Паоло Соррентино

Молодость

Paolo Sorrentino

La giovinezza

© 2015 RCS Libri S.p.A., Milano

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2015

© А. Долин, послесловие, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Паоло Соррентино

Молодость

Глава 1

Ясное весеннее солнце освещает определенно британскую физиономию. Бледная кожа с краснотой, короткие светлые волосы, рубашка, галстук, на вид лет пятьдесят. Лицо очень умное. И убедительное. Мужчина сидит нога на ногу в прелестном парке отеля.

За его спиной, чуть поодаль, двое помощников помоложе.

Еще дальше – красивый бассейн. Купающихся мало, сонная, отпускная атмосфера, какая бывает ранним утром. Все закутаны в одинаковые мягкие белые халаты.

Девственно чистый луг покрыт брызгами воды гидромассажных ванн.

В глубине – чудесный альпийский отель. Одновременно уютный, сонный и шикарный.

Здание отеля обрамляют царственные Альпы. Мужчина достает пачку сигарет и уже собирается закурить, как его останавливает спокойный голос без тени упрека:

– Здесь не курят.

– Даже на улице?

– Даже в помещении.

Спокойный голос принадлежит сидящему напротив мужчине. Англичанин, лет восьмидесяти, в мягком бежевом непарном костюме, внушительные очки, черная оправа, за очками спрятались светлые, водянистые глаза, печальный проницательный взгляд. Это Фред Баллинджер.

Их разделяет столик. Перед Фредом – раскрытая газета. Он спокоен, умиротворен, невозмутим, в глазах то и дело сквозит разочарование. Он разворачивает конфету и засовывает ее в рот привычным жестом, как человек, который часто ест конфеты.

– Мистер Баллинджер, можно мне называть вас “маэстро”?

Фред Баллинджер пожимает плечами. Ему все равно.

– Как отдыхается?

– Спасибо, прекрасно.

– Давно сюда приезжаете?

– Больше двадцати лет. Раньше приезжал с женой. Теперь один, у меня здесь много друзей.

– Почему Швейцария?

– Близко к Италии. А я после Лондона и Нью-Йорка четверть века руководил Венецианским оркестром.

– Точно, как же я мог забыть! Наверное, здесь можно полностью расслабиться.

– Здесь только это и можно сделать.

Мужчина расплывается в улыбке. Фред – нет.

– Маэстро, вы еще дирижируете или сочиняете музыку?

– Нет. Я на пенсии.

– Разумеется, я, как и все, ваш большой поклонник.

– Спасибо!

Англичанин улыбается:

– Маэстро, как я вам говорил, я работаю на Букингемский дворец, организую особые мероприятия.

Фред слегка оживляется:

– Вы работаете на королеву?

– Практически да!

– Прекрасно. Монархия всегда вызывает нежность. Его собеседник удивлен:

– Извините за нескромный вопрос, почему монархия вызывает нежность?

– Потому что она уязвима. Уберешь одного человека – и сразу изменится целый мир. Это как брак.

– Королева почтет за честь, если вы согласитесь принять в июне рыцарский титул.

Фред Баллинджер едва заметно усмехается:

– Знаете, что сказал Сати, когда его собрались наградить орденом Почетного легиона? Он сказал: “Отказаться от ордена – полдела, главное – не заслужить его”. Но я не Сати. Извините, у меня дурная привычка сыпать цитатами.

– Ее величество будет счастлива узнать, что вы согласились.

– Ее величество никогда не бывает счастлива. Несколько обескураженный, посланник королевы делает вид, что не расслышал, и продолжает:

– Кроме того, церемония награждения пройдет в день рождения принца Филиппа. Королева желает подарить ему концерт: Лондонский филармонический оркестр сыграет в Уимблдонском театре, к которому принц очень привязан по неизвестным мне причинам, и королева будет счаст… то есть почтет за честь, если вы согласитесь дирижировать концертом и исполнить отрывки из ваших произведений.

– Я давно не дирижирую.

Его собеседник улыбается:

– Уверен, вы не забыли, как это делается.

Фред Баллинджер задумывается с серьезным видом.

– Нет, я не забыл, как это делается.

Королевский посланник вновь расплывается в радушной улыбке.

– Принц Филипп и королева придут в восторг, когда услышат ваши знаменитые “Приятные песенки”.

Бесстрастно, почти обреченно Фред заявляет:

– Я не исполню ни одну из “Приятных песенок”.

– Почему?

– По личным причинам.

– Мы можем пригласить спеть партию сопрано великую Чо Суми.

– Чо Суми не годится.

– Скажите сами, кто из сопрано годится, и мы ее пригласим.

– Никто не годится.

Похоже, решение окончательное. Фред Баллинджер вновь погружается в чтение газеты. Все комплименты оказались бесполезны. Королевский посланник печально опускает голову.

Тишина. Слышен лишь слабый шум. Фред ритмично потирает пальцами конфетную обертку. Короткие, меняющиеся интервалы складываются в музыкальный ритм.

Королевский посланник берет сигарету, подносит зажигалку, но вспоминает о запрете на курение.

– Позвольте, маэстро, но королева может обидеться, она не привыкла к отказам, – бормочет он, предпринимая последнюю, слабую попытку.

Фред Баллинджер, не отрываясь от газеты, внезапно перестает шуршать конфетной оберткой.

– Ей придется смириться. Есть вещи поважнее моих “Приятных песенок”.

Королевский посланник встает с безутешным видом:

– Я передам содержание нашего разговора. До свидания, маэстро!

Он собирается уходить. Помощники следуют за ним. Когда они поднимаются, мы видим столик у них за спиной: за ним сидит мужчина, очевидно, слышавший всю беседу.

Это Джимми Три, ему тридцать четыре года. Калифорниец, невероятный красавец, звезда Голливуда. Ранним утром он ест бифштекс с жареным картофелем. У него утомленный вид, на голове бейсболка, которая ему не идет, отросшая за несколько дней щетина, солнечные очки, обыкновенная, помятая одежда.

Трое англичан огибают бассейн, направляясь к выходу, как вдруг нечто удивительное привлекает внимание королевского посланника.

Это нечто – мужчина, покачивающийся в воде. Видно только его лицо. Одутловатая, типично южноамериканская физиономия, волосы покрашены в невероятный желтый цвет, мясистый рот, лет пятьдесят, страдальческое выражение, умные темные глаза, глубокие морщины, какие редко увидишь у человека среднего возраста. Он смотрит в пустоту.

Королевский посланник пристально разглядывает его, потом тихо спрашивает у помощника:

– Ты видел? Это он?

Помощники обращают взгляд к бассейну и сразу же узнают мужчину. Они заметно взволнованы.

– Конечно, он.

– Господи, точно он!

Троица шагает дальше, тайком поглядывая на латиноамериканца в бассейне, который теперь при помощи женщины лет сорока и трех спасателей, на которых он повис, словно мешок, поднимается из воды по удобной лестнице – в одиночку ему ее не преодолеть.

Мужчина медленно выбирается из бассейна, теперь видно, что он невероятно толстый и ему бесконечно трудно двигаться. Задыхаясь, тучный и харизматичный персонаж усаживается у бортика бассейна. Его руки покрыты татуировкой с портретами знаменитых героев знаменитых революций.

Спасатели удаляются. Женщина лет сорока с добрым и терпеливым лицом – вероятно, спутница толстяка. Она присаживается рядом с ним. Вытирает ему полотенцем волосы. Нежно заботится об этом гигантском ките.

Глава 2

Венеция, ночь

Неожиданные и неровные, приглушенные и тихие, словно доносящиеся из самой глубины моря и сознания, раздаются прерывистые звуки гитары.

То, что предстает сейчас перед нашими глазами, похоже на видение.

Чудесное видение: пустынная площадь Святого Марка залита водой. Бескрайняя площадь, с неповторимыми портиками и дворцами и с омывающим колонны прямоугольным озером.

Через площадь проложены высокие и узкие пешеходные мостки. На площади никого.

Некоторое время спустя в этом самом загадочном на свете городе, вдали, на узеньких мостках, из ночной темноты появляется Фред Баллинджер.

Он идет короткими шажками, с трудом, неуверенной стариковской походкой.

Фред поднимает взгляд и замечает на противоположном конце мостков величественную женскую фигуру. Они движутся друг другу навстречу – единственные люди в сказочной, затопленной Венеции. Они уже совсем близко, скоро они встретятся, Фред с плохо скрываемым удивлением пристально смотрит на женщину: ростом она метр восемьдесят пять. Писаная красавица, черноволосая, зеленоглазая – кажется, женщина ненастоящая. На ней цельный купальник, через плечо лента с надписью “Мисс Вселенная”.

Она идет по мосткам неестественной походкой, как ходят топ-модели во время важных показов. Совсем скоро они встретятся. Мостки узкие, не шире метра, поэтому, чтобы пройти и не оказаться в воде, обоим приходится повернуться боком. При этом они неизбежно дотрагиваются друг до друга. Пышный бюст Мисс Вселенной слегка касается тощей груди Фреда Баллинджера.

Он смотрит на нее снизу вверх, как смотрят на нечто прекрасное и недостижимое.

Она (холодная, как и все мисс) смотрит в пустоту и не обращает внимания на двусмысленное, мимолетное соприкосновение своего совершенного тела с телом Фреда.

Опасность свалиться в воду остается позади, Фред и Мисс Вселенная идут дальше, каждый в свою сторону. Мисс, которую мы видим со спины, удаляется, покачивая бедрами, в лунном свете, окруженная массой воды, как сомнительная мечта Дольче и Габбаны.

Фред тоже шагает вперед по мосткам, его охватывает вполне понятный страх: вода продолжает неумолимо подниматься. Она покрывает мостки, ступни Фреда, его икры, колени.

Фред пытается ускорить шаг, но он стар, а вода сопротивляется. Он оборачивается и еле слышно выкрикивает имя, словно прося Мисс Вселенную о помощи:

– Мелани! Мелани!

Но Мисс Вселенной больше нет, она словно испарилась.

Фред проходит еще немного вперед, вода поднимается ему до груди, до шеи, до подбородка, он в панике, он еле слышно кричит, как вдруг, к счастью…

Глава 3

Он просыпается. Сразу приходит в себя.

С трудом встает из кресла. Вокруг никого. Уже поздно. Чуть поодаль компания полуночников – постояльцев отеля. Теперь тихие аккорды гитары звучат отчетливо и реально. И беспрерывно.

Фред идет короткими шажками, подводные фонари бассейна освещают его неясным светом.

Он идет по пустынной лужайке, на звуки гитары накладывается пение, доносящееся со стороны компании.

Звучит Onward. Великолепный, сдержанный, настоящий американский фолк. Фред инстинктивно идет на музыку. Приближается к полуночникам, среди которых Марк Козелек. Он играет на гитаре и поет. Рядом с ним три женщины, паренек лет двадцати и Джимми Три. Устроившись удобно, расслабившись, они наслаждаются балладой великого американского фолк-исполнителя.

Фред Баллинджер останавливается неподалеку, чтобы послушать прекрасную песню. Марк Козелек замечает его и не может скрыть волнения из-за присутствия столь выдающегося слушателя. Он почтительно кивает Фреду и во время гитарного проигрыша здоровается:

– Маэстро!

Фред улыбается.

Джимми Три, растянувшийся на траве с закрытыми глазами, открывает их и замечает Фреда. Они обмениваются приветствиями, Джимми по-дружески приглашает Фреда подойти поближе – все это молча, жестами.

Фред подходит, присаживается на край лежака, стоящего рядом с Джимми. Тот протягивает ему чашку:

– Я тайком подлил джина в чай. Не хотите, мистер Баллинджер?

– Нет, спасибо. Мне бы джину, в который подлили травяного чая.

Оба улыбаются.

Фред достает носовой платок, быстро высмаркивается, ловко складывает платок и привычным жестом, который он повторял миллионы раз, четырежды вытирает нос и убирает платок в карман пиджака.

Джимми Три с величайшим вниманием, замаскированным неотразимой улыбкой, наблюдает за манипуляциями Фреда с платком.

– Сегодня я размышлял о том, что у нас с вами похожие трудности, – говорит он.

– Ну-ка, ну-ка.

– Из-за того, что мы однажды поддались искушению легкости, нас всю жизнь принимают за кого-то другого.

– Может быть. Но сопротивляться искушению легкости невозможно.

– Я работал с самыми великими европейскими и американскими режиссерами, а зрители будут помнить меня как мистера Кью – тупого железного робота. Между прочим, во время съемок я таскал на себе девяносто килограммов железа, моего лица даже не было видно. Каждые полчаса кто-нибудь обязательно напоминает мне о том, что я сыграл мистера Кью, как вам напоминают о “Приятных песенках”. При этом они забывают, что вы сочинили “Черную призму”, “Жизнь Адриана” и все остальное.

Фред Баллинджер улыбается. Джимми тоже улыбается. Как заговорщики.

– Дело в том, что легкость – своего рода извращение, – говорит Фред. – Какими судьбами вы оказались в Европе?

– Через месяц у меня начинаются съемки в Германии. Готовлюсь к роли.

– К легкой?

– Как посмотреть.

– Получается?

– Поживем – увидим.

Марк Козелек допевает Onward. Приятели вяло хлопают. Фред к ним не присоединяется. С трудом поднявшись, он прощается с Джимми:

– Для меня уже поздно.

– А для меня нет.

Фред улыбается. Джимми шутливо отдает ему честь по-военному, приложив пальцы к виску.

Фред уходит неуверенной стариковской походкой. Джимми попивает чай, глядя на медленно удаляющегося Фреда.

Глава 4

В вестибюле отеля, напротив стойки администрации, Фред Баллинджер стоит неподвижно и ждет лифта.

Молоденький ночной портье зачарованно глядит в экран маленького телевизора с выключенным звуком.

В двери отеля звонит миниатюрная, полная достоинства женщина. Ей шестьдесят, выглядит она немолодо. Не отрывая взгляда от экрана, портье привычным жестом нажимает на кнопку, дверь открывается. Женщина заходит и усаживается на банкетку. С грустным и безнадежным видом смотрит в пустоту.

Фред Баллинджер невозмутимо наблюдает за происходящим. Наконец приезжает лифт. Старинный, с решетчатыми стенами. Фред заходит. Поднимается.

Он приезжает на этаж. Сталкивается с девушкой лет двадцати – пухленькой, далеко не красавицей. Она ждет лифта, чтобы спуститься вниз. Лицо девушки усыпано прыщиками, которые никак не вяжутся с ее вызывающим и агрессивным внешним видом. Можно предположить, что это эскорт-модель, но не вполне обычная.

Фред забывает взглянуть на нее, она тоже не обращает на него никакого внимания.

Баллинджер медленно, короткими шажками, одиноко идет вперед. Рядом с дверьми красуются трекинговые ботинки, которые постояльцы выставили проветриться.

В ночной тишине Фреда обгоняет пожилой мужчина на электрической инвалидной коляске. Мужчина исчезает за поворотом коридора.

Фреда останавливают звуки, доносящиеся из какого-то номера: кто-то упражняется в игре на скрипке. Фред поворачивается, пытаясь понять, откуда доносится звук. Скрипач все время начинает сначала, звучат только две ноты, которые никак не выходят, – так и есть, это упражнение, причем весьма утомительное.

Фред делает шаг по направлению к источнику звука, но скрипач уже закончил.

Фред собирается двинуться дальше, как вдруг видит свое отражение в зеркале. Без эмоций, просто констатируя факт, он проводит пальцем по новому темному пятну у виска.

Глава 5

Далекие звуки скрипки складываются в тихую, немного печальную мелодию.

Мы в номере, где царит беспорядок: повсюду бумаги, заметки, ноутбуки, которые забыли выключить.

Пятеро ребят (четверо парней и одна девушка), все не старше тридцати, спят в креслах и на кровати, свернувшись калачиком. Спят сном праведников.

Посредине комнаты стоят Фред Баллинджер и другой пожилой мужчина, тоже лет восьмидесяти, еще красивый: чуть длинноватые волосы, светлые, сияющие глаза – всеядные, полные жизни. Его зовут Мик Бойл.

Старики молча глядят на спящих ребят. Через некоторое время скрипка замолкает.

– Ты сегодня мочился? – спрашивает Фред.

– Два раза. Полторы капли. А ты?

– То же самое. Более или менее.

– Более или менее?

– Менее.

– Смотри, какие они красивые! – говорит Мик.

– Да, красивые.

– Знал бы ты, до чего они трогательные, когда пишут сценарий. Так увлечены своим делом.

– Это ты их заразил.

– А ты больше не увлечен?

Фред пожимает плечами.

Мик привычным жестом приглаживает правой рукой волосы на лбу, потом переводит разговор на другое:

– Видишь этих двоих?

Он показывает Фреду на девушку и одного из парней, спящих в противоположных углах комнаты.

– Конечно, вижу.

– Они начинают влюбляться друг в друга, хотя сами об этом не догадываются.

Приятели не видят, как девушка, не открывая глаз, улыбается. Она не спит.

– Откуда ты знаешь?

Мик Бойл задумывается:

– Я о любви знаю все.

– Тогда рано или поздно тебе придется прочесть мне лекцию.

– Тебе уже поздно. Слышал новость? Сюда едет Джойс Оуэнс, то бишь Мисс Вселенная. Среди положенных ей наград – неделя в этом отеле.

– Да, мне говорили. По-моему, это не награда, а наказание.

– Так ей и надо. Иногда красоту надо наказывать, чтобы нам, простым людям, было легче жить.

– Как идет работа над сценарием?

– Это будет мой шедевр. И мое завещание. Бренда сыграет незабываемую роль. Сегодня мы придумали название: “Последний день жизни”. Ну как?

Фред задумывается, потом говорит:

– Здорово. Пойду спать.

Он уходит, а Мик в дальнем углу комнаты тормошит одного из сценаристов.

– Ребята, просыпайтесь! Вам пора возвращаться к себе в пансион.

Глава 6

Красивая сорокалетняя женщина безмятежно спит в постели Фреда.

Ее зовут Лена.

На комоде – фотография в рамке, снятая десять лет назад. На ней Фред обнимает свою ровесницу. На снимке оба счастливо улыбаются. Вероятно, это его жена.

Фред садится в кресло. Смотрит на спящую женщину, его глаза блестят.

Лена открывает глаза. Замечает Фреда. Удивляется. – Папа, ты не спишь?

Пытаясь скрыть слезы, Фред грустно улыбается: – Нет, смотрю на тебя.

Лена замечает, что отец плачет.

– Папа, ты что…

Он не дает ей договорить:

– Не волнуйся. Старики все время плачут. Безо всякой причины.

Раннее утро, иней. Окружающий отель просторный парк, красивые вековые деревья.

Появляются пухленькая эскорт-модель и миниатюрная шестидесятилетняя женщина, которую мы видели у стойки администрации. Вероятно, это ее мать.

Они идут, держась за руки, печальные, всеми забытые.

Смешным и неловким жестом девушка поправляет короткие шорты, которые режут ей ягодицы.

Мик Бойл сидит на скамейке и просматривает рабочие заметки. Он замечает появление женщин, поднимает глаза, его взгляд становится грустным, когда он видит, что мать и дочь держатся за руки.

Вдали, за высокими Альпами, постепенно светлеет, иней исчезает с листьев величественных деревьев.

Глава 7

Девушка лет восемнадцати, худощавая, с тонкими чертами лица, сама застенчивость, делает массаж Фреду, который лежит на животе на массажной кушетке. Лена стоит у окна и смотрит на сидящего вдали на лужайке азиата.

– Там, внизу, человек левитирует.

– Я езжу сюда много лет. Он никогда не левитировал. Ну что, куда вы отправляетесь? – спрашивает Фред.

– Джулиан, как обычно, все устроил с размахом. Две недели в Полинезии.

– Отлично.

– Теперь номер будет целиком твой. Наконец-то вздохнешь с облегчением, а то я вечно путаюсь под ногами, – говорит она с улыбкой.

– Да что ты! С тобой веселее. Мик работает, а я скучаю.

– Теперь тебе скучно не будет. Я заказала все по полной программе. С утра до вечера массажи, сауны, обследования, врачи. Быстро придешь в форму.

– В моем возрасте пытаться прийти в форму – пустая трата времени. Я только стану еще сильнее скучать.

– Ты никак не избавишься от апатии. Может, съездишь на денек в Венецию? Принесешь маме цветы.

Фред не отвечает.

Массажистка ведет себя так, будто ничего не слышит.

Лена продолжает:

– Кстати, мне каждый день пишут французы. Настаивают, чтобы ты написал мемуары. Что им ответить?

– Пусть себе настаивают.

Лена пристально смотрит на голого отца, которому делают массаж. Тело, на котором время оставило отпечаток. На ее лице читается нежность.

Лена грустно прощается.

– Пока, пап! Прилечу – позвоню.

– Отдохни как следует.

Лена берет чемодан на колесиках и выходит из комнаты.

– Повернитесь, пожалуйста, на спину! – просит массажистка. Голос у нее совсем как у девчонки, что делает ее еще более трогательной. Фред не без труда переворачивается на спину. Девушка начинает массировать ему руки.

Баллинджер лежит с закрытыми глазами, но внезапно приоткрывает один глаз, чтобы тайком поглядеть на лицо массажистки.

Начинается обычный день в огромном комплексе – одновременно отеле, спа, медицинском центре, месте для занятий спортом и физической реабилитации. Четкие ритмы, установленные расписания.

В коридорах на этажах звонят старинные колокольчики, предупреждая, что пора идти на процедуру, опаздывать нельзя.

Медсестры и массажистки в соответствующей униформе выходят из раздевалок и расходятся по рабочим местам. Врачи надевают халаты.

Постояльцы, в основном пожилые люди, в одинаковых гостиничных халатах выстраиваются стройными рядами и направляются на обследование, в бассейны, сауны, массажные кабинеты.

Тихая, безмолвная, смешная суета пришедшего в движение мира.

В ресторане на фоне окон мы видим официантов, которые убирают со столиков. Тощий, как смерть, повар выходит из кухни на задний двор. Он с наслаждением затягивается, любуясь на изумительное голубое небо над горами Швейцарии.

Глава 8

В массажном кабинете звучит усыпляющая музыка нью-эйдж.

Темноту нарушают расставленные повсюду свечи. Фред лежит в огромной соломенной колыбели, словно восьмидесятилетний младенец Иисус.

Миниатюрный таиландец лет пятидесяти раскладывает у него на спине раскаленные черные камни. Всякий раз при соприкосновении камня с кожей Фред тихонько стонет от боли.

Массажист улыбается, потом говорит по-английски с заметным акцентом:

– Сначала больно, потом хорошо.

– А потом снова больно, – отзывается Фред.

Глава 9

Медсестра берет у Фреда кровь.

В комнату заходит врач лет шестидесяти. Располагающее добродушное лицо.

– Как идут наши дела, господин Баллинджер?

– Дела идут. Не знаю куда, но идут.

Врач улыбается и останавливается рассмотреть физиономию Фреда. Надевает очки и внимательно его разглядывает.

– Дочь говорит, у меня апатия. Это заметно?

Врач улыбается:

– Хотите, выведем пятна лазером?

– Нет, а зачем?

– Они выглядят неэстетично.

– Но напоминают об одной важной вещи.

– О какой?

– Что в моей жизни полно темных пятен.

Врач улыбается, Фред тоже улыбается. Медсестра заканчивает брать кровь.

Фред смотрит в окно, из которого видно горную вершину. Гора без единого пятнышка выделяется на фоне невероятно голубого неба. Сейчас Фред серьезен.

Глава 10

В номере у Мика молодые сценаристы яростно спорят. Мик, окруженный морем бумаг, слушает их, не вмешиваясь. В комнату входит Фред, никто не обращает на него внимания. Все слишком возбуждены и заняты перепалкой. Он стоит и слушает их с бесстрастным видом.

Все говорят одновременно, но двое кричат громче других, свирепо нападая друг на друга.

Разумеется, это юноша и девушка, о которых Мик говорил, что они постепенно влюбляются.

– Дура, насмотрелась кино и забыла о том, что такое жизнь!

– Кино и есть жизнь! Ты только критиковать умеешь. Хоть бы раз тебя посетило вдохновение!

Юноша смеется и аплодирует с саркастическим видом.

Застенчивый сценарист, сидящий рядом с Миком, тихо комментирует происходящее:

– Точно!

– Вдохновение? Разве тебя не учили в киношколе, что никакого вдохновения нет? Все это выдумки. Не бывает вдохновения, ты просто вынашиваешь замысел.

– Точно! – соглашается застенчивый сценарист.

– Нет, вдохновение бывает, – возражает сценаристка, – просто у тебя нет таланта, ты не знаешь, что это такое.

– Точно! – поддакивает застенчивый.

Мик замечает, что сидящий рядом с ним застенчивый сценарист все время твердит одно и то же, и строго ему указывает:

– Ты что? Признаешь правоту всех и каждого?

– Конечно! Я неуверенный в себе, пугливый человек. Родители никогда меня не поддерживали. Любимым развлечением братца было меня колотить. Сестра дразнила меня лузером. У меня никогда не было девушки, я и сам не очень понимаю, какой я ориентации.

Мику смешно:

– Прекрати! Тебе меня не разжалобить.

– У моей тети полиомиелит.

Мик хохочет.

– Никогда больше не смей говорить мне, что у меня нет таланта, дура! – кипя от злобы, кричит первый сценарист.

– Тебе еще рано что-то вынашивать. Бездарь и паразит!

– Хватит, вы мне надоели, – прерывает их Мик. – Нам надо придумать финал, а вы тут зря время теряете, рассуждая о смысле жизни.

Фред вмешивается:

– Но ведь они правы. От смысла жизни зависит смысл мельчайших деталей.

Только теперь все замечают его присутствие.

– А, Фред, ты здесь. Слушай, я еще поработаю пару часов, потом зайду к врачу поболтать, а потом к тебе.

– Ладно.

С грустным и несколько разочарованным видом (на его слова так никто и не ответил) Фред выходит из комнаты. Мик обращается к сценаристам:

– Ну что? Кто придумал финал?

Слово берет юноша, до сих пор не вмешивавшийся в перепалку. У него длинная борода и растрепанные волосы. Типичный образованный, ироничный молодой человек. Он говорит мечтательно, словно описывая видение:

– Умирая, он еле слышно шепчет жене: “Не плачь, милая! Знаешь, плачущие женщины всегда казались мне легкомысленными и отталкивающими“.

Ссорившиеся юноша и девушка заговорщически глядят друг на друга и смеются.

Неуверенный в себе, пугливый сценарист несколько минут обдумывает предложение, а потом уверенно заявляет:

– Здорово!

Мик глядит на него с отвращением, потом говорит:

– Хрень собачья. Есть еще предложения?

Глава 11

Постояльцы отеля кажутся заторможенными, как под анестезией. Оглушительная тишина. Нарушает ее медленное копошение новых русских, которые с утра пораньше укладываются на лежаки позагорать, и неподвижно замершая в бассейне семейка чернокожих американцев.

В одном из уголков, под навесом, массажист работает прямо на улице. Двое подростков, переживающих гормональную бурю, слоняются вокруг и тайком подглядывают за красивой дамой, безвольно лежащей на кушетке. Даме делают массаж.

Постояльцев мало, все богачи.

Высоко в небе, на фоне ясных, величественных Альп, видно парашютистов.

Пара глубоких стариков дремлет в инвалидных колясках с моторчиком. Ухаживающие за ними восточные сиделки незаметны и тихи, как мыши.

Пятидесятилетний сын выполняет гимнастические упражнения вместе с дряхлым отцом.

В глубине парка отделенный от внешнего мира живой изгородью тучный латиноамериканец, опираясь на трость, раздает автографы разномастной кучке людей, которые зачарованно на него пялятся. Рядом с мужчиной его спутница – как всегда, заботится о нем, устанавливает очередность среди поклонников. Кто-то тайком снимает его на сотовый. Женщина сердится, решительно запрещает фотографировать.

Фред Баллинджер, растянувшийся на лежаке в белом халате, сосет конфетку и со спокойным интересом наблюдает ритуал раздачи автографов. Пальцами свисающей с лежака правой руки Фред потирает конфетную обертку, создавая законченный ритм.

На соседнем лежаке – Джимми Три, он тоже внимательно следит за латиноамериканцем, но его главным образом интересует ореховая трость. Неровная, узловатая, под старину.

Джимми оглядывается. Его взгляд привлекает нечто новое: мать мажет тринадцатилетнюю дочь маслом для загара.

Бледная, почти прозрачная девочка смотрит под ноги, словно охваченная болезненной стыдливостью. Потом, безо всякого повода, она начинает нервничать и яростно грызть ногти. Видимо, мать велит ей прекратить, потому что девочка злится, что-то выкрикивает, встает и быстро уходит.

Джимми с потухшей сигаретой во рту, не отрываясь, как энтомолог, следит за этой сценой.

Опираясь на трость и на жену, латиноамериканец возвращается обратно в отель через парк. Они проходят мимо пустынного теннисного корта, нечто привлекает внимание латиноамериканца: на поле лежит кем-то забытый теннисный мяч.

Фред и Мик у аптечного прилавка.

Фред невозмутимо ждет, Мик, со съехавшими на кончик носа очками, внимательно следит за тем, чтобы аптекарь ничего не перепутал.

Мужчина в белом халате выкладывает перед Миком упаковки разных лекарств, получается целая гора.

– Это все.

– Отлично. – Мик поворачивается к Фреду и только сейчас понимает, что тот ничего не купил. Он спрашивает неуверенно: – Тебе ничего не надо?

Фред, изображая сомнение, оглядывается, его взгляд падает на первую попавшуюся полку. На ней выложены разные сорта пластырей.

Фред берет первую попавшуюся упаковку и кладет ее перед аптекарем.

Мик внимательно следит за его действиями.

– Зачем тебе пластырь?

– Незачем. Куплю из солидарности.

Мик опять смотрит на гору лекарств, потом говорит про себя, но словно обращаясь к Фреду, – губы сжаты, непонятно, серьезен он или шутит:

– Да пошел ты…

На лице Фреда Баллинджера появляется сардоническая усмешка.

Глава 12

Фред и Мик прогуливаются по чудесной долине, вдоль луга, который справа граничит с леском, а слева – с южнотирольской деревушкой.

Они болтают о том о сем.

– По-твоему, почему мы уже много лет приезжаем сюда отдыхать? – спрашивает Фред.

– Всегда хочется вернуться туда, где был счастлив. Фред улыбается:

– Так мог ответить только киносценарист.

– Куда мне! Это слова Джона Чивера.

– Помнишь Джильду?

– “Джильду”? Фильм, что ли?

– Нет, Джильду Блек. Мы оба были в нее влюблены. – Джильду Блек?

– Джильду Блек.

Мик смеется:

– Нашел что вспоминать! С тех пор сто лет прошло.

– А мне кажется, что все было вчера. Я бы отдал двадцать лет жизни за то, чтобы с ней переспать.

– И сделал бы большую глупость. Джильда Блек не стоила двадцати лет жизни. Даже одного дня не стоила.

Внезапно Фред выглядит расстроенным и настороженным:

– А ты откуда знаешь? Ты с ней спал?

Мик, понимая, что сел в лужу, бормочет:

– Что? Что ты сказал?

– Ты прекрасно понял. Шестьдесят лет назад ты поклялся мне, что не спал с ней, потому что знал, что я ее люблю. А теперь говоришь совсем другое.

– Слушай, я должен тебе кое в чем признаться.

– Давай, валяй!

– Настоящая трагедия – поверь мне, это трагедия – в том, что я не помню, спал я с Джильдой Блек или нет.

– Ты серьезно?

– К сожалению, да. Клянусь!

– Ну, это все меняет.

– В каком смысле?

– Будь ты уверен в том, что переспал с ней, нашей дружбе конец. А так… скажем так, я готов жить с сомнением.

– В любом случае, если я переспал с ней и не помню об этом, значит, она не стоила двадцати лет жизни. Тебе так не кажется?

– Да, ты прав. Джильда Блек – для нас с тобой закрытая глава.

– Отлично. Ребята уже уехали?

– Твой сын решил пустить пыль в глаза: Полинезия!

– Знаю, у него деньги долго не задерживаются. Интересно, в кого он пошел?

– Точно не в тебя.

Мик смеется. Тишина. Внезапно Фреда охватывает беспокойство. Он вздыхает.

Мик замечает это:

– Ты что? До сих пор думаешь о Джильде Блек?

– Нет. Я думаю о том, что со временем человек все забывает. Я уже не помню своих родителей. Как они выглядели, как разговаривали. Прошлой ночью я смотрел на спящую Лену и думал обо всем, что я сделал для нее как отец. О множестве мелких, малозначительных поступков. Сделал, потому что хотел, чтобы она помнила о них, когда вырастет. Но пройдет время, и она обо всем забудет.

Мик глядит на него и не знает, что ответить. Трогательная сцена.

Фред тоже поднимает глаза на Мика и с некоторой горячностью, для него нехарактерной, хватает друга за плечо и шепчет изменившимся голосом:

– Огромные усилия, Мик. Огромные усилия и такие скромные результаты. Вот так всегда.

Мик удивлен, ошарашен.

– Беседа принимает интересный оборот. Мне нужно покурить, а я оставил сигареты в отеле. Подожди меня здесь, я схожу куплю новые.

Фред кивает с печальным видом, словно потерпевший поражение.

Мик удаляется по направлению к деревушке. Внезапно в тишине раздается громкий стрекот цикады. Фред поворачивается к источнику звука и, словно в трансе, идет на него.

Он оказывается среди деревьев, здесь его окружают сотни цикад. Какая-то птица начинает глухо, странно щебетать, заглушая цикад. Фреда привлекает этот новый звук. Он забывает о цикадах и идет искать птицу. Он разглядывает верхушки деревьев, чтобы увидеть невидимого певца. Так постепенно он добирается до края рощи. К симфонии прибавляется новый звук: колокольчики на шеях у коров.

Фред выходит из рощи, перед его глазами предстает огромный пологий холм, залитый солнцем. На лугах пасется полсотни коров, позванивающих полусотней колокольчиков. От этого зрелища глаза Фреда загораются. Не отрывая взгляда от коров, он присаживается на камень.

Он прислушивается к звукам, накладывающимся друг на друга в произвольном порядке: коровы, цикады, птица.

Фред сосредотачивается и закрывает глаза. Он начинает мягко водить рукой, как дирижер, и, словно по волшебству, часть колокольчиков умолкает. Другие продолжают звучать, но не беспорядочно, а повинуясь мелодии. Следующим движением руки Фред останавливает почти все колокольчики, остаются только два, чередуются две ноты.

Широкий взмах руки, словно обращенный назад, – и к колокольчикам присоединяется лесная птица. Потом обеими руками Фред велит вступать хору: сотни цикад сопровождают главную тему птицы и побочную тему коровьих колокольчиков. Симфония природы.

Не открывая глаз, Фред улыбается. Впервые мы видим его счастливым.

У себя в голове, выбирая из доступных звуков, он творит чудеса. Он сочиняет музыку.

Мик возвращается туда, где они расстались, на луг. Оглядывается – никаких следов Фреда. Закуривает. В это время его взгляд падает на что-то движущееся за далекой оградой. Это белая лошадь.

Тогда Мик делает единственное, что он умеет делать: раскрывает ладони, как делают кинорежиссеры, и пальцами очерчивает кадр. Он зажмуривает один глаз и сложенными квадратом пальцами снимает панораму с прекрасным бегущим скакуном.

Глава 13

Пешеходный мостик, располагающийся позади отеля, соединяет здание с горой. Здесь проводят свободное время десяток официантов, повара и медсестры. Все стоят и курят. Болтают, шутят, для них это минута отдыха.

Одна девушка держится в стороне. Она тоже курит, но ни с кем не разговаривает. Выглядит она печальной. Опираясь не перила мостика, она задумчиво глядит вниз. Это массажистка, которую мы видели в номере у Фреда.

Фред стоит в коридоре отеля, у окна. Он смотрит на одинокую девушку, которая курит и смотрит вниз, его лицо тоже печально.

Внимание Фреда привлекает повторяющая упражнение скрипка. Он отходит от окна, пытаясь понять, откуда же доносится звук.

Глава 14

Фред осторожно шагает по пустынному коридору. Скрипка звучит громче. Навстречу Фреду идет шестидесятилетний врач с добродушным лицом, которого сопровождают две медсестры. Фред и доктор здороваются.

Фред подходит к номеру с открытой дверью. Горничная заканчивает уборку, в глубине комнаты, у зеркала, перед раскрытыми нотами стоит мальчик двенадцати лет, непрерывно повторяющий две ноты.

Горничная с тележкой выходит из номера.

Фред невольно замирает в дверях. Он наблюдает за играющим мальчиком. Мальчик замечает его и поворачивается к Фреду.

Фред улыбается ему. Мальчик улыбается в ответ.

– Знаешь, кто сочинил эту пьесу? – спрашивает Фред Баллинджер, слегка волнуясь.

– Нет. А кто?

– Я.

– Не может быть. Как называется пьеса?

– “Приятная песенка номер три”.

Мальчик заглядывает в ноты:

– Верно. А как зовут композитора?

– Фред Баллинджер.

– А тебя как зовут?

– Фред Баллинджер. Можешь проверить у администрации. Я живу в этом отеле.

Мальчик удивлен:

– Невероятно!

– Да, невероятно.

– Учитель велел мне разучить эту пьесу, потому что она подходит для начинающих. Он так говорит.

– Он правильно говорит. Пьеса простая.

– Она не только простая.

– Нет?

– Она еще очень красивая.

Фред с невозмутимым видом, сам того не желая, неожиданно тепло говорит:

– Да, она очень красивая. Я сочинил ее, когда еще был способен любить.

Кажется, ребенок не вполне понимает смысл последней фразы. Как ни в чем не бывало, он продолжает играть.

Фред слушает его, потом опять останавливает:

– Можно я кое-что сделаю, пока ты играешь? Мальчик неуверенно кивает:

– Ладно.

Он вновь начинает играть.

Фред робко заходит в комнату и приближается к мальчику.

Тот продолжает играть. Фред протягивает к нему руку и сдвигает локоть мальчика на три сантиметра. Поправляет положение смычка.

С облегчением Фред закрывает за собой дверь. – Ну вот.

Глава 15

Мрачную тишину сидящих на диете богачей нарушает позвякивание столовых приборов.

На ужине в отеле – русские, чернокожие, стайки старичков. Многие из присутствующих не отрывают глаз от знаменитого тучного латиноамериканца, молча ужинающего вместе с женой.

Сидящий за одним из столиков двадцатилетний паренек не выдерживает и тайком поднимает айфон, чтобы сфотографировать латиноамериканца. Тот его замечает. Кивком устало показывает жене на парня, та мгновенно все понимает. Она встает и направляется к стоящей у колонны ширме. Отгораживает ширмой мужа от остальных и сама исчезает за ней.

Джимми Три ужинает в одиночестве. Он чрезвычайно внимательно наблюдал за разыгравшейся сценой.

Среди ужинающих есть и мужчина лет пятидесяти – настоящий гигант с густой бородой, взлохмаченными волосами, в костюме альпиниста. Он выглядит как состарившийся хиппи. Мужчина ест бульон, засунув тканевую салфетку за ворот рубашки.

Тучный латиноамериканец закончил ужин, теперь он проходит через зал, опираясь на трость, его поддерживает спутница. Заметно, что ему очень трудно идти. Когда он проходит, все опять украдкой глядят на него. Однако внимание Джимми вновь сосредоточено на трости.

За другим столиком сидят Фред и Мик. Как завороженные, не отрывая глаз, они наблюдают за супружеской парой. Мужчине и женщине лет под шестьдесят, вид у них весьма достойный. По лицам понятно, что это немцы. Они одеты в тон друг другу, в коричневое и беж, и это явно не случайно. По глазам видно, что они скучают, смотрят в пустоту, между собой они вообще не разговаривают.

Фред и Мик беседуют, не выпуская из виду молчаливую пару.

– Куда ты сегодня запропастился? – спрашивает Мик.

– Слушал звуки природы и потерялся.

– Но ведь ты не терялся в музыке?

– “Музыка – это все, что мы слышим”. Штокхаузен. А ты чем занимался?

– Никак не мог найти тебя, пошел поболтать с приятелем-доктором. Вот увидишь, сегодня они заговорят.

Молчаливые супруги сидят совсем рядом, им все слышно.

– Ставлю тридцать франков, что они за ужин не обменяются ни словом, – говорит Фред.

– А я настолько уверен, что они заговорят, что ставлю пятьдесят.

– По рукам.

Супруги собираются встать, он вежливо отодвигает жене кресло. Она берет его под руку. Они уходят. Фред и Мик провожают их глазами до дверей. Супруги так и не раскрыли рта.

– Учитывая все, что ты проиграл мне за последние дни, получается двести пятьдесят франков. – Фред высмаркивается, четырежды вытирает нос платком, убирает платок в карман.

Мик Бойл приглаживает волосы рукой.

Джимми Три внимательно следит за их действиями.

Глава 16

На летней сцене парка оркестр играет свинг. Музыканты пытаются внести оживление, исполняя веселую музыку, но она вызывает только умиление. Старички в инвалидных креслах с моторчиком, сидящие за одним из столиков, с умным видом играют в карты.

Горстка энтузиастов неловко танцует под музыку. Русский с женой кружатся в танце. Они взмокли, словно участвуют в соревновании. Выполняя поддержку, он опускает ее почти до земли. Она смеется.

Джимми Три, зачем-то надевший солнечные очки, сидит в уголке и болтает с приятелями, среди которых фолк-исполнитель Марк Козелек.

– Ты когда пришел на ужин? – спрашивает Марк. – Совсем рано, – отвечает Джимми.

– Почему не позвонил? Я бы пошел с тобой.

– Нет, так лучше. Я за ужином не только ужинал. – А чем ты еще занимался?

– Я работал.

Мик и Фред, сидя за столиком, следят за невеселыми вечерними развлечениями.

Песенка заканчивается, оркестр начинает играть медленный танец. Появляются пары.

На танцплощадку выходят молчаливые немцы. Они танцуют уверенно, но не обмениваются ни словом, ни взглядом. Она без всякого выражения смотрит на Джимми Три. Тот замечает ее взгляд, сдвигает вниз солнечные очки и вежливо ей улыбается. Она в ответ не улыбается и вообще никак не реагирует. Суровый, ревнивый муж следит за сценой от начала до конца.

Печальный и одинокий хиппи-альпинист смотрит на танцующих, отхлебывая горячий травяной чай. Чай обжигает ему губу, альпинист издает короткий, громкий, никем не услышанный стон.

Мик и Фред быстро, с мрачным видом обмениваются репликами.

– А сегодня?

– Сегодня ни разу. А ты?

– Ни разу.

– Авось завтра пописаем.

С нечеловеческим усилием латиноамериканец, опираясь на трость, выходит в центр танцплощадки. Он улыбается и протягивает руку: приглашает спутницу потанцевать. Просияв, она бегом бежит к нему. Они танцуют десять секунд, все это время он пытается справиться с тучным телом и ногами, уставшими носить такую ношу. Потом останавливается: он страшно устал. Подруга заботливо глядит на него. По ее знаку двое официантов приносят в центр танцплощадки стул. Мужчина падает на него с таким видом, словно только сейчас к нему вернулась способность дышать.

Все внимательно следят за сценой.

Среди зрителей Фред и Мик. Фред ритуальным жестом высмаркивается. Мик говорит о латиноамериканце:

– Этот человек – последняя на Земле настоящая легенда. Как в Древней Греции. Будь на его месте другой, после этой сцены того бы осмеяли. А его нет. Никто не засмеялся. Знаешь почему?

– Нет, почему?

– Потому что в легенде нет места смешному.

Глава 17

Фред идет по коридору отеля. Он возвращается к себе в номер. Его обгоняет старичок в коляске с моторчиком. Старичок доезжает до пересечения с другим коридором и налетает на выскочившую справа другую инвалидную коляску. Происходит настоящая маленькая авария. Инвалиды принимаются спорить о том, кому положено уступать дорогу и кто неосторожно водит.

Фред бесстрастно наблюдает эту сцену, вставляя ключ в замочную скважину, затем исчезает за дверью своего номера.

Глава 18

Фред у себя. Он раздевается. Снимает рубашку, в это мгновение его внимание привлекает доносящийся из ванной неясный глухой стон. Он подходит, открывает дверь и видит, что на краю ванны сидит, заливаясь слезами и стеная, его дочь Лена. Фред удивлен, он не находит, что сказать.

– Что ты здесь делаешь?

Лена рыдает и ничего не отвечает.

– Разве ты не должна сейчас лететь в Полинезию?

Рыдания усиливаются.

– А где Джулиан?

Лена что-то отвечает, но кажется, что звук издает какое-то неведомое животное. Понять ничего нельзя. Она опять заливается слезами.

– Ну так что, отвечай!

Но она не отвечает. Не может. Ей надо выплакаться.

Глава 19

Мик Бойл лежит на постели одетый, вокруг него компьютеры и бумаги, он весело болтает по телефону, хотя уже ночь.

В комнате сидят, серьезные и напряженно ожидающие исхода разговора, его молодые сценаристы. – Отлично, Ник! Я рад, что второй вариант тебе понравился… Да, мы еще поработаем над финалом, мы тоже не вполне довольны. Я говорил с Брендой. Все в порядке. Да, конечно, ждет не дождется. Когда еще в ее-то годы предложат такую роль! Да, я знаю, она капризная, но со мной ведет себя спокойно. Она всегда говорила, что я лучше всех в мире умею обращаться с актрисами, что только я могу найти к ней подход. Если ты не против, в следующем месяце начнем подыскивать натуру для съемок. Прекрасно. Хорошо. Пока!

Довольные исходом разговора, сценаристы улыбаются и похлопывают друг друга по плечу.

Мик кладет трубку и поднимает глаза.

Только сейчас мы замечаем, что в кресле сидит бесстрастный Фред Баллинджер.

– Что с тобой? – спрашивает Мик. – У тебя похоронный вид.

– Твой сын бросил мою дочь.

– Ни фига себе! – комментирует новость один из сценаристов.

– Что ты несешь?

– Они уже улетали, и вот когда они шли по туннелю на посадку, он остановился и сказал ей, что любит другую.

– Когда идешь по туннелю, кажется, что света в конце нет.

– Глубокое наблюдение! Ты просто волшебник по части метафор, – иронично замечает Фред.

Сценаристы тихо хихикают.

– И он улетел с другой?

– Вроде бы ему хватило такта не делать этого. По крайней мере, пока что.

– А Лена?

– Лена у меня в номере. Рыдает, не может остановиться. Никогда не видел, чтобы человек так плакал. Я думал, так долго плакать невозможно.

– Я читал в каком-то журнале, будто бы слезные железы могут выделять слезы в таком количестве, что хватит на три дня беспрерывного плача.

– Я тоже об этом знаю, видел документальный фильм по Би-би-си, – поддакивает застенчивый сценарист.

– Умирая, он говорит ей: “Любимая, давай в последний раз посмотрим документальный фильм по Би-би-си”, – вмешивается его коллега-умник.

Фред нервничает.

– Ребята, кончайте!

– Не знаю, правда это про слезные железы или нет, это же был научно-популярный журнал, а они любят все преувеличивать, лишь бы продать побольше экземпляров.

– По-моему, мы уклонились от темы.

– Ты прав. Что за идиот этот Джулиан. Копия своей мамаши. Помнишь? Я ее обожал, а она обожала механиков и электриков.

– Она всех обожала, Мик.

Сценаристка улыбается:

– Экуменизм – дело благородное.

– Экуменизм??? – Мик делает вид, что сердится. – Мой лучший друг говорит, что моя бывшая жена спала со всеми подряд, а сам он многие годы об этом молчал. Вы хоть понимаете, насколько это серьезно?

– А ты не говорил мне о Джильде Блек.

– Ладно, я понял, ты решил мне отомстить. У тебя получилось. Но теперь перейдем к делу, позвоню-ка я этому идиоту Джулиану.

Мик снова хватает телефон. Набирает номер.

– Что ты делаешь? Думаешь уговорить его помириться с Леной? Это бесполезно.

– Нет, я просто хочу понять.

Вероятно, на другом конце провода сын ответил “алло”, потому что Мик сурово начинает:

– Это твой отец, только теперь у меня есть основания сомневаться в том, что ты мой сын.

Сценарист-умник подает знак застенчивому коллеге:

– Запиши. Вставим эту фразу в фильм.

Глава 20

Время завтрака прошло. Официанты уже накрывают столики к обеду. В зале никого, за исключением хранящей молчание пары. Супруги заканчивают завтрак, встают и направляются к выходу, как обычно, не проронив ни слова.

Мик и Фред провожают их взглядом. Когда они исчезают, Мик с безутешным видом машинально берет пятьдесят франков и протягивает их Фреду.

– Почему ты уверен, что они не заговорят?

– Один официант кое-что мне о них рассказывал. Что?

– Не скажу. Иначе я потеряю преимущество.

– Скажи немедленно! Все равно официант мне тоже расскажет. Я его подкуплю. Я уже выбросил из-за этой истории кучу денег…

– Ладно, скажу: они немые.

Мик подскакивает от удивления:

– Идиот! Немедленно верни мне все деньги, которые я тебе отдал. Это нечестно. Наше пари утрачивает силу.

– Ну и доверчивый же ты. Я пошутил, они вовсе не немые.

Разговор прерывает беззвучно появившийся в глубине зала персонаж: сорокалетний мужчина в безупречном костюме, в пиджаке и при галстуке. За ним идет женщина лет сорока – по виду, его секретарша, безликая, неряшливая, кое-как причесанная, без косметики, в дешевой, но приличного вида одежде.

Мик и Фред сурово смотрят на приближающегося мужчину. На ходу он не глядя вручает секретарше сотовый телефон, она засовывает его в кожаный портфель.

Мужчина в пиджаке и при галстуке замирает у столика Фреда и Мика. Женщина стоит позади, в нескольких метрах. Держа в руках сотовый, она принимается читать и писать мейлы.

Мик смотрит на мужчину. Теперь ясно, что это его сын, Джулиан. Он безусловно, безупречно красив – на любой вкус. Гордый и уверенный в себе, Джулиан отвечает на взгляд отца. Фред по очереди глядит то на одного, то на другого.

– Что ты натворил? – спрашивает Мик.

– Папа, все очень просто. Я влюбился в другую.

– Ей наверняка восемнадцать, так?

– Ей не восемнадцать. Ей тридцать. Вполне подходящий возраст.

– Сколько бы ей ни было, ты сделал глупость.

– Это ты так думаешь.

– Да, я так думаю. Такие как Лена на дороге не валяются. Теперь-то я, конечно, понимаю, что ты ее недостоин. Она для тебя слишком умная.

– Наверное. Зачем вы меня сюда позвали? Я не передумаю.

– Поначалу все так говорят. А потом умоляют жену или мужа пустить их обратно. Знаешь, сколько я на своем веку повидал таких историй…

– Мама ушла от тебя и ни разу не умоляла пустить обратно.

Мик обращается к Фреду:

– Что я тебе говорил? Видишь в кого он пошел, болван эдакий!

– Разве можно назвать болваном человека, который неожиданно, сам того не желая, хотя он боролся изо всех сил за то, чтобы остаться с женой, хотя он организовал фантастическое путешествие, не выдерживает просто потому, что влюбился в другую?

– Яблочко от яблони недалеко падает! Все это наигранно, высокопарно и глупо.

– Спасибо, папа.

– И что за шлюху ты себе нашел? – взрывается Мик.

– Это я.

Фред и Мик теряют дар речи. Подаются вперед. Они почти забыли о неприметной секретарше за спиной у Джулиана, а речь шла именно о ней. Она делает шаг вперед и с достоинством заявляет:

– Это из-за меня Джулиан потерял голову. Как только он получит развод, мы поженимся.

– Вот именно, – говорит Джулиан.

Фред и Мик с отвисшими челюстями, все еще не веря, глядят на нее и не находят слов.

Женщина встает рядом с Джулианом. Они обнимаются. Он – просто красавчик, как Джордж Клуни, она – наоборот.

– И кто ты такая, черт подери?

– Меня зовут Палома Фейт. Я не шлюха, я певица.

– Мы вместе работаем. Я – продюсер ее нового диска, – с гордостью объясняет Джулиан.

Мик из последних сил пытается вести себя разумно:

– Вы не оставите нас на минутку? Мне и тестю моего сына надо поговорить с ним наедине.

– Хорошо, но недолго. Мы не выдержим друг без друга больше пяти минут.

– Дорогуша, ты очень любезна. Не волнуйся, чтобы понять, что происходит в голове у моего сына, мне достаточно одной минуты.

Женщина удаляется неуклюжей смешной походкой. Мик и Фред провожают ее глазами, ждут, пока она выйдет из зала. Потом снова смотрят в лицо гордому и невозмутимому Джулиану.

Мик решает быть откровенным. Ему искренне хочется разгадать загадку человеческой души.

– Джулиан, извини, но я хочу понять. Наверное, это банально, наверное, я состарился и ничего не понимаю, но объясни мне, пожалуйста! Лена – красавица, как из сказки. Эта женщина – серая мышь, серее некуда. В общем, объясни мне, что ты в ней нашел?

Джулиан впервые теряется. Вздыхает. Смотрит в сторону.

– Тебе правда интересно?

– Да, интересно.

Джулиан не торопится. Удостоверившись, что женщина вышла из зала, он поворачивается к отцу и выпаливает:

– Она хороша в постели.

Мику и Фреду действительно нечего на это ответить.

Глава 21

Фред и Лена гуляют по чудесной долине.

Гордая, неприступная, Лена смотрит в пустоту.

Он растерян, не знает, что сказать. Потом отвлекается, услышав внезапно запевшую птицу, пока Лена не возвращает его в реальность.

– И кто эта дура?

– Ее зовут Палома Фейт.

– Чем она занимается?

– У нее самая непристойная на свете профессия. – То есть? Она проститутка?

– Хуже. Поп-звезда.

– А что говорит Джулиан?

– Я тебе рассказывал.

– Вообще-то, ты ничего не рассказывал. Бормотал что-то несвязное.

– Потому что Джулиан тоже бормотал. У него с головой не в порядке.

– А по-моему, в порядке. За два часа он принял двадцать решений. Ушел из дома. Снял квартиру. Обсудил развод с адвокатом. Он вовсе не выглядит растерянным. Говоришь, что она некрасивая, что в ней ничего нет, но что же он нашел в ней такого, чего нет у меня?

– А я откуда знаю?

– Ты говорил, что Мик спросил его об этом.

– Я так сказал?

– Да, ты так сказал. И что ответил Джулиан?

– Что-то не припоминаю.

– Папа, не зли меня. Ты все прекрасно помнишь, и вообще ты не умеешь врать. Рассказывай!

– Я правда не помню. Наверное, нес всякую чушь.

– Если ты мне не скажешь, я сейчас начну орать, прямо здесь. Что он сказал? Что же, черт возьми, есть у нее, чего, как он считает, нет у меня? Я хочу знать: что сказал Джулиан? Я хочу это знать.

Фред останавливается. У него больше нет сил. Он вздыхает. Решает пойти ей навстречу.

– Он сказал, что эта женщина хороша в постели. Лена каменеет. Лицо напрягается, становится злым. Холодно, с яростью Лена заявляет отцу:

– Мог бы мне этого и не говорить.

Она быстро уходит, бросив отца в одиночестве посреди долины. В голове у Фреда начинают звучать две ноты, которые играл мальчик, – теперь звучит не скрипка, а мрачный контрабас.

Голые тела людей всех возрастов, окутанные паром саун и турецких бань, в ракурсе против света кажутся мертвыми, принесенными в жертву жаре и поту.

Прекрасные и подтянутые тела, полные и округлые тела, старые и дряхлые тела. Люди трудятся, чтобы поддержать физическую форму. Люди пытаются отодвинуть будущее и нелепо гонятся за ушедшей молодостью.

Кроме того, виднеются очертания людей, лежащих с закрытыми глазами, погребенных в лоханях под горами травы. Словно ожившие луга.

Неподвижные натюрморты, контрабас продолжает негромко звучать, бесконечно повторяя две простенькие ноты.

Глава 22

Свечи, дым ароматических курильниц, полутьма.

Фред и Лена лежат на мраморных скамейках. Лежат голые, на спине, с ног до головы покрытые темной грязью. Словно статуи, словно фигуры, застывшие после извержения вулкана. Только глаза не покрыты грязью, безжизненный взгляд направлен в потолок, на котором разворачивается диковинная, завораживающая, волшебная игра света. Фред неловко пытается играть роль отца:

– Я понимаю тебя, Лена. Правда понимаю, поверь. Тишина. Лена долго не отвечает. Но когда она наконец заговаривает, голос звучит ясно, гневно, безжалостно.

– Ты меня понимаешь, папа? Ничего ты не понимаешь! Мама могла бы меня понять. С тобой мама десятки раз попадала в ситуацию, в которой сегодня оказалась я. Она всегда делала вид, будто ничего не происходит. Ты изменял ей с десятками женщин, а она вела себя как ни в чем не бывало. Не только ради нас, детей, прежде всего – ради тебя. Потому что любила тебя и все прощала. Что бы ни происходило, она хотела быть с тобой. С тобой – это с кем? С кем? Я все время ее об этом спрашивала. С человеком, который никогда, ничего и никому не дал. Ты никогда, ничего и никому не дал. Ни ей, ни мне, ничего. Ты дал только музыку. Музыку, музыку, музыку! В твоей жизни ничего больше не было. Музыку. Ты был таким черствым. Ни разу не приласкал, не обнял, не поцеловал, ничего. О детях ты никогда ничего не знал. Плохо им или хорошо. Ничего. Все легло маме на плечи. Дома ты ей повторял два слова: “Мелани, тихо!” Мама нам объясняла: “Тихо, папа сочиняет”, “Тихо, папа отдыхает, у него сегодня концерт”, “Тихо, папа отдыхает после концерта”, “Тихо, папа разговаривает по телефону с важным человеком”, “Тихо, сегодня к папе придет Стравинский”. Ты хотел быть как Стравинский, но у тебя не было и капли его гения. “Мелани, тихо!” – только это ты и мог сказать. Ты так ничего и не узнал о маме! Никогда не задумывался о том, что она страдает. Сейчас то же самое: прошло десять лет, а ты ни разу не принес ей цветы. А письмо! Думаешь, мама его не читала? Нет, ты ошибаешься. Она нашла его и прочитала. А потом его нашла я. Может, ты уже и забыл об этом письме, а я нет. Письмо, в котором ты признавался в любви к мужчине. Маме пришлось и это проглотить. “Мои неизбежные эксперименты в сексуальной сфере”, – писал ты. Музыкальных экспериментов тебе не хватало, тебе потребовались гомосексуальные эксперименты! На ее страдания тебе было наплевать. Так что не надо говорить мне, что ты меня понимаешь, потому что ты ничего не способен понять.

Она закончила. Тишина. Фред не отвечает ни слова. Они с дочерью лежат, погребенные под слоем грязи, и глядят в потолок.

Глава 23

На большой стене спортивного зала отеля оборудован скалодром.

Хиппи-альпинист висит у стены на самом верху, в восьми метрах от земли. Держась одной рукой, он висит в пустоте, без страховки, с непринужденностью, которая не может не вызывать восхищения. Потом он обращается к бледной тринадцатилетней девочке, стоящей внизу, у стены. Она не вскарабкалась вверх ни на сантиметр. Мужчина ласково зовет ее сверху:

– Давай, Фрэнсис, попробуй!

Девочка смотрит на него снизу и ничего не отвечает, только грызет ногти.

– Тебе не хочется забраться и взглянуть на мир сверху?

Девочка опять смотрит на него и кивает.

– Отлично, тогда попробуй!

Она отрицательно мотает головой.

– Ладно, тогда подожди.

Три резких движения – и альпинист снова стоит на земле.

– Залезай мне на плечи.

Девочка залезает на плечи огромному мужчине. Он начинает ловко карабкаться по стене, без усилий, словно у него на плечах не человек, а легкий рюкзак.

– Пока мы поднимаемся, гляди вниз. Гляди, как красив мир сверху.

Девочка, вцепившаяся мужчине в плечи, оборачивается и смотрит вниз. Там, внизу, в дверях спортзала кто-то стоит и смотрит на них. Это Лена.

Девочка похлопывает альпиниста рукой по плечу, словно призывая его оглянуться. Он оборачивается, смотрит вниз, но Лены больше нет. Она ушла.

Глава 24

Другой гостиничный парк, более укромный, сливающийся с пейзажем, граничит со зданием, в котором проживает персонал. Сюда никто не заходит. Главное здание отеля кажется совсем далеким. В парке разбросаны пышные розовые кусты и небольшие фонтаны, журчит искусственный ручеек. Все не очень убедительно изображает нежный, цветущий рай.

Как мы сказали, никого не видно. Впрочем, один человек здесь все-таки есть, это Фред. Он сидит на скамейке. Посасывая конфетку, он смотрит на бегущий через парк ручеек. В его глазах читается такая тоска, что кажется, он того гляди расплачется. Он выглядит задумчивым, отсутствующим, погруженным в свои мысли. Внезапно он приходит в себя. Достает носовой платок, высмаркивается, четырежды быстро вытирает нос, складывает платок и засовывает в карман.

Пока он убирает платок, его внимание привлекает нечто за окном комнаты первого этажа. Он различает силуэт робкой миниатюрной массажистки: на ней футболка и шорты, она пластично танцует. Танцует перед телевизором, на котором запущена одна из игр “Кинект”. Стилизованная женская фигурка на экране показывает ей, как выполнять движения.

Забавно и трогательно видеть, как худенькая девушка играет в виртуальный теннис, отдаваясь игре без остатка. Он взмокла, волосы прилипли ко лбу и вискам.

Фред следит за ней, а его рука инстинктивно потирает конфетную обертку, создавая музыкальный ритм.

Фред не замечает, что за его спиной стоит мужчина в белом махровой халате и тоже смотрит на играющую девушку. Это Джимми Три, американский актер.

Глава 25

Многолюдный ужин. В зале ресторана по-прежнему царит глубокая тишина, как в морской бездне.

Фред и Мик наблюдают за безмолвной немецкой парой, которая сегодня снова одета в тон, в голубое.

В зале появляется Лена. Она отказалась от сдержанного, строгого стиля, изменила прическу и надела весьма откровенный наряд.

В сердце Мика рождается воспоминание:

– Ты мне напоминаешь Бренду Морель в тридцать лет. Когда она снималась у меня в “Дома у Джеймса”. Тебе надо всегда так одеваться, Лена.

– С сегодняшнего дня так и будет.

Фред следит за ней взглядом, но она намеренно не смотрит на него. Лена усаживается рядом с Фредом и Миком.

Сидящий за другим столиком хиппи-альпинист не может не заметить красоту Лены. У него загораются глаза, но вскоре гаснут, словно он заранее не верит в победу. Альпинист с безутешным видом роняет ложку в тарелку и перестает есть.

Джимми сидит за своим столиком с Марком Козелеком и друзьями. Приятели, разбившись на пары, болтают, только Джимми внимательно, не упуская ни малейшей подробности, следит за альпинистом и Леной.

Потом, в тишине, внезапно происходит нечто невероятное.

Немка из безмолвной пары спокойно поднимается и с неожиданной силой отвешивает мужу пощечину. Тот чуть не падает со стула.

Естественно, все, остолбенев, поворачиваются к ним и наблюдают за сценой.

Женщина с большим достоинством поворачивается и выходит из ресторана.

Мик, Фред и Лена с раскрытыми от удивления ртами, словно окаменев, следят за происходящим.

Приятели Джимми Три начинают тихонько посмеиваться, но Джимми не смеется. Он тоже с раскрытым ртом следит за сценой.

Получивший пощечину муж не обращает ни малейшего внимания на посторонние взгляды. Он спокойно продолжает есть грибной суп-пюре.

Тучный латиноамериканец, опираясь на жену, выходит из-за стола и с трудом пересекает зал, направляясь к выходу. Поравнявшись с получившим пощечину мужчиной, он останавливается. Пожилой немец поднимает глаза, и тут латиноамериканец делает нечто совершенно неожиданное: сначала он еле заметно улыбается мужчине, а потом гладит его по щеке. На лице у немца написана благодарность, он силится улыбнуться в ответ.

Затем, в повисшем гробовом молчании, латиноамериканец уходит.

Джимми Три, разумеется, все видел, он того и гляди расплачется.

Глава 26

В парке, перед бассейном, как обычно, устроили летнюю сцену. Сегодня выступает местная певица в сопровождении трех музыкантов. Певице лет под пятьдесят, одета она элегантно.

Сидящие на стульях зрители внимают чудесному концерту.

За одним из столиков Фред, Мик и Лена. Они молча слушают женщину, замечательно исполняющую “Лили Марлен”.

Джимми Три стоит и, словно околдованный, слушает песню. Он серьезен, сосредоточен, шепчет слова на немецком. Текст песни он знает наизусть.

Внезапно он замечает, что слева от него кто-то есть. Джимми поворачивается: молчаливая немка смотрит на него, протянув руку, словно приглашая на танец. Он улыбается немке и подходит к ней. Они начинают танцевать медленный танец.

Муж немки, сидящий за одним из столиков, еле сдерживает гнев. Его сжигает ревность.

Фред и Мик, которых разбирает любопытство, не сводят глаз с танцующей пары – актера и немки.

Джимми шепчет на ухо женщине, словно сообщая известный факт и не имея ни малейшего намерения завоевать даму:

– Вы знаете, что у вас потрясающие духи?

Мик и Фред на расстоянии ждут, что же ответит женщина.

Растерявшись, она ничего не отвечает, лишь крепче обнимает Джимми. Джимми тоже обнимает ее чуть сильнее и отдается танцу, закрыв глаза. Козелек и приятели, сидя за своим столиком, с серьезным видом смотрят на Джимми.

Хиппи-альпинист неуклюже пытается сделать вид, что оказался здесь случайно, но он явно бродит вокруг, чтобы увидеть Лену. Она его даже не замечает. От волнения он, опытный альпинист, спотыкается о ножку столика и чуть не падает.

“Лили Марлен” допета. Немка улыбается Джимми, он улыбается ей в ответ. Они расстаются.

Женщина возвращается к мужу. Он глядит на нее с яростью. Жена знает об этом и предпочитает на него не смотреть.

Появляется Джимми Три с чашкой травяного чая и усаживается рядом с Фредом. Они обмениваются улыбками: Фред и Джимми явно друг другу симпатизируют.

– Просто чай или чай с джин-тоником?

– Просто чай. Стараюсь быть пай-мальчиком. Фред улыбается:

– Жаль.

Он высмаркивается, совершая обычный ритуал. Джимми наблюдает за ним.

– Как идет работа над ролью? – спрашивает Фред.

– Ну… вроде неплохо. Нашел несколько интересных деталей.

– Отлично.

– Сегодня утром. девушка перед телевизором. Я ее тоже видел. Это было. это было.

– Незабываемо.

– Вот именно. Самое подходящее определение: незабываемо.

Джимми допивает свой чай и прощается, как обычно, шутливо отдав честь. Фред улыбается ему, но слова Лены сразу прогоняют улыбку.

– Наверное, все дело в том, что у нас с Джулианом нет детей.

Фред поворачивается к ней. Отвечает серьезно:

– Я не знаю, в чем дело. Я не стану врать или говорить то, чего сам не понимаю, чтобы тебя поддержать. Ты права: я понимаю только музыку. Знаешь, почему я ее понимаю? Потому что музыке не нужны слова, не нужен опыт. Музыка просто есть. Мама смогла бы тебя понять. А я не могу. Но мамы теперь нет.

Они смотрят друг на друга и не произносят больше ни слова.

В пустом ресторане элегантная певица, исполнявшая “Лили Марлен”. Она сидит за одним из столиков в вечернем платье, у нее благородный, старинный профиль. Опустив глаза, сосредоточенная, словно голодный зверь, она поглощает куриное бедрышко, держа его руками. Внезапно она замирает. Поднимает взгляд в пустоту, неподвижный, ничего не выражающий взгляд, в это мгновение у нее в голове звучит строчка из “Лили Марлен”, которую она поет без сопровождения. Женщина снова опускает глаза на куриное бедрышко, обрывает песню. С прежней жадностью набрасывается на еду.

Поздно. В парке, где проходят концерты, никого нет. Только Фред Баллинджер спит, сидя на стуле. Огни приглушены. Фред открывает глаза и видит, как ветер качает в унисон десяток кресел-качалок в саду. Все остальное неподвижно.

В вестибюле отеля никого нет. На диване сидит пухленькая, некрасивая девушка-эскорт. Ей, как всегда, неловко.

Через холл проходит Мик Бойл. Он возвращается к себе в номер. Его взгляд падает на девушку. Она подмигивает, неуклюже подавая ему знак.

Мик улыбается ей по-отечески, эта улыбка – как вежливый отказ. Он проходит мимо.

Девушка опять серьезнеет и грустнеет, однако, пройдя несколько метров, Мик останавливается, словно передумав.

Девушка заметила, что он остановился, но намеренно не поднимает на него глаз.

Мик оборачивается к ней. Он тоже серьезен, заметно, что он никак не может решиться. Он раздумывает. Смотрит на девушку.

Она все-таки глядит на него, но уже поздно. Мик ушел.

Глава 27

Двуспальная кровать. Фред и Лена спят.

За окнами комнаты, на балконе, медленно зажигается театральный свет, освещающий десять женских фигур в черном. Женщины серьезны и неподвижны.

Тихо начинает звучать скрипка, исполняющая первые ноты “Приятной песенки номер три”.

Десять женщин подхватывают мелодию скрипки и начинают изумительно петь. У всех женщин сопрано.

Фред открывает глаза и говорит:

– Хватит!

Внезапно, словно испугавшись, Фред сбрасывает одеяло и кидается к окну. На балконе никого нет. Там пусто и темно. Фред яростно колотит кулаками по стеклу и кричит:

– Хватит! Немедленно прекратите петь. Хватит!

Лена внезапно просыпается. Она встревожена. – Папа, перестань! Тебе приснилось.

Фред приходит в себя. Он прекращает кричать и растерянно замирает, словно прилипнув к стеклу. Лена смотрит ему в спину и не знает, что сказать.

Глава 28

Парашютисты-любители плавно и бесшумно кружатся чуть ниже острых горных вершин.

Фред и Мик прогуливаются.

Ни с того ни с сего, немного бравируя и делая вид, что он случайно завел об этом речь, Фред заявляет:

– Сегодня утром я долго-долго мочился. Долго и много. Пока мочился, думал: “Господи, когда же это закончится? Ну когда?” А оно не кончалось. Я так не радовался уже много месяцев.

Мик с трудом скрывает досаду:

– Отлично. Рад за тебя.

Фред замечает, что друг огорчен.

– Да я пошутил, Мик. Ничего такого не было.

– С такими вещами не шутят, Фред. Простата – дело серьезное.

– Ты всегда попадаешься. Шестьдесят лет веришь всему, что я говорю.

– Я придумываю истории. Чтобы придумывать, я должен всему верить. Помнишь, что было позавчера? Ты мне сказал, что уже не помнишь своих родителей?

Фред смеется:

– Нет, не помню.

– А вот и нет, прекрасно ты все помнишь. Ты заставил меня задуматься над тем, что я не только не помню своих родителей, я вообще не помню своего детства. Помню только одно.

– Что?

– Помню, как я научился кататься на велосипеде. В этом нет ничего необычного, но я был так счастлив! Именно счастлив! Сегодня утром, словно по волшебству, я впервые вспомнил, что произошло потом.

– Потом ты свалился.

– А ты откуда знаешь?

– Потому что падали все, Мик. Ты чувствуешь, что научился, ты счастлив и забываешь притормозить.

– Разве это не великая метафора жизни?

– Не надо спешить с выводами, Мик.

И тут происходит нечто удивительное. Мальчуган лет одиннадцати мчится навстречу им по горной тропинке. Едет на горном велосипеде, с потрясающей ловкостью едет на одном колесе. Мик и Фред глядят на него, утратив дар речи. Мальчишка проносится мимо, по-прежнему катя на одном колесе, на бешеной скорости, безмолвный, как призрак. Приятели в восторге смотрят ему вслед.

Фред задумывается, потом говорит:

– Знаешь что, Мик?

– Что?

– По-моему, мы с тобой никогда не умрем.

Мик поворачивается к приятелю. Улыбается и торжественно заявляет:

– Не надо спешить с выводами, Фред!

Вдруг что-то привлекает его внимание: он замечает молчаливых шестидесятилетних немцев, одетых в зеленое. Супруги входят в густой лес. Фред подает знак Мику. Тот оборачивается и тоже смотрит на немцев, которые буквально растворяются в лесу. Недолго думая, Фред оборачивается к Мику и с серьезным видом говорит:

– Пошли за ними!

Глава 29

Фред и Мик с невозмутимыми лицами притаились за кустами ежевики. Они смотрят. И что же они видят?

Видят шестидесятилетних мужчину и женщину, которые стоят, прислонившись к дереву, наспех стянув одежду. Он овладевает ею с пылом подростка, наконец-то дорвавшегося до секса.

Оба получают неземное удовольствие. Мужчина неистовствует. Она вот-вот кончит. Вот они кончают. Оба, одновременно. В унисон. Достигают мифического одновременного оргазма. И кричат от наслаждения.

На свой лад они поговорили друг с другом.

Фред все с тем же невозмутимым видом достает бумажник и протягивает Мику пятьдесят франков.

Глава 30

Фред идет по коридору.

В дверях номера его ждет Лена.

Она взволнована, встревожена, ей не терпится поговорить с отцом. Она сразу выпаливает:

– Папа, куда ты запропастился? Тебя уже целый час ждет один человек. Говорит, что он посланник королевы Елизаветы.

Фред фыркает, словно не рад гостю.

– Я проводила его в гостиную.

Глава 31

Лена наливает королевскому посланнику кофе. Мужчины, разделенные столиком, усаживаются друг напротив друга: один на диван, другой в небольшое кресло. Лена садится на стул за спиной у отца.

Королевский посланник нервно постукивает пальцами по карману брюк, в котором, судя по очертаниям спрятанного под тканью предмета, лежит пачка сигарет. Фред замечает это.

– Если хотите, здесь можно курить.

Королевский посланник не верит своим ушам. Он не может опомниться, словно только что произошло землетрясение.

– Как же так?

– Директор отеля – меломан. Так что у меня есть некоторые привилегии.

Посланник расплывается в улыбке, выражающей бесконечную благодарность.

– Вы и сами не знаете, какое мне делаете одолжение.

– Вы напряжены?

– Очень, – признается тот, делая глубокую, спасительную затяжку.

– А вот пепельницы у меня нет.

– Ничего страшного. Обойдусь.

– Рассказывайте, а то у меня мало времени. Мне скоро предстоит полное промывание кишечника.

Посланник инстинктивно морщится, словно от боли, и спрашивает:

– Это больно?

– Нет, просто неприятно.

Вздохнув, мужчина переходит к делу:

– Я не сумел убедить королеву. Я объяснил ей, что вам не хочется исполнять “Песенки”. Предложил ей другой репертуар. Другого музыканта. Вообще другой концерт. Она ни о чем другом и знать не желает. Ничего не поделать. Она требует вас и только вас и только ваши “Приятные песенки”. Говорит, что принц Филипп ничего другого не слушает.

– Мне очень жаль. Не хочу показаться невежливым. Но этого не будет.

– Почему?

– Я вам уже объяснил в прошлый раз. По личным причинам.

– А нельзя как-то устранить эти личные причины?

– К сожалению, нет.

– Послушайте, я вас умоляю. У меня непростая работа. Я должен вернуться в Лондон, заручившись вашим согласием.

– Я не даю согласия.

Лена внимательно следит за беседой.

– Что вас не устраивает? Я не понимаю. Дата? Место? Оркестр? Сопрано? Королева?

– Пожалуйста, не настаивайте. У меня есть причины личного характера.

Королевский посланник теряет дипломатичность и несколько меняет тон:

– Да что же это за такие личные причины?

Фред не отвечает.

Лена начинает догадываться. Мы не догадываемся, а она да. Тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, она начинает плакать.

– Причины на то и личные – я не обязан о них рассказывать.

– Помогите же мне найти выход и устранить эти личные причины. Что вас не устраивает?

Фред отвечает небрежно:

– Сопрано.

Королевский посланник сияет. Он полагает, что нашел выход.

– Мы заменим сопрано. Это не проблема.

– Бесполезно.

– Даже Чо Суми, лучшая в мире сопрано, заявила, что будет счастлива выступить вместе с вами. Счастлива! На седьмом небе от счастья!

– Мне нет до этого дела.

– Что вы имеете против нее?

– Ничего! Я с ней даже не знаком.

– Тогда что же?..

Фред впервые теряет терпение. Он повышает голос, почти кричит:

– А тогда хватит! Хватит!

Лена плачет еще горше, ее глаза полны слез. Она пытается это скрыть, но у нее не получается.

Королевский посланник замечает ее слезы и не может понять. Он умолкает. Напряженно размышляет, но так и не находит слов. Признавая свое поражение, он разводит руками.

– Я честно не понимаю. В чем проблема?

Фред снова кричит. Слова вылетают сами собой, похоже, он себя не контролирует.

– Проблема в том, что я написал “Приятные песенки” для моей жены! Их пела только моя жена. Их записывала только моя жена. Пока я жив, их будет исполнять только моя жена. Но проблема, мой дорогой, в том, что моя жена больше не может петь. Теперь понятно? Понятно?

Лена закрыла лицо руками. Она с трудом сдерживает рыдания.

Фред выглядит обессиленным, взбешенным, измученным.

Королевский посланник не знает, что сказать. Он встает и гасит сигарету прямо в пачку. С подавленным видом произносит:

– Да, теперь я понял, приношу вам глубочайшие извинения.

Он быстро направляется к выходу.

Остальные так и сидят: глядящий в пустоту Фред, за его спиной – плачущая Лена.

В коридорах весело звенят колокольчики.

На мостике, где курят служащие отеля, все гасят сигареты и, словно услышавшее окрик пастуха стадо, возвращаются в отель на рабочие места.

Глава 32

Юная массажистка смазывает руки маслом.

Фред Баллинджер лежит на животе на массажном столе, опустив лицо в отверстие, и разглядывает стоящие на полу маленькие сандалии массажистки.

Девушка нежно кладет ладони Фреду на голую спину. Начинает массировать, но вскоре останавливается.

– Я сделаю вам другой массаж, вы напряжены. Вернее, нет, не напряжены. Вы взволнованы.

– Ваши руки все понимают.

– Через прикосновения можно многое понять. Только люди почему-то боятся прикасаться друг к другу.

– Наверное, им кажется, что прикосновения связаны с удовольствием.

– Тем более нужно трогать друг друга и не разговаривать.

Фред умолкает. Он разглядывает пол. Спустя некоторое время спрашивает:

– Вы не любите разговаривать?

– Я никогда не знаю, что сказать, – честно признается она.

– Мы часто забываем о том, что искренность – это замечательно. Правда?

Массажистка начинает массировать по-другому. Ей нечего сказать, поэтому она больше не разговаривает.

Фред расслабляется и закрывает глаза.

Глава 33

Мик и его сценаристы карабкаются по крутой тропинке к вершине горы. Навстречу им попадается спускающаяся вниз молодая семья. Отец несет в рюкзачке на спине трехлетнего сына. Малыш сладко спит. Мик смотрит на него.

Они забираются на вершину, где оборудована удобная площадка. Здесь можно послушать тишину, звенящую в чистом воздухе, полюбоваться прекрасным видом на Альпы и на долину.

На площадке подзорная труба – такие обычно устанавливают для туристов. Чтобы посмотреть в трубу, нужно опустить монетку.

Сценаристы молча любуются видом. Мик отделяется от них и опускает монету в подзорную трубу.

Потом говорит ребятам:

– Идите сюда, взгляните!

Первой подходит девушка. Мик объясняет ей, остальные стоят вокруг и тоже слушают.

– Теперь послушай! Видишь гору напротив?

– Да. Кажется, она совсем близко.

– Точно. Так видишь в молодости. Все кажется совсем близким. Это будущее. А теперь иди сюда.

Он берет ее за руку и подводит к подзорной трубе с другой стороны.

Девушка глядит на лица своих юных друзей, которые теперь кажутся совсем далекими, хотя они стоят в паре метров от нее.

– А так видишь в старости. Все кажется далеким. Это прошлое.

Девушка растрогана. Ей не видно (потому что, если смотреть в трубу с противоположной стороны, все кажется очень далеким), что парень, с которым она вечно ссорится, тоже растроган.

Никто не знает, что сказать.

Мик подходит к сумке, присаживается, достает бутылку шампанского и пластиковые стаканчики, а тем временем объясняет:

– В молодости я говорил себе: когда состарюсь, я не должен повторять ошибку всех стариков, не должен стать придирчивым и назойливым. И вот я стал придирчивым и назойливым. Так что простите меня. Ладно, пора поговорить о серьезных вещах: Бренда ждет не дождется начала съемок. А я страшно горд тем, что написал сценарий вместе с вами. Я должен вам кое в чем признаться. Я снял двадцать фильмов, но все они не имеют никакого значения. Для меня важен только этот фильм. Потому что в нем… да, одним словом, это мое духовное, идейное и нравственное завещание. Для меня существует только этот фильм. И ничего другого. Так что давайте выпьем за окончание работы над третьим вариантом сценария “Последнего дня жизни”.

– А как же финал, Мик?

– Финал мы рано или поздно найдем. Ваше здоровье!

В чудесном парке с вековыми деревьями и покрытыми навесом дорожками никого нет. Появляется приземистый мужчина с огромным пузом, с головы до ног намазанный грязью для массажа. Мужчина похож на неудачно вылепленную статую. В руке он сжимает сотовый и сердито кричит в телефон по-итальянски с сильным неаполитанским акцентом: – Бебе, ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты требуешь, чтобы я через два дня поставил тебе моцареллу, двадцать четыре тысячи головок. Ты в каком мире живешь? Слушай меня внимательно: не смей трепать мне нервы, пока я отдыхаю и расслабляюсь, потому что тот, кто последним прервал мой отпуск и помешал мне расслабиться, сам потом уже больше никогда не расслабился… Пока! Завтра напишу по WhatsApp.

Глава 34

Джимми Три и Фред Баллинджер плещутся в бассейне. Они прижались спиной к стене, отдавшись убаюкивающему мощному потоку воды.

Фред открывает один глаз и видит неподалеку Мика, прогуливающегося вместе с врачом. Они о чем-то напряженно беседуют. Фред закрывает глаз.

Джимми и Фред молча лежат в воде с закрытыми глазами, пока их не пробуждает появление мальчика-скрипача.

– Здравствуйте, Фред Баллинджер!

– Привет!

– Я хотел вам сказать, что проверил у администрации отеля. Вы на самом деле Фред Баллинджер.

– Отлично, я рад, что ты в этом уверен.

Джимми Три улыбается.

– Я хотел вам сказать кое-что еще.

– Говори!

– Я хотел сказать, что, с тех пор как вы исправили мне положение локтя, мне стало удобнее играть. Скрипка звучит естественнее.

– Очень хорошо. Знаешь, почему так выходит? Потому что ты левша. Левши не любят правила, неправильное положение руки им помогает.

Внезапно рядом с ними возникает физиономия тучного латиноамериканца. Он слышал весь разговор и теперь, с сильным испанским акцентом, откровенно признается всем троим:

– Я тоже левша.

Фред, Джимми и мальчик смотрят на него. Они растеряны и взволнованы.

Джимми приветливо улыбается ему и говорит:

– Господи! Да ведь всему миру известно, что вы левша.

Глава 35

Лена, закутанная в одно полотенце, сидит на берегу прелестного пруда в гостиничном парке. С рассыпанными по плечам мокрыми волосами она кажется еще красивее. Перед ней стоит взволнованный хиппи-альпинист. На нем тоже одно полотенце, он похож на огромного медведя. Волосатые плечи, волосатая грудь, борода, длинные волосы – громадный дружелюбный зверь.

Лена сидит с закрытыми глазами. А он не может оторвать от нее своих добрых глаз.

Альпинист сглатывает, набирается духу, собирается заговорить, робеет, потом все же решает попытаться. Это его шанс. С заметным тирольским акцентом он произносит:

– Меня зовут Лучо. Лучо Мородер.

Растерявшись, он глупо смеется. Смех звучит, как раскат грома.

Лена открывает глаза и равнодушно, без всякого выражения отвечает:

– Здравствуйте.

– Я альпинист. А еще инструктор. Провожу здесь, в отеле, тренинг. – Он вновь разражается глупым смехом, заставляющим усомниться в его умственных способностях.

– А это часы Forerunner 620 с цветным сенсорным дисплеем, они оценивают VO_2max, то есть максимальный объем кислорода, который ты потребляешь при максимальных нагрузках. Подарю на Рождество двоюродному брату. Мы всегда поднимаемся вместе. Брат тоже должен был приехать сюда, но поскользнулся в ванне и сломал бедро.

Лена вежливо улыбается:

– Ванна опаснее Эвереста.

– Верно подмечено. – Альпинист на мгновение умолкает. – Знаете, что я однажды нашел на вершине K2?

– Что?

– Тумбочку.

– Не может быть.

– А вот и может. Я открыл дверцу, но внутри ничего не было. – Помолчав, альпинист продолжает: – Знаете, подниматься в горы – это так здорово. Чувствуешь себя свободным.

Он снова глупо смеется, словно сам не уверен в собственных словах.

Лена опять закрывает глаза и отвечает с легкой иронией:

– Я бы чувствовала только страх.

– Знаете, страх – это тоже здорово. – Он опять смеется.

Лена открывает глаза, но не смотрит на него.

Рядом с прудом возвышается стеклянный куб, в котором находится крытый бассейн. Высоко за стеклом стоит Фред Баллинджер и бесстрастно смотрит вниз на дочь.

Глава 36

Фред, Мик и Джимми Три в белых махровых халатах мирно загорают на лежаках. Глаза у них закрыты.

Фред дремлет с газетой на коленях. Мик и Джимми болтают.

– Кто самая талантливая актриса из тех, с которыми вы работали, мистер Бойл?

– Бренда Морель. Все всякий сомнений. Просто гений. За всю жизнь она вряд ли осилила больше двух книг, одна из которых – ее автобиография, которую ей, естественно, сочинил литературный негр, но Бренда остается гением.

Джимми хихикает:

– В каком смысле гением?

– Тому, кто умеет воровать, культура не нужна. Твои университеты – это кражи. Бренда как раз такая. Даже когда она благодаря моим фильмам стала звездой, она не забыла, что ее дом – улица. Она так и осталась на улице, воруя все у всех. Все у всех. Так она создала незабываемых персонажей. И получила двух “Оскаров”.

– А что она воровала?

– Мы снимали “Хрустальную женщину”. Во время одной сцены в глубине павильона прошел хромой электрик: когда он ступал на короткую ногу, раздавалось еле слышное шарканье. Никто его не услышал, а она услышала. Она остановила съемки и сказала “стоп”. Я заорал: “Бренда, ты что творишь? Я один говорю здесь “стоп”. “Еще чего, – отвечает она, – если мы ошиблись с героиней, я сама говорю “стоп”. Она уставилась на электрика. Тот был готов провалиться на месте, а она вся загорелась и сказала: “Мик, у моей героини одна нога должна быть короче другой. Она хромает”. Я чуть со стула не свалился и говорю ей: “Бренда, ты с ума сошла? Твоя героиня не может хромать. Ты играешь женщину, которую желает весь мир, все мужчины мечтают с ней переспать, это женщина-мечта”. А она отвечает: “Мик, у мечты все тоже может быть непросто”.

Джимми смеется:

– Она была права. После этого она получила второго “Оскара”.

Глухой прерывистый шум, который поначалу слышит только Фред, заставляет его открыть глаза. Но из-за слепящего солнца ему видно лишь маленький черный диск, взлетающий вверх в небо и падающий вниз. Шум – и снова появляется черный диск.

Фреду любопытно, он решает пойти посмотреть, что происходит. Он удаляется, Джимми Три и Мик Бойл следуют за ним.

Глава 37

Когда Фред, Мик и Джимми подходят к теннисному корту, от увиденного они теряют дар речи.

Тучный латиноамериканец с нечеловеческим усилием выполняет трюк, который по силам разве что инопланетянину: левой ногой он подбрасывает высоко в небо теннисный мяч, а когда мяч опускается, не давая ему коснуться земли, латиноамериканец вновь подбрасывает его метров на двадцать. Желтый мячик летит в небо.

Мяч падает, латиноамериканец снова бьет по нему и делает это настолько изящно, что невольно удивляешься и восхищаешься.

Мик, Джимми и Фред не верят своим глазам. И они правы.

Проделав этот трюк пять-шесть раз, мужчина останавливается. Он обессилен, еле дышит.

Джимми находит глазами прислоненную к ограде ореховую трость. Берет и быстро подносит латиноамериканцу.

Тот благодарит Джимми взглядом, полным признательности. С него льет ручьями пот. Не говоря ни слова, он медленно уходит, повернувшись к зрителям спиной и опираясь на трость.

Джимми, Фред и Мик так и стоят на теннисном корте, глядя на бывшего лучшего футболиста в мире, который с трудом покидает поле.

Глава 38

Обои в цветочек, в английском стиле.

У стены, как и каждый вечер, накрыт столик, на котором стоит великолепный серебряный сервиз.

Дамская сумочка бьет по сервизу. Все летит на пол. Падая, сумочка открывается. В ней ничего нет.

Мгновение спустя королевский посланник, потрясенный происшедшим, еле слышно говорит:

– Ваше величество, вы хотели меня ударить!

– Да, мистер Бейл, я хотела вас ударить.

Королевский посланник тяжело вздыхает, словно весь мир катится в тартарары.

Глава 39

Немецкая пара вновь ужинает в молчании. Они сосредоточенно жуют и смотрят куда-то вдаль.

Хиппи-альпинист убит горем, он окончательно потерял надежду. Он поглядывает на Лену, которая сидит за одним столиком с Фредом и Миком и не обращает на него никакого внимания.

Джимми Три ужинает с Марком Козелеком и другими приятелями. Все смеются, потому что Джимми очень похоже изображает Марлона Брандо.

Сегодня на ужин суши. Все едят палочками. Фред, Мик и Лена ужинают молча.

Лена, как всегда, докладывает отцу:

– Опять звонили французы. Настаивают, чтобы ты написал воспоминания… о работе, о жизни. Что им ответить?

Фред задумывается.

– Ответь. – Что сказать дальше, он не знает. Тишина. Лена и Мик ждут.

– Что? – спрашивает Лена.

– Чтобы они обо мне забыли! Так и скажи! Я на пенсии. Ушел на покой! Отдыхаю от работы и от жизни.

Мик поднимает глаза к небу, показывая, что уже не в первый раз слышит эту песню и она ему порядком надоела.

– Мне нечего рассказать, а главное – мне это не интересно, – продолжает Фред.

– Хватит нести чепуху! Своей музыкой ты выразил такие чувства, которые прежде никто никогда не выражал.

– Мик, мы придаем чувствам слишком большое значение.

Мик швыряет палочки на стол. Он разозлен.

– Когда ты строишь из себя погруженного в депрессию циника, ты просто невыносим. Как я мог быть твоим другом все эти годы, ума не приложу.

– Ты, Мик, терпеливый.

– А ты дурак.

– Это точно.

Лена пытается вмешаться, но взвинченный Мик опережает ее:

– Книга о твоей работе, о том, что тебе довелось пережить, останется на века. Она нужна молодым музыкантам, нужна всем. Это важно…

Фред перебивает его:

– Важно. Оставить потомкам воспоминания, передать знание. Я это слышу уже много лет, но все это – слабые алиби, которые люди находят, чтобы не видеть, в чем единственная проблема.

– И в чем же?

– В смерти, Мик! Смерть совсем близко.

– Думая о приближающейся смерти, ты перестаешь жить. Хотя на самом деле ты еще жив. – Мик решительно кивает. Он обращается к Лене: – Ты понимаешь, почему он выводит меня из себя?

– Да, Лена понимает, – отвечает Фред.

– Разве тебе не хочется вспомнить всю свою жизнь, свою работу? – спрашивает дочь.

– Нет. Мне горько об этом думать. Вы это можете понять? И вообще, мне нечего сказать. Стравинский уже все сказал. Они писал простую музыку, и все на него нападали. “Это святотатство”, – утверждали они. “Он предал модернизм”, – бушевали критики. А он просто заново открывал для себя прошлое и его отражение. И тогда он произнес замечательные слова: “Вы уважаете, а я люблю”. Что еще я могу прибавить?

Лена и Мик умолкают. Фред опять берет в руки палочки, но держит их в воздухе, не ест. Лена пристально глядит на него.

Неожиданно к ним приближается мальчик-скрипач. Фред его даже не замечает.

Мальчик нежно сдвигает на три сантиметра руку, в которой Фред держит палочку. Он словно поправляет положение руки. Фред поднимает на него глаза и печально улыбается.

Мальчик улыбается ему в ответ, а потом убегает – как все дети, он не ходит, а бегает.

Глава 40

На летней сцене в парке отеля на гвоздях возлежит факир.

За одним из столиков сидят с бесстрастным видом и смотрят представление Лена, Фред, Мик и Джимми Три. Джимми говорит:

– Что за тоска эти представления! Нам только мима не хватало.

– Мим обычно появляется к концу сезона, – сообщает Фред.

Факир как ни в чем не бывало встает с гвоздей. Публика аплодирует.

У факира покраснела спина, теперь он принимается изрыгать огонь. Потом объявляет:

– Всем большое спасибо! А сейчас перед вами выступит ансамбль исполнителей на альпийских рогах.

На сцену поднимаются восемь стариков с длиннющими рогами. Раздается заунывное гудение.

Человек, похожий на директора отеля, приближается к столику и обращается к Джимми Три. Фред, Мик и Лена слушают их беседу.

– Извините, мистер Три, в отель прибыла новая гостья. Ее зовут Джойс Оуэнс, она только что победила на конкурсе “Мисс Вселенная”. Она ваша большая поклонница и мечтает с вами познакомиться.

– О’кей, я не против.

Директор подает знак, из темного уголка парка появляется Мисс Вселенная.

Все ожидают ее с лихорадочным волнением, но их постигает глубокое разочарование. На Мисс Вселенной дешевый широкий комбинезон, полностью искажающий ее формы, так что она кажется толстой. У нее плохая кожа, грязные, ослабленные волосы; хотя на улице темно, на ней солнечные очки с фиолетовыми стеклами в вульгарной и несоразмерно большой для ее лица оправе. Вдобавок ко всему, когда она здоровается с Джимми, обнаруживается, что у нее неприятный голос.

– Рада с вами познакомиться. Я ваша большая поклонница. Я буквально влюбилась в вас, когда вы сыграли мистера Кью.

Джимми Три поднимает глаза к небу. Он больше не может слышать о мистере Кью.

– Я смотрю все фильмы о роботах, но этот самый любимый.

– Спасибо. А фильмы не о роботах вы смотрите? – спрашивает Джимми с сарказмом.

– Конечно! У меня вся жизнь впереди, я хочу стать актрисой. Не хочу зарабатывать одной красотой.

Джимми хихикает.

– А что еще вы смотрите? Мультфильмы?

Мисс Вселенная напрягается:

– Смотрю все, что хочется.

– Молодец, Мисс Вселенная!

Теперь Мисс Вселенная выглядит очень серьезной.

– Знаете что, мистер Три?

– Что?

– Я ценю иронию, но когда в ней сквозит злоба, ирония слабеет и превращается в нечто иное.

– Во что же? Ну-ка, послушаем.

– В обиду на жизнь. В данном случае – не в мою, а в вашу обиду.

Теперь напрягается Джимми, он нервничает.

– Это я обижен на жизнь, Мисс Вселенная?

– Я счастлива, что участвовала в конкурсе на звание Мисс Вселенной, а вы счастливы, что сыграли мистера Кью?

Актер не знает, что ответить.

Повисает неловкое молчание.

Джимми протягивает руку Мисс Вселенной, словно признавая свое поражение. Не пожав его руки, она удаляется.

Мик Бойл приглаживает волосы ладонью. Джимми смотрит на него. Потом, глядя на Мисс Вселенную, которая уходит быстрыми шагами, говорит, чтобы разрядить обстановку:

– Терпеть не могу, когда люди хвастаются своей молодостью.

– Особенно если их собеседник не молод, – прибавляет Фред.

Мик смеется:

– Эту женщину нужно зарезать. Точно, зарезать! Фред поворачивается к Джимми, который опять внимательно слушает выступление ансамбля. Не без иронии говорит ему:

– А эта Мисс Вселенная вовсе не дура.

Не глядя на него, Джимми быстро отвечает:

– Вовсе нет!

Оба широко улыбаются.

Лена следит за уходящей Мисс Вселенной тем особым взглядом, которым женщины смотрят на женщин, и, когда та исчезает из виду, делает нечто неожиданное: поворачивается на девяносто градусов и пристально смотрит на хиппи-альпиниста, который, естественно, все это время пялился на нее. Глаза альпиниста начинают блестеть так, как еще никогда не блестели.

Глава 41

Звучит мелодия, услышав которую даже мертвец пустится в пляс: Can’t Rely on You. Шикарная “мазерати” несется по залитой солнцем горной дороге. За рулем Джулиан. С заднего сиденья к нему тянется Палома Фейт с шикарным макияжем. Это она поет. Она в одном нижнем белье, двигается Палома плавно и чувственно. Она совсем не похожа на неряшливую и безликую женщину, которую мы видели в отеле. Кончиком языка она проводит по уху Джулиана, тот воет от удовольствия. Палома ползает на четвереньках, словно запертая в салоне пантера, от нее исходит все более мощный эротический призыв. Словно змея, она ускользает и легко, не прекращая петь, выбирается через окошко наружу.

Палома залезает на крышу машины, встает на ноги, танцует и поет, продолжая чувственно двигаться.

Она не падает с движущегося автомобиля, потому что все происходит не на самом деле. Это видеоклип.

Джулиан высовывается в окошко и смотрит на нее снизу, возбужденный и что-то бестолково бормочущий. Хватая Палому, он высовывается так далеко, что ему приходится держать руль ногой. Машину бросает в сторону, но опасности нет, это видеоклип.

Чтобы не попасть в аварию, Джулиан усаживается обратно на водительское место. Сосредотачивается на дороге, но ненадолго: за передним стеклом автомобиля появляется Палома.

Она медленно съезжает вниз и ложится на капот. Прижавшись к стеклу, она подмигивает Джулиану, строит глазки, показывает язык и много чего еще, перекатываясь по капоту, пока машина мчится со скоростью двести километров в час. Волосы Паломы развеваются на ветру.

Наконец Палома, словно акробат, через окошко забирается обратно в салон.

Она усаживается рядом с Джулианом. Ему не терпится дотронуться до нее, но она с видом опытного знатока не позволяет этого, чтобы усилить напряжение.

Все это время она продолжает петь. На мгновение прерывается и говорит:

– Гляди, что я тебе сейчас покажу!

Она открывает бардачок и достает невиданную эротическую игрушку.

Это большой мяч из черной резины, из которого угрожающе торчат блестящие металлические шипы. Как используют этот предмет – страшно подумать.

– Гляди, дорогой!

Шипованный мяч медленно исчезает под ней, и в это мгновение…

– Боже мой! – восклицает Джулиан.

Глава 42

Громкий женский крик прерывает музыку и все прочие звуки.

Встревоженный Фред Баллинджер зажигает лампу на комоде.

Лена внезапно просыпается, обливаясь потом и тяжело дыша, как бывает после кошмара. Ей не хватает воздуха. – Лена, что с тобой?

Она тяжело дышит. Медленно возвращается в реальность, начинает нормально дышать. Успокаивает отца:

– Ничего, ничего. Сон приснился.

– Кошмар?

– Вроде того. Но все прошло.

Фред гасит свет. Полутьма. Лена ложится обратно в постель, но не спит. Отец и дочь поворачиваются друг к другу спиной.

Немного спустя она спрашивает:

– Скажи как мужчина: тебе нравится Мисс Вселенная?

– Я страшно разочарован.

Лену слова отца успокаивают. Помедлив, она говорит:

– Папа, мне надо тебе кое-что сказать… кое-что личное.

– Слушаю, Лена.

– Джулиан – идиот. Потому что я очень хороша в постели.

– Я знаю.

– Откуда. откуда ты знаешь?

– Ты моя дочь. А я, без лишней скромности, в постели творил чудеса.

Тихонько, преодолевая смущение, они начинаются смеяться в темноте, каждый на своей стороне.

Глава 43

Магазинчик, битком набитый сувенирами и предметами из дерева, изготовленными местными ремесленниками. Фред слоняется по магазину, равнодушно поглядывая на полки.

Джимми Три подходит к прилавку, за которым стоит продавец, и кладет на прилавок ореховую трость, похожую на трость латиноамериканца. Он явно доволен своей находкой. Продавец начинает заворачивать трость.

Джимми ждет, в эту минуту рядом с ним возникает бледная девочка из отеля. У нее розовые круги под глазами, придающие ей не больной, а страдальческий вид.

Тринадцатилетняя девчушка нервно грызет ногти, не сводя глаз с актера. Он чувствует ее взгляд и оборачивается. Она, не стесняясь, в упор смотрит на него – так долго, таким взглядом, что Джимми теряется. Потом девочка уверенно заявляет:

– Я видела вас в кино.

– Тебе тоже понравился мистер Кью?

– Нет, я видела вас в фильме, где вы играли молодого отца. Того, который впервые встречает своего сына в баре на автостраде, когда тому уже четырнадцать лет.

Джимми остолбенел. Он бормочет:

– Но ведь этот фильм никто не видел!

– Мне очень понравилась сцена, в которой сын говорит: “Почему ты не захотел быть мне отцом?”, а вы отвечаете: “Боялся оказаться не на высоте”. Тогда я поняла кое-что важное.

– Что?

– Что в этом мире все боятся оказаться не на высоте. Так что нечего волноваться. Пока! Увидимся в отеле.

И девочка уходит как ни в чем не бывало. Джимми так и стоит у прилавка. Он смотрит в пустоту. Совершенно оглушенный.

Инстинктивно он надевает солнечные очки. Фред, стоящий у него за спиной, между полок, наверняка все слышал: он тоже не сводит глаз с Джимми. Он потрясен не меньше приятеля, но ничего не говорит. Только смотрит в спину актеру, у которого в это мгновение на глаза наверняка навернулись слезы.

Глава 44

Джимми и Фред шагают по чудесной тропинке, идущей мимо альпийской деревушки.

Шагают молча, их окружают только совершенные звуки: стрекот цикады и далекий звон колокольчиков.

– Чем ты целый день занимаешься, Фред?

– Говорят, у меня апатия. Так что ничем не занимаюсь.

– Не скучаешь по работе, Фред?

– Ничуть. Я и так слишком много работал.

– А чего или кого тебе не хватает?

– Жены. Мне не хватает моей жены Мелани.

– Я читал в “Википедии”, что в юности ты дружил со Стравинским.

– Правда.

– Каким он был?

– Он был очень спокойным человеком.

– Спокойным? И все? Фред, не будь таким жадиной. Мне нужен друг, который не будет жадничать со мной. Расскажи мне о Стравинском.

– Однажды он заявил мне: “У интеллектуалов нет вкуса”. С того дня я изо всех сил старался не стать интеллектуалом. И у меня получилось.

Джимми ничего не говорит. Они молча шагают дальше.

– А ты? Чего тебе не хватает?

– К счастью, наверное, хватает всего.

– Не жадничай, Джимми!

Джимми улыбается, словно его поймали за руку.

– Я понял, чего мне не хватает, четыре месяца назад, читая Новалиса.

Фред удивлен:

– Ты читал Новалиса?

– Калифорнийские актеры не только пьют, нюхают кокаин и живут с моделями-анорексичками, но иногда еще и читают Новалиса, – шутливо отвечает Джимми.

– Извини, ты прав. К старости у меня накопилась масса предрассудков. И что же написано у Новалиса?

– “Я всегда возвращаюсь домой, в дом своего отца”.

Глава 45

Марк Козелек нажимает Play на айподе, подключенном к динамикам, в комнате раздается нежный звук синтезатора. Медленная, завораживающая музыка. Друзья Козелека сосредоточенно и внимательно слушают. На террасе номера Джимми Три растянулся на лежаке. С серьезным видом он тоже слушает музыку. Закуривает, потом гасит сигарету в чашке с травяным чаем. К Джимми подходит Марк Козелек. Укладывается на соседний лежак.

– Тебе нравится? Это я вчера сочинил. Называется Ceiling Gazing.

Джимми отвечает искренне:

– Марк, это потрясающе.

К синтезатору прибавляется пение Марка. Музыка настолько романтичная, что по спине мурашки бегут.

Глава 46

У себя в комнате застенчивая маленькая массажистка изящно танцует. Она опять играет в “Кинект”, только разучивает другие движения.

Глава 47

Латиноамериканец в трусах полулежит у себя на террасе. Жена массирует ему огромные больные ноги.

Он смотрит куда-то вдаль. Внезапно перед ним возникает видение. Загораются мощные софиты, как на футбольном поле, двадцать два мужчины выстроены в два ряда. На одиннадцати – футболки команды Аргентины, на одиннадцати – футболки английской команды.

Двадцать два мужчины с трудом карабкаются по круто поднимающейся лужайке и входят в гостиничный парк.

Они выстраиваются в один ряд и приветствуют несуществующую публику.

Кажется, сейчас начнется ответственный футбольный матч.

Латиноамериканец смотрит на них, он растроган. Жена грустно глядит на него. Видит, что он растроган, и спрашивает по-испански:

– О чем ты думаешь?

Софиты стадиона мгновенно гаснут.

– О будущем.

Глава 48

Лена спит на двуспальной кровати в номере Фреда. Полутьма.

Фред в гостиной, сидит в центре дивана. Отсюда ему видно спящую Лену. Он отводит взгляд. Смотрит в пустоту. Задумывается, едва заметно потирая большим и указательным пальцами конфетную обертку, создавая чудесную простенькую мелодию.

Этот еле слышный шум будит Лену. Она открывает один глаз. Не шевелясь, лежа в постели, пристально смотрит на сидящего в гостиной отца.

Глава 49

Приглушенное ночное освещение.

На стойке регистрации двое портье оформляют документы только что прибывшей группе из шести человек. Прибывшим лет под сорок, четыре женщины и двое мужчин, ничем не примечательные лица. У них необычный багаж: жесткие металлические чемоданы.

Заходят еще две женщины, они несут металлические стойки, на которых висят десятки костюмов в чехлах.

Все выглядят уставшими.

Глава 50

В одной части гостиницы устроен фальшивый подземный грот, гипсокартонные стены изображают Альпы.

В центре – длинная винтовая лестница, уходящая вниз, к большому круглому бассейну с темной водой, в которой растворено столько соли, что можно лежать не шевелясь на спине и не тонуть.

В приглушенном свете в бассейне замерли пятеро молодых сценаристов и Мик Бойл – раздетые, расслабленные.

Они придумывают финал “Последнего дня жизни”. Смешной сценарист предлагает:

– На смертном одре, умирая, он еле слышно говорит ей: “Мне надо было думать только о тебе и о нашей любви, а я посвятил всю жизнь тому, чтобы стать королем страхования”.

– Или говорит что-то очень простое и банальное вроде “Береги себя!”, – предлагает влюбленный сценарист.

– Нет, до последней минуты нужно напоминать о физической боли, – говорит умник. Он произнесет: “Морфий мне больше не помогает“.

– А что, если он вспомнит о какой-нибудь мелочи? Что, если он, например, спросит: “Интересно, куда запропастился брелок в виде подковы, который ты мне подарила двадцать пять лет тому назад?“ – предлагает девушка.

Мик перебивает их:

– Нет, лежа в постели и умирая, он ничего не говорит.

Сценаристы умолкают в ожидании.

– Говорить будет она. Бренда. Она скажет: “Майкл, я потеряла с тобой столько времени. Лучшие годы жизни“.

Тишина. Застенчивый сценарист подает голос:

– И вот, когда он уже умирает, она, сама не понимая, что делает, отвешивает ему пощечину.

Мик и все остальные принимают идею холодно. Поняв это, застенчивый сценарист пытается сгладить впечатление:

– Я пошутил.

Глава 51

В пустынном коридоре звучит нежная музыка Козелека. По коридору движется группа из шести человек, которые тащат металлические стойки и громоздкие металлические чемоданы.

Люди проходят перед полуоткрытой дверью номера, не обратив на нее внимания.

На постели сидит полуголый пожилой мужчина. Он взмок и устал. Мужчина смотрит в пол и пьет воду. Некрасивая пухлая девушка-эскорт надевает плащ. Девушка выходит из комнаты и, двигаясь неуклюже и смешно, подходит к лифту.

Глава 52

Вновь звучит музыка Козелека.

Еще ночь, в вестибюле гостиницы мужчина-парикмахер бережно причесывает Джимми. Пока тот с серьезным видом смотрит на себя в зеркало, парикмахер укладывает волосы назад. Такие зеркала, окруженные лампочками, можно увидеть в театральных гримерных. Машинкой парикмахер коротко подстригает Джимми волосы на затылке. Остальные – серьезные, неподвижные, следят за тем, как парикмахер причесывает Джимми Три.

Потом точным умелым движением парикмахер укладывает челку направо. Опускает пальцы в баночку с бриолином.

Женщина средних лет аккуратно расстегивает молнию чехла. Видно, что в нем зеленый костюм.

Глава 53

Вокруг синего бассейна, освещенного подводными фонарями, разливается волшебный свет.

Джимми Три с коротко подстриженными на затылке волосами медленно плывет брассом, мы видим его со спины. Короткими, усталыми шагами старика он выходит из бассейна. Вытирается, начинает одеваться. Натягивает военные зеленые форменные брюки. Его лица нам не видно.

Вдали, за Альпами, начинает светать.

Глава 54

Адольф Гитлер в военной форме, суровый, с выпяченной грудью, разгуливает по парку под длинным навесом. Ему трудно: он опирается на ореховую палку и ходит короткими, неуверенными шажками. Одним словом, это постаревший и ослабевший Гитлер, лет шестидесяти.

Это не Гитлер, а Джимми Три, блистательно играющий своего героя.

Он прогуливается медленно, осторожно, с неприступным видом, как диктатор, разница между персонажем и настоящим Гитлером почти незаметна. Он оглядывается, вокруг никого.

Внезапно Гитлер останавливается. Кладет руку на челку, чтобы пригладить ее, как часто делает Мик Бойл, затем гордо выбрасывает руку в нацистском приветствии.

Он приветствует Фрэнсис, бледную тринадцатилетнюю девочку, которая сейчас стоит перед ним. Джимми замер с поднятой рукой. Он ждет реакции девочки. Она спокойно смотрит на него и улыбается, ничуть не напуганная разыгранным спектаклем.

Глава 55

Мик Бойл в халате сидит в шезлонге у красивого крытого бассейна.

Лена медленно, лениво плавает.

Кроме них, никого нет.

– Все никак не скажу тебе. Я ужасно расстроен тем, что вы с Джулианом так расстались.

Лена замирает у края бассейна.

– В общем, хочу извиниться перед тобой за его поведение.

– Извиниться? Ты-то здесь при чем?

– Скажем честно, как отец я мог сделать больше. – Джулиан поступил так, как счел нужным, не заботясь о последствиях. Он учуял запах. Я тоже начинаю его чувствовать.

– Какой запах?

– Пьянящий запах свободы.

Мик улыбается:

– Мне он тоже знаком.

– Неужели отец ничего не рассказывал тебе о королеве, о том, как ему предложили исполнить в Лондоне “Приятные песенки”, а он отказался?

– Нет. Он мне ничего не рассказывал.

– Странная у вас дружба.

– Странная? Да нет, у нас очень хорошая дружба. А когда дружба хорошая, друзья рассказывают друг другу только о хорошем. Видимо, концерт для королевы к хорошему не относился.

– Он говорит, что не будет исполнять “Приятные песенки”, потому что их могла петь только мама.

Мик удивлен:

– Он так и сказал?

– Да, он сказал это королевскому посланнику.

– Не прошло и восьмидесяти лет, как он наконец сказал нечто романтичное, и кому? Королевскому посланнику.

Лена улыбается. Мик тоже.

– Ночью, пока я сплю, он смотрит на меня. Сегодня ночью впервые в жизни, пока я спала, он меня погладил. А я не спала. Я притворялась.

– Родители знают, когда дети притворяются, что спят.

У Лены блестят глаза, она отворачивается. Поворачивается к Мику спиной, чтобы он не увидел, как она растрогана.

– Ты беспокоишься за него?

– Нет, я за него не беспокоюсь.

Глава 56

Мы уже знаем, что этот отель – тихое место, но настолько тихо здесь еще никогда не было.

Глаза всех присутствующих устремлены в одну точку: на столик, за которым, ни на кого не обращая внимания, сидит Адольф Гитлер и поглощает обильный завтрак.

Самое поразительное то, что все смотрят на него с почтением, с робостью, словно шестьдесят лет спустя перед ними сидит настоящий диктатор. Некоторые, покидая зал и проходя мимо фюрера, еле заметно кланяются ему в знак уважения и говорят: “Добрый день!“

Гитлер высокомерно кивает, отвечая на приветствия.

Потом Джимми/Гитлер достает из кармана носовой платок, высмаркивается, четырежды быстро вытирает нос, как делает Фред, складывает платок и засовывает обратно в карман.

Баллинджер, сидящий за своим столиком, наблюдает за ним. Увидев, как Гитлер повторяет его привычный жест, он странно улыбается.

Перед Джимми/Гитлером возникает молчаливая немецкая пара, женщина сурово глядит на него. С серьезным видом она говорит:

– Не смейте больше так делать!

Глава 57

Фред и Мик, одетые для прогулки в горы (панамы, солнечные очки, рюкзаки по последней моде, облегающие синтетические оранжевые футболки, бермуды, цветные трекинговые кроссовки “Саломон” и прогулочные палки), поднимаются по канатной дороге, вися в пустоте на высоте трех тысяч метров. Они смотрят вверх, на вызывающую головокружение вершину скалистой и резко уходящей вниз альпийской горы. Поднимаются они молча.

Некоторое время спустя Мик говорит:

– Сегодня утром я разговаривал с Леной. Она беспокоится за тебя.

Фред бесстрастно разглядывает вершину. Мик ждет, но приятель ничего не отвечает.

– Ты столько лет не навещал Мелани. Съезди! Венеция совсем рядом.

Фред сохраняет невозмутимость. Он молчит. Мик поворачивается взглянуть на него, но Фред по-прежнему смотрит на гору. Мик совершает вторую попытку:

– Лена рассказала мне о королеве Елизавете. Ты мне ничего не говорил. Вообще-то из этого может что-то выйти, нет? Я был бы рад в последний раз услышать концертное исполнение “Приятной песенки номер три”.

– А я нет.

– Не хочешь предавать память Мелани, но иногда, чтобы хранить верность, надо иметь мужество предать. Ты так не считаешь?

Помолчав, Фред, глядя на гору, отвечает:

– Мик, у меня все крутится в голове одна мысль.

– Какая?

– Интересно, каково это – переспать с Джильдой Блек.

Мик растерян.

– Ну да. Интересно.

Фред поворачивается и пристально на него смотрит, не веря приятелю. Потом то ли всерьез, то ли в шутку шепчет:

– Обманщик!

Мик отводит взгляд.

Глава 58

Красота, тишина и Альпы на высоте трех тысяч метров. Только ветер шумит.

Фред и Мик сидят на лугу, спускающемся в далекую долину. Вокруг никого. Только они и природа. Тихо. Фред разворачивает конфетку и засовывает в рот.

После долгого молчания Фред решается нарушить нежное дыхание горного ветра.

– Мик!

– Эй!

– Зачем мы так вырядились?

Мик хихикает.

В громовой тишине Фред принимается шуршать конфетной оберткой, следуя музыкальному ритму. Мик смотрит на его пальцы.

– Не ахти!

– Что?

– Музыка, которую ты сочиняешь на конфетной обертке. За свою карьеру ты написал кое-что получше.

Теперь Фред хихикает. Потом внезапно становится серьезным.

Под длинным навесом, идущим через темный парк, шагает миниатюрная мать девушки-эскорта, ведя за руку пухлую и неуклюжую дочь. Над их головами сияющая вывеска: “Отель”.

Они подходят к дверям. Как обычно, мать целует дочь и говорит ей: “Будь умницей”.

Дочь заходит. Мать смотрит ей вслед.

Глава 59

На светлых раскаленных деревянных скамейках сидят Мик и Фред. Узкие полотенца закрывают гениталии. Мик и Фред обливаются потом. Кажется, они вот-вот умрут.

Они сидят молча, обессиленные из-за стоящей в сауне страшной жары, как вдруг невероятное зрелище возвращает их к жизни.

Появляется величественная женщина в халате. Снимает халат.

Под халатом ничего нет.

Она сказочно красива, у нее совершенное тело. Чудесное создание (иначе ее не назовешь) двигается невероятно изящно и женственно. Она расстилает на скамейке полотенце и плавно ложится на него. Не обращая внимания на свою наготу и на присутствие двух пожилых мужчин, она закрывает глаза и забывается.

Женщина не только чувствует себя непринужденно, она словно создана для того, чтобы смущать весь остальной мир.

Взволнованные, Фред и Мик смотрят на нее так, как смотрят на сверхъестественные, а значит, необъяснимые явления. Им требуется немало времени на то, чтобы вновь обрести ясность мысли. Они принимаются что-то шептать друг другу так, чтобы лежащее рядом совершенство их не слышало.

– Это кто?

– Как кто? Мисс Вселенная, – отвечает Мик.

– Неужели она? Совсем не похожа.

– Насмотрелась фильмов про роботов, вот и преобразилась.

Фред не смеется. Не может. Он глядит, как в тумане, на Мисс Вселенную, чья красота лишает его сил.

– Знаешь что, Фред? Мы так много говорим о мочеиспускании, что совсем забыли о том, что этот орган выполняет и другие функции.

– Мик, не строй себе иллюзий!

– Иллюзий? Слушай, теперь изобрели такие таблетки…

– Но ведь это насилие над реальностью.

– Ну и что? А чем я занимался всю жизнь, снимая кино?

Мисс Вселенная непринужденно сдвигает ноги на несколько сантиметров, совсем чуть-чуть, но наших друзей это приводит в еще большее смятение.

– Да ей этого не нужно, Мик. Ей нужно тело, которое соответствует ее собственному телу. Секс похож на музыку. Нужна гармония. И она права. Мы больше не способны подарить гармонию, Мик.

Оба готовы расплакаться, но в это время к ним приближается служащий отеля.

– Мистер Бойл, к вам посетитель.

Мик фыркает:

– Вы не видите, что мы переживаем последнюю великую идиллию в своей жизни? Кого там нелегкая принесла?

– Бренду Морель.

Глава 60

А вот и гений. Бренда Морель, некогда таинственная femme fatale. Она сидит в кресле прямо, в выверенной позе. Ей за восемьдесят. Несколько лифтингов. Небольшое колье с бриллиантами, светящимися собственным светом, надето на шею, морщины которой оказались упорнее, чем пластический хирург. Каскад светлых волос, вызывающих подозрение, что это парик.

Она ждет и, пока ждет, ловко проводит языком по зубам – чтобы идеально подогнанный протез случайно не был запачкан помадой.

Мик заходит в отдельную гостиную, где его ждет Бренда, и начинает бурно выражать радость и восторг. Она нет. Она держится строго и отстраненно.

– Бренда, какой сюрприз, какой приятный сюрприз! – Привет, Мик.

Они целуются в щеку.

– Ты великолепна, Бренда. Само сияние и сексуальность.

– Ты перепутал тысячелетие, Мик.

Он нарочито смеется.

– Ну что? Не вытерпела? Знаешь, мы только что дописали новый вариант сценария. Мы мучились с финалом, и вот как раз вчера – эврика! – мы его нашли. Раз уж ты приехала лично, получишь сценарий, так сказать, из первых рук. Кстати, разве ты не говорила, что останешься в Лос-Анджелесе? Как тебя занесло в Европу?

Бренда серьезно смотрит ему в глаза.

– Сколько лет мы с тобой знакомы, Мик?

– Господи, так сразу и не припомнишь! Дай-ка я посчитаю, значит…

– Мы знакомы пятьдесят три года. А в скольких картинах мы работали вместе?

– В девяти, десяти.

– В одиннадцати. Неужели ты думаешь, что после пятидесяти трех лет дружбы и одиннадцати картин я стану морочить тебе голову?

Мик растерян.

– Да нет. Я этого не заслуживаю.

– Вот именно, не заслуживаешь. Ты заслуживаешь, чтобы я выложила тебе все как есть. Поэтому я оторвала от дивана задницу и прикатила сюда из Лос-Анджелеса. Поговорить с тобой напрямик.

Бренда говорит это серьезно, почти сурово. Мик озадачен.

– Я понял. Слушай, Бренда, если это из-за двадцать первой сцены, в которой о тебе сказано “некрасивая, увядшая, бледная тень былой красавицы”, так это поэтическая вольность. Естественно, во время съемок все будет иначе. Я хочу, чтобы ты выглядела потрясающе. В тебе сохранились нетронутыми и должны впредь сохраниться тайна, очарование, делающие тебя дивой, над которой не властно время.

– Не пытайся лизать мне задницу, Мик! Иначе, учитывая то, что я собираюсь тебе сказать, я совсем разозлюсь.

– Почему? Что ты собираешься мне сказать?

– Я не будут сниматься, Мик.

– Что?

– Мне предложили сериал в Нью-Мексико. Контракт на три года. Бабушка-алкоголичка после тяжелого инсульта. Старушка с характером. Так я оплачу пребывание Джека в общине для наркоманов, киношколу внучке Анджелине, долги моего мужа-кретина, и еще мне хватит денег на виллу в Майами, о которой я мечтаю четырнадцать лет. Вот что я собиралась тебе сказать.

Мик возмущен, он почти кричит:

– Но ведь это кино, Бренда! А там – телевидение. Телевидение – это отстой.

– Телевидение – это будущее, Мик. Честно говоря, это уже настоящее. И вообще, давай начистоту, а то в нашей среде никто не говорит начистоту. Тебе уже восемьдесят, и, как и многие твои коллеги, с годами ты сдулся. Твои последние три фильма, Мик, – полный отстой. Точно говорю тебе, на мой взгляд и на взгляд всех остальных – полный отстой!

Мика Бойла вот-вот хватит инфаркт. Он кричит, хотя ему не стоит этого делать, учитывая возраст и артериальное давление.

– Что ты себе позволяешь?! Да что ты себе позволяешь?! Что ты себе позволяешь?! Хочешь говорить начистоту? Давай начистоту. Если бы не я – а я вел, веду и буду вести себя с тобой благородно, – ты бы так и сидела под письменными столами у тогдашних продюсеров. Пятьдесят три года тому назад я вытащил тебя из трусов жирных продюсеров и сделал из тебя актрису.

Теперь Бренда пылает от гнева. Она тоже кричит:

– Ах ты, говнюк! Мне у них в трусах было очень хорошо. Знаешь почему? Потому что мне там нравилось. Я никому ничем не обязана. Я всего добилась сама. Я оплатила учебу в Актерской студии, чистя сортиры во всем Бруклине, а еще благодаря маме, которая ради меня влезла в долги. Я вошла в Голливуд с парадного входа благодаря себе самой. Когда меня видели Мэрилин, Рита и Грейс, они могли обосраться со страху. Все это написано в моей автобиографии. Ты ее читал?

– К сожалению, да. Только не ты ее написала. Твоя автобиография – полный отстой, как полный отстой сериал, в котором ты собираешься сниматься.

Бренда глубоко вздыхает, словно ей не хватает воздуха, но потом неожиданно перестает кричать. Она успокаивается. Теперь она говорит тихо, и поэтому ее слова ранят еще больнее.

– Этот твой фильм – полный отстой, Мик. Ты знаешь, я в кино разбираюсь. А вот ты в нем больше не разбираешься. Потому что ты состарился, ты устал, ты потерял способность видеть мир, ты видишь только собственную смерть, поджидающую тебя за углом. Твоя карьера окончена, Мик. Говорю тебе это начистоту, потому что я тебя люблю. Твой фильм-завещание никому не нужен, он может перечеркнуть все прекрасные ленты, которые ты снял. Это было бы непростительной ошибкой. Ты мог снять этот фильм только благодаря моему участию. Если я не стану в нем сниматься, я сохраню тебе жизнь. И достоинство.

Мик подавлен. У него больше нет сил. Он тихо говорит:

– Неблагодарная. Ты – неблагодарная дура. Поэтому ты и сделала карьеру.

Бренда не отвечает на оскорбления. Или не воспринимает их всерьез. Она тянется вперед и усыпанной бриллиантами рукой неожиданно гладит по щеке Мика, который вот-вот расплачется. Говорит ему:

– Так и есть, Мик. Ты прав.

Кипя ненавистью и желанием отомстить, Мик шепчет:

– Я все равно сниму этот фильм. Без тебя.

Мик плачет. Бренда продолжает гладить его по щеке:

– Ладно, Мик, жизнь не кончена. Можно прожить и без всякого дурацкого кино.

Мик, поникнув, закрывает лицо руками.

Бренда, величественная, как последняя из кинодив, встает, поправляет слегка помявшееся платье, берет сумочку за тридцать тысяч долларов и царственной, размеренной походкой выходит из гостиной отеля.

Глава 61

Весна заканчивается: сегодня вечером выступает мим. Он одет по всем правилам: фрак, выкрашенное белым лицо, на котором написана бесконечная печаль.

В одном из уголков мужчина, которого мы раньше видели измазанным грязью, подходит к Мисс Вселенной.

– Тебе известно, что ты – великолепный экземпляр человеческой породы?

– А тебе известно, что я тоже так думаю?

Ничего не ответив, мужчина уходит.

Мим безуспешно пытается перелезть через воображаемую ограду.

Джимми Три в своем обычном костюме и Мик сидят рядом и смотрят представление. За тем же столиком сидят Фред и Лена.

Мик словно где-то не здесь. Он смотрит, но ничего не видит. Глядя в пустоту, он говорит без всякого выражения:

– Знаешь, со сколькими актрисами мне довелось работать за свою карьеру?

– Наверное… с очень многими.

Мик взрывается:

– Более чем с полусотней. Я вывел в люди не меньше пятидесяти актрис. И все они были мне благодарны. Я. я большой режиссер, который умеет снимать актрис.

Фред и Лена оборачиваются взглянуть на Мика, но не находят подходящих слов или выражения лица.

Джимми Три смотрит Мику в глаза и начинает “играть роль”:

– “Тогда, Фрэнк, ты меня никогда не забудешь”. Помните, мистер Бойл?

– Я помню все, что я снял.

– Мистер Бойл, вы не только большой режиссер, который умеет снимать актрис. Вы просто большой режиссер.

Мим, так и не сумевший перелезть через ограду и вконец обессилевший, ложится на пол и делает вид, что засыпает.

Фред Баллинджер смотрит на него.

Лена смотрит на отца.

Альпинист не сводит глаз с Лены.

В адрес мима раздаются короткие аплодисменты. Зрители начинают расходиться. Вечер окончен. Мик, Фред и Лена тоже собираются уходить, как вдруг раздается голос мальчика-скрипача:

– Мистер Баллинджер!

Троица оборачивается. Мальчик поднялся на сцену и, взяв скрипку, заиграл первые, простые ноты “Приятной песенки номер три”. Он может сыграть только первые два аккорда, но у него уже получается намного лучше. Он исполняет их очень хорошо, и хотя аккорды все время повторяются, они звучат так нежно, что трогают сердце.

Все замерли, околдованные незамысловатым исполнением мальчика. Джимми Три, Марк Козелек и их приятели, альпинист, Лена, латиноамериканец и его жена, немецкая пара, старики и сиделки, неотесанные русские и чернокожие, Фрэнсис и ее мама, официанты и врач, директор отеля и повара – все словно оказались в сказке, где каждому найдется место – и главному, и второстепенным героям.

Только одного человека простые ноты скрипки растрогали до слез. И это не Фред Баллинджер, а Мик Бойл. У него блестят глаза.

Зато только Фред Баллинджер заметил, что Мик растроган. Фред бесстрастно смотрит на него.

Лена стоит у скалодрома. В этот час в спортзале отеля никого нет. На ней красивое вечернее платье. Лена пытается определить высоту искусственной скалистой стенки.

Судя по всему, альпинист шел за ней: мы видим, как он осторожно и робко появляется у нее за спиной и подходит к ней. Альпинист донельзя напряжен и растерян. Он поправляет рубашку, незаметно приглаживает волосы, потом встает рядом с Леной. Лена не смотрит на него, словно его и вовсе нет. Он неловко пытается завести разговор:

– Хотите попробовать взобраться?

Только сейчас Лена резко поворачивается к нему. Пронзает его убийственно сексуальным взглядом и заявляет с серьезным и многозначительным видом:

– А вам известно, что, стоит мне захотеть, в постели я сведу мужчину с ума?

И тут же – словно это самая естественная реакция – глаза альпиниста закатываются, он бледнеет как полотно и без чувств падает на землю. Страшный грохот.

Лена немедленно выходит из роли роковой женщины и превращается в заботливую подругу. Она бормочет:

– Вот черт!

Лена наклоняется к лежащему на полу альпинисту. Чтобы вернуть его к жизни, похлопывает по щекам. Она напугана.

– Мистер, мистер! Да очнитесь вы, черт возьми! Альпинист медленно открывает глаза. В нескольких сантиметрах от него встревоженное лицо Лены.

Еле слышно альпинист говорит:

– Вам, чтобы свести с ума мужчину, достаточно куда меньшего.

Лена с облегчением улыбается.

Пухлая девушка-эскорт в одиночестве грустит на диване. В холле никого нет. У нее за спиной появляется Мик и, больше не колеблясь, заявляет:

– О’кей, я решился. Я снял деньги.

Девушка поворачивается к нему.

– Чего бы вы хотели?

Мик становится серьезным:

– Прогуляться.

По парку, в котором растут вековые деревья, Мик Бойл и неуклюжая девушка-эскорт прогуливаются, держась за руки, словно подростки.

Больше они ничем не занимаются: прогуливаются, не глядя друг на друга, переплетя пальцы, медленно, в одиночестве.

На стоящей в укромном месте скамейке сидят юноша и девушка – сценаристы, которых подозревали в том, что они влюблены друг в друга. Они ведут себя как настоящие влюбленные. Они целуются так пылко, как целуются только в самом начале. Бесконечно долго, до одурения. Внезапно краем глаза сценаристка, на прерывая поцелуй, замечает прогуливающихся Мика и девушку.

Глава 62

Маленькая железнодорожная станция в близлежащем городке. На скамейке в ожидании поезда сидят рядком понурые пятеро сценаристов и Мик Бойл. Влюбленные держатся за руки.

Помолчав, Мик решает нарушить тишину:

– Ладно, ребята, что это у вас такие физиономии? Нестыковки, перенос съемок – часть нашей работы. Привыкайте. Я поговорил с продюсером, мы подумаем, кого из актрис пригласить, и приступим к съемкам. Надо только подождать несколько месяцев.

– Что за дура эта Бренда Морель! – говорит сценарист-умник.

– Не надо так говорить о Бренде Морель.

– Держит нос по ветру, – прибавляет влюбленный сценарист.

Мик отвечает:

– Мы все держим нос по ветру. Вам тоже придется научиться, если хотите выжить в наших джунглях.

– И вообще, неправда, что она примчалась в Европу, чтобы повидаться с тобой, Мик. Я читал, что она приехала на Каннский фестиваль принять участие в благотворительном ужине.

Коллеги с упреком смотрят на застенчивого сценариста, который это сказал.

– Осторожно, не переборщи с правдой. Помни: мы любим притворство.

– Мик, твой фильм-завещание стоит гораздо большего, чем очередной телесериал, – говорит смешной сценарист.

– Мой фильм-завещание? Не надо преувеличивать. Большинство людей умирает, не только не написав завещания, – их смерть вообще никто не замечает.

Слово снова берет умник:

– Большинство людей, в отличие от тебя, – не выдающиеся художники.

– Какая разница. Люди, художники, звери, растения – все мы играем эпизодические роли.

Поезд прибыл. Двери открываются.

Ребята хватают рюкзаки и начинают садиться в вагон. Последней садится сценаристка, которая до сих пор не произнесла ни слова. Мик стоит внизу и смотрит. Прежде чем дверь успевает закрыться, девушка поворачивается к нему и, улыбнувшись, говорит:

– Он при смерти. Умирает. Только тогда она впервые говорит ему: “Майкл, я люблю тебя”.

Мик растроганно улыбается:

– Отлично!

Двери закрываются. Поезд уходит, исчезает за поворотом. С печальным видом Мик поворачивается и направляется к выходу со станции.

Глава 63

Одинокий, расстроенный, постаревший, Мик короткими шажками идет обычной тропинкой через долину. Кроме него, никого нет. День чудесный. Ярко светит солнце. Голубое небо. Свежий воздух. Стрекочут цикады. Рай на земле.

Неожиданно его окликает женский голос:

– Мик!

Мик поворачивается налево, к широкому лугу, заросшему травой по пояс. Он смотрит, но никого не видит. Из высокой травы появляется женщина, одетая как одевались в пятидесятые годы стюардессы. Это она окликнула Мика. Женщина с тревогой спрашивает:

– Мик, как мне произносить эту реплику? Я не понимаю.

Мик не успевает ей ответить, как из травы появляется другая женщина, похожая на Джин Сиберг в юности, на ней бикини. Она говорит, словно играет роль. Произносит с подчеркнутым высокомерием:

– Джеймс, наверное, тебе неизвестно, что я никогда не поднимаюсь на борт яхты короче двадцати пяти метров.

Затем из травы появляется привлекательная блондинка с пышными формами, какие были в моде в семидесятые годы, и тоже говорит, словно играя роль:

– Слушайте, ребята, куда вы подевали мои лиловые тапочки? Ну хватит!

Мик смотрит не нее и широко улыбается.

Из травы появляется пятидесятилетняя женщина, одетая как усердная прихожанка, и с надрывом, чуть не рыдая, кричит:

– Альберт, если б ты знал, чего мне стоило сохранить девственность! Сохранить ее для тебя!

Из травы появляется величественная графиня в костюме девятнадцатого века и изрекает:

– Князь, у меня шесть замков и двадцать карет, но одно я могу сказать точно: жизнь так скучна!

Теперь появляется женщина, ведущая себя, как активистка в шестьдесят восьмом году:

– Согласна, мы все хотим революции, только бы не переутомиться.

Счастливый Мик переводит глаза с одной своей актрисы на другую. Все поочередно произносят реплики из его фильмов.

Из травы появляется спиной к Мику женщина лет тридцати пяти, пышные рыжие волосы, обнаженные плечи – просто чудо, настоящая, неотразимая в своем очаровании дива. Она произносит чувственно, словно тоскуя о прошлом:

– Ладно, твоя взяла, я лягу с тобой в постель, но с одним условием. Ты не должен кончить. Тогда, Фрэнк, ты меня никогда не забудешь.

Словно столбики, из травы поднимаются одна за другой все актрисы Мика. Каждая произносит свою реплику. Женщины, вставшие первыми, повторяют одни и те же слова, но уже тише.

Вскоре весь луг покрывается актрисами самого разного типажа, возраста, в разных костюмах (военная, старушка, трансвестит, вамп, певица, гимнастка, балерина в пачке и многие другие).

Стюардесса снова жалобно говорит:

– Какой ты ее видишь, Мик? Искренней, легкомысленной, злой? Как я хожу? Как двигается этот персонаж?

Мик собирается ей ответить, как вдруг его внимание привлекает очередная появившаяся из травы актриса.

Она вызывает у него самое сильное волнение, Мик невольно зовет ее:

– Мама!

Тогда все остальные актрисы умолкают, чтобы все внимание было сосредоточено на ней.

Это Бренда Морель, одетая, как полагается для роли, в дешевый халат, некрасивая, увядшая, бледная тень былой красавицы. Она произносит без выражения:

– Сынок, в детстве ты был таким милым. Но самое возмутительное – ты таким и остался. Милым и никому не нужным.

На пустом лугу тишина, у Мика блестят глаза. Вокруг никого. Сон, который он видел с открытыми глазами, закончился.

Глава 64

Фред и Мик в номере у Фреда.

Фред сидит в кресле, Мик на краю постели – смотрит в окно. Спокойный и разочарованный. Фред поглядывает на него исподтишка, понимая, что друг переживает тяжелую минуту.

– Ты говорил с продюсером?

Мик оборачивается и смотрит на него:

– Фред, я слишком долго в этой профессии, чтобы не понимать: после отказа Бренды мой фильм никогда не снимут.

Тишина. Мик размышляет. Потом переводит взгляд на тумбочку Фреда. Смотрит на снятую десять лет назад фотографию, на которой тот изображен в обнимку с женой. Немолодые, но счастливые. И красивые.

– Мелани на этой фотографии очень красивая.

– Да, правда. Красивая.

– Знаешь, Фред, я понял одну вещь. Люди либо красивые, либо некрасивые. Посредине – милые.

Фред горько улыбается. Мик тоже горько улыбается.

– Каникулы скоро закончатся. Чем собираешься заняться, Фред?

– А чем я могу заняться? Вернусь домой. Все как обычно.

– А я нет. Я не могу жить обычной скучной жизнью. Знаешь, что я сделаю, Фред? Займусь следующим фильмом. Ты сказал, что мы придаем чувствам слишком большое значение, но это глупость. Чувства – все, что у нас есть.

Мик поднимается, подходит к окну, открывает его, выходит на балкон и как ни в чем не бывало одной ногой встает на плетеное кресло, другой на перила и выбрасывается с пятого этажа.

Фред успевает вскочить на ноги, но Мик действовал достаточно быстро и непредсказуемо, чтобы не оставить другу возможности его спасти.

Глава 65

На взлетной полосе стоит “боинг”. На дальнем плане Альпы.

Самолет полон, видны неподвижные затылки пассажиров.

По проходу идет стюардесса. Она вежливо обращается к почтенному господину:

– Простите! Отключите, пожалуйста, мобильный телефон!

Внезапно из противоположной части самолета, то есть из отделенного занавеской бизнес-класса, доносится хриплый вопль. Вопль не умолкает, он становится жутким, душераздирающим.

Все с удивлением вытягивают шеи в сторону бизнес-класса.

Стюардесса стремительно бежит в ту же сторону.

Страшные, тревожные вопли не затихают. Похоже, кричит женщина. Опять женские вопли, шум борьбы.

Крики прекращаются.

Все пассажиры вскочили на ноги и смотрят вперед. Рядом с кабиной пилота и наружной дверью раздаются срывающиеся голоса, глухой стон, слышно, что кто-то суетится.

В центре событий – пять совершенно обессиленных стюардесс, которые пытаются в буквальном смысле обездвижить лежащего на полу человека. У одной стюардессы разбита губа, течет кровь.

Человек на полу стонет и слабо вырывается.

Это Бренда Морель. Она не в себе, платье порвалось, под ним видна старушечья комбинация телесного цвета, макияж растекся, лицо неузнаваемо, искажено горем, рыданиями, слышны неразборчивые, обрывочные фразы, от которых жуть берет.

Бренда совершенно лысая. Видимо, в схватке со стюардессами парик слетел.

Теперь можно разобрать, что она говорит. Слабо, но решительно она бормочет крепко держащим ее стюардессам:

– Ах вы суки, выпустите меня немедленно из этого гребаного самолета!

Из кабины появляется взмыленный пилот. Он говорит Бренде:

– Ладно, мадам, ваша взяла. Мне дали разрешение. Сейчас вы сойдете.

Глава 66

По лугу, как всегда, рассеяны коровы с колокольчиками. Колокольчики звенят, каждый на свой лад.

Фред сидит на камне перед коровами. Смотрит на них безучастно.

Потом закрывает глаза.

Начинает двигать рукой, словно дирижируя оркестром, но на этот раз ничего не происходит.

Колокольчики звенят несогласованно, без всякого порядка.

Не открывая глаз, Фред нервно, с досадой дергает рукой. Затем взмахивает ею сильнее, но ничего не происходит. Ему не удается отвлечься и начать сочинять музыку у себя в голове.

Ему нужна музыка, но он музыке пока что не нужен. Фред открывает глаза, перед ним по-прежнему стоят коровы. Громким голосом он отдает им бессмысленный приказ:

– Замолчите!

Коровы и их колокольчики не обращают на него никакого внимания.

Фред опускает голову. Он устал. В его глазах читается горе.

Вдруг происходит нечто удивительное. Вдруг среди коров бесшумно приземляется парашютист.

Фред глядит на него. Парашют опускается и полностью закрывает человека. Тот с трудом освобождается от парашюта, с удивлением оглядывается и понимает, что попал не туда.

Парашютист невозмутимо обращается к Фреду: – Похоже, я должен был приземлиться не здесь.

Не ожидая ответа, он уходит вдаль по холму.

Фред следит за ним взглядом, и хотя его глаза еще блестят от слез, он невольно улыбается.

Глава 67

У большого окна, выходящего на Альпы, стоит старинная деревянная птичья клетка. В этой изумительной круглой клетке сидит дрозд.

Птица насвистывает простую и безупречную мелодию.

Мы в кабинете у врача. Ему шестьдесят лет. Грустный, понурый доктор стоит за письменным столом и глядит на Фреда Баллинджера, который сидит по другую сторону стола и, забыв обо всем, любуется поющим дроздом.

Врач деликатно начинает:

– Вы поедете в Лос-Анджелес на похор…

Фред перебивает его:

– Тссссссссс!

Доктор умолкает.

Фред, словно зачарованный, встает и направляется к клетке, чтобы послушать дрозда вблизи.

Врач тоже оборачивается посмотреть на дрозда. Ни с того ни с сего дрозд замолкает.

Тогда Фред поворачивается к врачу и выпаливает на одном дыхании:

– Птицы – настоящие артисты! Нет, я не поеду в Лос-Анджелес. Не поеду на похороны Мика Бойла. И никогда больше не приеду сюда. Потому что возвращаться туда, где ты был счастлив, – пустое занятие. Потому что нужно уметь взглянуть в лицо всему остальному, что есть в твоей жизни.

Врач печально кивает.

– Доктор, зачем вы пригласили меня к себе в кабинет? Что вы хотели мне сказать?

Врач садится за письменный стол. Берет медицинскую карту. Открывает.

– Я получил результаты всех обследований, которые вы прошли за эти недели.

– И что?

– Вы, мистер Баллинджер, здоровы как бык.

Фред со слабой надеждой спрашивает:

– Может, простата?

Врач удивлен.

– Простата? У вас никогда не было проблем с простатой. А раз до сегодняшнего дня проблем не было, они уже не появятся.

Фред Баллинджер поднимает глаза на врача. И неожиданно улыбается:

– Значит, я стар, а почему стар – непонятно.

Врач печально улыбается в ответ.

Фред смотрит в окно. Вдалеке, в парке, он видит юную массажистку: на ней рабочая форма, она быстро куда-то идет. Девушка двигается стремительно и плавно. Фред, как обычно, следит за ней грустным взглядом, пока врач говорит ему:

– В общем, знаете, что вас ожидает, когда вы от нас уедете?

– Нет, доктор. Что меня ожидает?

– Молодость.

Врач улыбается. Потом задумывается и грустнеет.

– Мик Бойл часто заходил ко мне поболтать.

Фред видит, что массажистка исчезает за рядом деревьев у бассейна, и спрашивает врача:

– Он вам случайно не рассказывал о Джильде Блек?

– Он только о ней и говорил.

Фред взбадривается. Его разбирает любопытство. Но он его тщательно скрывает, чтобы разузнать то, что ему нужно.

– У них был роман?

– Ну, романом это не назовешь. Просто однажды, когда они были совсем юными, они прошли несколько метров по парку, держась за руки.

Фред улыбается про себя.

– Он называл это “когда я научился кататься на велосипеде”. Разве он вам не рассказывал?

– Нет, мы друг другу рассказывали только о хорошем.

Глава 68

Как прекрасна Венеция! Загадочная, неповторимая.

Ночью, когда самые упорные туристы пребывают в объятиях Морфея, пустынная, неподвижная Венеция кажется заброшенной.

Каналы, улочки, площадь Святого Марка. Замершие, величественные.

И тут появляется он. Вдалеке – маленький и беззащитный. Идущий короткими стариковскими шажками. В руке цветы. Это Фред Баллинджер. Он одиноко бредет по городу. Переходит по мостику. Под мостиком бесшумно проплывает катер.

Катер-такси причаливает к кладбищу. В катере с серьезным и усталым видом, глядя в никуда, держа на коленях цветы, сидит Фред.

Рассвет. Фред шагает по длинным аллеям между надгробиями. Он что-то ищет. Подходит к чьей-то могиле, читает имя, но не может вспомнить. Он вообще плохо ориентируется.

Потом наконец он находит то, что искал. Перед ним могила Игоря Стравинского. Однако Фред все еще держит цветы в руках.

Теперь Фред идет хорошо известной дорогой. Он проходит по узкой улочке вдоль канала. Поворачивает. Останавливается. Поднимает печальный взгляд и видит вывеску частной клиники.

Глава 69

Фред стоит в палате частной клиники, оформленной строго, но дорого, держа в руках цветы. Стоит и смотрит. Смотрит на кровать у окна, на которой спиной к нему полулежит пожилая женщина с обвисшими волосами, прижавшись лбом к стеклу.

Фред преодолевает себя и ставит цветы в небольшую пластмассовую вазу на тумбочке. Потом достает из кармана ту фотографию, что была у него в отеле, и ставит ее рядом с вазой. Присаживается неподалеку от женщины, которая так и не поворачивается к нему.

Фред смотрит в пол и с неожиданной робостью говорит:

– Я дождался часа посещений, чтобы тебя навестить.

Он смотрит на закутанную одеялом спину женщины.

На лице у Фреда ничего не написано.

Не слышно ни звука.

Без всякого волнения, с ровной интонацией, Фред начинает просто и тихо говорить.

– Мелани, они ничего не знают. Дети ничего не знают. Не знают, что происходило с их родителями. То есть знают в общих чертах, самые очевидные вещи. Ровно столько, сколько нужно, чтобы встать на сторону одного или другого. Им нравится все упрощать. И они правы. Но они не знают. Не могут знать. Не знают, что меня охватил трепет, когда я впервые увидел тебя на сцене. А оркестранты все поняли и тайком смеялись над моей влюбленностью, над тем, что я сразу стал беззащитным. Они не знают, что ты продала мамины драгоценности, чтобы я мог дописать свою вторую вещь: в то время никто меня не принимал, все говорили, что я нелепый и самонадеянный музыкант. Они не знают, что в то время ты тоже считала меня нелепым и самонадеянным музыкантом, и ты была права, а еще ты все время плакала – не потому, что продала украшения, а потому, что продала свою маму. Они не знают, как ты меня любила и как я любил тебя. Только мы с тобой об этом знаем. Они не знают, чем мы были друг для друга, несмотря ни на что. Пусть даже это “несмотря ни на что” означало трудности, переживание, боль. Мелани, они никогда не узнают, что нам с тобой, несмотря ни на что, нравилось думать, что мы – одна приятная песенка.

Фред закончил. Он встает со стула, приподнимается на носки, словно пытаясь увидеть лицо жены, но сразу же передумывает. У него на это не хватит душевных сил. Тогда он ограничивается тем, что протягивает руку и на несколько сантиметров передвигает руку жены, чтобы, как ему кажется, ей было удобнее.

Глава 70

Фред выходит из больницы. Идет вперед.

В окне за его спиной видно женщину: она прижалась лбом к стеклу, рот открыт. Отсюда кажется, что женщина далеко. Фред стоит и размышляет. Собирается обернуться и взглянуть на лицо жены, но не может. Он передумывает и опять смотрит вперед. Достает из кармана конфетку, разворачивает, засовывает в рот.

Он снова собирается обернуться к жене, неподвижно замершей за стеклом и словно смотрящей на него, хотя на самом деле она глядит в пустоту. Но и на этот раз Фреду недостает сил взглянуть ей в лицо.

Он держит пальцами конфетную обертку, но не потирает ее, а бросает в канал.

Усталый, измученный, Фред стоит с остекленелым взглядом и размышляет. Пока он размышляет, у него в голове начинает звучать скрипка, исполняющая “Приятную песенку номер три”. Мы понимаем, что на этот раз ее играет выдающий скрипач, а не делающий первые шаги в музыке ребенок.

Глава 71

Полная тишина, два пустующих кресла с золотыми украшениями.

Театр, в партере – элегантные зрители. Внезапно, как по команде, зрители встают в неестественной тишине. В театр входят двое: королева Елизавета II и принц Филипп.

Они усаживаются в кресла, в свете прожекторов мы видим очертания их царственных фигур.

Остальные зрители тоже усаживаются.

Выдающийся скрипач вновь играет вступление к “Приятной песенке номер три”. Адажио, негромко.

У принца Филиппа глаза светятся от радости, от ожидания. Глаза, как у ребенка.

На сцене выдающаяся южнокорейская певица Чо Суми тайком сглатывает, охваченная тревогой и волнением. Она готовится.

Королева Елизавета бросает взгляд на мужа. Она довольна.

Сидящий в одной из лож королевский посланник издалека наблюдает за королевой и принцем Филиппом. Сам он еще до крайности напряжен.

Чо Суми открывает рот, раздается совершенная, пронзающая душу песнь любви, словно вырывающаяся за стены зала.

Сидящие в партере элегантные зрители подскакивают в креслах, будто загипнотизированные пением сопрано.

Высокая нота, взятая Чо Суми, затихает. Она звучала совсем недолго.

Фред Баллинджер, сосредоточенный, полностью владеющий собой, широко взмахивает палочкой, и начинает звучать весь оркестр. Струнные и духовые вступают одновременно, звук словно взмывает ввысь, у слушателей в партере пробегают мурашки по коже.

Джимми Три, один, без приятелей, сидящий среди других слушателей, медленно тянется вперед, к сцене, у него по-детски блестят глаза.

Звучит “Приятная песенка номер три”, прекрасная и волнующая.

Глава 72

Лица Лены и хиппи-альпиниста. Совсем близко.

Не будь Лена охвачена дрожью, они бы поцеловались.

Он смеется, как дурак. Они совсем близко. Потом перестает смеяться. Смотрит на нее. Крепко обнимает. Она перестает дрожать. Смотрит на него.

Мы знаем, что они поцелуются, но не сейчас.

Лена и альпинист висят на высоте четырех тысяч метров. Внизу пустота. Она вцепилась в него. Их жизнь доверена канату и карабинам.

Глава 73

Фред взмахивает рукой – струнные и духовые звучат тише, а потом умолкают. Остается только скрипка.

Фред смотрит на Чо Суми. Глазами подает ей знак начинать.

Чо Суми вновь вступает: еще одна оглушительная, долгая, безупречная высокая нота.

Фред не может отвести глаз от сопрано, пока звучит эта нота. Певица смотрит на него.

Фред продолжает смотреть на нее, но кажется, будто он видит на ее месте другую…

Глава 74

Его жена Мелани.

В больничной палате.

Обвисшие седые волосы, лицо изуродовано болезнью, глаза смотрят в пустоту, рот открыт, словно она поет.

Глава 75

Чо Суми с открытым ртом, она держит верхнюю ноту.

Фред Баллинджер смотрит на нее, умело скрывая волнение.

Чо Суми отвечает на его взгляд. Она ждет. По резкому движению руки Фреда она мастерски резко обрывает невероятно долгую и высокую ноту.

Оркестр играет заключительную часть.

Фред Баллинджер сухим и решительным взмахом палочки останавливает музыку.

Оркестр умолкает.

Полная тишина. Мир замер.

Королевский посланник вздыхает с облегчением.

Все прошло как надо.

Джимми Три с прямой спиной сидит в кресле. Рот полуоткрыт, Джимми охвачен восторгом и волнением. Он ждет продолжения.

Фред Баллинджер медленно, привычным движением поворачивается к залу. По его лицу не скажешь, доволен он или нет.

Он бесстрастен, как сфинкс, он профессионал. Вот самое точное определение: профессионал.

Перед ним зрители. У всех от волнения на глазах выступили слезы.

Фред Баллинджер невозмутимо ждет, пока они придут в себя. Ему прекрасно известно, что должно пройти несколько секунд, прежде чем волнение сменится аплодисментами.

Мы знаем, что зрители будут аплодировать, но не сейчас. Еще рано.

Паоло Соррентино

Апрель 2014 года

Миру – Рим: фильмы Паоло Соррентино

Великая красота (пролог)

Она повсюду. Ускользающая, утешающая, устрашающая; обволакивающая, всеобъемлющая, всепобеждающая, да и победившая всех давно – красота. Она в насыщенной зелени пиний, синеве тихого моря, маячащих на горизонте горах. Она в городском ландшафте – на безлюдных мостовых, в тенистых двориках монастырей, в тени монументов, торчащих на каждом шагу. В просторных залах римских палаццо, помпезных концертных залах и на футбольных стадионах. В звучащей отовсюду невыносимо мелодичной музыке, от бельканто до Сан-Ремо. На полотнах Ренессанса и барокко, в архитектуре старинных церквей. В элегантности итальянской моды, не чурающейся ни китча, ни самоповторов. В каждом женском профиле, в походке, в разрезе глаз, в едва заметной улыбке. И в самом звучании речи, где каждое слово – отдельная симфония, а имя и подавно: Антонио Пизапиа и Титта ди Джироламо, Иеремия де Иеремей и Джеп Гамбарделла. Джулио Андреотти, наконец.

Самого знаменитого современного режиссера Италии Паоло Соррентино – первый фильм награжден в Венеции, все остальные показаны в конкурсе Канн, был также “Оскар” – и любят, и ненавидят именно за это. За красоту. Перфекционист и формалист с идеальным чутьем, виртуоз монтажа и саундтрека, он способен превратить в произведение визуального искусства любой мусор. Его дар – избирательное зрение и способность компилировать образы в сложносочиненные инсталляции, сообщающие глазу больше, чем уму. Или иначе: глазу они сообщают так много, что мозг начинает тормозить.

Но не следует забывать: красота – не самоцель, а участь. Возможно, даже проклятие, и не лично Соррентино, но всей Италии. “Сало” Пазолини не перечеркнет его же “Евангелия от Матфея” или “Трилогии жизни”; радикальные эксперименты Ноно или Шельси не отменят благозвучия оперных колоратур; аскетизм художников арте повера не заслонит Рафаэля и Караваджо. Удел этой земли и населяющих ее людей – красота. Соррентино, смирившись с самим фактом, внедряется в эту красоту и не разрушает, но исследует ее – не всегда с пиететом, бывает что и с меланхолией, неприязнью, едва ли не брезгливостью. Будто в отместку, красота преследует его повсюду, даже там, где Италией не пахнет, – в Ирландии и Бразилии, Штатах и Швейцарии. Каждая его картина – об этом.

“Лишний человек” (2001) – о красоте ухода, прощания, смерти.

“Последствия любви” (2004) – о красоте самоотвержения.

“Друг семьи” (2006) – о красоте женщины.

“Изумительный” (2008) – о красоте власти.

“Где бы ты ни был” (2011) – о красоте мести и прощения.

“Великая красота” (2013) – о красоте судьбы и того города, где она куется.

“Молодость” (2015) – о красоте прошлого.

Окидывая взглядом это прошлое – принадлежащее человечеству, всем и никому, – японский турист в начале “Великой красоты” выходит на смотровую площадку Джаниколо, чтобы сфотографировать панораму Вечного города. Под звуки хорала – не исключено, что похоронного – Дэвида Лэнга, он настраивает камеру, прицеливается и падает замертво. Красота убивает.

I. Где бы ты ни был / Все правы

С недавних пор популярным ответом на вопрос о лучшем фильме про Рим стала “Великая красота”. Не потому, что лента Соррентино превосходит какие-нибудь “Римские каникулы”; у него преимущество талантливого путеводителя – город предстает здесь не только древним, но и сегодняшним, сиюминутным, узнаваемым даже для тех, кто никогда в нем не бывал. Подобно одному из эпизодических персонажей, владеющему тайными ключами от всех скрытых сокровищ столицы, режиссер проходит по пустым коридорам уснувших дворцов, незамеченным пробирается через опустевшие музеи, проникает в любые секретные сады, не брезгует частными вечеринками, салонами красоты, дискотеками или стрип-клубами. Но вместе с тем не стыдится обустроить террасу шикарной квартиры своего героя – светского репортера Гамбарделлы – непосредственно напротив Колизея, а первое же любовное свидание назначить ему на пьяцца Навона. В этой вальяжной мешанине спрятанного и очевидного, сокровищ и общих мест, опознается не столько “Сладкая жизнь”, с которой многие так недружелюбно сравнивали фильм Соррентино, сколько “Рим” Феллини – интимный и личный портрет города, написанный автором, также приезжим.

В самом деле, вроде бы очевидное сходство Гамбарделлы с Марчелло Рубини из “Сладкой жизни” – поверхностное. Он гораздо старше: на момент начала фильма ему стукнуло 65. Он не влюблен и даже не увлечен. Он не мечтает стать писателем – более того, уже им побывал, написав прославленный роман и после этого навсегда погрузившись в светскую рутину. Его лучший друг – не гений, кончающий с собой, а графоман, мечтающий о сценическом успехе. Гамбарделла – не цитата из Феллини, а воплощенная фобия, предвидение самого себя. Устало и благодушно, без следа надлома в душе – лишь с легкой ностальгической иронией, – плывет он в финале по Тибру, и тихое течение мутной древней реки подчиняет себе его прописанную до самой смерти судьбу. Лишь скачок в прошлое, к другой воде – пронзительно-синему морю, на берегу которого он потерял невинность давным-давно, в прежней жизни, – напоминает о том, что когда-то и горизонта не было видно, не говоря о берегах.

Мы не знаем этого наверняка, но то море, вероятно, омывает иные берега, на которых стоит Неаполь, родной город Соррентино. В 17 лет будущий режиссер, сын банкира, остался сиротой, потеряв обоих родителей из-за несчастного случая. Он оставил Неаполь и бросил многообещающую карьеру в финансовой сфере, чтобы работать в кино и жить в Риме. Если не считать ранних короткометражек и двух снятых для телевидения (но поставленных не им, а многолетним соратником и близким другом Тони Сервилло) театральных пьес Эдуардо де Филиппо, Неаполь оставил отчетливый след лишь в одной картине Соррентино – первой, “Лишний человек”. Двое героев, споткнувшиеся на самом пике карьеры и не оправившиеся тезки-однофамильцы – поп-певец Тони Пизапиа и футболист Антонио Пизапиа, – смотрят на родной город как на тюрьму. Собственно, первый и попадает за решетку, уложив в койку несовершеннолетнюю фанатку, а второй, вынужденный уйти из спорта после травмы, безрезультатно мечтает о международной карьере: он кончает с собой рядом с аэропортом, будто не вынеся самой мысли о том, чтобы остаться в Неаполе навсегда.

Города нет в кадре – ни узнаваемых набережных, ни театра Сан-Карло или Королевского дворца, ничего. Здесь нечто более глубокое, чем неприязнь к Неаполю или страх, что-то вроде бесконечного побега от самого себя, заведомо неосуществимого. “Знаете, почему я питаюсь одними корнями?” – спрашивает древняя старушка-блаженная у Джепа Гамбарделлы в “Великой красоте” и сама отвечает: “Потому что корни – это важно”. А тому и вспоминать неприятно о своих корнях: память о них осталась в прошлом – и еще на страницах его юношеского романа “Человеческий аппарат”, который мудрая старушка когда-то читала.

Соррентино тоже разбирается со своими корнями в дебютном и прежде единственном романе “Все правы” (2010). Литературные образы – не визуальные. Здесь его герой, двойник Тони Пизапиа – поп-звезда Тони Пагода (биографии схожи, психотипы идентичны, воображаемая внешность Тони из романа, по признанию автора, в его представлении отдана тому же Сервилло, который озвучил аудиокнигу), – исследует Неаполь во всех деталях, показанных до отвращения подробно, на протяжении нескольких десятилетий: от детства до зрелости персонажа. Однако недаром единственный сюжет книги – побег из родного города и смена личности. Пагода оказывается в Бразилии, где как раз в момент публикации романа Соррентино готовится снимать свою десятиминутную новеллу для альманаха “Рио, я люблю тебя” (2014), и там стирает себя, чтобы нарисовать заново… Но не может: его узнает живущий здесь же мафиозный босс, бежавший из Италии, а другой богатый соотечественник убеждает вернуться на родину, чтобы за безумные гонорары служить его приватным менестрелем на вечеринках и оргиях. Разумеется, постаревшему Тони приходится переселиться не куда-то, а в Рим. Круг замкнулся.

Конечно, Рим Соррентино – не только конкретный город, средоточие богатств, чудес и мерзостей всего света, но и воплощенная суета сует, которая стирает твои личные черты, смешивая все цвета; это и оскорбительно, и спасительно. Точно как в магическом и карикатурном эпизоде “Великой красоты”, где девочка-художница на глазах восхищенной светской публики создает абстрактное полотно, яростно выплескивая краски на чистый холст и размазывая их руками. Все равно в конечном счете подлинники шедевров, собранные в одном месте усилиями многовековой истории, ныне не более чем самая богатая театральная декорация на свете. В кульминационной сцене “Друга семьи” это вдруг становится ясно хитроумному ростовщику из провинции, одураченному компанией безработных актеров – ряженых гладиаторов, зарабатывающих копеечку у ворот Колизея: приехав в Рим, самоуверенный прагматик внезапно осознает собственную призрачность.

Ощущение помпезного фейка, подавляюще-мрачного во всем своем великолепии и уверенного в том, что тебя он переживет, наполняет единственный фильм Соррентино по мотивам реальных событий – самую сюрреалистичную из его работ: “Изумительный”, вольное жизнеописание многократного премьер-министра Италии, христианского демократа Джулио Андреотти. И церкви, и палаццо, и правительственные учреждения – все это лишь павильоны власти, где у актера нет иной задачи, кроме как крепче держаться за завоеванное однажды амплуа и ни в коем случае не сходить со сцены. В этом фильме герои актуальной политики раз за разом застывают в сценах с воспроизведенных в пародийно-травестийной форме ренессансных полотен и фресок – то “Тайная вечеря”, то “Поцелуй Иуды”, – играя в вечном театре лжи и предательства, без которого невозможны высшие эшелоны власти. Это внутренний Рим, город интерьеров, где наружу можно выйти только ночью или на рассвете, под строжайшей охраной, иначе станешь добычей другой сцены – театра смерти, где уже совершили свои выходы Альдо Моро, Мино Пекорелли и остальные жертвы чужих политических амбиций.

Чувство замкнутости, мнимого спасения от угрозы внешнего мира, Соррентино передает и простым смертным – своим вымышленным героям, запирающимся в комнатах шикарных швейцарских отелей: бухгалтеру мафии Титте ди Джироламо в “Последствиях любви”, а вслед за ним великому композитору Фреду Баллинджеру и выдающемуся режиссеру Мику Бойлу в “Молодости”. Почему Швейцария, мирный и стерильный сосед Италии, произведший на свет не тысячи шедевров, а только часы с кукушкой? (Кстати, отличный образ для разгромной статьи о любом фильме Соррентино: каждый из них напоминает отлаженный часовой механизм.) Эти горы и озера освобождают от веса истории и культуры, а корректность и скромность здешних метрдотелей и банкиров позволяют на время забыть о собственном “я”. И перейти от симфоний к скромным сюитам для коровьих колокольчиков – именно так и поступает ушедший на пенсию Баллинджер, отказавший королеве Англии в просьбе выступить на дне рождения ее супруга. Композитор тоскует по утраченной чистоте и прямолинейности своего самого знаменитого сочинения, простых “Приятных песенок” для сопрано с оркестром. Так и Соррентино, несущий на плечах всю славную историю итальянского кино и привычно перегружающий ткань своих картин метафорами, цитатами и рифмами, явственно мечтает исполнить простую песню. Если не сама эта простота, то стремление к ней/мечта о ней явственно проступает сквозь каждый его сценарий.

К ней стремится и Чейен, рокер-легенда в клоунском гриме, сыгранный Шоном Пенном в первой англоязычной ленте Соррентино “Где бы ты ни был”. Чтобы выяснить, кто он и зачем живет, герой преодолевает все свои фобии и отправляется из Дублина, где давно сидит на пенсии, ограничив личное пространство собственным домом и ближайшим торговым центром, в далекие незнакомые США. Чередуя иконографические пейзажи, от Нью-Йорка до Нью-Мексико, режиссер вновь пытается использовать общие места как смысловые фильтры, через которые просочится и очистится личность его страдающего персонажа, переплавившись в конечном счете в простейшую из песен, сыгранную на акустической гитаре. Среда обитания – тюрьма любого из нас, но парадоксальным образом необходимо отсидеть свой срок, чтобы вновь понять смысл слова “свобода”.

II. Лишний человек / Изумительный

Американский вояж Соррентино, “Где бы ты ни был”, был заруган критиками и проигнорирован почти всеми призовыми академиями. Общий вердикт свелся к тому, что итальянцу в англоязычном мире делать нечего. (Все впустую: через фильм, уже после “Оскара”, Соррентино снял по-английски “Молодость” с Майклом Кейном и Харви Кейтелем, а потом сразу принялся за минисериал для HBO – “Молодой папа” с Джудом Лоу.) В частности, картину критиковали за запутанный и надуманный сюжет. Меж тем стоит очистить его от украшательства и визуальной эксцентрики, и там обнаружится “простая песня” – чисто итальянская история деревянного мальчика Пиноккио.

Чейен, бывший рокер, который, даже выйдя на пенсию, так и не повзрослел, оставшись капризным и грустным ребенком, едет в Штаты, чтобы похоронить отца, с которым он не виделся и не разговаривал много лет. Там он узнает, что тот, когда-то чудом выжив в Освенциме, всю жизнь мечтал найти своего палача и мучителя – немца, скрывающегося, по слухам, в глубинах Америки. Взяв на себя эту миссию и захватив дневники отца, герой совершает путешествие через всю страну – не только добиваясь цели, но и преображаясь по ходу действия. В финале он впервые появляется перед камерой без карикатурного грима. Соррентино уверяет, что, создавая образ Чейена, вдохновлялся Робертом Смитом из The Cure, но вспоминается много кто – от музыкантов Kiss до Элиса Купера. Раскрашенная марионетка без возраста, с мимикой заводной куклы и деревянной походкой, лишь отчасти похожая на человека, совершила свое путешествие – бегство от отца и в то же время бегство от самого себя, навстречу брошенному дому, – чтобы, пережив множество приключений, в конце концов очнуться живой. Точь-в-точь герой Коллоди.

Сам проект родился из встречи Соррентино с Шоном Пенном – тот, будучи президентом жюри в Каннах, наградил “Изумительного” специальным призом, а потом, познакомившись с режиссером на церемонии закрытия, вдохновил его на мысль о совместном проекте. Предложение о сотрудничестве Соррентино наговорил Пенну на автоответчик, и когда тот перезвонил с согласием, решил, что его разыгрывают друзья. Ничего удивительного в том, что голливудская звезда возжелала сыграть у молодого и сравнительно малоизвестного итальянца: достаточно посмотреть на актерские чудеса, которые творит Тони Сервилло (точнее, творит с ним Соррентино) в “Изумительном”. Ничего странного и в том, что роль признана неудачной: в Штатах мерилом актерского искусства считается преображение, психологическое вживание в роль. Именно за это Пенна дважды награждала Академия – вспомните “Таинственную реку” и “Харви Милка”.

Метод Соррентино не просто другой, но противоположный. Он тщательно создает для каждого героя маску и считает задачу выполненной, если тот носит ее не снимая до самого конца, не позволяя своему актерскому “я” преодолеть или оживить статичный образ. Маска театра Но или комедии дель арте, которая – и меньше, и гораздо больше, чем скрытый за ней артист. В любом случае рядом с этой маской исполнитель – “лишний человек”, как сформулировал Соррентино в названии своего дебютного фильма.

Кто он? В этой картине лишние – оба героя, футболист Пизапиа и певец Пизапиа, безнадежно выпавшие из собственной жизни. Режиссер еще ищет свой стиль и язык, не успел повстречать своего постоянного оператора – мастера изощренной светотени Луку Бигацци – и временами работает в традиционном ключе добротной европейской драмы: усатый неудачник-спортсмен бьется как рыба об лед о невидимый барьер коррупционной системы национальной бюрократии без надежд на победу. Вероятно, он и есть лишний в системе координат Соррентино. При формальном равноправии персонажей главный из них все-таки тот, что переживает потерю не только заработка, но и амплуа, той самой маски, без которой он себя не видит и не чувствует и нехватку которой он компенсирует, совершая убийство – месть за незнакомого ему футболиста-двойника. Так Тони Пизапиа обретает тюремный срок и прежнюю славу, а Соррентино – друга и любимого артиста. Его встреча с неюным уже театральным актером и режиссером Тони Сервилло, знатоком Мольера, Гольдони и Филиппо, оказывается судьбоносной – отныне и навсегда он станет для Соррентино его Пульчинеллой. За роль в “Лишнем человеке” Сервилло получает первые в своей жизни номинации на две главные кинонаграды Италии – “Давида ди Донателло” и “Серебряную ленту”. Эти призы он потом будет принимать на сцене трижды, за все последующие роли в картинах Соррентино.

На примере Сервилло проще и нагляднее всего исследовать трансформацию героя Соррентино. В “Лишнем человеке” он пижон и фанфарон, не видящий себя вне сцены и славы – тот, кого считал равным себе сам Синатра (деталь уже из романа “Все правы”, герой которого – близнец этого Тони). Потому и не способен смириться с провинциальной эстрадой или тихой заводью ресторатора: уж лучше жарить рыбу для сокамерников в тюрьме. Собственно, этот фильм – о том, как, однажды надев маску, невыносимо сложно с ней расстаться. О превращении из “изумительного” в “лишнего человека”, тень случайного двойника или (хуже) собственную тень. Обратная ситуация в “Последствиях любви”, где сдержанный до полной недвижности, не меняющийся в лице герой-манекен. Бухгалтер мафии, живущий в тихом отеле на берегу швейцарского озера, он не умеет улыбаться и не позволяет себе ни одного спонтанного жеста или слова. Титта ди Джироламо редуцировал себя до состояния “лишнего человека”, его сверхзадача – быть незаметным.

Что, казалось бы, общего с гостеприимным и очаровательным Джепом Гамбарделлой – душой любой компании из “Великой красоты”? Разве что то, как виртуозно в обеих ролях Сервилло прячется за искусственно созданным амплуа, сливаясь, словно хамелеон, с предложенным пейзажем, будь то нейтральный покой швейцарского отеля или буйный вечный праздник итальянской столицы. Все герои Сервилло в фильмах Соррентино – актеры, чья задача не в том, чтобы выставить напоказ чьи-то яркие качества, но в том, чтобы скрыть свои, спрятать их в тень, сделать главной интригой для зрителя непростой путь к их пониманию и возможному сочувствию.

Поэтому высшего мастерства тандем режиссера и исполнителя достигает в “Изумительном”, герой которого Джулио Андреотти тем больше интригует публику, чем искуснее ускользает от любой трактовки. С удовольствием он перечисляет свои прозвища: Божественный, Альфа, Горбун, Лиса, Молох, Саламандра, Черный папа, Бесконечность, Страшный человек, Вельзевул. Кто он такой – посланец ада или небес, расчетливый интриган или политик от бога, связанный с мафией коррупционер или новый Мазарини, чьи амбиции отступают перед благом государства? Еще один пожизненно замаскированный, герой телешоу “Куклы”, – карикатура не столько на Андреотти, сколько на стандартное представление человечества о злодее, похожем разом на Дракулу и доктора Франкенштейна, – за время фильма переживает превращение из самой влиятельной персоны государства в рядового старика, который вот-вот предстанет перед судом.

Успеть в момент смены масок разглядеть в зазоре человека – это и есть главная задача, которую Соррентино ставит перед зрителем, начисто забывая о саспенсе и намеренно путая хронологию событий. Так рождается самая экспериментальная за всю историю кино и вместе с тем близкая к идеалу политическая кинобиография. Стихия сменяющих друг друга образов в искусственной атмосфере, где любая перспектива искажена стремлением к власти или ненавистью к ней, подменяет собой нарративную внятность – и обретает универсальную художественную ценность даже для той публики, которая ничего не знает о прототипах колоритных экранных персонажей.

Главный внутренний сюжет “Изумительного” – выход на пенсию. Задан вектор, противоположный “Лишнему человеку”: необходимо стать никем, побывав всем. Но как начать жить и перестать беспокоиться, если маска давно приросла к лицу? В “Молодости” эта тема принимает экзистенциальный размах – в том числе потому, что хотя персонажи здесь (в отличие от “Изумительного”) вымышленные, зато великими актерами и знаменитостями 82-летний британец Майкл Кейн и 76-летний американец Харви Кейтель – по сюжету старые друзья Фред и Мик – являются на самом деле. Тут их удел – сыграть двух в прошлом выдающихся стариков, коротающих унылые летние дни в роскошном отеле в швейцарских горах. Трудно не оценить работу режиссера – он же драматург – над собой. По-прежнему не владея английским, он подбирает идеальные роли для двух мощных отставников, позволяя им заполнить предложенные ниши природной харизмой, до краев и через край. Но и для них – невозмутимого флегматика Кейна / Фреда и страстного мизантропа Кейтеля / Мика – это особенная задача: отдохнуть от самих себя и взглянуть на себя со стороны в далекой от всего Швейцарии глазами итальянца, который вдвое моложе.

Композитор Баллинджер ушел на покой, окончательно и бесповоротно: в компании дочери, она же его менеджер и ассистент, он отдыхает от прожитой жизни, отказываясь даже писать мемуары – и тем более отвергая почетное предложение за гигантские деньги вернуться на сцену. Режиссер Бойл, напротив, приехал сюда, чтобы в компании молодых сценаристов-соавторов приготовиться к съемкам прощального фильма – своего “завещания”, где последнюю и лучшую роль сыграет его гениальная соратница и ровесница, актриса Бренда Морель. Первый сдался и плывет по воле волн, второй борется до последнего, но развязка неожиданно поменяет их местами. Не догадываясь о ней, приятели обсуждают вопросы мочеиспускания, а потом нежатся в бассейне.

На смену реке и морю “Великой красоты” или озеру “Последствий любви” приходит другой – любимейший для Соррентино – образ: ограниченного искусственного водоема, то есть бассейна. Его фильмы именно таковы – стоячая прозрачная вода, воплощение тихой, смиренной безвыходности и исчерпанности прожитой жизни. Чейен в “Где бы ты ни был” играет с женой в теннис на дне пустого бассейна, а затем учит плавать хрупкого мальчика, потомка того самого нациста, которого он ищет по всему миру. Его месть наконец отысканному злодею – ныне тоже безобидному и беспомощному пенсионеру – в том, чтобы, повторив унизительную пытку из концлагерей, выгнать голого старика на снег. Соррентино поступает так с каждым из своих героев: снимая с них привычные маски, разоблачает догола и выставляет на общее обозрение в бассейне, где вода становится увеличительным стеклом.

Приговор телу – заходящая в тот же бассейн и грациозно не замечающая стариков, абсолютно обнаженная, будто Афродита, бессовестно красивая Мисс Вселенная. Приговор духу – визит в соседней сцене той самой Бренды Морель (Джейн Фонда), ставящей крест на утлых надеждах ветерана-режиссера. Будущего нет: сорванная маска – сигнал близкого ухода. Но и прошлое требует поберечься от слишком почтительного отношения к себе. Молодой актер Джимми Три (Пол Дэно), известный на весь мир ролью робота в дурацком фантастическом фильме, как выясняется, приехал в тот же отель, чтобы готовиться к роли Гитлера. Даже бездонное море с годами обмелеет до бассейна, даже величайшая трагедия прошлого непременно превратится в глупое шоу. И никто не даст гарантии, что твоя личная драма – как это происходит в саркастичном “Друге семьи” – не покажется со стороны уморительной комедией.

III. Последствия любви / Молодость

Фирменный прием Соррентино и Бигацци – возможно, унаследованный от Бертолуччи, – круговая панорама камеры вокруг застывшего персонажа или сцены, превращенной в стоп-кадр. Сюжет, и так нередко нитевидный, останавливается вовсе ради возможности рассмотреть его героя – как правило, обманывающегося на свой счет. Это могут быть центральные персонажи, но не обязательно. Вдруг Соррентино тормозит на третьестепенном статисте – старике, ребенке, девушке – и останавливается на нем, вглядываясь и бесцельно гадая, как Мик и Фред в ресторане отеля: кто это? О чем думает? К чему стремится? Так туристы в галерее Боргезе кружат, обходя со всех сторон “Аполлона и Дафну” или “Похищение Прозерпины” Бернини (хотя гротескные герои Соррентино, пожалуй, больше схожи с объектами его современника Маурицио Каттелана). Время замирает, отказываясь от привычной гегемонии в кинематографе, уступая чистой феноменологии, наблюдению за личностями как за явлениями; отныне они больше не отделены от пространства, а составляют с ним единое целое.

Это отрицание развития – своеобразная борьба с ходом времени, что-то глубоко личное для автора. Недаром все без исключения главные герои Соррентино старше, чем их создатель. Если в “Лишнем человеке” Сервилло еще играет зрелого мужчину, то в “Последствиях любви”, “Изумительном” и “Великой красоте” он человек почти уже пожилой. Чейен в “Где бы ты ни был” для рокера – давно дедушка, Фред и Мик в “Молодости” – настоящие старцы. Да, и кстати: при чем тут вообще молодость, почему было не назвать фильм по-честному “Старость”?

Ответ прост: Соррентино действительно пристально вглядывается в молодость – самую наглую, природную, неоспоримую ипостась правящей миром великой красоты, – и не существует лучшего угла зрения, чем бессильное положение влюбленного, эту молодость безвозвратно потерявшего. Молодость – предмет, старость – лишь оптический инструмент, перевернутый бинокль, в котором прошлое отдалилось на такое расстояние, что стало едва различимым (и вдвойне прекрасным).

Главное свойство молодости – ее вера в собственное бессмертие. Вне этой веры жизнь превращается в муку, в череду уколов косметолога, в прославление увядающего тела во имя его реанимации. В этот абсурдный замкнутый процесс и погружена подружка Гамбарделлы, стриптизерша Рамона: все заработки она спускает на пластические операции, пока не решается сдаться и умереть. Вне молодости нет обладания красотой, и высшая безнадежность утратившего то и другое идеально выражена в мишуре светских нарядов, обмане высокой моды. К слову, в титрах “Молодости” – драгоценности Bvlgari, костюмы Brioni и Armani, для которых – как и для других брендов – Соррентино в прошлом снимал рекламные ролики. Но что они такое в сравнении с наготой модели-красавицы, при встрече с которой во сне герой немедленно начинает тонуть? Или даже с одним изгибом руки лопоухой юной массажистки, с которой старику-композитору и поговорить не удается, настолько он ею заворожен?..

Дистанция между влюбленным и предметом его страсти должна быть предельной, без этого не сложится романа: таков контраст между ангелическими песнопениями Дэвида Лэнга, автора музыки к “Великой красоте” и “Молодости”, и назойливым дискотечным тыц-тыц, таким же однообразным, как катящаяся к закату жизнь. Они несовместимы в одном пространстве, и потому так шокирующе органично соседствуют в кинематографе Соррентино. Любовь в его фильмах – никогда не несчастная в традиционном смысле слова; просто она и порождена, и заведомо разрушена драмой несовпадения.

“Опасно недооценивать последствия любви”, – делает сам себе памятку в блокноте Титта ди Джироламо. Но тут же нарушает собственную заповедь, соглашаясь на свидание с молчаливой официанткой Софией, и вслед за этим совершает первый непредсказуемый поступок в жизни, который его и губит. Любовь остается невысказанной, невыявленной, немой. Но этот фильм – трагедия, вот схожий сюжет в формате комедии: в “Друге семьи” уродливый горбун-ростовщик Иеремия (фактурный Джакомо Риццо, когда-то игравший в “Декамероне” Пазолини и тоже, как и Сервилло, больше известный по театральным ролям) положил глаз на королеву красоты маленького городка, где он по-монашески живет с больной матерью. Та выходит замуж, родители берут взаймы деньги на свадьбу, и Иеремия соглашается снизить процент выплат, если невеста отдастся ему в канун церемонии… а потом, добившись своего, вдруг намертво влюбляется в живое воплощение безупречной надменной молодости. Как в классическом моралите, его удел – наказание; обманщик будет обманут, вышедший за пределы амплуа актер – высмеян и поруган.

Наконец, анекдотическое измерение этот сюжет принимает в зарисовке о неравном браке “Фортуна”, включенной в альманах “Рио, я люблю тебя”. Больной немолодой турист со своей молодой вертихвосткой-женой отправляется на пляж, выдернув ее из бассейна. Она наслаждается вседозволенностью, запрещая мужу курение, сладости и прочие не совместимые с его возрастом и состоянием здоровья радости. Он посылает ее купаться в опасные волны – и с мстительным кайфом отворачивается от тонущей супруги, вставляя в уши наушники, закуривая и разворачивая конфету. Макабрический финал басни – жестокое отмщение красоте за ее эгоизм, сладкий кошмар старика, язвительное memento man. Утонув в расцвете лет, жена навеки сохранит свою молодость – это и страшно, и прекрасно. Точно так же не протестует против своей казни Титта ди Джироламо, которого мафия за кражу ее средств закатывает в бетон, то есть топит в жидком цементе. Будто превращает в бессмертную (хоть и абстрактную) скульптуру – памятник любви.

Декларативная пустота притворяющейся бессюжетной “Великой красоты” – значимая, как та площадь, откуда в результате циркового фокуса в одной из сцен фильма вдруг исчезает живой жираф. Но герой далеко не сразу открывает свою слабость – тот момент на море, когда он впервые встретился наедине с самой прекрасной девушкой в своей жизни. Потом она его оставила и вышла замуж за другого. Теперь ее муж находит одинокого Гамбарделлу и потерянно рассказывает ему о дневнике только что скончавшейся жены: оказывается, всю жизнь она любила только его – но ни объяснений, ни подтверждений не сохранилось, дневник был сожжен сразу после прочтения. Меж тем эта ночь и была единственным моментом подлинной красоты в их жизни, и никакие римские богатства никогда его не компенсируют. Вся жизнь – бесконечно длящиеся последствия любви.

С особенной остротой это чувствуют Фред и Мик в “Молодости”. Первый погружен в нирвану медицинских процедур и ждет невозможного результата, обретения внутренней гармонии (удается же подняться над землей медитирующему тибетскому монаху, обитателю того же отеля-санатория). Второй надеется на воскрешение, на инъекцию молодости – недаром он окружил себя неопытными сценаристами, решительно неспособными вообразить финальную сцену смерти, – но на ум идет только больная простата, а воспоминания о женщинах из прошлого, ныне смутных призраках, напрочь стерлись из памяти. Мик и Фред не одни, их товарищи по несчастью повсюду: и великая когда-то актриса, согласившаяся сыграть в сериале роль бабушки, и бывший гений футбола – ныне безмолвный и анонимный, играющий в мяч сам с собой на пустом поле, и многие, многие другие, для кого в пространстве фильма не хватило места.

Одиночество и смерть – тоже последствия любви: не испытав ее, не станешь горевать о потере. Хотя и это чувство со временем становится почти беспредметным. Воспоминания стираются, щемящая жажда красоты – вместе с ними. Вспоминая о своей жене, единственной исполнительнице его “Приятных песенок”, ныне потерявшей рассудок и помещенной в венецианскую больницу, Фред бежит соблазна попробовать повторить пережитое на новой сцене, даже в компании лучших из лучших: оркестра ВВС, Чо Суми и Виктории Мулловой. Он не понимает, что сойти с этой сцены, однажды на ней оказавшись, попросту невозможно и собственная музыка непременно настигнет его так или иначе, в поле, часовом магазине или неловких этюдах, разыгрываемых в соседнем номере мальчиком-левшой.

Вездесущесть музыки и есть та последняя и искренняя надежда на спасение, которой пронизаны фильмы Соррентино, при всей их холодной иронии, при всех визуальных кунштюках, при всех актерских изысках и образных условностях. Недаром так часто его герои – композиторы или певцы, не случайно в самых диких комбинациях возникают в саундтреках Элгар и Лоран Гарнье, The Notwist и Anthony and the Johnsons, Вивальди и Бет Ортон, Мартынов и Тавенер, Mogwai и Cake, а Дэвид Бирн (в “Где бы ты ни был”) и Марк Козелек (в “Молодости”) даже играют небольшие роли самих себя. Но результат – не постмодернистский компот, требующий от зрителя узнавания, а тонкий эмоциональный бэкграунд, иногда говорящий о содержании откровеннее, чем это делает изобразительный ряд.

В романе “Все правы”, написанном от лица музыканта, Соррентино позволяет себе прямую аллюзию на главный текст итальянской литературы – “Божественную комедию”. Он сравнивает Неаполь с адом, по разным кругам которого (семейный, мафиозный, связанный с шоу-бизнесом) странствует мятущийся герой, потом посылает его в чистилище – Бразилию, где ему остается отрешиться от былой славы и познать себя в компании гигантских тараканов, а потом возвращает его в Европу, в сомнительный парадиз Рима. Но главное – ведущая Тони Пагоду по жизни память о первой его возлюбленной, утраченной навсегда девушке с неслучайным именем Беатриче.

Первый фильм Соррентино, крошечная полулюбительская короткометражка, сделанная вместе со Стефано Руссо в 1994-м, так и называется “Рай”. Ее содержание – события пустой и глупой жизни, проносящиеся в сознании за секунду до смерти, зачем-то застревая на вечеринке в караоке-баре. Очевидно, что адом может быть любая жизнь, даже самого удачливого человека; да вся Италия с ее нескончаемой суетой и назойливой красотой – такая беспорядочная преисподняя. Вероятно, чистилище в этой системе координат – стерильные номера швейцарских отелей, заставляющие забыть о любой, самой бурной биографии. А вот рай визуального выражения не имеет. Он просто звучит за кадром, заставляя забыть об одиночестве, о своей смерти и о чужой молодости, как простая песня. Из всех плачевных последствий любви – единственное светлое.

Друг семьи (эпилог)

Самый причудливый и, как считается, неудачный фильм Соррентино – вероятно, очень личный. “Друг семьи” обнажает все его страхи, перенося их на одного предельно непривлекательного персонажа: самовлюбленного, черствого и суеверного Иеремию, презренного ростовщика с глупой косынкой на голове, под которой он держит вареную картошку (говорят, помогает от мигреней). Кто усомнится в том, что обманувший его лучший друг и состоявшая с ним в заговоре красавица были, по существу, совершенно правы? И все же в финале его, потерявшего все, что имел, бесконечно жалко.

Ведь эта картина – о праве на невозможное. Чудовищу – полюбить красавицу и уверовать во взаимность; расчетливому прагматику – совершить безрассудный поступок. Потому так трогает неслышный плач Иеремии: его не взяли в воображаемый рай – далекую Америку, о которой так мечтал и куда сбежал его меркантильный друг, оказавшийся предателем.

Паоло Соррентино, на вид сноб и плейбой с сигарой, любимчик судьбы, где-то внутри хранит в себе этого ростовщика, вынужденного жить с дивидендов ушедшей на дно, как Атлантида, итальянской культуры прошедшего. С его страстным желанием гармонии и влюбленностью в красоту – и твердой уверенностью в их недостижимости. С потребностью в любви – и боязнью ее неизлечимых последствий. С музыкой, которую он не способен писать сам, но слышит даже там, где ее нет. Не титан Возрождения, не мессия национального кино, но и не жулик, набивающийся в друзья семьи. Просто одиночка, один из нас.

Антон Долин

Content

Паоло Соррентино
Молодость

Паоло Соррентино Молодость

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Миру – Рим: фильмы Паоло Соррентино

Великая красота (пролог)

I. Где бы ты ни был / Все правы

II. Лишний человек / Изумительный

III. Последствия любви / Молодость

Друг семьи (эпилог)