запаха таинственным образом исчезли из воздуха. Исчез заодно и мост, который, дребезжа под колесами, сигналил о том, что просто поездка превращается в поездку по городу – я так и не нашел того места, ни по запаху, ни еще как. Гуляя по тихим улицам в темноте, уверенный, что иду правильно, я часто натыкался на большое здание, перегораживающее путь, и на запахи сотен людей и десятков машин. Фонтан перед одним из домов еще больше спутал меня – брызги несли химический запах, как тогда, когда Майя стирала одежду. Я задрал лапу на фонтан, но это принесло лишь временное утешение.

Ночью моя черная шкура помогала скрываться. Я растворялся в тени, прячась от внезапно появляющихся машин, постоянно искал, пытался вспомнить что-нибудь о Ферме и ее запахах, вдыхая ночной воздух. Увы, учуять ничего не удавалось.

Питался я из мусорных баков, иногда подбирал мертвых животных на обочинах. У меня были соперники: животные размером с собаку, с очень тяжелым запахом, густым хвостом и черными глазами. Они обшаривали контейнеры, ловко забираясь в них. Встретив меня, они принимались ворчать, и я отступал – их зубы и когти сулили боль. Кем бы ни были эти звери, они явно слишком тупы, чтобы понять, что я гораздо больше, и меня следует бояться.

Белки в парке тоже были тупые; они спускались с деревьев и скакали в траве, словно этот район не охраняют собаки! Я чуть-чуть не поймал одну, но они всегда взмывали на дерево и там начинали жаловаться. Хотя желтая Карли часто охотилась вместе со мной, даже вместе мы не могли добиться успеха.

– Что случилось, милый? Ты почему такой худой? У тебя нет дома? – спросила меня хозяйка Карли.

Я почувствовал в ее голосе заботу и повилял хвостом, мечтая, чтобы она взяла меня кататься на машине и высадила на Ферме. Когда она с трудом поднималась со скамейки, я ощутил в ней неуверенность, как будто она хотела позвать меня с собой. Я знал, что Карли не будет против – приехав в парк, она всегда искала именно меня, но от манящей заботы женщины я ушел, сделав вид, что тут поблизости ждет кто-то любящий меня и вот только что он позвал. Я пробежал десяток шагов и обернулся – женщина по-прежнему смотрела на меня, уперев одну руку в бок, а другой поддерживая живот.

Вечером на стоянку приехал грузовик, сильно пахнущий собаками; я почуял его со своего места в траве на краю парка. Из машины вышел полицейский; он поговорил с несколькими владельцами собак, которые начали показывать в разные стороны. Полицейский вытащил длинный шест с петлей на конце, и я почувствовал дрожь. Я точно знал, для кого этот шест.

Полицейский пошел по краю парка, внимательно заглядывая в кусты, но к тому времени, как он добрался до моего лежбища, я уже скрылся в лесу за парком.

От испуга я бежал без остановки; когда лес почти кончился у селения, где было много детей и собак, я решил не встречаться с людьми. Я уже был далеко от города, когда, сделав напоследок петлю, успокоил себя тем, что темнота, мой союзник, спускается с неба.

Когда на меня накатил запах десятков собак, я, заинтересовавшись, пошел ему навстречу. Из-за большого дома несся безостановочный лай – переругивались пара собак. Ветер переменился – и теперь они залаяли на меня, другими голосами.

Знакомое место: именно здесь добрый человек ветеринар заботился обо мне, когда я был Бейли. И именно здесь я последний раз был с Итаном. Я решил обойти это место подальше, помчался вдоль передней стены и на полпути замер, дрожа.

Когда я был Бейли, однажды к старой ненадежной Флер добавился молоденький ослик Джаспер. Меньше лошади, он смешил Дедушку, и Дедушка качал головой. Я сталкивался с Джаспером нос к носу; я тщательно обнюхивал его, пока Дедушка его причесывал; я играл с ним как мог. Я знал запах Джаспера так же хорошо, как и всю Ферму, и теперь не мог ошибиться, – он чувствовался здесь, на дорожке. Вернувшись к зданию, я нашел место на стоянке, где запах Джаспера был очень сильный и свежий – он несся даже от соломы и грязи.

Собаки еще лаяли на меня, от злости, что я свободен, а они сидят взаперти, но я не обращал на шум внимания. Впитывая густую смесь запахов в грязи, я побежал к дороге.

Когда внезапно позади меня возникла машина, гудя и слепя светом фар, я отшатнулся – слишком сосредоточился на запахе Джаспера. После этого я стал осторожнее. Пока нос вынюхивал Джаспера, уши ловили звук автомобилей, я убирался с дороги задолго до появления света фар.

Здесь было легче, чем в «найди Уолли». Больше часа я шел по прямой, и наконец дорога повернула влево, а потом еще раз. Чем дальше, тем слабее становился запах Джаспера; значит, я шел по следу не в том направлении. Но после еще одного поворота запах мне уже не требовался; я понял, где я. В этом самом месте железная дорога пересекала шоссе, именно тут поезд задержал машину Итана, когда он отправился в колледж. Я побежал быстрее, и запах Джаспера подсказал мне: я правильно повернул. Вскоре я миновал дом Ханны, где почему-то не чувствовалось ее собственного запаха, хотя деревья и замшелая кирпичная стена вдоль дороги были прежними.

Я повернул на дорожку к Ферме с таким ощущением, словно ушел отсюда только вчера.

Запах Джаспера привел к большому белому трейлеру, под которым была куча песка и сена. Запах Джаспера был повсюду; новая лошадь следила с сонным подозрением, как я обнюхиваю забор, но лошади меня больше не интересовали. Итан; я повсюду чувствовал запах Итана. Значит, мой мальчик по-прежнему живет на Ферме!

Никогда прежде я не ощущал такого радостного возбуждения: голова пошла кругом.

В доме горел свет; я забежал сбоку на травянистый пригорок, откуда мог заглянуть в гостиную. В кресле сидел и смотрел телевизор человек Дедушкиного возраста, только он не был похож на Дедушку.

Собачья дверь сохранилась в наружной металлической двери, но внутренняя деревянная дверь была плотно закрыта. Я расстроенно начал царапать ее, потом гавкнул.

Внутри послышалось движение – кто-то шел к двери. Мой хвост вилял так, что я не мог присесть; все тело ходило ходуном. Над головой мигнул свет, и деревянная дверь, знакомо скрипнув, открылась. Человек, которого я видел в кресле, стоял на пороге и хмуро смотрел на меня через окошко.

Я снова поскреб металл; пусть он откроет, чтобы я мог войти и оказаться с моим мальчиком.

– Эй! – Дверь приглушала его голос. – Прекрати.

Я услышал укор и попытался послушно сесть, но мой зад сам отскочил от пола.

– Что тебе нужно? – спросил наконец человек. Я почувствовал вопрос; что он хочет узнать?

Тут я сообразил, что могу не ждать, пока он примет решение – раз внутренняя дверь открыта, то и собачья дверь свободна. Я пригнул голову и, толкнув пластиковую заслонку, ворвался в дом.

– Эй! – удивился человек.

Удивился и я. Оказавшись в доме, я ясно чувствовал запах человека, заслонявшего дорогу. Я знал, кто это. Этот запах я узнал бы где угодно.

Без сомнения, это Итан.

Я нашел моего мальчика.

30

Пока Итан стоял, я пытался запрыгнуть к нему на колени: подскакивал, стараясь лизнуть, уткнуться, забраться на него. Неудержимые всхлипы рвались из моей глотки; виляющий хвост не мог остановиться.

– Эй! – Мой мальчик отклонился от меня, моргая, пытался устоять на ногах с помощью трости, потом тяжело сел на пол. Я прыгнул на него и начал лизать лицо.

Итан отодвинул мою пасть.

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Хватит. Прекрати.

Его руки на моей морде доставляли мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Я прикрыл глаза от наслаждения.

– Отойди, сейчас же отойди, – сказал мой мальчик.

Он с трудом встал. Я уткнулся в его ладонь, чтобы он меня погладил.

– Ладно. Господи, да кто ты? – Он включил еще одну лампу и уставился на меня. – Ты совсем тощий. Тебя не кормили? Ты что, потерялся?

Я бы всю ночь просидел, просто слушая его голос и чувствуя его взгляд.

– Тебе нельзя в дом. – Он открыл наружную дверь. – Выходи, выходи во двор.

Я узнал команду и неохотно поплелся на улицу. Мой мальчик стоял и смотрел на меня в окошко. Я сел, ожидая.

– Тебе надо идти домой, песик, – сказал он; я завилял хвостом, услышав «домой». Ведь я наконец отправляюсь домой, на Ферме, где должен быть, с Итаном – с тем, с кем и должен быть.

Он захлопнул дверь.

Я покорно ждал, пока напряжение не выросло настолько, что я гавкнул от нетерпения и расстройства. Ответа не последовало, поэтому я гавкнул снова, вдобавок царапнув хорошенько по металлической двери.

Я уже устал считать, сколько раз я лаял, когда дверь снова отворилась. Итан нес металлическую кастрюлю, заполненную сочными ароматами.

– Ты ведь голодный, малыш?

Как только он поставил кастрюлю, я набросился на еду, глотая большими кусками.

– Извини, в основном лазанья. У меня тут нет собачьей еды. Впрочем, я гляжу, ты не против.

Я повилял хвостом.

– Вот только жить здесь тебе нельзя. Я не могу держать собаку. Времени нет. Придется тебе идти домой.

Я повилял хвостом.

– Господи боже, когда ты ел в последний раз? Не торопись; заболеешь.

Я повилял хвостом.

Когда я доел, Итан нагнулся за кастрюлей и я лизнул его в лицо.

– Фу, у тебя из пасти воняет, ты знаешь? – Он вытер рукавом лицо и отступил назад. Я смотрел на него и готов был сделать все, что он захочет. Гулять? Кататься на машине? Играть в дурацкое летало?

– Ну ладно. А теперь иди домой. Ты не дворняжка, кто-то тебя наверняка ищет. Ладно? Спокойной ночи.

Итан захлопнул дверь.

Я посидел несколько минут. Когда я гавкнул, свет над моей головой щелкнул и погас.

Я пошел на травянистый пригорок сбоку от дома и заглянул в гостиную. Итан медленно шел по комнате, опираясь на трость, выключая одну лампу за другой.

Мой мальчик так постарел, что его было почти невозможно узнать. Но это он: знакомая походка, хотя и не такая живая, как прежде; в том, как он, прежде чем погасить последнюю лампу, повернул голову, вглядываясь в темноту и словно прислушиваясь, был весь Итан.

Меня смутило, что я оказался дворовым псом, однако пища в животе и изнеможение в лапах вскоре побороли меня, и я свернулся на месте, уткнувшись носом рядом с хвостом. Ночь была теплой. Я дома.

Когда на следующее утро Итан вышел из дома, я встряхнулся и побежал к нему, стараясь не задавить его своей любовью. Он уставился на меня.

– А ты почему еще здесь? Что ты тут делаешь?

Я пошел за ним до сарая – он выпустил во двор незнакомого мне коня. Естественно, тупое животное никак не отреагировало, увидев меня – просто уставилось, совсем как Флер, бессмысленным взглядом. «Я же пес, дубина!» Я метил двор, пока Итан насыпал коню овса.

– Ну как ты сегодня, Трой? Скучаешь по Джасперу? Скучаешь по приятелю Джасперу…

Итан разговаривал с конем – я мог бы сказать ему, что это пустая трата времени. Он погладил коня по носу, называя его Трой, и несколько раз назвал имя Джаспера, хотя в сарае я осла не нашел, только его запах. Сильнее всего Джаспером пахло в грузовике.

– Печальный был день, когда пришлось отвезти Джаспера. Правда, он прожил довольно долго. Сорок четыре – почтенный возраст для маленького ослика.

Я ощутил печаль в голосе Итана и ткнулся ему в руку. Мой мальчик рассеянно посмотрел на меня, думая о чем-то другом. Он еще раз погладил Троя и вернулся в дом.

Прошло несколько часов. Я обнюхивал двор, ожидая, когда из дома выйдет Итан, и тут на дорожке затормозила машина. Та самая, из собачьего парка. Из машины выбрался человек – полицейский, который копался в кустах шестом и петлей; этот шест он и сейчас достал из кузова.

– Это ни к чему! – сказал Итан, выходя из дома. Я отвернулся от полицейского и пошел к моему мальчику, виляя хвостом. – Он очень послушный.

– Сам пришел вчера вечером? – спросил полицейский.

– Точно. Посмотрите на ребра. Ясно же, что породистый пес. С ним плохо обращались.

– Мы получали сообщения, что симпатичный лабрадор свободно бегает в городском парке. Интересно, это он же? – сказал полицейский.

– Не знаю. Далековато, – ответил с сомнением Итан.

Человек открыл клетку в кузове.

– Думаете, сам пойдет? Очень неохота за ним гоняться.

– Эй, песик, иди сюда. Понимаешь? Сюда. – Итан похлопал по полу открытой клетки. Я с любопытством посмотрел на мальчика, а потом, легко прыгнув, приземлился внутри. Чего хотел мой мальчик, то я и сделал. Для него я сделаю что угодно.

– Премного благодарен, – сказал полицейский и захлопнул дверь клетки.

– И что теперь? – спросил Итан.

– Ну, такого пса, думаю, возьмут очень быстро.

– Вот что… пусть мне позвонят, расскажут, ладно? Действительно симпатичный пес; хотелось бы убедиться, что с ним все хорошо.

– Не знаю… Лучше сами позвоните в приют. Мое дело – их привозить.

– Правильно, так и поступлю.

Мой мальчик подошел к моей клетке, пока полицейский садился в кабину. Я прижался носом к прутьям, пытаясь коснуться Итана, впитать его запах.

– Ты держись там, малыш, ладно? – тихо сказал он. – Тебе нужен дом с детьми, чтобы с ними играть. А я просто старик.

Я изумился, когда мы тронулись, Итан остался на месте, провожая нас взглядом. Я не выдержал и залаял. Я лаял и лаял, пока мы ехали по дорожке и по шоссе, мимо дома Ханны и дальше.

Такой поворот разбил мне сердце. Почему меня забрали у Итана? Почему он отослал меня? Когда я снова его увижу? Я хочу быть с моим мальчиком!

Меня привезли в здание, где было полным-полно собак; некоторые испуганно лаяли весь день напролет. Меня посадили в клетку, и через день я уже носил глупый пластиковый ошейник, и в паху знакомо болело, – неужели для этого меня сюда и привезли? Когда за мной приедет Итан?

Стоило кому-нибудь пройти мимо моей клетки, я вскакивал на ноги – вдруг это мой мальчик? Дни тянулись, и я иногда давал выход расстройству и присоединялся к бесконечному лаю, который гулко отдавался от стен. Где Итан? Где мой мальчик?

Меня кормили и обо мне заботились добрые и ласковые люди. Нужно признать: я так соскучился по общению с людьми, что стоило кому-нибудь открыть клетку, как я подставлял голову, чтобы ее погладили. Когда приехала семья с тремя маленькими девочками, чтобы посидеть со мной в маленькой комнате, я залез к ним на колени, я катался по полу на спине – так отчаянно хотелось почувствовать на себе человеческие руки.

– Папа, можно мы возьмем его? – спросила одна девочка. Я извивался, ощущая любовь от трех девочек.

– Он черный, как уголь, – сказала женщина.

– Уголек, – сказал отец. Он взял мою голову, посмотрел зубы и по очереди поднял передние лапы. Я знал, что это значит; я уже проходил такую проверку. Холодный страх сковал мне живот. Нет. Я не могу ехать домой к этим людям. Я – пес моего мальчика.

– Уголек! Уголек! – запели девочки. Меня уже не радовал их восторг.

– Едем обедать, – сказал мужчина.

– Па-па-а!

– А когда поедим, вернемся и возьмем Уголька кататься на машине, – закончил он.

– Ура!

Я ясно расслышал слова «кататься на машине», но успокоился, когда семья, еще немного потискав меня, уехала. Меня вернули в клетку, где я прилег вздремнуть, несколько озадаченный. Я вспомнил, что когда мы с Майей делали школу, мне полагалось сидеть смирно и позволять детям меня гладить. Может, это то же самое, только теперь дети будут приезжать ко мне.

Я не против; главное, что я ошибался – семья приезжала не для того, чтобы забрать меня с собой. Я буду ждать моего мальчика. Смысл поступков человека туманен, и мне не дано понять, почему мы разлучены, но я знал: Итан придет искать меня.

– Хорошие новости, парень; у тебя будет новый дом, – сказала женщина, которая кормила меня; она принесла миску свежей воды. – Они скоро вернутся, и мы тебя отпустим. Я знала, что ты надолго не задержишься.

Я завилял хвостом, подставил голову и лизнул ее руку, радуясь вместе с ней. «Да, – подумал я весело, – я остаюсь здесь».

– Позвоню человеку, который отправил тебя сюда. Он порадуется, что ты нашел хорошую семью.

Когда женщина ушла, я покрутился по клетке и лег – терпеливо ждать моего мальчика.

Через полчаса я резко сел, вынырнув из сна. До меня донесся голос, сердитый мужской голос.

Итан.

Я залаял.

– Мой пес… моя собственность… я передумал! – кричал он.

Я перестал лаять и замер; чувствовал за стеной Итана и уставился на дверь – пусть она откроется, чтобы дошел его запах. Через минуту дверь открылась, и женщина, которая давала мне воду, повела моего мальчика по коридору. Я поставил лапы на решетку и завилял хвостом.

Женщина была в ярости; я отчетливо это чувствовал.

– Дети будут страшно разочарованы, – сказала она. Потом открыла клетку, и я бросился к моему мальчику, виляя хвостом, облизывая его и поскуливая. Глядя на нас, женщина перестала сердиться.

– Ничего себе, – сказала она. – Господи…

Итан несколько минут постоял у стойки – он что-то писал, я терпеливо сидел у его ног и еле сдерживался, чтобы не уткнуться в него. Потом мы вышли из дверей, и я оказался на переднем сиденье машины. Кататься!

Хотя уже очень давно я не испытывал восхитительного чувства – кататься на машине, высунув нос в окно, – больше всего мне хотелось положить голову Итану на колени, чтобы он гладил меня; так я и поступил.

– Ты в самом деле простил меня, малыш, честно?

Я тревожно посмотрел на него.

– Я отправил тебя за решетку, а ты совсем не сердишься.

Мы немного проехали в мирном молчании.

– Ты хороший пес, – сказал мой мальчик. – Ладно, давай остановимся и купим тебе собачьей еды.

И все же мы вернулись на Ферму, и на этот раз Итан, открыв дверь дома, впустил меня внутрь.

Вечером, после ужина, я лежал у его ног, довольный, как никогда в жизни.

– Сэм, – сказал мне мальчик. Я в ожидании поднял голову. – Макс. Нет. Уинстон? Мерфи?

Мне очень хотелось порадовать его, но я не понимал, о чем он спрашивает. Хорошо бы он велел мне искать; я бы с удовольствием показал, что я умею.

– Бандит? Такер?

Ага, ясно, о чем он. Я внимательно смотрел на Итана, ожидая, что он угадает.

– Боец? Приятель? Малыш?

Вот! Это слово я знаю. Я гавкнул, и мальчик удивленно посмотрел на меня.

– Ух ты, это твое имя? Тебя называли Малыш?

Я завилял хвостом.

– Ну что ж, Малыш так Малыш. Твое имя – Малыш.

На следующий день я уже привык откликаться на «Малыш». Это было мое новое имя.

– Малыш, ко мне, – звал меня мой мальчик. – Малыш, сидеть! Эге, похоже, тебя кто-то здорово выдрессировал. Непонятно только, как ты здесь оказался. Тебя бросили?

В первый день я побаивался отходить далеко от Итана. Я удивился, когда мой мальчик отправился спать в комнату Дедушки и Бабушки, но когда он похлопал по матрасу, не стал мешкать – запрыгнул на мягкую постель и вытянулся, застонав от удовольствия.

Итан несколько раз за ночь вставал и отправлялся в туалет, а я преданно шел за ним каждый раз и ждал на пороге, пока он делал свои дела.

– Знаешь, вовсе не обязательно идти за мной каждый раз, – сказал он мне. Наутро он не спал долго, как раньше, а поднялся с рассветом и приготовил нам обоим завтрак.

– Ну что ж, Малыш, я почти на пенсии, – сказал Итан. – Я еще консультирую нескольких клиентов, и на это утро у меня назначена встреча с одним из них, но потом мы свободны целый день. Я подумал – почему бы нам не поработать сегодня в саду. Согласен?

Я завилял хвостом. Имя Малыш мне нравится, решил я.

После завтрака (я ел тост!) мой мальчик говорил по телефону, а я исследовал дом. Комнаты наверху, похоже, не использовали – там пахло плесенью, в них почти не было следов присутствия Итана. Его комната осталась такой же, как прежде, а комната Мамы пустовала.

Шкаф внизу был плотно закрыт, но, принюхавшись к щели, я учуял знакомый запах.

Летало.

31

Мальчик таил в себе печаль, глубокую боль – раньше ее не было, – и она давила больше, чем боль, поселившаяся в его ноге.

– Здесь живу только я; не понимаю, кого ты ищешь, – говорил мне Итан, когда я проверял каждый угол в доме. – Я хотел завести семью и даже пару раз почти женился, но так и не вышло. Даже несколько лет жил с одной женщиной в Чикаго.

Мальчик стоял, слепо глядя в окно, печаль усиливалась.

– Джон Леннон сказал, что жизнь – это то, что с нами случается, пока мы строим планы. По-моему, очень правильно.

Я подошел к мальчику и сел, подняв лапу, чтобы тронуть его бедро. Он опустил взгляд.

– Знаешь, Малыш, давай наденем тебе ошейник.

Мы поднялись в его комнату, и Итан снял с полки коробку.

– Так, посмотрим… Ага, вот он.

В коробке что-то звякнуло, Итан вытащил ошейник и встряхнул его. Звук был такой знакомый, что я задрожал. Когда я был Бейли, это звяканье исходило от меня.

– Его носил мой другой пес – давным-давно. Бейли.

Я завилял хвостом, услышав свое имя. Мальчик показал мне ошейник, и я обнюхал его, впитывая совсем слабый запах другой собаки. Запах меня, понял я. Я нюхал себя – очень странное чувство.

Итан несколько раз встряхнул ошейник.

– Какой хороший был пес Бейли! – Посидев немного, задумавшись, он посмотрел на меня и заговорил. Голос звучал хрипло, я чувствовал волну сильных чувств от мальчика – печаль и любовь, сожаление и скорбь. – Пожалуй, лучше купить тебе собственный ошейник, Малыш. Не нужно заставлять тебя подлаживаться под этот. Бейли… Бейли был совершенно особым псом.

Я напрягся, когда на следующий день мы на машине приехали в город – я не хотел обратно в клетку, ко всем этим лающим собакам. Но оказалось, что мы просто приехали за мешками еды и жестким ошейником на мою шею. Когда мы вернулись домой, Итан прикрепил на него звенящий жетончик.

– Тут написано: «Меня зовут Малыш. Мой хозяин – Итан Монтгомери», – сказал мне мой мальчик, держа жетончик в руке. Я повилял хвостом.

После нескольких таких поездок в город я перестал переживать – не похоже было, чтобы Итан собирался меня бросить. Я больше не жался к его ногам и бродил сам по себе, расширив свою территорию на всю Ферму. Особое внимание я уделял почтовому ящику и другим местам у дороги, куда походили другие самцы.

Пруд был на своем месте, и на его берегах по-прежнему обитала стайка глупых уток. На мой взгляд, утки были те же самые. Впрочем, не важно; увидев меня, они так же испуганно прыгали в воду и плыли обратно. Я знал, что нет смысла гоняться за ними, но все равно гонялся – просто для забавы.

Итан много времени проводил на коленях на большом влажном участке земли за домом, и я уяснил, что он не хочет, чтобы я задирал там лапу. Он разговаривал со мной, играя с землей; я слушал и вилял хвостом, услышав свое имя.

– Скоро будем ездить на ярмарку по воскресеньям; замечательное время. За мои помидоры мы получим кучу денег, – говорил он.

Однажды я утомился от копания в земле и пошел в сарай. Таинственная черная кошка давно пропала – нигде не осталось ее запаха, и я почему-то расстроился. Это была единственная кошка, с которой мне было приятно встречаться.

Нет, не совсем так. Несмотря на то что мне часто доводилось раздражаться на Чиньку, ее бесстыдная любовь все-таки доставляла удовольствие.

В углу сарая я нашел стопку старых одеял, заплесневелых и гниющих. Сунув в кучу нос и глубоко вдохнув, учуял знакомый и приятный запах. Дедушка. Именно тут мы с ним занимались «по хозяйству».

– Мне полезно гулять, ходить, – сказал Итан. – Сам не пойму, чего это я раньше не завел собаку. Мне полезно двигаться.

Иногда мы вечером обходили вокруг Фермы по утоптанной тропинке, которая сильно пахла Троем; а иногда мы ходили по шоссе. Каждый раз у дома Ханны я чувствовал что-то от моего мальчика, однако мы не останавливались и не заходили в дом, чтобы увидеть девочку. Непонятно, почему-то я не чувствовал ее запаха; ведь помнил, что Карли из собачьего парка была вся покрыта запахом Ханны.

Как-то вечером мы шли мимо дома Ханны, и я вдруг понял то, что мне раньше не приходило в голову: боль, которую прячет в себе мой мальчик, очень похожа на боль, которую я ощущал в Джейкобе. Это горе одиночества, чувство, что кого-то потерял.

Впрочем, иногда эта боль проходила. Итан любил лупить тростью по мячу, посылая его по дорожке, чтобы я догнал и вернул его. Мы часто играли в эту игру – я бы стер до основания подушечки на лапах, лишь бы радовать моего мальчика. Когда я поймал мяч в высоком прыжке, на лету, как кусочек мяса, брошенный из-за забора, Итан весело засмеялся.

Однако бывало и так, что его затягивал черный водоворот тоски.

– Вот уж не думал, что моя жизнь так обернется, – хрипло сказал он однажды вечером. Я ткнулся в него, стараясь развеселить. – Совсем один, даже поговорить не с кем. Заработал кучу денег, но работа очень быстро надоела мне, и я ее бросил – и все равно не получил удовольствия.

Я побежал за мячом и положил его на колени Итану, но он смотрел в сторону; его боль была так очевидна, что хотелось выть.

– Эх, Малыш, не все получается так, как планируешь. – Итан вздохнул. Я толкал носом мяч по коленям мальчика и наконец добился ответа: мальчик рассеянно бросил мяч, и я помчался за ним.

– Хороший пес, Малыш, – сказал Итан. – Что-то мне не хочется играть.

Я расстроился. Я был хорошим псом, который снова со своим мальчиком. Но он несчастлив и ведет себя не так, как большинство людей, которых удавалось найти и которым Джейкоб или Майя давали одеяла и пищу и везли к семье.

Вот тут-то до меня дошло, что мое предназначение в этом мире – не просто искать, но и спасать. Поиск мальчика – только часть уравнения.

Мне вспомнилось, что Джейкоб носил внутри то же самое темное чувство. Когда мы встретились с ним снова – тогда с Майей в школе, – у него была семья: ребенок и женщина. Он был счастлив – так же, как счастлив был Итан, когда они с Ханной сидели на крыльце и хихикали друг с другом.

Чтобы спасти Итана, ему нужно найти семью. Ему нужна женщина и ребенок от нее. Тогда он будет счастлив.

На следующее утро, пока Итан работал в земле, я побежал по дорожке на шоссе. Хотя козьей фермы уже не было, я нашел новые запахи-ориентиры, когда катался на машине, и теперь добраться до города мне было так же просто, как гулять по заднему двору Фермы. В городе я тут же пошел в собачий парк, но меня постигло разочарование – Карли нигде не было. Я немного поборолся с собаками на дворе, больше не опасаясь, что меня заметят люди, – теперь я был псом Итана, я был хорошим псом, я был в ошейнике, я был Малышом.

Немного позже ко мне подбежала Карли, обрадованная моим возвращением. Пока мы играли, я наслаждался запахом Ханны на шерсти Карли, свежим и сильным.

– Привет, песик, сто лет тебя не видела. Прекрасно выглядишь, – сказала женщина на скамейке. – Наконец-то тебя начали кормить!

Женщина выглядела очень усталой и, встав примерно через полчаса со скамейки, уперлась руками в спину.

– Ох-х-х! Почти… – вздохнула она. Затем потихоньку пошла по аллее, а Карли бегала вокруг нее. Я держался рядом, и мы вдвоем погнали несколько белок врассыпную.

Когда женщина, пройдя два квартала, свернула в переулок и открыла дверь к дому, я не побежал следом за Карли. Я уселся на пороге, готовый ждать. Я играл прежде в эту игру.

Через несколько часов на дорожке остановилась машина, и женщина с белыми волосами выскользнула с переднего сиденья. Я пробежал несколько шагов навстречу.

– Привет, песик, пришел поиграть с Карли? – сказала она, дружески погладив меня по голове.

Голос я узнал еще прежде, чем обнюхал: Ханна. Мой хвост завилял сам, я завертелся у ее ног, моля, чтобы ее руки тронули меня, и у меня получилось. Дверь дома распахнулась.

– Привет, мам. Он шел за мной от самого парка, – сказала женщина, стоя на пороге. Карли выскочила из дома и сунулась ко мне. Я отпихнул ее плечом – мне нужно было внимание нашей девочки.

– И где же ты живешь, а? – Руки Ханны потянулись к моему ошейнику, и я сел. Карли тут же полезла ко мне своей мордой.

– Отойди, Карли, – сказала Ханна, отодвинув ее.

– «Меня зовут Малыш», – медленно произнесла Ханна, держа мой жетон.

Я завилял хвостом.

– «Мой хозяин»… господи…

– Мама, что там?

– «… Итан Монтгомери».

– Кто?

Ханна выпрямилась.

– Итан Монтгомери. Этого человека… этого человека я знала когда-то, очень давно. Еще когда я росла.

– Вроде возлюбленного, да?

– Ну да, вроде того. – Ханна коротко рассмеялась. – Мой… первый возлюбленный.

– Первый? Ничего себе. А это его собака?

– Его зовут Малыш. – Я вильнул хвостом. Карли пожевала мне морду.

– И что нам делать? – спросила женщина.

– Делать? Ну, думаю, ему надо позвонить. Он живет на прежнем месте, дальше по дороге. Ты далеко забрался от дома, Малыш.

Мне уже надоела Карли, которая, похоже, ничего не понимала и все пыталась забраться мне на спину. Я полаял на нее, она села, прижав уши, потом снова прыгнула на меня. Некоторые собаки только о себе и думают.

Я ни секунды не сомневался, что Ханна вернет меня моему мальчику, а когда Итан ее увидит, то девочка больше не будет для него потерянной. Я словно занимался работой – искать-показать, но теперь они должны сами сложить все вместе.

Так и вышло. Примерно через час машина Итана затормозила на дорожке. Я отскочил от Карли, которую прижимал к земле, и бросился к моему мальчику. Ханна сидела на пороге; она поднялась и стояла нерешительно, пока Итан вылезал из машины.

– Малыш, да что ты вообще тут делаешь? – спросил он. – Давай в машину.

Я прыгнул на переднее сиденье. Карли поставила передние лапы на дверцы машины, стараясь обнюхать меня через окно, как будто мы последние четыре часа не общались нос к носу.

– Карли, лежать! – скомандовала Ханна.

– Да все нормально. Привет, Ханна.

– Привет, Итан. – Они с минуту смотрели друг на друга; потом Ханна засмеялась. Они неуклюже обнялись, коротко коснувшись друг друга лицами.

– Не понимаю, как это вышло, – сказал мой мальчик.

– Ну, твой пес гулял в парке. Моя дочка Рэчел бывает там каждый день – она уже неделю переходила, и доктор хочет, чтобы она больше двигалась.

Мне казалось, что Ханна нервничает, но это была ерунда по сравнению с Итаном. Его сердце судорожно прыгало, в нем бурлили сильные запутанные чувства.

– Не пойму… Я ведь не ездил в город. Похоже, Малыш сам прошел всю дорогу. Не представляю, что его заставило.

– Ну… – сказала Ханна.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Зайдешь? – спросила, наконец, она.

– А, нет-нет. Мне нужно домой.

– Ладно.

Они еще постояли. Карли зевнула и, присев, начала чесаться.

– Я хотел тебе позвонить, когда узнал о… Мэтью. Сочувствую твоей потере, – сказал Итан.

– Спасибо, – ответила Ханна. – Итан, прошло пятнадцать лет.

– Я и не думал, что так давно.

– Да.

– А ты приехала насчет малышки?

– Нет, теперь я тут живу.

– Правда? – Итана, кажется, что-то поразило, но, оглядевшись, я не увидел ничего удивительного – только белка в нескольких домах от нас спустилась с дерева и что-то копала на земле. Я расстроился, что Карли смотрит не в ту сторону.

– Я переехала почти два года назад. Рэчел с мужем живут со мной, пока в их доме готовят комнату для ребенка.

– А…

– Им стоило бы поспешить, – рассмеялась Ханна. – Она уже… большая.

Мальчик засмеялся. Когда он замолчал, что-то похожее на печаль стало исходить от Ханны. Страх Итана пропал, и на него тоже словно напала странная грусть.

– Ладно, Итан, приятно было повидаться.

– Классно, что увиделись, Ханна.

– Ну да. Пока.

Она повернулась к дому. Итан пошел вокруг машины. В нем перемешались злость, страх, печаль и сомнения. Карли по-прежнему не замечала белку. Девочка поднялась до верхней ступеньки. Итан открыл дверцу машины.

– Ханна! – вдруг позвал он.

Она повернулась. Итан длинно, судорожно вдохнул.

– Просто интересно… ты не захочешь как-нибудь на ужин приехать? Может, тебе понравится; ты ведь давно не была на Ферме. Я все в саду вожусь. Помидоры… – Его голос угас.

– Итан, ты научился готовить?

– Вроде того. Я хорошо умею разогревать.

Они оба засмеялись; и печаль вдруг покинула их, словно ее и не было.

32

После этого я постоянно видел Ханну и Карли. Они приезжали играть на Ферму чаще и чаще. Мне это нравилось. Карли поняла, что Ферма – моя территория; впрочем, понять это было нетрудно, потому что я задирал лапу на каждое дерево в округе. Здесь я был Вожаком, и Карли не пыталась бросить мне вызов. Она наотрез отказывалась понимать выгоды, которые предлагал закон нашей, по общему мнению, маленькой стаи и вела себя так, будто мы просто товарищи по играм.

Я понял, что она не слишком умна. Карли думала, что может поймать уток, если подкрадется к ним достаточно медленно – совершеннейшая глупость. Я с отвращением следил, как она пробирается через траву, животом по грязи, по чуть-чуть, а мать-утка все равно следит немигающим глазом. Потом – резкий рывок, громкий всплеск, и утки разлетаются на несколько метров, чтобы сесть на воду прямо перед Карли. Она плавала с таким рвением, что ее тело, казалось, выскочит из воды, и лаяла от обиды – ей казалось, что вот-вот, и утка ее; но та, махнув крыльями, пролетала мимо. Когда Карли, наконец, сдавалась, утки непременно плыли вслед за ней и крякали; тогда она поворачивала обратно, думая, что обманула их. Моего терпения не хватало смотреть на все это.

Мы с Итаном иногда приезжали в дом Карли, но было не так весело; нам только и оставалось, что играть на заднем дворе.

Следующим летом на Ферме собрались десятки людей; они расселись на складных стульях, чтобы посмотреть, как я исполняю тот трюк, который мне уже приходилось делать для Майи и Эла – нужно было пройти между стульями медленно и торжественно, туда, где Итан приготовил деревянные ступеньки, чтобы всем было хорошо меня видно. Итан отвязал что-то с моей спины, потом они с Ханной говорили, целовались, и все смеялись и хлопали мне.

После этого Ханна жила с нами. Ферма так изменилась, что стала похожа на дом Мамочки Майи – беспрестанно приезжали гости. Итан привел в компанию Трою еще двух маленьких лошадок; детям, которые приезжали в гости, нравилось кататься на них, хотя, как по мне, лошади – ненадежные создания, готовые бросить тебя блуждать в лесу, едва увидят змею.

Хозяйка Карли, Рэчел, скоро приехала с крошкой Чейзом. Мальчик любил залезать на меня, дергать за шерсть и хихикать. Я лежал неподвижно, как тогда, когда мы с Майей делали школу. Я был хорошим псом; все так говорили.

У Ханны было три дочери, у каждой из которых были дети, поэтому приятелей для игр у меня было столько, что и не сосчитать.

Если гостей не было, Итан и Ханна любили сидеть на крыльце, держась за руки, пока вечерний воздух не остывал. Я лежал у их ног и вздыхал от удовлетворения. Боль ушла от моего мальчика, пришла ясная, безоблачная радость. Детишки, которые приезжали к нему в гости, называли его Дедуля, и каждый раз сердце моего мальчика воспаряло. Ханна звала его «любимый», а иногда «дорогой», а иногда просто Итан.

Во всем новом порядке только одно, пожалуй, было не идеально – когда Ханна начала спать с Итаном, меня перестали пускать в постель. Сначала я решил, что тут ошибка – между ними как раз хватало места, где мне нравилось лежать больше всего. Итан велел мне лечь на пол, несмотря на то что наверху была еще одна спальня, в которой девочка прекрасно могла бы спать. После того как я исполнил свой трюк во дворе, Итан поместил кровати во всех комнатах наверху, даже в швейной Бабушки, но, видимо, ни одна не была достаточно хороша для Ханны.

Тем не менее я каждый вечер – просто для пробы – ставил лапы на кровать и медленно-медленно начинал подниматься, почти как Карли, когда подкрадывалась к уткам. Видя это, Итан и Ханна начинали смеяться.

– Нет, Малыш, ты спишь внизу, – говорил Итан.

– Он только попробовал, – обычно отвечала Ханна.

Когда выпадал снег, Ханна и Итан заворачивались в одеяло и разговаривали у камина. Когда приходил День благодарения или Веселое Рождество, в доме собиралось много людей – я начинал бояться, что на меня наступят, зато мог выбирать постель, дети только радовались, что я сплю с ними. Больше всех я любил Чейза, мальчика Рэчел, который немного напоминал Итана – тем, как обнимал меня и как любил. Когда Чейз бросил попытки ходить на четырех лапах, как собака, и начал бегать на своих двоих, он стал исследовать со мной Ферму, пока Карли безуспешно охотилась на уток.

Я был хорошим псом. Я выполнил свое предназначение. Пока я был диким, я научился избегать человека и прятаться, если необходимо, научился добывать пропитание из мусорных баков. Живя с Итаном, я узнал любовь, узнал свою главную цель – заботиться о моем мальчике. Джейкоб и Майя научили меня искать, показывать, но самое важное – спасать людей; все то, чему я научился как собака, помогло мне найти Итана и Ханну и свести их вместе. Теперь я понимал, зачем прожил столько жизней. Мне нужно было многому научиться, чтобы в нужное время спасти Итана – не от пруда, а от засасывающего отчаяния.

Мы с мальчиком все еще гуляли вечерами по Ферме, часто с Ханной – но не всегда. Я обожал быть с Итаном – он разговаривал со мной, осторожно шагая по неровной тропинке.

– Мы здорово повеселились на этой неделе; тебе понравилось, Малыш?

Иногда он тростью посылал мячик по дорожке, и я радостно несся за ним, немного пожевав его, прежде чем бросить к ногам моего мальчика и ждать следующего удара.

– Ты просто замечательный пес, Малыш, не знаю, что бы я без тебя делал, – сказал Итан однажды вечером. Он глубоко вздохнул и, повернувшись к Ферме, помахал детям, собравшимся за столом для пикника.

– Привет, Дедуля! – закричали они.

Его охватила такая радость, такая любовь к жизни, что я залаял от восторга. Итан повернулся ко мне и засмеялся.

– Ну что, Малыш, готов? – спросил он, занося трость над мячом.

Чейз был не последним ребенком в семье; появлялись и новые. Он находился в том же возрасте, в каком был Итан в день нашей первой встречи, когда его мать, Рэчел, принесла домой маленькую девочку, которую называли то Сюрприз, то Уж Точно Последняя, то Кирстен. Как обычно, девочку поднесли ко мне обнюхать; я старался проявить больше радости – никогда не знаешь, чего от тебя ждут в таких случаях.

– Малыш, пойдем, в мячик поиграем! – предложил Чейз. Тут-то я знал, чего от меня ждут!

Однажды чудесным весенним днем мы были в доме вдвоем с Итаном. Я дремал, а он читал книгу под теплыми лучами солнца из окна. Ханна только что уехала на машине, а в доме против обычного не было гостей. Внезапно у меня раскрылись глаза. Я повернулся и посмотрел на Итана.

– Что-то услышал? – спросил он. – Что, Малыш, машина подъехала?

С моим мальчиком что-то было не так. Тихонько заскулив, я поднялся на ноги, ощутив тревогу. Итан вернулся к книге, но с удивлением рассмеялся, когда я поставил лапы на диван, словно хотел забраться на мальчика.

– Эй, Малыш, что это ты делаешь?

Чувство неминуемой катастрофы усилилось. Я беспомощно залаял.

– Ты в порядке? Хочешь выйти? – Он махнул в сторону собачьей двери, потом снял очки и протер глаза. – Уф. Что-то голова кружится.

Я сел. Итан моргнул, глядя куда-то вдаль.

– Вот что, старичок, пойдем-ка поспим. – Он поднялся на ноги и пошатнулся. Нервно дыша, я проводил его в спальню:

Итан сел на кровать и застонал.

– Ох…

Что-то разорвалось у него в голове, я это ясно чувствовал. Он откинулся назад, тяжело хватая губами воздух. Я запрыгнул на кровать, но Итан ничего не сказал, а только смотрел на меня блестящими глазами.

Я ничего не мог поделать. Я уткнулся в вялую ладонь Итана, со страхом ощущая странные силы, бушующие внутри него. Мой мальчик тяжело и часто дышал.

Через час он встрепенулся. Что-то по-прежнему было не так, но я почувствовал, как Итан пытается освободиться от того, что душит его, – как мне когда-то пришлось бороться, чтобы пробиться к поверхности холодной воды в водостоке, держа в зубах мальчика Джеффри.

– Ох, – выдохнул Итан. – Ханна…

Шло время. Я тихонько скулил, чувствуя борьбу внутри мальчика. Потом он приподнял веки. Сначала взгляд был мутным и удивленным, потом, когда Итан увидел меня, его глаза широко раскрылись.

– А, привет, Бейли! – Я замер. – Как дела? Я скучал по тебе. Хороший пес, Бейли.

Он погладил меня по шерсти.

Каким-то образом он знал. Эти удивительные существа, с их сложным разумом, могут несравненно больше, чем может собака; по его уверенности я понял, что он все сложил правильно. Он смотрел на меня и видел Бейли.

– Помнишь гонки на картах, а, Бейли? Мы тогда им всем показали. Ох, и показали!

Мне хотелось дать ему понять: да, я – Бейли, я его единственный пес, и я понимаю: что бы ни происходило внутри него, это дало ему возможность увидеть меня таким, какой я есть. Сообразив, как это сделать, я мигом соскочил с кровати и понесся по коридору. Я подбежал к шкафу и схватил ручку, как научила меня моя первая мать; старый механизм легко повернулся, и дверца приоткрылась. Я носом распахнул ее и нырнул в затхлую кучу вещей, разбрасывая ботинки и зонтики, пока не вцепился в него – в летало.

Когда я снова запрыгнул на кровать и бросил летало в руки Итана, он будто проснулся:

– Ух! Бейли, ты нашел летало, где ты его взял, малыш?

Я лизнул Итана в лицо.

– Ну-ка, давай посмотрим.

Дальше он сделал то, чего мне меньше всего хотелось. Дрожа от усилия, Итан дотащился до окна и открыл его, впустив свежий воздух.

– Давай, Бейли, лови! – Неуклюжим движением Итан спихнул летало наружу.

Я не мог ослушаться, когда он повторил команду. Скребя когтями по ковру, я пробежал по гостиной, выскочил через собачью дверь и, обежав угол дома, вытащил летало из кустов. Развернувшись, я помчался к дому, сожалея о каждой секунде, что глупое летало разделяет нас с мальчиком.

Вернувшись в спальню, я увидел, что все изменилось к худшему. Итан сидел на полу, на том же месте, где стоял; он смотрел невидящими глазами и тяжело дышал. Я выплюнул гадость, которую принес – она больше не нужна. Осторожно, чтобы не сделать больно, я подкрался к Итану и положил голову ему на колени.

Мой мальчик умирает.

Я не мог сопровождать его в этом путешествии и не знал, куда он отправляется. Люди гораздо сложнее собак и служат гораздо более важным целям. Дело хорошей собаки – быть с человеком до конца, оставаться рядом, что бы ни происходило. Я мог предложить только утешение и понимание. Мой мальчик прощался с жизнью не в одиночестве, с ним был пес, любящий его больше всего на свете.

Рука Итана, слабая и дрожащая, легла на мой затылок:

– Мне будет не хватать тебя, бестолковка.

Я прижался мордой к его лицу, чтобы нежно лизнуть его. Он пытался сосредоточить взгляд на мне, но в конце концов сдался и отвел глаза. Не знаю, видел он меня как Бейли или как Малыша, это не важно. Я его пес, он мой мальчик.

Я чувствовал, как угасает его сознание, словно дневной свет тает после заката. Не было боли, страха, ничего – только ощущение, что мой храбрый мальчик отправляется туда, куда должен. Я понимал: он чувствует, что я лежу, прижавшись к нему, пока, с последним резким выдохом, он не перестал чувствовать.

Я тихо лежал рядом с ним в спокойствии весеннего вечера, в молчаливом и пустом доме. Скоро приедет наша девочка; помня, как тяжело было всем прощаться с Бейли и Элли – и даже с кошками, – я знал, что ей понадобится моя помощь, чтобы жить без него.

Я оставался на месте, вспоминая самую первую встречу с моим мальчиком и эту, последнюю, и все, что было посередине. Придет глубокая печаль – я знал, что придет – очень скоро, но сейчас я чувствовал только покой и уверенность, что жизнь, которую я прожил, вела меня к этому моменту.

Я выполнил свое предназначение.

Примечания

1

Бойцовый? (исп.)

2

Да. С этим псом будут проблемы (исп.).

3

Простейший гоночный автомобиль без кузова.

Content

Брюс Кэмерон
Жизнь и цель собаки

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания