Гриньков Владимир Васильевич

Так умирают короли

Владимир Гриньков

Так умирают короли

От издательства

Владимир Васильевич Гриньков родился в 1965 году. Окончил Харьковский политехнический институт. Автор детктивных романов, среди которых наиболее известны «Помеченный смертью», «Только для мертвых», «Расстрельщик». Его новый детективный цикл «Шоумен», в котором уже вышли романы «Так умирают короли» и «Король и спящий убийца» — повествует о нравах царящих в мире телевидения.

«Так умирают короли» В. Гринькова — интригующая детективная история о мире бизнеса на телевидении. Молодой сотрудник налоговой полиции внедрен в группу ведущего телешоу с заданием отследить «черный нал» — огромные суммы неучтенных рекламных денег. Коварная судьба уготовила героюболее серьезную роль, он становится участником разыгравшейся трагедии, причастным не только к разоблачению крими нальных личностей, но и к убийству человека…

Глава 1

Вам когда-нибудь предлагали стать «придурком»? Ничего себе предложеньице, да? Мне двадцать два года, я окончил институт, даже успел немного поработать по специальности, и хотя мудрецом себя не считаю, но за «придурка» могу врезать между глаз, потому что детство, когда подобное обращение воспринималось легко и безболезненно, осталось позади. Но оказалось, что обстоятельства иногда оборачиваются так, что и не пикнешь, будешь стоять, хлопать глазами — и только.

С Самсоновым меня познакомила одна из сотрудниц телецентра. Ввела в кабинет, в котором на стенах висели разномастные плакаты, а единственный стол был завален бумагами, и сказала сидевшему вполоборота к нам человеку:

— Сергей Николаевич, вот тот молодой человек, о котором я говорила.

Поскольку «молодым человеком» был я, а Сергей Николаевич, когда обернулся, оказался самим Самсоновым, у меня мурашки пробежали по коже. Оказывается, обо мне! Говорили! Самсонову! Человеку, которого в лицо знала вся страна, который был едва ли не самым популярным телеведущим и которого лично я не всегда воспринимал как реального человека. Знаете об этом эффекте популярности, когда кого-то, очень знаменитого, уже воспринимаешь как небожителя, который не может ходить с тобой по одной земле. И если вдруг случайно с этим небожителем столкнешься в гастрономе, то на тебя нападает настоящий столбняк. Вот и я чуть не превратился в соляной столб. Я даже перестал дышать. Забыл, как это делается. Стоял, смотрел на Самсонова и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наверное, через пару минут из-за кислородного голодания мой жизненный путь прервался бы, но Самсонов спас меня.

— Как звать?

Он еще и разговаривал! Со мной! Голосом, который я тысячу раз слышал с телеэкрана!

— Как звать? — повторил Самсонов.

Я судорожно вздохнул и чуть не захлебнулся воздухом.

— Евгений.

— Откуда ты, прелестное дитя?

Самсонов пристально смотрел на меня.

— Он из Вологды, — пояснила моя провожатая.

— Чего же в Москву потянуло? — осведомился Самсонов.

— А что в Вологде делать? — ответил я вопросом на вопрос.

— Действительно, — мгновенно согласился Самсонов.

Сотрудница ободряюще похлопала меня по плечу и сказала:

— Извините, мне надо идти, — и вышла, оставив нас с Самсоновым наедине.

Самсонов поигрывал спичечным коробком, задумчиво глядя куда-то за мою спину, и вдруг, совершенно неожиданно, бросил коробок мне. Поскольку между нами было метра три, никак не меньше, я успел среагировать и поймал коробок. Самсонов засмеялся;

— Ничего. Может быть, и подойдешь.

Он крутанулся на вращающемся стуле и теперь сидел, повернувшись ко мне всем телом.

— Мне нужен «придурок».

Я промолчал, потому что ничего не понял.

— Для программы, — пояснил он. — У тебя лицо подходящее.

Я оскорбился, но только в душе, по крайней мере так мне казалось, хотя в глазах, наверное, что-то все-таки мелькнуло, потому что Самсонов снова засмеялся.

— Не обижайся! Это такой образ. Ты мои программы видел?

— Да.

— Мне нужен человек, который будет появляться в кадре, чтобы помогать нашим героям. Но поскольку он «придурок», то все это должно выглядеть очень нелепо и потешно. Уловил?

Я на всякий случай кивнул, хотя ничего и не понял. Но все прояснилось очень скоро, потому, что вдруг открылась дверь — и в кабинет ввалилась шумная компания: молодая женщина и трое мужчин. Они что-то обсуждали, но когда увидели меня, разом смолкли, словно я был лазутчиком, пробравшимся в их боевые порядки. Они сели на стульях у стены, а я стоял и чувствовал, как таю под их любопытствующими взглядами.

— Познакомьтесь, — сказал им Самсонов. — Новый член нашей команды, — и кивнул на меня.

Он уже все, оказывается, решил! Я обмер. Любопытства в глазах присутствующих добавилось. Добродушного вида усатый толстячок, лицо которого мне показалось знакомым, поинтересовался:

— В штат берем?

— А как же! — ответил Самсонов. Он посмотрел на меня таким взглядом, каким коллекционер любуется очередным удачным приобретением.

— У меня касса не безразмерная, а ему ведь надо зарплату платить, — доложил толстячок.

— Мне нужен «придурок», — сказал Самсонов.

— Молодой человек, вы хотите быть «придурком»? — поинтересовался толстячок.

Все посмотрели на меня.

— Нет, — честно признался я. — Не хочу.

— Будешь, — спокойно произнес Самсонов. — Потому что мне нужен «придурок».

Он поднялся наконец со своего стула и обошел меня, разглядывая так, словно я был античной статуей.

— Идеально подходит, — заключил он. — Вы на его лицо посмотрите! Какой типаж!

— Да его уже на третьей передаче начнут узнавать! — воскликнул толстячок.

— Загримируем.

— Вряд ли поможет.

— Ну почему же, — возразил Самсонов. — Ты уже год как снимаешься у меня, и хоть бы одна собака тебя разоблачила.

Вот почему мне лицо толстячка показалось знакомым! Я же видел его в самсоновской передаче. Но он был в гриме, так что сразу и не признаешь.

— Я его запущу в эпизоде с превращением рублей в доллары, — решительно произнёс Самсонов.

И снова все посмотрели на меня. Словно приценивались, подойду ли. Я чувствовал себя не очень уютно. Я был чужим здесь. Они что-то знали, что-то обсуждали, и слова Самсонова им были понятны — в отличие от меня!

— А что? Неплохо, — согласилась женщина.

Так в примерочной говорят о платье. Долго-долго рассматривают, потом решают: «Годится. Вот только здесь чуть-чуть подправить да там вон изменить». Никто не возражал. Даже толстячок. Он сидел насупившись и разглядывал носки своих лакированных штиблет.

— Осталось познакомиться, — сказал Самсонов и подтолкнул меня к сидящим у стены: — Это Демин Илья…

Толстячок, невежливо глядя в сторону, протянул мне свою пухлую ладошку.

— Наш администратор, — пояснил Самсонов. — Обеспечивает всю техническую сторону наших передач. Первый человек в нашей компании. Без него мы ничто.

Толстячок благодарно засопел. Самсонов знал, как с ним следует обходиться.

— Он же еще и прекрасный актер, — добавил Самсонов. — Ну да ты это видел в наших передачах.

Я кивнул. Демин засопел еще громче.

— Наши видеооператоры, — продолжал знакомство Самсонов. — Альфред и Алексей.

Они были полными антиподами: Альфред — высокий и стройный, с благородным лицом, окаймленным копной рано начавших седеть волос, а рост Алексея — не больше метра семидесяти, и лицо у него было какое-то мелкое; он протянул руку резким нервным движением, и мне показалось, что у него не все в порядке с психикой.

— Золотые ребята, — оценил их Самсонов. — Ты с ними подружишься, я уверен.

Оставалась еще женщина. Она смотрела не на меня, а на Самсонова, как будто ждала, как он представит ее. И Самсонов не стал тянуть время:

— Светлана, наш звукооператор.

Женщина наконец перевела взгляд на меня. У нее были добрые и умные глаза.

— Будь осторожен с ней, — неожиданно добавил Самсонов. — Это особенный тип женщины — экзальтированная шлюха. К тому же очень любит молодых мальчиков твоего типа.

Светлана почти не изменилась в лице. Только глаза потемнели. Я не знал, что и думать. Обвел взглядом присутствующих, но ни у кого не заметил ни удивления, ни протеста.

Да, мне придется нелегко, потому что я ничего не знаю об этих людях.

Глава 2

Я уже почти миновал автостоянку, как вдруг меня окликнули:

— Женя! Тебе куда?

Это была Светлана. Она стояла у «девятки» цвета гнилой вишни и поигрывала ключами.

— В центр, — осторожно ответил я.

— Садись, подброшу.

— Спасибо, я лучше на метро.

— Ты что, меня боишься? — засмеялась Светлана.

Намекала на информацию, преподнесенную мне Самсоновым. Я смирился. Потоптался в нерешительности и направился к машине. Светлана села за руль. В салоне пахло дорогими духами и дорогими сигаретами.

— Как ты попал в Москву? — спросила Светлана. — Ведь не москвич?

— Из Вологды.

— Оно и видно.

— Лицо придурочное, да? — Я начал заводиться.

— Говор выдает, — коротко и спокойно пояснила Светлана, и ее удивительный голос меня умиротворил.

Светлана вела машину очень уверенно. В ее движениях угадывалась чисто женская аккуратность. Она была тиха и печально-задумчива. Наверное, из-за происшедшего там, в самсоновском кабинете. Я и сам чувствовал себя очень неловко. И уже жалел, что сел в машину.

— Что ты заканчивал? — внезапно спросила Светлана.

Я не сразу включился, поэтому ей пришлось повторить свой вопрос.

— Политех, — ответил я.

— А дальше?

— Дальше — работал.

— Инженером?

— Да.

— А в Москве как оказался?

— Надоело инженерить.

— Что-то быстро это случилось.

Я в ответ лишь пожал плечами — что же делать, мол.

— На телевидение через знакомых попал?

— В общем, да.

— Ну ты пропал, приятель, — засмеялась Светлана.

— Почему? — удивился я.

— Телевидение затягивает. Кто попробовал этого, тот уже не сможет без него обходиться. Это как с сексом.

Она посмотрела на меня и снова засмеялась. Было похоже, что провоцирует меня. Самсонов, наверное, неспроста одарил ее соответствующей характеристикой. Я отвернулся к окну и долго размышлял, как поступить. Так ничего и не придумал.

— Слушай, через пятнадцать минут — наша передача! — внезапно всполошилась Светлана.

Точно, сегодня же пятница! «Вот так история!» выходила каждую вторую пятницу месяца. Светлана прибавила скорости и вырвалась на разделительную полосу. Я хотел посоветовать своей спутнице вести поосторожнее, но не решился. Мы проскочили один за другим два перекрестка, а на третьем повернули направо. Я не был уверен, что мы мчимся именно к центру, и всего через пятьминут мои подозрения подтвердились. Светлана остановила машину у роскошного «сталинского» дома.

— Я здесь живу, — объявила она и заглушила двигатель. — Успеваем посмотреть передачу.

Это было ненавязчивое приглашение. Я замялся, Светлана засмеялась.

— Ты меня боишься? — повторила она свой вопрос.

— Еще чего! — буркнул я.

Мне показалось, что Светлана слишком резко берет меня в оборот, мне это не нравилось, но я пока не знал, как от нее избавиться. Да и начинать вхождение в коллектив с ссоры не хотелось. Поэтому мы поднялись к ней в квартиру, в которой никого не было. Высокие потолки, паркет на полу, старая, но добротная мебель. Мне показалось, что по комнатам бродят тени прежде живших здесь людей и разглядывают меня с неподдельным интересом. Было не страшно, но неуютно:

— Отличный сюжет, — сказала Светлана. — Про расклейщика афиш. Самсонов придумал.

Она произнесла фамилию Самсонова легко и рросто, будто этот человек и не оскорбил ее полчаса назад. Или у них не принято било обижаться? Наверное, так и есть. Меня ведь Самсонов тоже с ходу окрестил «придурком», и никого это даже не покоробило.

Светлана включила телевизор, смахнула с кресла иллюстрированный журнал: «Садись!» — сама исчезла, чтобы через пять минут вернуться с двумя чашками кофе. Одну из них она протянула мне.

— Я кофе на ночь не пью, — доложил я.

— Любишь ночью спать, — понимающе констатировала Светлана.

Опять она меня провоцировала! Я сделал вид, что этого не заметил.

Тем временем пошла заставка самсоновской передачи: калейдоскоп коротких, в две-три секунды, смешных эпизодов, а затем очередная картинка рассыпалась, открывая фразу: «Вот так история!» — и почти сразу появился Самсонов. Он, по обыкновению, был при бабочке и улыбался сдержанной улыбкой уверенного в себе человека. Присутствовавшие в студии люди хлопали в ладоши до тех пор, пока Самсонов не остановил их, подняв руку.

— С героем нашей сегодняшней передачи, — сказал он в наступившей тишине, — произошла очень интересная история. Директор направил его расклеивать афиши по городу. Сейчас мы увидим, что из этого получилось.

Светлана засмеялась, предвкушая, что сейчас будет.

На экране появился большой уличный стенд со множеством афиш. К нему подошли двое: мужчина лет сорока и парнишка, — наверное, год как после школы. Он держал довольно объемный бумажный рулон и пластиковый пакет. Мужчина стал что-то объяснять ему.

— Итак, директор фирмы, в которой работает наш герой, ставит задачу, — прокомментировал за кадром Самсонов. — Дело происходит на одной из московских улиц, и юноша должен будет наклеить несколько принесенных с собой афиш на этот стенд.

Мужчина тем временем похлопал парня по плечу и поспешно удалился.

— Итак, — комментировал Самсонов, — инструктаж окончен, начинается работа. Давайте посмотрим, что из этого получится. Съемка, как вы понимаете, велась скрытой камерой.

Парнишка развернул бумажный рулон. Это оказались однотипные плакаты, рекламирующие открытие художественной выставки. У парня было лицо чрезвычайно озабоченного человека. Он еще не знал, что все подстроено Самсоновым, и потому относился к выполнению задания со всей серьезностью, на какую только был способен. Я хмыкнул, зная, что очень скоро что-то должно произойти. Светлана только улыбалась и не отрывала взгляда от экрана.

В течение нескольких минут плакаты были расстелены прямо на тротуаре, лицевой стороной вниз.

— Наш герой должен тщательно обработать оборотную сторону плакатов специальным клеевым раствором, — бесстрастным голосом объяснял Самсонов. — И только после этого размещать плакаты на стенде. Итак, наблюдаем.

Парнишка обработал первый плакат и, примерившись, наклеил его поверх плакатов, уже размещенных на стенде. Люди проходили мимо стенда, бросали на парнишку и его плакаты безразличные взгляды и шли дальше. Были даже слышны их шаги. Наверное, микрофон установили совсем рядом. А герой передачи уже принялся за третий плакат. Я только подумал о том, что все затянуто и ничего не происходит, как вдруг голос Самсонова произнес за кадром:

— Наш герой не знает, что эти плакаты не совсем обычные. И клеевой раствор, которым он пользуется, — тоже. Через несколько минут прежний рисунок на плакате исчезает, а вместо него проявляется другой. Итак, смотрим.

Парень развернулся к стенду и обомлел. Камера сместилась, и теперь зрители тоже видели, во что превратились плакаты. На них обнаженная девица в совершенно недвусмысленной позе игриво подмигивала зрителю, а текст в нижней части плаката гласил: «Хочешь меня?» У стенда начали останавливаться зеваки. Старичок-пенсионер морщил лоб, пытаясь постичь увиденное. Я понял, что будет скандал. И только парнишка, бедолага, еще не очнулся и таращился на предательски откровенный плакат.

— Бесстыдно! — сказала какая-то женщина.

Старичок-пенсионер наконец догадался, что происходящее ему не привиделось, и в сердцах сплюнул на пыльный асфальт.

— Совсем стыд потеряли! — женский голос.

— А чего? Мне нравится, — мужской.

— Итак, нашему герою понадобилось некоторое время на то, чтобы справиться-с охватившим его чувством растерянности, — сказал за кадром Самсонов. — И он решил действовать.

Парень торопливо залепил голую девицу плакатом, который держал в руках. Он еще не знал, что это поможет очень ненадолго. Я видел его лицо и совсем ему не завидовал.

— Милицию бы вызвать, — мечтательно протянул пенсионер. — Совсем распоясались.

Было видно, что парнишка струхнул, хотя пенсионер сказал про милицию так, для острастки, предполагая, что инцидент исчерпан. Но это было еще не все. На вновь наклеенном плакате опять проявилась злосчастная девица. В толпе зевак раздался смех.

— Да что же это такое! — запричитала пенсионерка.

Парнишка уже понял, что поправить ничего не удастся. Он смотрел на бесстыдно подмигивающую девицу с безысходной тоской. Старичок-пенсионер громко ругался и тряс перед его носом своей клюкой. Борца за нравственность пытались урезонить, но это не очень получалось. Страсти накалялись. Герой передачи явно готов был ретироваться, но не мог этого сделать, потому что его со всех сторон окружили люди. Когда температура общественного гнева поднялась до критической отметки, появился милиционер. Он был усат, черноволос, и его глаза скрывали солнцезащитные очки. В моем представлении так выглядят Милиционеры в южных республиках.

— Ш-ш-то такое?! — грозно вопросил страж порядка, и я расхохотался, только по голосу узнав в нем самого Самсонова.

— Вот! — сказал с выражением мстительной правоты старик с клюкой. — Безобразничают! Совсем обнаглели!

Несчастный парнишка, казалось, уменьшился в росте.

— Я не хотел! — сказал он.

.— Верю, — отеческим голосом произнес Самсонов-милиционер и снял с головы фуражку. — Это маленький эксперимент, друзья. Всегда ли мы можем понять трудности, которые испытывает живущий рядом человек?

Следом за фуражкой он снял с головы парик, открыв свои русые волосы.

— Или нам приятнее просто затоптать этого человека? — продолжал Самсонов, неторопливо снимая бутафорские усы.

Его узнали наконец. Раздался смех, кто-то засвистел, потом стали аплодировать. Парнишка, поняв, что все худшее позади, растерянно улыбался. Самсонов обнял его как лучшего друга. И тотчас картинка поменялась. Теперь снова была студия, и Самсонов беседовал с героем передачи.

— Ну как? — спросила у меня Светлана.

— Неплохо, но рискованно. На Самсонова еще не подавали в суд за такие штучки?

— Тут все продумано до мелочей, Женя. Героев будущих передач мы отбираем по письмам их родственников или близких людей. Пишут нам: давайте, мол, разыграем мою сестру или моего дядю. Инициатива исходит от них. Понимаете? И когда уже знаем, что будем делать передачу с этим конкретным человеком, мы подписываем контракт. Не с ним, естественно, а с тем, кто нам прислал письмо. В контракте есть пункт: всю ответственность за возможные негативные последствия берет на себя автор письма. Не будет же потом герой передачи судиться со своим родственником.

Не выпитый мной кофе стыл в чашке. Света за окном поубавилось, вечер без боя захватил улицы города. Пора было уходить, и я раздумывал, как это лучше сделать. А все получилось очень просто. Светлана встала и сказала:

— Теперь я могу отвезти тебя в центр.

Это была вежливая форма предложения покинуть квартиру.

— Доеду сам, — буркнул я.

Светлана не возражала и проводила меня до двери. От ее волос исходил умопомрачительный пьянящий запах.

— До завтра!

Я ничего не ответил и вышел из квартиры. За моей спиной раздался щелчок закрывающегося замка.

Это было похоже на поспешное бегство.

Глава 3

Помещение для съемки сюжета, в котором я должен был дебютировать, наш администратор Илья Демин уже присмотрел, и через пару дней я отправился туда вместе с ним. Так распорядился сам Самсонов.

Это были две комнаты в двухэтажном старинном доме недалеко от метро «Полянка». Ободранные стены, засыпанный мусором пол — ремонт здесь только намечался. Нас уже ждали — парень с тоской во взгляде прохаживался из угла в угол, и даже наше появление его никак не приободрило. Как мне сказал Демин, этот парень представлял некую фирму, которая за небольшие деньги должна здесь быстро сделать косметический ремонт.

Демин встал посреди комнаты, расставив свои короткие ножки. Так, наверное, стоял Наполеон, когда его войска сомкнули боевые порядки у Бородина.

— Вот здесь поставишь мне будку. Обычную, как в обменных пунктах. Я тебе уже рассказывал.

Парень кивнул все с тем же печальным выражением лица.

— Но стекло там должно быть большое, — напомнил Демин. — Чтобы клиент все видел.

И снова парень кивнул. Демин еще раз посмотрел вокруг.

— Ничего особенного здесь делать не требуется. Поклеишь новые обои, вывезешь мусор — и все.

— Тысяча, — сказал печальный парень.

Демин посмотрел на него так, как будто тот сказал что-то неприличное.

— Тысяча, — упрямо повторил парень.

— Еще одно неловкое движение с твоей стороны, и мы расстанемся, — посулил Демин.

— Одна будка сколько стоит?

— А сколько она стоит? — осведомился Демин, и в его голосе недобро звякнул металл.

— Тысячу как раз и стоит, — просветил парень.

— Это настоящая. С защитой и сигнализацией, — проявил знание предмета Демин. — А мне нужен только фанерный ящик. Ты понял?

— Семьсот.

Лично я на месте Демина согласился бы на предлагаемую цену. Потому что Самсонов, напутствуя нас, установил потолок расходов — тысяча долларов, не больше. Семьсот, по моему разумению, было очень даже неплохо. Но у Демина были свои расчеты.

— Ты сколько получаешь, браток? — по-отечески мягко спросил он у парня.

Тот совсем помрачнел, и я понял причину его вечной печали. Без денег, конечно, не жизнь.

— Я же предлагаю тебе подзаработать, — все так же мягко говорил Демин. — А ты упрямишься. Хочешь, чтобы я другому заказ отдал?

Парень поднял глаза. В его взгляде, кроме печали, сейчас был еще и вопрос.

— Триста, — ответил да этот вопрос Демин.

Парень было дернулся, но Демин уже доставал из бумажника деньги.

— Смотри, — произнес он фальшиво-елейным голосом, — половину я тебе сразу отдаю, авансом.

Он раскрыл бумажник несколько шире, чем следовало бы, и я увидел там толстенную пачку долларов. Такой суммы я никогда даже не видел.

— И еще, — прибавил Демин, будто только что вспомнил. — Сделаешь мне зеркало. Нот здесь, в этой стене, его поставишь. Чтобы я мог через него из соседней комнаты съемку вести.

Зеркало — это было уже слишком. В триста долларов никак мы не вписывались. Я это понял, но и Демин тоже. И прежде чем парень успел возмутиться, наш ушлый администратор жестом фокусника выхватил из бумажника пятидесятидолларовую банкноту и сунул ее парню в нагрудный карман.

— Это тебе лично, — сказал он доверительно. — Сделай все здесь на совесть.

Теперь я совершенно не обижался на Демина за то, что он не хотел принимать меня в коллектив. Просто у человека характер такой, на всем пытается сэкономить. Там он мог бы сэкономить на моей зарплате, здесь уберег шестьдесят пять процентов отпущенных по смете денег. Я понял, что умение считать деньги — не самый большой человеческий недостаток. Мы вышли к машине.

— У нас, наверное, передача не из простых? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Деньги большие крутятся, — пояснил я. — Да? За рекламу, за то, за се.

Демин ответил не сразу. Он долго смотрел вдоль запыленного переулка. А когда повернулся ко мне, у него было очень неприветливое выражение лица.

— Я тебе дам один совет, — сказал он. — И заметь, совершенно бесплатный.

Демин прошептал мне прямо в лицо, словно боялся, что кто-то может нас подслушать, хотя поблизости не было ни одного человека:

— Не проявляй слишком большого любопытства, когда касается денег.

— Да чего там, — беззаботно пожал я плечами. — Понял.

— Нет, ты не понял, — не согласился Демин.

Я заглянул ему в глаза. И вот теперь действительно понял. В его взгляде я увидел угрозу и ни капли жалости.

Даже мурашки по коже пробежали.

Глава 4

Герой будущей, передачи еще не знал, в какую историю он влип. Письмо нам прислала его жена. Я ее не видел, но Самсонов встречался и сразу поставил диагноз: «Умру, но прославлюсь». Ее первым вопросом при встрече с Самсоновым было: «Разыграете вы моего мужа, но меня-то по телевизору покажут?» — «Покажут», — посулил покладистый Самсонов. Женщина расцвела, даже забыла спросить про деньги: всем, кто участвовал в передаче, полагался гонорар. Узнав об этом, она восхитилась еще больше. С этой минуты ее супруг, с которым она прожила двадцать лет, был обречен.

Поначалу решили, что роль кассира обменного пункта сыграет Демин. Но Самсонов вместо Демина поставил меня. Администратор оскорбился, он уже привык присутствовать в кадре и никому не хотел уступать кусок хлеба.

— Илья, не подпрыгивай, — сухо отреагировал на его обиду Самсонов. — Ну какой из тебя кассир «обменки»? Ты на себя в зеркало посмотри. Ты же, босс. У тебя дача на Канарах, куча кредитных карточек и как минимум три любовницы. И вдруг ты со своей рожей сидишь в «обменке». Клиент не поверит, пойми.

Самсонов дружески положил руку мне на плечо и легонько развернул, чтобы я был виден Демину.

— Вот Евгений — другое дело. Сразу видно, что человек звезд с неба не хватает, даже немного туповат.

Я нервно дернул плечом. Самсонов взглянул на меня, но ничего не сказал. В его глазах угадывалась насмешка. Лично я никогда не считал, что у меня тупое выражение лица. Но со стороны виднее, поэтому я промолчал.

Парень, которому Демин поручил соорудить временный «обменный пункт», постарался на славу. В помещении было прибрано, на стенах — новые обои и даже огромный плакат с рекламой какого-то банка. Прямо напротив входной двери высилось грязно-серого цвета сооружение: «обменный пункт». Одна из видеокамер была установлена так, чтобы можно было снимать лицо человека, пришедшего «обменивать» деньги. Второй оператор будет фиксировать происходящее из соседнего помещения. От объекта съемки его скрывало зеркало.

До начала событий оставалось чуть больше часа. Самсонов, хотя все было уже готово, обходил наши владения. Он в десятый раз продемонстрировал мне, как действует «волшебный аппарат». Он лично проверил, работают ли видеокамеры, и, забраковав грим Демина, который все-таки должен был принимать участие в съемках, помог ему чуть-чуть подправить облик. В завершение всего, когда оставалось пять или десять минут, наорал на Свету. Так он, наверное, снимал излишнее напряжение. Светлана поджала губы, но смолчала. Все вокруг сделали вид, что ничего особенного не произошло. Наверное, так здесь у них было принято.

— Время! — вдруг отрывисто бросил Самсонов, и в jдно мгновение комната опустела.

Только мы двое и остались — я и Самсонов.

— Не дрейфь, — сказал он.

— Я не дрейфю… не дрейфлю…

Я смешался. Самсонов засмеялся. Рядом с ним я почему-то всегда чувствовал себя мальчишкой.

— Сейчас они приедут сюда на такси, — сказал Самсонов. — Наш герой и его жена. Жена останется в машине, а супруга пошлет обменять деньги. Действуй, как мы договаривались.

Он ободряюще улыбнулся мне и исчез. Почти сразу после этого я услышал, как за окном остановилась машина. Хлопнула входная дверь. Подошел мужчина и заглянул в окно обменного пункта. Яузнал его. Самсонов показывал мне фотографию: четыре класса образования и трудное детство. Его били, как сказала жена, и нередко по голове. Я посмотрел на этого типа и на всю жизнь понял, что по голове бить детей нельзя, они потом вырастают дебилами.

— Это, деньги меняете?

— А как же! — радостно подтвердил я.

— Доллары на рубли?

— И доллары на рубли — тоже.

Деньги наш клиент носил в замызганном носовом платке. Поскольку платок оказался каких-то фантастических размеров, ему пришлось повозиться, чтобы извлечь пятидесятидолларовую бумажку. И тут из-за его спины — точно по сценарию — вырос Демин. Он бесцеремонно отодвинул клиента, изображая очень спешащего человека:

—: Сегодня сотенные меняем, браток?

— Меняем, — кивнул я. — Вам сколько?

— Пока одну, — ответил Демин и выложил передо мной сторублевую купюру.

Наш клиент стоял рядом и безучастно наблюдал за происходящим. Я даже подумал, что Самсонов подобрал слишком уж тупого типа и ничего у нас сегодня не получится.

Деминскую сторублевку я вставил в прорезь «волшебного аппарата», внешне напоминающего детектор валют, и он с жадным урчанием проглотил купюру.

Через пару секунд из прорези с противоположной стенки «волшебного аппарата» выскочила стодолларовая бумажка. Я протянул ее Демину, мельком взглянув при этом на нашего клиента. Он клюнул! Лицо окаменело, и взгляд застыл — верный признак того, что начался мыслительный процесс. Как бы туп он ни был, но всю нереальность происходящего должен был постичь. Он стоял, мусоля в руках свою пятидесятидолларовую купюру, о которой он, похоже, совершенно забыл. Я его не торопил. Когда человек думает и при этом сам процесс мышления дается ему с трудом, не надо мешать. Тем временем вернулся Демин.

— Слушай, браток, я подумал, что еще пару сотенных поменяю. К тебе ведь не наездишься, а по Москве нигде больше не меняют.

Клиент смотрел на Демина и при этом уже почти не контролировал себя. Если у человека отвисла челюсть — это означает, что он себя уже не контролирует, ведь так? Я представил, как все будет выглядеть на телеэкране, да еще с закадровым комментарием Самсонова, и мне стало очень смешно. Я едва сдерживался.

Две деминские сторублевки за пять секунд превратились в двести долларов. Демин спрятал доллары с буднично-озабоченным выражением лица.

— Заходите еще, — вежливо сказал я.

— Обязательно.

Демин ушел. И только теперь я позволил себе обратить внимание на клиента. Тот был совсем никакой — делай с ним что хочешь.

— Вы что-то хотели? — подсказал я ему.

— Э-э-э…

Он слишком медленно возвращался к жизни. Испытанное потрясение было велико. Я улыбался ему со всем возможным дружелюбием, какое только мог изобразить.

— Э-э-э…

Наверное, забыл все слова.

— Вы меняете? — вспомнил он наконец, зачем пришел.

— Меняем, — подтвердил я.

— Я про рубли…

— Так, — благожелательно поощрил я.

— Сто рублей на сто долларов, — объяснил наконец он, что хочет.

— Что — сто рублей? — Я стер улыбку с лица и теперь уже не выглядел дружелюбным.

— Вот как этому товарищу.

— Какому товарищу? — огрызнулся я.

— Я ведь видел.

— Что вы видели?

— Как вы поменяли ему сто рублей на сто долларов.

Я помрачнел, демонстрируя клиенту, что лучше бы он этого не видел и уж тем более не говорил. И тут появился водитель такси. Тот самый, который доставил к обменному пункту нашего клиента и его желающую прославиться супругу. Этот парень играл за нас, но клиент об этом, естественно, не знал.

— Заждались мы вас, — сказал таксист клиенту. — Я уж подумал, не случилось ли чего.

Сам он тем временем извлек из кармана мятую сторублевку и положил ее передо мной:

— Раз уж я у вас оказался…

— Не меняем! — сухо отрезал я.

— Почему? — изобразил удивление таксист. — Всегда же меняли!

— Сегодня не меняем!

— Он врет! — очнулся наконец клиент. — Я сам видел!

Я посмотрел на него со всем презрением, на которое только был способен.

Не чуди, — сказал мне таксист и придвинул сторублевку еще ближе.

— Не имеете права не менять, — встал на надежный путь защиты законности клиент.

Похоже, что за свои права он готов был биться до последнего. Сторублевок у него, наверное, был полон карман, и он уже высчитал, сколько выиграет на конвертации рублей в доллары. Я не торопился его озолотить, и это подвигало клиента на агрессивные действия.

— Дайте книгу! — потребовал он.

— Какую?

— Жалобную.

— У меня ее нет:'

— Есть! — торжествующе изрек клиент, тыча пальцем в приклеенное к окну объявление. — Здесь написано!

Я и сам знал, что написано. Как-никак при мне Самсонов собственноручно клеил эту бумаженцию.

— Не будем ссориться, — веско сказал таксист. — Поменяйте деньги, и дело с концом.

Я нервно ткнул его мятую сторублевку в прорезь «волшебного аппарата» и так же нервно швырнул таксисту появившуюся через пару секунд стодолларовую купюру. Таксист аккуратно сложил бумажку пополам, спрятал ее в карман и обратился к клиенту:

— Я жду вас в машине.

Тот лишь кивнул, поскольку был занят своими карманами — искал деньги. Наконец нашел, вывалил передо мной горсть мятых банкнот: Я выдернул из горсти сторублевку и с выражением крайнего неудовольствия на лице превратил ее в доллары.

— А вот еще, — придвинул ко мне деньги клиент.

— Меняем только сторублевки, — процедил я сквозь зубы.

— Вот сто рублей. И вот еще.

Жадность — удивительная штука. Человека, охваченного жадностью, способность мыслить логически покидает напрочь.

— Послушайте! — сказал я. — Я ведь поменял вам деньги! Хватит! Вы вообще где-нибудь видели, чтобы сто рублей превращались в сто долларов? И если уж вам так повезло…

Я пытался апеллировать к его здравому рассудку, но это было бесполезно. Он держал в руках новенькую хрустящую банкноту, и убедить его в том, что так не бывает, не мог уже никто.

— Поменяйте! — нервно потребовал он, и в его глазах появился нехороший блеск.

— Уходите, — попросил я.

— Дайте мне жалобную книгу!

— У меня нет никакой жалобной книги.

— Дайте книгу! — сорвался на фальцет клиент.

— Ведь так не бывает! — попытался я его урезонить. — Не могут сто рублей превратиться в сто долларов. Ну чего вы хотите?

— Я тебя щас прямо в твоей будке собачьей закопаю, — посулил клиент. — Зажрались, сволочи, спекулянты несчастные!

— Уходите, — попросил я. — Не скандальте. — Я тебе, падла, щас поскандалю!

Ругань Самсонов обычно заменял писком: идет фраза, потом вдруг «пи-и-и», — значит, герой передачи употребил недостаточно целомудренное слово. Хорошее правило, потому что в следующую минуту клиент выдал такую тираду, которая в эфире, как я понял, будет состоять исключительно из одних «пи-и-и». Я на всякий случай отстранился от окна, и вовремя — клиент ударил в стекло кулаком, из-за чего по стеклу пошла извилистая трещина.

Пора было появиться Самсонову. И он появился. Вынырнул из-за спины разбушевавшегося не на шутку любителя стодолларовых купюр и спросил:

— Что происходит?

Клиент бросил на него разгоряченный взгляд и ничего не ответил. Не узнал. Самсонов засмеялся.

— Товарищ, — сказал он. — Любые проблемы можно решить миром.

Клиент, не оборачиваясь, ответил ему. В эфире снова будет «пи-и-и»:

Я засмеялся. Мой смех возбудил в клиенте самые низменные чувства. Он принялся крушить хлипкое сооружение с чисто стахановским энтузиазмом. Поскольку стены были из фанеры, мне оставалось быть небитым всего минуту или две. Самсонов исчез и очень скоро вернулся с супругой нашего клиента. Наверное, хотел, чтобы она на него повлияла. Но этого типа было очень непросто остановить, он успокоился тогда, когда я уже не надеялся, что мне удастся обойтись без помощи хирургов. Все-таки ему успели втолковать, что происходит, прежде чем он добрался до моей физиономии. Он сразу обмяк и сейчас выглядел разочарованным: все оказалось лишь сказкой.

— Ты цел? — заглянул ко мне Самсонов.

— Если не считать нанесенной мне психической травмы, — буркнул я.

Он засмеялся и пообещал:

— Мы вырежем концовку.

И без концовки зрелище будет что надо. Я покинул наконец свое убежище. Клиента в помещении уже не было. Из соседней комнаты выглянула Светлана и ободряюще улыбнулась:

— Я переживала за тебя.

— Я чувствовал, — буркнул я. Снова появился Самсонов.

— Думаю, что мы сработаемся, — объявил он. — Физиономия у тебя подходящая.

Наверное, хотел сказать о ее тупом выражении, но промолчал. Заглянул мне в глаза, увидел там что-то и только рассмеялся.

Глава 5

После завершения съемок мы отправились в гости к Самсонову. Оказывается, в команде была такая традиция.

Самсонов жил за городом, в небольшом и уютном поселке по Минскому шоссе. У него был двухкомнатный дом из красного кирпича — большой и красивый, прежде я такие видел только на картинках и в кино. Вышел я из машины, остановился перед домом и так стоял, пока Леша Кожемякин, один из наших операторов, не подтолкнул меня в спину:

— Ты не здесь смотри, Женька, а внутри полюбуйся, — настоящие царские покои.

Он не соврал. Внутри была сплошная резьба по дереву, позолота и какая-то вычурная мебель, которую я прежде видел только в фильмах про французских королей. Второй наш оператор, Загорский, прошел через комнату, с достоинством неся свою благородную голову — граф, да и только. Я даже подумал, что этот интерьер не для Самсонова, а именно для Загорского. Аристократ, белая кость.

— Евгений, не отлынивай! — попенял мне вынырнувший из недр чудесного дома Демин.

Он вытирал руки пестрым полотенцем с видом чрезвычайно занятого человека.

На кухне, куда он меня привел, вовсю кипела работа. Прихваченные из Москвы деликатесы перекладывались на тарелки. Кожемякин откупоривал бутылки. Светлана протирала хрустальные рюмки. Даже аристократичный Загорский резал хлеб, хотя это занятие давалось ему с трудом. И только Самсонов — на правах хозяина, наверное, — бездействовал. Сидел у окна, закинув ногу на ногу, и невозмутимо следил за происходящим. Мне он напоминал барина, случайно забредшего в кухню. Ему бы еще халат и колпак с кисточкой…

— Отлыниваешь, — сказал мне Самсонов, не меняя позы. — Помоги вон Светлане, что-то она совсем разучилась хозяйничать.

Светлана вспыхнула и отвернулась. По-моему, Самсонов был к ней неравнодушен.

Через десять минут мы уже сели за стол. Я оказался между Светланой и Загорским. Напротив меня сидел Демин.

— Илья, ты сегодня был несносен, — объявил Самсонов.

— Еще чего! — буркнул Демин.

— Недостаточно убедительно играл. Клиент не сразу тебе поверил.

— А вы бы поверили? — хмыкнул Демин. — Ситуация ведь была не шибко правдоподобная: сто рублей превращаются в сто долларов. Попробуй убеди!

— Должен был убедить, раз взялся. А не можешь — не лезь в кадр.

Демин насупился. У них, оказывается, после съемок происходил «разбор полетов». А я-то думал, что все ограничится банальной пьянкой.

— И интерьер ты сделал ни к черту, — продолжил разнос Самсонов.

— Как получилось.

— Мне не надо «как получилось». Мне надо на совесть.

— Попробуйте за тысячу баксов сделать лучше. Я уставился на Демина. А он лишь вскользь посмотрел на меня и отвернулся. О какой тысяче долларов он говорил? Ведь при мне договорился с тем парнем за триста пятьдесят. Я машинально обернулся к Самсонову и встретился с ним взглядом. Мне показалось, он что-то уловил. Но в следующий миг он опустил глаза и сказал равнодушным голосом:

— Алексей, разливай.

Кожемякин налил водку.

— За то, что мы имеем возможность заниматься тем, чем занимаемся, — провозгласил Самсонов.

Все выпили. Светлана закашлялась. Я ожидал, что Самсонов опять скажет какую-нибудь колкость в ее адрес, но он, к моему удивлению, промолчал.

— У меня сегодня отличная точка съемки была, — сказал Кожемякин. — Этот тип светился прямо передо мной.

Он потянулся за соленым огурцом, и я увидел на его руке лиловую наколку: «СЛОН».

— С моей кассеты можно все давать в эфир без купюр.

Самсонов пожал плечами:

— При монтаже увидим.

— Нет, правда, Сергей Николаевич.

Самсонов посмотрел на Кожемякина долгим взглядом, тот сник. Здесь не принято было указывать Самсонову, как ему следует поступать. Загорский тем временем молча и с достоинством расправлялся с курятиной, словно происходящее его не касалось. И Светлана не участвовала в разговоре. Два сфинкса.

— И наш новобранец сегодня немного подкачал, — неожиданно сказал Самсонов.

Я увидел, как замерла вилка в руке Светланы, и только тогда понял, что речь шла обо мне.

— Ты начал грубить клиенту.

— Я разговаривал с ним вежливо.

— Недостаточно вежливо.

— Вежливо! — проявил я упрямство.

Самсонов посмотрел на меня такими глазами, какими минуту назад смотрел на Кожемякина. Светлана незаметно положила ладонь на мое колено. Это был совет не связываться. Я опустил глаза.

— Помягче надо было с ним! — наставительно произнес Самсонов. — А ты разверещался: «Уходите, уходите!» Да кто ты такой?

Светлана прижала мое колено.

— Ладно, еще обтреплешься, — совершенно неожиданно для меня прервал экзекуцию Самсонов.

Я посмотрел ему в глаза. Он смотрел на меня с насмешкой превосходства. Светлана осторожно погладила мою коленку и убрала руку. Все плохое оставалось позади.

— Теперь у нас сюжет с неисправным расфасовщиком мороженого, — сказал Самсонов. — Когда снимаем, Илья?

Демин ответил не сразу. Прожевал нежное филе индейки, причмокнул, показывая, как было вкусно.

— Дня через три, Сергей Николаевич. Там ребята расфасовщик курочат, но механизм капризный, так что придется повозиться.

— Ты не тяни.

Демин развел руками — разве же я тяну, мол. Я смотрел на него и никак не мог понять: неужели он действительно прикарманил почти семьсот долларов, не побоявшись, что я продам его Самсонову с потрохами? В глазах Демина я увидел те же самые злые огоньки, как в тот раз, когда он советовал мне не лезть в денежные дела.

— Что вы заканчивали? — негромко осведомился Загорский, отвлекая меня от не особенно приятных мыслей.

— Политех.

— Вот как? Вот уж не подумал бы.

— Почему?

— Вы не похожи на технаря. Вы чистый гуманитарий, поверьте.

— А вы умеете различать человеческие типы?

— А как же!

Настоящий граф. И этот поворот красивой головы! Зачем ему быть оператором? Он запросто мог бы сниматься в фильмах о старой жизни.

— Вам повезло, что вы приехали в Москву, Женя. Для гуманитария очень важна среда обитания. Тот дух, который царствует вокруг. Вы расцветете здесь, на этой почве.

Со мной никто прежде так не разговаривал. Мир вокруг был слишком груб. И люди тоже грубы. И я даже представить себе не мог, что существуют такие типы, как Загорский, Я думал, что они все повымерли.

Самсонов вполголоса обсуждал с Деминым какие-то проблемы. По обрывкам фраз, время от времени долетавшим до меня, я понял, что разговор идет о предстоящей съемке.

Кожемякин ни с кем не разговаривал, а занимался в основном тем, что разливал водку по рюмкам. Я успел заметить, что он наливал себе чаще, чем остальным, но самое удивительное было то, что при этом он не выглядел более нетрезвым, чем кто-либо из нас.

И Светлана молчала. Ее будто подменили. Днем она выглядела повеселее. Мне почему-то стало ее жалко, я хотел занять ее разговором, но не мог — из-за Загорского, который не позволял мне отвлечься.

— Давай выпьем, командир! — неожиданно громко и даже, как мне показалось, с вызовом предложил Кожемякин.

Он зстал, покачиваясь, и только теперь я увидел, что он все-таки пьян.

— Ятебя за что уважаю? — спросил Кожемякин.

Он явно обращался к Самсонову, и это обстоятельство немало меня поразило. Мне еще не доводилось видеть, чтобы так разговаривали с Самсоновым. А тот сидел как ни в чем не бывало и смотрел на пьяненького коротышку Кожемякина с благосклонностью и насмешкой.

— Уважаю тебя за то, что тебе не западало сидеть со мной за одним столом. Что ты настоящий мужик.

Демин сидел напротив меня потупив, очи. И я вдруг понял, что ничего особенного не происходит. Что это уже было не раз. И все привыкли.

— За тебя, Николаич! — провозгласил Кожемякин.

Все выпили. Кожемякин плюхнулся на стул и обвел присутствующих затуманенным взглядом. Для него существовало два сценария дальнейших событий: или его свалит сон, или начнется большая драка. Я людей кожемякинского типа нутром чуял.

— Поди-ка сюда, Евгений, — сказал мне Самсонов.

Я подошел.

— Ты с техникой дружишь?

Я неопределенно пожал плечами.

— Политех заканчивал?

— Да.

— Значит, инженер?

— По диплому — да.

— Тебе и карты в руки. Будешь в нашем следующем сюжете сниматься. Про мороженое. Ты мороженое любишь?

Он как-то так всегда со мной разговаривал; что у меня самого складывалось впечатление, будто я настоящий придурок. Ну просто стопроцентный. И поэтому я промолчал.

— А чего ж ты молчишь-то? — осведомился Самсонов.

Он был нетрезв, но не то чтобы капризен, а скорее более насмешлив, чем обычно. — Ну.

— Что «ну»? — уточнил Самсонов.

— Допустим, люблю, — буркнул я.

Я видел, что Светлана смотрела на Самсонова с плохо скрытой неприязнью. Похоже, у них была взаимная нелюбовь.

— Вот и славно, — заключил Самсонов. — Завтра тебе Илья покажет нашу установку.

Демин хотел что-то сказать, но не успел. Кожемякин упал лицом в тарелки, произведя немалый шум. Значит, сегодня все обойдется без драки. Благородный Загорский брезгливо поморщился.

— А-я-яй! — покачал головой Самсонов. — Какие неустойчивые у меня кадры. Альфред, отнеси молодого человека на диван.

Загорский словно не слышал. Вы когда-нибудь видели, как граф несет на себе пьяного приказчика? Примерно так это должно было выглядеть, со стороны. И Загорский не спешил.

— Альфред! — протяжно и настойчиво произнес Самсонов.

Он смотрел на Загорского, как смотрит на непослушного питомца дрессировщик. Он был удивительный человек, этот Самсонов. И оставался для меня пока загадкой. Будто я не готовился с ним вместе к съемкам, не бражничал за одним столом, а был просто зрителем, имея возможность наблюдать только издали.

Загорский неохотой поднялся, взял Кожемякина за шиворот и поволок из комнаты.

— Они неплохо дополняют друг друга, — оценил Самсонов, словно подводя итог многолетним наблюдениям.

Я не вмешивался в происходящее, хотя все это мне совершенно не нравилось. Была у событий какая-то подоплека, которую пока от меня скрывали. И спросить было не у кого.

— Тебе что-то не нравится? — осведомился Самсонов.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Хотел было ответить, что ему показалось, но вдруг понял, что это не что иное, как трусость.

— Вообще-то да, — сказал я, дерзко глядя ему в глаза. — Но пока не разобрался, что именно.

Самсонов, как я видел, опешил. А сидевшая рядом со мной Светлана даже затаила дыхание.

— Ничего, разберешься, — после паузы произнес Самсонов, вроде бы совершенно безобидно. Но я понял, что стоит за его словами.

Он хотел сказать мне, что придет время, и он меня заломает. Как заломал несчастную Светку. Как заломал рафинированного аристократа Загорского. Но я ему не девочка и не Загорский: у меня воспитание вологодское, так что рога ему запросто поотшибаю. Самсонов, наверное, что-то прочитал в моем взгляде, потому что хмыкнул, подводя черту под нашим с ним противостоянием, но только на сегодня.

— Достаточно, потешились, — сказал он и извлек из кармана толстенную пачку купюр.

И на глазах у нас разделил ее на пять равных частей.

— Забирайте!

Демин взял деньги первым, потом Светлана, и только я замешкался.

— Бери, — сказал мне Самсонов. — У нас все по-честному. Заработал — получи.

Наверное, такое происходило у них после каждой съемки. Я взял деньги. И спросила

— А где расписаться?

Демин с Самсоновым переглянулись, после чего Самсонов сказал со смешком:

— Я все-таки не ошибся, когда брал тебя на роль «придурка».

Это было обидно, но обижаться не на кого — сам нарвался. Светлана еще раз незаметно положила ладонь на мое колено. К счастью, вернулся Загорский. Причитающиеся деньги он взял со стола небрежным жестом человека, привыкшего легко их получать и так же легко тратить. Демин уже выскочил из комнаты, Самсонов отвернулся к окну и потягивал из высокого стакана пиво.

— Что вы видели в Москве, Женя? — спросил у меня Загорский.

Он опустился на стул и закинул ногу на ногу.

.— Практически ничего. На Красной площади был, на Тверской улице.

Загорский почти незаметно, одними глазами, улыбнулся, но в его едва угадываемой улыбке не было ничего обидного. В этом и заключается, наверное, отличие аристократов от плебеев. Аристократы не способны обидеть.

— Это не та Москва, Женя. Настоящая Москва глубже, тоньше, духовнее. Вы видите фасад, а я покажу вам этот город изнутри.

— Как Гиляровский да? — проявил познания я.

Загорский кивнул:

— Да. Но только Гиляровский показывал Москву с грязью.

— Он показывал ее такую, какая она есть — подал голос Самсонов.

— Грязь находишь там, где ее ищешь.

— Не тебе судить, — с неожиданной бесцеремонностью бросил Самсонов.

Я взглянул на Загорского. Он сохранил на лице выражение невозмутимости, но мне показалось, что я заметил досаду.

Светлана поднялась из-за стола.

— Вы возвращаетесь в город? — спросил я.

— Да. Могу и тебя подбросить.

— Ты пьяна, — сразу вмешался Самсонов. — Так что едешь до первого инспектора.

— Неужели вы не вызволите меня, если я попадусь?

— И не подумаю. Посмотришь, каково оно там.

— «Там» — это где?

— В. камере, милая.

Я подумал, что нам и вправду не следовало бы рисковать. Но Светлана решила иначе.

— Так ты едешь?

И чтобы не услышать вопроса: «Ты боишься?» — я поднялся и мужественно пошел следом за ней. Шел и спиной чувствовал насмешливый самсоновский взгляд.

Мы прошли через комнату, в которой спал Кожемякин. Он лежал на диване, одна рука его свесилась до пола. И опять мне в глаза бросилась татуировка: «СЛОН». Наверное, так его называли в детстве.

— Если боишься, можешь не ехать со мной, — великодушно предложила Светлана.

— Если хочешь, я могу сесть за руль, — так же великодушно ответил я.

Она заглянула мне в глаза, улыбнулась и потрепала меня по щеке. У нее была теплая и ласковая ладонь.

— Хорошо, что ты у нас появился.

— Неужели? — изобразил я удивление.

— Да.

Ее ответ прозвучал совершенно серьезно. Наверное, ей было очень неуютно в этой компании.

Выехали на шоссе, Светлана разогнала машину. Судя по всему, «гаишников» сегодня она не боялась. Вела машину совершенно свободно, и только то, как внимательно она смотрела на дорогу, выдавало ее напряжение.

— Послушайте, я хотел у вас спросить…

— Давай на «ты», а?

— Хорошо.

— Так что за вопрос у тебя?

— «СЛОН» — это что такое? Я у Алексея видел татуировку.

— «Смерть легавым от ножа». Сокращенно, по первым буквам.

Светлана увидела мое недоумение и пояснила:

— Он ведь в тюрьме сидел. Ты разве не знал?

— Н-нет.

Для меня это действительно было полной неожиданностью. Ведь телевидение — это искусство! А искусство и тюрьма никак не стыковались в своем сознании.

— Ты поосторожнее с ним, — сказала Светлана. — Он со странностями. И иногда становится совершенно невменяемым.

Глава 6

Нас ни разу не остановили, и мы добрались без приключений. Но только когда Светлана заглушила двигатель, Я обнаружил, что мы находимся у ее дома.

— Зайдешь? — спросила она.

И мне опять представился ее следующий вопрос: «Или боишься?» Я вышел из машины, и мы поднялись в уже знакомую мне квартиру.

— А ты молодец, — сказала Светлана.

— Ты о чем?

— О сегодняшней съемке. Напрасно Самсонов тебе претензии предъявлял. Все у тебя получилось чудесно.

— Он всегда такой?

— Кто? — спросила Светлана.

Но по ее глазам я видел, что все она прекрасно поняла, и поэтому не стал ничего уточнять.

— Он такой, какой есть, — все-таки ответила Светлана после паузы.

— С людьми не очень-то церемонится. Мы для него — никто, да?

— Ну что ты. Он за нас горой.

Я даже засмеялся. Но Светлана была совершенно со мной не согласна.

— Однажды Кожемякин натворил дел. Его хотели посадить, и бумага соответствующая из милиции пришла. Алекперов сказал, что Кожемякина надо выгнать.

— Алекперов — это кто?

— Президент нашей телекомпании. Он сказал, что будет следствие, потом суд, так что от Кожемякина надо избавиться как можно быстрее. А Самсонов отказался наотрез. Объявил, что сам уйдет, если Кожемякина уволят.

— Знал, что ему ничего не будет.

— Кому не будет?

— Самсонову. Телезвезду как-никак не выгонят. — Светлана невесело улыбнулась:

— Это ведь не сейчас произошло, а много раньше. Самсонова еще никто не знал, Он только-только получил программу, причем на его место хотели поставить другого, и все решилось в самый последний момент. Он тогда был еще никем, и он очень рисковал.

— А смысл? — спросил я. — Кожемякин действительно был невиновен?

— В том-то и дело, что виновен.

— Почему же Самсонов его защищал?

— Он всех своих защищает. Всякий, кто попадает к Самсонову в команду, может быть спокоен. Он нам всем как отец, — засмеялась Светлана. — Где-то накажет, а где-то конфетой угостит.

У нее сейчас были очень озорные глаза. И сама, она была какая-то заводная. Мне стало вдруг наплевать на то, что Самсонов говорил о ней. Я подошел к Светлане сзади и обнял ее. У нее были два пути: либо вывернуться и выказать свое неудовольствие, либо сделать вид, что ничего особенного не происходит. Она выбрала последнее. И тем самым развязала мне руки.

Я отнес ее в спальню. Она ничего не говорила и только льнула ко мне. У Светланы было такое умиротворенное лицо, словно она готовилась ко сну. Она была тиха и ласкова, так что рядом с ней я чувствовал себя настоящим мужчиной. Мы не разговаривали, заменяя слова поцелуями, и миловались весь вечер, пока совершенно не обессилели. Когда на город опустилась ночь, я провалился в бездну сна. Я не помнил, что именно мне снилось, но это, безусловно, было что-то хорошее, потому что утром, едва проснувшись, я почувствовал себя счастливым. А это случалось не так уж часто. Я повернул голову и увидел Светлану. Она спала рядом со мной, мой локоть касался ее груди. Я стал поглаживать нежную кожу, и Светлана пробудилась. Она не открыла глаза, а только улыбнулась, давая понять, что помнит о моем присутствии.

Она была так же нежна и податлива, как и накануне.

— Послушай, — сказал я. — Самсонов на тебя злится, да?

Она открыла наконец глаза.

— Почему ты так решил?

— Он так нехорошо о тебе отозвался.

— Когда?

— В первый день, когда я только у вас появился.

— Это ты не у нас появился. Это ты у меня появился, — улыбнулась Светлана и погладила мой живот. — Иди сюда и не думай о глупостях.

,Я действительно очень скоро обо всем забыл. У Светланы был просто дар какой-то. Многие женщины могут отвлечь от забот. Но у нее это получалось изумительно.

Глава 7

Съемку сюжета с неисправным агрегатом для расфасовки мороженого перенесли на неделю. Самсонов лично заявился на осмотр места предстоящих событий: ему продемонстрировали работу агрегата, и он остался недоволен.

— Не годится, Илья! — сказал Самсонов желчным голосом человека, который уже забыл, когда в последний раз хоть чему-нибудь радовался. — Ну, струя мороженого. Ну, бьет со страшной силой. И это все?

Толстенький Демин переминался с ноги на ногу и нервно покусывал ус.

— Не годится, — повторил Самсонов.

Он прошелся по кафельному полу, старательно глядя себе под ноги. Остановился передо мной, поднял глаза, но меня, кажется, даже не увидел. Самсонов думал. Затем резко развернулся к Демину;

— Ладно, возьми стакан. Покажи мне еще раз.

Демин с пластиковым стаканом в руке приблизился к аппарату, подставил стакан, нажал рычаг-дозатор. Из сопла вырвалась тугая струя разжиженного мороженого, ее сила была так велика, что Демин выпустил стакан из руки. Но это было еще не все. Рычаг на несколько секунд прекратил действовать, и мороженое продолжало хлестать, разлетаясь по полу белесой массой. Лично мне казалось, что не так уж плохо. Когда герой передачи, ни о чем не догадываясь, попадет в эту нелепую ситуацию, смотреться происходящее будет очень комично. Но Самсонову этого было мало.

— Сделай мне так, чтобы из этой штуковины мороженое било во все стороны, — сказал он. — Чтобы сопло сошло с ума. В пол, в потолок, в героя передачи — это должно быть живое сопло. Ты понял?

Самсонов остановился у стены, на которой висел огромный плакат с рекламой прохладительных напитков, и долго ее рассматривая, словно забыл обо всем. Но ни о чем он не забыл, конечно. В конце концов обернулся и повторил вопрос:

— Ты понял?

Демину ничего другого не оставалось, как кивнуть.

— Здесь вся комната должна быть заляпана мороженым, — развивал свою мысль Самсонов: — Чтоб живого места не осталось.

— Но вот здесь должно быть чисто, — сказал Загорский, показывая на затемненное стекло, из-за которого он собирался вести съемку.

Самсонов засмеялся.

— Ничего, если и туда немного брызнет, — махнул он рукой. — Так даже лучше. Чтоб зритель почувствовал, — И обернулся к Демину: — Ты, кстати, рабочий халат для нашего героя приготовил?

Демин кивнул.

— Цвет халата какой?

— Серый такой, с синевой.

— Не годится. Белый должен быть, белее снега. Ты понял? А в мороженое добавишь какой-нибудь дряни, чтобы у него был зеленоватый оттенок.

Самсонов обвел взглядом облицованные белым кафелем стены.

— Да, — сказал он после паузы. — Зеленоватый оттенок — то, что нужно. — И поманил меня пальцем. — Ты нашему герою объяснишь, как он должен с агрегатом обходиться, но сам за ручку не берись.

Он смотрел мне в глаза и будто думал о чем-то.

Самсонов оказался прав. Когда через неделю мы проводили съемку, я едва не надорвал живот от смеха, наблюдая за злоключениями нашего героя. Едва он потянул злополучный рычаг, взбесившийся агрегат стал вытворять черт знает что. Сопло вращалось так, словно оно было резиновое, и за несколько секунд залило ядовито-зеленой субстанцией пол, стены, потолок и нашего бедолагу — героя передачи. Потом на сцене вновь появился я, прочитал ошалевшему от свалившихся на него несчастий парнишке нотацию, пригрозил всяческими карами за учиненный беспорядок, после чего удалился, наказав ему продолжать работу. Все повторилось. Я стоял рядом с ведущим съемку Загорским и смеялся. Сам Альфред, как и подобает представителям аристократических кругов, сохранял невозмутимость. Он был в этой передаче с момента ее основания и насмотрелся всякого.

— Чем занимаешься сегодня вечером? — неожиданно спросил он меня.

Этим вечером, как и во все предыдущие вечера, я должен был предаваться любовным утехам со Светланой. Но не мог же я этого сказать Загорскому и поэтому только промычал нечто нечленораздельное.

— Все понятно, — кивнул Загорский. — Вечер свободен. Сегодня едем к моему другу.

— Я не могу.

— Ты что? — удивился Загорский. — Хочешь, чтобы он меня убил?

Я думал, что это шутка — про убийство, но заглянул Загорскому в глаза и вдруг почувствовал в груди странный холодок.

Самсонов тем временем уже вышел к нашему герою. Тот, испачканный с ног до головы подозрительно зеленоватым мороженым, не знал, смеяться ему или плакать. Самсонов улыбался ему как мог широко и всячески демонстрировал свое расположение.

— Так мы договорились? — спросил у меня Загорский.

Я кивнул, потому что не хотел, чтобы такого чудесного человека из-за меня убили.

Светлане я все объяснил и пообещал приехать не очень поздно. Она казалась раздосадованной и явно хотела что-то сказать, но тут подошел Загорский.

К Самсонову мы не поехали. Загорский все уладил сам, сказав шефу, что мы — я и Альфред — сегодня приглашены. Альфред так и сказал: «Мы приглашены» — и выглядел при этом настоящим графом, который должен представить двору своего возмужавшего племянника.

— Ну-ну, — почему-то улыбнулся Самсонов. — Покажи ему настоящую жизнь.

И мы поехали к страшному другу Загорского.

Глава 8

В то, что Загорский в чем-то был прав, я поверил сразу, едва мы переступили порог квартиры. Здесь было много красного бархата, золота картинных рам и мебели, каким-то чудом перенесенных в просторную Московскую квартиру из покоев французских королей. Я никогда не думал, что подобное возможно — будто кто-то рачительный сумел сохранить уют и роскошь прежней жизни, знакомой нам только по фильмам. Сегодняшняя жизнь тоже заявляла о себе — необыкновенных размеров телевизором и сотовым телефоном, оставленным кем-то на роскошном плюше дивана, но это не выглядело неуместным или вызывающим.

Загорский прошелся по комнате. На фоне картин он смотрелся великолепно, оставалось лишь сменить клетчатую рубашку на смокинг, и можно было снимать его в этих интерьерах. Не успел я об этом подумать, как дрогнула тяжелая портьера, и из-за нее вышел невысокий человек в домашнем халате с атласными лацканами. Он был не стар, но и не молод, за прожитые годы успел подрастерять растительность на голове и заработать какую-то желудочную болезнь, о чем можно было судить по его нездорового цвета худому лицу, которое, впрочем, было так ухожено, как нечасто увидишь. Особенно выделялись глаза. Глубоко посаженные, они казались темнее, чем были на самом деле, и придавали человеку какой-то демонический облик.

— Познакомься, Костя, — сказал Загорский человеку в халате. — Это мой друг, Евгений.

Приятно было услышать от Загорского, что он считает меня своим другом.

— А это Константин Евгеньевич, — представил Загорский человека с демоническим лицом.

Мы пожали друг другу руки. У Константина Евгеньевича была сухая и очень доброжелательная ладонь. Поэтому да еще потому, что он имел отчество Евгеньевич, а меня самого звали Евгений, он мне понравился. Посмотрел длинным взглядом темных глаз, будто оценивал, и предложил занять диван или одно из кресел — по выбору. Когда он сел, я увидел выглядывающие из-под халата брюки и коричневые лаковые штиблеты.

— Откуда вы? — спросил Константин Евгеньевич.

— Из Вологды, — ответил я.

— И как там Вологда?

Я пожал плечами, не зная, как ответить. Не представлял, чем может заинтересовать Вологда такого человека, как мой собеседник.

— Он сбежал оттуда, — подключился к разговору Загорский. — Его манят огни больших городов.

Сказал и едва заметно улыбнулся. Я заметил, что он обращается к Константину Евгеньевичу с необычайным пиететом. Если бы не его аристократизм, можно было бы принять это за подобострастие.

— И что же молодой человек успел посмотреть в Москве?

— Ничего, — признался я.

— Напрасно, — покачал головой Константин Евгеньевич и раскрыл массивный портсигар, лежащий на столике с резными ножками.

Он взял из портсигара сигарету и прикурил ее, пустив дым в потолок. На его среднем пальце я увидел Массивный вычурный перстень: казалось, что золотой паучок обхватил зеленый камень своими золотыми лапками.

— Вы женаты, Евгений?

— Нет, — ответил я после паузы.

Вопрос оказался для меня несколько неожиданным.

— Тогда вас можно считать свободным человеком. Альфред покажет вам Москву. Это удивительный город.

Я кивнул, демонстрируя, что полностью согласен с хозяином квартиры.

— Как твоя работа, Альфред? — поинтересовался Константин Евгеньевич.

— Работа как работа.

— Когда ты летишь в Дюссельдорф?

— Через две недели.

— У тебя все готово?

— Да.

— С людьми разговаривал?

— Конечно.

Они отвлеклись, явно забыв обо мне, и я даже почувствовал себя лишним. У них была своя жизнь, неведомая мне. В этой жизни носили старинные золотые перстни, сидели и спали на антикварной мебели и запросто летали в Дюссельдорф.

— Проблем с вылетом не будет? — спросил Конcтантин Евгеньевич.

— Думаю что нет. Я, правда, еще не разговаривал с Самсоновым.

— Может не отпустить?

— В общем, да.

— Что же он у тебя строгий такой? — шутливо попенял Константин Евгеньевич.

Загорский пожал плечами.

— Давай там без фокусов.

— Не от меня зависит, — напомнил Загорский.

— Так я ему рога обломаю, — сказал Константин Евгеньевич, и теперь я совершенно не слышал в его голосе шутливых интонаций.

Загорский с беспокойством взглянул на меня, и я понял, что разговор перетек в какое-то новое русло, в котором были подводные камни и множество прочих опасностей. Я сделал вид, что ничего не понял.

— Я угощу вас коньяком, — объявил хозяин, легко поднялся из кресла и вышел. Я сразу увидел, как Загорский расслабился. Он, оказывается, пребывал все это время в жутком напряжении. Боялся хозяина?

— Нравится? — спросил он меня и обвел рукой комнату.

— Роскошно, — оценил я. — А он кто?

Наверное, я задал какой-то бестактный вопрос, потому что Загорский тотчас поскучнел.

— Ты о ком, Женя?

— О Константине Евгеньевиче, — проявил я упрямство.

Неопределенный жест руки — вот и все, что я получил в ответ. Черт побери, я иногда задавал не те вопросы! Сейчас это дал понять Загорский, а до него выражал свое неудовольствие Демин. Я вспомнил про Демина, про деньги и вдруг понял, что Загорский может мне все объяснить,

— Мы деньги получали, — сказал я. — Там, в доме Самсонова. Помните?

— Ну конечно. Получение денег — столь приятная вещь, что забыть об этом невозможно.

— Вы всегда их так получаете?

— «Так» — это как?

— Нигде за них не расписываясь.

— Как правило. А почему тебя это удивляет?

— Я привык расписываться в ведомости.

— Отвыкай, — посоветовал Загорский. — Запомни: меньше формальностей — больше денег. Такой закон.

Это мне еще предстояло постичь. У меня, наверное, было не шибко умное выражение лица, потому что Загорский засмеялся.

— А что за деньги? — спросил внезапно выросший из-за моей спины Константин Евгеньевич и поставил поднос с коньячной бутылкой и рюмками на стол.

— Зарплату нашу обсуждаем, — пояснил Загорский. — Женя тревожится из-за того, что мы деньги получаем мимо всяких ведомостей.

— «Черный нал»?

— Ну конечно.

— Самсонов хорошо, наверное, кормится?

— Судя по темпам, с которыми возводился его загородный дом, он не бедствует, — усмехнулся Загорский.

Константин Евгеньевич разливал коньяк в рюмки. При этом он имел крайне сосредоточенное выражение лица. Думал. Я вдруг понял, что его думы как-то связаны с последними словами Загорского. И соответственно с Самсоновым.

— За знакомство, — предложил тост хозяин.

Мне никогда не нравился коньяк. Но то, что я выпил сейчас, не было похоже ни на что из того, чем меня потчевали прежде. Значит, меня обманывали. Я с благодарностью посмотрел на Константина Евгеньевича. Он ответил мне мягким благожелательным взглядом.

— Наливайте себе еще, Женя, — предложил он.

— У нас здесь без церемоний.

Без церемоний — это мне понравилось. И я выпил еще.

— Планы какие-нибудь у вас есть, Женя?

Я непонимающе посмотрел на хозяина.

— Здесь в Москве, чего хотите добиться? — пояснил он свою мысль.

Я пожал плечами, показывая, что и сам не знаю. Да и думать не хотелось — пьянящее тепло разливалось по телу.

— Вы мне понравились, — сказал Константин Евгеньевич. — Думаю, что смогу вам помочь.

Поскольку я не успел захмелеть слишком сильно, то догадался наконец, что меня сюда привели не просто так. Это самые настоящие смотрины. Я был нужен им, но они пока не говорили об этом открыто,

— Вообще-то я работаю на телевидении. Мне там нравится.

— И дальше работайте, — благосклонно и понимающе улыбнулся мне Константин Евгеньевич. — Одно другому не помеха.

И опять он не сказал, что имеется в виду.

— Я, кстати, очень люблю смотреть вашу передачу, — признался хозяин. — Какие типажи! Людей просто насквозь видно. У вашего Самсонова талант. Он снимает анекдот, хохму, а в какой-то момент вдруг начинаешь понимать, что все всерьез. Люди так раскрываются, будто их всю жизнь знаешь.

— Не любит он людей, — мрачно изрек Загорский.

— А ты разве их любишь, Альфред? Загорский подумал и после паузы признался:

— Нет, не люблю.

— Вот видишь, — спокойно сказал Константин Евгеньевич. — Так что Самсонова больше не в чем упрекнуть.

После этого разговор переметнулся на что-то совсем уж пустячное. Мы пили коньяк. Константин Евгеньевич курил свои чудные ароматные сигареты. Потом он показывал мне коллекцию старинного оружия. Это была настоящая музейная экспозиция. Мне понравилось. Константин Евгеньевич пообещал подарить один из кинжалов.

— Меня посадят, — попытался возражать я. — Это же холодное оружие.

— Меня ведь не сажают, — спокойно ответил хозяин.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза. У него был холодный трезвый взгляд уверенного в себе человека.

— Ничего не бойся, Евгений.

— Я не боюсь.

— Вижу. Ты молодец.

В его словах не было ерничанья. Все всерьез.

Я пробыл в роскошной квартире до поздней ночи, а потом уехал, хотя мне и предлагали побыть еще. Я помнил обещание, данное Светлане, — приехать на ночь к ней.

Она не спала. На меня не сердилась и только спросила:

— Ну и как?

— Ничего, — ответил я.

— Загорский знакомил тебя со своими друзьями?

— Да.

— Как они тебе?

— Ничего, — повторил я.

— Ты поосторожнее с ними.

— Почему?

Светлана пожала плечами:

— Так, вообще.

— Брось, я ведь не маленький.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала:

— Как знаешь.

Больше мы с ней эту тему не обсуждали.

Глава 9

На следующий день, когда я пришел к Самсонову в кабинет, он тоже спросил меня о Загорском. У него сидела какая-то вызывающе накрашенная девица лет восемнадцати. То, что она из молодых да ранних, было видно невооруженным взглядом. Девица, увидев меня, закинула ногу на ногу. Ножки у нее были что надо, а платьице из разряда «более, чем мини», так что я все оценил по достоинству. Она это заметила и надула губки — начиналась обычная игра. Я с удовольствием поучаствовал бы в этой игре, но Самсонов вернул меня к действительности.

— Как тебе вечер в компании Загорского?

— Ничего, — ответил я. — Мне понравилось. Самсонов кивнул, словно и не ожидал иного ответа.

— Ты знаешь о содержании следующего сюжета нашей передачи?

— Нет.

— Тогда знакомься. Это Марина. У нее скоро свадьба, и она решила разыграть своего будущего мужа.

— Надеюсь, это произойдет уже после свадьбы, — заметил я. — Когда несчастный парень уже ничего не сможет изменить.

— Не после свадьбы, Женя, а в день свадьбы.

Сначала я посмотрел на Самсонова. Потом на Марину. Оба они выглядели совершенно серьезными. Значит, не шутка.

— Милочка, — сказал я Марине. — Вам, конечно, виднее, но ваш брак может рухнуть в первый же день Вы хоть дождитесь того момента, когда ваш священный союз уже будет скреплен подписями счастливых молодоженов.

— Ты напрасно нервничаешь.

— Я не нервничаю. Я просто хочу спасти их брак.

Я приблизительно представлял себе, какие чувства испытывает человек, направляющийся в ЗАГС. И если в этот волнующий день его еще и подставить…

— Ничего особенного, — сказал Самсонов. — Совершенно безобидный розыгрыш. Мы с Мариной уже все обсудили. Представь: молодые заказывают авто, чтобы отправиться в ЗАГС. К назначенному времени вместо привычной всем «волги» прибывает черт знает что.

— «Черт знает что» — это что? — не понял я.

— Подбери сам машину под это определение, — сказал Самсонов.

Я подумал.

— «Запорожец». Старый, «горбатый». — Я даже невольно засмеялся, представив себе эту картину.

И Самсонов тоже засмеялся. А Марина посмотрела уважительно.

— Хорошо мыслишь, — оценил мои умственные способности шеф. — Мы то же самое придумали. И вот представь: прибывает этот нелепый «запорожец»…

— Жених всех нас поубивает.

— Он у меня тихий, — успокоила меня Марина.

Она подставила своего парня в первый день их совместной жизни. И это, наверное, еще только цветочки. Впереди — долгие, долгие годы. Хотя он от нее сбежит, конечно.

— Это жестоко, — сказал я. — Все наши сюжеты и без того находятся на грани фола, а этот уж ни в какие ворота не лезет.

Самсонов посмотрел на меня внимательным взглядом. Наверное, пытался оценить, можно ли происходящее считать бунтом на корабле.

— Я не буду в этом участвовать, — развеял я его последние сомнения.

— Почему?

— Не хочу портить людям праздник.

— Мариночка, — вкрадчиво спросил Самсонов. — Мы разве испортим вам праздник?

— Нет, Сергей Николаевич.

— Вот видишь, Женя. Имеет место заурядная сделка. Ребята поучаствуют в нашей передаче, а мы за это оплатим им дорогой ресторан.

Он купил ее. И она за возможность встретить гостей в роскошном кабаке решила пожертвовать репутацией мужа. Сама-то во время съемок будет находиться в тени, а бедолага жених ввяжется в скандал, и его разъяренную физиономию увидит вся страна, в том числе родственники, друзья и сослуживцы. Я покачал головой и вздохнул.

— Ресторан будет потом, Сергей Николаевич. И телезрители о нем ничего не узнают. А растерявшийся жених — вот он, на экране. Мы делаем злые передачи, так мне кажется.

— А разве жизнь вокруг не злая?

— Мы телевизионщики, У нас такие возможности! Так давайте подарим людям сказку, Ведь мы можем такое сделать?

Самсонов посмотрел на меня своими внимательными и умными глазами:

— Хорошо, предложи. Но только в русле уже придуманного сюжета.

Мне даже не пришлось долго думать. Сказка так сказка. Я рассказал, как бы этот сюжет снимал я. Самсонов слушал очень внимательно, опустив веки.

Он хотел что-то сказать мне, но не успел, потому что Марина его упредила. Выслушав мой сценарий, она засмеялась и захлопала в ладоши:

— Да! Да! Я хочу так, как он рассказывает!

Еще бы она была против! С такой концовкой придуманной истории я и сам хоть завтра пошел бы в ЗАГС. Да еще Самсонов оплачивает ресторан.

Самсонов хмыкнул:

— Ладно, пусть будет по-твоему, — и выразительно посмотрел, на Марину.

Я понял, что, если бы не она, Самсонов распушил бы мой сценарий в пух и прах.

— Но съемку придется перенести на несколько дней — чтобы успеть с этими вашими изменениями.

— У них же ЗАГС! — напомнил я. — Там конкретная дата, ничего уже не изменишь,

— Да, — подтвердила Марина.

— А, черт!

Самсонов думал совсем недолго.

— Ладно, я что-нибудь придумаю. Но ты тоже будешь в кадре.

— В роли кого?

— В роли «придурка», — засмеялся Самсонов, а сам смотрел внимательно, следил, не обиделся ли я.

Я обиделся. Тогда он сделал вид, что не заметил этого.

— Мы твою машину поставим неподалеку…

— У меня нет машины, — огрызнулся я. — И прав водительских тоже нет.

— И не надо. Машина просто будет стоять, а ты при ней.

— Зачем?

…..— Во-первых, Демина прикроешь, если что.

— А он где будет?

— Он как раз на «запорожце» этом и приедет, И если ему совсем уж тяжело придется, ты вмешаешься.

— Я его бить не буду!

— Кого? — опешил Самсонов.

— Жениха.

Самсонов расхохотался. Совершенно искренне, от души.

— Ты точно из Вологды! Зачем жениха-то бить?

— Ну, если он на Демина полезет.

— Бить никого не надо, — сказал Самсонов. — Ты просто вмешаешься в происходящее и предложишь жениху свою машину, которая будет стоять неподалеку. Мы там поставим какой-нибудь облезлый «москвичонок». У нас же хронометраж, пойми. Мы должны отснять как можно больше материала, чтобы потом в монтажной не крохоборствовать. Тут ты со своим «москвичом» и сгодишься.

Но мне все-таки показалось, что он хотел подстраховать Демина.

— Хорошо, — сказал я.

Жалко было Илью, хотя дружбы у нас с ним никак и не получалось

— Вот и славно, — оценил мою покладистость Самсонов и обратился к Марине: — Только предупреждаю, чтоб там никаких смешков и улыбок! Чтоб все всерьез!

Невеста с готовностью кивнула. Я нисколько не сомневался в том, что она все сделает как положено. Все рассчитала, все продумала и к участию в съемках отнесется как к очень важной работе. Сказал же Самсонов: сделка. Она отдает на заклание будущего мужа — и за это получает свадьбу в ресторане. У каждого, вероятно, своя причина обратиться к Самсонову. А ему остается лишь выбирать. Он прав по-своему, ему даже не приходится ничего особенного придумывать. Все, что он снимает, — из жизни. Он лишь обостряет ситуацию до предела. Та же самая Марина еще не раз и не два заставит в этой жизни попсиховать своего мужа, это сразу видно. Но то будет происходить без свидетелей. А в этот раз рядом просто оказался Самсонов. Только и всего. С него взятки гладки. Он лишь добросовестно фиксирует происходящее.

— Значит, договорились, — подвел итог нашей беседе Самсонов.

Дверь кабинета открылась и заглянул высокий парень со строгим неулыбчивым лицом.

— Вы ко мне?

— Вы — Самсонов? — вопросом на вопрос ответил парень.

— Да. — Самсонов показал рукой на дверь: — Женя, проведи нашу гостью. — И улыбнулся Марине: — Мы обо всем с вами договорились, Мариночка?

Она благосклонно кивнула. Я пропустил ее вперед и вышел следом.

Посетителей, как оказалось, было двое. Они вошли в кабинет, но прежде чем за ними закрылась дверь, Самсонов крикнул:

— Женя, потом зайдешь ко мне!

Я кивнул. Дверь закрылась.

— Вы не думайте, он у меня тихий, — сказала Марина.

Это о женихе, как я понял.

— И он совсем не будет против. Мы потом еще и посмеемся вместе с ним.

— Я бы на его месте не смеялся.

— Мужчины разные, — легко согласилась Марина. — Одни годятся в мужья, другие в любовники. Универсалы почти не встречаются. Саша — идеальный муж.

— А я?

Она оценивающе окинула меня взглядом, но только для проформы конечно же:

— Вы типичный плейбой.

— Это плохо?

— Разве я так сказала? — всепрощающе улыбнулась Марина.

Черт, она действительно умна.

— Зачем вам этот брак? — сказал я. — Вы еще слишком молоды. Посмотрите на меня…

— И что вы можете мне предложить? — засмеялась Марина.

— Пылкое сердце, — начал перечислять я. — Крепкое тело…

— Вы из Вологды, как я слышала?

— Если честно — да.

— И квартиры в Москве у вас нет?

— Нет. — Мой пыл угас.

— Так не мешайте мне устраивать свою личную жизнь.

У Саши квартира, конечно, есть. И вот когда Марина решит для себя жилищную проблему…

— А если я не буду вам мешать устраивать личную жизнь?

В ответ Марина призывно улыбнулась. У нее будет муж, квартира, и ей непременно потребуется любовник.

— Мы подружимся, — посулил я.

Она снова улыбнулась. Мы вошли в лифт. Я нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись. Я обнял Марину и стал ее целовать. Она не сопротивлялась и даже отвечала на поцелуи, У нее было изумительное платье, сквозь которое я ощущал каждую клеточку ее молодого упругого тела. К сожалению, до первого этажа мы добрались слишком быстро. Я едва успел отпрянуть, когда двери открылись. Люди у лифта встретили нас равнодушными взглядами. Я пропустил Марину вперед, чтобы она меня, хоть немного прикрывала, пока моя плоть не успокоится. Я вывел ее на улицу.

— Может быть, сегодня вечером встретимся? У меня нет московской квартиры, но это единственный мой недостаток, поверь.

Она засмеялась:

— Не сейчас.

— А когда?

Пожала плечами.

— Ведь мы еще увидимся, — сказала она легко и беззаботно.

— Когда? — удивился я.

— На съемках.

— Совсем забыл! — засмеялся я. — Свихнуться можно с тобой, честное слово!

Она прильнула ко мне, но лишь на мгновенье, прикоснувшись своими губами к моим, и побежала по ступенькам вниз — юная и стройная.

«Бедный Саша!» — запоздало подумал я. Но кто же виноват в том, что он уродился мужем, а кто-то любовником. Хорошей женщине непременно нужен любовник. Закон жизни. И я в этом не виноват. Быстренько решив для себя эту проблему, я поднялся лифтом на наш этаж. И не дошел до самсоновского кабинета каких-нибудь десять метров, как оттуда вышли те самые парни. Они были хмуры и чем-то озабочены и шли на меня как идущие в спарке ледоколы. Я даже посторонился, чтобы они ненароком меня не смяли.

Самсонов был один. Сидел за своим столом в кресле, развернувшись к окну, и я заметил, что он вытирает лицо платком. Разговор, наверное, был непростой, раз наш шеф разволновался до испарины на лбу. Я специально щелкнул замком двери, чтобы показать Самсонову, что он в кабинете не один. Не любил я заставать людей врасплох. И все равно Самсонов от неожиданности вздрогнул.

— Кто? — спросил он отрывисто и глухо.

— Я, Сергей Николаевич.

— Проводил девчонку?

Он еще раз промокнул лицо платком и только тогда повернулся ко мне. Он, конечно, очень тщательно вытирал лицо, но… оказывается, это не испарина была, а кровь. Лицо у Самсонова было разбито.

Глава 10

Он отправил меня в поездку по городу. Я должен был заниматься подготовкой к съемкам. Самсонов ничего не сказал мне о том, что произошло у него с теми двумя парнями, а я старательно делал вид, что ничего не заметил. Но все это никак не шло у меня из головы. Я и подумать не мог, что у Самсонова могут быть враги. Его знала вся страна, и все, как мне казалось, его любили. Точнее, любили слепленный им самим образ: умный мужик, который не прочь кого-нибудь разыграть, и хотя шутки его, как правило, небезобидны, все ему прощается, потому как — телезвезда. О том, что за этим образом скрывается совсем другой человек, я задумался только теперь. У Самсонова была своя жизнь с обычными заботами и тревогами, в которой есть не только друзья и обожатели, но и враги.

Мне вспомнился вчерашний вечер на квартире Константина Евгеньевича. «Хочешь, я ему рога обломаю?» — спросил хозяин у Загорского. «Ему» — это Самсонову. Не все, стало быть, относились к моему шефу с достаточным пиететом. Быть может, сегодняшнее происшествие каким-то образом и связано с оброненной накануне вроде бы в шутку фразой? Я промучился над этим вопросом некоторое время, прежде чем сказал себе с достаточной уверенностью: «Нет, чепуха!» Константин Евгеньевич произвел на меня впечатление умного и осторожного человека. И думать, что он скажет в моем присутствии опасные для себя слова, по меньшей мере глупо. Зачем же ему раскрываться? Будь у него действительно какие-то счеты с Самсоновым, разобрался бы с ним тихо, без огласки, и уж конечно не говорил бы при мне такое, ничего, в сущности, обо мне не зная.

Еще одна возможная причина сегодняшнего происшествия — месть «героев» одной из самсоновских передач. Не всем нравится, когда их разыгрывают. Но вряд ли в передачах было что-то такое, из-за чего к их создателю надо подсылать двух «качков». Эту версию я тоже отбросил.

Оставались деньги. Рэкет или что-то в этом роде. Самсонов выплачивал нам вознаграждение как будто из своего кармана, безо всяких ведомостей. И Загорский вчера подтвердил — имеет место «черный нал», нигде не учтенные наличные. А там, где «черный нал», всегда происходят какие-то неприятные вещи. Вот как сегодня, например.

Вечером я заговорил об этом со Светланой. Мы сидели с ней на балконе в глубоких плетеных креслах и смотрели на закат. Уставшее от дневной жары солнце скатилось за крыши домов. Мы потягивали прохладное белое вино. Было уютно и спокойно.

— Наша передача богатая, да? — как можно беззаботнее спросил я.

Светлана наморщила лоб, не поняв вопроса.

— Денег у нас много крутится?

— Наверное, много, — ответила Светлана. — По деньгам у нас Илья главный. Он знает.

— А откуда деньги?

— От продажи передач.

— Кому?

— Телекомпании, кому же еще. Мы производим товар, этот товар — наша передача. Потом мы наш товар продаем телекомпании, она платит нам деньги.

— Большие?

— Ну, наверное. Десятки тысяч долларов, насколько мне известно.

— За каждую? — поразился я.

— Конечно. Ты знаешь, сколько стоит «Поле чудес»? Или «Пока все дома»? Целую кучу денег. И нам платят не меньше, потому что наш рейтинг и их рейтинг практически совпадают.

Десятки тысяч долларов за каждую передачу — это очень много. Может быть, из-за этих денег Самсонов и пострадал?

— А кто этими деньгами распоряжается? — спросил я. — Демин?

— Формально — да. Но настоящий хозяин, конечно, Самсонов.

Светлана поставила пустой стакан на пол. Я предупредительно взял бутылку вина, но Светлана отрицательно покачала головой и посоветовала:

— Не забивай себе голову этими глупостями.

— Если я участвую во всем этом, то почему бы мне не знать, откуда к нам поступают деньги.

— А зачем?

Я понял, что вопрос задан серьезно. Можно было отшутиться, конечно, но я вдруг осознал, что поступать так — себе дороже выйдет. И тогда я рассказал ей все: про Самсонова и его гостей, про кровь на самсоновском лице, про свои сегодняшние мысли. Светлана немного побледнела, и лицо у нее стало строгим, но я все-таки рассказал ей все до конца. Она была единственным человеком, который мог бы открыть мне подоплеку происходящего, и я не хотел лишиться ее доверия.

— Только ты не говори Самсонову, что я тебе об этом рассказал, — попросил я.

Светлана кивнула. У нее было печальное и строгое лицо.

— Не переживай, — успокоил я. — Нас это, в общем-то, напрямую не касается.

— Да, да, — меланхолично подтвердила она.

Солнце уже спряталось, оставив в напоминание о себе неширокую красную полосу над черными крышами домов. Чувство расслабленности ушло, уступив место неясной тревоге. Чтобы нас окончательно не накрыл покров печали, я увел Светлану в комнату и зажег свет.

— Ты не лезь во все это, — вдруг сказала Светлана, не глядя на меня.

— Почему?

— Потому! — огрызнулась она.

Есть простое правило, позволяющее сохранять душевное спокойствие: если женщина не в настроении, постарайся не докучать ей вопросами, и еще — не проси у нее любви. Я всегда придерживался этого правила и ни разу об этом не пожалел.

Утром Светлана была очень ласкова и предупредительна, хотя плохое настроение, посетившее вас прошедшим днем, не самый страшный грех, не так ли?

Глава 11

Алексея Рустамовича Алекперова я никогда не видел, но слышать о нем приходилось очень много; президент телекомпании; хозяин и кормилец; вежлив, но крут. Мне представлялся хитрый и коварный азиат, настоящий бай или какой-нибудь там имам Шамиль, а оказалось, что он высокий и стройный мужчина вполне славянской наружности, и только разрез глаз да скулы выдавали в нем сына многих народов, в котором столько кровей намешано, что и не разобрать уже, откуда пошла его родословная. Алекперов вошел в самсоновский кабинет, и я сразу понял, хотя никогда раньше его не видел, кто передо мной.

Он пожал руку мне и Самсонову, причем мне — первому, и это подняло меня в собственных глазах так высоко, что вниз уже и посмотреть было боязно.

— Добрый день, — сказал Алекперов.

У него был довольно громкий, хотя и глуховатый голос и очень доброжелательная улыбка. Не заискивающе-доброжелательная, а доброжелательная улыбка хозяина. Большая разница. Если кто с этим сталкивался, тот понимает.

— Как дела?

— Нормально, — ответил Самсонов.

Он тоже улыбался. Но как-то выжидательно. У них, наверное, должен был состояться серьезный разговор. Не мог же президент телекомпании прийти к Самсонову просто так, у него и без нашей передачи забот полно. Я посмотрел на Самсонова — не уйти ли мне? Он никак не прореагировал на мой безмолвный вопрос, и я остался.

— Видел твою последнюю передачу, — сказал Алекперов. — Про расклейщика афиш.

Сдержанно улыбнулся, давая понять, что оценил комизм подсмотренной самсоновскими операторами ситуации.

— Неплохо. Хотя парня было жаль.

Самсонов все так же молчал и выжидательно улыбался.

— Ты, Николаич, иногда своих героев ставишь в такое дурацкое положение…

Алекперов сделал пальцами левой руки так, будто щупал воздух.

— Я иногда даже думаю: «Ну что ему стоит придумать что-нибудь более безобидное». Хотя тебе виднее, конечно.

Помолчали. Алекперов рассматривал плакат на стене. Самсонов выжидал.

— Чего нам еще ждать? — спросил Алекперов.

— Мы подготовили сюжет об обменном пункте, в котором сто рублей меняют на сто долларов.

Алекперов засмеялся:

— Да, это я видел. Мне просмотр устроили прямо в кабинете. Все, кто присутствовали, смеялись от души. Но тоже, кстати, отметили, что дураком героя выставили! — Алекперов погрозил пальцем.

— Ты же знаешь, что мои герои не ведают — до поры, конечно, что их снимают, — пожал плечами Самсонов. — И репетиций с ними я не провожу. Они на экране такие, какие в жизни.

— В жизни они не попадают в ситуации, которые ты им подстраиваешь.

— Иногда попадают. Просто этого никто не видит.

— Но ты их провоцируешь, Сергей! Это нечестно!

— Категории «честно» и «нечестно» слишком абстрактны в нашей жизни, — отрезал Самсонов.

— Ты когда-нибудь доиграешься! — засмеялся Алекперов и снова шутливо погрозил собеседнику пальцем. — Тебя скоро будут бить герои твоих передач.

Я быстро посмотрел на Самсонова. Тот неуловимо изменился в лице, но Алекперов ничего не заметил и добавил:

— А если серьезно, то я боюсь за ваш рейтинг.

— Рейтинг у нас повыше, чем у всех других, будет, — огрызнулся Самсонов.

— До поры, Сергей, до поры. Сделай передачу чуть добрее — и наберешь дополнительные проценты.

— Я не могу приукрашивать жизнь. Я показываю людей такими, какие они есть. Мне нужны настоящие эмоции, а не сироп.

— Но есть определенные правила игры…

— Я соблюдаю эти правила и не снимаю ничего такого, что не пройдет в эфир.

— А есть задумки? — осведомился Алекперов.

— Сколько угодно! Я бы хотел показать настоящие чувства, на грани фола. Ты понимаешь? Чтобы у зрителя — мурашки по коже.

Самсонов преобразился. Кажется он постепенно забыл о нас, уносясь куда-то туда, где нас с Алекперовым не было и куда нам путь был заказан.

— Представь себе морг…

Я открыл рот. Съемки в морге — это что-то. — Бетонные подиумы-столы, на них лежат трупы. Приводят группу студентов-медиков. Они будут присутствовать при вскрытии. Перед ними труп. Патологоанатом берет скальпель, и вдруг «мертвец» открывает глаза.

Алекперов покачал головой, похоже, еще не решив для себя, как следует воспринять услышанное.

— И что? — наконец спросил он. — Ты действительно находишь это интересным?

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Самсонов.

— Чушь какая-то, если честно.

Самсонов недобро засмеялся:

— Зачем ты говоришь неправду? Ты же профессионал и понимаешь, что этот сюжет, если его хорошо проанонсировать, заставит зрителей на время забыть о существовании других каналов. Стопроцентный рейтинг!

— Зато на следующий день совет директоров вышвырнет меня с работы.

Самсонов снова засмеялся:

— Спасибо, что ответил искренне. В том-то и дело, уважаемый босс, что я не снимаю того, что я хочу снимать. Я снимаю то, что мне позволяют. Своего рода цензура, ты же понимаешь.

Алекперов вздохнул:

— Мы не можем показывать ужасы. Да еще в прайм-тайм.

— Хорошо, не надо ужасов, — неожиданно легко согласился Самсонов. — Другой сюжет могу тебе предложить. Кабинет директора предприятия. Он вызывает к себе одного из сотрудников, начальника отдела, предположим, и объявляет о предстоящем увольнении. А мы все это осторожненько снимаем.

— И ты думаешь, будет что смотреть? — неодобрительно скривил губы Алекперов.

— Да! — с чувством ответил Самсонов. — И еще как! Ты знаешь, чего хотят люди? Они хотят с безопасного расстояния наблюдать за поведением человека, попавшего в неприятную ситуацию. Когда они смотрят художественный фильм — им это уже интересно. А если это реально происходит в жизни — это просто высший пилотаж. В истории с увольнением все комплексы маленького человека. Каждый боится потерять работу, и вдруг ему показывают, как это происходит в действительности. А наш герой тем временем начинает лебезить перед директором, рассказывать о больной жене, голодных детях и о недостроенном дачном домике. Я покажу людям жизнь!

— Это не жизнь, а унижение героя передачи.

— Да таких унижений на земле в день по миллиону! — сердито сказал Самсонов. — Это происходит ежесекундно. И никто этого еще не показал на экране. Я буду первым.

Его явно стал тяготить этот разговор.

— Мы не можем зарабатывать популярность с помощью скандальных сюжетов. Есть определенные этические нормы…

— Я иногда думаю, что ты недостаточно профессионален, — внезапно прервал босса Самсонов.

Это было вызывающе дерзко, и Алекперов замолчал.

— Я думаю так потому, что для настоящего телевизионщика есть только один критерий — рейтинг передачи. Все остальное от лукавого.

— Может, ты и телевизионщик, но не дипломат, — оценил Алекперов.

— Возможно.

— Поэтому доверь разработку стратегии программ другим.

Жесткости в голосе Алекперова не было, но именно сейчас говорил настоящий босс. Это я сразу почувствовал.

— Подумай над тем, Сергей, чтобы добавить в свои сюжеты юмора. Просто посмешнее, людям это нравится.

— Пусть смотрят «Смехопанораму», — буркнул Самсонов. — У нас другая передача.

Алекперов подался вперед, как будто хотел быть услышанным Самсоновым.

— Дело вот в чем, Сергей. У тебя одна из самых рейтинговых передач, и ты это знаешь. Еще ты знаешь, что мой телеканал заинтересован в том, чтобы твоя программа сохраняла популярность. Это не только в твоих интересах, но и в наших.

Он уже, оказывается, считал самсоновскую передачу своей, ведь она приносила хорошие деньги.

Алекперов поднялся из кресла и поправил галстук. Галстук у него был преотличнейший: неброский и дорогой. Так одеваются настоящие боссы.

— Хорошо, — каким-то скучным голосом сказал Самсонов. — Я учту твои пожелания.

— Учти, учти, — улыбнулся Алекперов, не желая, видимо, расставаться с чувством взаимного неудовольствия. — А то ведь, не ровен час, тебя действительно бить начнут.

Он дважды за последние пятнадцать минут упомянул о грядущих неприятностях. И я вдруг подумал о недавних гостях Самсонова, после «беседы» с которыми он так безуспешно вытирал с лица кровь.

Подумал и посмотрел на Алекперова, пытаясь оценить, мог ли он участвовать в чем-то неприглядном. На мой взгляд, выходило, что мог. Запросто.

Глава 12

Мы прибыли к месту грядущих событий в небольшом фургончике. За рулем сидела Светлана, она остановила машину за полквартала до нужного нам дома, и Самсонов махнул мне рукой: «Выходи!». Он тоже вышел, и машина тотчас отъехала. Самсонов посмотрел на свои часы и сказал:

— Двадцать минут. Нормально.

Оценивающе оглядел меня с ног до головы и повторил:

— Нормально.

Показал рукой вдоль улицы:

— Твой «москвич» мы поставили в аккурат напротив дома.

— Я знаю. — Я подбросил и поймал ключ от замка зажигания.

— Не пижонь, — напутствовал меня Самсонов и подтолкнул вперед: — Иди, пора. Я буду рядом, но не на виду.

Синий «москвич» стоял возле Марининого дома. Чуть дальше, метрах в пятнадцати, я увидел наш фургон. Окна были закрыты занавесками, за ними скрывался Кожемякин со своей камерой. Вторая камера была установлена в одной из квартир первого этажа — Марина договорилась об этом с одной из своих соседок, не посвящая ее в подробности предстоящих событий.

Я сел в «москвич», ожидая появления Демина. И не я один его ждал. По тротуару прохаживались нарядно одетые ребята и нервно поглядывали на часы: друзья жениха, которым было поручено встретить машину, заказанную для свадебного кортежа. Уже дважды из дома выбегал возбужденный и раскрасневшийся жених. Им пора было отправляться в ЗАГС. Но машины все не было. Я уже и сам начал волноваться, потому что видел тот «запорожец», на котором должен прибыть Демин. Жалкое зрелище! Эта машина могла и не добраться до места съемок.

Снова появился жених. Этот Саша имел довольно невзрачную внешность и был головы на две ниже меня. Теперь еще представьте его растерянно-обиженное, почти детское лицо — и вы меня поймете. Он не для Марины, теперь я это точно знал. Не будь у Саши квартиры, Марины бы он не видел как своих пунцовых ушей.

И вдруг показался долгожданный Демин. На него поначалу никто, кроме меня, и внимания не обратил. Кто же обратит внимание на грязно-зеленый «горбатый» «запорожец» с нелепым ржавым багажником на крыше, когда все ждут черную «волгу». Демин остановил машину прямо напротив разодетой компании и выглянул в открытое окно. У него было озабоченное лицо человека, который знает, что уже опоздал.

— Ребята! — сказал он таким голосом, словно не на машине приехал, а бежал сюда от самого Останкино. — Это дом номер восемь?

На него обратили наконец внимание. И увидели вкривь и вкось повязанные ленты. И чумазую свадебную куклу, косо прилепленную на капоте. Я видел, как у всех вытянулись лица. А жених — тот вообще помертвел. Но они еще думали, что, может быть, это какая-то ошибка.

— Да, — ответил кто-то после тягучей и нехорошей паузы. — Дом восемь. — Но не удержался и все-таки спросил: — А что?

— А у кого здесь свадьба? — осведомился Демин и хлопотливо извлек из нагрудного кармана наряд-путевку.

Повисла тишина. Я думал, что жених хлопнется в обморок. Но он каким-то чудом устоял.

— У меня свадьба, — выдохнул он минуты через две. — Но вы, наверное, не к нам.

— Квартира двадцать пять, — Не стал тянуть резину Демин. — Ваш заказ?

Чей же еще? Жених окончательно сник. С ним сейчас можно было делать все, что угодно. Видя это, один из его друзей взял инициативу на себя.

— Слушай, мужик, — сказал он Демину пока без угрозы, но и неласково. — Я что-то ничего не понимаю. Где «волга»?

— Какая «волга»? — округлил глаза Демин.

— Которую мы заказывали.

— Вы не «волгу» заказывали, — веско сказал Демин. — Вы заказывали ав-то-мо-биль, — так по складам и произнес. — А что вам пришлют — дело десятое. Что есть, то и дают.

Жених тем временем дозревал: или обморок, или драка.

— Так что, едем? — дерзко спросил Демин.

— На чем?! На этом вот?! — взвился жених и ударил ногой по крылу древнего «запорожца».

Значит, драка. Я приоткрыл дверцу, чтобы при первой опасности броситься к Демину на выручку. Его колымагу тем временем обступили со всех сторон. Из окон выглядывали соседи жениха. Все-таки Самсонов был прав: люди обожают наблюдать за свалившимся на других несчастьем.

— Послушай, брат! — примирительно сказал Демин. — Какие проблемы? Снимаешь заказ? Распишись вот здесь, и я уеду.

Жених выхватил из его руки путевой лист, скомкал его и швырнул Демину в лицо. Так с нашим администратором, кажется, еще никто не поступал. Я мысленно поаплодировал мужественному Саше.

— Я здесь ни при чем, — пытался успокоить его Демин. — Поверь. Мне диспетчер велел — я и поехал. Я даже не знал, куда еду. У нас то похороны, то свадьба — заказ за заказом.

— Вы еще и похороны обслуживаете? — уже совсем нехорошим голосом уточнил жених.

— Ну конечно! — с готовностью подтвердил Демин. — Вы не смотрите, что машина маленькая. Мы веревками прикручиваем гроб к багажнику на крыше — и с ветерком до кладбища.

«С ветерком до кладбища» — это было уже слишком. Жених пошел пятнами, и я понял, что пора вмешаться, иначе прольется кровь. И все-таки я несколько запоздал. Саша взвыл и кинулся на Демина. Он, без сомнений, раскровенил бы нашему администратору лицо, если бы на полпути его не перехватили друзья. Саша бесновался и кричал. Его безуспешно пытались успокоить. Демин побледнел и суетливо озирался по сторонам, высматривая пути отступления. Я врезался в толпу, раздвигая вконец растерявшихся людей, и через секунду оказался между Деминым и Сашей, которого по-прежнему придерживали друзья. Краем глаза я увидел, что из подъезда выбежала прекрасная, как добрый сон, Марина. Они оба — и жених и невеста — жили в одном подъезде, и Марине уже сообщили о случившемся.

— Ребята, не надо крови, — попросил я.

Саша смотрел на меня невидящим взором и почти плакал. Ребенок, да и только!

— Я здесь с машиной. Довезу, раз уж такая история.

За моей спиной кто-то невидимый уговаривал Демина уехать. Он, осмелевший при моем появлении, капризно требовал расписаться в путевом листе, добросовестно доигрывая свою роль.

Марина протиснулась сквозь толпу. Она была чертовски хороша в подвенечном платье. И даже встревоженное выражение ее лица не портило общего впечатления.

— Поздравляю вас обоих, — галантно провозгласил я. — И прошу в мое авто.

Марина, похоже, здорово испугалась, обнаружив своего суженого в столь плачевном состоянии. Наверное, и она уже поняла, что совершила ошибку, устроив розыгрыш в такой день. Я ободряюще улыбнулся ей. И только тогда она мне ответила улыбкой.

— Прошу в авто! — повторил я. — Домчу за две минуты!

— Спасибо, — пробормотал раздавленный обрушившимся на него позором жених.

Он еще не ожил, разве что в глазах мелькнули слабые искорки надежды. Все еще надеялся на чудо.

Но до чуда пока было далеко. Только он этого не знал.

Сопровождаемый толпой друзей жениха и сочувствующих, я привел всех к своему «москвичу». Это был новый удар для истерзанного сердца. Проржавевшие насквозь крылья, порванная обивка салона — зрелище не для слабонервных. Я сделал вид, что ничего особенного не происходит.

— Ленты сейчас перевесим, — развивал я план дальнейших действий. — Куклу я тоже закреплю. На капоте не получится, так я ее на бампер.

Саша откровенно затосковал. Это был шок. Наверное, сегодняшние неприятности он экстраполировал на всю будущую семейную жизнь. Картина получалась безрадостная. Я снова ободряюще улыбнулся Марине. Она тоже ответила улыбкой — более смелой, чем минуту назад. «Ну и тюха у тебя будущий муж!» — сказал я ей взглядом. — «Я же тебе говорила», — так же безмолвно ответила она.

Из-за чужих спин вынырнул Демин. Он все еще не оставлял надежды заполучить подпись несостоявшихся клиентов. При виде Демина Саша немного ожил и попытался дотянуться до администраторской физиономии, но ему и на сей раз не позволили этого сделать.

— Едем! — в который уже раз предложил я. — Время не ждет!

— Едем, — согласился Саша со скорбным выражением лица.

Я чуть не спросил, не спятил ли он. Разрабатывая сценарий, мы исходили из того, что он откажется от моего предложения. А он согласился. И тем самым запросто мог спутать нам все карты. Я быстро взглянул на Марину. И она мгновенно меня поняла. Надула губки и сказала:

— На этой вот ехать? — И ткнула пальчиком в сторону моего ржавого «москвича».

Саша посмотрел на нее так, словно молил о пощаде. Но Марина проявила характер.

— Я не поеду на этом.

— А на чем ты поедешь? — с тоской вопросил несчастный Саша.

Он стоял спиной к перекрестку и не видел того, что там происходит. А Марина видела. И улыбнулась.

— Знаешь, чего я хочу? — произнесла она мечтательно. — Ведь сегодня такой день — особенный. И если уж машина — то «роллс-ройс».

Какая же она была актриса! Я даже не подозревал. А машина уже приближалась.

— Чтобы запомнилось — сказала Марина. — Тебе бы хотелось, милый?

Обняла жениха и развернула. «Роллс-ройс» мягко затормозил. Он был надраен до блеска, и вся наша компания отражалась в его зеркальном покрытии. У Саши вытянулось лицо. И тогда я понял, что был стопроцентно прав, предложив Самсонову именно такую концовку.

Сам Самсонов, словно водитель заказного лимузина из западных фильмов, сидел за рулем. Наконец он ступил на мостовую, и его тут же узнали.

— Друзья! — провозгласил он. — В жизни случаются самые разные неприятности — то маленькие, то большие. Но они проходят, уступая место добрым событиям. Сегодня вы убедились в этом. Пусть ваша жизнь будет такой же великолепной, как и этот автомобиль. Прошу! — И сделал широкий жест рукой, приглашая жениха и невесту занять места в обшитом дорогой кожей салоне.

И тут Сашу прорвало. Он торжествующе возопил и присел, выбросив вверх сжатые в кулаки руки, а потом и вовсе рухнул на колени. Вы когда-нибудь видели, как подобное проделывают футболисты, забив решающий гол? Тогда вы поняли, как это выглядело со стороны: посреди мостовой на коленях стоял жених, одетый в новенький, с иголочки, черный костюм, при галстуке, и торжествующе орал от восторга. Десятки людей наблюдали за происходящим из окон и с балконов. А потом все стали аплодировать. Люди впервые увидели, как сказка наконец заглянула и в их жизнь. Это были искренние аплодисменты, от души. И искренние чувства.

Самсонов стоял у «ройса», скромно потупившись, как творец принимая восторги поклонников своего таланта.

И я понял: он действительно талантлив. Гений! Кто-то создает картины. Кто-то пишет книги. Все пытаются постичь душу человека и объяснить самого человека. Но не получается. Потому что додумано и приукрашено. А у Самсонова материал — сама жизнь. Поэтому у него получается без фальши. Истинно гений.

Глава 13

Далее по сценарию предстояла поездка в ЗАГС с последующим перемещением к дверям ресторана, где мы и должны были расстаться с нашими героями, но все сложилось иначе. Марина наотрез отказалась отпускать нашу съемочную группу и буквально повисла на Самсонове, нежно воркуя и приглашая его принять участие в их маленьком семейном торжестве. Я готов был поставить ей пять баллов за предприимчивость — она старалась выжать из сложившейся ситуации максимум полезного. Если на свадьбе будет сам Самсонов, куда там прочим свадебным генералам! И Саша, новоиспеченный муж, настаивал. Он совсем ожил и выглядел неплохо, но я-то видел его чуть раньше и поэтому шепнул на ухо Самсонову:

— Надо соглашаться, Сергей Николаевич. Иначе с нашим героем опять приключится истерика.

Самсонов посмотрел мне в глаза и понял, что я не шучу.

— Хорошо, — с улыбкой сказал он. — Какая в конце концов разница?

Он имел в виду традиционное обмывание очередной съемки, которое можно совершить и за свадебным столом.

Марина благодарно чмокнула Самсонова в щеку. Саша закричал «ура!». Гости подхватили его торжествующий вопль. После чего все прошли в банкетный зал. Столы ломились от еды. Оркестр на эстраде готовился к выступлению. Официантки в неприлично коротких юбках скользили по роскошному залу, не забывая при этом улыбаться гостям. Я и не представлял, что Самсонов оплатил такой зал и такие яства. Если он идет на такие траты для героев передачи, то как ему хватает денег на все остальное — на зарплату нам, содержание техники, постройку и отделку своего шикарного дома? Денег, которые платит за нашу передачу телевидение, явно недостаточно.

Я еще долго размышлял бы об этом, если бы меня не отвлек Саша. Он обнимал меня и был похож на маленького ребенка, льнущего к отцу.

— Ну вы меня и разыграли, ребята! — смеялся он.

Наверное, уже отошел. А ко мне и без того питал самые теплые чувства. Как-никак именно я пришел к нему на помощь в трудную минуту и предложил воспользоваться своим авто: как говорится, из двух зол выбирай, Саша, меньшее.

— Тебя как звать?

— Женя, — ответил я.

— Женя, — мечтательно протянул Саша и разве что только не зажмурился от счастья.

Все-таки он еще был немного не в себе. И не мудрено. Такой торжественный, волнующий день — и столько сюрпризов — у любого мозги набекрень будут.

— Я посажу вас всех вот здесь, — объявил Саша и показал рукой наши места.

Я попытался протестовать, потому что, судя по всему, эти места предназначались самым дорогим гостям. Но жених был неумолим и проявил твердость характера, которой я в нем прежде не замечал. Так что в конце концов мы оказались рядом с молодоженами. Марина бросала в нашу сторону полные счастья взгляды, Я улыбался ей.

Когда началось основное действо, включающее в себя тосты, подарки, а также поздравления от далеко живущих родственников, не почтивших мероприятие своим присутствием, Самсонов приступил к «разбору полетов». Это было как бы выездное заседание наших загородных посиделок.

Первому досталось Демину — за то, что эпизод со свадебным «запорожцем» оказался таким куцым. Самсонов рассчитывал, что хронометраж получится более приличным. Демин, уже успевший «промочить» три тоста, вяло защищался. И ожил, только когда Самсонов пригрозил не ставить его в кадр на следующей съемке.

— Я сделал все, что мог! — вспылил Демин. — Кто виноват, что этот парень вспыхнул так быстро? Дело к драке шло! Мы что, должны были драку снять?

— Почему бы и нет? — хмыкнул Самсонов:

— Тогда все претензии — к нему, — кивнул в мою сторону Демин. — Он вмешался и вывел меня из игры.

— Все так и было, — подтвердил я. — Надо было спасать нашего администратора.

— Герой! — оценил Самсонов. — Александр Матросов!

— Так по-другому не получалось, Сергей Николаевич, — вступился за нас Загорский. — И Женя все делал правильно. Будем отсматривать в монтажной материал, сами увидите.

Самсонов пожал плечами и промолчал. Я с благодарностью посмотрел на Загорского. Он благородно сделал вид, что не стоит благодарности.

— Как у тебя? — спросил Самсонов, обращаясь к Светлане.

— Звук есть. Но дважды мимо проезжали машины, будет фон.

— А в «запорожец» Ильи ты ставила микрофон?

— Да.

— Тогда беспокоиться не о чем, возьмем звук оттуда.

Подоспел очередной тост. Естественно, за молодых. Самсонов вполголоса предложил свою версию: «за сегодняшнюю съемку». Мы выпили вместе со всеми — они за свое, мы за свое.

— А ты молодец, — неожиданно сказал мне Самсонов.

И все наши посмотрели на меня так, словно видели в первый раз. Интересно все-таки посмотреть на человека, которого похвалил сам Самсонов. Не каждый день такое случается.

— Концовку отличную придумал. Вот это — с «роллс-ройсом». Я только там, на месте, и оценил.

Я, наверное, зарделся от смущения, потому что Самсонов вдруг хмыкнул и опустил глаза. Зато Светлана смотрела на меня так, словно еще больше убеждалась в том, что не ошиблась во мне. Я подмигнул ей. Она ответила мне заговорщицкой улыбкой.

— Что у нас далее по плану, Илья? — спросил Самсонов. — Что снимать будем? «Задержание преступника»?

— Нет. Готовимся к «Сотому посетителю».

— А «Задержание» когда?

— Следующее в плане после «Сотого посетителя»-

— Это хорошо, — оценил Самсонов. — В «Сотом посетителе» работы немного, отдохнем. — И, посмотрев вдоль стола, позвал негромко: — Алексей!

Наш второй оператор, Кожемякин, сидел с тоскливой задумчивостью и разглядывал пустую рюмку.

— Алексей! — чуть возвысил голос Самсонов. И только тогда Кожемякин очнулся.

— Все нормально? — осведомился Самсонов.

— Ну конечно, — пьяно улыбнулся Кожемякин.

Светлана украдкой вздохнула.

— Проблемы? — шепотом спросил я.

— Пока нет, но будут.

— Что с тобой? — озаботился я. Она невесело усмехнулась:

— Не со мной. С ним, — и кивнула в сторону Кожемякина.

Тот и вправду был совершенно пьян. Я уже слышал, что в пьяном виде он себя почти не контролирует.

Музыканты на эстраде заиграли вальс для молодых. Саша вывел свою жену в центр площадки. Я ожидал увидеть какое-нибудь комичное действо, но Саша, к моему удивлению, оказался хорошим танцором. Впечатление немного портил его малый рост, но танцевал он очень даже неплохо. Я бы так не смог.

Марина буквально порхала. Она была юна и прелестна в свадебном наряде. Я почувствовал, что хочу любви, и выразительно посмотрел на Светлану. Она ответила мне невнимательным взглядом, потому что была поглощена созерцанием танца.

— Тебе передают привет, — негромко произнес Загорский.

— Кто? — удивился я.

— Константин Евгеньевич.

За событиями последних дней я успел несколько подзабыть этого человека в роскошном халате с атласными лацканами.

— Спасибо, — проявил я вежливость.

— На днях будет премьера в Большом. Вы могли бы увидеться.

Я промолчал, потому что не понимал, зачем нам с Константином Евгеньевичем видеться. Но у Загорского было свое мнение на этот счет.

— Такой дружбой не пренебрегают, — сказал он негромко. — В Москве трудно обжиться, не имея покровителей.

— Да, — на всякий случай подтвердил я. — Что правда, то правда.

— Константин Евгеньевич может многое. Очень многое.

Я обернулся к Загорскому, но его лицо оставалось бесстрастным. Хотелось спросить у него, кто такой Константин Евгеньевич, но я не посмел этого сделать. Возможно, он какой-нибудь мафиози. Крупный делец. Или криминальный авторитет.

— Так что передать? — осведомился Загорский. Я посмотрел ему в глаза. И понял, что отказываться нельзя.

— Хорошо. Я готов.

В зале тем временем случился переполох — украли невесту. Никто, похоже, даже не заметил, как это произошло. Растерянный и возбужденный Саша метался по залу. От него требовали выкуп за невесту. Внезапно его взгляд упал на меня.

— Выручай! — сказал он, приложив к груди свою розовую ладошку. — Найди Марину!

Он помнил, что один раз я его уже выручил. И теперь ожидал от меня повторения подвига.

— Где же ее искать? — вяло запротестовал я. — Отдай выкуп, и дело с концом. Сами приведут.

— Э-э нет! — погрозил мне пальчиком Саша. — Ее еще раз десять за сегодняшний вечер своруют — где же мне столько денег набрать?

Он был нетрезв, но сохранил расчетливость рачительного хозяина. Ему бы бухгалтером работать. Копеечка к копеечке. У таких это неплохо получается.

Саша проявил настойчивость, и я отправился на поиски. Сашины друзья, как я видел, успели осмотреть все закоулки в зале, и, значит, искать надо было не здесь. Я спустился в пустынное фойе, потом по черной лестнице поднялся на кухню. Здесь почти не было людей, но толстая повариха взглянула на меня и заговорщицки улыбнулась.

— Невесту не видели? — на всякий случай спросил я.

— Нет, — ответила она и улыбнулась еще шире. Значит, где-то здесь.

В коридоре, ведущем в банкетный зал, я увидел женщину. Мне показалось, это кто-то из гостей. Она стояла у обитой железом двери спиной ко мне. Я не стал торопить события. И очень скоро был вознагражден. Женщина направилась вдоль коридора к залу, и теперь я мог заняться дверью, которую она до того охраняла. Здесь была металлическая задвижка с проушинами для замка, но сам замок отсутствовал. Я сдвинул задвижку и приоткрыл дверь. Это была кладовая с зарешеченным окном. Вдоль стен лежали тугобокие мешки. Стеллаж в дальнем левом углу был забит разновеликими коробками. И среди этого живописного беспорядка пребывала Марина.

— Привет, — сказал я. — Наконец-то я тебя нашел.

Я переступил порог и туг же услышал шорох за спиной. Развернулся, но было уже поздно. Дверь захлопнулась, и я услышал, как щелкнула запираемая задвижка. Марина засмеялась и крикнула:

— Не открывайте, не открывайте» Его Саша послал!

— Так что — будем сидеть? — осведомился я и обернулся к Марине. Она стояла предо мной в белоснежном платье — и даже неподобающая обстановка не могла ни на каплю умалить ее красоты.

— Вот и встретились, — сказала она и пошла ко мне.

От нее исходил чудный запах дорогих духов. Я увидел ее губы близко-близко.

— Ну? — вопросительно-требовательно шепнула она.

Но я все еще не решался. И тогда она мне помогла.

— Как тогда, в лифте — помнишь? Я помнил, конечно. У нее очень нежные губы. Целовать их — ни с чем не сравнимое наслаждение. И я поцеловал. Она тотчас прильнула ко мне. «Слились в поцелуе»— слышали такое? Именно это с нами и произошло. Паузы между поцелуями были совсем недолгими, и Марина едва-едва успевала обдавать меня горячим шепотом:

— Я вспоминала тебя… Все это время… Как там, в лифте… Ты помнишь?..

Я вдруг ощутил присутствие ее рук там, где никак не ожидал обнаружить. И почему-то всполошился, отступил на шаг, но Марина вновь прильнула ко мне, не давая возможности спастись бегством.

— Ну что ты? — возбужденно шептала она. — Чего испугался?

— Ты сошла с ума!

— Конечно, — легко согласилась она. — Любовь — это всегда немножко сумасшествие.

— В такой день!

— Это все равно произойдет, — сказала Марина. — Так почему бы не сегодня?

Я не сомневался, что она быстро наставит Саше рога. Но не думал, что это произойдет еще до первой брачной ночи.

— Не блажи! — с мольбой произнес я. — Не сегодня. Ладно?

Я пятился, но Марина не давала мне возможности отстраниться от нее и шла следом до тех пор, пока я, наткнувшись на мешки, не упал. Я чувствовал, что твердости духа мне хватит ненадолго, и не ошибся. Единственное, чего я опасался — что кто-нибудь внезапно откроет дверь. Поэтому все произошло очень быстро. Марина вдруг засмеялась и благодарно поцеловала меня.

— Ты настоящий герой, — сказала она.

Это было похоже на шутку. И только позже я понял, что ее возбудило само ощущение близкой опасности. В день свадьбы, на каких-то мешках, и поэтому даже скоротечное удовольствие представлялось ей необыкновенной роскошью.

Еще через пять минут нас нашли. Когда дверь кладовой распахнулась, я увидел Сашу. Мне было неловко, я развел руками и пробормотал:

— Меня заперли, как видишь.

Он засмеялся и похлопал меня по плечу. Так ничего и не понял. Марина чмокнула его в щеку — игриво и буднично одновременно. «Они проживут так всю жизнь, — вдруг понял я. — Он ни о чем не будет догадываться. А у нее хватит сообразительности на то, чтобы соблюдать осторожность. Люди, которые не будут мешать друг другу. Не идеальная ли это семья?» Я вернулся к столу. Меня здесь, как оказалось, уже потеряли.

— Меня заперли, — объявил я. — В кладовой, с невестой.

— Тет-а-тет? — уточнил Самсонов.

— Да.

— Надеюсь, ты не сплоховал?

— Конечно, Нет, — не стал кривить душой я.

Все засмеялись. И Самсонов тоже. Но мне показалось, что он, единственный из присутствующих, понял меня правильно. Он был чертовски проницателен, как я успел заметить.

Мы с Мариной украдкой обменивались взглядами. Теперь Саша приставил к ней двух «телохранителей», которые маячили в непосредственной близости от его молодой жены, но этим ребятам было невдомек, что они спохватились слишком поздно.

«Телохранители» сопровождали Марину повсюду, даже когда она танцевала, и единственный раз они несколько поумерили свой пыл — во время танца Марины с Самсоновым. Ему они доверяли. Самсонов нежно поддерживал Марину, и они кружились в танце прямо передо мной, так что кровь вскипела в моих жилах. Самсонов что-то шептал на ушко своей партнёрше, и она отвечала ему с милой и несколько дерзкой улыбкой. Иногда Самсонов бросал взгляд в мою сторону, и когда это произошло в очередной раз, я подумал, не обо мне ли идет речь.

Через минуту Самсонов вернулся к столу. Он был меланхолично задумчив и совершенно недоступен. Его воинство тем временем поредело. Загорский уехал. Демин куда-то исчез, хотя его сумка осталась стоять под столом. Один только Кожемякин мужественно боролся со сном, оглядывая присутствующих пьяным бессмысленным взором, да мы со Светланой сидели, думая каждый о своем.

— Может, поедем ко мне? — шепнула Светлана.

Я не проявил энтузиазма, но она не обиделась, так как со стороны казалось, что я размышляю. Пока я думал, Кожемякин пришел в движение. Я уж не знаю, какой рычажок соскочил в его распаленном алкоголем мозгу, но он начал бузить. Что-то нехорошее и грязное, что он все время держал в себе, вдруг выплеснулось площадной бранью и битьем посуды. Наверное, так выглядит приступ белой горячки.

Его пытались скрутить, но не могли. Кожемякин схватил в каждую руку по вилке и страшно завопил:

— Попишу!

От него отскочили, потому что угроза была совершенно недвусмысленной. Я дернулся было, чтобы попробовать утихомирить Кожемякина, но Светлана вцепилась в меня мертвой хваткой. Она, наверное, знала о нем что-то такое, чего не знал я.

И только Самсонов не испугался. Поднялся со своего места и неспешно направился к Кожемякину. На него смотрели как на камикадзе. Самсонов подошел к пьяному вплотную, протянул руку и коротко сказал:

— Дай!

Он смотрел Кожемякину прямо в глаза. Это продолжалось секунду или две. Кожемякин дрогнул и швырнул вилки на пол. По залу пронесся вздох облегчения. Но это было еще не все.

— Ты не понял, — произнес Самсонов. — Я же сказал «дай», а не «брось».

И вдруг ударил Кожемякина по лицу. Кожемякин пошатнулся, но не упал. Самсонов обернулся к нам, и я увидел, какое у него спокойное лицо.

— Светлана! Надо его отвезти домой.

Мы спустились вниз. Кожемякин шел сам. Как побитая собака.

— Бить его не надо было, — произнесла Светлана.

Мне тоже так показалось. Но у Самсонова были свои резоны, и он даже не удостоил нас ответом.

Загрузились в фургон. Самсонов остался снаружи.

— Вы разве не едете? — удивился я.

— Останусь, — хмыкнул Самсонов. — Уж больно невеста хороша!

Посмотрел мне в глаза и рассмеялся:

— Она просила, чтобы я тебе ее телефончик передал. Запиши где-нибудь, — и продиктовал номер.

Я бы записал. Но рядом сидела Светлана и во все глаза смотрела на меня. Поэтому мне пришлось изобразить равнодушие.

— Мне он ни к чему, — буркнул я.

— Как знаешь, — опять засмеялся Самсонов.

И опять мне показалось, что он знает обо мне больше, чем я могу предположить.

Я захлопнул дверцу. Светлана вывела фургон с автостоянки.

— Ничего себе девица! — сказала она. — У нее свадьба, и вдруг такие фортели.

— Да ладно, брось. Какое нам до нее дело?

Получилось очень естественно. Светлана, кажется, поверила.

А телефончик я все-таки запомнил. Память никогда еще меня не подводила.

Глава 14

Мы едва миновали мидовскую высотку на Смоленской, как нас тормознул инспектор ГАИ. Я всполошился, вспомнив, что Светлана «замачивала» тосты наравне со всеми,

— Не трепыхайся, — сказала Светлана. — Все нормально.

И бросила в рот две подушечки «Стиморола».

Подошел инспектор, козырнул, представляясь. Поскольку он все делал слишком уж по инструкции, я чувствовал, что мы наверняка влипли. Когда имеешь дело с педантом, неприятности попросту неизбежны.

— Нарушаем, — сказал инспектор. — Ваши документы, пожалуйста.

Светлана в открытое окно протянула ему «корочки». Среди прочих бумаг я увидел удостоверение служащего телекомпании.

— Вы перестроились из ряда в ряд, не включив сигнал поворота, — объявил инспектор.

Еще бы мы включили сигнал поворота! Знал бы он, откуда мы едем.

Инспектор тем временем изучал бумаги. И, черт возьми, какое же недоброжелательное было у него лицо! Я прикидывал, хватит ли у нас денег, чтобы откупиться. Лично я был почти пустой. Светлана наверняка тоже. Пьяного Кожемякина я совсем не брал в расчет. Инспектор добрался до «телевизионного» удостоверения и застопорился на нем. Эти корочки он изучал дольше, чем водительское удостоверение Светланы. Потом поднял на нас глаза.

— Вы из передачи «Вот так история»? — спросил он недоверчиво.

— Да, — важно ответила Светлана. — У Самсонова работаем.

И тут инспектор втянул носом воздух. Учуял. Ему бы с такимнюхом в парфюмерной промышленности трудиться. У меня упало сердце.

— А как насчет теста на алкоголь? — осведомился бдительный страж.

— Что? — изобразила изумление Светлана.

— Запах, — коротко пояснил инспектор. — Прошувыйти из машины.

Я бы сдался, если честно. Но у Светланы нервы сказались крепкие. Она засмеялась и показала рукой себеза спину:

— Вот он, наш ароматизатор. Сами из-за него страдаем.

Инспектор заглянул в салон и увидел спящего Кожемякина. Безо всякого теста можно было определить, что он в стельку пьян. Инспектор вздохнул и в нерешительности повертел в руках Светланины документы. Снова вспомнил, откуда мы.

— Так вы с Самсоновым работаете?

— Да, — подтвердила Светлана. — Сейчас как раз едем со съемки. Вот видеокамеры, — с готовностью показала она.

Инспектор посмотрел. Но все еще колебался.

— Мы спешим, — нахально сказала Светлана. — Наш материал ждут в Останкино.

Инспектор снова вздохнул и вернул документы. Даже не оштрафовал за невключение сигнала поворота.

— Мы пригласим вас на передачу, — посулила благодарная Светлана.

Но телефончик инспектора не взяла. Зато дисциплинированно включила сигнал левого поворота, и мы отчалили от бордюра. Кожемякин даже не проснулся.

— Вот черт! — сказал я. — Едва не влипли.

— Кожемякину спасибо скажи. Выручил, хоть и сам того не знает.

— Мы ему потом расскажем.

— Не только про это, — невесело усмехнулась Светлана. — Он же ничего завтра не будет помнить, алкоголик несчастный. Ни про то, как на людей с вилками кидался, ни про то, как домой попал.

— Он всегда такой?

— Да. Как напьется — с ним проблемы. Я его боюсь, если честно. И никак не пойму, чего с ним Самсонов возится. Знал же, что Кожемякин — урка, и всеравно в бригаду взял.

Онавыглядела расстроенной, как будто дело касалось лично ее.

— И сегодня вот напился, — добавила с досадой.

— Сегодня имел право, — примирительно сказал я. — Не начужие деньги пил, на свои. Самсонов ведь свадьбуоплатил. — Яобернулся к Светлане: — Хотел у тебяспросить. Сколько все это может стоить?

— Ты о чем?

— Об этой свадьбе. Шикарный ресторан, отдельный зал, одних гостей более ста человек. Это же дорого!

Светлана кивнула, подтверждая, что действительно дорого.

— Тысяч пять? — высказал я предположение. — Если считать в долларах.

— Ну что ты! Конечно, дороже.

— Дороже? — изумился я.

Светлана что-то прикинула в уме.

— Никак не меньше десяти тысяч. А может, и все пятнадцать.

— Но как же так! Откуда такие деньги? Ведь еще наша зарплата плюс аренда монтажной плюс…

— Я не знаю, Женя, — отмахнулась моя спутница. — Да и что нам за забота? Самсонов хозяин, ему виднее.

— Я знать хочу! Потому что видел, как его разукрасили в его же собственном кабинете. С чего бы это, а? И если ему достанется, то в какой-то момент обязательно и нам перепадет. Так?

Когда я начинаю заводиться, это сразу заметно. Светлана вздохнула. Я был уверен, что она знает намного больше, чем говорит.

— Ты рассказывала, что нам за каждую передачу телевидение платит, — напомнил я. — Но этих денег ведь на все не хватит. Простой подсчет показывает…

— Прямо счетовод Вотруба какой-то! — с досадой произнесла Светлана.

Не хотела говорить, я видел. И все-таки решилась:

— Это не все деньги, конечно, ты прав. Я не знаю всех тонкостей, но большие суммы набегают от рекламодателей.

— Самсонов получает деньги за рекламу?

— Не за ту, какую ты видишь в передаче в виде роликов. Это размещает сам телеканал, которому мы продаем передачу. Это их бизнес. Они скупают у производителей телепрограммы, которые пользуются успехом у зрителей, и эти телепрограммы заполняют рекламой, которую оплачивают рекламодатели. Простая схема. И очень большие деньги.

— А Самсонов? — напомнил я.

— Он зарабатывает на скрытой рекламе. Может быть, ты обратил внимание, что в наших передачах в кадре всегда оказывается то плакат какого-нибудь банка, то действие разворачивается на фоне фирменной закусочной. Эмблема или название мелькает на экране, никто на это даже внимания как будто не обращает, но в мозгу отпечатывается намертво, ты уж поверь. Вот за это фирмачи Самсонову и платят.

— Много?

Светлана пожала плечами:

— Никто этого не знает. Оплата идет наличными, из рук в руки. Так что точные цифры знает только Самсонов и тот, кто ему платит. Могу только предполагать. В передачах такого уровня, как наша, за размещение скрытой рекламы платят от десяти до двадцати тысяч долларов.

— В месяц? — не поверил я. Светлана засмеялась:

— За каждую передачу.

Этой фразой она сразила меня наповал. Наша передача выходила раз в две недели. Самые приблизительные расчеты выдавали сногсшибательную цифру.

— Это же полмиллиона долларов в год, — пробормотал я. — Чистыми. Безо всяких налогов. Нет, не может быть.

Я покачал головой, показывая, что не могу поверить.

— Дом, в котором живет Самсонов, стоит больше трехсот тысяч, — сказала Светлана.

— Трехсот тысяч — чего?

— А ты как думаешь? — засмеялась она. Значит, все правда.

— Я и не думал, что влипну в такую историю.

— В какую историю, глупенький?

— Мы же все вместе с ним пострадаем! — сказал я. — Ты хоть это понимаешь? Я же видел тех ребят…

— Каких ребят?

— Которые в тот раз приходили к Самсонову. Они же всем нам головы поотрывают!

Светлана, наверное, все-таки испугалась. Потому что изменилась в лице.

Глава 15

Мы шли по длинному и пустынному коридору.

— А ты трепло! — сказал мне Самсонов.

— Я вас не понимаю, Сергей Николаевич.

Он искоса взглянул на меня. В его глазах я увидел нехорошую насмешку и презрение.

— Кто Светке набубнил про историю, приключившуюся в моем кабинете? Если ты доверил тайну женщине — это уже не, тайна. Какая бы распрекрасная женщина ни была.

Я виновато вздохнул.

— Трепло! — убежденно заключил Самсонов.

Мы вошли в его кабинет. Здесь уже собралась вся группа. Я демонстративно проигнорировал свободное место со Светланой и устроился в самом углу. Светлана вопросительно-обеспокоенно посмотрела на меня. Я сделал вид, что не замечаю ее красноречивых взглядов.

— Как вам вчерашняя наша передача? — осведомился Самсонов.

Накануне показали первый сюжет, снятый с моим участием, — про «Обменный пункт», в котором за сто рублей дают сто долларов.

— Я смотрел и плакал, — признался Демин. — Потому что показали мою голубую мечту. Если бы мне обменивали сто рублей на сто долларов…

— А в месяц ты получал бы столько рублей, сколько получаешь сейчас, — дополнил картину Кожемякин.

Демин издал стон. Все засмеялись.

— Женя держался молодцом, — оценил Самсонов. — Я был не прав в тот день, когда попенял ему за невежливое обращение с клиентом.

Он, оказывается, легко и естественно умел признавать свою неправоту. Привилегия сильных. Если честно, это обстоятельство на несколько баллов повысило его рейтинг в моих глазах.

— Теперь о предстоящих съемках, — сказал Самсонов. — Какая степень готовности, Илья?

— «Сотого посетителя» можем снимать хоть завтра. А над «Задержанием преступника» надо еще поработать. Думаю, за неделю управимся.

— Что за сложности?

— Машину подходящую никак не подберем. То цвет не подходит, то у нее стекла затемненные.

— Что же такое? — выразил, неудовольствие Самсонов. — Во всей Москве «жигули» найти не можете?

Демин насупился и промолчал.

— По «Сотому посетителю» технические вопросы утрясли? — вернулся Самсонов к интересующей его теме. — Точку съемки выбрали?

— Там хорошее место, — оценил Загорский. — Все будет видно как на ладони. Освещение было слабоватое, но мы поставили дополнительные лампы.

— Только одна камера высоко стоит, — подсказал Кожемякин. — Как бы сверху получается.

Самсонов подумал.

— Ничего, пусть будет так, — решил я. — Общий план для перебивок пригодится.

Зазвонил телефон. Трубка была без шнура, с куцей обрезиненной антенной, и лежала у окна. Чтобы взять ее, Самсонову нужно было подняться из кресла, но он только лениво нажал кнопку на телефонном аппарате, включая режим селекторной связи.

— Сергей? — осведомился, мужской голос. — Это Алекперов. Добрый день!

— Здравствуй, Алексей Рустамович.

Самсонов посмотрел на недосягаемую телефонную трубку. Очень уж ему не хотелось вставать из-за стола, и мы все слышали.

— Зайди ко мне, — сказал Алекперов.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Сейчас не могу, у меня совещание.

— Ты мне нужен, срочно. Самсонов взглянул на часы.

— Через пять минут, — пообещал он.

— Хорошо. — Алекперов положил трубку, мы услышали короткие гудки.

— Наш герой уже готов, — вернулся к прежнему разговору Самсонов. — Так что в принципе снимать можем завтра. Чего нам тянуть?

Возражений не было.

— Кто пойдет в кадр? — спросил Демин.

— Женя.

— А я?

— А тебе там нечего делать, — ответил Самсонов. — Кассир будет их, музейный, они на другое не согласны. Ну вот еще Женя мелькнет в кадре. И все. Ситуация там такая, что лишних людей не введешь.

Демин насупился, обидевшись на «лишнего».

— К тому же тебе и так забот хватает. Ты наш администратор, и администратор преотличнейший, — подсластил пилюлю Самсонов.

Черты лица Дёмина несколько разгладились.

— Денег тебе хватило? — спросил Самсонов.

— Еле-еле. Практически все ушло.

— А не много ушло? — вроде бы даже равнодушно осведомился Самсонов.

Я посмотрел на Демина и увидел, как тот изменился, в лице. Почти неуловимо, но я заметил. А Самсонов, кажется, упустил это обстоятельство, словно вопрос был задан не совсем всерьез.

— Ну, все на сегодня, — объявил он. — Готовимся к завтрашним съемкам. Женя, останься, мы обсудим твое участие в сюжете. Остальные свободны.

Когда мы остались вдвоем, Самсонов коротко обрисовал мне мою задачу. Ничего особенного, я действительно должен был лишь мелькнуть в кадре, без слов.

Зазвонил телефон, а трубка так и осталась недосягаема — на подоконнике. Самсонов нажал кнопку на аппарате. Я подумал, что это звонит Алекперов, ведь прошло уже больше пяти минут. Но я ошибался.

— Алло? — послышался незнакомый голос. — Мне нужен Самсонов.

— Я вас слушаю.

— Даем тебе еще двадцать четыре часа на раздумье. Потом порежем на куски.

И — короткие гудки.

Я во все глаза смотрел на Самсонова. Он изменился в лице, но трястись от страха не начал, из-за чего я его еще больше зауважал.

— Ну надо же, опять ты в моем кабинете оказываешься в самый неподходящий момент, — сказал он с досадой в голосе. — Помолчал. — Никому не говори о том, что здесь услышал.

Я с готовностью кивнул и спросил, потому что не спросить просто не мог:

— А кто это, Сергей Николаевич?

— Так, — он неопределенно махнул рукой. — Подонки какие-то.

— Может, в милицию обратиться?

Он не ответил, только посмотрел мне в глаза так, что я понял — никакой милиции не будет.

Глава 16

— А ты трепло, — сказал я поджидающей меня внизу Светлане.

Я произнес эту фразу с той же интонацией, с какой ее произнес Самсонов. И посмотрел на растерявшуюся спутницу насмешливо и с презрением. Как Самсонов.

— Я же просил, чтобы все оставалось между нами.

Она наконец поняла, о чем идет речь.

— Извини. Я была неосторожна, конечно.

— Да какого черта — «неосторожна»! — взвился я. — Он теперь считает меня треплом!

— Тебе это обидно?

— В общем, да, — признался я.

— Извини. Просто я очень испугалась за него. И хотела узнать, что же произошло.

— Он кто тебе? Муж? Сват? Брат?

— Никто, — огрызнулась Светлана.

Я вздохнул. Если честно, сердиться на нее было не за что. Сам ведь все ей рассказал.

— Я ждала тебя вчера.

— Я был занят.

— Обидела тебя чем-то, да?

— Почему ты так решила?

— Мне показалось. Ты как будто сторонишься меня.

— Я был занят, — повторил я. — Ходил с Загорским на премьеру в Большой театр.

— Что за друга ты себе нашел? — скривилась Светлана.

Никогда не думал, что она будет ревновать меня к мужчине.

— Не друга, а товарища по работе, — огрызнулся я. — Мне с ним интересно. У него знаешь какие знакомые?

— Какие? — равнодушно спросила Светлана.

— Крутые. Только посмотришь на рожу — и сразу видно, что имеешь дело с мафиози.

— А мафиози-то тебе зачем?

— Не знаю, — засмеялся я. — Просто интересно. В Вологде я таких людей не видел.

— Держись от них подальше.

— Я уж как-нибудь разберусь. Не маленький, — напомнил я и посмотрел на часы.

— Торопишься? — опечалилась Светлана.

— Очень.

— Куда, если не секрет?

— Надеюсь, ты не будешь требовать от меня отчета?

Это означало, что ночевать у нее я не буду. Светлана хотела о чем-то меня спросить, но не успела, потому что я развернулся и сказал:

— Пока! Завтра на съемках увидимся.

Я понимал, что обидел ее, но ничего не мог с собой поделать.

Марина поджидала меня в летнем кафе. На ней была маечка, не прикрывающая живот, и джинсы в обтяжку, не дотягивающие до щиколотки. Я поцеловал ее не в губы, а в обнаженный пупок, склонившись низко-низко. Она засмеялась и, шутливо хлопнув меня ладонью по спине, напомнила:

— Здесь же люди!

— Больше всего я в тебе ценю твое целомудрие. Как жизнь? Легка и беззаботна? Медовый месяц в разгаре?

Марина засмеялась, обнажая ряд ровных, изумительно белых зубов;

— Ничего себе жизнь. Мне нравится.

— Муж молодой не докучает?

— Я ему воли не даю. Хотя он и с характером.

— Бьет? — догадался я.

— Нет. Но ревнивый — ужас!

— Знаю.

— Откуда? — удивилась Марина.

— На вашей свадьбе видел. Когда ты танцевала с Самсоновым, твой Шурик сидел как на иголках.

— И мне он потом высказывал, — призналась Марина. — У меня еще хватило ума сказать ему, что ваша передача оплатила банкет.

— Он почувствовал себя уязвленным?

— Саша мой — человек самостоятельный, — с гордостью сказала Марина. — И привык за всё платить сам.

Наверное, цитировала своего благоверного, потому что в глазах прыгали озорные чертики.

— Куда идем? — спросила она.

— Я не знаю Москвы.

— А зачем ее знать? Разве ты собираешься водить меня по жарким пыльным улицам?

— Можем поехать ко мне. Отдельная квартира, хозяева в отъезде.

— Ты неплохо устроился.

— Да, мне повезло, — не стал я пенять на судьбу.

Мы оставили свой столик. Нам смотрели вслед.

Точнее не нам, а Марине. По поводу себя я не обольщался.

— Как твоя работа?

— Ничего, — пожал я плечами.

— Я тебя видела вчера по телевизору. Она вспомнила что-то и засмеялась.

— Понравилось? — поинтересовался я.

— Да. Было смешно. Особенно когда этот тип закатил скандал. Послушай; действительно встречаются такие идиоты или этот дядька — актер?

— Не актер, — успокоил я. — Чистота эксперимента была соблюдена.

И Марина снова засмеялась:

— Он не злился потом?

— Кто?

— Ну, дядька, который требовал обменять сто рублей на сто долларов?

— Им жена вертит как хочет. Она же в письме нам прислала — разыграйте, мол, моего мужа. Так что все обошлось. Да еще им деньги заплатили за участие в передаче. Они счастливы, я думаю.

— А мы не будем так глупо выглядеть? — вспомнила Марина свою историю со свадебным «запорожцем».

— Нет, — пообещал я. — У вас все пристойно.

— Я бы тоже хотела у вас работать.

— Не получится.

— Почему?

— Ты слишком красива, — честно признался я — И поэтому тебя начнут узнавать уже со второй передачи.

— Жалко, — вздохнула, Марина. — У меня бы получилось, я думаю.

Ее маечка украшала грудь, но не прикрывала ее.

— Я не доеду до дома, — сказал я,

— Почему?

— Ты слишком возбуждающе на меня действуешь.

— Потерпи, — засмеялась она. — Хотя бы до лифта. В твоем доме есть лифт?

— Есть, — с готовностью подтвердил я.

До лифта я был паинькой, зато в кабине дал волю чувствам. Марина смеялась и безуспешно пыталась держать оборону.

— Мы же застрянем, — говорила она.

Но, кажется, ее саму это нисколько не пугало. В квартире пахло пылью. Но нам сейчас было все равно. Я помог Марине избавиться от одежды.

— Ты просто обезумел, — оценила она.

— Тебе придется смириться с моим темпераментом.

— Я люблю тебя такого. Я замер.

— Что такое? — забеспокоилась Марина.

— Ничего. Просто ты — первая женщина, которая сказала мне «люблю».

— Зато ты не первый, кто от меня это слово услышал. Так что не обольщайся.

Глава 17

Первое, что я сделал, прибыв к месту съемок, — поцеловал Светлану. Мне было неловко за вчерашнее, я обидел ее, хотя она ни в чем не была виновата. Если ветер сменил направление и парус любви устремил фрегат в другую гавань, то меньше всего в этом виноваты те, кого мы покидаем, не оставляя им никаких надежд.

— Прости, — искренне сказал я.

Светлана вздохнула и счастливо улыбнулась. Она решила, что я возвращаюсь. А на самом деле я с ней прощался. Очень скоро я непременно объясню ей это.

— Извините, если я вам помешал, — учтиво-насмешливо сказал возникший из ниоткуда Самсонов. — Но хочу напомнить, что мы начинаем.

Светлана чмокнула меня в щеку и побежала к своим микрофонам.

— Ты ловок и быстр, — оценил Самсонов. — Немногие могли похвастаться благосклонностью мадемуазель Светланы.

В его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Он лишь констатировал факт. И сразу перевел разговор на другую тему.

— Ты встанешь вот здесь, — показал Самсонов на приоткрытую дверь в стене. — Нашего героя его сестра скоро доставит на место. — И взглянул на часы: — Минут через десять, я думаю.

— Они пойдут вдвоем?

— Нет. Мы договорились, что сестра пройдет первой. Она отошлет героя в магазин за какой-нибудь мелочью, так что через турникет он будет проходить сам.

Турникет — самый обычный, какие бывают в метро, — стоял у подножия лестницы, ведущей наверх, в музейные залы. Чтобы пройти через турникет, нужно было бросить в щель жетон, который здесь же, в пяти метрах, можно было приобрести у старенькой кассирши в стеклянной будке. Старушка смотрела телевизор. Там показывали новости. Над будкой-аквариумом светилась невесть откуда взявшаяся в этом музее реклама крупного банка. Конечно, эта реклама ненавязчиво попадает в объектив видеокамеры.

— Я не знаю, когда точно ты выйдешь, — сказал Самсонов. — Смотри по обстановке.

Он мне доверял. Я благодарно кивнул.

— Кажется, идут, — объявил Демин.

Самсонов негромко хлопнул в ладоши, и в мгновение все исчезли, только старенькая кассирша осталась сидеть в своем аквариуме. Я не стал закрывать дверь плотно и видел кассиршу и коварный турникет, который через несколько минут должен начать действовать.

Появилась женщина. Она вошла в вестибюль и остановилась в нерешительности. Откуда-то сбоку вынырнул Самсонов. Я услышал, как он спросил сдавленным голосом:

— Ну как?

— Все, как и договаривались, — ответила женщина.

Это и была сестра нашего сегодняшнего героя. Самсонов провел ее мимо турникета и вернулся в свое укрытие. Женщина поднялась по лестнице и исчезла. Все это время кассирша в аквариуме не подавала никаких признаков жизни. Мне показалось даже, что она спит.

Снова хлопнула дверь, и появился наш герой. Он был невысок и тщедушен. И держал в руке пачку маргарина. Наверное, за маргарином его сестра и посылала, ничего лучше не придумав. Действительно, почему бы не прикупить маргарину, если идешь в музей? Я понял, что клиент нам сегодня достался еще тот. С ним можно будет делать все, что заблагорассудится.

Увидев турникет, мужчина подступился к кассирше.

— Вам платить?

Она наконец очнулась. Вздрогнула, будто ее внезапно разбудили, и голосом, лишенным каких-либо интонаций, произнесла:

— Стоимость жетона — тысяча рублей.

Она произвела расчет, даже не повернув головы, — так была увлечена телевизором.

Наш герой подошел к турникету и опустил жетон. Свет перемигнулся с красного на зеленый. Над турникетом вспыхнула надпись: «Приветствуем сотого посетителя этой недели!». И турникет со звоном возвратил жетоны, да не один, а сразу два, как и было предусмотрено сценарием. Но наш герой сценария не знал, и поэтому ему понадобилось некоторое время на то, чтобы осмыслить происшедшее. Он выгреб жетоны и оглянулся на увлеченную телевизором старушку. Я увидел его лицо и понял, что все у нас сегодня получится. Если и были какие-то сомнения, то они рассеялись. Один жетон он суетливо спрятал в карман. Второй бросил в щель, потому что свет уже успел перемигнуться с зеленого на красный. И снова все повторилось: зеленый свет, приветственная надпись для «сотого посетителя» и два жетона взамен одного, опущенного в монетоприемник.

Я знавал азартных людей. Но с таким увлекающимся человеком встретился впервые. За несколько минут он набил полные карманы жетонов, которые ему трудолюбиво выдавал спятивший турникет. Комизм ситуации заключался в том, что эти жетоны не имели никакой ценности. Металлические кружочки без рисунка или текста, которым вряд ли можно было найти применение в жизни. Наш «сотый посетитель» не мог не понимать, что эти жетоны ему не удастся сдать музейной кассирше. Герой мог бы, конечно, пользоваться ими, чтобы экономить тысячу рублей при каждом посещении музея. Но если он собирался посетить этот музей двести раз — перед ним можно снять шляпу.

До меня с огромным запозданием дошло, что пора бы и мне выйти на сцену, пока наш любитель походов по музеям вконец не выпотрошил щедрый автомат. Я осторожно покинул свое укрытие и за тысячу рублей приобрел у бабульки жетон. Мужчина у турникета взволнованно оглянулся. Клянусь, в его глазах горел азарт настоящего игрока. И еще — почти ненависть ко мне, человеку, который так не вовремя появился и может вмешаться в его идиллию. Я сделал вид, что не заметил его неприязни и подошел к турникету. Мужчина следил за мной с обреченностью человека, на глазах которого иссякает дающий бесценную влагу источник. Я бросил жетон в узкую щель. Свет перемигнулся на зеленый. Музей поздравил меня с тем, что и я тоже сотый посетитель этой недели. И автомат в виде премии выдал два жетона. На мужчину было невозможно смотреть без сострадания. Казалось, еще немного, и он разрыдается от собственного бессилия что-либо изменить.

— Ну надо же, — сказал я, подбросив на ладони жетон. — Зачем мне два? Я ведь никогда больше сюда не приду.

И выразительно посмотрел на мужчину, подсказывая ему, что пора бы остановиться. Но по его глазам понял, что мой призыв не услышан. Я опустил жетоны в карман и прошел через турникет. Мне показалось, что за моей спиной послышался вздох облегчения.

Я поднялся в зал. Людей здесь практически не было. Сестра нашего героя рассматривала упрятанный за стекло череп неандертальца.

— Уже скоро, — объявил я.

— Вы с телевидения?

— Да.

— Ну, как он там?

— Ничего, — дипломатично ответил я. — Ваш брат — настоящий артист.

Женщина счастливо улыбнулась. Надеюсь, она будет счастлива, увидев по телевизору нашу передачу.

Мы побродили по залу еще пять или десять минут. Потом в зале появился Кожемякин, и я понял, что эксперимент завершен. Наверное, в турникете наконец закончились жетоны. Кожемякин махнул мне рукой.

— Идемте, — сказал я женщине.

Наш герой стоял у турникета с растерянно-возбужденным выражением лица. Так, наверное, должны выглядеть люди, которые только что держали в руках золото, и вдруг все превратилось в комья грязи. Самсонов похлопывал его по плечу и широко улыбался. Загорский нес к выходу свою видеокамеру. Светлана упаковывала в сумку микрофоны.

— Кто вам дал право? — вдруг спросил мужчина.

— Право на что? — не переставая улыбаться, осведомился Самсонов.

— Вот такое вытворять, — мужчина повел рукой вокруг.

Я с беспокойством посмотрел на его сестру. Похоже, назревал скандал, и только она могла погасить страсти. Женщина и попыталась это сделать:-

— Ну что ты, Боря? Это всего лишь шутка.

Боря стряхнул ее руку со своей. Он был взбешен. Его карманы предательски топорщились от массы бесполезных жетонов.

— Вы не имеете права издеваться над людьми! — объявил Боря.

Он быстрее, чем его сестра, прочувствовал всю незавидность положения, в котором оказался, и это придавало ему решительности.

— Если вы вздумаете показывать это по телевизору, я затаскаю вас по судам!

Его сестра судорожно вздохнула. Светлана оставила в покое свои микрофоны и с беспокойством прислушивалась к разговору. И только Самсонов, казалось, нисколько не расстроился.

— Хотите пятьсот долларов? — осведомился он.

Он стоял перед Борей, держа руки в карманах, и смотрелся настоящим хозяином. В его глазах я заметил на этот раз тщательно скрываемую насмешку и неподдельный интерес. Боря не ответил. На его лице отобразилась работа пытливой мысли.

— Семьсот, — подбросил дровишек в разгоревшийся огонь сомнений Самсонов.

У Бори стало такое лицо, какое было десять минут назад, когда он стоял перед взбесившимся турникетом.

— Семьсот, — повторил Самсонов. — Хотите?

— За что? — смог наконец спросить Боря.

Он после всего случившегося уже не доверял собеседнику. Но и искушение было, видимо, велико.

— Ни за что, — ответил Самсонов. — Просто в знак дружбы. Чтобы пришли к нам в студию.

Прийти в студию означало согласиться на демонстрацию только что отснятого ролика. Кажется, Боря это понимал. Но ничего не мог с собой поделать.

— Тысячу! — объявил он цену собственной репутации.

Самсонов для вида подумал. А потом протянул руку:

— Договорились!

Боря выглядел счастливым и даже забыл про свои жетоны. Он уже вполне дружелюбно прощался со своим недавним обидчиком. Сестра повеселела тоже. Я слышал, как она спросила вполголоса у Самсонова:

— Тысяча долларов — это в дополнение к той тысяче, которая предусмотрена нашим договором?

— Нет, мадам, — учтиво ответил Самсонов. — Речь идет об одних и тех же деньгах.

Я мысленно зааплодировал своему шефу: ловко он провернул дело. Женщина все-таки смогла улыбнуться нам напоследок и потянула брата к выходу.

— Все же самое интересное мы умудряемся не снимать, — покачал головой Самсонов. — Какие сюжеты пропадают!

С ним было трудно не согласиться. Жизнь, такая, какая она есть, разворачивалась перед нами даже после того, как видеооператоры зачехляли свои камеры. Я вдруг понял, что напрасно Самсонова обвиняли в отсутствии чувства меры. Люди такие, какие они есть. Именно такими Самсонов их и показывает. Вот этот его торг с Борей — он никем не срежиссирован. Все очень естественно и подтверждает тот факт, что в случившемся с Борей недоразумении с жетонами — весь Боря и есть. Со своим характером, со своими мечтами и со своими представлениями о счастье. И жалко, что этого зрители не увидят.

Я с сочувствием взглянул на Самсонова. Но он не выглядел таким уж раздосадованным. И я понял: он еще наверстает свое. В России сто пятьдесят миллионов жителей. И материала для съемок ему хватит еще на много-много лет.

Пришла работница музея. Самсонов пообещал ей убрать бутафорский турникет к завтрашнему вечеру.

— Женя, помоги мне, — попросила Светлана.

Я подхватил ее неподъемную сумку и понес к фургону. В нем уже томились Кожемякин и Загорский.

— Где все? — осведомился Кожемякин. — У меня уже трубы горят.

Я вспомнил, что нам предстоит поездка к Самсонову — для традиционного «разбора полетов» и употребления спиртных напитков. Лично я особых восторгов по этому поводу не испытывал, потому что с гораздо большим удовольствием встретился бы сегодняшним вечером с прекрасной Мариной.

— Зови всех! — сказал Кожемякин, — Пора ехать!

Светлана села за руль. Не хватало только Демина и Самсонова. Я отправился на их поиски.

Вестибюль был пуст. Кассирша в своем аквариуме все смотрела телевизор. Я хотел подняться в зал, но уже услышал голоса. Дверь была приоткрыта, я увидел стоявшего ко мне вполоборота Демина и хотел его позвать, но не успел, потому что невидимый мне Самсонов произнес:

— Я же тебя в тюрягу за это закатаю, Илюша.

От этого ласкового «Илюша» у меня мурашки по коже побежали. Я попятился, мечтая только об одном — чтобы они меня не увидели.

— Ну, что там? — спросил Кожемякин, когда я вышел к фургону.

— Не нашел их, — огрызнулся я.

Самсонов с Деминым вышли из музея через пару минут. У нашего администратора было багровое лицо нездорового человека. Самсонов же казался вполне беззаботным.

— Едем! — сказал он. — Будем отдыхать, заслужили. У нас сегодня неплохо получилось.

Демин сел рядом со мной. И я увидел, что у него дрожат руки.

Глава 18

Роскошный дом встретил нас надменной тишиной. Я впервые задумался о том, что ни от кого не слышал ни о жене, ни о любовнице Самсонова. Мне вообще показалось, что женщины его не интересуют.

Демин доставал из фургона выпивку и закуску. Почему-то именно ему всегда доставались погрузочно-разгрузочные работы. Я, сочувствуя ему, взял одну из коробок, а он почему-то пронзил меня ледяным взглядом, будто я был его личным врагом.

Когда я пришел на кухню, Кожемякин с торопливостью исстрадавшегося в засушливый год человека откупоривал, бутылки. Готовившая Светлана бросала на него полные неприязни взгляды, заранее зная, чем закончится для Лехи Кожемякина и сегодняшняя попойка. Все было как всегда. Уж лучше бы я поехал к Марине.

На кухню вошел Самсонов, он уже успел переодеться и выглядел совсем по-домашнему. Я обратил внимание, что Демин старательно прячет глаза, а хозяин демонстративно не обращает на него внимания. Он постоял рядом с Кожемякиным, наблюдая, как тот судорожно расправляется с бутылочными = пробками, зачем-то потрепал Кожемякина по плечу — получилось очень по-отечески, дал пару советов занятой тарелками Светлане и даже мне уделил внимание. Он сегодня был мягок и великодушен.

Когда сели за стол, Самсонов поднял первый тост за присутствующих.

— Чтоб вам всем было хорошо, ребята, — сказал он. — Вы — молодцы.

У шефа был всепрощающий и несколько печальный взгляд, как будто он прощался с нами. У меня даже сердце защемило. Но, кроме меня, никто, похоже, ничего не заметил. Все выпили, в том числе и Светлана. Я незаметно погрозил ей пальцем, напоминая о недавней истории с автоинспектором. Она поняла и улыбнулась. Светлана сегодня была какая-то бесшабашная, но не лихо, анадрывно, как будто что-то ее терзало и мучило. Это могло, быть связано со мной, и я снова почувствовал укол совести.

— Как вам наш сегодняшний герой? — осведомился Самсонов.

— Я такого дурака еще в жизни не видел, — оценил Кожемякин, деловито намазывая масло на хлеб. — Видит же, что чепуха, железяки, ни на что не сгодятся эти жетоны, — и все равно хапает, хапает. Мне даже тошно стало. Хотелось выйти и сказать ему: «Ты че, мужик, охренел? Куда тебе столько?»

— Азарт, — невозмутимо пояснил Загорский. — Человек забывает обо всем.

Ему подобное чувство было, наверное, знакомо. Но оно приходило к нему не у бутафорского турникета в музее, а за зеленым игровым столом. Дым дорогих сигарет, крупье придвигает фишки, женщины вокруг в глубоко декольтированных платьях. Я представил эту картину, и меня охватила сладкая истома недостижимости мечты.

— Я бы рога отшибал таким козлам, — гнул свое Кожемякин. — Еще прыгать потом начал. — И обернулся к Самсонову: — Он вас достал, Сергей Николаевич?

— Нет, мы обо всем договорились.

— Цацкаетесь вы с ними, — не одобрил Кожемякин. — С этими петухами надо по-простому.

— Не надо, Леша, — мягко сказал Самсонов. — Люди есть люди.

Что за печаль на него сегодня снизошла?

— Тем более что сюжет мы сняли преотличнейший. Я даже не ожидал, если честно, что мы из этой ситуации вытянем что-нибудь путное. А получилось очень неплохо.

— Неплохо, — подтвердил Загорский, царственным жестом поправляя манжету рубашки. — Мне кажется, типаж схвачен очень точно.

Снова налили водки.

— За всех вас! — провозгласил Самсонов. — Вы — молодцы!

— Уже было, — напомнил Кожемякин. — Повторяетесь, Сергей Николаевич.

— За вас и повторно выпить незазорно.

Никто не возразил. Выпили.

— Как там наше «Задержание преступника»? — вдруг вспомнил Самсонов. — А, Илья?

Он впервые за сегодняшний вечер обратился к Демину. Тот ответил, старательно глядя в сторону:

— Нашли машину.

— Остальное все готово?

— Да.

— Значит, можно снимать?

— Да.

В односложных ответах Демина я улавливал тщательно сдерживаемое напряжение.

— На днях этим займемся, — объявил Самсонов.

— Может статься, что времени у нас на все про все не так уж много будет.

Это была странная фраза. И все уловили, что за ней что-то стоит, даже Кожемякин, которого я никогда не держал за слишком сообразительного.

— А что такое, Сергей Николаевич? — озвучил общий вопрос Загорский.

Самсонов некоторое время молчал, словно обдумывал, говорить или нет.

— Меня вчера вызывал Алекперов, — сказал он после паузы. — Разговор был о нашей передаче.

Помолчал.

— И обо мне.

Все молчали, понимая, что вот-вот будет сказано самое главное.

— Он выразил неудовольствие общей направленностью наших передач и сказал, что его телеканал не может потерять передачу с таким высоким рейтингом из-за деструктивной позиции некоторых людей.

— «Некоторые люди» — это мы? — все-таки проявил свое тугодумие Кожемякин.

— «Некоторые люди» — это я, — специально для него расшифровал Самсонов.

Потому что мы все и без того его прекрасно поняли.

— Что не нравится господину Алекперову? — осведомился Загорский.

— Ему хочется посмешнее, — коротко пояснил Самсонов.

И опять все, кроме, может быть, Кожемякина, поняли его правильно. Алекперову хотелось добавить «развлекаловки», чтобы передача не могла никого обидеть. Хи-хи да ха-ха, я ведь сам слышал, как он что-то подобное предлагал Самсонову.

— У нас высокорейтинговая передача, — пожал плечами Загорский. — Мы создали славу этому каналу.,

— По словам Алекперова, «Вот так история!» потеряла за последний месяц в рейтинге два процента.

Наверное, это действительно было очень много. Потому что все воззрились на сообщившего эту новость Самсонова.

— Может быть, ошибка? — высказала предположение Светлана. -

— Вообще-то я тоже слышал что-то подобное, — подал голое до сих пор молчавший Демин.

Самсонов едва заметно вздохнул.

— Возможно, и не ошибка, — признал он. — И по мнению аналитиков, готовивших Алекперову сводку, возможно дальнейшее снижение рейтинга.

— Но почему? — воскликнула Светлана.

Она жила этой передачей, и любые неприятности представлялись ей едва ли не катастрофой.

— Может быть, передача пережила самое себя? — высказал предположение Самсонов и окинул присутствующих взглядом.

Эта фраза могла бы показаться кощунственной, если бы не была произнесена самим Самсоновым. Все замерли, не зная, как реагировать.

— Да, — сказал Самсонов. — Такое возможно.

Вот откуда его сегодняшняя печаль и готовность простить всех и вся.

— Люди не любят видеть себя такими, какие они есть. И не любят видеть свои истинные, а не придуманные и не приукрашенные поступки. Вы никогда не задумывались над тем, почему художественные фильмы о придуманной жизнью люди любят смотреть, а документальное кино находится в загоне? Потому что люди хотят сказку. Они боятся жизни. Боятся жить. И когда мы их показываем такими, какие они есть, они отворачиваются. Нет, не сразу, конечно. Сначала они смеются и тычут в экран пальцами. А потом вдруг узнают в героях передач себя, и им становится тошно. Они начинают протестовать самым доступным им способом — переключаются на другой канал. И наш рейтинг падает.

Он замолчал, и никто не посмел нарушить повисшую над столом тишину. Тишина была такой тяжелой, что я физически ощущал ее. Первым не выдержал Кожемякин.

— И что теперь? — спросил он.

— Я буду делать передачу такой, какой я ее вижу. Наверное, этими же самыми словами Самсонов обрисовал свою позицию в кабинете у Алекперова.

— До тех пор, пока ее будут у меня покупать. А потом просто закрою этот проект и придумаю что-нибудь новое. Я никогда не буду снимать передачи, сдобренные сиропом.

— А что реально может сделать Алекперов? — мрачно поинтересовался Демин. — Заменить вас в вашей же передаче ему не по силам. Он может разве что отказаться покупать наши программы, но вряд ли пойдет на это — мы уйдем со своей передачей на другой канал, и Алекперов потеряет рекламодателей.

Демин был администратором, потому и мыслил рационально. Он в два счета все расставил по полочкам, и вдруг выяснилось, что ничего особенно страшного нам и не грозит.

— Правильно! — обрадованно подтвердил Коже мякин. — Алекперов нам не указ!

— Я хотел, чтобы вы знали о нашем с ним разговоре, — сказал Самсонов. — Только и всего.

Потянулся к бутылке и самолично разлил водку по рюмкам:

— Давайте выпьем за то, чтобы у нас всегда была возможность делать то, что мы хотим.

Все зазвенели рюмками, сдвинув их в едином порыве одержимых идеей людей. Сейчас я готов был считать всех присутствующих единомышленниками. Самсонов благодарно улыбнулся.

Мы просидели за столом еще пару часов, прежде чем наша компания стала понемногу распадаться. Кожемякин заснул, решив, наверное, сегодня не придавать хлопот окружающим. Загорский вышел из кухни. Самсонов со Светланой о чем-то беседовали в углу. Демин старательно наливал себе рюмку за рюмкой и уже совершенно опьянел, явно готовясь составить пару Кожемякину. Но прежде чем отключиться, он решил побеседовать со мной.

— Не хотел я с самого начала, чтоб ты у нас работал, — напомнил он. — И ведь не ошибался.

— Почему же такая нелюбовь? — удивился я.

И снова он обдал меня холодным взглядом, как тогда, когда я помогал ему выгружать из фургона провизию.

—. С твоей подачи на меня Серж взъелся?

Серж — это Самсонов. Единственное, что я понял из всей его фразы.

— Или тебе тоже денег захотелось?

Вот теперь до меня дошло. Вспомнилось, как я вскинулся от удивления, когда Демин в моем присутствии доложил шефу о том, что на обустройство «Обменного пункта» ушла тысяча долларов, в то время как он потратил втрое меньше, и как мое тогдашнее изумление не укрылось от Самсонова. Он что-то заподозрил, наверное, и поэтому сегодня между ним и Деминым и произошел тот нехороший разговор, который я невольно услышал. Демин все сопоставил и решил, что волна пошла от меня. А Самсонов ведь сам догадался. Я посчитал, что переубеждать Демина ниже моего достоинства.

— А ты не воруй! — ответил я фразой из фильма.

Демин окатил меня полным ненависти взглядом. Даже усы у него встопорщились.

— Полегче, — посоветовал я и выложил на стол кулаки.

Подействовало.

Подошла Светлана, обняла меня мягко и осторожно.

— Ну что ты все здесь сидишь? — прошептала она, обдав мое ухо жадным горячим дыханием. — Пойдем посмотрим этот дворец.

Я взглянул на Самсонова. Тот стоял у окна, повернувшись к нам спиной.

— У него огромный дом, — прошептала Светлана. — И множество укромных местечек. Я с детства люблю прятаться. — И она беззвучно рассмеялась.

— Ты сошла с ума!

Но сам уже знал, что происходит. Это как в тот раз с Мариной в кладовой ресторана. Ощущение близкой опасности распаляет желание.

Я не стал сопротивляться и позволил увести себя с кухни. Загорский, сидя в кресле, смотрел телевизор. Мы крадучись прошли за его спиной и поднялись на второй этаж. Здесь было несколько дверей, Светлана наугад открыла одну из них, и мы оказались в спальне. Широкая кровать под балдахином, вычурной формы трюмо с необычайно богатым выбором косметики на нем. Все-таки я ошибался по поводу роли женщин в жизни Самсонова, Они существовали, хотя и были нечастыми гостьями, судя повсему.

— Нет, здесь я не могу, — заупрямился я.

— Ну почему, глупенький? — шептала Светлана, увлекая меня на безумно-мягкие перины.

— Чужая кровать. Мне неудобно. Уж лучше поедем к тебе.

Но она меня уже раздевала — споро, но ласково, приговаривая:

— Глупенький, я же не доживу до своей квартиры. Умру по дороге туда от желания. Прямо в фургоне.

— В фургоне! — воодушевился я. — Давай отъедем от поселка, свернем куда-нибудь в посадку…

Но было поздно, Я лежал без одежды, и все должно было произойти прямо здесь, на самсоновской кровати, что казалось мне почему-то совершеннейшим кощунством. Я думал об этом еще несколько секунд, а потом забыл, потому что женщины обладают удивительным даром лишать мужчин рассудка. Я не знаю, как это им удается, но по этой причине считал женщин существами высшего порядка.

Я, оказывается, соскучился по Светлане. В ней, в отличие от Марины, была какая-то материнская нежность, которой не бывает у восемнадцатилетних. Эта нежность приходит с возрастом, только умный умеет ее ценить.

Светлана поцеловала меня — очень нежно.

— Устал? — спросила она.

Я не успел ответить, потому что вдруг увидел, как ручка на входной двери начала медленно опускаться. Кто-то хотел войти. Еще секунда — и войдет. Мы лежали на чужой кровати, совершенно голые, и у меня волосы на голове зашевелились от осознания неотвратимости происходящего. Я смотрел на эту проклятую ручку с обреченностью приговоренного. Ручка вернулась в прежнее положение, и ничего не произошло.

— Я закрыла дверь, — спокойно сказала Светлана. — Изнутри. Так что ничего не бойся.

И осторожно погладила мой живот. Я перевел дух. У меня было такое чувство, будто я только что родился заново.

— Не уходи, — попросила Светлана. — Побудь со мной.

Я протестующе замотал головой и поднялся. Не мог больше здесь оставаться. Тогда и Светлана встала. Я еще не успел одеться, а она обняла меня сзади, прижавшись ко мне всем телом. Наверное, она была очень одинока. И как ей сказать о том, что лучше бы нам расстаться? У меня язык не поворачивался.

Одевались мы одновременно. Я справился быстрее и встал у окна, поджидая Светлану. За окном в предвечерних сумерках я видел аккуратный газон перед домом, забор и за забором пустынную улицу, на которой стоял наш фургон и какой-то «жигуленок» чуть поодаль. Через минуту ко мне подошла Светлана. Она долго всматривалась в картину, открывшуюся ей за окном, и вдруг сказала:

— Странно.

— Что странно? — не понял я.

— Вот эта машина, — она кивнула в сторону «жигулей». — Они ехали за нами от самой Москвы.

Я с сомнением посмотрел на нее.

— Мало ли «жигулей» бегает по дорогам. Вряд ли это та же самая машина.

— Нет, нет, — убежденно возразила Светлана. — У них очень приметная солнцезащитная наклейка на лобовом стекле. Обычно там написано что-нибудь на английском. А у них по-простому: «Спартак». Видишь?

Я видел.

— Нечасто встречается. Я сразу внимание обратила.

Я снова выглянул в окно. Невозможно было понять, есть в машине кто-нибудь или нет.

— От самой Москвы за нами тянулись, — изменившимся голосом сказала Светлана. — Я сначала думала — случайность.

Мы вышли из спальни и спустились вниз. У подножия витой лестницы стоял Самсонов. Он окинул нас со Светланой оценивающим взглядом и едва заметно, одними глазами, улыбнулся. Я готов был побиться об заклад, что это он пытался, но так и не смог попасть в свою собственную спальню. Нельзя сказать, что я испытывал такое уж сильное смущение. Как мужчина мужчину он должен меня понять.

— Какой чудесный вечер! — сказал он довольно фальшиво.

Но Светлане было не до шуток. Она отвела Самсонова в сторону и принялась что-то с жаром ему втолковывать, подкрепляя слова энергичными жестами, показывая куда-то за стену, в сторону пустынной улицы, где притаились странные «жигули». Самсонов слушал внимательно, но на его лице я не видел испуга. В конце концов он кивнул и ушел к себе наверх. Светлана вернулась ко мне. Она была возбуждена.

— Что он сказал?

— Что все мы должны уехать.

— А он?

— Останется здесь.

Она считала это опасным.

— Причин для беспокойства нет, — на всякий случай сказал я. — Это не дом, а настоящая крепость.

Спустился Самсонов. Он был в легкой куртке.

— Грузитесь, — приказал он. — Дотемна до Москвы не доберетесь.

Бесчувственного Кожемякина перенесли в фургон. Демин, несмотря на то, что был совершенно пьян, дошел сам. Самсонов проводил нас до фургона. Я увидел, как он бросил быстрый и осторожный взгляд в сторону подозрительных «жигулей». Сумерки сгустились, и теперь уже даже с близкого расстояния невозможно было определить, есть ли кто-то в машине.

— Если хотите, я могу остаться с вами, — предложил я.

Самсонов засмеялся и покачал головой. У него сейчас был особенный смех — злой и решительный. Подошел Загорский:

— Я хотел бы отпроситься у вас на несколько дней, Сергей Николаевич.

— Не сейчас, Альфред. Ты же знаешь — съемки.

— Возьмите оператора из резерва, — проявил упрямство Загорский.

— А что случилось-то?

— Я лечу в Германию. Уже и виза открыта, и билет на руках.

— Что же ты визу открывал, не поговорив предварительно со мной? — удивился такому недоразумению Самсонов.

Загорский молчал. Обиделся. Так благородно обижаться умел только он. Ничего не скажешь — порода.

— В общем, я тебя не отпускаю, — объявил Самсонов.

Загорский хотел что-то сказать, но Самсонов его перебил:

— Что за черт? Где Светлана?

Ее нигде не было. Самсонов ушел в дом и через пять минут вернулся, ведя Светлану за руку. У нее было злое и расстроенное лицо.

— Марш! — сердито приказал Самсонов. — Чтоб я вас через минуту уже здесь не видел!

И снова бросил взгляд на притаившиеся неподалеку «жигули».

Мы сели в фургон. Самсонов на прощание помахал нам. Куртка у него распахнулась, и я увидел засунутый за пояс пистолет.

— Надеюсь, вы не будете стрелять без предупреждения? — то ли в шутку, то ли всерьез поинтересовался я.

Самсонов только улыбнулся. Улыбка у него была нехорошая. Злая какая-то.

Глава 19

На дорогу уже выползла разбойница-ночь. От подступающей вплотную к машине темноты было неуютно и тревожно.

— Он наорал на меня, — неожиданно то ли пожаловалась мне, то ли объяснила Светлана,

— Не сердись на него.

— Наорал, — повторила она. — Думала, по щекам меня отхлещет.

Светлана вела наш фургон, вцепившись в руль с обреченной решимостью. Огоньки приборной доски бросали в ее лицо неживые зеленоватые отблески.

— Он имеет право выбора поступков, — примирительно сказал я.

— Послушай, почему ты его защищаешь? — сердито спросила Светлана. — У тебя с ним какие-то особенные отношения?

— Я его уважаю.

Светлана отвлеклась от дороги и посмотрела на меня.

— Уважаю, — упрямо повторил я. — Я впервые в своей жизни встретил столь талантливого человека. Раньше только о таких слышал — встречать не доводилось.

Некоторое время мы ехали в полной тишине, только за нашими спинами, за перегородкой, было слышно, как всхрапывает Кожемякин.

— Он талантливый, — констатировала Светлана. — Но очень недобрый.

— Но почему же? — попытался протестовать я.

Теперь уже Светлана проявила упрямство.

— Недобрый, — повторила и вздохнула. — Алекперов по-своему прав. У Сергея получаются очень злые передачи. Скоро мы подрастеряем зрителей. Не всех, конечно, такого никогда не случится, останется какое-то количество фанатов. Но из рейтинговых передач мы выпадем.

— А если Самсонов будет снимать что-нибудь более веселое? Ну хотя бы как этот сюжет с «роллс-ройсом» в конце?

Светлана покачала головой:

— Этого не будет. Я вообще не знаю, почему он на концовку с «рейсом» согласился. Это на него совсем не похоже. — Она невесело улыбнулась. — Под твое влияние, наверное, попал. — И снова ее улыбка погасла. — Он не будет показывать людей лучше, чем они есть на самом деле. Он наблюдатель. С ясным умом и холодным сердцем. Ему интересны люди, но только как объект исследования. Подстроит ситуацию и наблюдает, что из этого выйдет. Наверное, биолог так рассматривает червя. Ткнет его иглой, червь начинает извиваться, а биолог наблюдает. Ему интересно.

— Но ведь всем интересно, — осторожно подсказал я. — Передачу-то смотрят.

— Смотрят потому, что показывают нечто не совсем пристойное, то, что никто не осмеливается, а Самсонов показывает. Это как демонстрация полового акта. Все знают, что это существует, и знают, как это происходит, но тем не менее старательно избегают публичности. Потому что это нравственный аспект, ты меня понимаешь?

— Это разные вещи.

— В каком-то смысле — да. Но их роднит то, что и в первом, и во втором случае люди предпочитают избегать огласки. Ведь нелепые ситуации, в которые попадают наши герои, очень неприятны. И неудивительно, что люди хотят, чтобы их неприятности были известны как можно меньшему числу окружающих. А Самсонов выставляет их на всеобщее обозрение. Точнее, на осмеяние.

— Ну и что, — буркнул я.

Светлана подумала и ответила после паузы:

— Ничего. Я только хотела сказать, что все это выглядит недобро. Мы все для него подопытные кролики. Хотя каждый из нас ему по-своему интересен. Я иногда ловлю его взгляд — такой вроде бы скользящий, скучающий, но вижу в нем затаенный интерес.

Я готов был с ней согласиться. Потому что сам замечал нечто подобное, но не мог четко сформулировать эту мысль. Светлана все привела в порядок, расставив по своим местам.

— Он наблюдает за нашим поведением так, словно мы — герои одной большой передачи. А он в этой передаче режиссер.

— Жизнь нельзя срежиссировать, — буркнул я.

— Можно. Просто не каждому дано. Вот Самсонов умеет. Ты правильно сказал — он талантлив. Очень. Он умеет провоцировать наших героев так, что люди раскрываются со всеми их недостатками.

— А смысл?

— Не знаю, — пожала плечами Светлана. — Мне кажется, что это своего рода болезнь, лекарства от которой нет.

Впереди показались огни Москвы.

— Ты боишься за него? — спросил я.

— Да, — после долгой паузы ответила Светлана. — Для меня это было откровением. Может, она действительно влюблена в Самсонова? Подчиненная и шеф, безответная любовь. Такое бывает, я слышал.

— Все замыкается на деньгах, как мне кажется, — сказал я. — Эти умопомрачительные суммы, бесконтрольно переходящие из рук в руки, — вот на чем можно быстро погореть.

Светлана слушала меня с сосредоточенно-напряженным выражением лица.

— Сегодня в музее я увидел рекламу банка: Наверное, это и есть та самая «скрытая реклама», о которой мы говорили?

Светлана утвердительно кивнула:

— Да. Я сама видела, как к Самсонову приезжали люди из банка.

— Привозили деньги?

— Ну, наверное. Это всегда происходит без свидетелей, ты же понимаешь. Заплатили, и сегодня Загорский так поставил свою камеру, что в рамке все время была эта чертова реклама.

— Он жадный?

— Кто? Самсонов? Нет.

Светлана ответила очень уверенно, даже не задумываясь.

— Нет? — удивился я. — А по-моему, он деньги любит.

— Любовь разная бывает. Для него деньги не самоцель, он их в сундук не складывает. Они нужны ему для того, чтобы иметь возможность ставить свои роскошные спектакли. Например, свадебный банкет, который он оплатил, — это ведь тоже продолжение съемочного дня. Только без видеокамер. И постановщик, и единственный зритель — это Самсонов. Самсонов не живет, он играет. Жизнь для него— один большой спектакль. Он оглянется, выдернет из толпы кого-нибудь и показывает всем — смотрите каков, и взгляд у него при этом такой недобрый-недобрый.

Я вспомнил Маринину свадьбу, И Самсонова в тот вечер. И его взгляд. Изучающий, холодный, чуточку насмешливый. Да, все правда. Он срежиссировал все, что там произошло. Конечно, он не мог заставить меня найти в кладовой Марину и обласкать ее, пока молодой муж в растерянности метался по банкетному залу. Но без Самсонова этого и не случилось бы. А чтобы уж совсем наверняка получилось по его, он в конце вечера подбросил мне телефон Марины.

Поняв это, я несколько растерялся. Но потом подумал, что ничего серьезного там не было; я даже благодарен Самсонову, потому что против знакомства с Мариной ничего не имел.

Мы въехали в Москву. Полтора часа ушло на то, чтобы развезти всех по домам. Когда мы остались вдвоем, Светлана поинтересовалась; глядя не на меня, а в пространство перед собой:

— Ко мне?

Я не хотел возвращаться в свою пустую квартиру и потому согласился легко и быстро. Но только дома у Светланы Я почувствовал, как сильно устал.

— Будешь ужинать? — спросила Светлана.

Вместо ответа я привлек ее к себе. Она была какая-то вялая и безвольная.

— Устала?

— Ничего, — качнула головой. — Сейчас приму холодный душ и буду в порядке.

У нее был такой вид, словно она о чем-то мучительно размышляла.

Я разделся и лег в кровать. Было слышно, как в ванной льется вода. Она лилась и лилась, звук был слишком уж монотонный. В конце концов я не выдержал и поднялся. Светланы не было. Нигде. Обескураженный, я прошелся по квартире, и наконец догадался выглянуть в окно. Нашего фургона у подъезда не было. Светлана уехала. Уехала в такой спешке, что даже не предупредила меня. Я сразу догадался, куда она умчалась. К Самсонову.

Она позвонила часа через два. Голос у нее был очень усталый.

— Извини!

— Ты у Самсонова?

— Нет, он меня прогнал. Я звоню от его соседей.

— Возвращайся, — попросил я.

— Нет, останусь здесь, переночую в фургоне.

— Идиотка! — Во мне все кипело от злости. — К чему этот почетный караул?

— Они здесь.

— Кто? — не понял я.

— Эти люди.

Она говорила о подозрительных «жигулях». Я хотел ее успокоить, но она положила трубку.

Глава 20

Утром, чуть свет, я позвонил Марине. И сразу нарвался на мужской голос. Наверное, Сашин. Я пробормотал извинения за то, что ошибся номером, положил трубку и перезвонил через четверть часа. На этот раз к телефону подошла Марина.

— Привет, — сказал я. — Извини, что рано.

— Здравствуйте, Ольга Никитична, — невинным голоском ответила Марина.

Значит, ее рогоносец все еще пребывал дома.

— Умираю, — сказал я. — Если не приедешь через час — ничто меня уже не спасет.

— Даже не знаю, как нам с вами лучше поступить, Ольга Никитична. Где вам удобнее?

— Удобнее у меня дома, — подсказал я. — Через час.

— Хорошо.

Я вскочил со Светланиной кровати с такой поспешностью, будто она вдруг раскалилась добела. Мне было холодно, неуютно и очень одиноко. Выбежав из дома, я остановил первую попавшуюся машину и поехал к себе. Поднялся на лифте и под дверями квартиры с изумлением обнаружил Марину

— Я звоню уже десять минут. — Она явно была раздосадована.

— Хотел что-нибудь купить к завтраку, — пояснил я. — Но магазины еще закрыты.

Вряд ли она поверила мне на все сто, но холодок в глазах растаял.

— Я звонила тебе вчера вечером.

— Меня не было дома. Съемка затянулась, я приполз уже после полуночи. И почему-то не обнаружил тебя здесь.

Марина засмеялась:

— Я и так еле вырвалась. Кажется, Сашка что-то чувствует. Он у меня жутко подозрительный.

— Тем более что я сегодня утром попал в аккурат на него, когда звонил в первый раз.

Она снова засмеялась и покачала головой:

— Так вот почему он провожал меня сегодня с таким выражением лица.

— С каким?

Марина скорчила гримасу. Там были затаенное недовольство и холодная решимость.

— Он побьет тебя, — посулил я.

— И ты не заступишься?

— Я укрою тебя здесь. Мы будем жить вместе, заниматься любовью, и это будет продолжаться бесконечно.

Рядом с ней я согревался душой. Она, кажется, имела шанс излечить мою душу и тело после того, как меня коварно, без предупреждения, бросила на произвол судьбы другая женщина. Я был заранее благодарен Марине,

Я избавлял ее от одежд с торопливостью каторжанина, только что выпущенного на свободу. У нее было упругое молодое тело. Я поцеловал ее обнаженную грудь, вздымаемую прерывистым дыханием. И тут зазвонил телефон. Марина замерла, а я выругался.

Это был Загорский.

— Женя, здравствуй. Я тебя не разбудил?

— Нет, — ответил я и демонстративно зевнул в трубку.

— Извини, брат. Но дело неотложное. Мы могли бы встретиться?

— Когда?

— Сегодня утром.

Сегодня у группы был выходной, и я не собирался никуда идти.

— Приезжайте ко мне, — предложил я и продиктовал адрес.

— Кто это? — спросила Марина, когда я положил трубку.

Она лежала на диване совершенно нагая и смотрела на меня с бесстыдством истинной дочери матушки-природы.

— Один мой знакомый граф, — пояснил я.

— Настоящий?

— Ну конечно! Я тебя с ним познакомлю. Но до того мы еще что-нибудь сумеем сотворить.

Глупо было бы сейчас подняться и одеться. Марина обвила мою шею руками и привлекла к себе. Она была нежна и ласкова.

— Ты лечишь меня.

Она не поняла. А я не стал ничего объяснять.

И снова нам помешали. Телефон затрезвонил очень некстати. Я замер, не желая поднимать трубку. Но это за меня сделала Марина. Прижала трубку к своему уху, я не слышал, что ей сказали, но она вдруг изменилась в лице и отдала трубку мне.

— Алло!

— Ты не слышал меня?

Светлана. Я покосился на Марину. Она демонстративно внимательно разглядывала потолок.

— Я говорю, что напрасно вчера тебя оставила скучать в постели одного.

Если это же самое слышала Марина, я пропал.

— М-да, — пробормотал я.

— Здесь все нормально. Самсонов жив-здоров.

— М-да, — поддержал я разговор.

Ночь прошла, ничего не случилось, с восходом солнца Светкины страхи улетучились, и теперь она, наверное, кляла себя за то, что сорвалась очертя голову к Самсонову. Так я понял.

— Ты же не сердишься на меня?

— За что?

— За то, что я уехала.

— Нет.

Я сказал совершенно искренне. Я уже ее простил за внезапный отъезд. А вот за этот дурацкий звонок я с удовольствием припечатал бы ее. Хотя в глубине души понимал, что она ни в чем не виновата. Надо было самому снимать трубку.

— Приезжай ко мне, — попросила Светлана.

— Сегодня не могу.

Пауза.

— Ты обиделся?

— Нисколько. Я жду Загорского.

Черта с два я ждал Загорского. Просто при выборе между Мариной и Светланой я почему-то всегда склонялся в пользу первой.

— А-а, понятно.

Ничего тебе не понятно, милая!

— Я тебе позвоню.

— Ну конечно, — подбодрил я ее, и положил трубку.

— Кто она? — спросила Марина.

Она все так же внимательно рассматривала потолок. Сказать ей правду — означало ее потерять.

— Моя жена, — ответил я.

Вот теперь Марина повернулась ко мне.

— Не гуди! — недоверчиво сказала она. — Ты не женат.

— Увы, но это так. Я соврал тебе сегодня, когда сказал, что бегал в магазин. Просто я провел ночь в ее квартире. Один. Она пригласила меня, сказала, что это очень важно. А когда я пришел, мы повздорили, и она меня оставила. А где же она ночевала?

— У своего хахаля.

— Вот стерва, — безо всякого чувства в голосе сказала Марина и придвинулась ко мне.

Почему женщины не терпят любовниц, но прощают нам то, что мы женаты? Загадка.

— Возьми меня замуж, — сказала Марина. — Мне с тобой хорошо.

— Ни за что!

— Почему? — спросила она, но было видно, что нисколько не удивилась.

— Есть женщины — жены, а есть женщины — любовницы. Это смешивать нельзя.

Она засмеялась:

— Негодный! Это же я говорила!

— Ты говорила это применительно к мужчинам. А я творчески развил твою мысль.

Я видел, что прощен. И немало был этому рад. Наверное, потому у нас все так славно и получалось. Нам слишком долго мешали, и теперь поглощаемый нами плод был особенно сладок. Я даже забыл о Загорском. Но он напомнил о себе требовательным звонком в дверь.

— Вот черт! — сказал я.

— Кто это?

— Наверное, граф.

— Будешь открывать? — всполошилась Марина.

— Я поговорю с ним на кухне. Жди меня здесь.

Я запахнулся простыней и вышел в коридор. Глазка в двери не было, и поэтому все случившееся позже оказалось для меня полным сюрпризом. За дверью я увидел Константина Евгеньевича. Он был в изумительном костюме с отливом и держал в руке инкрустированную трость.

— А где Загорский? — осведомился я.

Это было единственное, до чего я додумался, пребывая в совершеннейшей растерянности.

— Его нет. Я один, — ответил Константин Евгеньевич и тонко мне улыбнулся. — Я могу войти?

— Конечно!

Я распахнул дверь, мой неожиданный гость вошел и проследовал по коридору. Именно так — проследовал, другого слова не подобрать. Я слишком поздно спохватился и что-то вякнул, сделав беспомощный жест в сторону кухни, но Константин Евгеньевич уже переступил порог комнаты, и я услышал, как взвизгнула Марина.

— Прошу прощения у мисс, — мягко сказал Константин Евгеньевич.

Он не развернулся и не ретировался, рассыпая многочисленные извинения, а сел на шаткий стул, оперевшись на свою трость. Я чувствовал себя совершеннейшим идиотом в своем нелепом наряде, состоящем из одной простыни. Марина лежала на диване, натянув на себя старое покрывало, и смотрела на неизвестного гостя с выражением растерянности и нескрываемой неприязни.

— Я не отвлеку вас надолго, — сказал Константин Евгеньевич, благосклонно глядя на меня.

Появление этого человека в моей обшарпанной квартире можно было сравнить разве что с внезапным прилетом марсиан.

— Загорский звонил по моей просьбе, — раскрыл карты Константин Евгеньевич. — Дело в том, что у нас возникли проблемы, и только вы, Женя можете нам помочь.

Я не знал, чем; могу помочь такому всемогущему в моих глазах человеку, но на всякий случай, согласно кивнул.

— Мне нужно срочно доставить в Германию одну вещицу, — сказал гость. — Я очень рассчитывал на Загорского, но он не может, поскольку ваш шеф чинит ему препятствия. А к вам Самсонов, насколько я знаю, относится благосклонно?

Я пожал плечами:

— Он и к Загорскому неплохо относится.

— С Загорским у них трения, — печально поведал Константин Евгеньевич.

Пол был прохладный. Я переступил с ноги на ногу, но не решился пройти к дивану.

— Поэтому я прошу вас отправиться в Германию.

— У меня нет загранпаспорта, — доложил я. — И еще нужна виза.

— У вас будет и то и другое, — сказал мой гость голосом человека, для которого не существует неразрешимых проблем. — Я думаю, мы договорились. Вы выручите меня, а я помогу вам. — И снова тонко улыбнулся.

— Я не могу.

— Почему?

— У меня работа.

— Поездка займет день, от силы — два. Вы прилетите в Германию, передадите адресату бандероль — и обратно.

— А что за бандероль? — насторожился я, вспомнив, что держал этого человека за крупного мафиози.

— Две старинные книги.

Хотя Константин Евгеньевич произнес эти слова ровным и безучастным голосом, у меня перехватило дыхание. Заурядная контрабанда, я — курьер. В случае чего — лет десять отсидки, не меньше.

— Разрешение Министерства культуры на вывоз имеется, — все таким же ровным голосом сказал Константин Евгеньевич, будто даже не заметив моего состояния. — Так что все законно. Но дело в том, что я не могу доверить эти раритеты почте. К тому же меня поджимают сроки. Я потеряю деньги, если в назначенный день адресат не получит эти книги.

— Нет! — замотал я головой, показывая, что мое решение окончательно. — Извините, но — не могу.

Гость посмотрел на меня внимательно и строго. И я понял, что он не будет меня упрашивать. Такие люди не просят. Они делают предложение, и только один раз. В его взгляде не было недоброжелательности. Одна только строгость.

— Что ж, — сказал он и поднялся, опершись на трость. — В таком случае прошу извинить меня за беспокойство.

Он, склонив голову, попрощался с глядящей на него во все глаза Мариной и вышел в коридор. Я поспешил следом.

— Извините, — сказал я, чувствуя себя не очень уверенно.

Он неожиданно засмеялся — совсем негромко — и, протянув руку, потрепал меня по щеке. Это был необидный жест. Так треплет по щеке своего необтесанного жизнью сына многое повидавший отец. Его ладонь пахла чем-то сладким. Не запах, а всего лишь намек. Он вышел за дверь и стал спускаться по лестнице, не дожидаясь лифта. Я запер дверь и вернулся в комнату. Марина так и лежала, укрывшись покрывалом до самого подбородка.

— Это и есть твой граф? — спросила она. Я покачал головой.

— Не граф, — поправил я ее. — Это крупный мафиози.

У нее округлились глаза.

— Ничего особенного, — небрежно сказал я. — Когда-нибудь я тебя с ним познакомлю.

Глава 21

Снимать сюжет под названием «Задержание преступника» мы должны были на территории склада строительных материалов. Идеальное место: на окраине города, вокруг территории высокий бетонный забор и никого посторонних.

— Отлично! — оценил Самсонов.

Он стоял посреди двора, заложив руки в карманы брюк, и озирал окрестности. Несмотря на угрозы, до сих пор был цел и невредим, и я был чрезвычайно рад этому обстоятельству. Я вдруг с удивлением обнаружил: что бы там ни говорили о Самсонове, мир без него будет беднее и хуже. Станет совсем скучно жить.

Самсонов явно остался доволен. Подозвал к себе работника склада, показал на асфальтированную площадку перед ангаром:

— Заставьте его поставить машину вон там.

Отошел в сторону, чуть пригнулся, оценивая правильность собственного решения.

— Да, именно там. Нам удобно будет снимать.

На территорию въехал армейский грузовик.

— А если он откажется? — спросил работник склада.

Самсонов в ответ рассмеялся и похлопал парня по плечу.

— Как же он откажется? Кто здесь хозяин — вы или он?

От грузовика к нам не торопясь шел лейтенант. Из-под тента выглянул остроносый солдатик. Я увидел в его руках автомат.

— Здравия желаю! — сказал лейтенант. — Я прибыл.

— Отлично! — Самсонов пожал офицеру руку. — Но машину здесь ставить не надо.

Обернулся и показал на сложенные бетонные плиты.

— Пока туда, лейтенант. Я дам знать, когда ваш выход. Сколько с вами людей?

— Отделение, десять человек.

— Нам хватит, — засмеялся Самсонов и посмотрел на часы. — Все, разбежались. Сейчас он приедет.

Я ушел за бетонные плиты. Здесь Светлана деловито проверяла чувствительность микрофонов.

— Привет!

Она улыбнулась и кивнула мне, но в ее глазах мелькнуло что-то незнакомое мне.

— Все нормально? — поинтересовался я.

— Да, все работает.

— Я не об этих железках, а о тебе.

Она в ответ нервно дернула плечом.

— Что не так? — пришлось мне проявлять настойчивость.

— «Жигули» за воротами видел?

— Да.

Это была та самая машина, с надписью «Спартак» на лобовом стекле.

— Они повсюду за нами тянутся, — сказала Светлана. — Уже не таятся. Я сегодня не выдержала, резко ударила по тормозам, так он на своих «жигулях» едва в меня не въехал. И после этого высовывает руку в окно и мне вот так пальчиком грозит. — Она судорожно вздохнула- Я боюсь их, Женя!

— Не надо.

— Боюсь! — упрямо повторила она.

— А Самсонов?

— Ну ты же видишь! — в сердцах сказала Светлана. — Делает вид, что не замечает их! Хоть бы охрану нанял, что ли!

— А зачем?

— Затем! Чтоб не застрелили.

— Если хотят убить, то будь спокойна — ничто не поможет.

Я посмотрел на Самсонова, отдающего последние перед съемками распоряжения.

— Его просто пугают, — высказал я предположение. — Сама же говоришь, что демонстративно наш фургон «пасут».

Самсонов вдруг исчез. Только что стоял в проходе между плитами — и испарился. И почти сразу я увидел оранжевый «жигуль». Наш герой прибыл.

Действо начиналось. Я показал жестом лейтенанту, что уже скоро. Он понял и кивнул.

Из «жигулей» вышел парень. Он был одет в спортивный костюм и кроссовки. И совсем не походил на тех, кто снимался в нашей программе раньше. Я даже подумал, что на этот раз Самсонов промахнулся, подбирая кандидатуру. Парень не успел отойти от своей машины далеко, как был остановлен окриком складского работника:

— Там не ставят машины! Здесь вот специальная площадка!

Парень пожал плечами и беспрекословно подчинился. Из своего укрытия я увидел, как, переставив машину, наш герой запер ее и прошел в склад. У нас был дубликат ключа от его «жигуля» — достали с помощью матери этого парня, которая и написала письмо нам на передачу. Дальнейшее произошло очень быстро. Примчался на оранжевом «жигуленке», точной копии машины нашего героя, Демин и в два счета поменял одну на другую. Теперь на площадке стояла другая машина — точная копия первой. Это было железное правило Самсонова: никогда не портить вещи, принадлежащие нашим героям.

Возле армейского грузовика появился Самсонов. Я тоже направился туда, потому что мне сегодня предстояло быть в кадре.

— Давай, лейтенант, твоих бойцов! — скомандовал Самсонов, и через секунду из кузова посыпались автоматчики.

Смотрелись они грозно. Но Самсонов лишь засмеялся:

— Патроны холостые?

— Так точно! — ответил лейтенант.

— Пусть действуют, как договаривались: чтоб пальба стояла оглушительная. А мои стрелять будут вон оттуда. — Самсонов показал рукой на штабеля досок, за которыми скрывалась парочка стрелков вооруженных карабинами.

— У моих — боевые, — сказал Самсонов. — Так что головы не подставлять.

Еще раз обвел взглядом свое воинство и скомандовал:

— Пошли!

Через пару минут территория склада представляла собой удивительное зрелище. Десяток автоматчиков, укрываясь за строительными материалами, полукольцом окружили обширную площадку, в дальнем конце которой, за оранжевыми «жигулями», маячил силуэт человека. Это был «преступник», а нам предстояло его «брать». Но пока мы бездействовали, поскольку отсутствовал наш герой, который должен был принимать в операции самое деятельное участие, хотя сам он об этом пока ничего не знал, договариваясь на складе о двух мешках цемента, за которыми его послала мать.

Демин в кожанке и с переговорным устройством в руке суетился, отдавая последние распоряжения. Он сегодня играл роль руководителя «операции». Я был молодым опером, во второй или в третий раз вышедшим на задание. Сценарий я знал и уже представлял себе, какая сейчас начнется потеха. Это не сюжет с жетонами в музее, здесь события посерьезнее.

Рация в руке Демина ожила.

— Он идет! — доложил наш наблюдатель, засевший в здании склада.

Демин махнул мне рукой. Я метнулся к двери, из которой должен был появиться наш герой, и замер в ожидании, сжав в руке заряженный холостыми патронами милицейский «Макаров». Дверь распахнулась. Парень в спортивном костюме, беззаботно насвистывая, переступил порог. Я тут же сбил его с ног и навалился на него сверху, тыча в лицо пистолетом и разъяренно шипя:

— Ты куда лезешь, чудак? Жизнь не дорога?

Он ничего даже не успел понять, а голос Демина, стократно усиленный мегафоном, прогрохотал совсем рядом, почти над нашими головами:

— Вы окружены! Выходите на открытое место с поднятыми руками! Пистолет положите на землю, чтобы я его видел!

И сразу же раздались выстрелы. «Преступник» не внял уговорам.

— Кто ты? — спросил я.

— Попов.

— Какого черта! — выразил я неудовольствие, — Мне не нужна твоя фамилия! Откуда ты здесь взялся?

— Я приехал за цементом.

— Тебе чуть не прострелили башку, — назидательно сказал я. — Мы из МУРа, обложили здесь одного типа. Он отстреливается.

В подтверждение моих слов загрохотали выстрелы. Попов заметно побледнел. Он оказался не таким крутым, как в первые минуты.

— Главное — не высовывайся, — посоветовал я. — И тебя не зацепит.

Демин через мегафон увещевал несговорчивого «преступника». Я отпустил парня, чтобы он мог оглядеться. Попов перевалился на живот и теперь мог оценить ситуацию.

— Где он?

— Кто? — осведомился я.

— Бандит, которого вы берете!

— За теми оранжевыми «жигулями».

— О-о-о! — застонал Попов.

Он действительно был не шибко смелым парнем. Самсонов умел выбирать. Я готов был снять перед ним шляпу.

— Что такое? — озаботился я.

— Это моя машина.

— Надеюсь, она у тебя застрахована? — с неподдельным хладнокровием осведомился я.

У него был взгляд человека, начавшего терять рассудок. Да, без страховки, конечно, не жизнь.

— Ничего, — сказал я фальшиво-бодрым голосом. — Может, все еще и обойдется.

Попов посмотрел на меня с проснувшейся надеждой.

— Если он сейчас выйдет и сдастся, — пояснил я.

— А если нет?

Я покачал головой.

— Я участвовал в парочке таких операций. Машины обычно восстановлению не подлежат.

Герой застонал.

Низко пригибаясь, к нам подбежал Демин и процедил сквозь зубы:

— Он уже ранил двоих солдат!

Его взгляд скользнул по распластавшемуся на пыльном асфальте Попову:

— Кто такой?

— Это посторонний, — пояснил я. — Хозяин во-о-он той машины.

Я показал на оранжевые «жигули». — Мы сможем сделать так, чтобы машина не пострадала, товарищ полковник?

«Полковник» Демин скорбно покачал головой.

— Он там хорошо укрепился, — пояснил он. — Так что штурм будет серьезный.

Попов слушал наш треп с безучастным выражением лица. Он уже распрощался со своей машиной. Снова ударили выстрелы.

— Видишь?! — сказал мне Демин.

Мимо нас пронесли на носилках «раненого». Солдатик. корчил гримасы и умолял нести его поосторожнее. Все выглядело очень естественно.

— Третий? — спросил Демин у солдат, которые несли носилки. — Куда его ранили?

— В живот.

Я скосил глаза на Попова. Он начал мелко дрожать.

— Попробуем его достать из автоматов, — решил Демин и побежал отдавать распоряжения.

Я посмотрел на машину. «Преступника» не было видно. Значит, успел укрыться. Все шло по плану.

— Извини, — сказал я Попову. — Машину уже не спасти.

В подтверждение моих слов дружно ударили автоматы. За их грохотом не были слышны одиночные выстрелы снайперов, начавших методично расстреливать оранжевые «жигули». Даже отсюда, издалека, было видно, как одно за другим в корпусе машины появляются аккуратные пулевые отверстия.

— Эти дырки можно будет заварить, — подсластил я пилюлю.

— А двигатель? — простонал Попов. — А навесное оборудование? А стекла? А внутренняя обшивка?

Он был безутешен. Но еще не знал, что в конце концов произойдет с его «жигулями». Я же сам принимал участие в разработке сценария и поэтому отнесся к бедолаге Попову с совершенно искренним сочувствием.

— Напишешь заявление, — сказал я. — На имя начальника МУРа. Может, он пойдет тебе навстречу и выделит машину из спецфонда.

Попов затих.

— У нас целая площадка машин, конфискованных у бандитов. Правда, там одни иномарки, «жигулей» я что-то не видел.

Взгляд Попова снова стал угасать.

— Но попробовать стоило бы, — подсказал я. — В крайнем случае дашь тысячу «баксов» на лапу…

— Кому? — с готовностью спросил Попов.

— Старшине. И он закроет глаза на то, что ты вместо «жигулей» возьмешь иномарку. Ему-то все равно, стоят машины годами и гниют.

— И любую можно будет взять?

— Ну конечно!

— «Мицубиси-паджеро» у вас есть?

— А как же, — сказал я. — Целых три штуки. Одну, как я слышал, мэру хотят отдать. А две пока остаются.

Попов немного ожил. И на свои разнесчастные «жигули» он уже посматривал совсем другими глазами. Мне даже показалось, что он сгорает от нетерпения как можно скорее увидеть их грудой металлолома.

Машина действительно была уже совсем никакая. Дырявая, как решето.

За пустыми бочками невидимый нам Демин безуспешно вызывал по рации подмогу. Строгий голос отвечал ему, что сил у него достаточно. Демин жаловался на несговорчивость преступника и на то, что он уже потерял пятерых.

Подбежал лейтенант.

— Мы его гранатами, товарищ полковник! — предложил он.

Потерявший веру в благосклонность начальства Демин не заставил себя долго упрашивать.

— Давай! — гаркнул он. — Иначе мы до ночи не управимся!

Попов наблюдал за происходящим с почти детским интересом. В его глазах был ужас, но появился и азарт.

Солдатик с зажатой в руке гранатой, хоронясь за штабелями досок, побежал к машине. Граната была учебная. Об этом знали все, кроме Попова.

— Alles! — с чувством сказал я. — Хана твоей машине.

Попов опять запечалился. Привык к своей «старушке». Даже про обещанный «паджеро» на время забыл.

Солдат добежал до того места, где спасительные штабеля досок заканчивались, размахнулся и швырнул гранату. Она упала в аккурат на крышу «Жигулей» и скатилась на противоположную от нас сторону. Теперь должен был взорваться заложенный в салон машины заряд взрывчатки. Невидимый нам подрывник нажал кнопку. Оглушительно громыхнуло, и из салона вырвался огненный смерч. Это средство передвижения прекратило свое существование. Попов завороженно смотрел на столб огня. Потом кратким выражением подвел итог жизни старого «жигуленка». В этом месте нашей передачи будет «пи-и-и».

— Ничего, — приободрил я. — Зато теперь мы этого типа возьмем в два счета.

Прибежал запыхавшийся Демин. В одной руке он держал рацию, в другой пистолет. Он был крайне озабочен и раздосадован.

— Еще одного нашего зацепило! — сказал он. — Посекло осколками! Никого не осталось! Ты представляешь?

Взгляд его блуждал. Долго не мог ни за что зацепиться, пока вдруг не сфокусировался на Попове.

— Ты кто?

— Я? — переспросил удрученно Попов.

— Это посторонний, — доложил я. — Хозяин тех «жигулей», что мы раздолбали. Я вам докладывал, товарищ полковник.

Демин кивнул, давая понять, что помнит.

— Стрелять умеешь? — спросил он у парня. Тот даже не успел ответить.

— Я дам тебе пистолет, — сказал Демин.

Я едва удержался, чтобы не расхохотаться. Так говорил незабвенный Остап Бендер, когда терроризировал беднягу Кислярcкого.

— Прикроешь нас огнем, — сказал Демин и протянул Попову оружие.

Тот несмело взял пистолет.

— Там полная обойма, — подсказал Демин. — Так что мы на тебя рассчитываем.

Он посмотрел назад и чертыхнулся.

Теперь и мы увидели. У забора, чуть в стороне от ярко пылающих «жигулей», объявилась группа любопытствующих.

Они и должны были появиться, так было предусмотрено сценарием, и для Демина это не было неожиданностью, но досаду и изумление он изобразил совершенно естественно.

— Куда же они лезут? Им здесь цирк, что ли?

Хлопнули выстрелы. Демин упал на асфальт, прорычал со зверским выражением лица:

— Ответь ему!

Он быстро уполз за пустые бочки, а я прицелился и дважды выстрелил в сторону «жигулей». Попов медлил.

— Что же ты! — крикнул я ему. — Стреляй!

Он дважды выстрелил. И мы увидели, как в толпе любопытствующих два человека упали. Остальные бросились врассыпную.

— Ты же убил их! — завопил я.

Попов обернул ко мне белое, без кровинки, лицо, и в этот момент я впервые подумал, что мы все-таки переборщили. Он швырнул пистолет на асфальт, будто он жег ему руки, и с тоской посмотрел на меня.

— Влипли, — объявил я. — Неосторожное убийство — серьезное дело.

У Попова перекосилось лицо.

— Ты должен сказать, что стрелял я. Понял?

Он поспешно, еще ничего не понимая, кивнул.

— Я — лицо при исполнении. Так что дело замнут. А тебе не отвертеться. Так что все вали на меня.

Он снова кивнул. У него сейчас был такой преданный взгляд, что я понял — он готов выполнить любое мое приказание.

— Уходи, — великодушно предложил я. — И забудь, что ты здесь был.

Попов развернулся и пополз по пыльному асфальту.

— Куда? — зашипел на него я. — В дверь! Бегом! Чтоб я тебя здесь не видел!

Он поднялся с асфальта и метнулся к двери, но не добежал до нее каких-нибудь пяти метров — дверь распахнулась, на пороге стоял Самсонов. Эту картину надо было видеть своими глазами. Попов будто споткнулся в беге и рухнул на колени. Он смотрел на Самсонова, пытался что-то сказать — и не мог.

«Подстреленная» им парочка поднялась с земли. К нам шел Демин, что-то со смехом рассказывая лейтенанту. Солдаты собирали рассыпанные по асфальту стреляные гильзы. Представление закончилось. Я подошел к Попову и дружески потрепал его по плечу. Он никак на это не отреагировал.

— Все, — сказал ему Самсонов. — Страшная сказка закончилась.

И только тогда Попов обрел дар речи. Он покачал головой и пробормотал:

— Ну вы даете, мужики. Так и свихнуться можно.

Я совершенно был с ним согласен.

Глава 22

У нас ушло много времени на то, чтобы собраться. Это была очень сложная съемка: много техники, много людей. Самсонов выглядел сильно уставшим. Я впервые понял, какой ценой ему дается программа.

Наш «жигуленок» догорал у стены. Кто-то из складских рабочих ходил кругами вокруг машины и расстроенно покачивал головой. На его памяти это был первый случай, когда люди по собственной воде превратили в прах столь дорогую вещь.

Наконец погрузились в фургон. Сегодня он был набит битком: с нами до ближайшей станции метро добирались люди, изображавшие на съемке толпу любопытных.

Выехали за ворота склада. Я увидел терпеливо сторожащий нас автомобиль с надписью «Спартак» на лобовом стекле. Двое крепкого телосложения пассажиров проводили нас цепкими взглядами, и тотчас их автомобиль сел нам на хвост. Они тянулись за нами до метро, где мы высадили артистов массовки. Когда в фургоне осталась одна наша съемочная группа, Самсонов произнес спокойным голосом:

— Нам лучше бы расстаться, ребята. Все посмотрели на него, Он кивнул на замершие в ожидании «жигули»:

— За мной следят. И я не знаю, чего эти типы хотят. Так что для вашей же безопасности…

— Нет! — резко сказала Светлана. — Мы будем все вместе!

— А какие заботы, командир? — пожал плечами Кожемякин. — Щас я поговорю с этими козлами,

Он даже привстал, но Самсонов его усадил в два счета.

— Они не испортят нам традицию, — сказал Демин. — Раз у нас после съемок положена пьянка, значит, пьянка будет. И никто нам не сможет помешать.

— Поддерживаю, — объявил Загорский.

— Нас больше, — присоединился и я. — И ничего они нам не сделают.

Светлана с готовностью завела двигатель, и мы поехали.

— К тебе приходил Константин Евгеньевич? — шепотом осведомился Загорский.

Я кивнул.

— А ты?

— Отказался.

Мне казалось, что Загорский вряд ли одобрит мой поступок. Он действительно поджал губы и долго молчал. А потом неожиданно сказал:

— Ты правильно сделал.

Наверное, на моем лице отразилось совершенно неподдельное удивление, потому что он коротко пояснил:

— Хорошо, что у тебя хватило на это ума. Все-таки он не был заодно с этим мафиози

— Это опасно, да? — поинтересовался я.

Загорский долго смотрел на меня.

— Сейчас не существует вещей не опасных, Женя. Даже наша жизнь — это одно большое опасное приключение.

Я согласно кивнул, чтобы не показаться дураком. Сидевший впереди Демин смотрел в окно, нервно покусывая ус.

Кожемякин выглянул из окошка и с досадой крякнул:

— Вот прилепились!

Всем было понятно, что он говорит о настырных ребятах в «жигулях».

— Сядь! — почему-то раздражаясь, сказал Самсонов. — Что ты мечешься?

Кожемякин плюхнулся на сиденье и обиженно насупился. Со стороны ребенок ребенком, если не знать его послужного списка.

Мы еще завернули в универсам. За продуктами ходили Демин и Кожемякин. Наша «свита» скучала. Кожемякин, возвращаясь с покупками, не удержался и погрозил пассажирам «жигулей» кулаком. Те никак не отреагировали, будто их это нисколько не касалось.

Глава 23

Первый тост был за всех нас. Его провозгласил Самсонов.

— Сегодня все отработали на пять баллов, — сказал он. — Это будет одна из лучших наших передач.

— А сколько сил? — мрачно осведомился Демин. — Еще парочка таких постановок — и нас объявят банкротами.

— Не прибедняйся, — засмеялся Самсонов. — Пока ты ходишь у нас в администраторах, я за нашу платежеспособность спокоен.

Никто не уловил двусмысленности этой фразы, кроме меня. Я покосился на Демина. Его лицо пошло пятнами.

— Я думаю, это хороший путь, — как ни в чем не бывало сказал Самсонов. — Вот такие масштабные постановки добавят нам зрителей.

— Неплохо бы, — мрачно произнес Загорский. — А то скоро нам на пятки начнут наступать.

— Кто?

— На питерском канале, как я слышал, что-то подобное сейчас снимается.

Самсонов благодушно засмеялся и махнул рукой.

— Не только там, — сказал он. — И здесь, в Москве, я знаю, конкуренты не дремлют. Но это все несерьезно, слабоваты они против нас.

В его словах не было ни спеси, ни самолюбования. Только вера в свой талант и в свои силы.

— А что с Алекперовым? — вспомнила Светлана.

— Ничего, — ответил Самсонов.

Какая-то тень пробежала по его лицу. Все-таки что-то там было у них с Алекперовым, безусловно. Просто он не хотел посвящать нас в подробности.

Загорский придвинул ко мне блюдо с тонко порезанной осетриной. Он явно взял надо мной шефство. Я благодарно ему кивнул.

— Что следующее снимаем? — вернулась к текущим заботам Светлана.

Самсонов пожал плечами:

— Пока точно не знаю. Есть задумки, но надо бы повременить.

— Почему? — осведомился мрачный Демин.

— Я люблю, чтобы во мне все утряслось, мой план принял законченный вид.

— В ближайшую неделю не будет съемок? — уточнил Загорский.

— Нет.

— Значит, я могу лететь в Германию?

— Нет, — все так же спокойно ответил Самсонов и посмотрел на собеседника внимательным и чуточку насмешливым взглядом, словно проверяя, как тот в эту минуту себя чувствует.

Загорский, судя по затянувшейся паузе, чувствовал себя не очень, хотя по причине врожденного благородства он никак это не проявил.

— Съемок нет; но работа остается работой, — пояснил Самсонов.

Только теперь я понял, как прав был Константин Евгеньевич, говоря о взаимной неприязни этих двух людей. Сейчас я видел, что Самсонов действительно недолюбливает Загорского, хотя мне была неведома причина такого отношения. Была в словах Самсонова какая-то тонкая издевка, которую, возможно, не уловил Леха Кожемякин, но остальные, безусловно, все прекрасно поняли; Я видел, как едва заметно подрагивала вилка в руке Загорского, и мне было искренне его жаль.

— И чего людей тянет по заграницам? — нарушил неприятную тишину бесхитростный Кожемякин.

И снова вилка в руке Загорского дрогнула, но он сдержал себя. Самсонов усмехнулся каким-то своим мыслям, поднялся и ушел наверх, никому ничего не объясняя. Тишина, повисшая над столом, действовала на меня угнетающе. Я поднялся и вышел на кухню, якобы за солью, но мне просто хотелось побыть одному. Мое одиночество не продлилось долго, потому что появился Загорский. Он был спокоен, но немного бледен.

— Это действительно так важно? — сочувствующе поинтересовался я.

— Что важно, Женя?

— Ваша поездка в Германию.

— В общем, да. — Он печально улыбнулся. — Но почему Самсонов так неуступчив?

Загорский остановился прямо передо мной и долго меня рассматривал.

— Потому что у него такой характер, — пояснил он после бесконечно долгой паузы. — Он по натуре человек злой.

Я не мог принять это утверждение как аксиому и хотел было возразить, но Загорский не дал мне этого сделать.

— Злой; злой; — с печальной уверенностью в голосе подтвердил он, — Он обо всех нас много чего знает и поэтому наблюдает за нами с насмешливым, но холодным интересом.

Вот тут я с ним был согласен. И сам не раз замечал этот изучающий взгляд Самсонова.

— Взять хотя бы твои отношения со Светланой…

А что такое? — ощетинился я.

— Даже то, что Самсонов демонстративно делает вид, что это его не касается, кажется мне унизительным. Он поднялся над всеми нами…

— Нет уж, давайте закончим со мной и Светланой, — прервал я его.

— А что — есть проблемы?

— Ну конечно. При чем тут Самсонов? Какое он отношение имеет ко мне и Светлане?

Загорский посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Надеюсь, ты знаешь о том, что Светлана — жена Самсонова?

Вас когда-нибудь били по голове? Сильно, чтоб искры из глаз? Вот примерно так со мной и было. Я захлебнулся воздухом и забыл, что значит дышать. Весь мир для меня сфокусировался во взгляде Загорского. Альфред смотрел на меня с состраданием и раскаянием.

— Прости, — донесся до меня его едва слышный голос. — Я сказал лишнее, кажется.

Большего потрясения в своей жизни я не испытывал. Будь я женщиной — хлопнулся бы в обморок.

— Они не живут сейчас вместе, — попытался вернуть меня к жизни Загорский. — Так что их брак — чисто формальный. — Он протянул руку и осторожно погладил меня по щеке. — Не надо переживать, Женя. И прости меня, пожалуйста.

Его лицо я видел сейчас близко-близко.

— Это жизнь, — прошептал Загорский. — А жизнь — она разная.

У него было горячее дыхание. И такие же горячие губы. Он осторожно целовал меня, придерживая мою голову своими сладковато пахнущими ладонями, и я даже не сразу сообразил, что происходит. А когда очнулся, меня почему-то обуял такой ужас, что я рванулся и с силой оттолкнул Загорского от себя. Он сделал два неверных шага, но удержался на ногах.

— Женя! — прошептал он. — Ну что ты, мальчик?

У него горели глаза, и ворот дорогой рубашки был распахнут.

— Не подходите! — пробормотал я, глядя на него с ужасом и отвращением.

— Браво! — раздался голос Самсонова.

Он стоял в дверях и дурашливо хлопал в ладоши. Мне стало нестерпимо стыдно. И Загорский, как я видел, тоже поник.

— Ты уже взрослый, — сказал мне Самсонов. — Доказал это. А я все думал — сумеешь ли сделать выбор.

Он сделал небрежный жест рукой.

— Выйди! — Это мне. — Я хочу поговорить с Альфредом.

Я вышел из кухни и плотно прикрыл за собой дверь. Но тут же услышал звук пощечины. Я еще пару секунд сомневался — надо ли возвращаться, потом решился и приоткрыл дверь.

Загорский, скорчившись от нестерпимей боли, упал на колени. Он был очень жалок в эту минуту, и ничего аристократического в нем я не обнаруживал. Самсонов возвышался над ним, покачиваясь с пятки на носок.

— Я тебя насквозь вижу. козел, — сказал Самсонов добрым до неприличия голосом. Он обернулся и увидел меня. — Уйди. Здесь дяди разговаривают.

Я вернулся в комнату, где за столом одиноко сидела Светлана. Я сел напротив, чувствуя закипающее внутри меня бешенство.

— Где ты был? — спросила Светлана.

— Пусть тебе муж отчеты пишет, — огрызнулся я, уже почти себя не контролируя.

Она взглянула на меня с удивлением и тревогой. — Это правда?

— Что? — не поняла она.

— Насчет тебя и Самсонова.

Она изменилась в лице. Значит, правда.

— Сука! — сказал я. — Зачем же ты меня таким идиотом выставила?

Она судорожно всхлипнула и закрыла лицо руками. Сейчас забьется в истерике. Но мне ее совсем не было жаль, Я поднялся из-за стола, но уйти не успел, потому что появился Самсонов.

— О! — театрально закатил он глаза. — Какие страсти!

Светлана повернула к нему залитое слезами лицо.

— Ты подонок! — выкрикнула она. — Холодный и циничный мерзавец.

Вскочилаи запустила хрустальным стаканом в Самсонова, он едва успел увернуться.

— Хочешь, чтобы, всегда все было по-твоему. Вмешиваешься в чужую жизнь, лезешь в душу грязными руками…

Семейная ссора — невыносимое зрелище. Я вышел из дома. Цвет неба уже потерял яркость — первый признак приближающегося вечера. Я поднял лицо к небу и долго рассматривал редкие облака с розовыми брюшками. Мне было неуютно и одиноко. Хотелось вернуться в Москву и позвонить Марине. Хотя бы просто поболтать с ней, если уж она не сможет ко мне приехать.

Откуда-то вынырнул Кожемякин. Он был уже пьян и чем-то озабочен. Прошел мимо меня в дом, не сказав ни слова, будто и не заметил меня.

Проехала по соседней улице машина, и снова все стихло. Легкий ветерок приносил с клумбы сладковатый запах вечерних цветов. Я спустился по ступенькам и прошелся по асфальтированной дорожке до ворот. Уже знакомые мне «жигули» с надписью «Спартак» стояли через дом от нас.

Я вернулся в дом. У накрытого стола никого не было. И во всем доме стояла такая тишина, будто я один здесь и остался. На кухне тоже было пусто. Из неплотно закрытого крана бежала тонкая струйка воды. Я вернулся к столу и выпил две рюмки водки. В одиночестве пьют алкоголики и еще те, кому очень плохо. Мне было очень плохо. Если бы знал, на чем отсюда можно выбраться, — уехал бы не раздумывая.

Очень скоро появился Кожемякин,

— Хорош гусь! — пробормотал он. — Сам пьет!

Налил себе водки и выпил. Рюмку он поставил неверным движением, и та упала; звякнув о вилку. Было заметно, что до его обычного состояния ему остается всего ничего.

Минут через пять к нам присоединился Демин. Он был все так же мрачен.

— Может, будем возвращаться? — предложил я.

Демин посмотрел на меня тяжелым взглядом и ничего не ответил. Мне показалось даже, что он не расслышал моих слов.

— Вы не видели Загорского? — осведомился я.

— Видел, — объявил Кожемякин. — Шляется по дому и разговаривает сам с собой.

Он пьяно захихикал, так что трудно было понять — можно ли серьезно относиться к его словам.

Загорского я нашел на кухне. Он стоял у окна и нервно курил. Все-таки здорово ему досталось от Самсонова. Я хотел уйти незамеченным, но Загорский резко обернулся.

— Потерял вас, — пробормотал я извиняющимся голосом, не зная, что сказать.

— Я здесь; — холодно ответил Загорский. — Все это время.

Мне почему-то было очень неловко и неуютно.

— Пора возвращаться в Москву.

— Почему бы и нет, — поддержал меня Загорский.

У него был все такой же холодный голос,

— Я скажу Светлане…

— Потрудитесь.

В гостиной ее не было, Кожемякин, против обыкновения, не спал. Сидел за столом, мрачно всматриваясь в пространство перед собой. Наверное, будет большая драка. Так ведь мне объясняли: либо сон, либо дебош. Третьего не дано.

Я поднялся наверх и приблизился к двери спальни. Мне почему-то казалось, что Светлана именно там. Вместе с Самсоновым, Я вспомнил об этой паре и заскрипел зубами. Черт побери, какие сюрпризы подбрасывает нам иногда судьба!

Но в спальне никого не было. Я неслышно прикрыл дверь и стал заглядывать во все комнаты. Некоторые из них были заперты. Возле них я задерживался дольше и прислушивался. Так я бродил и даже не отдавал себе отчета в том, что хочу увидеть их вместе. Мне будет больно, еще больнее, чем сейчас, но именно этого мне и хотелось. Наверное, я заболел, но пока сам не понимал этого.

Светлану я нашел внизу. Спустился на первый этаж и, проходя мимо ванной комнаты, услышал плеск воды. Дверь была не заперта. Я толкнул ее, и Светлана резко распрямилась. Из крана била тугая струя воды.

— Пора ехать, — буркнул я.

Она потянулась за полотенцем и утопила в нем свое мокрое лицо, будто спряталась от меня. Наверное, проплакала все это время.

— Все уже готовы. Одну тебя ждем

Я вернулся в гостиную, но Светлана появилась не сразу. Вошла: и встала в дверях.

— Едем? — спросила коротко.

Сидевший к ней спиной Демин вздрогнул от неожиданности.

— Куда? — пьяно спросил Кожемякин.

— В Москву.

Кожемякин, ни слова не говоря, поднялся из-за стола. У него были неверные движения сильно пьяного человека. Демин тоже встал. Я вышел на кухню и сказал Загорскому, что мы уезжаем. Он коротко кивнул и загасил сигарету прямо в раковине.

Все уже стояли у цветочной клумбы.

— Надо бы предупредить Сергея Николаевича, — предложил я.

Мне никто не ответил. У каждого была своя причина промолчать. Мне показалось, что они готовы уехать не. попрощавшись.

— Кто его видел? — спросил я.

Молчание. Я развернулся и пошел к дому. Один только Кожемякин поспешил за мной.

— Наверху его нет, — буркнул я.

Кожемякин отправился на кухню. Я не стал его останавливать — пусть побродит. Его действительно некоторое время не было видно, но он объявился, когда я открыл дверь, ведущую из дома в гараж. Кожемякин, нетвердо ступая, вышел из соседней комнаты и объявил:

— Нету! '

Я и сам знал, что «нету». В гараже было темно. Я не сразу нашел выключатель, а когда свет зажёгся, то увидел роскошный «линкольн». На этой машине Самсонов приезжал на работу, но в последнее время не ездил — что-то там случилось с карбюратором.

Здесь Самсонова тоже не было. Я на всякий случай заглянул в салон — пусто, значит, уедем не попрощавшись. Я пошел к воротам из гаража, повернул ручку встроенной двери, но полностью открыть дверь не успел, потому что Кожемякин за моей спиной издал какой-то нечленораздельный звук. Я обернулся. У Кожемякина было крайне удивленное выражение лица. Еще бы!

В огромном багажнике «линкольна», который зачем-то открыл Кожемякин, лежал Самсонов. Глаза у него были открыты, но это никак не могло обмануть. Он был мертв.

Глава 24

Я, споткнувшись о высокий порог, вывалился из дверного проема. Светлана вопросительно посмотрела на меня.

— Сюда! — не своим голосом закричал я.

Из фургона выглянул Демин и поинтересовался:

— А что такое?

У меня, наверное, был вид безумца, потому что, хотя я им и не ответил, они, все трое направились ко мне. Я пропустил их, давая возможность лично лицезреть страшную находку Кожемякина.

Они так и остановились на пороге, словно вмиг потеряли способность двигаться. Я видел, как они напряжены, по их спинам. Тем временем Кожемякин пробормотал с выражением растерянности и угрозы одновременно:

— Кто?

Ему никто не ответил, и тогда он возвысил голос:

— Кто?!

— Заткнись! — мрачно бросил ему Демин и подошел поближе в машине.

Он зачем-то взял за плечо мертвого Самсонова и попробовал его развернуть, будто хотел уложить поудобнее.

— Не надо, наверное, ничего трогать, — сказал Загорский.

Он непослушными пальцами пытался прикурить сигарету, но это ему никак не удавалось.

Демин оставил покойника и стоял, нервно покусывая ус.

— Это те, — вдруг сказал он. — Которые повсюду преследуют нас на «жигулях».

Светлана развернулась, оттолкнула меня и выбежала из гаража. Я даже не сразу понял, что она собирается предпринять. И только когда клацнул замок калитки, я догадался и бросился за ней следом.

«Жигули» никуда не делись. Светлана добежала до них и замолотила кулаками по металлической крыше.

— Вы его убили! — кричала она. — Это вы его убили!

Один из парней вышел из машины. И поступил очень опрометчиво, потому что еще мгновение — и Светлана вцепилась бы в него, но я обхватил ее руками и крепко прижал к себе.

— Что такое? — осведомился парень.

— Там — труп, — ответил я и кивнул себе за спину.

Тут и второй выбрался из машины, и они вдвоем побежали к самсоновскому дому.

— Убийцы! — кричала им вслед Светлана.

Ее сотрясала дрожь. Я с трудом довел ее до гаража.

Парни уже были здесь. Стояли над распахнутым багажником и смотрели на мертвого Самсонова такими глазами, будто не верили в реальность происходящего. Все наши жались к стеночке. Было видно, что сильно перепугались.

— Сволочи! — выкрикнула Светлана.

И тогда парни очнулись. Обернулись к нам, и я увидел в их руках пистолеты.

— На пол! — заорали они одновременно. — А то всех перестреляем! На пол!

Мы попадали, как перезревшие яблоки в сильный ветер.

— Никаких движений! — грохотало над нами. — Всем молчать! Руки за голову!

Мы подчинялись с поспешностью новобранцев.

— Всем лежать тихо! — объявил один из наших стражей. — Мы из милиции.

— По твоей роже не скажешь, — проявила непокорную дерзость Светлана.

Я думал, что ей сейчас достанется по ребрам, но парень нисколько не обиделся, полез в карман и поднес удостоверение к самому лицу Светланы. Она увидела фото человека в погонах, потом посмотрела в лицо владельцу удостоверения и вдруг заплакала. Горько, по-детски.

Парень распрямился и спрятал удостоверение.

— В этом доме есть телефон?

— Есть, — ответил я за всех. — В гостиной.

Глава 25

Потом нас вывели из гаража, в котором было тесновато, и уложили на асфальте возле клумбы. Асфальт был теплый, но жесткий. Я попытался ворочаться, но один из стражей прикрикнул на меня, и я успокоился. Переговариваться нам не позволяли, и единственное, что слышалось в полной тишине, — всхлипывания Светланы. Это были очень неприятные звуки. Они рвали сердце, но никто не посмел ее утихомирить.

Мы пролежали у цветочной клумбы очень долго. Уже стало смеркаться, когда прибыла следственная бригада. Три машины, множество людей. Не каждый день погибает такая знаменитость, как Самсонов.

— Где? — коротко спросил один из приехавших.

Его провели в гараж. Он отсутствовал достаточно долго и успел, похоже, здорово себя накрутить; потому что, когда вернулся, у него был голос, не сулящий ничего хорошего.

— Ну и козлы! — сказал он с раздражением и болью. — Такого человека убить!

Наверное, очень любил передачу «Вот так история!»

— Кто?! — коротко и зло спросил он.

Никто из нас, естественно, ему не ответил.

— Ладно, пусть, — все тем же нехорошим голосом сказал он. — Помалкивай пока.

Это уже относилось к затаившемуся среди нас убийце.

— Но когда я тебя вычислю — а я тебя вычислю обязательно — ты пожалеешь…

Он захлебнулся собственной речью, и мы так и не узнали, о чем же придется жалеть.

Нас обыскали с необыкновенным тщанием и наконец-то ввели в дом, разведя по разным комнатам, благо их в самсоновском жилище было много. Мне в собеседники достался лейтенант, практически мой одногодок. Он сел напротив меня, пристроив на колене пухлый блокнот, и некоторое время молча меня рассматривал, словно решал для самого себя — способен ли я на убийство. У. него были пшеничного цвета волосы, нежно-голубые глаза и несколько припухлые губы. Если бы не его милицейская форма, я бы запросто принял его за недавно вернувшегося из армии сельского паренька, который через недельку-другую сядет на трактор.

— Фамилия? — сказал лейтенант.

— Колодин.

Он записал в блокнот

— Имя?

— Евгений.

Тоже записал.

— Отчество?

— Иванович.

И отчество зафиксировал.

— Где проживаете?

Я продиктовал адрес,

— Где работаете?

— У Самсонова, — сказал я. — Работал.

— Кем?

Я хотел сказать — «придурком», но не решился.

— Участвовал в съемках передач как актер.

Мне представлялось, что он наконец-то заинтересуется и посмотрит на меня повнимательнее, теперь уже припоминая, что действительно где-то видел мое лицо, но этого не случилось. Он все так же деловито строчил в блокноте, демонстрируя мне свой пшеничный вихор.

— Как вы оказались здесь?

— У нас традиция, — пояснил я. — После очередных съемок мы всей группой приезжали к Самсонову.

— Перечислите всех, кто сегодня присутствовал в доме.

Я перечислил. Он записал.

— Вы приехали сюда все вместе?

— Да.

— И никто из прибывших не уехал?

— Нет.

Он задавал вопросы, на которые было легко отвечать. Просто восстанавливал очередность событий, предшествовавших убийству. По его просьбе я рассказал, как мы готовились к застолью и что было на столе. Как вел себя Самсонов. И как вел себя каждый из присутствующих. Он так увлек меня этой игрой, подвигая меня на восстановление самых незначительных мелочей совсем недавнего прошлого, что я даже не заметил, как мы подошли к вопросу, который, судя по всему, интересовал моего лейтенанта едва ли не больше всего.

— А кто обнаружил труп? — вдруг самым невинным голосом осведомился мой собеседник.

— Я. С Кожемякиным.

— Так вы? Или Кожемякин?

Я заглянул ему в глаза и вдруг почувствовал в груди неприятный холодок.

— Вообще-то Кожемякин, если быть точным.

Пришлось рассказать, как было дело. Теперь он ничего не записывал, а смотрел мне в глаза. Под его взглядом я чувствовал себя неуютно. Я понимал, как эта история представляется ему. Не важно ведь, кто именно открыл багажник машины, где лежал труп, — я или Кожемякин. Мы были вместе. И для лейтенанта представляли одно целое.

Я не стал его разубеждать, потому что он все равно не поверил бы.

Примерно через час лейтенант ушел, оставив меня на попечение одного из тех парней, которые «преследовали» Самсонова на «жигулях». Парень был молчалив и даже не смотрел на меня. Но я знал, что, если дернусь, он размажет меня по полу в два счета. Через четверть часа мой лейтенант объявился, чтобы препроводить меня на второй этаж. Здесь, в самсоновском кабинете, я увидел человека, грозившего неприятностями неведомому убийце. Он и был, наверное, руководителем следственной бригады. Перед ним на столе лежал блокнот лейтенанта. Значит, заочное знакомство с моей персоной состоялось.

У этого человека была короткая стрижка, седые волосы торчали, как иглы у ежа, и таким же колючим был взгляд его серых глаз. Он стал задавать мне вопросы, и не все мои ответы, судя по всему, его удовлетворяли. Он иногда ловил меня на мелких неточностях, и по его вопросам я понял, что он уже успел побеседовать едва ли не со всеми членами нашей съемочной группы. Теперь он сопоставлял факты, но картина, видимо, еще не была полной. Наверное, нас развели по разным комнатам и устроили нам блиц-допросы в надежде быстро, наскоком, выяснить подоплеку происшедшего и вычислить затаившегося среди нас убийцу, но ничего не получилось, потому-то мой собеседник выглядел уставшим и несколько удрученным.

— Сейчас вас допросят под протокол, — сказал он мне. — Мы задерживаем вас до выяснения вашей личности.

— Я назвал себя.

— Мы должны проверить. У вас ведь нет при себе документов.

В самсоновский кабинет вошел невысокий полный человек.

— Что у тебя, Жора? — спросил у него мой собеседник.

— Смерть, безусловно, насильственная. Подробности я тебе скажу завтра, после вскрытая. Но умер он от удара в висок твердым предметом с заостренным концом, тут нет никаких сомнений. С такими травмами не живут, ты уж мне поверь.

— Что значит «с заостренным концом»? Это отвертка? Или напильник?

— Нет.

Толстячок набросал на чистом листе бумаги небрежный эскиз: цилиндрической формы предмет, на одном из оснований которого, в центральной части, — небольшой конусообразный выступ.

— Что же это может быть?

— Не знаю, — пожал плечами толстячок. — Но след очень отчетливый, так что за детали я ручаюсь. Если бы не этот вот выступ, я бы сказал, что его ударили модотком. Но молотков с таким вот конусом я в жизни не видел.

— Найдем. У него в гараже целые залежи инструментов.

После этого мною занялся мой вихрастый лейтенант. Я слово в слово повторил то, что рассказывая ему каких-либо полчаса назад, но теперь я отвечал, будучи предупрежденным об ответственности за дачу ложных показаний. Я не боялся, но старался тщательно подбирать слова.

Солнце за окном уже исчезло. Из-за того, что в комнате, где мы беседовали, был зажжен свет, казалось, что наступила ночь — так черно было оконное стекло. Иногда тьма разрывалась светом от отъезжающего автомобиля, но это длилось очень недолго, и снова за окном наступала ночь.

Примерно в половине второго ночи меня вывели из дома, чтобы доставить в Москву. К своему удивлению, я увидел Загорского.

— И у вас не оказалось с собой документов? — понимающе сказал я.

— У меня с собой паспорт.

— Почему же вы здесь?

— Они никого не отпустили, — сказал Загорский.

Его усадили в одну машину, меня в другую, и мы тронулись.

Я плохо знал Москву и не представлял, куда именно нас привезли. Это было массивное, в несколько этажей здание, отделенное от пустынной ночной улицы металлической оградой. Я предполагал, что мне представится возможность вздремнуть, но не тут-то было. Предстоял еще один допрос. Когда меня вели по коридору, за приоткрытой дверью одного из кабинетов я увидел Светлану. Значит, Загорский сказал правду. Не отпустили никого. Пользуясь моментом, попытаются измотать нас допросами в надежде, что преступление удастся раскрыть по горячим следам.

Теперь меня допрашивали сразу трое. От них не исходило ни угрозы, ни даже просто недоброжелательства. Но по их вопросам я почувствовал, что мною занимаются настоящие спецы, не чета вихрастому лейтенанту. Допрос протекал неспешно и ровно, но я нутром чувствовал, что где-то что-то я уже сказал не так, и, это имело место не раз и не два, хотя мои собеседники пока не дали мне это понять.

Утром, когда солнце уже поднялось, допрос все еще продолжался. Я чувствовал себя очень скверно и хотел отдохнуть, но знал, что не я здесь хозяин.

В половине девятого утра в кабинет вошел мой «старый знакомый» — человек с коротким «ежиком» седых волос. Мои собеседники вскочили, изображая уставное усердие, но вошедший даже не обратил на них внимания. Он остановился передо мной, и я увидел темные круги под его глазами — тоже не спал всю ночь.

— Что же ты ваньку валяешь, Колодин? — сказал он с плохо скрытой досадой.

Я на всякий случай промолчал, потому что ничего не понимал.

— Мы вышли на Боброва. Тебе известен этот человек?

Я кивнул.

— Так какого черта! — вспылил мой собеседник. — У меня людей не хватает, а он комедию разыгрывает, артист…

Далее, если бы это происходило в нашей передаче, непременно пропищало бы спасительное «пи-и-и».

— У меня спецзадание, — огрызнулся я. — Во всей Москве об этом Бобров знал, еще пара-тройка человек — и все. С чего бы это я вам вдруг раскрылся?

Ребята, которые меня с таким усердием допрашивали всю ночь, не смыкая глаз, теперь смотрели на своего шефа, ровным счетом ничего не понимая.

— Он из налоговой полиции, — буркнул седой, проясняя для них ситуацию. — Был внедрен в группу Самсонова в оперативных целях.

Глава 26

Я успел поспать часок, прежде чем приехал Бобров. Полноценным отдыхом это никак нельзя было назвать, но даже без столь короткого сна мне пришлось бы туго — слишком много событий вместили последние сутки.

— Привет! — сказал мне Бобров, когда я вошел в кабинет.

У него было пухлое лицо бухгалтера со стажем и пальчики-сардельки. Я слышал, что как раз из бухгалтеров он в налоговую полицию и пришел.

— Познакомься, Женя, это старший следователь по особо важным делам товарищ Мартынов. — Бобров показал на человека — «ежика».

— Да мы знакомы, — хмыкнул я.

— Он сидел тихо, как партизан, — пояснил Мартынов. — И ему даже в голову не пришло сказать нам, кто он такой.

— Он не мог себе этого позволить, — примирительно объяснил Бобров. — Секретность операции была такова, что мы, как видите, даже вынуждены были взять человека из регионального управления, который никогда прежде не светился в столице.

— Кого вы разрабатывали? Самсонова?

— Да.

— Что у вас на него?

Бобров замялся. Мартынов вздохнул.

— Нам все равно придется контактировать с вами, — сказал он. — Иначе мы не продвинемся ни на шаг и будем только мешать друг другу.

— Через Самсонова проходили большие суммы денег, — прояснил ситуацию Бобров, поразмыслив.

— Неучтенка? Черный нал?

— Да. Большие суммы. Полмиллиона долларов в год, не меньше. Когда стало ясно, что есть повод заняться Самсоновым, решили внедрить к нему нашего человека.

— Смысл?

— Обычно мы подобные операций с таким тщанием не готовим. Но здесь особый случай. Самсонов — это не просто какой-то предприниматель и не зарвавшийся банкиришка. Этот человек у всех на виду, и, если бы мы сплоховали, нас размазали бы по стенке.

— Кто?

— Все, — невесело усмехнулся Бобров. — Начальство, власти, пресса, да те же самые телезрители. Привлечь Самсонова к ответственности можно было, только имея на руках стопроцентно неопровержимые доказательства. Мы разрабатывали внешний круг знакомых Самсонова, а вот он, — кивок в мою сторону, — постигал потихоньку кухню изнутри.

Мартынов с интересом посмотрел на меня.

— Ну и как? — осведомился он. — Накопал что-нибудь?

Я кивнул.

— И Самсонов действительно крутил наличку?

Я снова кивнул.

— На чем же он зарабатывал?

— Скрытая реклама, — пояснил я. — Большая часть денег шла мимо кассы.

Мартынов вздохнул.

— Ребята, я вдруг почувствовал, что начинаю, вас тихо ненавидеть.

— За что? — изумился Бобров.

— За то, что вы рассказываете мне гадости о человеке, которого любили миллионы.

Он и сам наверное, был одним из этих людей. Бобров пожал плечами

— Видишь человека, привыкаешь к нему, веришь, а потом вдруг выясняется, что он такой же, как все, что в шуры-муры играл.

— Шуры-муры — это говорят не про деньги, — флегматично поправил Бобров. — Это про любовь.

— Ну, про любовь, — буркнул Мартынов. — Его ведь действительно любили.

Помолчали. Я наблюдал за Мартыновым и видел, как медленно он возвращается к действительности из страны печалей и грез.

— Ты все подробности рассказал при допросе? — очнулся он наконец.

— Да, — ответил я.

— Кто из группы мог бы его убить?

— Не знаю.

— У Него не было врагов? Или хотя бы конфликтов?

— Да сколько угодно, — сказал я. — Но это еще не значит, что конфликт спровоцировал смерть.

— Но и не отрицает этого, — невесело просветил меня Мартынов. — Давай по порядку, что ты там наблюдал.

— Но то, что я расскажу, еще не повод обвинять кого-либо конкретно.

— Мы будем проверять, — благосклонно кивнул Мартынов.

— Незадолго до случившегося Светлана запустила в Самсонова стаканом.

— Была причина?.

— В общем, да, — подтвердил я.

— Какая?

Вот тут я замялся, не зная, как объяснить.

— Долго рассказывать.

— Нам торопиться некуда, — подсказал Мартынов.

— Я был причиной.

— Ты?! — изумился Мартынов. — Ревность, да?

— Там не просто ревность, все намного серьезнее. Я со Светланой… ну, в общем, я ведь не знал, что она… что они с Самсоновым…

Я видел, какими глазами смотрел на меня Бобров, и чувствовал, что краснею.

— Так ты отбил у Самсонова жену? — внезапно развеселился Мартынов.

Кроме веселья в его глазах читалось и восхищение, но такой славы мне было не нужно.

— Никого я не отбивал! — огрызнулся я. — Даже не знал, что он ей муж. И она мне ничего не сказала. Да, я бывал у нее и на ночь оставался, но я же не знал!

Я сейчас объяснял происходящее не Мартынову, а покойному Самсонову.

— А потом все всплыло. Как раз вчера.

— Кто же проговорился?

— Загорский.

— Оператор?

— Да. Он не знал, что я в неведении, и упомянул об этом в разговоре как бы между прочим. Меня как обухом по голове ударили. Я не ожидал ничего подобного. Спросил у Светланы, правда ли это, она решила, что мне все рассказал Самсонов, и, когда тот появился, запустила в него стаканом. Она была взбешена, я видел, но это не значит, что она была способна на убийство.

— А что же она так осерчала?

— Просто все виделось ей иначе. Не так, как было на самом деле. Она думала, что меня просветил Самсонов. Наблюдал за нами все это время, словно ставил одну из своих передач, а потом взял и все в одночасье разрушил. Просто толкнул кубики, и вся пирамида рассыпалась. И Светлане показалось, что он специально вмешался, чтобы ее унизить и оставить ни с чем.

— Ни с чем — это значит без тебя? — уточнил Мартынов.

— В общем, да. Потому что с той минуты я к Светлане ни на шаг бы не приблизился.

— Потому что она — жена Самсонова?

— Да, — честно признался я.

— Но ты сказал ей, что не Самсонов, тебя просветил?

— Нет.

— Почему?

— А почему я должен был ей это говорить? По отношению к тому же Загорскому это выглядело бы некрасиво.

— А его поступок выглядел красиво?

— Но он же не знал, — напомнил я. — В том-то все и дело.

— И она была взбешена, — вернулся к интересующему его вопросу Мартынов.

— Светлана?

— Да.

— Она была не в себе, — подтвердил я.

— И очень скоро Самсонова нашли мертвым, — как будто размышляя вслух, сказал Мартынов.

— Это не она!

Мартынов не ответил и посмотрел за окно, где уже полноправно властвовал день.

— Ты ведь нашел ее в ванной, — все так же задумчиво сказал он.

— Кого?

— Светлану! Помнишь? Ты решил, что пора бы возвращаться в Москву, но Светланы нигде не было. Ты нашел ее в ванной комнате, она умывалась. Так?

Я кивнул. Он, оказывается, держал в голове мельчайшие подробности, внесенные в протоколы этой ночью.

— Н-нет, — пробормотал я и даже замотал головой.

Очень ясно представлялась логика Мартынова. Внезапная ссора, убийство, Светлану я нахожу в ванной комнате, где она тщательно смывает — что?

— Нет! — повторил я. — Этого не может быть!

Мартынов посмотрел на меня печальным взглядом человека, столько перевидевшего на своем веку, что для него категория «не может быть» отсутствует напрочь. Мне стало жаль Светлану. Я вдруг подумал, что участь ее предопределена. Но не хотел в это верить.

— У Самсонова было много врагов помимо Светланы, — сказал я. — Хотя бы те парни, которые когда-то устроили мордобой прямо в самсоновском кабинете. Я ведь вам докладывал. Помните? — Я повернулся к Боброву.

Он кивнул:

— Да, мы сразу же связались с милицией. И они выделили Самсонову прикрытие.

— Видел; — подтвердил я. — Они на своих «жигулях» с надписью «Спартак» таскались за Самсоновьгм так демонстративно…

— Это делалось умышленно, — буркнул Мартынов: — Ведь было неизвестно, от кого его оберегать. Поэтому «хвост» пустили такой, чтобы ребята все время были на виду, отпугивали тех, кто вздумает подступиться к Самсонову.

— Больше всего они, конечно, напугали съемочную группу.

— Побочный эффект, — усмехнулся Мартынов.

— Но они хоть кого-то обнаружили? — осведомился Бобров.

— Кто?

— Ваши люди?

— Нет, — признался Мартынов. — Вся штука в том, что никто не пытался больше войти с Самсоновым в контакт.

— Испугались ваших?

— Возможно.

— Но почему бы не предположить, что они в конце концов все же добрались до Самсонова? — сказал я. — Требовали у него деньги, он им отказал, тогда они проникли в гараж…

— А они не могли проникнуть в гараж. По крайней мере, извне, не из дома.

— Почему? — пожал я плечами. — Гараж был открыт. Я за полсекунды до того, как Кожемякин обнаружил труп, повернул ручку двери, ведущей из гаража. Дверь была не заперта.

— Тут вот какая штука, Женя. Снаружи дверь можно открыть только ключом. А изнутри — поворотом ручки. Ты ручку повернул, вот дверь и открылась. А снаружи ее открыть было нельзя.

— Не факт! — проявил я упрямство.

— Факт! — парировал Мартынов. — Жена Самсонова показала, что дверь гаража была заперта всегда. И открыть снаружи ее можно было только ключом. Ключ — единственный! — был у Самсонова. Мы и нашли этот ключ на связке — в кармане у покойного Самсонова. А замок не поврежден, мы проверили. Так что вряд ли убийца проник в гараж снаружи. Он был в доме. Ты понял?

Я покачал головой.

— Не верю, что Светлана способна на подобное:

— А кто способен? Я подумал.

— Ни на кого бы не показал пальцем.

— Добрый, — определил Мартынов. — Тебе бы адвокатом работать.

Помолчали.

— Эта Светлана — хоть какая-то зацепка, — сказал Мартынов.

— Да что вы к ней прицепились! — вспылил я.

Он был вдвое старше меня и мог бы доставить меня на место в два счета, но не сделал этого.

— Она была не в себе незадолго до убийства, — пояснил мне Мартынов как маленькому. — Ив таком состоянии, когда ей казалось, что Самсонов ее унизил…

— Он не только ее унизил, — буркнул я.

— Кого же еще?

— А хотя бы Загорского, — вспомнил я.

— Загорского? — заинтересовался Мартынов.

— Ну конечно. Самсонов избил Альфреда.

— Вчера? — уточнил мой собеседник.

— Да. Во время нашей вечеринки.

— Из-за чего?

— Не из-за чего, — поправил я. — А из-за кого. Из-за меня.

Мартынов покачал головой.

— Ну ты даешь, — сказал он. — Все, что там происходило, обязательно было связано с тобой.

Ему хотелось пошутить, но мне было не до шуток.

— Так что там с Загорским?

— Самсонов избил его, — сказал я. — На кухне. Я случайно увидел.

Глава 27

Мне пришлось все рассказать. Бобров и Мартынов выслушали меня с каменными выражениями лиц. Появление еще одного подозреваемого их не обрадовало, поскольку путало карты.

— Но это еще не все, — мстительно сказал я. — Можете и администратора нашего, Демина, подозревать.

— Почему же Демина? — вяло уточнил Мартынов.

Причину упадка его настроения я прекрасно знал. Слишком много участников — и никаких зацепок. А позади бессонная ночь.

— У них — у Демина с Самсоновым — тоже был конфликт, — подсказал я. — Демин деньги приворовывал, как мне кажется. А Самсонов об этом узнал. И у них с Деминым состоялся очень неприятный разговор.

Мартынов тяжело вздохнул. Мы с Бобровым смотрели на него с сочувствием.

— Идиотская ситуация, — сказал Мартынов. — Называется «подозреваются все».

— Вы найдете его, — проявил я осторожный оптимизм.

— Кого?

— Убийцу.

— Не сомневаюсь. — Мартынов усмехнулся.

Это была усмешка смертельно уставшего человека.

— Трудности возникают, когда убийство заказное. Попробуй того киллера найти. А здесь все на виду — подвыпившая компания, в которой каждый из присутствующих имел зуб на своего шефа. Два или три дня — и мы найдем его.

— Вы всех отпустите? — спросил я. — Или будете держать под стражей?

Мартынов снова вздохнул. Наверное, я прикоснулся к больной для него теме.

— Я должен всю вашу компанию отпустить. Но не сделаю этого.

Он поднял глаза, и я увидел в его взгляде холодную решимость человека, сделавшего свой выбор.

— Я буду допрашивать их всех беспрерывно по двадцать четыре часа в сутки, и это будет продолжаться до тех пор, пока не обнаружится убийца.

— А если не обнаружится? — подсказал осторожный Бобров. — Тогда вам не сносить головы.

— Я все равно его найду!

Было заметно, что Мартынов закусил удила и уже не остановится.

— Вы никому конкретно не можете предъявить обвинение, — попытался охладить его Бобров. — И потому никого не можете арестовать. Как бывший бухгалтер, он тщательно все просчитал. Мартынов смотрел в окно и молчал. По нему было видно, что он ужасно злится — то ли, его \ можно понять! Стоит только отпустить подозреваемых, и все неимоверно усложнится. Убийца получит передышку, и если он просто исчезнет — это будет еще самое лучшее, что может произойти; Тогда мы, по крайней мере, будем знать, кто же убил Самсонова. А если этот человек окажется умнее, он вообще ничего не будет предпринимать. И тогда вероятность того, что он будет вычислен, становится минимальной.

— Есть только один способ, — сказал я.

Бобров и Мартынов одновременно обернулись ко мне.

— Не раскрывайте меня. Пусть я останусь все тем же Женей Колодиным; провинциалом из Вологды, которого Самсонов взял в свою передачу на роль «придурка». Вы спокойно делаете свое дело, проводите следственные действия, вызываете людей на допросы. А я буду как все. Каким был и раньше.

— Он прав по-моему, — сказал Бобров. — Лазутчиком был, лазутчиком пусть и остается. По самсоновскому делу он накопал много интересного, и ничего не удалось бы разузнать, если бы он не видел ситуацию изнутри. Почему бы теперь не использовать тот же самый ход?

— Но при этом всех придется отпустить, — подсказал я.

Мартынов дернулся, но промолчал.

— Иначе ничего не получится, — настаивал я. — В камере не очень-то побеседуешь, да мы к тому же изолированы друг от друга.

— Можно подумать, что на свободе все не расползутся по своим норам, — буркнул Мартынов.

— На работе-то мы будем собираться.

— Какая работа? Самсонов мертв. Передача закроется, это уж наверняка.

Я усмехнулся с превосходством человека, мало-мальски постигшего секреты телевизионной кухни.

— Да вы что! — сказал я. — Кто же позволит этой передаче закрыться? Это огромные деньги! Это миллионы телезрителей! Это рейтинги!

Мартынов с сомнением посмотрел на меня.

— Алекперов найдет нового ведущего, — убежденно сказал я. — Вот увидите! «Шоу должно продолжаться». Слыхали такое?

— Он говорит дельные вещи, — оценил мои умственные способности Бобров и посмотрел На меня так, словно раньше имел другое представление о моем IQ. — Почему бы не попробовать? (Ай-кью — уровеньинтеллекта (англ.))

Мартынов взвесил все «за» и «против».

— Хорошо, — согласился он после долгой паузы. — Попробуем.

По его распоряжению мне принесли протоколы допросов всех участников несчастной вечеринки. Протоколы я читал долго и вдумчиво, но ничего для себя лично не прояснил, кроме одного — в какой-то отрезок времени, непосредственно перед убийством, наш невеликий коллектив распался и каждый, хотя бы ненадолго, был предоставлен самому себе.

— Ты поосторожнее, — попросил Мартынов. — Не покажи никому из своих, что знаешь о содержании этих протоколов.

Я кивнул. И сам понимал, что проявить осведомленность — значит раскрыть себя.

— Я выпущу всех, — сказал Мартынов.

— Никого конкретно не подозреваете? — на всякий случай уточнил я.

— Конкретно — нет. Значит — все на подозрении.

— И я под колпаком?

Больше всего мне понравилось в нем то, что он не стал юлить. Посмотрел мне прямо в глаза и ответил:

— И ты.

— Почему?

— Потому что и у тебя был повод.

Я даже не успел уточнить, что он имеет в виду, он сам сказал:

— Светлана.

Муж-рогоносец мне мог помешать, так это расшифровывалось. Лично для меня это представлялось не очень правдоподобным, поскольку я-то знал, что не убивал. А Мартынов просто обязан был и меня подозревать. Или он таким способом пытался добиться, чтобы я активнее искал убийцу? Найденный убийца — это как прощение всем нам, в том числе и мне. Я заглянул Мартынову в глаза. Но ничего не прочел в его взгляде.

Глава 28

Вся четверка стояла у входа, когда я вышел из здания. Хуже всех выглядела Светлана. Она будто постарела сразу лёт на двадцать. Густая сетка морщин и темные круги под глазами. Вдова. Мне стало ее так жалко, что я чуть не обнял ее при всех.

— Ну что? — сказал Загорский.

Ответ на это хотели знать все.

Я понял: Самсонов был человеком, который их всех объединял — таких непохожих и разных. Теперь команда рассыпалась. Каждый за себя. Но это чувство еще слишком непривычно и даже пугающе — и велик соблазн оставаться вместе как можно дольше.

— Может, посидим где-нибудь в кафе? — предложил, Кожемякин, — Помянем Самсонова.

— Еще чего! — дернул плечом Демин. — Меня всю ночь допрашивали, я с ног валюсь.

Кожемякин посмотрел на него с нескрываемой неприязнью, но Демин сделал вид, что не заметил этого. Или заметил, но ему сейчас все равно. Я прекрасно его понимал. Это была очень нехорошая ночь. Страшная ночь.

— Я — домой, — объявил Загорский.

— И я — подключился Демин.

Кожемякин яростно потер красные от бессонницы глаза.

— А ты? — уточнил он, обращаясь ко мне. Я неопределенно пожал плечами,

— Тут вот какая штука, — сказал неожиданно хриплым голосом Кожемякин. — Нам бы лучше было потолковать.

Обвел всех неприязненным и злым взглядом.

— О чем? — глухо поинтересовался Дёмин.

— О том, что было. О Самсонове.

При упоминании о Самсонове Светлана еще больше помертвела лицом. Старуха-старухой. У меня снова сжалось сердце.

— А что — Самсонов? — все так же хмуро уточнил Демин.

— То, что он мертв! — выпалил Кожемякин. — Замочили ведь Николаича! Кто-то из нас!

Я стоял ближе всех к Светлане и поэтому услышал, как она застонала — едва слышно. Я на всякий случай взял ее под руку, если она вдруг потеряет сознание.

— Ну почему так категорично? — со вздохом произнес Загорский:

Уж лучше бы он молчал. Кожемякин подступился к нему и не сильно, но, наверное, чувствительно ударил Загорского в грудь.

— Ты помолчи, козел! — прошипел он с такой ненавистью, что я понял еще мгновение, и он растерзает несчастного Альфреда.

Но этого не произошло. Между ними встал Демин.

— Не прыгай! — сказал он веско.

Светлана плакала.

— Козлы вонючие! — выкрикнул Кожемякин. — Завалили Николаича!

— Я представил, что будет очень скоро. Кожемякин напьется по обыкновению, и вот тогда ему уж лучше не опадаться. Наверное, нам действительна надо разойтись, хотя бы на время.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — шепнул Светлане.

Сквозь слезы — то ли ответ, то ли просто всхлип. Как хочешь, так и понимай.

— Мы уходим, — объявил я.

Демин и Загорский молчаливо продемонстрировали свою солидарность. Кожемякин остервенело сплюнул, развернулся и стремительно пошел прочь.

— Сволочь, — негромко сказал ему вслед враз осмелевший Загорский.

— Жуткая история, — примирительно сказал я. — У нас у всех нервы на взводе.

— Да плевать я хотел на нервы! — взорвался Загорский.

— А вот это напрасно. Убийца-то действительно находится среди нас.

Все трое одновременно воззрились на меня. Так смотрели, будто я сказал что-то очень для них удивительное. Но по их глазам я видел — думают точно так же.

— То-то же, — сказал я.

После этого я поймал машину, усадил Светлану на заднее сиденье, сам устроился рядом. Демин и Загорский сохраняли молчание все это время.

— Поехали, — сказал я водителю.

Светлана казалась неживой. Прошло много времени, прежде чем она произнесла первые слова.

— Мне не верится, — прошептала она. — Мне до сих пор не верится.

Я-то надеялся, что удастся избежать разговора на эту тему. Хотя бы первое время. Погладил ее ладонь.

— Как ужасно наказывает судьба, Женя. Мы совершаем какие-то поступки и думаем, что нам это не аукнется. А расплата наступает тотчас.

Не слова, а всхлипы.

— Я так любила его. Если бы ты только знал!

Лично для меня это было новостью.

— Да, — сказал я деревянным голосом. — Я тебя понимаю.

На самом деле я ни черта не понимал.

— Мы прожили с ним четыре года. А потом у нас все сломалось.

— Почему? — проявил я недежурный интерес.

— Не знаю. — Она пожала плечами и ладонью вытерла слезы на лице. — Так бывает. Вдруг приходит холод. Ты сопротивляешься, пытаешься его растопить — и ничего не получается.

Помолчали.

— Я думала, что все образуется. Ждала. И не дождалась.

О причине их разрыва она так ничего и не сказала. А причина должна быть. Пусть не причина, а какой-то повод.

— Кто был инициатором разрыва? Он? Или ты?

Светлана посмотрела на меня с невыразимой печалью, как обычно смотрят на недалеких умом людей:

— Ну как ты думаешь?

Значит, инициативу проявил Самсонов. Глупо было бы предполагать обратное. Лидер. И даже диктатор. Все всегда получалось так, как хотел он. Все — статисты. Он — режиссер. Вся жизнь — как грандиозная постановка.

— Ты ненавидела его за это?

Долгое молчание. После паузы:

— Тогда я думала, что ненавижу… После смерти ненавидеть, конечно, бессмысленно.

— Здесь! — сказал я отрывисто.

Светлана вздрогнула и обернулась ко мне. Водитель затормозил. Только теперь Светлана заметила, что мы приехали.

— Ты поднимешься ко мне?

Я покачал головой.

— Я угощу тебя кофе, — сказала Светлана. — . Иначе: ты просто не доберешься до дома.

Вот тут она была права. Мы поднялись в ее квартиру, и когда я; переступил порог, понял — именно здесь она с Самсоновым и жила. До тех самых пор, пока они не расстались. Светлана стояла посреди комнаты, где она прожила счастливые месяцы. Тогда, с Самсоновым. Но почему они все-таки расстались?

— Ты была ему плохой женой?

Она вздрогнула и непонимающе посмотрела на меня. Тогда я повторил вопрос, не объясняя причин своего интереса.

— Смотря что под этим понимать, — ответила Светлана, подумав. — Мне казалось, что я делаю для него все, что ему больше нечего желать. Но выяснилось, что ему чего-то не хватало. Почему так?

Она спрашивала то ли саму себя, то ли от меня хотела услышать ответ. Я на, всякий случай промолчал.

— Никогда нельзя угадать, чего хочет мужчина. Что он ищет в женщине? А?

Посмотрела на меня вопросительно.

— Что вас к. нам влечет? Секс? Возможность забыть о быте? Или вам нужен хороший собеседник? Или просто почитатель ваших талантов?

— Не знаю, — честно признался я.

— Ну почему вы никогда ничему не можете дать объяснения? Почему вы совершаете поступки, а о причинах происходящего предоставляете догадываться.

Начиналась дискуссия, в которой вряд ли можно было найти истину.

— Ты обещала мне кофе, — напомнил я.

Светлана ушла на кухню: Я отправился следом.

Она двигалась размеренно и красиво. Никаких лишних жестов. Если бы не скорбное выражение ее вдовьего лица, она была бы очень похожа на мою мать.

— Я могу объяснить, что меня влекло к тебе.

Она резко обернулась. Не ожидала и поэтому выглядела удивленной.

— Лично меня, — уточнил я. — За всех мужчин отвечать не могу.

Светлана кивнула.

— Ты чем-то напоминаешь мне мать. Мальчишки никогда не вырастают, наверное. Вырастают, женятся, обзаводятся детьми и все равно в окружающих женщинах ищут образ матери.

Я говорил о себе и понимал, что это никак не может относиться к Самсонову. Насколько я его знал — он не мог искать для себя женщину-утешительницу, женщину, которая будет его оберегать. И Светлана это поняла. Покачала головой, показывая, что ничего нового я ей не открыл. О себе, возможно, что-то и сказал. Но не о Самсонове.

— Он вдруг сошелся с одной женщиной, — негромко сказала Светлина.

Она стояла ко мне вполоборота, и я видел, как у нее дрожит подбородок.

— Совсем молодая девчонка из аппаратной телецентра. Это было так неожиданно. И так…

Она запнулась.

— Так страшно. Когда приходит одиночество, почему-то пугаешься. И я тоже испугалась.

Ее подбородок дрожал, и потому лицо, и так некрасивое из-за перенесенных страданий, стало совсем нехорошим, и я опустил глаза, чтобы этого не видеть.

— Я думала, что все образуется. Но он отдалялся от меня все больше и больше. Даже когда расстался с этой… с той… — Она всхлипнула и покачала головой. — В чем-то я сама была виновата, конечно. Не надо было суетиться. Это я уже потом поняла. Но было поздно.

Провела рукой по лицу, размазывая слезы.

— Я иногда ловила на себе его взгляд. В нем был такой затаенный интерес, будто он присматривался — как я себя поведу. А я себя повела плохо.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Так боялась его потерять, что стала перед ним заискивать. И все погубила.

— Когда ты поняла, что ничего уже не будет?

Она неопределенно махнула рукой:

— Давно, Женя.

— Это было тяжело?

И опять она посмотрела на меня как на недоумка. Я понял, что в чем-то она права.

— Извини, — сказал я.

— Ничего, я уже привыкла. Привыкла к тому, что больно.

— Но вас, женщин, я тоже не понимаю, — признался я. — Видел ведь, как он с тобой обращался. С первого дня видел, как к вам пришел.

Самсонов тогда назвал ее прилюдно «экзальтированной шлюхой».

— И чем хуже с вами мужчины обращаются…

— Да, — с неожиданной легкостью подтвердила Светлана. — Почему-то так.

Я так опешил, что не нашелся, как ответить.

— Ты не обижайся, — попросила Светлана. — Но ты — вовсе не герой моего романа. И то, что у нас с тобой было, — ровным счетом ничего не значит. Нас с тобой Самсонов к этому подтолкнул, и он же нас фактически развел.

У меня, наверное, было слишком глупое выражение лица, потому что Светлана неожиданно протянула руку и погладила меня по волосам. Так гладят маленьких и несмышленых.

— Он ведь провоцировал меня, я видела. Уколол и хотел пронаблюдать за реакцией. Обычное дело для него.

Да, это я знал. Все его передачи были построены на этом приеме.

— Меня это задело. Но чего я хотела добиться? Отомстить ему? Или тоже сделать ему больно, чтобы узнал, каково это?

Она крутила со мной любовь, чтобы что-то доказать Самсонову. А скорее всего — что она пользуется успехом у мужчин и способна запросто обойтись без него. Самсонов же наблюдал за происходящим с равнодушием человека, который все знает наперед, а когда ему надоела эта комедия — все разрушил, одним щелчком. И тем самым показал, кто есть кто. Ни я, ни Светлана не котировались. Самсонов был хозяином, хозяином и остался. Я еще никогда не попадал в столь идиотское положение и почувствовал, как во мне поднимается волна ярости. Самсонова рядом нет. Зато была Светлана. Именно ей и предстояло испить эту чащу моего гнева. Я уже открыл было рот, но тут увидел лицо Светланы и осекся. Вы когда-нибудь видели глаза женщины, только что ставшей вдовой? Я смешался и опустил голову.:

Забытый кофе кипел на плите.

Она говорила, что ненавидела Самсонова тогда — когда они расстались. И. теперь я сравнил ее признание с тем ощущением ярости, которое только что испытал сам. О, это гремучая смесь! Я почти лишился рассудка. И вряд ли в случае с ней все было по-другому. Я поднял голову, посмотрел на Светлану, занятую кофе, и понял, что нет стопроцентной уверенности в ее невиновности. Она на все способна была в ту минуту. Она могла убить.

— Тебе с сахаром?

Я вздрогнул и опустил глаза.

— Д-да, — ответил с запинкой, собирая беспорядочно разбежавшиеся мысли.

Могла. К тому же я нашел ее в ванной комнате. Она так резко обернулась в тот раз. И смотрела на меня как-то так, — не сразу и определение подберешь. Не страх ли был в ее взгляде?

Глава 29

Я должен был сказать ей то, чего она пока не знала. Я не считал себя тонким психологом, но ожидал, что хоть что-то прояснится.

— Хотел сказать тебе одну вещь.

Светлана подняла голову. Я смотрел в ее глаза, стараясь уловить, когда в них мелькнет нечто, что приблизит меня к разгадке.

— Самсонов ничего не разрушал. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она покачала головой.

— Он не говорил мне, что ты — его жена.

В ее глазах я увидел недоумение и растерянность.

— Не он мне сказал, — настойчиво повторил я. — Совсем другой человек.

Она покачала головой. Не верила.

— Это правда, Светлана. Получилось совершенно случайно. Тот человек не знал, что я не в курсе, и проговорился безо всякого умысла. А когда он понял, что произошло, уже ничего нельзя было изменить.

Она заплакала так, будто и не выплакала все слезы в прошедшую ночь.

Слезинки скатывались в стремительно остывающий кофе. Возможно, именно так выглядит настоящее раскаяние. Она сделала неловкое движение, чашка с кофе опрокинулась и скатилась со стола, но Светлана, казалось, этого не заметила.

— Ты сильно его ненавидела?

Я увидел, как она замерла. Сидела, опустив голову, и молчала.

— Он не был виноват в том, что случилось, — сказал я.

Она подняла наконец голову. Во взгляде читались растерянность и боль.

— Зачем ты меня мучаешь?

— Ну что ты! — с фальшивым участием сказал я.

— Я сам себе не верил в эту минуту. А уж она — тем более.

— Как ты мог такое подумать?

— Какое? — дрогнул я.

— Как?! — воскликнула Светлана.

У нее снова задрожал подбородок. Истерика.

— Я убила Самсонова?! Которая его любила?!

— Ну что ты такое говоришь, — пробормотал я.

— Да ни один из вас ему в подметки не годится! Вы пыжитесь, стараясь казаться настоящими мужиками, а он им был!

Вот это слово — «был» — повергло ее в совершенно беспомощное состояние. Как будто только сейчас она поняла, что Самсонова уже нет. И больше никогда не будет. Она зарыдала и рухнула на стол. Это было настоящее горе. Искреннее. Я хотел ее успокоить, но не смел. Чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, случайно прикоснувшимся к такому, чего мне по причине малолетства и знать бы не следовало. И уйти я сейчас не мог. Уход был бы бегством. Оставалось сидеть и клясть себя за самонадеянность.

— Извини, — вдруг сказала Светлана и вышла из кухни.

Я слышал, как в ванной зашелестела вода. Светлана вернулась минут через пять. Слез не было, но ее выдавали глаза.

— Извини, — повторила она.

— Ты меня извини.

Она махнула рукой, давая понять, что прошает меня по причине моего скудоумия.

— Просто нервы сдают, — пробормотал я в свое оправдание. — Нелепая история. И тяжелая ночь.

Чувствовал, что говорю не то, и не мог остановиться.

— Ведь кто-то из нас! Ты понимаешь? Самое ужасное, что убил один из нас! И у меня голова кругом идет…

— Это не обязательно кто-то из наших.

— Разве? — изумился я.

— Ну конечно, — негромко и печально сказала Светлана. — У него были неприятности, ему угрожали, ты же сам был тому свидетелем.

Напоминала о случае, когда парочка незнакомцев пустила Самсонову кровь в его же собственном кабинете.

— Те ребята исчезли, — напомнил я. — А «хвост», который все последние дни повсюду таскался за Самсоновым, оказался обычной «наружкой». Милиция его сопровождала, только и всего.

— Но почему?

— Что «почему»? — не понял я.

— Зачем милиция следила за Сергеем?

— Не знаю, — проявил я осторожность. — Может, он попросил, чтобы его сопровождали…

— «Попросил»! — фыркнула Светлана. — Ты бы видел, как он злился, когда они тянулись за нами.

— Может, другая какая причина, — пошел я на попятный. — Но факт — ребята, которые угрожали Самсонову, исчезли. Никто их не видел. Так что на них эту смерть не спишешь. Если только не допустить, что они незаметно проникли в гараж…

— Они не могли незаметно проникнуть в гараж.

— Почему?

— Потому что снаружи дверь в гараж можно открыть только ключом.

— Вот они и открыли. Светлана покачала головой:

— Ключ от гаража только один.

И Мартынов мне говорил то же самое.

— Было три штуки, но два из них я потеряла. Еще когда мы жили вместе. А третий Самсонов всегда носил с собой. У него была такая связка ключей — на металлическом кольце.

Точно, была. Я видел. Мне эту связку показывал Мартынов.

— Вот видишь, — сказал я. — На тех ребят убийство не повесишь.

Она посмотрела мне в глаза тягуче-долгим и тоскливым взглядом, и я понял, почему она вцепилась в тех ребят — потому что, если их отбросить, остаемся только мы: я, она, Демин, Загорский и Кожемякин. И убийцу надо выбирать из нас. Не хочется, потому что это страшно. Но по-другому не получается.

— Я в вашей компании человек новый, — продолжал я, — И многого еще не знаю. К людям не успел как следует присмотреться. Но ты-то там не первый день.

Светлана смотрела на меня выжидательно. Но уже догадалась — по глазам видно, — о чем я хочу ее спросить.

— Это коллектив. Там всякое бывает. И ссоры, и недоразумения. На твоей памяти Самсонов кого-нибудь обидел, я имею в виду — по-настоящему?

Поскольку она была совсем не глупой женщиной, то сразу конечно же отделила зерна смысла от словесной шелухи, И замерла, не говоря ничего. Потому что я спрашивал ее — кто, кто, по ее мнению, мог убить Самсонова. Хотел, чтобы она пальчиком ткнула.

— Не знаю, — пробормотала после долгих раздумий.

Я смотрел ей в глаза, будто хотел загипнотизировать, но у меня ничего не получилось.

Через час я ушёл от нее. Она не пыталась меня удержать. Мне пришлось взять машину, потому что на метро я попросту не добрался бы до своей квартиры. В голове шумело, и ноги подкашивались. Страшная ночь напоминала о себе.

Я думал, что засну сразу же, как только доберусь до постели. Но пять минут сна у меня все же отняли. Телефонный звонок.

Это была Марина.

— Ты опять провел ночь в квартире жены? — осведомилась она, даже не поздоровавшись. — Я звонила тебе.

— Я только что вернулся.

— От жены?

— От тещи! — взорвался Я. — На блины ездил!

Она могла, конечно, бросить трубку, и я остался бы виноватым. Но этого не произошло.

— Я соскучилась по тебе, — сказала она примирительно.

Вот тогда я и почувствовал себя неправым.

— Извини. У меня была жуткая ночь.

— Что-то случилось?

— Да. Самсонова убили.-

Марина охнула и замолчала.

Я тоже молчал.

— Самсонов — это тот самый? — уточнила она на всякий случай.

— Да.

Тот самый Самсонов. Телезвезда. Любимец всей страны.

— Какой кошмар! — сказала Марина.

Я абсолютно был с ней согласен.

— Когда это случилось?

— Вчера вечером.

Было слышно, как она вздохнула.

— Я чертовски устал, — признался я.

— Хочешь отдохнуть?

— Да.

— Отдыхай. — Она снова вздохнула. — А я буду ждать.

— Чего?

— Ни чего, — поправила она меня, — а кого. Тебя.

На весь огромный город это был единственный человек, который готов был меня ждать. Кто не испытывал чувства теплой признательности к кому-либо, тот никогда меня не поймет.

— Маринка! Тебе, конечно, никогда не быть моей женой, но ты для меня лучше, чем жена.

— А так бывает? — не поверила она.

Ее голос не давал мне утонуть в черной промоине одиночества.

— Бывает. Сейчас я отосплюсь, а вечером мне позвони.

— Во сколько?

— В шесть.

— Ну что ты! — засмеялась она. — Я как-никак замужняя женщина, и в шесть буду кормить своего благоверного котлетами.

— Значит, в три.

— А ты успеешь отдохнуть?

— Ну конечно.

— Смотри! — снова засмеялась она, — Уставший ты мне не нужен.

— Правда? — опечалился я.

— Конечно, я вру. Ты мне нужен любой.

А может, плюнуть на все условности? Отобью ее у мужа и увезу в Вологду. Чего она вцепилась в эту московскую квартиру?

— Я целую тебя, — прошептала Марина.

Уедет со мной. И ни о чем не будет жалеть. Вот только закончим это дело с Самсоновым.

Вспомнив о Самсонове, я помрачнел. Нет ничего хуже, чем от грез возвращаться к действительности.

— Пока!

— Так я позвоню тебе в три!

— Зачем звонить? Просто приезжай.

Я положил трубку, добрался до кровати и тут же отключился.

Глава 30

Гроб с телом Самсонова стоял в вестибюле телецентра. Очередь желающих проститься была огромной, она растянулась по улице едва не на километр, и десятки милиционеров с трудом поддерживали порядок.

Я увидел эту очередь рано утром, когда шел на работу, и в первый момент даже опешил. У меня сжалось сердце, и стало трудно дышать. Это была очень скорбная очередь. Самая печальная из всех, какие мне доводилось видеть. Пока я шел мимо этих людей — молодых и старых, одетых кое-как или очень даже прилично — и почему-то старался не встречаться с ними взглядами. Это было непонятное и, неприятное чувство. Я прошмыгнул мимо охранника в здание, но и здесь, под защитой стен, не чувствовал себя более уверенным. Особенно неловко было при встрече с теми, кто меня. знал. Эти люди смотрели на меня с состраданием, а мне казалось — с подозрительностью и неприязнью. Как будто лично я был виноват в гибели Самсонова.

Наши уже собрались. Сидели в самсоновском кабинете, и вид у них был понурый. Вещи Самсонова представлялись печальным напоминанием о человеке, которого уже нет. К ним никто и не притрагивался. Не смели.

Я пристроился в углу и тоже затих. Никто не, поздоровался со мной, и я ни с кем не перебросился ни единым словом. Мы просто молча сидели и как будто чего-то ждали, хотя и сами не знали — чего. Знал Самсонов. Но теперь его не было. Я вновь. подумал о том, что один только он нас объединял и направлял. Настоящий хозяин

Очень скоро появился Алекперов. Он был в иссиня-черном костюме и идеально белой рубашке. Галстук заткнул строгой на вид и чертовски дорогой булавкой. Так скорбят настоящие боссы. Он поздоровался с нами — печально и сочувствующе, — но никому не подал руки, держал дистанцию. Выразил нам соболезнование и сказал, что пора бы нам появиться у гроба с телом покойного. Каждый из нас этого хотел. И каждый страшился, я по лицам видел, И все-таки подчинились.

Мы спустились вниз, в вестибюль. Центральная его часть, там, где стоял гроб, была ярко освещена. Я подумал, что напрасно его не загримировали как следует. Люди шли сплошным непрерывным потоком. Я видел, что многие плачут. Какая-то женщина, увидев мертвого Самсонова в гробу, застонала и повалилась на идущих рядом людей. Мы встали почетным караулом. Суетившиеся в зале телевизионщики и корреспонденты переключились на нас, слепя вспышками блицев. Они делали едва ли не самые сенсационные кадры в своей биографии, потому что мы представляли для них интерес не только как соратники известного всей стране Самсонова, но и как группа, в которой находится убийца. Он стоял среди нас с таким же скорбным выражением лица, как и у всех. Сверкали блицы. Мне было мерзко и стыдно, хотелось уйти, но я не смел этого сделать и стоял, вглядываясь в спокойное лицо несчастного Самсонова.

Когда корреспонденты потеряли к нам интерес, нас вывели из вестибюля. Свою задачу на данный момент мы, следовательно, выполнили Мы со Светланой шли позади всех, я поддерживал ее под руку, потому что она была очень плоха в эти минуты. Не сговариваясь, мы направились к самсоновекому кабинету. Он притягивал нас как магнит. Но на полпути нас перехватили и препроводили в кабинет Алекперова. Я поразился, увидев его. На нем уже не было того траурно-черного пиджака, в которой он спускался вместе с нами в вестибюль. Там, в лучах софитов, он всем своим видом демонстрировал скорбь. Декорации сменились, потому что жизнь продолжалась, и мгновенно сменилась маска Алекперова.

— Я решил поговорить с вами именно сейчас, — сказал босс. — Страшная история. Нелепая смерть. Сергея нам никто не заменит. Такие люди рождаются раз в столетие, и пока на горизонте я никого не вижу, кто мог хотя бы приблизиться к нему.

Он обвел нас взглядом, словно хотел определить, не будет ли возражений. Все молчали.

— Мы уже ничего не можем поправить. Его нет с нами. Что нам остается? Только помнить, каким он был. И еще — продолжать начатое им дело.

Я поднял голову, посмотрел на Алекперова и только теперь понял, что именно ради этой последней фразы он и завел разговор.

— Передача, которую, он делал, — это его детище. И я не прощу себе, если передача умрет вместе с Сергеем.

Он замолчал. И мы тоже молчали. В полной тишине было слышно, как жужжит кондиционер.

— Я хочу сохранить ваш коллектив. И пусть у вас все остается так, как было при Сергее. Вам сейчас будет нелегко, но мы поможем — деньгами, техникой. У вас пока есть задел — несколько передач, снятых еще Самсоновым. Я надеюсь, что вы используете этот запас времени с толком. Ведь были какие- то идеи, задумки. Снимайте. Если с идеями тяжело, мы поможем. Я дам вам толкового человека…

Да, Алекперов не даст умереть рейтинговой передаче. Он поставит на нее своего человека, и тот будет выдавать сюжет за сюжетом, а мы ему в этом станем помогать — как связующее звено между Самсоновым и новым руководителем передачи. Король умер — да здравствует король!

Самсонов лежал там, внизу, в вестибюле, в роскошном гробу, он еще не был погребен, а здесь, в кабинете, уже говорили о его преемнике. Это выглядело бы оскорбительным и неуместным, если бы не талант Алекперова любую тему преподносить в соответствующей моменту упаковке. Он не предложил нам поскорее забыть Самсонова и присягнуть новому королю, он просил нас продолжить его, Самсонова, дело. Огромная разница! Не предательство, а память об ушедшем. Я вспомнил, как когда-то он сказал Самсонову: «Ты не дипломат». А вот Алекперов был преотличнейший дипломат. Мастер интриги. Не каждому дано.

Все промолчали. Со стороны это выглядело как молчаливое одобрение. Алекперов распрощался с нами, пообещав очень скоро снова с нами встретиться.

Мы шли по коридору, и никто не проронил ни слова. Только в самсоновском кабинете Демин не выдержал:

— Как он удачно все повернул!

Уловил общее настроение и озвучил его.

— Теперь дадут нам какого-нибудь дундука, делая вид, что он и Самсонов — совершенно одно и то же, и под этим соусом начнут штамповать передачи.

— Мы-то остаемся, — меланхолично напомнил Загорский. — А вместе с нами дух…

— Дух в коллективе зависит от руководителя, — наставительно произнес Демин. — И если над нами поставят шефа, кого-нибудь из чужих…

— Самсонова все равно не вернуть, — вздохнул Кожемякин.

Возразить было нечего.

— Как-то оно утрясется, — предположил Загорский.

— Само, без нас, не утрясется, парировал Демин. — И мы должны настоять на своем;

— Это без меня, — объявил Загорский. — Я вообще улетаю в Германию.

— Надолго?

— На несколько дней.

— Тебя не выпустят, Альфред.

— Это еще почему?

— Из-за того, что случилось.

Подразумевалось — из-за убийства. Загорский только пожал плечами.

— С нас не взяли подписку о невыезде, — возразил он. — Так что я волен делать то, что считаю нужным.

Я видел, что Кожемякин покусывает губы и чем-то чрезвычайно озабочен.

— И все равно мы должны доказать свое, — упрямо гнул Демин,

Он не успел развить эту мысль, потому что Кожемякин уже подвел итог своим размышлениям и спросил, ни на кого не глядя:

— А что это ты за бугор навострился?

Альфред, стараясь сохранять спокойствие, посмотрел на Кожемякина, но по-прежнему молчал, — видимо, додумывал, как лучше ответить. А Кожемякин сфокусировал наконец взгляд на лице Альфреда, и это был очень нехороший взгляд, под которым Загорский даже уменьшился, в размерах.

— Ну! — подбодрил Кожемякин своего собеседника тоном, который не предвещал ничего хорошего.

— Я не собираюсь давать, отчет…

— Это ты не собираешься, — веско сказал Кожемякин. — А я вот по-другому мыслю.

Он подошел к Альфреду и взял его за ворот рубашки. В другое время Загорский ни за что не позволил бы такой фамильярности по отношению к себе, но сейчас почему-то не высказывал неудовольствия.

— Сваливаешь? — с неприятной участливостью осведомился Кожемякин.

Загорский дернулся, но его крепко держали за ворот.

— Что такое?! — грубо, но испуганно спросил он.

— Сваливаешь, — определил Кожемякин. — Нам на нары тропу мостишь.

Это выглядело как прямое обвинение Загорскому, но никто из присутствующих не остановил Кожемякина.

— Я давно собирался, — пробормотал Загорский. — Еще до гибели Самсонова.

— Да?

— Давно! — упрямо повторил Загорский; — Он вот может подтвердить. Кивок в мою сторону.

Все посмотрели на меня. Я кивнул, подтверждая, что именно так и было. Но на Кожемякина это не произвело ни малейшего впечатления.

— Алиби себе готовил? — понимающе сказал он. — Я тебя насквозь вижу, козел вонючий.

Загорский дернулся, но встать со стула не успел. Кожемякин ударил его пятерней в лицо.

— Прекрати! — крикнула Светлана.

— А ты его не жалей, — ощерился Кожемякин. — Ты у него спроси, что за разговор у них с Самсоновым был — как раз за пятнадцать минут до убийства.

Все посмотрели на Загорского. Он совсем уменьшился в размерах.

— Ну! — подбодрил его Кожемякин.

Загорский молчал.

— Ты расскажи нам, Альфред, за что по очкам получил от Самсонова. Ты еще расскажи, что ты там Самсонову в спину шипел.

— Это на кухне, что ли? — вспомнил я.

— Точно! — обрадовался Кожемякин. — И ты видел, да? Что-то я тебя не припоминаю там.

— В самом начале, — сказал я. — Когда все начиналось…

Теперь и Демин и Светлана смотрели на Альфреда с повышенным интересом. Картина происшедшего приобретала черты правдоподобия. Альфред выглядел неважно. Была какая-то нехорошая бледность в его лице.

— Мы повздорили, — сказал он, старательно пряча глаза. — Но это еще не значит, что надо делать какие-то выводы из происшедшего.

— Из происшедшего не надо, — неожиданно легко согласился Кожемякин. — А вот из слов твоих очень интересная штука получается. Что ты сказал напоследок Самсонову в спину? А?

Загорский закусил губу.

— Ты скажи, — посоветовал Кожемякин. — Я-то слышал, но другим тоже интересно.

— Это же не всерьез было.

— А ты все-таки скажи.

Но у Загорского на Зто не хватило духа. И Кожемякин ему помог:

— Ты пригрозил Самсонову! Не забыл? Так и сказал ему: «Убью!» — Это правда? — резко произнес, почти выкрикнул Демин.

Загорский поднял глаза. Он мог бы назвать это ложью, потому что никто из присутствующих, кроме Кожемякина, не был тому свидетелем. Но он сказал:

— Да. — И тут же добавил: — Но это было не всерьез.

Наверное, он и сам понимал, что последняя его фраза ровным счетом ничего не меняет.

Глава 31

Самсонова хоронили на Ваганьковском кладбище. Было много людей, цветов, слез и бестолковщины. Милицейское оцепление с трудом сдерживало напор желающих приобщиться к прощанию.

Загорского среди нас на этот раз не было. Его арестовали накануне вечером. Он грозился убить, и это дало Мартынову возможность упечь Альфреда за решетку. Следователь не мог сейчас добраться до всех и начал с Загорского.

Светлана рыдала над гробом. Мы по-мужски крепились, но и у Демина, и у Кожемякина, и у меня в глазах стояли слезы.

Светлану пришлось вести под руки. С одной стороны я, с другой — Кожемякин. Демин шел рядом со мной.

— Будут поминки, — сказал он. — Надо бы поехать.

Это было приглашение из разряда тех, от которых не отказываются. Я кивнул.

— С Загорским-то как получилось, — неожиданно произнес Демин.

Я вопросительно посмотрел на него, потому что не знал, что имеется в виду.

— Ты веришь в то, что это он… — Демин не закончил фразу, потому что ему нелегко, наверное, было произнести слово «убил». Я подумал и неопределенно пожал плечами.

— А я не верю, — сказал он.

.— Они не; любили друг друга, — напомнил я.

— Ну и что?

А действительно — что? И с Деминым у покойного были трения, и со Светланой не самые лучшие отношения.

— Им выгодно искать убийцу среди нас, — сказал Демин, не объясняя кому это — «им». — Ты обратил внимание на то, как ведет себя Алекперов? Держит с нами дистанцию. Ты понял? Всех нас чохом подозревает.

— Почему бы и нет? — буркнул я. — Ведь понятно, что кто-то из нас это сделал.

— Но не все же вместе! А Алекперов выжидает, как оно обернётся. И передачу хочет сохранить, и чистеньким остаться, когда убийцу найдут. Ему бы как сейчас действовать? Поговорить с нами по-людски. Тому новое место предложить, тому денег добавить. Ведь правильно? А он нас оставляет на исходных позициях и со стороны приглашает какого-то варяга.

Я уже начал смутно о чем-то догадываться, но пока не понял всего

— Придет новый человек. — продолжал Демин. — Начнет нас ломать через колено. Он пришлый! Ты понимаешь? Ему ни дух передачи не постичь, ни с нами не сойтись по-доброму. Ты думаешь, он вот тебе зарплату поднимет? Или повышение предложит? Ни черта! Мы им нужны как ширма. Вот, мол, люди, которые с Самсоновым работали. Так что продукт вы, телезрители, получаете тот же самый. А на деле — чистое надувательство.

Демин заглянул мне в глаза:

— Пойдешь администратором в группу? Твоя зарплата вырастет вдвое.

— Не понимаю, — признался я. — Какая группа? Какой администратор?

— Наша группа, — терпеливо пояснил он,

Я хотел напомнить ему, что администратор у нас он, и куда же это он собирается от нас уйти, но вдруг понял, что как раз Демин никуда уходить и не собирается. Эту мою догадку он тотчас подтвердил.

— Нам не нужен варяг со стороны, — сказал Демин уверенно. — Он убьет нашу передачу. Только мы сами можем ее. продолжать. Я возьму на себя управленческие функции…

Он встанет на место Самсонова, я займу его место, всем остальным он поднимет зарплату — и никто со стороны нам не нужен. Так следовало его понимать.

— Я уже говорил с Алексеем… Я посмотрел Демину в глаза.

— Он согласен, — закончил он свою мысль. Значит, Кожемякин готов к такому раскладу. Я с трудом удержал вздох. Мертвого Самсонова только что забросали землей. А жизнь уже бурлит, и живые интригуют.

— Я не хочу сейчас говорить об этом.

— И напрасно! — оценил Демин. — Нас попробуют подмять, вот увидишь. И полугода не пройдет, как никого из нас в передаче не останется. Заменят своими людьми.

Я и не собирался оставаться с ними так долго. Сразу, как только отыщется убийца Самсонова, я возвращусь в Вологду. Но ничего такого я Демину не сказал.

— Подумаю, — буркнул.

Только чтобы он отвязался. Мы сели в машину.

— Будут поминки, — шепнул я Светлане.

Она посмотрела на меня черными от горя глазами и ничего не ответила.

«Она не могла убить, — вдруг понял я. — Не способна. Слишком сильно любила. Вместе с Самсоновым она сама умерла. Так что искать надо среди этой троицы: Загорский, Демин, Кожемякин». Кожемякина я ставил на самое последнее место. Почему? Не мог себе объяснить.

Глава 32

Поминали Самсонова в ресторане. Сначала, как мне сказали, собирались накрыть столы в его загородном доме, но после передумали, поскольку в том доме он был убит.

Я сел рядом со Светланой, потому что она, увидев два свободных места за столом, взяла меня за руку и усадила подле себя, так что Кожемякин и Демин, которые вошли в ресторан вместе с нами, потоптавшись в некоторой растерянности, были вынуждены пройти дальше.

— Я ненавижу их, — прошептала Светлана.

Это было полной неожиданностью для меня.

— Почему?

Она посмотрела на меня так, будто сомневалась, способен ли я ее понять.

— Ведь кто-то из них, — сказала она с давящей тоской.

Я, наверное, изменился в лице, потому что Светлана покачала головой и торопливо положила свою руку на мою:

— На тебя я не думаю.

— Почему? — опять спросил я.

Вместо ответа она невесело улыбнулась. Я так и не понял, почему именно мне была выдана индульгенция.

Алекперов предложил помянуть Самсонова. Он не говорил много, все уже было сказано там, на кладбище. Светлана заплакала — беззвучно, без слез. Страшный плач. Я старательно отводил глаза.

На многих похоронах мне доводилось бывать, по-всякому там обходилось, и по-разному вели себя присутствующие, но я еще не видел такой придавленности горем. Когда человек умирал, оставшиеся жить придумывали причину, позволявшую приглушить скорбь. «Он болел, — говорили они. — И так мучился!» Подразумевалось, что смерть избавила несчастного от мучений. Еще могли сказать: «Что ж, дети уже взрослые, успел поставить на ноги. Справился со своими земными делами, пора и отдохнуть». И какая бы ни придумывалась причина, всякий раз оказывалось, что человек ушел не из жизни, а именно от тягот жизни, и жалеть об этом надо, но не стоит убиваться.

С Самсоновым все было иначе. Он умер, когда для него лично все только начиналось. Несколько язвительный и временами несносный, но всегда блистательный Самсонов стремительно поднимался к вершине. Цель, которая маячила перед ним, была видна ему одному, никто не знал, где он остановится, но что это будет настоящий Успех, изумительный Успех, Успех, которого не будет больше ни у кого, кроме везунчика Самсонова, в этом никто не сомневался. Он был на виду, и миллионы глаз следили, как он поднимается все выше и выше; ему завидовали и ему поклонялись; он был символом, он был воплощением мечтаний миллионов. Его судьбу и его взлет каждый человек соотносил с собой, и искренне верил, что и он может точно так же, вот только еще капельку везения или еще чего-то, чему нет определения, но чего каждый ждет всю свою жизнь в сладком предвкушении, что судьба и ему улыбнется. И вдруг — крах. Нелепая смерть. Труп, засунутый в багажник собственной машины. Я всматривался в лица окружающих меня людей и видел растерянность, граничащую с унынием. Видеть это было невыносимо.

Светлана пила, не пропуская ни одной рюмки. Мне казалось, что она при этом совершенно не пьянеет. На всякий случай я придвинул ей салат и грибы, но она никак не прореагировала на мое участие. Она немало выпила, но лицо даже не порозовело. Была так же бледна, как и на кладбище.

Мимо нас прошел Алекперов. Увидев Светлану, он ободряюще ей кивнул. Светлана проводила его бесстрастным взглядом.

— Ничего у него не получится, — внезапно сказала она.

— Ты о чем?

— О передаче. Без Самсонова все умрет.

Я не стал перечить вдове — исключительно из вежливости. Она, наверное, уловила исходящий от меня холодок несогласия.

— Не получится, — повторила упрямо. — Сергей был сердцем программы.

— Алекперов ищет ему замену, — осторожно сказал я.

Она покачала головой, не соглашаясь.

— Замену кому? Самсонову? Чтобы делать такую передачу и делать ее так, как ее делал он, надо иметь особый талант, Женя. И особый характер. Надо уметь наблюдать, надо знать людей, надо их любить и в то же время немножечко их ненавидеть. Надо любить себя и в то же время отчетливо понимать, что ты — такой же, как все, кто тебя окружает. Надо быть сложным, Женя.

Это был точный портрет Самсонова. Один к одному.

— Демин хочет взять все на себя, — сказал». — По дороге с кладбища он со мной об этом говорил. Слышала, наверное?

Светлана отрицательно качнула головой.

— Он готов взять руководство программой на себя. Мне предложил занять его место. Не хочет, чтобы в передачу пришли чужие.

— На него это похоже, — бесстрастно сказала Светлана, так что было непонятно — то ли осуждает, то ли просто констатирует факт.

— С тобой он не говорил?

— Нет.

Ну, с вдовой-то он мог бы посоветоваться. Хотя бы ради приличия.

— Ему все это ни к чему — со мной разговаривать, — сказала Светлана. — У него сейчас горячаяпора. Борьба за деньги. — Она усмехнулась. — Понимает, что если удастся подмять под себя передачу, в этой жизни ему уже ничего не надо будет желать.

Не любила его, оказывается. Как и Самсонов. Она тотчас это подтвердила, будто прочитала мои мысли:

— Он очень скользкий, этот Демин. И до денег жадный. Вороватый.

Для меня это не было секретом, но я промолчал.

— Сергей его ловил несколько раз на воровстве. У них были неприятные такие беседы…

И это я видел. До рукоприкладства дело доходило.

— Почему же Самсонов его не прогнал?

Вместо ответа Светлана неопределенно пожала плечами.

— Может, он ценил Демина как хорошего организатора? — подсказал я.

— Дело не в том. Вокруг Сергея всегда крутилось столько людей, причем людей не без способностей, что замену Демину он подыскал бы в два счета. Он по другой причине держал Демина возле себя, как мне кажется. Типаж!

— Не понял, — признался я.

— Самсонов всех видел насквозь. И у него был просто какой-то нездоровый интерес к людям. Болезненный интерес. Мне иногда казалось, что он нас коллекционирует. Приближает к себе и рассматривает, разве что лупу в руку не берет. И расставаться с людьми ему просто жалко. Ну это все равно что какой-то экспонат из своей коллекции выбросить. Понимаешь? Вот собирает человек бабочек, всю жизнь собирает, и разве он хоть от одной из них откажется?

— Бабочки — это мы? — уточнил я.

— Да. Сергею Демин был интересен. И ты. И Загорский. И Кожемякин. И я. И герои всех его передач.

Он все о нас знал. И знал всем нам цену. Сам лично выставлял баллы.

— Я, когда поняла это, по-другому на многое стала смотреть. И девчонку эту простила…

— Какую девчонку?

— А вон ту, — махнула рукой вдоль стола, и я увидел молодую женщину в траурном черном платье. — Не она была виной тому, что произошло. Просто Сергей взял для своей коллекции еще один экспонат.

— Это та самая? Из аппаратной? — догадался я.

Светлана кивнула.

Значит, это и есть разлучница. Та, что разбила семью. Интересная. И совершенно не похожа на Светлану. Лицо тоньше и благороднее. Завитый локон ниспадает на несколько бледноватое лицо. Тургеневская девушка. Так это называется.

Я дождался, когда она вышла на балкон, и направился следом. Она стояла в одиночестве, опершись на перила, и задумчиво смотрела на крыши домов. Я встал рядом, не говоря ни слова.

— Я вас знаю, — сказала она неожиданно.

— Откуда?

— Видела в передаче. Вы ведь из команды Сергея, да?

— Да. Вы его знали?

— Знала.

Ни кокетства, ни наигранного смущения в голосе.

— Работали вместе?

— Да. Я в аппаратной работаю. Приходилось встречаться.

Так мы ни к чему не могли продвинуться.

— Я не буду искренним, если не скажу, что я кое-что уже знаю о вас.

— Вот как?

Конечно, ей надо сказать. Иначе мне ничего не удастся узнать от нее.

— Он питал к вам самые теплые чувства, — сказал я. — И некоторые даже считают вас разрушительницей семьи.

Она невесело улыбнулась, но не повернула головы.

— Это чушь, конечно. Сергея невозможно было подвигнуть на что-либо такое, чего он сам не желал.

— А если он чего-то желал, то остановить его было просто невозможно, — продолжил я.

— Вы правы.

Самым удивительным было то, что она говорила откровенно и не зажато. Во всем ее облике угадывалась грусть — не показная, настоящая. Так грустят любящие.

— Я не ожидал, что вы придете сюда.

— Почему? — пожала она плечом.

— Чтобы не встретиться с вдовой.

— Я такая же вдова, как и она.

— Вот как? — вырвалось у меня.

Она действительно его любила. Бабочка, которую Самсонов держал в руках и с интересом рассматривал.

— Мы так похожи со Светланой, — сказала она.

— Вы испытывали к ней какие-либо чувства?

Подумав немного, она ответила:

— Жалость. Жалость — это уже потом. А сначала, наверное, было торжество победительницы.

— Вы ее жалели?

— И себя тоже.

— Почему?

— Потому что женщину, которую оставил мужчина, можно только пожалеть.

— Феминистки не простили бы вам этих слов.

— Я не люблю феминисток.

— Вы первая женщина, от которой я слышу такие речи.

— Просто я не хочу быть независимой от мужчин. Все как раз наоборот.

Она сейчас говорила не о мужчинах вообще, а о Самсонове; Я понял.

— Женщина, которая могла бы привязать Сергея к себе на всю жизнь, была бы самой счастливой женщиной в мире, — сказала она.

— А такая женщина существует в природе?

Она покачала головой.

— Светлана, наверное, сердилась на вас?

— Нет.

— А откуда вы знаете?

— Я разговаривала с ней.

— Вот как? — искренне удивился я.

— Мы встречались с ней. Несколько раз. Когда нам уже нечего было делить.

Она печально улыбнулась.

— Самсонов мог вернуться? — спросил я. — К Светлане или к вам?

— Нет.

— Окончательный разрыв?

— Это не разрыв, — качнула головой. — Просто в один из дней вдруг начинаешь понимать, что человек тебе уже не принадлежит. Внешне все остается как было прежде — но только внешне.

— И Светлана тоже понимала, что ничего уже не склеить?

— Мне кажется, она еще надеялась.

По ее интонации я понял, что надеяться как раз и не следовало.

На балкон вышел Алекперов и с ним какие-то люди. Встали поодаль, закурили. Я встал за колонну, чтобы меня не видели.

— Алекперов хочет сохранить программу, — негромко сказал я.

Моя собеседница покачала головой:

— Не получится.

— Потому что нет Самсонова?

— Да.

Они со Светланой действительно были похожи.

— А могли женщины ненавидеть Самсонова? — осведомился я, теряя осторожность.

— Его могли только обожать.

Я все больше утверждался в мысли, что Светлана не имела к происшедшему никакого отношения. Загорский, Демин, Кожемякин. Один из них.

Глава 33

Собеседница очень скоро меня покинула. Я хотел проследовать за ней в зал, но увидел совсем близко, за колонной, Алекперова и Демина. Они о чем-то разговаривали, и я подумал, что мое присутствие рядом с ними может быть воспринято как нежелательное, и отступил в спасительную тень колонны. Сейчас, когда я не был увлечен разговором, до меня долетали их фразы.

— Положение очень непростое, — говорил Демин. — Смерть Самсонова здорово нас подкосила. К тому же не сбросить со счетов того, что говорят. Вам и самому, наверное, многое за последние дни доводилось слышать.

Демин сделал паузу. Алекперов промолчал. Возможно, он кивнул — я не видел. Но то, что Демин был прав, не вызывало сомнений. Из веселой передачи, которую делал Самсонов, «Вот так история!» превратилась в программу, которую готовили люди, его убившие. Никто и нигде еще не озвучил эту мысль прилюдно, но она, эта фраза, всенепременно выплывет, когда утихнет первая боль потери и начнется обычная каждодневная грызня за первые строчки в рейтинге телепередач. Не важно, от кого — будет исходить инициатива, но жирный ком грязи, и не один, в нас кинут непременно.

— Так в этом же и плюс, как ни ужасно это и звучит, — продолжал Демин. — Из-за случившегося возник такой интерес к нашей передаче, что уже зашкалило все рейтинги. Следующий выпуск, который снимался еще Самсоновым, будет смотреть вся страна. На одной рекламе телекомпания может сделать годовой бюджет.

Мне было слышно, как Демин коротко засмеялся.

— И если мы сможем поддержать этот интерес, Алексей Рустамович, если наши новые передачи будут не хуже прежних, телекомпания, которая заполучит права на новые выпуски, оставит далеко позади своих конкурентов.

— Да, — подтвердил Алекперов. — Вы, безусловно, правы.

Это не было вежливым поддакиванием. Мне даже показалось, что алекперовский голос звучит суховато. О причине я догадался — Демин почти открытым текстом сказал о том, что передача запросто может перекочевать на другой канал, и Алекперов без труда расшифровал направленное ему послание.

— Поэтому нам очень нужна ваша поддержка, Алексей Рустамович, — подсластил пилюлю Демин. — Я сейчас выскажу общее мнение нашей группы.

Сделал небольшую паузу.

— Нежелательно появление в передаче человека со стороны. Беда сплотила нас, мы чувствуем себя единым коллективом, и вторжение постороннего будет воспринято негативно. Чужак почти наверняка будет отторгнут, и это не каприз, а реакция людей, только что перенесших серьезную психологическую травму. Поэтому я прошу вас — не давите на нас сейчас. Дайте хотя бы небольшую передышку.

Я и раньше подозревал, что Демин очень даже не прост, но что он настолько хитер и коварен, оказалось для меня полнейшей неожиданностью. Из предварительного разговора со мной я понял, что он метит на место Самсонова и все, в том числе и этот разговор с Алекперовым, подчинено достижению желанной цели. Но он сумел так построить разговор, что все выглядело как забота о нормальной психологической атмосфере в группе. Получалось, что главное — это его просьба обеспечить нам щадящий режим, а не недопущение в коллектив нового руководителя. И по логике Алекперов сейчас должен был поинтересоваться, чем лично может нам помочь.

— Лично от меня что требуется? — осведомился босс.

И я в очередной раз поразился прозорливости Демина.

— Не ставьте над нами начальника, — проникновенным голосом сказал Демин.

Наверное, в этот момент он просительно заглядывал Алекперову в глаза.

— Программа не может существовать без руководителя, — ответил Алекперов, и снова я услышал в его голосе холодок.

— Я понимаю, Алексей Рустамович. Но мы тут прикинули…

Это не мы прикинули, а он, Демин, все уже просчитал.

— И получается, что я запросто мог бы взять на себя организаторские функции.

— У нас другие планы, — коротко ответил Алекперов.

Я понял, что стоит за его словами. Ему нужен свой человек, потому что руководитель программы — это не только организация съемочного процесса. В первую очередь это деньги, большие деньги, полноводная река, прокачиваемая через передачу. И тот, кто станет руководителем, будет лично определять направление и величину денежного потока. Одних только неучтенных рекламных денег в год по полумиллиону долларов. И это не считая всего остального. Поэтому Демину не быть руководителем. Алекперов давно хотел выдернуть эту передачу из-под Самсонова, но никак не получалось. Теперь вот случай помог, и этот шанс он уже не упустит. Если только Демин не настоит на своем. Демин это тоже понял, наверное. И сказал бесцветным голосом:

— Группа сейчас бурлит. И если людей поставить перед фактом, то я не поручусь, что они не уйдут на другой канал. Такие настроения присутствуют.

Я замер. Ай да Демин! Пошел ва-банк. Предупредил открытым текстом, что если руководство канала не признает его легитимным преемником Самсонова, канал лишится программы, то есть огромных денег. «Вот так история!» приносила рекламных денег едва ли не больше, чем все остальные развлекательные программы, вместе взятые. Я это знал. Демин знал. А Алекперов лучше нас знал. Поэтому он должен был сильно испугаться. Но, к моему изумлению, этого не случилось.

— Жалко, конечно, — совершенно спокойно ответил он. — Не хочется, чтобы это случилось. Но и насильно удерживать кого-либо не в моих правилах.

Возникла пауза. Демин, потрясенный, наверное, не меньше моего, медленно постигал услышанное. Что-то в его умозаключениях, наверное, не стыковалось, потому что он наконец спросил:

— Вам безразлично, останется программа на вашем канале или перейдет к конкурентам?

Не верил, что такое возможно.

— Программа останется у меня, — ответил Алекперов.

— Но мы же уйдем! — воскликнул Демин.

— А вы уйдете, — невозмутимо подтвердил Алекперов.

Он разделял нас и создаваемую нами программу. Я услышал, как засмеялся Демин.

— Если мы уйдем, Алексей Рустамович, то только вместе с программой.

— Я ее запатентовал.

Смех Демина оборвался. Хотел бы я сейчас видеть его лицо.

— Что? — У Демина так изменился голос, что я не сразу его узнал, как будто к разговору подключился кто-то третий.

— Я запатентовал программу «Вот так история!». Теперь ее название фактически является торговой маркой, и эта марка принадлежит мне.

— Вы шутите, — пробормотал Демин.

Он очень растерялся. Алекперов промолчал. Сильнейший имеет право не вдаваться в подробности. Значит, все правда.

— Не могли же вы так быстро это все провернуть, — все тем же неуверенным голосом произнес Демин.

— Заявку я подал давно. Самсонов не обращал внимания на подобные нюансы, и совершенно напрасно, скажу я вам.

— Так, значит, все проделывалось за спиной Самсонова, если бы он сейчас был жив — его просто поставили бы перед фактом.

Я не знаю, как Самсонов воспринял бы происшедшее. Но это сильный удар. Не каждый устоит. Демин вот, например, совсем скис.

— И что теперь? — спросил он.

— Ничего, — все так же спокойно отвечал Алекперов. — Продолжайте работать, как и прежде. Выдавайте новые сюжеты. Мне не хотелось бы все ломать и набирать новую команду:

Я услышал шаги. Алекперов уходил с поля боя, на котором он только что одержал всесокрушающую победу. Я дождался, пока он уйдет, и только после этого вышел из своего убежища. Демин стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз с обреченностью потенциального самоубийцы. Это был полный крах. Он даже не заметил меня.

— Душно, — сказал я, будто только что вышел из зала.

Демин обернул наконец ко мне свое лицо. В нем не было жизни.

— Вам плохо? — осведомился я.

— Н-нет.

Очень неуверенно сказал. Значит, ему не просто плохо, а очень плохо. Так бывает. И единственный выход — умереть, чтобы все проблемы разрешились разом. Я уже почти поверил, что он запросто способен сигануть с балкона на равнодушно-серый асфальт, и даже прикинул возможный исход… Насмерть, конечно, не убьется, не та высота, но руки-ноги поломает. Я на всякий случай встал ближе, чтобы воспрепятствовать, если он все же решится на прыжок. Кто бы мог подумать, что самсоновское место столь для него желанно?

— Ты думаешь, мы хваткие волки, Женя? — с тоской в голосе спросил Демин, глядя куда-то мимо меня. — Нет, мы — мелкие шавки.

Если бы я не слышал их с Алекперовым разговора, то ни за что не понял бы, что он имел в виду. Но сейчас мне оставалось лишь промолчать, чтобы не выдать ненароком своей осведомленности.

Глава 34

На лестничной площадке, у своей квартиры, я увидел Мартынова. Одетый в вылинявшую «джинсу», он сидел прямо на выщербленном полу и, когда я появился, буднично приветствовал: «А, вот и ты», — словно старшему следователю прокуратуры было не привыкать коротать время под чужой дверью, сидя на годами не мытом полу.

— Что-то случилось? — насторожился я.

— Ничего.

Мне показалось, что у него усталый вид.

— Давно ждете?

— Да.

— Извините, — на всякий случай сказал я.

— Ничего, мне не было скучно. Здесь какая-то девушка…

Я резко обернулся.

— Наверное, твоя, — определил Мартынов, — Мы поболтали с ней часик. Потом она ушла. — Он встал и потянулся. — А напрасно. Потому что ты пришел быстрее, чем можно было предполагать.

Я представил, как он смотрел на Марину цепким, оценивающим взглядом, и вдруг почувствовал прилив горячей ревности.

Вошли в квартиру. Мартынов прошелся, заглядывая во все углы с любопытством пса, попавшего в новую для него обстановку.

— Ничего квартирка, — оценил он. — Служебная?

— Для работы с агентурой, — пояснил я. — Выделили на время, пока я занимался Самсоновым.

Мартынов понимающе кивнул и поджал губы.

— Чаю хотите? Или кофе?

— Воды, — сказал он. — Холодной. Кипяченой. Он пил воду большими жадными глотками. И снова почему-то напомнил мне пса. Осушил стакан, поставил его на стол.

— С Загорским пока ничего, — сказал он. — Если тебя это интересует.

Конечно, интересует.

— Не дает показаний?

— Дает, да еще как — усмехнулся Мартынов. — Едва записывать успеваем. Но все не то.

Он говорил это ровным голосом, но я видел, как он раздосадован.

— Мы с ним беседовали почти сутки без перерыва. И — ничего.

— Может, он и не виноват? — попытался я выгородить несчастного Загорского.

— А может, виноват, — парировал Мартынов. — Просто нет у нас пока на него ничего.

— А экспертиза? — подсказал я. — Следы, отпечатки и все такое прочее?

— Какие следы? Там все затоптано, будто Мамай прошел. — Мартынов вздохнул.

— И что дальше? — спросил я.

— Ищем, — отрапортовал Мартынов.

— Пока только Загорского подозреваете?

— Мы всех подозреваем, Евгений. Просто Загорский — единственный, до которого мы смогли добраться без проблем. Не крикни он тогда Самсонову «Убью!», сейчас ходил бы на воле вместе с вами.

Мартынову, конечно, хотелось, чтобы «Убью!» мы накануне убийства крикнули хором. Тогда он имел бы законное основание упрятать всю группу в кутузку, где разговаривать с нами было бы намного легче.

— Загорский, кстати, ссылается на тебя, — неожиданно сказал Мартынов. — Говорит, что ты давно был в курсе его планов.

— Каких планов?

— Поездка в Германию, — пояснил Мартынов. — Он говорит, что собирался вылететь туда задолго до случившегося с Самсоновым, и ты можешь это подтвердить.

— Могу, — с чистым сердцем подтвердил я.

Мне было по-своему жаль Альфреда. К тому же я не был уверен до конца, что убил именно он. Но на Мартынова сказанное мной не произвело ни малейшего впечатления.

— А, это все чепуха, — махнул он рукой. — Парниша зарабатывал себе алиби.

— А если нет? Он действительно собирался в Германию, а Самсонов его не отпускал.

— Почему? Было много работы?

— Дело не в этом. Просто они недолюбливали друг друга, как мне кажется.

— И поэтому Самсонов проявлял неуступчивость?

— Да.

Мартынов пожал плечами. Было видно, что сказанное мной он не рассматривает как алиби.

— Ну хорошо. Оставим это. Лучше расскажи, как похороны прошли.

Вот зачем он пришел! Узнать, что новенького мне довелось раскопать. Хвастаться особенно было нечем. Я коротко рассказал о событиях дня. Мартынов меланхолично кивал. Ничего нового я к его знаниям, похоже, не добавил.

— Как там вдова? — осведомился он.

— Ей тяжело, — не принял я его отстраненного тона.

Тут он вспомнил, наверное, что между мной и Светланой что-то было, и ради приличия сочувственно вздохнул.

— Да, — сказал, придав голосу скорби. — Ей сейчас не позавидуешь.

Посмотрел на меня испытующе.

— Плакала? Я кивнул.

— На гроб падала? Рассудок теряла?

В его интонации мне послышалось что-то не очень хорошее. Я посмотрел Мартынову в глаза и вдруг понял, что он спрашивает — естественно ли вела себя Светлана, не было ли ее горе притворным. Я задохнулся от гнева и бешено завращал глазами.

— Ну-ну, — примирительно сказал Мартынов. Я тебя понял. — Придвинул мне стакан. — Принеси мне еще водички, пожалуйста.

Чертов психолог! Хочет, чтобы я поостыл, пока хожу туда-сюда. И я действительно немного успокоился.

— Я тебя о том дне хотел спросить, — сказал Мартынов и выразительно посмотрел на меня.

— Сегодня читал протокол твоего допроса и обратил внимание на то место, где ты рассказываешь об эпизоде с Кожемякиным.

— А что там с Кожемякиным? — насторожился я.

— Ты вышел из дома и стоял у входа.

— Да. Между Самсоновым и Светланой вспыхнула ссора, и я просто-напросто сбежал, чтобы ничего этого не видеть.

— И тут появился Кожемякин. Это произошло сразу?

— Сразу — это как?

— Ты вышел из дома — и увидел Кожемякина?

— Нет. Прошло некоторое время.

— Точнее, — требовательно сказал Мартынов.

— Пять или десять минут. — Точнее я сказать не мог.

— И он шел со стороны гаража, — подсказал Мартынов.

— Нет. Он появился из-за угла.

— Но за углом ведь гараж, — напомнил Мартынов.

Я обомлел. Потому что эта мысль не приходила мне в голову прежде. Кожемякин действительно шел оттуда. И там же очень скоро был найден труп. Сам же Кожемякин его и нашел. Случайно открыл багажник машины и сделал круглые глаза. А может, он знал? Еще до того, как открыть багажник.

— Ну, не знаю, — пробормотал я. — А что он сам по этому поводу говорит?

— Кто? — уточнил Мартынов. — Кожемякин?

— Да.

— А ничего. На допросе он даже не упомянул о том, что выходил из дома.

— Но почему он об этом умолчал?

— А потому, — ответил Мартынов и заглянул мне в глаза.

И только сейчас я понял, из-за кого он приехал ко мне и с таким терпением меня дожидался. Кожемякин. Это была его, Мартынова, новая версия.

Глава 35

Я хотел сказать Мартынову, что мне не очень верится в виновность Кожемякина, потому что видел, как тот накинулся на Загорского, когда заподозрил его в причастности к убийству. Да и вообще, как мне казалось, Кожемякин относился к Самсонову с неподдельным уважением. Но Мартынов меня опередил.

— Он ведь отбывал срок, — сказал Мартынов. — По очень серьезной статье. И к тому же шел со стороны гаража.

Два этих факта являлись для Мартынова определяющими.

— Мне трудно судить, — честно признался я. — Кожемякину с Самсоновым, кажется, делить нечего.

— Он ведь был пьян, — подсказал Мартынов.

— Кто?

— Кожемякин.

Я помолчал, вспоминая.

— Да.

— Вот видишь, — сказал Мартынов. — Это такая публика, которая едва примет на грудь, тут же бросается выяснять отношения. Из-за невпопад сказанного слова, иногда даже из-за взгляда. Не так посмотрели на него — и уже появляется нож.

Я покачал головой, показывая, что не согласен. Мартынов не стал меня с горячностью убеждать, сидел и смотрел на меня, ожидая пояснений. Он затем и пришел, чтобы получить информацию от человека, ежедневно общавшегося с Кожемякиным.

— Нет, — сказал я. — Это невозможно.

— Почему?

По выражению глаз Мартынова я видел, что он действительно хочет понять.

— У них с Самсоновым были какие-то особенные отношения. Не знаю, применимо ли здесь это слово, но Кожемякин Самсонова боготворил. Самсонов, любимец миллионов, почти что небожитель, к тому же просто богатый человек, вдруг взял и приблизил к себе вчерашнего зека, которому, если бы не этот выпавший счастливый билет, была бы одна дорога — в тюрьму. Он фактически спас Кожемякина, и тот это понимал.

— А спас-то зачем?

— У Самсонова об этом уже не спросишь. Но можно попробовать объяснить. Все дело в его интересе к разнообразию человеческих типов. Приблизит к себе, введет в круг избранных — и следит за человеком. Это у него в крови было — наблюдать. Помните, программа была такая — «Канал иллюзий»? Ведущий взял бомжа и на один день устроил ему райскую жизнь. Баня, салон парикмахера, магазины дорогой одежды, вечер в ресторане. Человек с самого дна, которому ничего этого в жизни не увидеть, вдруг попал в новые условия всего на день. И весь этот день за ним следил глазок видеокамеры.

Так вот здесь было то же самое. Кожемякин — человек из другого мира, Невежественный грубый. И вдруг для него начинается «Канал иллюзий».

Мартынов задумчиво смотрел на меня.

— Кожемякину жилось очень даже неплохо. И при всей своей ограниченности он не мог не понимать, что всем обязан Самсонову. Вот откуда в нем этот пиетет. Кто-то из нашей группы с гибелью Самсонова, возможно, что-либо и приобретал. Но Кожемякин только терял. Это однозначно.

— Ты уверен?

— Конечно! — убежденно сказал я. — Его недолюбливают.

— Кто?

— Все.

— За что?

— Я же объяснял — человек из другой, жизни. Инородное тело. Он держался в коллективе исключительно благодаря покровительству Самсонова.

— Самсонов умер, но Кожемякина ведь никто с работы не попросил, — напомнил Мартынов.

— А кто говорит, что это должно произойти немедленно? Процесс отторжения займет некоторое время. Никто не скажет Кожемякину прямо: «Уходи!» Просто сами собой сложатся обстоятельства, что у него не будет другого выхода, кроме как уйти. Мартынов кивнул, подтверждая, что ему такие коллизии знакомы.

— Я вас убедил?

— В чем? — не понял он.

— Что Кожемякину смерть Самсонова была совсем не выгодна.

Мартынов засмеялся;

— Если бы преступник всегда и во всем руководствовался соображениями выгоды, то процентов девяносто преступлений просто не совершалось бы. Когда-то Кожемякин порезал ножом человека ради его восемнадцати рублей, за что и получил шесть лет, которые отсидел полностью. В то время, ты этого, конечно, не помнишь, можно было заработать те же самые деньги за один день, разгружая вагоны на «Сортировке». За вычетом этого дня все остальные шесть лет, как ты понимаешь, Кожемякин мог бы не хлебать тюремную баланду, а жить в свое удовольствие.

В его словах была логика, которой я ничего не мог противопоставить. Мне оставалось только промолчать. И тут раздался звонок в дверь. Мартынов посмотрел на меня — почему-то с усмешкой.

— Твоя пассия, — сказал он. — Соскучилась.

Я направился к двери.

— Пусть она придет попозже, — попросил Мартынов. — Мне еще надо с тобой поговорить.

Я кивнул, хотя и не представлял, как отправлю Марину. Но это оказалась не она. Я очень удивился, увидев стоящего передо мной Константина Евгеньевича, Он опирался на трость и был, как всегда, великолепен.

…— Неотложное дело, — сказал Константин Евгеньевич. — Я могу войти?

— Да, конечно. — Я поспешно отступил от двери.

Константин Евгеньевич прошел мимо меня и направился в комнату, как это было в прошлый раз, и, как и в прошлый раз, я среагировал слишком поздно. Я попытался его остановить, но он уже переступил порог.

В комнате, к моему великому изумлению, Мартынова не было. Я покосился на оставленную приоткрытой дверь, ведущую в соседнюю комнату. Константин Евгеньевич тем временем уже опустился в продавленное кресло, в котором еще минуту назад сидел Мартынов.

— Как там у вас сейчас? — осведомился гость, глядя на меня внимательным взглядом умных глаз.

— Ничего, — неопределенно ответил я.

— Какой ужас! Кто бы мог подумать, что найдется человек, способный поднять руку на Самсонова.

Я был совершенно с ним согласен. Но пока его слова никак не объясняли причину визита, и я терпеливо ожидал продолжения.

— Не знаю, что там у вас произошло, но арест Альфреда кажется мне совершеннейшей нелепицей.

— Мне тоже, — искренне согласился я.

— Почему именно он?

А не вы все — так следовало понимать.

— Не знаю, — сказал я. — Говорят, Загорский угрожал Самсонову.

— Вы сами в это верите?

Подразумевалось, что я должен ответить отрицательно, но я знал то, чего не знал мой гость, — о конфликте между Загорским и Самсоновым. Поэтому я лишь неопределенно пожал плечами.

— Я уверен, что невиновность Альфреда будет доказана, — убежденно сказал Константин Евгеньевич.

Лично для меня цель его визита все еще не прояснилась.

— Очень жаль, что все сложилось так нескладно, — сказал гость. — Вы привыкли, наверное, к коллективу?

— Какая-то привязанность есть, конечно.

— Но не более того, — понимающе кивнул мой собеседник. — Что ж, расставаться, следовательно, вам будет не трудно.

— О каком расставании вы говорите?

— Вашу программу теперь закроют…

— Напротив, нам уже объявили, что от нас ждут новых сюжетов.

Константин Евгеньевич посмотрел на меня с мягкой иронией и уверенностью умудренного житейским опытом человека.

— Нет. Как бы обидно это ни было, но ничего не получится. «Вот так история!» — это программа Самсонова. И она уйдет вместе с ним. Ее еще попытаются сохранить, действуя по инерции, но очень скоро убедятся, что ушел самсоновский дух, она умерла вместе с ним. И тогда программу закроют.

Он посмотрел на меня так, словно предвидел мою судьбу. И ничего хорошего, судя по всему, меня не ожидало.

— Вы ведь не москвич, как мне помнится?

Я кивнул.

— Жаль, что первая ваша попытка завоевать Москву окончилась ничем.

Программу закроют, я останусь без работы, и у меня не будет иного выхода, кроме как возвратиться в Вологду. Вот каким виделось ему мое будущее.

— У вас никого нет в Москве, кто мог бы вам помочь?

— Нет, — запечалился я.

— Я бы не хотел, чтобы первая же встреча с этим городом закончилась вашим поражением. Я давно искал такого человека, как вы — молодого, умного, не избалованного жизнью. Считайте, что нас свело несчастье, которое тем не менее позволило нам сойтись. Хотите работать у меня?

Он посмотрел на меня внимательным и требовательным взглядом. Этот взгляд давил, не давая сделать очередной вздох. Я промычал что-то нечленораздельное.

— Мне нужен помощник, — сказал Константин Евгеньевич. — Не курьер, не секретарь, а именно помощник. Альтер эго. Мое второе «я».

В его взгляде появилась цепкость, как будто он старательно выуживал малейшие изменения моего настроения.

— Жизнь очень непроста, — продолжал он. — И кто же поможет и направит, как не человек, знающий здесь всех и вся? Кто поможет увидеть перспективу? И, это очень немаловажно, даст возможность не думать о материальной стороне жизни.

Он продолжал удерживать меня в поле своего цепкого взгляда.

— Я с уважением относился к Самсонову. И к делу, которым он занимался. Но в одном мы с ним наверняка разошлись бы, доведись нам работать вместе. Я имею в виду размер вознаграждения, которое он выплачивал людям. Потому что считаю, что платить надо по высшей ставке. Только тогда человек отдает работе всего себя.

Самсонов, следовательно, нам недоплачивал, так надо было понимать.

— Я буду платить вам больше, Евгений, — сказал гость, будто прочитав мои мысли. — Много больше.

Он не говорил — насколько, и речь, таким образом, пока шла лишь о моем принципиальном согласии

— А что я должен буду делать? — осведомился я.

У меня не было ни малейшего желания обсуждать эту тему по причине ее полной бесперспективности, но отказать сразу и бесповоротно почему-то не хватало духа.

— Меня очень подкосил арест Альфреда, — сказал Константин Евгеньевич. — Я очень рассчитывал на него, но… — Он развел руками. — Вы помните о поездке в Германию, о которой мы с вами говорили?

Я молча кивнул.

— Должен был лететь Загорский, а его арестовали. И теперь эта поездка станет началом вашей работы у меня. — Мой гость ободряюще улыбнулся.

Он с необыкновенным упорством возвращался к тому же самому вопросу. Я хотел было отказаться, но не успел. Потому что Константин Евгеньевич произнес:

— Естественно, лучше бы никому не говорить о том, что вы полетите в Германию вместо арестованного Альфреда.

— Почему? — вырвалось у меня.

Любопытство взяло верх.

— Загорский арестован, и сыщики, я думаю, сейчас суют свой нос во все дела, к которым он имел хотя бы малейшее отношение. В моем случае все чисто, но мне не хотелось бы терять время на объяснения с кем бы то ни было.

— Если все чисто, то бояться нечего, — хмыкнул я.

Это было вызывающе и дерзко, но мой гость не заметил этого или только сделал вид, что не заметил!

— Вы когда-нибудь сталкивались с представителями так называемых правоохранительных органов, Евгений?

Я ответил нечто невнятное.

— У них всегда очень много вопросов, — продолжил свою мысль Константин Евгеньевич. — Так много, что общение с этими людьми отнимает уйму времени. — Подумал и добавил: — И нервов.

Скользкий тип. Скользкий и неприятный, несмотря на всю свою лощеность. Я всегда старался держаться от таких подальше. Открытым текстом я ему этого, конечно, сказать не был готов, но решение выпроводить его возникло во мне окончательно. Я вскинул голову, готовясь объявить о своем отказе, и вдруг увидел Мартынова. Он выглядывал из-за приоткрытой двери и подавал недвусмысленные знаки, призывая ответить гостю согласием.

— Итак? — склонил голову набок мой гость, разглядывая меня с заинтересованным прищуром.

Мартынов сделал зверское лицо.

— Я подумаю, — сказал я, давая понять своим тоном, что почти согласен.

— Думать уже некогда, — скупо улыбнулся Константин Евгеньевич. — Времени у нас не осталось вовсе.

Я видел, что Мартынов в своем укрытии совсем извелся.

— Ну хорошо, — сказал я. — Что от меня требуется?

— Я знал, что мы договоримся.

Прозорливый тип. Какую-нибудь минуту назад я сам еще ни в чем не был уверен.

— Мне будет нужен ваш паспорт, Евгений, и фотографии для загранпаспорта.

— Это завтра, — предложил я, выгадывая время.

Константин Евгеньевич запротестовал, но я был непреклонен.

— Хорошо, — пошел он на попятный. — Но в первой половине дня, не позже.

Это я пообещал с чистым сердцем.

— Что еще?

— Пока больше ничего, — ответил он. — Я все сделаю за вас. На этой неделе вылетите в Германию.

У меня не было ни малейшего желания отправляться в Германию, но я не стал возражать, потому что видел лицо замершего в ожидании Мартынова. Мое молчание Константин Евгеньевич расценил как согласие. Поднялся из кресла и пожал мне руку. Он был очень скрытным человеком, и зачастую нельзя было понять, что именно он чувствует, но сейчас у него явно упал с души камень. Я, похоже, сильно его выручил, дав согласие.

— Вы говорили о каких-то книгах, — вспомнил я. — Еще тогда, в прошлый раз. С ними я и полечу в Германию?

— Да. Я передам вам их перед вылетом.

— Но чтобы все было законно! — проявил я осторожность.

Он покровительственно потрепал меня по плечу:

— Разрешение на вывоз есть. Я ведь вам говорил.

Я проводил его до двери. Прощаясь, он еще раз пожал мне руку и вышел за порог, постукивая своей роскошной тростью.

Мартынова я обнаружил сидящим в кресле.

— Кто такой? — отрывисто спросил он.

— Знакомый Загорского. Какой-то мафиози.

— Мафиози? — профессионально насторожился Мартынов.

— Если у человека на десяти пальцах рук помещается двадцать увесистых перстней, если он не хочет контактировать с милицией и в довершение всего совершенно непонятно, чем он зарабатывает на роскошную жизнь, то попробуйте подобрать для него другое определение.

Мартынов нервно покусывал губы, раздумывая.

— А, что за книги? — вдруг спросил он.

— Какие-то старинные фолианты. Загорский должен был доставить их в Германию, но арест все испортил.

— Интересная история, — пробормотал Мартынов. — А нам он совсем другое рассказывал.

— Загорский?

…— Он самый. Нет, про поездку в Германию он нам, конечно, поведал. Но о книгах речь не шла. Он сказал, что едет к приятелю, который несколько лет назад эмигрировал, Мы проверили — есть такой человек. Но что же он о книгах-то промолчал?

— Чем меньше человек скажет, тем меньше к нему вопросов, — выдвинул я версию.

— Нет, здесь другое. Скорее всего — контрабанда.

— Разрешение на вывоз у него есть, — напомнил я.

— А это мы проверим, — сухо засмеялся Мартынов, — Ты не расставайся с этим своим другом. Пусть он тебе документы на выезд готовит. А мы его тем временем прощупаем. Осторожненько так, чтобы ему не щекотно было.

И снова засмеялся.

Глава 36

По неимоверно опухшему лицу Кожемякина можно было заключить, что накануне он поминал усопшего, не щадя собственного здоровья. Он сидел отдельно, в самом углу, и безо всякого выражения во взгляде разглядывал заляпанные кладбищенской грязью ботинки. Кроме него, в самсоновском кабинете присутствовали Демин и Светлана. У нее было очень бледное лицо.

— Чего ждем? — спросил я, потому что повисшее молчание казалось мне невыносимо тяжелым;

— Алекперов попросил подняться к нему в половине десятого, — сказала Светлана.

У нас оставалось еще пятнадцать минут. Я откинулся на спинку стула и принялся рассматривать Кожемякина. Он выглядел подавленным и безвольным. Но у него за плечами было шесть лет тюрьмы: нанесение тяжких телесных повреждений, как сказал Мартынов. Так что внешность бывает обманчива.

— Пора, — объявил Демин.

По тому, с какой неохотой все поднялись, я понял, что правы те, кто предрекает нашей программе естественную смерть. Самсонов был заводилой всему. И глупо думать, что мы — пусть даже все вместе — сможем заменить его. Так, как при нем, уже не будет.

В алекперовский кабинет нас пригласили тотчас, едва мы вошли в приемную. Нас уже ждали. Кроме Алекперова, в кабинете находился еще один человек. Он был невысок и грузен и чем-то неуловимо напоминал Демина, только без усов. Он поздоровался с нами кивком, и в его глазах я увидел настороженность и затаенное напряжение.

— Доброе утро, — сказал нам Алекперов.

Он был в кремовом костюме и имел не то чтобы беззаботный, но вполне беспечальный вид. Я понял, что прошедшие накануне похороны лично для него уже ушли в прошлое. Алекперов подтвердил мою догадку уже в следующую секунду.

— Познакомьтесь, — сказал он. — Горяев Дмитрий Иванович.

«Безусый Демин» кивнул, не снимая с лица маску настороженности.

— Принято решение назначить его руководителем программы.

— Кем принято? — сухо осведомилась Светлана.

Я понял, что у Алекперова будут проблемы. Он и сам, наверное, это понял, но закалка, обретенная им в многочисленных передрягах, позволила ему сохранить внешнее спокойствие.

— Руководством канала, — пояснил он с вежливостью, с которой и следовало обращаться со свежеиспеченной вдовой.

— А разве творческая группа уже не участвует в решении подобных вопросов?

— Только в пределах своей компетенции, — перешел на более привычный для него язык Алекперов.

— Значит, все решено без нас?

Я посмотрел на Демина. Тот сидел, покусывая ус и разглядывая что-то на полированной поверхности стола. Интересно, поставил ли он Светлану в известность, что у программы уже есть хозяин? Мне бы не хотелось, чтобы она услышала это от Алекперова вот прямо сейчас, потому что это будет для нее сильным ударом. Очень сильным.

— Наверное, надо разграничить, какие вопросы решает руководство канала, а какие находятся в компетенции членов съемочной группы, — сказал Алекперов. — Все, что касается организационных и финансовых вопросов, — прерогатива руководства канала. Творческие же вопросы вам решать самим. Мы платим — вы снимаете. Разделение труда. Один из признаков нарождения цивилизации.

— Мы сами будем решать, как нам жить, — с необычной для нее жесткостью сказала Светлана.

Она сейчас была единственным бойцом среди нас. Остальные в силу разных причин предпочли не вмешиваться.

— А о чем, собственно, идет речь? — вдруг озаботился Алекперов. — В чем расхождения? Может быть, если мы определимся в этом, то окажется, что наши позиции не так уж сильно расходятся?

— Мы должны сохранить самостоятельность.

— В чем? — сказала Светлана.

Демин все так же покусывал нервно ус.

— Конкретнее, — попросил Алекперов.

— Кадровые вопросы, организационные, творческие.

— Не возражаю, — сказал Алекперов.

Все воззрились на него. Даже Демин оставил ус в покое.

— Вы не сказали ничего такого, с чем я не был бы согласен, — признал Алекперов. — У вас будут еще какие-нибудь пожелания?

— Нет, — сказала Светлана.

— Я обещаю, что ни один человек не будет вам навязываться вопреки вашему желанию. Я обещаю, что вы не будете снимать то, чего снимать не хотите. Я обещаю, что никто из вашего коллектива не будет уволен против его воли. Этого достаточно?

— Вполне, — после долгой паузы ответила Светлана.

Я увидел, как дернулся Демин. И понял, что лично его такой расклад совершенно не устраивал. Он запаниковал и воззрился на Светлану, но она не смотрела на него.

— Как видите, имело место обычное недопонимание, — сказал Алекперов. — Никто не собирается навязывать вам новую концепцию или смену состава. И даже единственный человек, который придет к вам, — он кивнул на Горяева, — никоим образом не будет вмешиваться в вашу работу. Его дело — бумажки. Вся эта отчетность, заниматься которой вам вряд ли с руки. Он будет заниматься документами. Всеми этими договорами, счетами и платежными ведомостями.

Вот через кого отныне потечет денежный поток.

— Мы бы хотели участвовать в решении финансовых вопросов, — вдруг сказал Демин.

— Поконкретнее, пожалуйста, — попросил Алекперов. — Я не совсем понял.

Все он прекрасно понял. Демин снова пошел ва-банк. Наверное, он ясно представлял себе, что почва уходит у него из-под ног и вряд ли уже можно что-то решить в свою пользу, но осознание этого только придало ему решимости. Это была решимость отчаявшегося.

— У нас было так заведено, — сказал Демин, — что мы всегда знали суммы заключенных договоров и сообща решали, с кем подписывать контракт, а кому отказать.

Черта с два так у нас было заведено. Но никто из присутствующих Демина не поправил, ожидая продолжения.

— И кому сколько заплатить, тоже решали мы, а не дяди.

— Да у вас, я смотрю, был настоящий колхоз, — развел руками Алекперов и улыбнулся скупой улыбкой хозяина, давая понять, что не воспринимает слова Демина всерьез.

— И если уж мы говорим о том, что все должно оставаться так же, как было при Самсонове, — это тоже надо принять во внимание.

Демин заговорил с затаенной злостью и напряжением. Я буквально почувствовал, как он жаждал самсоновского кресла.

— Кстати, хорошо, что мы коснулись и денежного вопроса, — сказал Алекперов так, будто только что об этом вспомнил. — Я как раз хотел сказать, что с первого числа мы вдвое повышаем зарплату всемчленам творческой группы. Так что, как видите, и материально никто не будет ущемлен.

Они говорили о деньгах, но о разных деньгах. Демин хотел бы контролироватьпоступление средств от рекламодателей, а ему предлагали довольствоваться лишь малой их частью, той, которая называетсязарплатой.

— Вы меня, наверное, не поняли, — закусив удила Демин. — Я говорю не о зарплате…

— Я прекрасно вас понял, — ответил Алекперов. — И мои слова — это мой вам ответ.

Показал, кто здесь хозяин. Оно и понятно, у Демина не было никаких шансов на выигрыш. Но он уже не мог остановиться.

— Все вопросы — ничто, если не решен вопрос о деньгах. Или мы участвуем в решении финансовых проблем…

— А на каком основании? — приподнял бровь Алекперов. — По Уставу трудовой коллектив не обладает правом вмешиваться в финансово-хозяйственную деятельность…

— По какому Уставу? — враз подсевшим голосом спросил Демин.

— По Уставу фирмы «Вот так история!», — пояснил Алекперов и выложил на стол скрепленную лентой брошюру с лиловой печатью на обложке. — Фирмы, которая официально зарегистрирована и которой переданы права на знак программы «Вот так история!».

На Демина было больно смотреть. Проигравшего мужчину можно сразу вычеркнуть из реестра живущих. Он еще будет существовать, но и только. От таких ударов не оправляются.

— Не люблю всех этих канцеляризмов, — продолжал Алекперов как будто даже извиняющимся тоном, — но вы и есть те самые члены трудового коллектива. Вернее, станете ими сегодня, когда вами будут подписаны индивидуальные контракты.

Он улыбнулся, давая понять, что ничего особенного не происходит.

— Нет-нет, это всего лишь формальность. Надо официально оформить отношения между людьми, делающими программу, и фирмой, которой эта программа принадлежит.

Алекперов похлопал ладонью по сброшюрованному Уставу свежеиспеченной фирмы.

— А вам не кажется некрасивой история со столь поспешно возникшей из ниоткуда фирмой, когда создатель программы всего лишь сутки как погребен? — с яростью спросил Демин.

Но его тон нисколько не напугал Алекперова.

— Мы ведь с вами обсуждаем, как нам быть, чтобы сохранить программу, — сказал он. — Не так ли? И, только сохранив ее, мы сможем сказать с чистой совестью, что сохранили память о Самсонове.

Все это было шито белыми нитками. Но подано безупречно. Демин захлебнулся воздухом и угас. Все, он уже не боец. Алекперов демонстративно посмотрел на часы. Он явно уделил нам слишком много времени.

— Сейчас вы обсудите с Дмитрием Ивановичем все вопросы, — сказал он.

Все поднялись. Демин пошел к двери первым. Он был взбешен и не мог этого скрыть. В полном молчании мы проследовали к самсоновскому кабинету. Горяев замыкал шествие, до поры не выходя на первые роли. Но никого это уже не могло обмануть. Демин распахнул дверь кабинета, посторонился, пропуская нас, и, когда в коридоре остался один только Горяев, сказал, глядя на него белыми от бешенства глазами:

— Вам придется обождать. Мы должны поговорить кое о чем.

И грохнул дверью перед носом у Горяева.

— Зачем ты так, Илья! — воскликнула Светлана.

— Затем! — рявкнул Демин, прошелся по кабинету, пряча в карманах руки, сжатые в кулаки, и остановился перед Светланой:

— Ты хоть поняла, что произошло? Нас выкинули! Как ненужный хлам! Как недоумков каких-нибудь!

— Он же сказал, что никого не уволят, — напомнил Кожемякин.

— Да не верь ты ему! — взвился Демин. — Решать будет тот, кто хозяин! А хозяин теперь Алекперов! И программу нашу захапал, и название зарегистрировал на себя! Он теперь всем распоряжается! И через месяц, самое большее — через два, ты уж помяни мое слово, он повышвыривает нас, как щенков.

— Ну зачем это ему? — поморщилась Светлана. — Мы будем продолжать делать то же, что делали прежде. И какой смысл Алекперову разгонять команду, у которой есть какие-то наработки, есть опыт?

Она покачала головой.

— Мне было так стыдно сегодня, Илья. Грызня из-за денег, вся эта грязь, когда Сергея едва-едва похоронили…

— Послушай! — Демин положил руки на плечи Светлане и заглянул ей в глаза. — Может, я что-то делал не так. И в чем-то действительно был не прав. Но все это меркнет на фоне того, что сделал Алекперов. Он еще при жизни Самсонова, за его спиной, начал эту возню с патентом на программу. Неужели ты не поняла, что происходит? Он хотел подмять Самсонова, превратить его в простого наемного работника, которого в любой момент можно вышвырнуть. И смерть Сергея только облегчила ему задачу. Никаких тебе судебных разбирательств, ничего. Нет человека — нет проблемы. И ты считаешь, что ничего не происходит?

— Какая грязь! — прошептала Светлана. — Как тяжело. Как плохо.

Ее лицо стало совсем темным. Демин обернулся к нам — ко мне и Кожемякину.

— Мы не должны поддаваться! — кипятился он: — Уйдем на другой канал. Громко, со скандалом. Черта с два, что у них получится без нас. Название они захапали? Пусть! Было — «Вот так история!», мы назовемся «Вот такая история!». Посудимся, если они захотят, нам не впервой!

Я услышал, как застонала Светлана едва различимо. Ей действительно было сейчас очень плохо. Только вчера она похоронила мужа.

— Чего нам прыгать? — спросил Кожемякин. — Алекперов бабки платит — зачем же ссориться?

— Сколько можно! — крикнула Светлана. — Я умоляю вас — прекратите! Прекратите! Прекратите!

Было похоже на истерику. Я обнял ее и привлек к себе, потому что боялся, что она рухнет на пол, потеряв с этим криком все силы.

— Ты не должна была молчать! — зло сказал Демин. — Там; у него в кабинете. Должна была бороться!

— За что бороться? — тихим и страшным голосом спросила Светлана. — За деньги? За возможность хапать?

Демин хотел что-то ей сказать, но не успел.

— Я ненавижу тебя! — крикнула Светлана.

Я чувствовал, как она дрожит.

— И всех вас тоже ненавижу! Потому что это вы убили Сергея! Вы! Вы! Вы!

Она так страшно кричала, что у меня волосы на голове зашевелились.

Глава 37

Марина объявилась в моей квартире поздним вечером. Неожиданно, без предупреждения. Просто пришла и позвонила в дверь.

— Ты? восхитился я.

Марина переступила порог и обвила мою шею. От нее исходил сладковатый запах. Запах любви. Я взял ее на руки и понес в комнату. Уже на диване я почувствовал, что на ней нет ничего, кроме коротенькой юбочки и полупрозрачной футболки.

— Я так спешила к тебе, — прошептала она, — что не все успела надеть.

А глаза смеялись. Такую я ее любил — безумно. Она была податлива и хотела ласки. Саша, наверное, оказался никудышным супругом.

— Ты сошел с ума, — определила Марина.

Это были ее последние слова. После них — только горячее дыхание и стоны. Мы оба были голодны и никак не могли насытиться.

Она, оказывается, оставалась у меня на всю ночь. Такого еще не бывало. Я едва не скатился с дивана, когда услышал об этом.

— Ты серьезно? — осведомился я.

— Конечно.

— Поссорилась с Сашей?

— Он уехал в командировку. Вернется завтра днем.

Я счастливо засмеялся. Это был верх блаженства.

— Ты меня лечишь, — признался я. — Было так муторно, но вот ты пришла, и все изменилось.

— А что плохого-то было?

— На работе у нас жуткая обстановка. У всех нервы на пределе. Постоянная грызня, какие-то дрязги.

— Это все из-за смерти Самсонова?

— В общем, да.

— Решаете, кому быть главным?

— И это тоже, — вздохнул я. — Но основная причина не в том.

— А в чем же?

— Убийца Самсонова — среди нас.

— Кто? — вскинулась Марина.

— Если бы знать. Расклад такой, что никто из посторонних убить не мог. Значит, кто-то из нашей компании. И вот этот гад затаился, ведет себя, как все, и из-за него мы друг друга подозреваем, и это так мерзко! Встречаешься с человеком взглядом, а в том взгляде — ложь и страх.

Меня даже передернуло, как только я вспомнил свои мучения. Марина осторожно, по-матерински, погладила меня по голове.

— А я слышала, что убийцу уже арестовали.

— Да он такой же убийца, как все мы! — с досадой сказал я. — Против него ничего нет! И вся его вина заключается в том, что он, получив от Самсонова по физиономии, пригрозил тому отомстить. И умудрился это сделать за пятнадцать минут до убийства.

— Значит, все-таки он?

Я покачал головой:

— Уж если человек решился на убийство, то не будет кричать об этом, да еще при свидетелях.

— А если он был так взбешен?

— Он убил бы Самсонова прямо там, на месте. Правильно?

Марина участливо заглянула мне в глаза:

— Может, тебе уйти оттуда?

— Куда?

— Куда угодно. В таких случаях тянуть нельзя.

Я не мог уйти. И объяснить причины тоже не мог. Только буркнул:

— Посмотрим.

Марина прижалась ко мне. Она была теплой и очень ласковой. Дарила спокойствие и без особого труда делала счастливым.

— Я люблю тебя, — произнес я. Она даже не пошевелилась.

— Ты слышишь?

Кивнула, но так и не повернула ко мне своего лица. Ее голова покоилась на моей груди, и в какой-то момент я вдруг почувствовал теплую сырость, как будто мне на грудь кто-то брызнул парным молоком. Я резко приподнялся и развернул Марину. Она плакала. Совершенно беззвучно — только слезы катились по щекам.

— Что случилось?

— Ничего, — всхлипнула она и улыбнулась сквозь слезы. — Просто сегодня ты сказал мне это в первый раз.

— Разве это такая уж трагедия?

Она снова улыбнулась:

— Нет. Но я не думала, что когда-нибудь этого дождусь.

— Это так важно для тебя? — изумился я. — По-моему, все было ясно и без слов.

— Ясно, конечно. Но хотя бы ради приличия мужчина сначала говорит, что любит, а уже потом — постель и все такое прочее.

— Мужчины действительно говорят это только ради приличия. Потому что все равно всегда подразумевается постель.

Я говорил насмешливо, стараясь тем самым скрыть собственное смущение и растерянность.

— Так что у нас с тобой, по крайней мере, все искренне, без притворства.

Марина покачала головой.

— Тебе никогда не понять женщин, — прошептала она.

Что правда, то правда. Познав ее смелость и напор едва ли не с первых дней знакомства, я и представить себе не мог, что слова имеют для нее хоть какое-то значение. Склонился над ней и стал поцелуями осушать ее слезы. Она затихла и даже, как мне показалось, перестала дышать.

— Люблю тебя, — сказал я. — Наверное, только сейчас сам это понял.

Просил прощения за собственную толстокожесть.

— Я думал, что все продлится очень недолго. Побудем вместе и разбежимся. Я уеду.

— Куда? — вскинулась Марина.

— Я не собираюсь никуда уезжать, — пробормотал я, поняв, что проговорился.

Марина выглядела встревоженной. И как ей действительно сказать, что я уеду и это случится очень скоро? От одной мысли о предстоящем расставании мне самому становилось плохо. Она — здесь, я — там. Сначала редкие, раз в месяц, встречи. Очень недолгие и почти случайные. Я стану приезжать к ней на денек, и наша любовь будет сродни воровству. Потом мы будем расходиться все дальше и дальше, как это случается между редко видящими друг друга людьми. И в конце концов у нас не останется ничего, кроме щемящих воспоминаний.

— Я увезу тебя отсюда!

— Куда? — удивилась Марина.

— В Вологду.

— А твоя жена?

Черт, я же сам ей наплел когда-то про жену.

— Я с ней разведусь.

— И что я буду делать в Вологде?

— Жить, — сказал я. — Ты будешь моей женой. Наверное, она не восприняла мои слова всерьез, потому что засмеялась.

— Нет, — сказала она. — Я не могу быть твоей женой. Только любовницей.

Потянулась ко мне и поцеловала.

— Почему? — мрачно спросил я.

— Я не хочу тебя терять.

— Ты же будешь моей законной супругой.

— И потеряю тебя. Потому что ничто так не убивает любовь, как быт. Когда стираешь мужу носки…

— Я всегда делаю это сам!

— Или стоишь у плиты…

— Тут у меня есть сложности, — признался я. — Но буду учиться и уж без завтрака семью не оставлю.

Марина засмеялась.

— Я не о том, — сказала она. — Я тебя так люблю, что готова все делать сама. И буду делать — с радостью. И год, и два, и три. А потом — это не сразу произойдет, лет через пять, а может, и через пятнадцать, — я вдруг почувствую, что эта моя радость куда-то уходит. Улетучивается без следа. А это не радость улетучивается, Женя, а любовь.

Она приникла ко мне и затихла, как будто воочию увидела, как умерла наша любовь.

— Пусть! — сказал я решительно. — Пусть все умрет через пятнадцать лет! Но если мы сейчас не сделаем шаг навстречу друг другу, то все закончится гораздо быстрее! Уже через неделю. Или через две.

— Почему? — удивилась Марина.

Она не знала того, что знал я. И я понял, что сейчас все ей расскажу. Вот прямо сейчас. Уже даже рот раскрыл. И тут зазвонил телефон. Я снял трубку. На том конце провода был Мартынов.

— Привет! — сказал он. — Ты не спишь?

— Нет.

— Мы арестовали Панова.

— Какого Панова? — опешил я.

— Константина Евгеньевича.

Это было полной неожиданностью для меня. С Константином Евгеньевичем я встречался в первой половине дня, передал ему фотографии и свой паспорт. Ничто не предвещало неприятностей, которые его, как оказалось, поджидали.

— Загорский начал давать показания.

— Так значит — он?! — изумился я.

Панов как главный мафиози заказал Загорскому это убийство. Загорский выполнил заказ. Такая схема в мгновение выстроилась в моем мозгу. Мартынов понял наконец, о чем идет речь, и невесело засмеялся.

— Нет, — сказал он. — С самсоновским делом связь пока не прослеживается. Речь идет о контрабанде культурных ценностей.

— Он же говорил, что все законно, — пробормотал я. И есть разрешение на вывоз.

— Мы навели справки. Там все липа. Они подделывали документы и по ним вывозили все, что им заблагорассудится. Ты завтра подойди к нам в прокуратуру, дашь показания. Панов ведь предлагал тебе лететь в Германию?

— Предлагал.

— Вот это и напишешь. Что там новенького на работе?

— Ничего, — ответил я, мрачнея. — Большая грызня.

— Деньги? — определил Мартынов.

— А что же еще? Алекперов, руководитель канала, зарегистрировал на себя знак программы и теперь диктует свои условия всем.

— Когда же он успел? — удивился Мартынов.

— Он втихомолку занимался этим, когда Самсонов еще был жив.

— Вот как? — сказал Мартынов. И я услышал, как изменилась его интонация. Наверное, я сказал что-то важное для него.

Глава 38

Я приехал в прокуратуру вечером. Мартынов ждал меня. У него был вид шахтера, две смены подряд рубавшего уголек. Наверное, он теперь дневал и ночевал на работе.

— Поздновато, — проворчал он.

— Не мог отлучиться. Новый шеф знакомился с нашим коллективом.

— Какой новый шеф?

— Горяев. Занял место Самсонова.

— Ну и как он?

Я скорчил скорбную гримасу. Мартынов понимающе улыбнулся.

— Откуда он вообще взялся?

— До недавних пор продюсировал какую-то программу о членистоногих на сто пятьдесят седьмом канале, — хмыкнул я.

— С таким настроением вы много наработаете, — определил Мартынов.

— Это точно.

Он придвинул мне стул:

— Садись, разговор у нас долгий.

— Чего же так?

— Допрашивать тебя буду. Под протокол.

— Как подозреваемого? — осведомился я.

— Свидетелем ты у нас проходишь. По делу о контрабанде культурных ценностей.

— Значит, всерьез за Панова взялись?

— Всерьез, — кивнул Мартынов. — Ты в чем-то оказался прав, назвав его мафиози. Они целую паутину сплели, и Панов был за главного.

— Они — это кто?

— Там много людей задействовано, Женя. И у каждого были свои четко очерченные обязанности. Одни выясняли, что сейчас ценится и кому можно запродать товар, другие доставали требуемое, попросту говоря — воровали, третьи, как твой Загорский, выполняли роль курьера, перемещающего эти вещицы через границу.

— Неужели Загорский пошел на это? — Я покачал головой. — Может, он просто не знал?

— Он так и пытался это представить, — подтвердил Мартынов. — Не знал, что имеет место контрабанда, документы-то, мол, всегда были в порядке. Но это все отговорки для слабоумных. Расколется в конце концов, никуда не денется.

— Я-то думал, что вы нашли убийцу Самсонова.

Мартынов внимательно посмотрел на меня.

— Связи пока не видно, — признал он. — Но иногда открываются новые обстоятельства, позволяющие взглянуть на дело по-иному.

— Здесь-то, что может быть?

— Все, что угодно. Мы отрабатываем сразу несколько версий. Ну, например, почему бы не предположить, что Самсонов каким-то образом был связан с этой контрабандой?

— Самсонов? С контрабандой? Чушь! — уверенно отклонил я эту версию.

Сама эта мысль казалась мне кощунственной.

— А вот ты погоди, — неожиданно мягко не сказал, а почти пропел Мартынов. — У Самсонова ведь крутились огромные деньги. Так? Почему бы не предположить, что он финансировал предприятие твоего Константина Евгеньевича?

— Он не мой! — огрызнулся я.

— Не твой, хорошо. Но все остальное остается в силе — мое предположение о возможной связи Панова и Самсонова.

— Они даже не были знакомы?

— Откуда ты знаешь?

— Мне так показалось.

— Вот видишь — «показалось».

— Да точно я вам говорю! Иногда фамилия Самсонова звучала…

— Где она звучала?

— В разговорах. Когда я, Загорский и Панов иногда упоминали его фамилию. И было понятно, что Константин Евгеньевич и Самсонов лично не знакомы.

— А почему же тогда заходила речь о Самсонове?

— Ну, все-таки такой известный человек. И к тому же мы с Загорским у него работали. Загорский как раз собирался в Германию, а Самсонов его не отпускал, так Альфред жаловался на него Константину Евгеньевичу…

— А тот что же?

— Обещал обломать Самсонову рога.

— Точно? — возбудился мой собеседник.

— Да. Еще в первый день нашего с Пановым знакомства он это сказал.

Мартынов торопливо придвинул к себе чистый бланк протокола.

— Вот видишь, — сказал он и нервно засмеялся. — А говоришь, что никакой связи не улавливаешь.

Я рассказал ему все, что знал: о Константине Евгеньевиче, о Загорском, о Самсонове. Но лично мне в версию Мартынова не верилось. Не мог Самсонов быть связан с этими людьми. Точнее — не могло быть той связи, какая представлялась Мартынову. Я так ему и сказал. Он в ответ только засмеялся:

— Проверим.

За окном было совсем темно, когда наша с ним беседа завершилась и я расписался под протоколом. Этот протокол Мартынов вложил в папку, в которой уже было много-много разных бумаг. Я представил, как эти листики, добавляясь один к другому, множатся и множатся, и уже не разобрать, что где. И в этом беспорядке, в страшной путанице фактов, фамилий и дат корчится бедолага Загорский. Уже не важно, убивал он или нет, это не имеет ровным счетом никакого значения. Только вот эти бумажки и имеют смысл. Я вдруг совершенно четко представил, что такое бюрократическая машина: неистребимое скопище бумажек, каждая из которых сверхпрочная шестерня огромного бездушного механизма. Человек, попавший меж этих шестерен, обречен. Он будет раздавлен, и ничто не может его спасти.

— Я не верю, что Загорский — убийца! — повторил я.

— Он, значит, не убийца, — поддакнул Мартынов. — Тебя я тоже отбрасываю…

— Спасибо, — вставил я, но он даже не обратил внимания на мой сарказм.

— Вдову тоже выведем из круга подозреваемых — она, как ты утверждаешь, была безутешна и уж ни в коем случае не стала бы лишать человека жизни; Кожемякин, опять же по твоим словам, боготворил Самсонова, так что и о нем забудем тоже. Кто там у нас остается? Демин? По Демину не будет возражений? Ну вот мы и нашли убийцу. Сегодня уже поздно, — Мартынов демонстративно взглянул на часы, но завтра мы непременно его арестуем.

Он намеренно довел ситуацию до абсурда, чтобы я почувствовал свою неправоту.

— А хотя бы и Демин! — буркнул я, злясь на собеседника. — У него тоже рыльце в пушку. Деньги приворовывал, так что Самсонов даже грозил ему тюрьмой. Демин только сейчас свободно вздохнул, — думал, что теперь будет хозяином программы, да Алекперов оказался покруче…

— Ах да, Алекперов! — вспомнил Мартынов. — Я как раз хотел о нем поговорить. Он ведь действительно замкнул эту программу на себя и действительно начал заниматься этим вопросом еще при жизни Самсонова, у него за спиной. Самсонов что — ничего не знал?

Я пожал плечами:

— Скорее всего — нет. Иначе был бы грандиозный скандал. Он не из тех людей, которые позволяют обходиться с ними некрасиво.

— Вот и я так думаю! Но на что тогда Алекперов рассчитывал?

— Кто смел — тот и съел.

Мартынов замотал головой.

— Э-э нет, — сказал он. — Я сегодня наводил справки, и выяснились очень интересные вещи. На первый взгляд все очень просто. По закону любой, подав заявку, может юридически оформить свое право на что угодно: на новый препарат, на придуманное им для своей фирмы название, на телепрограмму как в вашем случае. И преимущество имеет тот, кто подал заявку первым, при условии, что нет никого, кто его право на патент оспаривал бы.

— Самсонов не оспаривал, — высказал я предположение.

— Ну конечно! Потому что он даже не знал об алекперовских планах. В итоге Алекперов получил права на программу и даже на ее название. Но я не зря сказал, что только на первый взгляд все просто. Потому что дальше начинают вносить поправки особенности нашей суровой действительности. Во-первых, правовая неразбериха. Во-вторых, наш менталитет, всегдашнее желание судить не «по закону», а «по справедливости».

Мартынов невесело усмехнулся.

— У вас в Останкино уже были подобные случаи, — продолжал он. — Мне рассказывали, что в некоторых программах возникали конфликты, часть коллектива уходила на другой канал и быстренько оформляла свои права на название программы, потому что само название — это уже капитал. Программа выходила лет двадцать, ее знали все, от мала до велика, и, уходя на другой канал, «раскольники» хотели увести за собой и телезрителей. И что?

— Что? — спросил я.

— А ничего. По закону они вроде имели право. А в жизни все обстояло иначе. Программа оставалась за тем, кто вел ее, кто все эти двадцать лет светился в кадре. Ты понял? Те, кто заявил свои права на передачу, формально могли бы потребовать, чтобы конкуренты сменили название. А в действительности всегда получалось так, что им этим правом не удавалось воспользоваться. Сила привычки. Закон буксует, кругом чад и дым — и никаких последствий.

— То же самое могло быть и с Самсоновым?

— Запросто! — убежденно сказал Мартынов. — Хочешь, я скажу, как было бы? Алекперов заявил бы свои права на программу, а Самсонов просто на эти его права наплевал бы. Продолжал бы выпускать свою программу и делал вид, что ничего не происходит.

— Алекперов бы его выгнал.

— И что? — усмехнулся Мартынов. — Самсонов уходит со своей программой на другой канал и работает там — на радость своим новым покровителям и на погибель Алекперову. Что дальше могло быть? — Мартынов поджал губы, раздумывая. — А ровным счетом ничего. Всего два варианта развития событий я вижу. Первый: Самсонов делает свою программу, Алекперов — свою. Алекперовская программа живет месяца три, самое большее — шесть, потом умирает естественной смертью.

— Почему?

— Не могут существовать две однотипные передачи. Одна изначально будет хуже и непременно умрет. А почему именно алекперовская? Да потому, что Самсонов имел очень хорошие позиции в рейтинге и многомиллионную аудиторию. Его невозможно свалить сразу, в одночасье. А людям не нужна битва титанов. Им нужен просто качественный продукт. То, что делает Самсонов, им было знакомо и нравилось. А у алекперовской программы — болезни роста и прочие неприятные штучки. Здесь Алекперов проиграл бы вчистую, так что первый вариант я отбрасываю. Остается еще судебная тяжба, в которой он пытался бы отстоять свое право на программу и задушить конкурента. Но этот вариант еще хуже первого. У Самсонова — слава родителя этой передачи и любовь миллионов. У Алекперова — клеймо стяжателя и едва ли не вора, пытающегося умыкнуть у Самсонова его детище. Ну, и кто выиграет в итоге?

Да если бы даже суд признал правоту Алекперова его программа умерла бы уже на следующий день после вынесения вердикта. Зрители не простили бы ему расправы над своим любимцем — Самсоновым. Выходит, при таком раскладе Алекперову не на что было надеяться.

— Мне кажется, он хотел договориться с Самсоновым, — сказал я. — А оформленные права на передачу — его козырь, если Самсонов будет неуступчив.

— Неуступчив — в чем?

— Я однажды стал свидетелем разговора между Самсоновым и Алекперовым. Алекперов хотел, чтобы наш шеф кое-что подправил в своей передаче.

— Я думал, что Алекперов не вмешивался в эти вопросы.

— Раньше, насколько мне известно, так и было. Но здесь он растревожился из-за рейтингов. У нашей программы начались некоторые сложности. Мы зашатались, и было подозрение, что это неспроста. Причину видели в ошибках, которые Самсонов допускал при разработке сюжетов.

— О чем идет речь?

— Алекперов говорил, что надо бы поменьше злости. Все должно выглядеть весело, как невинная шутка.

— Разве у вас были злые сюжеты?

— В чем-то Алекперов был прав, — признал я. — Если мы показывали идиота, который требует обменять ему сто его рублей на сто долларов и в случае отказа рвет на груди рубаху и требует книгу жалоб, то поначалу-то все выглядит очень смешно, но потом нам шлют письма и обвиняют нас в очернительстве, поскольку мы глумимся над народом, а народ вообще-то не такой.

— Но народ-то действительно не такой, — наставительно произнес Мартынов.

Если бы не его прокурорский тон, я бы смолчал. Но он вывел меня из себя. Потому что покушался на память о Самсонове. Пытался поставить под сомнение то, что тот делал.

— А если народ не такой, то кто же создавал тысячные очереди у контор всевозможных трастов? Кто нес свои сто тысяч, чтобы через неделю получить пять миллионов? Это было добросовестное заблуждение? Или что-то другое?

— Не кипятись, — примирительно сказал Мартынов.

— Самсонов никого не хотел обидеть. Он показывал людей такими, какие они есть. А если это кого-то шокировало, тому надо было прочитать эпиграф к гоголевскому «Ревизору». (На зеркало неча пенять, коли рожа крива (народная пословица). — Примеч. Ред)

По глазам Мартынова я понял, что эпиграф он не помнит, но пояснять ничего не стал — это была моя маленькая месть ему.

— Итак, Алекперов предлагал поменять концепцию, — вернул меня в прежнее русло Мартынов.

— Да. Он пришел к Самсонову и сказал примерно так: рейтинги показывают, что мы в чем-то ошибаемся. Скорее всего, людям хочется чего-нибудь более веселого. Так что дерзай. На что Самсонов ответил: «Что делал — то и буду делать».

— А Алекперову-то что за забота?

— Высокое место в рейтинге — это огромные деньги. Потеря позиции в рейтинге — потеря денег. Простая арифметика. Телевидение — это тот же бизнес. И Алекперов, как бизнесмен, при угрозе снижения доходов предпринимает соответствующие меры.

— Значит, он пытался договориться с Самсоновым, — задумчиво сказал Мартынов. — Пока — только договориться. Не предупреждая о своем козыре — патенте на программу. А Самсонов остался при своем мнении. Показал норов.

Он осторожно провел ладонью по выщербленной поверхности стола, будто вытирал невидимую пыль, и задумчиво повторил:

— Показал норов.

От этой мысли Мартынов отталкивался, надеясь, что она приведет в конце концов в нужную точку.

— А ведь это был пробный шар, — вдруг сказал Мартынов. — Их разговор.

И посмотрел на меня так, словно пытался понять — постиг ли я смысл происшедшего. Наверное, я его не обнадежил, и ему пришлось развить свою мысль.

— У Алекперова в кармане уже была бумага, подтверждающая его право на программу. Но он ведь не дурак, понимал, что просто так отодвинуть Самсонова не удастся. Для начала он решил его прощупать. Проверить на податливость. А Самсонов показал норов. И стало ясно, что компромисс с ним невозможен. И что патент на программу, которым обзавелся Алекперов, не более чем листок бумаги.

Следовательно, так будет продолжаться строго определенное время.

— Какое время? — не понял я.

— Пока Самсонов жив, — пояснил Мартынов и посмотрел на меня с невыразимой печалью. — Со смертью Самсонова у Алекперова развязывались руки.

Глава 39

Горяев, ничего не объясняя и имея крайне загадочный вид, привез нас на Остоженку. Свернули в безлюдный переулок.

— Здесь, — сказал Горяев.

Мы вышли из фургона. Гревшийся на солнце кот поднял голову и посмотрел на нас подозрительно. По тротуару, стуча каблучками, прошла девушка. И снова стало тихо и пустынно. Мы да неизвестно чей кот, гревшийся на солнышке, — больше никого.

— Я присмотрел это место для съемок следующего сюжета, — объявил Горяев. — Мы предполагаем несколько сместить акцент нашей программы.

«Мы» — это не он с нами. «Мы» — это он и Алекперов. Они уже назвали эту программу своей. Я увидел, как недобро усмехнулся Демин. Он явно был нетрезв. Человек выпивает с утра, когда у него серьезные проблемы. О деминских проблемах я догадывался.

— Наш первый сюжет будет в русле обновленной концепции, — сказал Горяев.

Я с удовольствием врезал бы ему между глаз. И за эту идиотскую фразу, и за то, что он посмел назвать самсоновскую передачу «нашей».

— Давайте снимем несколько сюжетов анекдотичного плана. Этакие безобидные детские шутки. Помните, чем в детстве забавлялись? Привязывали дверь веревкой, звонили в квартиру и убегали.

Горяев засмеялся, вспоминая забавы своего детства.

— Да, — деревянным голосом сказал Демин. — Смешно.

Горяев подозрительно посмотрел на него, но пока не понял, как следует себя вести, и потому продолжил, лишь немного поубавив энтузиазма в голосе: — Или звонки по телефону. Помните? «Алло, это зоопарк? Говорит лошадь». Люди, конечно, возмущаются, бросают трубку. А мы еще раз набираем тот же номер. «Это опять лошадь. Что же вы трубку кладете? Мне тяжело крутить диск копытом». Гы-гы-гы.

Было видно, что собственные задумки его здорово веселят. Я никогда не видел передач, которые он снимал прежде. Судя по всему, это было незабываемое зрелище. Стоявшая рядом Светлана украдкой вздохнула. Значит, мы с ней мыслим одинаково.

— Или кошелек на веревочке, — развивал свою мысль Горяев, — Этот сюжет я и предлагаю снимать первым, прямо вот здесь, — и махнул рукой вдоль переулка. — Кладем кошелек на тротуар, прячемся. Идет прохожий, видит кошелек, вокруг — никого. Наклоняется, а мы — дерг за верёвочку!

Он счастливо засмеялся.

— Как в детстве! Или можем просто отснять, как человек сначала оглядывается по сторонам — не видит ли кто? — потом быстро наклоняется, хватает свою находку, открывает;— а там ничего.

— Ну почему же ничего? — нехорошим голосом осведомился Демин. — Мы намного смешнее делали.

Я понял, что что-то сейчас произойдет.

— Человек открывает кошелек и влазит натурально в кал.

— В какой кал? — растерялся Горяев.

Вот этот вопрос он задал совершенно напрасно.

— Мальчишеский, — с полной серьезностью пояснил Демин. — У девчонок вечно не допросишься. Хихикают и дураками обзывают. Так что приходилось пользоваться собственными экскрементами.

Я увидел, что у Горяева лицо пошло пятнами. Но это было еще не все.

— Ты кем видишь себя в нашей компании? — осведомился Демин, злобно щурясь. — Ты кого здесь надумал учить? Ты серьезно думаешь, что мы стали бы снимать вот эту твою ахинею?

Так рушатся карьеры. Еще пять минут назад Горяев мог считать себя нашим шефом — хотя бы номинальным. Но после такой оплеухи ему лучше было бы сдать дела. Униженный публично не может оставаться на руководящем посту. Он, кажется, и сам это понял. И предпринял отчаянную попытку спасти положение.

— Тот, кто не привык работать в коллективе, подчиняясь общему для всех плану, и по всякому вопросу имеет собственное мнение, — тот, безусловно, будет уволен.

Прямая угроза. Но голос дрожал. Даже пьяный Демин это уловил — и засмеялся.

— Ты думал, я с тобой работать собирался? — осведомился он с издевательским оскалом, — Я ухожу. Прощай. Не надо слез.

Он подступился к Горяеву и несильна толкнул того своим кругленьким животиком. Горяев потерял равновесие и едва не упал. Со стороны все смотрелось очень комично. Демин пьяно подмигнул нам на прощание и пошел по переулку неспешной походкой довольного собой человека.

На Горяева нельзя было смотреть без слез. Внезапно наступивший крах каждый переживает по-своему. Но всегда это зрелище не для слабонервных. Его никто не попытался утешить — ни я, ни Светлана, ни Кожемякин. И он, если у него оставались хоть какие-то крохи ума, не мог не понять, что означает наше недоброжелательное молчание. Его карьера в этой программе закончилась, не успев начаться. Он топтался, явно не зная, уйти ему или остаться, и выглядел крайне нелепо.

Светлана развернулась и пошла к фургону. Кожемякин последовал за ней. Пока я оставался рядом с Горяевым, он как будто был еще с нами. Но когда я развернусь и уйду, это будет полный разрыв. Я чувствовал себя неловко и никак не решался сделать первый шаг в сторону.

— Наверное, сегодня не самый лучший день для начала работы, — определил Горяев.

Он оказался чертовски проницательным парнем. Я вежливо кивнул, подтверждая, что он не ошибается.

— Алекперов предупреждал меня, что возможны любые неожиданности…

— Давно?

— Что — давно? — не понял Горяев.

— Давно Алекперов предложил вам прийти в нашу программу.

— Месяца три назад состоялся первый разговор. А что?

Я не смог ему ответить, потому что потерял дар речи. Три! Месяца! Назад! Когда Самсонов еще был жив! Алекперов искал нового ведущего! Как будто заранее знал, что Самсонову осталось жить всего ничего!

Глава 40

До Алекперова не смогли добраться сразу. Сначала допросили Горяева. Он не сказал ничего нового, но под протокол подтвердил, что Алекперов действительно предлагал ему возглавить программу «Вот так история!» задолго до загадочной гибели Самсонова. Это прибавило Мартынову решимости в попытке вызвать на допрос Алекперова, но затея закончилась ничем. Алекперов демонстративно проигнорировал две посланные ему одну за другой повестки и на допрос не явился. При этом он не пытался представиться больным, ни каким-нибудь другим способом облагородить свой отказ. Мартынов злился и объяснял мне, что у Алекперова сильные покровители, потому-то тот и ведет себя так дерзко.

— Если бы не его «крыша» на самом верху, мы давно бы до него добрались, — просветил меня Мартынов.

Он все-таки нашел противоядие. Через некоторое время произошла утечка информации. Газеты написали, что существует версия о причастности Алекперова к нашумевшему «делу Самсонова», и косвенным подтверждением правоты следственной бригады является то, что Алекперов старательно уклоняется от общения е ней. Нигде не было написано, но подразумевалось, что Алекперов действительно виновен и его давно доставили бы в наручниках куда следует, если бы не могущественные покровители.

Насчет покровителей — это был сильный ход. События стали развиваться в невыгодном для кого-то направлении, и Алекперову, судя по всему, стоявшие за ним люди посоветовали не раздувать конфликт, потому что ситуация выходила из-под контроля. Алекперов сам позвонил в прокуратуру и попросил о встрече. Мне сообщил об этом Мартынов. Он позвонил поздним вечером и в двух словах обрисовал складывающуюся обстановку. У него был торжествующий голос победителя. Я поздравил его с успехом, потому что не думал, что следователь прокуратуры, пусть даже и старший следователь, сможет справиться с таким крутым парнем, как Алексей Рустамович Алекперов.

Но, как выяснилось, Мартынов звонил мне не за тем, чтобы отрапортовать об успехах.

— Ты мне нужен, Женя. Сможешь завтра к девяти подъехать в прокуратуру?

— Конечно, — сказал я, еще ничего не понимая.

— Будешь моим секретным оружием, — туманно пояснил Мартынов и засмеялся.

Я понял, что он не хочет обсуждать эту тему по телефону. Санкцию на прослушивание дает, прокурор. Сейчас прокуратура сама опасалась быть прослушанной. Только осознав этот факт, я понял, на какую зыбкую почву ступил Мартынов. Он вторгся в область, где властвовали настоящие гиганты: большая власть и большие деньги. Достаточно сделать один неверный шаг — и тебя сотрут в порошок. И потом не будет ничего — ни тебе посмертного ордена, ни пожизненной пенсии вдове.

Мартынов же, как мне показалось, совсем не задумывался о печальном. Он почувствовал, что игра пошла, и стремился закрепить успех. Утром я обнаружил, что он пребывает в приподнятом настроении.

— До поры до времени тебя вообще не будет ни видно, ни слышно, — изложил он свой план. — Я буду допрашивать Алекперова, а ты пока почитаешь газетки в соседнем кабинете. Когда я почувствую, что он спекся и ему осталось всего чуть-чуть, появишься Ты, и мы его дожмем общими усилиями.

— Как же мы его дожмем? — затосковал я.

У меня сложилось впечатление, что Мартынов слабо представляет, с кем ему придется общаться. Алекперов — не мальчишка-карманник, которого приводит в трепет одно только слово «допрос».

— Помнишь, ты мне рассказывал о разговоре Алекперова с Самсоновым?

— Это когда шел разговор о внесении изменений в программу? — вспомнил я.

— Вот-вот. И Алекперов тогда дважды повторил, что надо бы Самсонову прислушаться, иначе его скоро начнут бить,

— Но это было выражено в шутливой форме.

Мартынов нервно хрустнул пальцами.

— Давай на время забудем о том, что тебе в алекперовских словах послышалась шутка, — предложил он. — Пусть все будет всерьез. Ну вот так тебе услышалось, что там угроза была!

Я начал смутно догадываться о роли, уготованной мне.

— Когда я тебя приглашу, ты подтвердишь, что Алекперов угрожал Самсонову.

— Никогда! — замотал я головой.

— Почему?

— Потому что интонация была шутливая!

— А смысл сказанного? А сама атмосфера? Разве ты не почувствовал ничего?

— Почувствовать-то я почувствовал…

— Вот! — воскликнул Мартынов и уличающе ткнул меня в грудь пальцем. — Не важна интонация! Важно то, что стоит за словами!

— Он на меня в суд подаст. И выиграет дело.

— Не выиграет. Вас было трое: ты, он и Самсонов. Самсонов мертв. Больше свидетелей нет. А то, что Самсонова в конце концов убили, косвенно поворот в твою пользу. Так что ни один суд не удовлетворит алекперовский иск. Да он и судиться-то не будет. Если мы не сможем доказать его вину, он будет только одного желать — чтобы все как можно быстрее забыли о нем и о его причастности к этому делу. Так что самое страшное, что тебе грозит, — это его, Алекперова, персональная к тебе нелюбовь. Но это, я думаю, ты переживешь. Уедешь к себе в Вологду и все забудешь.

Мартынов ободряюще потрепал меня по плечу. Мне не оставалось ничего другого, кроме как вздохнуть.

Алекперов прибыл в половине десятого. К этому времени я уже сидел в смежной с мартыновским кабинетом комнате, и все, что в том кабинете происходило, слышал очень хорошо, поскольку соединяющая два помещения дверь была приоткрыта. Мне показалось, что Мартынов сделал это намеренно, чтобы я был в курсе происходящего и успел подготовиться к своему выходу.

Кроме Мартынова, судя по голосам, в кабинете находились еще двое сотрудников, которые создавали численный перевес в надежде психологически подмять Алекперова. Но начало допроса, к моему удивлению, оказалось миролюбивым. Не допрос, а дружеская беседа. Мартынов проявил живейший интерес к телевизионным делам. Ему хотелось знать и то и это, и Алекперов с завидным усердием прочел присутствующим краткую лекцию о телевидении. Зная, зачем его пригласили, нельзя было не удивиться тому, как бестрепетно транжирит свое время Мартынов. Так они пробеседовали более четверти часа, и я уже думал, что это никогда не закончится, как вдруг Мартынов, не меняя интонации, объявил, что пора бы уже перейти непосредственно к допросу, и предупредил Алекперова об ответственности за дачу ложных показаний. Там, в кабинете, повисла тягучая пауза, и я вдруг понял, что напрасно сомневался в профессионализме Мартынова. Я не был на подозрении, но, как и Алекперов, почувствовал, как изменилась атмосфера, и даже мне стало немного не по себе.

Сначала шли традиционные вопросы: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения. Алекперов отвечал четко и кратко, и я чувствовал его напряжение, проступающее сквозь внешнюю невозмутимость.

От стандартных вопросов Мартынов не перешел сразу к «делу Самсонова». Разговор крутился вокруг телевизионных дел, как будто следователь исподволь подбирался к главному. Как распределяется эфир?

Кто занимается закупкой программ? Сильна ли конкуренция между каналами и как между этими самыми каналами решаются спорные вопросы? Все это почему-то интересовало Мартынова, и мне опять показалось, что он нещадно транжирит время.

Часто ли появляются новые программы? Эта частота вполне удовлетворительна или каналы испытывают дефицит новых идей и новых ведущих?

У Алекперова был все такой же спокойный голос, когда он отвечал на эти вопросы.

Что предпринимает руководство канала, чтобы разнообразить пакет программ? Может ли оно, руководство, проявлять в этом вопросе инициативу? Какую? А что это за история с тайно проведенным оформлением прав на программу покойного Самсонова?

После этого вопроса в кабинете вновь воцарилась тишина — как в тот миг, когда Мартынов объявил, что начинается непосредственно допрос. Я не видел лица Алекперова, но мне представилось, что он вряд ли сумел сохранить выражение невозмутимости.

— А что за история? — переспросил он.

Было понятно, что тянет время, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. А ведь ни о чем серьезном пока речь не шла.

Мартынов терпеливо разъяснил, что он имеет в виду.

— Я действительно занимался этим вопросом и зарегистрировал программу, — после паузы подтвердил Алекперов.

— На себя? — уточнил Мартынов.

— Нет. Образовано юридическое лицо — фирма «Вот так история!».

— Но вы являетесь ее учредителем?

— Не я.

— А кто?

— Горяев.

Все верно. Чтобы не покупать программы у самого себя, что выглядит очень некрасиво и может еще выйти боком, лучше поставить учредителем постороннего человека. И тем не менее всем распоряжаться самому.

— Мы допросили Горяева, — не стал играть в кошки-мышки Мартынов. — Он сказал, что предложение возглавить эту фирму он получил непосредственно от вас. Хотите послушать протокол допроса?

— Не надо, — ответил Алекперов. — Я действительно делал ему такое предложение.

— Значит, эта фирма — все-таки ваша собственность?

— Это собственность господина Горяева, — ответил Алекперов и добавил после паузы: — Юридически.

Все-таки нервы не выдержали.

— Я бы оставил в стороне юридические тонкости, — сказал Мартынов. — Здесь все в этом разбираются неплохо. Гораздо интереснее обсудить фактическую сторону вопроса. Итак, вы организовали эту фирму. Вы сразу определили, что вести программу будет Горяев?

Мне показалось, что Алекперов должен был восстать против такой постановки вопроса и твердо придерживаться версии о непричастности к делам вновь образованной фирмы «Вот так история!», но он повел себя иначе. То ли его сбил с толку уверенный тон Мартынова, то ли он понял, что не получится долго сохранять в тайне обстоятельства появления фирмы на свет.

— Да, — сказал он. — Я очень рассчитывал на Горяева.

— Итак, Горяев должен был делать эту программу, точно такую же программу делал бы Самсонов — и как бы они уживались на одном канале?

— А никак.

— То есть? — опешил Мартынов.

— В эфир не могут выходить две одинаковые программы. Так не делается.

— А как делается?

— В гонке всегда побеждает кто-то один.

— Вы знали заранее, кто должен победить?

— Я мог только надеяться, что мои чаяния сбудутся.

— И кто же ваш фаворит?

— Горяев.

Пауза в разговоре.

— А Самсонов? — Это Мартынов.

— Он бы не пропал. Его с распростертыми объятиями приняли бы на любом другом канале.

Честно говоря, я не уловил ничего подозрительного на этом этапе допроса, а Мартынов, как оказалось позднее, сделал первую мысленную зарубку. Он увидел то, чего не увидел я.

— Что же у вас с Самсоновым-то так?

Голос у Мартынова был совершенно спокойный, так что даже было непонятно, вопросительно прозвучала фраза или это что-то вроде упрека собеседнику.

— Как? — уточнил Алекперов. Наверное, пожал при этом плечами.

Не любили-то вы его за что?

— Разве я так сказал?

На слове его не подловишь.

— Но вы же сказали, что желали ухода Самсонова с вашего канала.

— Я сказал, что желал успеха Горяеву.

Да, так и было. Мартынову пришлось признать свою неправоту. Наверное, в глубине души он понял, что недооценил своего собеседника.

— Итак, Горяеву вы желали успеха, а Самсонов, видимо, должен был уйти на другой канал.

— Видимо, так.

— Значит, у вас были претензии к Самсонову?

— Чисто творческого плана.

— Вас не устраивал уровень его программы?

— Уровень был очень высокий.

— Тогда я не понимаю…

— Я объясню, — сказал Алекперов. — Все делалось на высоком профессиональном уровне. Это были технически совершенные передачи. С хорошей режиссурой, с отличной работой операторов, профессионально смонтированные. Но есть еще концепция программы. Тот идейный стержень, на который нанизывается все происходящее. И вот здесь у меня к Самсонову были претензии.

— Расскажите подробнее, пожалуйста.

— У него были свои представления о том, как должна выглядеть программа. Вы, кстати, видели хотя бы один сюжет?

— Я люблю эту передачу, — сказал Мартынов. — И стараюсь не пропускать ни одного выпуска.

— Значит, вам ясна идеология Самсонова. Все, что вы видели, — это и есть образец того, как он представлял себе идеальную программу. Нам же хотелось, чтобы она стала более легкой, такой, знаете, на уровне безобидного детского анекдота. Чем проще программа, тем больше зрителей. Значит, рейтинг. Значит, доходы. Такая вот связь.

— Вы говорили об этом с Самсоновым?

— Да.

— Часто?

— Я не могу на одну и ту же тему разговаривать с человеком слишком часто. Даже если этот человек — любимец публики Самсонов. Потому что у меня много дел и, соответственно, мало времени.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я всегда говорю только один раз.

— Понятно, — сказал Мартынов.

Он сделал еще одну пометку, зафиксировав несоответствие, и я опять ничего не заметил.

— Итак, вы не смогли с ним договориться.

— Совершенно верно.

— И вы решили наказать строптивого.

— Знаете, все эти страсти — из дешевых фильмов. В бизнесе, а телевидение прежде всего большой бизнес, — так вот в бизнесе предпочтительнее обходиться без эмоций. Человек может быть мне несимпатичен, я, возможно, даже его ненавижу, но когда мы говорим о деле, я все эмоции отбрасываю в сторону. Потому что над всем властвует ее величество прибыль. Никакой речи о наказании строптивца, как вы изволили выразиться, даже не шло. Программа Самсонова перестала отвечать некоторым критериям, и в руководстве канала сложилось мнение, что скоро мы будем терпеть убытки.

— «Мы» — это канал? — уточнил Мартынов.

— Ну конечно. Самсоновскую программу мы приобретали по определенной, зафиксированной в договоре, цене. Цена, заметьте, очень даже немаленькая. Но мы шли на это, зная, что в закупленной нами программе захотят разместить рекламу крупные фирмы. Оплата рекламного времени окупит наши затраты и позволит даже что-то заработать. На заработанное мы купим какую-нибудь программу, которая заведомо не принесет прибыли, но она, к примеру, социально важна. Так устроен этот механизм. И вдруг мы видим, что с рейтингом самсоновской программы происходит что-то неладное. Количество зрителей не растет, а вроде бы даже уменьшается. И рекламодатели, хотя пока и размещают по привычке у нас свою рекламу, очень скоро начнут корректировать свои планы. Отток, рекламных денег — это очень неприятно, поверьте. Это не просто неприятно — это опасно. Сначала мы перестанем получать прибыль, а дальше уже начнутся прямые убытки.

— Вы держали это в голове, когда беседовали с Самсоновым?

— Ну конечно!

— А разве он не понимал, что ваши трудности неизбежно станут и его трудностями?

— Мне сложно об этом судить.

— И все же.

— Он не пошел навстречу руководству канала, Я думаю, это многое объясняет.

— Да, — благожелательно подтвердил Мартынов. — Вы правы.

Он задавал вопросы, Алекперов отвечал. Многое из того, что я слышал, находясь в своем укрытии, было для меня неожиданным и новым, но нельзя было сказать, что, прозвучало хотя бы что-то из ряда вон выходящее. Мне казалось, что допрос протекает как-то вяло, Мартынов терял напор, некоторые его вопросы вовсе не обязательны, и чем дальше, тем таких необязательных вопросов больше. Сначала я думал, что он таким образом усыпляет бдительность собеседника, завлекает его в ловушку, опутывая паутиной ничего не значащих слов, еще немного, и ровное течение допроса взорвется и Алекперов будет в мгновение приперт к стене, а в следующее мгновение уже во всем признается, но ничего не происходило. Мартынов задавал вопросы, потом перескакивал на другое, чтобы затем вновь вернуться к теме, которую они с Алекперовым обсуждали полчаса назад.

Уже перевалило за полдень. Я хотел есть, но не мог подняться и уйти, и даже подумал, каково сейчас Алекперову. В отличие от меня, он находился в не очень завидном положении, потому что его допрашивали как свидетеля, держа при этом на примете как подозреваемого. Я представил, как его нервируют эти повторы вопросов, если бы не они, то допрос уже давно закончился бы, наверное, а Мартынов все кружил и кружил вокруг интересующих его тем, и это уже было похоже на упрямство проигравшего. Он не мог расколоть Алекперова, вот в чем все дело, и никак не хотел признать собственное поражение. Задавал и задавал свои повторяющиеся вопросы, и мне показалось, что у меня скоро сдадут нервы — и от этих вопросов, и от стремительно нарастающего чувства голода.

— Значит, вы приняли решение взять судьбу самсоновской программы в свои руки? — уже в десятый раз вопрошал Мартынов.

— Да, потому что речь шла о рейтинге программы, а следовательно, и о рейтинге канала, — уже в десятый раз отвечал Алекперов.

— Эта мысль пришла к вам после того, как вы убедились, что Самсонов не пойдет вам навстречу?

— Совершенно верно.

— Когда вы беседовали на эту тему с Самсоновым?

— Месяца три или четыре назад, я же вам уже говорил.

— И это была единственная ваша с ним беседа?

— Да.

— Тогда же вы переговорили с Горяевым, предложив ему возглавить программу?

— Да.

— И предполагали, что горяевская программа вытеснит самсоновскую?

— Да. Я об этом уже вам говорил.

— Я помню. Итак, вы уже решили для себя, что избавитесь от самсоновской программы.

— Ну, не так же грубо.

— И все-таки.

— В общем, да.

— А почему же вы в таком случае пришли к нему еще раз и очень настойчиво пытались убедить его в необходимости внесения изменений в программу? Что вам была за забота, если вы все равно предполагали с ним расстаться?

— Я не понимаю, о чем идет речь. Когда я к нему пришел?

— За несколько дней до убийства, — напомнил Мартынов.

Я насторожился.

— У меня не было с ним такого разговора.

— Ну как же! — протянул Мартынов. — Был такой разговор, у меня совершенно точные сведения. Так что нестыковочка. Вы сказали, что никогда ни о чем не говорите дважды. А с Самсоновым вот говорили — о его программе. Значит, не так уж эта программа вам была безразлична, а? И не очень-то вы на Горяева надеялись?

— У вас неверные сведения. К сожалению, вам недостает информации.

Этот пассаж почему-то развеселил Мартынова.

— Недостает информации? — почти весело осведомился он.

А я уже представил, как поплыл Алекперов. Только сейчас до меня стал доходить смысл услышанного в последние пять минут: все-таки Мартынов заманил собеседника в ловушку.

— У меня гораздо больше информации, чем вы можете себе представить, — сообщил Мартынов. — Я, например, знаю о том, что вы предупреждали Самсонова о грядущих неприятностях. Говорили, что его скоро будут бить недовольные телезрители.

— Ложь!

— Ну к чему такой пафос? — насмешливо осведомился Мартынов. — У меня и свидетель есть.

— Где?! — с надрывом воскликнул Алекперов. — Покажите!

Он еще не знал, чего требует.

— Женя! — позвал меня Мартынов. — Тебя хотят видеть!

Я сорвался с места и переступил порог. Надо было видеть лицо Алекперова в эту минуту. Наверное, он забыл обо мне, о том, что я присутствовал при их с Самсоновым последнем разговоре. А сейчас в одно мгновение ему вспомнилось все в подробностях, и он не сумел с собой совладать. Понял, что допустил промашку, и его лицо пошло предательски красными пятнами.

— Вот видите, — мягко увещевал Мартынов. — А вы меня пытались уличить в неинформированности.

А Алекперов багровел все сильнее и сильнее, и я понял, что все, происходившее до этой минуты, все эти часы, заполненные повторяющимися вопросами-ответами, были лишь подготовкой. Так артиллерия ведет огонь по площадям, готовя войска к прорыву. Противника измотали в боях, к тому же он допустил множество ошибок. И теперь надо дожимать, пока в его порядках царствует хаос и паника.

Я увидел испещренный пометками лист бумаги, лежащий перед Мартыновым, и понял, что это перечень алекперовских промашек. Пока я сидел, изнывая от безделья и изматывающего чувства голода, Мартынов успел накопать много, очень много разного рода несоответствий, и этого ни я не заметил, ни Алекперов. Алекперов только сейчас очнулся, но было уже поздно.

— Ну что, Алексей Рустамович, побеседуем? — предложил Мартынов, придвигая поближе свой коварный листочек.

И только теперь начинался настоящий допрос.

Глава 41

Я уехал из прокуратуры затемно. Допрос Алекперова продолжался, но мне не было места на том представлении. Дома меня ждали одиночество и пустые кастрюли, поэтому, поразмыслив, я отправился к Светлане. Она сидела перед телевизором, с экрана которого какой-то дядька с роскошной бородой читал проповедь. Из этого факта я заключил, что Светлана телевизор не смотрит, он лишь создает шумовой фон, позволяя приглушить состояние одиночества.

— Привет, — сказала она. — Где ты пропадал?

— В прокуратуре.

Светлана изумленно посмотрела на меня.

— Алекперова взяли за жабры, — доложил я. Изумления во взгляде Светланы добавилось.

— Его подозревают в причастности к убийству. Светлана прижала ладони к щекам и покачала головой — не верила.

— Никто не думает, что он сам все это проделал, — сказал я. — Такие люди стараются всегда оставаться в стороне.

— Он — организатор?

— Возможно, — ответил я, подумав. — Такая версия, словом. Он давно, еще несколько месяцев назад, решил подмять программу под себя, как самую рейтинговую. Все проделывал за спиной Сергея Николаевича. Объясняет, что хотел сделать параллельную программу, чтобы в конкурентной борьбе выявилась лучшая. Но в его показаниях обнаружилось столько нестыковок, что он вряд ли выпутается.

— Знаешь, мне не верится, — прошептала Светлана. — Нет, я понимаю, что времена сейчас такие и всякое случается, но если это окажется правдой…

Она покачала головой, не представляя, видимо, как воспримет подтвердившийся факт причастности Алекперова к убийству.

— Ты присутствовал там?

— Где? — не понял я.

— Ну, там, где допрашивали Алекперова?

— Не все время. Но достаточно много успел услышать.

— И что?.. Она запнулась.

— Он признался?

— Нет, конечно. Он ведь не из простых, Алекперов. Но его дожмут. Это будет одно из самых громких дел последних лет.

Светлана была печальна и тиха. Не надо, наверное, все время возвращать ее к тем страшным событиям.

— Ты была сегодня на работе? — попробовал я сменить тему разговора.

Молча кивнула в ответ.

— Ну и как? Горяев все так же полон творческих идей?

Светлана ответила мне печальной улыбкой.

— Как думаешь, чем все это закончится? — поинтересовался я.

— Что именно?

— Затея с Горяевым.

— Ничем. — Она пожала плечами. — Ты разве еще не понял? Все развалилось. Демин ушел…

— Окончательно?

— Да. Сегодня подал заявление. По закону еще две недели должен отработать, но сказал, что ноги его в этом дурдоме не будет.

— Чего же он так взвился? Ну ладно, Горяев ему не мил. Но есть же еще мы?

— Я сама не пойму. Он как-то остро все переживает.

Я хотел сказать, что догадываюсь о причинах, но вовремя прикусил язык. Потому что иначе пришлось бы поведать о разговоре Демина с Алекперовым на самсоновских поминках и о том, что Демин очень рассчитывал занять место покойного Самсонова. И потому трагедия Демина не в том, что он с недавних пор должен подчиняться этому дураку Горяеву, а в том, что Горяев занял его, Демина, местом

— Да, — пробормотал я. — Ну надо же„.

— Демин уходит, — сказала Светлана. — Загорский под арестом. А у нас, оставшихся, нет никакого желания продолжать работу.

— А почему? — обернулся я к ней. — Почему бы вам не продолжать делать эту программу?

— Почему — «вам»? — не поняла Светлана.

Я проговорился. Все время держал в голове, что очень скоро расстанусь с этими людьми и вернусь в Вологду, и вот это прорвалось.

— Нам. — Я еще не готов был сказать правду. — Самсонов делал отличную программу. И чем все закончится? Громкими скандалами и смертью самой программы? Или тем, что ею займутся люди, подобные Горяеву, что еще хуже смерти?

— А что ты предлагаешь? — спросила Светлана безо всякой надежды. Она, наверное, со всем уже смирилась.

— Мы сделаем программу! Суперпрограмму! Пусть она будет одна, и после нее — уже ничего. Но это станет нашим прощанием. Уж если уходить, то только громко хлопнув дверью. Мы соберем у телеэкранов сто миллионов зрителей. Все население, за вычетом грудных младенцев, слабоумных и пребывающих в длительном запое. Все остальные будут нашими в тот вечер. Представляешь? Суперпрограмма! Программа Сергея Самсонова! Последний выпуск! Последняя гастроль! Пусть увидят в последний раз. И еще раз вспомнят. Все пусть вспомнят! Вот это и будет памятник Самсонову.

Я смотрел Светлане в глаза и видел, как в них просыпается жизнь. Какие-то лучики, которые позволяют надеяться на благополучный исход.

— Ведь письма до сих пор идут, — продолжал я. — Тысячи писем от родственников и знакомых наших будущих героев. И мы выберем себе того, кто станет героем последней программы. И никаких телефонных звонков с дурацким анекдотом про зоопарк и лошадь, никаких кошельков на веревочке! Мы придумаем сюжет в духе Самсонова. Такой, какой он стал бы снимать сам.

— Да! — сказала Светлана. — Мы сделаем эту программу!

Она порывисто и благодарно обняла меня. И я понял, как она одинока и беззащитна. Все, что ей осталось, — это память о Самсонове. С этим она проживет всю жизнь. Любой, кто попытается войти в ее сердце, будет вынужден довольствоваться непризовым местом. Потому что победителем в ее жизни был только Самсонов.

— Мы снова соберем всех наших, — сказала Светлана. — Я поговорю с Деминым. Кожемякин, думаю, тоже будет не против поучаствовать. Загорский…

Светлана запнулась и расширившимися глазами посмотрела на меня.

— Я думаю, эта проблема разрешится очень скоро, — сказал я. — Видимо, Алекперова все-таки дожмут и возьмут под стражу. Но раз он окажется виновным, то автоматически будет снято обвинение с Загорского и Альфреда выпустят.

— Ты так думаешь? — с надеждой спросила Светлана.

— Ну конечно! — убежденно ответил я.

Глава 42

Я оказался никудышным предсказателем. Все получилось с точностью до наоборот: Алекперова отпустили. Загорский остался за решеткой. Это было так же неожиданно, как проигрыш в игре, в которой ее устроители заранее гарантировали вам победу. Все окончилось пшиком. Большой обман.

Узнав удивительную новость, я тотчас позвонил Мартынову. Мне ответили, что его нет и неизвестно когда будет. У меня сложилось о нем впечатление как о большом лжеце. Я чувствовал себя ребенком, которого обманули взрослые.

Светлане объяснил, что наверняка случилась какая-то накладка и все в конце концов встанет на свои места. Я очень боялся, что она разочаруется и волшебные лучики в ее глазах погаснут, как это было еще пару дней назад. Ей виделось, что все будет как прежде. Она, я, Кожемякин, Демин и непременно Загорский. Загорский был преотличнейшим оператором, и именно он, по мысли Светланы, должен был участвовать в нашем последнем совместном проекте.

— Вот увидишь, его на днях отпустят, — пообещал я ей.

Она кивнула мне в ответ, потому что очень хотела верить.

Я занимался письмами. Этих писем накопилось несколько мешков, и я, когда их увидел, не поверил, что можно когда-нибудь закончить их изучение. Как оказалось, Самсонов никогда не просматривал лично все приходящие в адрес программы послания. Это за него проделывали несколько студентов, которых он отбирал лично и которым полностью в этом вопросе доверял. Они отбирали самое, по их мнению, интересное, и это «интересное» составляло один или два процента от общей массы приходящих писем. Отобранные студентами послания передавались Самсонову, и вот эти письма он читал лично, выписывая подходящие кандидатуры для будущих сюжетов. Чем он руководствовался, никто не знал. Но его таинственный метод был безошибочен — он всегда попадал в точку.

— Он никогда не обсуждал со мной наших будущих героев, — сказала мне Светлана. — Даже когда мы были вместе. Всегда все делал сам. И у него это отлично получалось.

Я читал письма, и все они для меня были одинаковы. Я просто не представлял себе, как можно из этой скупой информации выудить то главное, что и приведет в конце концов к успеху.

— Все верно, — подтвердила Светлана. — Потому что кто пишет письма? Самые обычные люди. Кто-то хочет подзаработать денег, кто-то просто увидеть на экране близкого человека. Вот и пишут. «Есть у меня сын. Ему двадцать лет. Я мечтаю, чтобы его показали по телевизору». В лучшем случае прилагается фотография отпрыска. Но физиономия сама по себе еще ни о чем не говорит. Что он за человек? Насколько развит и каковы его пристрастия? Как поведет себя, попав в подстроенную нами ситуацию? Ничего этого из письма не выудишь. Выход, казалось бы, в том, чтобы встретиться с людьми, написавшими письма, но этих писем столько, что об этом и речи не может быть.

— Так где же выход? — спросил я.

— Не знаю. У Самсонова была дьявольская интуиция. Просто фантастический нюх на людей.

— Но он же от чего-то отталкивался. Может быть, подбирал типаж, а потом под этого человека придумывал сюжет? Или все обстояло наоборот? Сначала сценарий — потом уже конкретный человек.

— По-разному бывало, Женя. И так и этак.

Мы часами разбирали со Светланой почту, но так ни на ком конкретно не остановились. Светлана не выглядела ни разочарованной, ни утомленной, но я знал, что долго так продолжаться не может. Должен быть какой-то итог, иначе моя затея умрет, ни во что не воплотившись. Мы можем бесконечно долго читать эти письма, которые похожи одно на другое, словно во всех пишут об одном и том же человеке, но придет время, и надо будет сделать выбор. Когда я пришел к этой мысли, то понял, что должен сделать. Выдернул из мешка очередной конверт, пробежал глазами вложенное в него коротенькое письмо и задумчиво сказал:

— Посмотри-ка вот это, Светлана. Что-то в этом есть, мне кажется.

«Здравствуйте! Я вашу передачу люблю и с мужем ее смотрю. У вас там разные такие случаи, и я подумала, что вот бы с мужем моим такое! Он у меня чудной, и будет смешно, я вам его карточку высылаю, а если что, вы ее верните обязательно, потому что она одна такая, больше нету».

С фотографии смотрел потрепанный жизнью мужичок. Он, наверное, хотел выглядеть значительным и строгим и поэтому поджал губы, что придавало его лицу несколько комичный вид.

— Ну и что? — пожала плечами Светлана, ознакомившись с посланием. — Я таких за сегодня штук двести прочла.

Я, честно говоря, тоже. Но сдаваться я не намеревался.

— Ты посмотри на его лицо! — с жаром произнес я. — Нам лучший типаж не найти! Эти глаза! А эти поджатые губы! Ты разве не угадываешь его характер?

Я и сам тот характер не угадывал. Но мне очень хотелось, чтобы наше дело сдвинулось с мертвой точки. Этот дядька или кто-то другой — какая разница? Самсонов никогда не стремился к тому, чтобы участвующий в съемках программы человек все непременно делал точно по сценарию. Да, был сценарий, но ни разу Самсонов по ходу съемок не пытался подправить поведение героя. Он снимал события так, как они развивались, фиксировал естественную реакцию живого человека на предложенные тому условия. Снимал то, что на самом деле было в жизни. И это действительно смотрелось с интересом. Почему бы и нам не пойти по тому же пути? Хотя бы попытаться.

— Ну, давай попробуем, — сказала Светлана, словно услышав мои мысли.

В ее голосе я уловил нотки сомнения. Но сделал вид, что верю в успех.

Глава 43

По указанному на конверте адресу я отправился один. В Замоскворечье я не без труда нашел двухэтажный дом старой постройки, который смотрел на улицу давно не мытыми окнами. Квартира номер три была на втором этаже. Выкрашенная масляной краской дверь распахнулась едва ли не тотчас, стоило мне нажать кнопку звонка. Дородная женщина неопределенного возраста с прищуром всмотрелась в мое лицо.

— Вам кого?

Мне показалось, что она кого-то ждала. Но явно не меня.

— Мне нужна Козлова Вэ И, — ответил я, предварительно сверившись с данными на конверте.

— Я Козлова.

Наверное, именно такой она и должна была оказаться — отправительница того самого письма.

— Вы писали на телевидение?

Она всплеснула пухлыми руками и отступила на шаг:

— Ну конечно! Так вы с телевидения? Так то я вам писала! Про мужа своего!

— Он дома? — осведомился я, потому что своим шумным поведением Козлова В. И. могла запросто нарушить главное условие успеха нашего предприятия — секретность подготовки.

— Да он придет! Вот прямо щас! Я думала, это он! А это вы! Вы хотели с ним поговорить?

Я содрогнулся от одной мысли о подобном кощунстве. Будущий герой нашей программы — это почти святой. На него можно только смотреть, да и то издали, и ни в коем случае не входить с ним в контакт.

— Нет, нет! — поспешно ответил я. — Сначала я хотел бы поговорить с вами.

Козлова В. И., судя по всему, испытала настоящий шок. Не с мужем ее, а с ней самой хотел беседовать посланник телевидения. Я был препровожден в комнату, небогато обставленную, но очень опрятную, и усажен в древнее скрипучее кресло, которое, видимо, предназначалось для самых почетных гостей. В следующие пять минут на стол были выставлены: парящий чайник, не новые, в трещинах, чашки, малиновое варенье и печенье «Привет».

— Так что? — спросила хозяйка, усаживаясь напротив меня. — Вы с самого телевидения? Там, где башня?

— Где башня, — подтвердил я. — А вас как зовут?

— Вера.

— А по отчеству?

Она засмеялась и замахала руками, страшно при этом смутившись, как будто я сказал что-то неприличное.

— По отчеству не зовут меня. Тетя Вера — вот как.

Тетя Вера — это очень ей шло. Я улыбнулся. Она засмеялась ответно.

— Вы берите печенье, — сказала она. — Оно свежее. Племянник мой носит. Он на кондитерской фабрике работает, как идет со смены — обязательно несколько пачек прихватит.

Ее откровенность, похоже, не знала границ. Я подумал, что ее супруг уже запросто мог быть в курсе ее планов насчет нашей передачи.

— Скажите… э-э-э… тетя Вера — ваш муж знает о письме к нам?

— Нет! — Она округлила глаза. — Я же думала, что все должно быть секретно, а вы вот пришли, с ним хотите поговорить. Знала бы — давно бы ему сказала.

— Как раз ничего и не надо говорить! — всполошился я. — Насчет секретности — это вы верно мыслили. Тут, тетя Вера, такое дело. Ваш муж ничего не должен знать. Ни-че-го! Иначе все пойдет насмарку.

Насмарку — это было ей понятно. Она часто-часто закивала, округлив глаза. Боялась подвести это самое телевидение.

— Сейчас придет ваш муж, — продолжал я. — При нем мы разговаривать не сможем. Поэтому я оставлю вам свой телефон. — Я написал номер на листке из блокнота и отдал его своей собеседнице: она тотчас спрятала его в карман своего широченного халата. — Вы мне позвоните на днях, и мы с вами договоримся о встрече. Вы расскажете мне о муже — что он за человек, чем интересуется, что любит, чего не любит, и потом мы с вами поговорим о том, как будет сниматься наша программа. Еще мы заключим с вами договор, чтоб все было честь по чести.

— Это еще зачем? — нахмурилась тетя Вера.

— Мы запишем там, что вы обязуетесь помогать нам при подготовке к съемкам, а мы в случае, если эти съемки пройдут удачно и материал пойдет в эфир, выплатим вам вознаграждение.

— Деньги, что ли? — не поверила женщина. Я утвердительно кивнул.

— Что ли, много? — озаботилась она.

Я назвал приблизительную сумму. Тетя Вера недоверчиво посмотрела на меня — не разыгрываю ли я ее.

— Это ж какие деньжищи! — потрясенно сказала она. Оказывается, ей и в голову не приходило, что за это полагаются какие-то выплаты. И письмо на телевидение она написала исключительно из любви к искусству. Или к собственному мужу.

— Давайте о муже вашем поговорим, — предложил я. — Пока он не пришел. Почему вы хотите, чтобы он участвовал в нашей программе?

— А вот он такой! — сказала тетя Вера то ли с вызовом, то ли с гордостью.

— Какой? — проявил я непонятливость.

— Других-то показывают. А мой чем хуже? Я ему вчера говорю: «Витюня, тебе б в кино сниматься!» Очень уж он у меня чудной.

— Чудит? — с надеждой уточнил я. Хорошо, когда в человеке есть какая-то изюминка.

— Чудит! — с готовностью подтвердила тетя Вера. — И еще как! То наденет шляпу с галстуком да черные очки — и идет по улице на потеху всем.

— А в чем потеха-то?

Тетя Вера посмотрела на меня так, словно я с детства был обделен умом, а она это обнаружила только сейчас.

— Ну как же! — сказала она с настойчивостью в голосе. — В очках и шляпе! Каково?

— Да, — заскучал я. — Действительно, смешно.

— А то еще вот как начнет что-нибудь рассказывать — ну народ смеется с него! Мы, говорит, не одну жизнь живем, а много. Я, к примеру, в прошлой своей жизни был царем. Этим… как его…

Она задумалась, вспоминая, но гак и не вспомнила и махнула рукой.

— А еще раньше, говорит, стрельцом служил у царя Петра и сестры его… этой…

— Софьи, — подсказал я.

— Да, Софьи. Все время забываю. Все смеются, а он такой печальный станет, тусклый весь какой-то. Я ему налью, он выпьет и говорит, что раньше-то вот жизнь была… ну, та, прежняя, где он был царем… хорошая, говорит, была жизнь, не то что сейчас. Вот это, говорит, Вера, вокруг нас не жизнь, а сплошное безобразие, и мне в той, прежней, жизни было намного лучше.

Я совсем затосковал, потому что уже набросал приблизительный портрет этого самого «Витюни». Для нашей завершающей программы он не подходил — совершенно. Я демонстративно взглянул на часы.

— Мне пора, извините.

— Уже уходите? — всполошилась хозяйка.

Я кивнул. У меня не было ни малейшего желания встречаться с ее супругом.

— Я вам позвоню, — пообещала тетя Вера.

— Буду ждать.

Она позвонит раз и другой, и всегда у меня будут находиться какие-то неотложные дела, мешающие нам встретиться. А потом оно само собой как-то все устроится.

Тетя Вера проводила меня до двери. Когда дверь распахнулась, я увидел за порогом тщедушного мужичонку, которого я тотчас узнал, — это и был Витюня. Вылитый, как на фотографии. Только губы не поджаты на этот раз.

Я обернулся к тете Вере и увидел растерянность на ее лице.

— Это вот к тебе, — сказала она, теребя ворот своего халата.

Я понял, что пора вмешаться, чтобы спасти положение. Мне не хотелось, чтобы тайна моей профессии была раскрыта, — вдруг этот самый Витюня нам еще пригодится.

— Я все сам расскажу вашему мужу, — объявил я. — Очень хорошо, что вы уже пришли, товарищ.

Мне пришлось вернуться в комнату. Витюня не выглядел ни встревоженным, ни озабоченным. Его супруга скрылась в кухне!

— Будем знакомы — Евгений. — Я крепко пожал руку своему новому знакомому.

— Виктор! — представился он, при этом чуть склонив голову, как это делают гвардейские офицеры в фильмах.

Я представил его в шляпе, темных очках и при галстуке — тетя Вера в чем-то была права. Я просто недооценил всю прелесть ситуации.

— Ваша супруга выразилась не совсем точно, — признал я. — Я пришел не лично к вам, я пришел в вашу семью. Вы знаете, конечно, что готовится перепись населения…

Витюня с готовностью кивнул, и я понял, что он проглотит все, что угодно.

— Поэтому сейчас проводится выборочный опрос населения, что-то вроде репетиции перед переписью. Вы попали в список семей, подлежащих опросу.

— А кто составлял список?

— Паспортный стол, — сказал я — Как это обычно делается.

Он опять кивнул, подтверждая, что нисколько не сомневается в том, что все именно так и обстоит на самом деле.

— Сегодня я вас посетил исключительна с целью знакомства, но в следующий раз уже придется заполнять анкеты.

Из кухни появилась тетя Вера. На застеленном салфеткой подносе она принесла графинчик с прозрачной жидкостью, три рюмки и аккуратно порезанные соленые огурцы и хлеб. Видимо, мой визит должен был несколько затянуться.

— Я рассказал вашему мужу об опросе, в котором вам предстоит участвовать, — сказал я тете Вере, выразительно глядя, на нее.

Она закивала, предоставляя мне полную свободу действий.

— А вы вообще по какому ведомству? — осведомился Виктор.

— Комитет по статистике.

— Не верю я вам.

У меня сжалось сердце.

— Почему? — Я постарался придать равнодушия голосу.

— Потому что вы все врете с переписью…

Тетя Вера посмотрела на меня с ужасом и обреченностью во взгляде.

— Цифры у вас лживые, — продолжал Виктор. — Народу появляется все больше и больше, а по статистике рост умеренный.

— Не понял, — признался я. — Поясните.

— А чего же непонятного? Людей уже как тараканов, а власти умалчивают о демографическом взрыве, занижают данные.

— Почему вы решили, что людей ощутимо прибавилось?

— Потому что я это вижу своими глазами. Уже на улицах не протолкнуться. Я в трамвае езжу, там же уже дышать нечем, народу — как грязи, а раньше-то посвободнее в транспорте было!

— А может, трамваев меньше стало? — высказал я предположение. — Оттого и толчея.

— Э-э нет! — хитро прищурился Виктор. — Не надо нас дурить!

— Но смысл-то в чем? — пожал я плечами. — Почему власти скрывают, что произошел демографический взрыв?

— А вот это и есть самое интересное! — сказал Виктор. — Если мы эту задачку разгадаем…

За его спиной тетя Вера покрутила пальцем у виска и выразительно посмотрела на меня — не предупреждала ли, мол, я тебя, что все вот так вот хитро обстоит.

— Не знаю, — примирительно сказал я. — Наше дело маленькое: встретиться с людьми и провести опрос. А если там, наверху, — я ткнул пальцем в потолок, — кто-то хитрит и наши данные перевирает, так то нам неведомо. У нас туда доступа нет.

— Оно и понятно, — сказал Виктор. — Мы люди маленькие.

Выпили хозяйской водочки. Витюня проделал это значительно, а в довершение даже губы поджал — совсем как на фотографии. Тетя Вера следила за происходящим с беспокойством, которого не могла скрыть.

— А к соседям нашим зайдете? — спросил Виктор. — В четвертой квартире.

— Их в список не внесли.

Мой собеседник удовлетворенно кивнул.

— Страшные люди, — неожиданно сказал он.

— Почему?

— Витюня, перестань! — умоляюще произнесла тетя Вера.

Но Виктор ее не послушался.

— Ты понимаешь, извести нас хотят, — пояснил он.

— Каким образом?

— А лучами!

— Лучами?

— Натурально! Через стену глушат, гады, а у меня психика слабая, я эти лучи мозгами чую.

— Что же за напасть такая? — осторожно поинтересовался я.

— Я с ними давно в контрах. В честном бою они против меня, конечно, слабоваты, а вот по-тихому пакостить у них получается.

Тетя Вера шумно вздохнула, но муж не обратил на ее демонстрацию ни малейшего внимания.

— Прибор у них какой-то, — продолжал он. — Думаю я, что в органах он прежде работал, сосед-то.

— Да в депо тепловозном он всю жизнь прогорбатился! — не выдержала тетя Вера.

— А это ничего, что в депо, — спокойно парировал Витюня. — У органов повсюду свои люди есть, хоть даже и в депо. Депо, если разобраться, самый стратегический объект и есть.

— Но почему именно вам-то так не повезло? — спросил я.

Витюня опустил глаза и сказал с достоинством и скорбью в голосе:

— Моего прошлого они мне простить не могут. Тетя Вера закатила глаза.

— Не понял, — признался я.

— Вы человек образованный и поэтому должны знать, что каждый из людей проживает не одну жизнь, а несколько.

Я растерянно кивнул — так, на всякий случай.

— Так вот я совершенно определенно знаю, что в прошлой жизни я был императором Павлом Первым. И вот мне моего царского происхождения никак не могут простить. В прежние времена, при Сталине, меня, конечно, расстреляли бы. Сейчас они себе такого позволить не могут, потому изводят тайно, лучами.

Просто клинический случай. Ну надо же мне было попасть именно на этого типа. Тетя Вера скорбно смотрела на мужа. Я прикидывал, под каким конкретно предлогом мог бы покинуть эту чудную семейку.

— Хотя бы раз! — с надрывом сказал Витюня, мрачно разглядывая графин с водкой. — Хотя бы раз отсюда вырваться и снова очутиться там, в прежней жизни! Почувствовать себя человеком!

— Да, — безо всяких эмоций поддакнул я.

— Ведь я был царем! Я любого мог вот так вот!

Виктор сжал руку в кулак и этот кулак продемонстрировал мне. В его взгляде сквозила тоска о безвозвратно утраченном. И когда я эти его глаза увидел, во мне что-то шевельнулось. Неясное, почти неощутимое — пока лишь как предчувствие.

— Еще выпейте, — предложила тетя Вера.

Я понял, что она хочет отвлечь мужа от тяжелых мыслей. Выпили. Но это не убавило скорби во взгляде хозяина.

— Каждому достается своя доля, — сказал Виктор. — В одной жизни он — пан, в другой — пропал. Так, чтобы все время было хорошо, — не бывает.

— А раньше, в прошлом, вам было хорошо? — уточнил я.

— Да!

В его голосе была такая убежденность, что ему невозможно было не поверить. Тетя Вера поднялась и вышла на кухню. Я склонился к собеседнику.

— Я неправду вам сказал — насчет переписи. Только ей, — кивнул я в сторону кухни, где была тетя Вера, — ни слова!

Витюня смотрел на меня округлившимися глазами.

— Я по другому ведомству прохожу.

— По какому? — шепотом спросил он, меняясь в лице.

Я прижал палец к губам и покачал головой:

— Еще не время.

Витюня кивнул, соглашаясь.

— Для меня не составляет тайны ваше прошлое. И меня прислали к вам именно как к императору Павлу Первому.

Его глаза стали совсем круглыми.

— Только никому — ни звука!

— Я — могила! — горячим шепотом доложил Виктор.

Из кухни вышла тетя Вера. Я поднялся из-за стола, и Виктор тоже вскочил, едва не опрокинув при этом стул.

— Еще встретимся, — пообещал я. — Когда придет время.

И выразительно посмотрел на Виктора. Он ответил мне многозначительным и преданным взглядом.

Мы распрощались. Я вышел из дома на улицу. С ближайшего телефона-автомата я позвонил Светлане.

— Стопроцентное попадание! Изумительный экземпляр, — выпалил я, едва она сняла трубку.

— Ты о чем? — не поняла она.

— Я нашел человека, который будет сниматься в нашем сюжете! Удивительный тип! Уникум!

Глава 44

Светлана была первым человеком, кого я посвятил в свои планы. Набросал вкратце сценарий и дал ей почитать. Мы сидели в летнем кафе. Здесь было не шумно и не душно. От раскаленных солнцем камней большого города нас укрывала зелень близких деревьев. Светлана вчитывалась в мои каракули, мило морщась, и я до поры не мог определить, как она ко всему этому относится. Прочла, подняла на меня глаза и— ничего не говорила.

— Плохо? — осведомился я.

— Нет. Но неподъемно.

— Почему?

— Мы таких масштабных постановок ни разу еще не делали. А здесь предполагаются такие интерьеры и такой реквизит, что никаких денег не хватит.

— Ну почему же! — вскинулся я. — Весь реквизит возьмем на «Мосфильме», это обойдется недорого. Интерьер можем выстроить там же, в павильоне.

— Денег все равно не хватит.

— Пусть заплатят!

— Кто?

— Алекперов! Кто же еще? Я уже все продумал!

Я так разволновался, что на нас уже стали обращать внимание, но Светлана не делала ни малейшей попытки меня остановить.

— Ты пойми — это наша последняя программа! Как итог! Как прощание со зрителями! И она должна быть лучшей. Вот и пусть она стоит дороже. Надо все объяснить Алекперову. Он должен дать денег столько, сколько потребуется для работы. Это вопрос чести — и для него в том числе тоже!

Тут я осекся. Я говорил об Алекперове и о чести, но они не стыковались, поскольку Алекперов был каким-то образом причастен к гибели Самсонова. Мартынов, правда, советовал мне не торопиться с выводами. Как раз накануне я смог наконец переговорить с ним по телефону, и то, что он говорил, мне откровенно не понравилось.

— Как же так? — спросил я его. — Я думал, что с Алекперовым уже все ясно…

— Что ясно? — бесцветным голосом уточнил Мартынов.

— Вы же его подловили на противоречиях! Он ведь уже поплыл!

— Поплыл, да выплыл, — ответил Мартынов.

— Вы видели, что он чушь несет!

— Чушь — это еще не повод предъявлять обвинение.

— Конечно! — мстительно сказал я. — Уж лучше на Загорского навешать собак, так оно безопаснее! С Алекперовым еще неизвестно, как повернется, а Загорский — вот он, и никто за него не заступится, можно впаять ему срок…

— И впаяем! — с необыкновенным спокойствием сообщил Мартынов.

— За что?! — задохнулся я от охватившего меня негодования. — Ведь уже понятно, что вряд ли он убивал!

— А мы его не за убийство к ответственности привлекаем, Евгений. Он проходит по делу о контрабанде.

— Да это только повод для вас!

— Ну что ты! — мягко ответил Мартынов. — У нас данные экспертизы, показания свидетелей и куча прочих материалов, которые позволяют мне надеяться, что это дело будет доведено до суда.

— А по Алекперову, значит, ничего нет? — зло спросил я.

— Ну почему же нет? Работаем.

И вот после этой фразы я понял, что на истории с Алекперовым вовсе не поставлен крест. По крайней мере, Мартыновым. Он не отказался от своей версии, просто есть что-то, что помешало ему дожать своего подопечного. И Алекперов, который каждое утро как ни в чем не бывало приезжает на работу, не может чувствовать себя совершенно спокойным, хотя внешне он как раз — само спокойствие и респектабельность.

— Так вот — о деньгах, — сказал я Светлане. — И об Алекперове. Мы ему объясним, что это будет за программа — последняя, прощальная. И мы ее снимем такой, какой задумали, не заглядывая в смету. Если алекперовский канал не даст нам денег, мы обратимся за помощью к какому-нибудь другому. И в результате будет большой скандал. Представляешь, если последний выпуск нашей программы пройдет по другому каналу? А тут еще темная история с алекперовской возней вокруг прав на программу. Это будет катастрофой для него.

— Думаешь, мы сможем донести до него эту мысль?

— Ее и доносить не надо, — усмехнулся я. — Он и сам человек не глупый, все поймет без лишних пояснений. Ну хочешь, я с ним поговорю.

Я рвался упасть на амбразуру. Только так можно было расценивать мою готовность встретиться с Алекперовым лицом к лицу после нашей с ним встречи в мартыновском кабинете. Там Алекперов был растерян, подавлен и смят и имел крайне непрезентабельный вид. После того, как подчиненный видит шефа в таком состоянии, на карьере нижестоящего можно ставить беспощадный жирный крест. Стремящиеся казаться сильными умеют мстить окружающим за собственную слабость. Но я был готов. Последний выпуск программы — вот и все, чего я желал в своей московской Эпопее. — Всего-навсего подходит к концу командировка. И никакой трагедии для меня в испортившихся отношениях с Алекперовым нет.

— Ну, допустим, — сказала Светлана. — Но как ты его думаешь усыплять? — Она придвинула к себе сценарий. — Сильнодействующим снотворным? С сомнением покачала головой.

— Гипноз! — сказал я. — Только гипноз! Чтобы переход от сна к действительности происходил в несколько мгновений, иначе мы проиграем в динамике.

Светлана посмотрела на меня, пытаясь оценить жизнеспособность моего плана. По ее глазам я видел, что она понемногу созревает.

— Только так! — сказал я. — С выдумкой и масштабно! Мы не можем опозориться, не имеем права.

Опозориться не перед телезрителями, а перед Самсоновым — я это имел в виду. Светлана, кажется, поняла и согласно кивнула.

На следующий день я встретился с Алекперовым. Он принял меня по звонку, не откладывая встречу на неопределенное «на днях». Если честно, меня это несколько озадачило, потому что я имел основания считать, что у него нет ни малейшего желания встречаться со мной. Он все же встретился и был так же невозмутим и ровен, как всегда прежде. Как будто не было того допроса и моего внезапного появления в самый неподходящий для Алекперова момент. Его невозмутимость, скорее всего, была лишь маской, за которой он скрывал свои истинные чувства.

Он выслушал меня внимательно, ни разу не перебив ни единым словом, ни даже жестом. И только когда я закончил говорить, он задал один-единственный вопрос:

— Ваше решение сделать последнюю программу и на этом завершить свое участие в проекте — окончательное?

— Да, — ответил я.

— Я готов оплатить последний выпуск. Подготовьте, пожалуйста, проект договора, я его подпишу.

Я так и не понял, что это было. То ли осознание того, что действительно будет большой скандал, если мы уйдем на другой канал, или же в глубине души он обрадовался, что мы твердо решили свернуть самсоновский проект и теперь никто и ничто не помешает Горяеву развернуться как следует.

После того как вопрос с финансированием решился, Светлана, казалось, ожила. В ее жизни вновь появился смысл. Она взяла на себя работу с «Мосфильмом», где уже через пару дней в двух павильонах одновременно стали возводить интерьеры по эскизам, за одну ночь подготовленным художником — старым самсоновским приятелем. Удалось разыскать Демина. Когда я его увидел, он был смертельно пьян, и понадобилось немало времени, чтобы втолковать ему, насколько он нам нужен. На следующий день он заявился на работу с опухшим от недельного запоя лицом, но совершенно трезвый.

— Я готов, — сказал он. — Что от меня требуется?

Кожемякин среди своих коллег-операторов подыскивал подходящие кандидатуры для участия в съемках сюжета. Во-первых, кем-то надо было заменить отсутствующего Загорского. Во-вторых, на этот раз двоих операторов, как это было прежде, нам не хватало, и требовались дополнительные силы.

Я еще раз встретился с тетей Верой, и мы с ней подписали договор, по которому она обязалась оказывать нам необходимое содействие в подготовке к съемкам сюжета. Между прочим, тетя Вера сообщила, что ее супруг все последнее время пребывает в крайне задумчивом состоянии и на все попытки вернуть его к заботам семьи отвечает непонятными и многозначительными фразами. Я пообещал ей, что это скоро пройдет — сразу, как только мы завершим съемки.

А день съемок приближался со стремительностью курьерского поезда. Интерьеры на киностудии были выстроены, теперь предстояло решить чисто технические вопросы: освещение, размещение видеокамер, звук. Это требовало присутствия всей группы, и мы решили собраться в павильоне, чтобы закончить подготовку. Демин пообещал приехать прямо на киностудию. Светлана должна была заехать за мной, и после этого нам предстояло по пути захватить Кожемякина.

Мы доехали до «высотки» на площади Восстания. Кожемякина не было.

— В своем репертуаре, — определила Светлана. — Только бы не пьяный заявился.

— Ты несправедлива к нему. В последнее время он ведет себя прилично. Мне кажется, что на него очень повлияли последние события.

«Последние события» — это смерть Самсонова. Светлана поняла и поджала губы.

В открытое окно машины бесцеремонно вторгался жаркий ветер. Он приносил звон и пыль.

— Куплю чего-нибудь попить, — сказал я.

Светлана согласно кивнула. Я вышел из машины и, перейдя через дорогу, пристроился в хвост очереди изнывающих от жажды. Я видел наш фургон и вышедшую из него Светлану. Железный короб машины раскалился под солнцем, превратившись в духовку. Светлана прошлась и прислонилась к стене дома, отбрасыюющую куцую предполуденную тень. Неподалеку от нее остановилась иномарка, и из машины вышел Кожемякин. Мне показалось, что он чем-то сильно раздражен. Взмахнул руками и что-то крикнул человеку, сидящему за рулем иномарки. Тот резко газанул и умчался, обдав Кожемякина сизым дымом. Только тут до меня дошло, что я уже где-то видел человека из иномарки. Но где — вспомнить не мог.

— Я вас слушаю.

Только тут я очнулся. Моя очередь подошла. Я взял баночного пива и кока-колу. Кожемякина на прежнем месте уже не было, а Светлана перебегала улицу, идя мне навстречу, и у нее было очень нехорошее лицо. Я состроил уморительную, как, мне представлялось, гримасу, передразнивая ее, потому что поначалу не понял, насколько все серьезно. Когда Светлана до меня добежала и не сразу смогла что-либо сказать, по ее глазам я понял, что произошло нечто чрезвычайное.

— Кожемякин! — наконец выдохнула она.

— Я видел. Теперь можем ехать? Она замотала головой.

— Он приехал, — сказала Светлана. — На иномарке. Вышел из нее, а меня не видел. И хозяину иномарки, сказал: «Вы сами во всем виноваты! Самсонова…» Она запнулась.

— Ну! — поторопил я ее.

— «Самсонова убили прежде, чем выколотили из него деньги!»

Раскаленный асфальт поплыл у меня перед глазами. Одна из банок с пивом упала и покатилась. Ни я, ни Светлана не наклонились, чтобы ее поднять. Мы смотрели в глаза друг другу, и я понимал, что ни единого, слова она не придумала. Все это время догадки роились в наших головах. То одна версия выплывала, то другая. В последние дни самое пристальное внимание оказывали Алекперову, и мне даже показалось, что все, хотя никто в этом не признавался вслух, испытывали по этому поводу нечто сродни чувству облегчения — до того нам тяжело было общаться, подозревая друг друга в причастности к страшному убийству. А Алекперов был не наш, чужак, и как было бы здорово — как ни цинично это звучит, — окажись, что именно на нем лежит грех убийства.

Нет, не он. Все-таки один из нас. Все разрешилось просто и страшно.

— Где он? — спросил я и сам не узнал собственный голос.

— Там, в фургоне.

Я ткнул банки с напитками в руки Светлане и пошел к фургону. Кожемякин действительно был там. Обернулся, когда я распахнул дверь, и сказал:

— Ну наконец-то! Я вас потерял.

Я молча ухватил его за шиворот и вытянул из машины. Он пытался извернуться, но я прижал его к машине.

— Гад! — сказал я. — За Самсонова ответишь!

Он решил сыграть под дурачка. Сморщил обиженно свое маленькое лицо и выкрикнул:

— Ты что? Чего тебе надо?

А в глазах — я видел! — метнулся страх. И это все мне объяснило. Меня охватила ярость. Я перехватил ворот Кожемякина и с силой ударил его о железный борт фургона. Его голова впечаталась в металл. Мне показалось, что если повторить, то можно будет увидеть мозги этого подонка. Я очень этого желал. И ничего не боялся. После второй попытки на светлый борт фургона брызнуло алым. За моей спиной кто-то закричал. Но мне сейчас было все равно. Кожемякину оставалось жить ровно столько, сколько было жизни в его тщедушном теле. Через пару минут я, наверное, размазал бы его, но — не успел. Кто-то навалился на меня, и я в мгновение оказался на пыльном асфальте. Вполне возможно, что это были приятели Кожемякина. Я рванулся, но тотчас мне в затылок ткнулось что-то твердое.

— Лежать! — прорычал оседлавший меня человек. — Милиция!

И тогда я засмеялся. Это был истеричный смех временно потерявшего рассудок человека.

— Не меня вам надо было хватать, — пробормотал я не своим, каким-то клокочущим, голосом. — Он — убийца!

— Ты за него не беспокойся, — посоветовал мне мой опекун.

Я почувствовал, что от моей головы отняли ту твердую штуковину, и теперь смог повернуть голову. Оказывается, Кожемякин с разбитым в кровь лицом лежал рядом со мной. И его руки были скованы за спиной наручниками.

Глава 45

Наверное, потому, что я все время порывался дотянуться до физиономии Кожемякина, нас повезли в разных машинах. Со мной обходились корректно и даже не стали заковывать в наручники, из чего я заключил, что наши опекуны уже разобрались в том, кто из нас кто. Тот, что ехал со мной, даже сказал вполне дружелюбным тоном:

— Ну чего ты, а? Нервы сдали?

Нас привезли к уже знакомому мне зданию прокуратуры. Я видел, как из остановившейся впереди машины выдернули окровавленного Кожемякина и ввели в здание. Потом наступила моя очередь. Меня препроводили в один из кабинетов и оставили в одиночестве. Минут через десять появился Мартынов. Он вихрем ворвался в кабинет и плюхнулся на стул передо мной:

— Рассказывай!

Я рассказал все, что знал. Мартынов нервно потирал ладони и вообще выглядел неимоверно возбужденным.

— Так, — пробормотал он. — Так-так-так.

Я напомнил ему об эпизоде, случившемся в день убийства, — когда Кожемякин вывернул со стороны гаража, в котором очень скоро сам и обнаружил труп Самсонова. Мои слова прозвучали как упрек Мартынову — за его недальновидность и нерасторопность, но он, к моему удивлению, не обиделся и не смутился. Засмеялся и похлопал меня по плечу, как будто знал что-то такое, Что было неведомо мне.

— Хорошо, — сказал он напоследок. — Оставайся здесь. Ты еще понадобишься.

Он направлялся к Кожемякину. У того наступало горячее времечко.

— И еще! — сказал я, прежде чем Мартынов успел уйти. — Я узнал того парня, который сидел за рулем иномарки. Это один из тех двоих, что приходили тогда к Самсонову в кабинет. Помните, я рассказывал? Они ушли, а Самсонов вытирал с лица кровь,

— Да, помню, — кивнул Мартынов. — Что ж, все сходится.

И снова потрепал меня по плечу.

— Ты думал, мы про Кожемякина забыли? Мы вели его все это время. Эти ребята, «топтуны»…

— Какие «топтуны»? — не понял я.

— Из наружного наблюдения, которые следили за Кожемякиным, — это они вас разняли там, у «высотки».

— И совершенно напрасно разняли, — возмутился я.

— Самое неблагодарное дело — это самосуд, — наставительно сказал Мартынов.

Я не очень был с ним согласен, но на всякий случай промолчал.

Долгие несколько часов обо мне никто не вспоминал. Только около четырех в кабинет вошел невысокий крепыш с тронутыми сединой висками.

— Сейчас будет опознание, — сказал он. — Мы доставили того парня, из иномарки. Вполне возможно, что именно его вы видели в день, когда неизвестные приходили в офис к Самсонову.

— Да это он! — сказал я убежденно.

Мой собеседник развел руками, давая понять, что заранее готов со мной согласиться, но процедура есть процедура.

— Там будут присутствовать несколько человек. И один из них — ваш старый знакомый.

Он подумал и добавил:

— Возможно.

Старался соблюсти правила.

Я с готовностью кивнул. Почти сразу на столе зазвонил телефон. Мой собеседник поднял трубку и сразу обернулся ко мне:

— Нас ждут.

Мы прошли по коридору, и мой провожатый ввел меня в кабинет, в котором оказалось неожиданно много людей. Несколько человек сидели на стульях у стены — на них я поначалу даже не обратил особого внимания, другие теснились у двери и у окна. Мартынов сидел за столом, из чего я заключил, что он здесь главный. Он объявил о том, что сейчас произойдет процедура опознания и что понятые, присутствующие здесь же, должны быть тому свидетелями, после чего мне было предложено взглянуть на людей, сидящих у стены, — нет ли среди них кого-нибудь, кого я видел прежде. Тогда я понял, что эти, у стены, и есть главные действующие лица.

«Своего» я узнал сразу. Он сидел вторым слева и при всей своей угрюмости имел довольно спокойный и даже равнодушный вид. Он меня не узнал, потому что вряд ли запомнил нашу мимолетную встречу в тот не очень приятный для Самсонова день.

— Вот! — сказал я и ткнул в равнодушного. Он встрепенулся и обеспокоенно завертел головой.

— Где, когда и при каких обстоятельствах вы видели этого человека? — спросил у меня Мартынов.

Я рассказал. Мой «знакомый» изменился в лице, и равнодушия в нем теперь совершенно не угадывалось.

Когда все закончилось, я вышел в коридор. Никто не сказал мне, могу ли я уйти. Примерно через четверть часа вышел из кабинета Мартынов. Он выглядел крайне озабоченным и неимоверно куда-то спешил, но, увидев меня, все-таки остановился.

— Что там? — спросил я.

— С ним придется повозиться. — Мартынов махнул рукой. — До самой ночи, а то и дольше.

— Не признаются?

— В чем? — уточнил Мартынов.

— В убийстве.

— В убийстве — нет. Твой знакомец, — кивнул на дверь кабинета, — тот вообще все начисто отрицает. А Кожемякин уже поплыл, но его пока хватает только на признание в соучастии в вымогательстве. Якобы они сообща хотели сделать Самсонова немного беднее, а об убийстве речь даже не шла. Тактика понятная, Кожемякин законы знает, и для него не секрет, что за убийство Самсонова ему гарантирована «вышка». Поэтому держаться будет до последнего.

У Мартынова затуманился взгляд, и он хрустнул пальцами.

— Так вы его с самого начала подозревали?

— Ну конечно, — буркнул Мартынов. — И его, и ту парочку, которую ты видел у Самсонова в кабинете. Только мы до поры не связывали их вместе. Думали — или Кожемякин, или те двое. А оказалось, что они заодно. — Мартынов хлопнул меня по плечу: — Иди домой, Женя. Завтра созвонимся.

Я развернулся и пошел по коридору.

— Эй! — крикнул мне в спину Мартынов и сказал, когда я обернулся: — Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что помог.

Он улыбнулся, и впервые за сегодняшний день сквозь озабоченность на его лице проступила радость. Радость человека, нащупавшего верную дорожку в трясине предположений и слухов.

— Ты уедешь теперь? — спросил, он.

— Да. Но не сразу. У меня еще есть в Москве дело.

Я уеду, когда мы снимем сюжет с участием Вериного мужа.

У здания прокуратуры я увидел знакомый автомобиль. Та самая иномарка, в которой сегодня днем Кожемякина привезли на площадь Восстания. За эти несколько часов с машиной произошли некоторые изменения. Заднее стекло было покрошено на мелкие осколки, часть которых просыпалась в салон. А в правой задней дверце я увидел пару небольших отверстий — следы от пуль. Владелец иномарки, похоже, не сразу поднял руки. Видимо, была у него веская причина оказывать упорное сопротивление.

Глава 46

Светлана была дома. Ее, как оказалось, тоже доставили в прокуратуру, но отпустили намного раньше меня. Она выглядела подавленной — слишком свежей была рана, и эту рану сегодня в очередной раз задели. Больно. Тем не менее я рассказал ей все, что услышал от Мартынова. Светлана слушала молча. По ней нельзя было понять, где тот предел, у которого мне следовало бы остановиться, чтобы больше не терзать ее измученное сердце. Только раз она сказала:

— Какие подонки!

Через полчаса после моего прихода позвонил Демин. Как оказалось, он уже был в курсе происшедшего: не дождавшись нас в мосфильмовском павильоне, он принялся названивать поочередно мне, Светлане и Кожемякину, пока наконец не попал на Светлану. Она и рассказала о случившемся. Теперь он звонил, чтобы выяснить, не объявился ли я. Услышав мой голос, Демин буркнул:

— Поздравляю, коллега!

— С чем? — удивился я.

— Не каждому удается вырваться из застенков. Несмотря на его тон, он был, похоже, обрадован, что со мной все в порядке.

— Меня отпустили, но ненадолго, — сказал я. — Обещали привлечь к ответственности за нанесение тяжких телесных повреждений.

Демин догадался, что это шутка. Вот такие шутки у нас и были в последнее время — невеселые.

— Жалко, что меня рядом не было, — мрачно добавил он. — Иначе я размазал бы этого гада по асфальту.

Помолчали.

— Значит — всему конец? — спросил Демин.

— Чему именно?

— Нашей работе над последней программой. Все развалилось. Мы потеряли последнего оператора. Загорского ведь тоже не выпускают. Меня вчера в очередной раз вызвали в прокуратуру, и мой собеседник так обмолвился, что я понял, дела Альфреда — швах. Не по самсоновскому делу, что-то ему другое лепят, а раз уж решили, то прилепят обязательно. Большие мастера.

Я услышал, как Демин вздохнул.

— Я и в мыслях не держу, что программа не будет отснята, — сказал я. — Кожемякин успел подобрать операторов, трое у нас есть — хватит.

Не столько для Демина я это говорил, сколько для слышавшей меня Светланы. Мне показалось, что она, как и Демин, подсознательно поставила крест на наших планах. Заодно это я готов был растерзать ненавистного мне Кожемякина.

— Никаких изменений в наших планах! Сегодня я встречаюсь с нашим героем! Завтра или послезавтра — съемки!

— Я готов! — доложил Демин.

На том и расстались. Я положил трубку.

— Ты действительно веришь, что мы сможем отснять все как надо? — спросила Светлана.

— Никаких сомнений! — отрезал я. — Ты поедешь со мной к этому Виктору.

Я хотел заразить ее своей уверенностью. Она качнула головой, показывая, что никуда не поедет, но по ее глазам я видел, что что-то в ней оживает. Так, наверное, из комы выходят к жизни. Не каждому дано. На нее за последнее время обрушилось столько горя, сколько другим не достается за долгие годы. И все, что ее держало, — память о Самсонове. Мы обязательно должны отснять последнюю программу, иначе Светлана сломается.

Я отправился в Замоскворечье. Виктор был дома. Открыв дверь и увидев меня, он заметно поменялся в лице. Отступил на шаг и сказал дрогнувшим голосом:

— Проходите!

— Вы один?

— Так точно! — четко ответил он.

Как рапорт отдавал. Я прошел в комнату, сохраняя строгое и значительное выражение лица.

— Пришло время поговорить откровенно, — сказал я.

Виктор с готовностью кивнул, и я понял, что он все прошедшие дни ждал этого разговора.

— Мы получили подтверждения вашей судьбы. Только тем, что мы ждали этого подтверждения, и объясняется задержка. Вы действительно император Павел Первый, сын Екатерины Второй и Петра Третьего.

Я порывисто обнял Виктора. Кажется, он дрожал. Естественно — не каждый день вы получаете подтверждение своей прежней жизни. Той, которая была когда-то давно и которую вы помните очень смутно, как давний сон.

— Вас там ждут, Ваше величество!

— Где? — севшим голосом уточнил Виктор.

— На троне. Трон пуст. В стране разор и запустение. Вы должны вернуться.

У Виктора задрожали губы, но он справился со своей минутной слабостью и с готовностью кивнул, хотя вряд ли понял, о чем идет речь.

— Займите ваше законное место, Ваше величество!

Его глаза полыхнули огнем. Всю жизнь ему было плохо и неуютно, и он знал поэтому, что живет не свою жизнь, чью-то чужую, и мечталось вернуться туда, где было хорошо. Это место — где хорошо — другие ищут, перемещаясь в пространстве. Виктор знал, что это ошибка. Не в пространстве, а во времени прокладывал он вектор своего движения. Над ним смеялись и называли чудаком, а он верил — и вот дождался.

— Завтра! — пообещал я. — Я заберу вас, и мы поедем в наш центр.

— Это где?

— Увидите. Оттуда вы шагнете в свою прежнюю жизнь.

Мне было интересно, вспомнит ли он о своей супруге. Пока молчал. Наверное, шок был слишком силен.

— А по поводу ваших соседей вы были правы, — сказал я. — Мы навели справки. Они действительно служили в органах, в железнодорожном отделе.

Виктор посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Я же вам говорил! А вы не верили!» Он вовремя вспомнил, наверное, что лично я никогда не оспаривал его утверждений, и промолчал.

— Но им — ни звука! — предупредил я. — Могут помешать. У них достаточно сил для этого.

Мой собеседник с опаской покосился на стену, за которой проживали коварные соседи.

— А Вера?

Вспомнил все-таки.

— Она не должна быть в курсе. Возможно, мы отправим ее следом за вами, когда получим подтверждение ее судьбы.

— Она — тоже?

— Что — «тоже»? — не понял я.

— Голубых кровей.

— Проверяем, — веско сказал я. — Недели две еще этим будем заниматься, не меньше.

Виктор развел руками — вам, мол, виднее. Я поднялся со скрипучего стула.

— Вы уходите? — встрепенулся мой собеседник.

— Пора. Я приеду за вами завтра. В девять.

Он проводил меня до дверей и при прощании с чувством пожал мою руку. Я готов был его расцеловать, потому что уже понял, что наша завтрашняя съемка безусловно удастся. Уникальный тип. Просто не верится, что такие существуют.

— До свидания! — сказал Виктор.

Я многозначительно взглянул на него и кивнул на прощание.

Глава 47

Павильон, в который мы привезли Виктора, не мог не поразить его воображения. Здесь был оборудован «секретный научный центр», который стараниями нашего дизайнера был очень похож на рубку управления космического корабля. Вдоль стен тянулись белоснежные панели со множеством тумблеров и мигающих лампочек, в дальнем углу стоял на хромированном треножнике подсвеченный изнутри стеклянный шар, а потолок был испещрен некими таинственными знаками. Посреди всего этого великолепия стояло довольно сложной конструкций кресло.

И довершали картину люди в белых халатах, с озабоченными лицами перемещающиеся по павильону. В их действиях угадывался некий высший смысл, не доступный пониманию простого человека.

Один из этих людей приблизился к нам и сдержанно и почтительно поздоровался.

— Все готово? — строго спросил я.

Человек в халате молча кивнул, при этом приложив правую руку к груди. Виктор следил за происходящим, немея от увиденного. Взяв под руку, я повел ею вдоль панелей. Разноцветные лампочки загадочно нам подмигивали.

— Это секретный научный центр, — вполголоса рассказывал я. — Создан по решению Политбюро в начале семидесятых годов. К тому времени американцы работали по этой теме уже лет пять. Мы не могли допустить отставания и предприняли соответствующие меры.

Я со значением посмотрел на своего спутника. Виктор с готовностью кивнул. Он прикоснулся к той жизни, о которой прежде где-то что-то читал, где-то что-то слышал. И вот впервые был к ней допущен. Поднялся на несколько ступенек надо всеми по пути к императорскому трону. Я хотел хоть немного его подготовить, чтобы взлет не был столь пугающе стремителен.

Совершив краткую экскурсию, мы оказались перед диковинным креслом, стоящим в центре павильона.

— Нам пришлось догонять американцев, не считаясь ни с какими жертвами, — доложил я.

Виктор обеспокоенно взглянул на меня.

— Речь не идет о человеческих жизнях, — успокоил я его. — Имеются в виду огромные материальные затраты. Страна была вынуждена тратить огромные средства, потому что «временной коридор» — это гораздо более сильное оружие, чем все атомные бомбы, вместе взятые, и мы не могли допустить первенства американцев. Ведь тот, кто сможет вторгнуться в прошлое, будет лидером в двадцать первом веке, потому что иногда достаточно лишь немножко подправить историю, всего чуть-чуть, и вся последующая жизнь изменится.

Я не знал, какие мысли овладели моим собеседником, но, судя по его виду, он испытывал немалое потрясение.

— Американцы проиграли эту гонку, — продолжал я. — Потому что пошли по заведомо неверному пути. Они не знали, что невозможно переправить в прошлое первого попавшегося человека. Переправлять надо того, кто существовал в той, прежней жизни, кто физически там существовал, со своей судьбой, характером, именем, наконец. Мы же, благодаря трудам академика Агафонова, сразу нацелились на поиск подходящих кандидатур. И в конце концов нашли такого человека. Это вы, Ваше величество.

Мой собеседник, до того будто придавленный массой обрушившейся на него информации, распрямил плечи. Ему бы ленту да треуголку — вылитый Павел.

— Как вам жилось? — осведомился я и повел рукой по сторонам, как будто предлагая выйти за эти стены в окружающую нас жизнь.

— Нелегко, — признался Виктор. — Даже тяжело. Но я знал, что это — не мое. Я догадывался. У меня другая судьба. И я ждал, что час пробьет.

Я кивнул, давая понять, что вот пришло его время.

— Сейчас вы войдете во «временной коридор». Дорога не займет много времени. Впереди вас ждут трон и императорские заботы.

Он поджал губы, выражая свою готовность к возложению на него тяжкого бремени царских забот.

— Сюда! — указал я на кресло. — Прошу!

Он немного побледнел, но выполнил мгновенно мою просьбу.

— Там, в прошлом, я буду с вами, — подбодрил его я. — Я ваш адъютант.

— То-то я вижу — мне ваше лицо знакомо, — признал меня Виктор.

Я не стал его разубеждать: конечно, мое лицо было ему знакомо по последним выпускам нашей программы.

Вновь появился человек, несколько минут назад встречавший нас у входа. Виктор уже полулежал в кресле,

— Готовы? — спросил я его.

— Минуточку! — всполошился он, обводя взглядом павильон и всех, кто в нем находился, как будто хотел унести с собой в прошлое частицу этой жизни.

Но нет, эта жизнь все-таки не очень ему нравилась. Он улыбнулся — улыбка была печальной — и с чувством сказал:

— Как хорошо, когда оно вот так вот!

Наверное, хотел сказать, что рад возможности распрощаться с этой жизнью, которая была ему совсем не по нутру, и окунуться в другую, где ему, по смутным воспоминаниям, было много лучше.

— Пора! — поторопил я.

Он кивнул. К нему подступился наш гипнотизер. Через несколько минут все было готово. Виктор лежал в кресле, закрыв глаза, и размеренно дышал, так что был похож на спящего.

— Проблем не будет? — обеспокоился я. Гипнотизер покачал головой.

— Он сейчас что-нибудь слышит?

— Он слышит все. Но все забудет, когда очнется по моей команде.

В павильоне уже появились люди, до сих пор скрывавшиеся от глаз нашего героя. Ко мне подошла Светлана.

— Ну как? — осведомился я.

— Звук нормальный.

— Я не о том, — засмеялся я. И она, поняв, тоже засмеялась.

— Все в порядке, Женя.

Взъерошила мне волосы.

— Но еще посмотрим, каким он будет императором.

— Хорошим. Я в него верю.

Кресло с Виктором уже катили в соседний павильон, где был воссоздан интерьер императорской спальни. Там его уложили в кровать, предварительно переодев в ночную рубашку. Гипнотизер ходил по павильону, нервно похрустывая пальцами, и торопил.

— Не надо затягивать! Пора его возвращать!

Я быстро переоделся в костюм гвардейского офицера. «Спальню» уже покинули все посторонние. Оставались: император Павел, я — его адъютант и гипнотизер. Очень скоро Павел начал пробуждаться. Гипнотизер ушел. Мы остались вдвоем.

Павел Первый открыл глаза и увидел нависший над ним балдахин. Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь понять, где он находится. Наконец повернул голову и увидел меня. Я щелкнул каблуками. Звякнули шпоры.

— С пробуждением, ваше величество! — елейным голосом произнес я.

Император смотрел на меня с сомнением и подозрительностью.

— Прикажете одеваться? — спросил я.

Павел только сейчас заметил, что на нем ночная рубашка. Я щелкнул пальцами. Опочивальня тотчас наполнилась людьми в расшитых камзолах. С буклей их париков сыпалась взаправдашняя пудра. Они принялись облачать императора в панталоны и мундир, а я между тем, не давая Павлу времени на размышления, уже вводил его в курс государевых дел.

— Посол гешпанский и посол аглицкий просят аудиенции у вашего величества.

Я отвлекся от содержимого сафьяновой папочки и выразительно посмотрел на своего императора.

— Не сегодня, — после некоторого раздумья ответил Павел.

Я видел, что он еще не сориентировался и вряд ли понимает, что происходит вокруг него.

— Несколько указов, ваше величество, ожидают вашей подписи. Указ о беглых крестьянах. Указ о Синоде. Указ о смещении астраханского губернатора.

Я протянул императору папку с указами. Он всмотрелся в аккуратную вязь непонятных для него слов, и что-то в нем, как мне показалось, дрогнуло.

Начал верить, что все происходящее — не сон. А я уже протягивал ему гусиное перо — для подписи. Слуги мешали, и он отстранил их осторожным, совсем не царским, жестом.

— Где подписать? — спросил он у меня. Подпись поставил там, где я указал. Вывел не твердой рукой: «Павел». Подумал и добавил: «Первый». Чтоб историки не запутались, наверное. Один указ. Другой. Третий. Когда он поставил последнюю подпись, я быстро выхватил папку у него из-под руки.

— Еще графа Кружилина прошение, — доложил я. — Из Шлиссельбургской крепости пишет, просит ваше величество о снисхождении.

— А что там такое с этим… как его…

— С Кружилиным, ваше величество. К повешению приговорен.

У нашего Павла округлились глаза.

— За что? — спросил он, подумав.

— За казнокрадство, ваше величество.

Павел в нерешительности пожевал губами. И не хотелось вмешиваться в ход событий, случившихся до него и явно без его участия, и в то же время не мог решиться на отказ выслушать доводы приговоренного к смерти.

— Когда?

— Что когда, ваше величество?

— Повесить его когда должны?

— Завтра, ваше величество. В аккурат после захода солнца.

Павел обвел взглядом мельтешащих вокруг слуг, скорбно взглянул на меня и, по-моему, вздохнул. Наверное, хотел о чем-то спросить, да при посторонних не решался.

— Ладно, позже напомнишь, — принял он решение.

Я мысленно поаплодировал ему. Он оказался не черствым и не кровожадным правителем.

Я не стал дожидаться, когда мы останемся с ним с глазу на глаз и он непременно спросит меня, действительно ли мы перенеслись с ним в прошлое, и вызвал на сцену новых действующих лиц. Вновь появились слуги, внесли стол, стулья и столовые приборы. Павел вопросительно посмотрел на меня.

— В Петербурге неспокойно, ваше величество, — доложил я. — Среди гвардейцев смута. Вам придется отужинать здесь, в опочивальне.

На его лицо легла тень тревоги, но вряд ли он испугался по-настоящему. Я был рядом, и нас окружало множество людей. Император, наверное, считал, что в такой обстановке лично с ним не может случиться ничего плохого.

Тем временем стол заполнялся изысканными яствами. Молочный поросенок, рябчики и еще множество всевозможной снеди казались реквизитом к съемкам масштабной исторической картины. Вряд ли наш Павел в жизни видел что-либо подобное. Он наблюдал за приготовлениями к ужину с таким же выражением потрясения на лице, с которым полчаса назад осматривал интерьер «секретного научного центра». Я позволил ему сполна насладиться этой зрелищной и вызывающей необыкновенный аппетит картиной, после чего вновь вернул его к государственным делам.

— С гвардейцами что-то надо делать, ваше величество, — подсказал я.

— А что там гвардейцы?

— Бунтуют, ваше величество. Намедни был захвачен их лазутчик. Под плетьми показал, что смута разрастается, осмеливаются ваше величество осуждать.

Павел с беспокойством взглянул на меня, пытаясь определить — не шучу ли, но у меня было такое лицо; что стало понятно — не до шуток. Он явно растревожился, но пока не знал, как поступить. Снова оглянулся на слуг, очень мешавших своим присутствием, потому что при них он не осмеливался спросить меня напрямую, что происходит, но и прогнать их пока не смел. Не император. Трудно стать им в одночасье, имея за плечами сорок лет той рабской жизни, которую он вел все эти годы.

К счастью, подоспел ужин, что позволило Павлу на время отвлечься от внезапно обрушившихся на него забот. Прислуживали за столом шестеро слуг. Это облегчило его величеству процедуру приема пищи, поскольку слуги по одному им ведомому порядку меняли блюда, не позволяя императору запутаться в этом многообразии. Он откушал поросеночка, после чего приложился к икре — красной и черной, которую черпал из серебряных мисок расписной деревянной ложкой. Икрой же он закусил рябиновую настоечку, налитую невозмутимым слугой в высокий и массивный бокал.

Я стоял у дверей безмолвным истуканом, являя собой тип слуги-хранителя. В какой-то момент Павел сделал неопределенный жест рукой, как будто приглашая меня присоединиться к трапезе, но я остался у дверей, из чего он заключил, что подобное, видимо, не принято, и продолжил свой скромный императорский ужин в одиночестве. Рябчики, судя по всему, ему очень понравились. Как, впрочем, и рябиновая настойка. Он даже обернулся, выискивая того, кто распоряжался заветной бутылкой. Слуга вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Бутылка так и не появилась, и Павел разочарованно занялся рябчиком, но очень скоро повеселел — уж очень ему этот рябчик нравился. Блюда сменяли одно другое, и у императора явно поднималось настроение. Он опьянел, не столько от наливки, сколько от еды, и я уже не сомневался, что ему понравилась его императорская жизнь. Здесь было много еды, хорошая одежда и вышколенные слуги, и все земные заботы, казалось, отступали на задний план.

Я смотрел на нашего героя, заранее зная, что будет дальше, и вдруг поймал себя на мысли, что я сейчас чувствую то же, что, наверное, чувствовал в подобных ситуациях и Самсонов. Я был наблюдателем. И это оказалось пугающе интересным. Самсонова иногда осуждали за отстраненно-испытующий взгляд на происходящее. Но только так можно было увидеть то, что все остальные попросту не замечали.

Павел все-таки проявил характер. Отыскал взглядом слугу, ответственного за разлив рябиновой настойки, и благодушно сказал:

— Что-то ты, братец, плохо справляешься. Налей-ка!

И хотя это было сказано совсем не грозным голосом, слуга подчинился. У меня не было возможности его остановить, хотя и следовало бы — я опасался, что его величество так наберется, что с ним потом не будет сладу.

Поскольку трапеза катилась к завершению, я позволил себе возвратить государя к делам.

— По поводу завтрашнего дня, ваше величество, — учтиво сказал я. — Предстоит принимать парад войск — совместно с прусским посланником. В какую форму прикажете облачиться войскам?

Павел, занятый пирожным, поднял голову и задумчиво посмотрел на меня.

— В парадную, — неуверенным голосом произнес он, глядя на меня во все глаза: не глупость ли он сказал.

Я с готовностью кивнул, подтверждая, что его величество приняли мудрое решение. Моя поддержка благотворно подействовала на Павла. Он снова вернулся к своему пирожному. Оказывается, не такое уж сложное это дело — царская жизнь. Приятного в ней больше, чем сложностей. Так, наверное, представлялось императору. Он откушал пирожных, запил их душистым чаем и окончательно сомлел.

— Прикажете постелить? — осведомился я.

Император с сомнением посмотрел на меня, на свою роскошную, до сих пор не застеленную кровать и надолго задумался. Вроде бы только что пробудился от полуденного сна, а уже хочется прилечь. Я кивнул расторопным слугам, и те засуетились, взбивая подушки на лебяжьем пуху. Павел зевнул. За бутафорским окном было темно. Ночь близка, стало быть, пора отдохнуть от государственных забот.

— Кружилинское дело, — напомнил я. — Как изволит распорядиться ваше величество?

На государево чело набежала тень.

— Отменить пока что, — ответил Павел, поразмыслив. — Ничего с ним не делать. Завтра все в подробностях выслушаю, тогда и порешим.

И снова по нему было видно, что он остался доволен той легкостью, с которой разрешались все вопросы.

Павла облачили в ночную рубашку и уложили в постель. В общей сутолоке я покинул царские покои, и когда слуги стали расходиться, Павел меня не обнаружил. Из-за прозрачного с одной стороны зеркала я видел, как император в беспокойстве оглядывается, отыскивая меня, и не находит. Наконец успокоился, его лицо обрело выражение задумчивости. В его жизни произошли крупные изменения. Их предстояло осмыслить, приведя в порядок растерзанные необычностью происходящего мысли.

Оператор, стоявший с видеокамерой рядом со мной, обернулся ко мне и выразительно покачал головой: подобную комедию он видел впервые. Но это было еще не все. Я показал ему жестом — погоди, мол, сейчас начнется самое интересное.

Пришел Демин и встал рядом.

— Все готово? — спросил я его шепотом. Он кивнул.

— Начинайте.

Демин скрылся в дальнем углу павильона, откуда вскоре раздался неясный шум и крики. Из своего укрытия я видел, как император поднялся на локте. Пришло время моего появления. Я придал лицу выражение крайней тревоги и ворвался в Павловскую опочивальню.

— Мятеж! — выдохнул я. — Гвардейцы во дворце!

Императора будто подбросило пружиной.

— Мятеж, ваше величество! — доложил я, бешено вращая глазами. — Гвардейцы обнажили шпаги! Двое слуг уже лишились живота!

Вряд ли он понял, что лишиться живота означало лишиться жизни, но испугался преизрядно. Лицо, пару минут назад еще сохранявшее благостное выражение, побелело, а во взгляде плеснулся ужас.

— Павел Первый был убит! — сообщил я. — Сегодня как раз ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта одна тысяча восемьсот первого года! Та самая ночь, ваше величество! Я думал, что мы сможем этого избежать, но что-то не получается.

Император смотрел на меня остановившимся взглядом. Он прозрел свою незавидную судьбу и, кажется, начинал терять присутствие духа.

— У нас два пути! Остаемся здесь и пытаемся подавить мятеж или скрываемся во «временном коридоре»! Тогда трон переходит к вашему старшему сыну, Александру Первому.

Это был очень важный момент. Бороться или бросить все, чтобы спастись. Император почти не раздумывал.

— К черту! — не задумываясь, решил он. — Возвращаемся!

— В будущее?

— Ну конечно! — Его прежняя жизнь уже не казалась ему такой уж невыносимой.

Я покачал головой.

— Что такое? — обеспокоился Павел.

— С этим сложности. Можем не успеть.

Его лицо пошло пятнами.

— Давайте попробуем прорваться в прошлое, — предложил я, — где вы были стрельцом.

— Что за времена? — уточнил император.

— Эпоха Петра Первого. Он еще совсем юн. И все реформы — впереди.

— Я там — стрелец?

— Да. Мы проверяли, сведения точные.

— А вы?

— Что — я?

— Вы там кто? Вы ведь будете со мной?

— Конечно, — успокоил я его. — Но про меня сведений никаких. Не успели навести справки.

Шум за стеной нарастал.

— Принимайте решение, ваше величество! — поторопил я. — Иначе будет поздно!

— В прошлое! — решился император. — В стрельцы!

Он забирался в глубь веков, надеясь там укрыться от всех невзгод.

Я с готовностью кивнул и хлопнул в ладоши. Появился наш гипнотизер, но сейчас его невозможно было узнать: накладная борода и грим сделали свое дело.

— Вот! — сказал я императору. — Этот человек проводит нас во «временной коридор». Сначала — вас, потом меня.

Павел с надеждой воззрился на нашего спасителя. Прошло всего несколько минут, и император впал в состояние, очень похожее на сон. Гипнотизер распрямился над царским ложем и удовлетворенно произнес:

— Готово!

Тотчас же появился Демин, Светлана и множество других людей. Светлана обняла меня и счастливо засмеялась.

— Послушай! — сказала она. — Такого я еще не видела!

Невменяемого императора переложили на носилки и понесли прочь.

— Может, хватит? — смеясь, спросила Светлана. — У него и без того впечатлений выше крыши.

— Нет! — твердо сказал я. — Все отснимем, как намечали.

Виктора уже перенесли в соседний павильон.

— М-да, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Он немало удивится, я думаю.

А гримеры уже тянули меня к зеркалу.

— Побольше краски, — попросил я. — Все должно выглядеть эффектно.

Через некоторое время я выглядел так, будто только что надо мной учинили допрос в застенках гестапо. Лицо было в кровавой раскраске, и даже белая рубашка навыпуск, в которую меня облачили, была сильно орошена «кровью».

— Бедненький! — с непередаваемой печалью произнесла Светлана и погладила меня по голове.

— Не плачь, Ярославна! — приободрил я ее. — Прорвемся. Вот только Виктора жаль. Для него все так хорошо начиналось.

Герой передачи сейчас выглядел не лучше меня. Ему наложили фальшивые рубцы, а на левой руке так вообще была рваная рана. Она смотрелась очень живописно.

— Ужасно! — выдохнула Светлана, увидев эту картину.

— Нормально, — оценил я. — Мне нравится.

Примчался гипнотизер. Он уже был загримирован.

Виктора уложили на пол и приковали цепью к стене. То же самое проделали и со мной. Несколько человек в «окровавленных» одеждах вповалку упали рядом с нами. Мы находились в темнице. Низкий каменный свод нависал над нами, красноречиво демонстрируя незавидность нашей судьбы. Сквозь крохотное зарешеченное окно пробивалась полоса света. От окружающей нас обстановки становилось холодно и нехорошо. Я вздохнул и кивнул стоявшему наготове гипнотизеру. Он привел Виктора в чувство и стремительно упал на пол, отвернувшись от нас. Массивная металлическая дверь захлопнулась, лязгнул засов, и я увидел, как мой собрат по несчастью вздрогнул. Он открыл глаза и бездумно воззрился на каменистый свод. Целая минута понадобилась ему на то, чтобы осознать происшедшие вокруг него перемены. Наконец он увидел меня, окровавленного, и отшатнулся. Звякнула цепь, которой он был прикован к стене. Эта цепь совершенно его обескуражила.

— Что, Козьма, плохо? — спросил я его тихим голосом истерзанного в пытках человека.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Сущие звери, — доложил я ему. — Пятьдесят плетей! Думал, помру. Уже распрощался с тобой, Козьма.

Он придвинулся ко мне и спросил горячим шепотом:

— Что происходит? Где мы?

— В петровских застенках. Меня зовут Викулой, вас Козьмой. Не пытайтесь им ничего объяснять, иначе объявят колдуном и сожгут на костре.

Лицо моего Козьмы потемнело.

— Мы с вами стрельцы, — докладывал я обстановку. — Приняли участие в стрелецком бунте, который подавлен Петром.

Он вряд ли хорошо учился в школе, но картина Василия Ивановича Сурикова «Утро стрелецкой каз ни» наверняка была ему знакома. По крайней мере, в его глазах я увидел предчувствие близкой развязки.

— Что с нами будет? — на всякий случай спросил он.

Я ответил Козьме красноречиво печальным взглядом.

— Как же так? — вскинулся он, и снова звякнули оковы.

— До этого все было нормально, — объяснил я. — Мы жили — не тужили… Э-эх, жизнь стрелецкая…

Красноречивый вздох.

— И так нехорошо все заканчивается.

— Неужели нельзя ничего изменить? Я продемонстрировал ему свои оковы:

— Как от этого избавиться?

— Но за что? — совсем запечалился он. — Мы даже ничего не успели сделать!

— Мы участвовали в стрелецком бунте.

— Я ни в чем не участвовал!

Я строго посмотрел на Козьму, и он тотчас затих.

— Раньше-то, чай, лучше было? — примирительно сказал я.

— Раньше — это когда?

— Ну, не раньше, — поправился я. — Позже… Или все-таки раньше… Ну, когда вы были Павлом Первым.

Он вздохнул. Сказал:

— И там ничего хорошего. Просто жуть!

Его можно было понять. Дважды изменить судьбу, и оба раза неудачно.

— Я назад хочу, — неожиданно сказал он.

— Куда именно?

— В Москву, в свою прежнюю жизнь, к Вере.

— Это будет, — пообещал я. — Пройдут века, вы родитесь, вас будут звать Виктором…

При упоминании своего имени он встрепенулся и с ожившей надеждой воззрился на меня.

— Я хочу туда сразу. Прямо сейчас.

— Нельзя.

— Почему?

Так капризничает маленький ребенок, который никак не может взять в толк, почему именно сегодня родители отказываются вести его в зоопарк.

— Нельзя, — повторил я скорбно и смежил веки.

Я хотел дать операторам возможность отснять погруженного в печальные размышления Виктора. Он заметно пригорюнился, и было видно, что эта новая жизнь ему совсем не нравится.

— Как глупо все получилось! — громко и с чувством произнес я.

Это был условный сигнал. Тут же загремели засовы, и в темницу вошли служивые люди. Тот, что был у них за главного, ткнул в меня пальцем:

— Этот!

Я оглянулся на Виктора. Он смотрел на меня с ужасом и печалью. Так смотрят на раздавленного бетонной плитой человека. Только что был жив, шутил и смеялся — и вот его уже нет с нами.

— Прощай! — сказал я с надрывом. — Уж больше не свидимся!

Мне заломили руки и поволокли к выходу. Было больно, и я очень правдоподобно завопил:

— Сатрапы! Убийцы!

Так в моем представлении должен был вести себя человек, уводимый на казнь.

Меня выволокли из темницы, дверь за моей спиной захлопнулась, и меня тотчас отпустили. Высвободившись, я пятерней ухватил подбородок одного из своих мучителей и с силой толкнул его. Он устоял на ногах и беззвучно рассмеялся.

Тетю Веру уже доставили на киностудию. Она сидела в гримерной и нервно обмахивалась кружевным платком. Я, как был, в «крови», ввалился в гримерную, и тетя Вера едва не потеряла сознание. Только теперь я понял свою оплошность.

— А, пустяки! — Я улыбнулся гостье. — Краска?

Она ответила улыбкой испуганного человека.

— Все в порядке, — доложил я. — Уже заканчиваем.

— Как Виктор?

— Он молодец. Держится отлично.

Мы прошли в съемочный павильон. Там было сумрачно, по полу змеились кабели. Тетя Вера вцепилась в мою «окровавленную» рубашку и держалась так крепко, будто боялась затеряться в этом незнакомом ей мире. Я красноречиво приложил палец к губам, требуя абсолютной тишины, и мы подошли к оператору, который сквозь неширокую щель снимал происходящее в «темнице». Тетя Вера заглянула внутрь, и ее глаза округлились. Истерзанные стрельцы лежали вповалку на полу, и среди них был ее муж. Она обеспокоенно посмотрела на меня, но я изобразил самую широкую и добродушную улыбку, на которую только был способен.

А действо тем временем стремительно катилось к завершению. Загримированный под стрельца гипнотизер перевалился на бок и теперь лежал на моем месте, рядом с Виктором.

— Слышь! — сказал хрипло гипнотизер. — Тебе бежать надо. Иначе на кол посадят. Виктор встрепенулся.

— Я слышал, что тебе тот парень говорил, — продолжал гипнотизер. — Врал он все. Можно назад вернуться, только надо знать — как.

— А ты знаешь? — с надеждой осведомился Виктор.

— Ну конечно.

Виктора не пришлось долго уговаривать. Через пару минут он уже отключился. Дело было сделано.

— Идемте, — сказал я тете Вере.

Мы обогнули громоздящиеся посреди павильона декорации. Навстречу нам на носилках несли Виктора. Этот момент мы, конечно, не продумали. Бесчувственный человек в окровавленных одеждах, да еще на медицинских носилках — невыносимое зрелище для любящей женщины. Тетя Вера охнула и метнулась к страдальцу. Я перехватил ее на полпути и ласково сказал:

— Да это же краска на нем!

Тетя Вера закивала, но по ее глазам было видно, что вериг она не до конца. Вот-вот мог разразиться скандал.

— Сейчас он проснется, — сказал я. — И вы его обнимете. Хорошо?

Она покорно кивнула. Виктора принесли на носилках к павильону, где был оборудован «секретный научный центр». Я не отпускал от себя тетю Веру, непрерывно бормоча ей что-то успокаивающее. Мы не спеша, под руку дошли с ней до павильона. Строгие гримерши торопливо смывали с лица Виктора грим. Демин стоял рядом, держа в руках одежду Виктора. Увидев эту картину, тетя Вера всплеснула руками и счастливо засмеялась.

— Вот видите, — сказал я. — Никакого обмана!

Я подозвал Демина и попросил побыть его с женщиной, опасаясь оставлять ее без присмотра, а сам ушел.

Светлана на прощание показала мне большой палец. Значит, все прошло отлично.

С Виктором управились очень быстро. Демин распорядился поместить его в кресло, в котором он и начинал свое беспримерное путешествие во времени, после чего из «секретного научного центра» были удалены все посторонние. Там оставались только Виктор, его жена, гипнотизер и статисты в белых халатах.

— Операторы! — крикнул Демин.

— Готовы!

— Звук!

— Есть звук! — отозвалась Светлана.

— Начали!

Гипнотизер подступился к Виктору. Тот пришел в себя очень быстро. Поскольку он полулежал в кресле, то первое, что увидел, — начертанные на потолке таинственные письмена. Виктор всматривался в них, будто пытался прочесть написанное, и когда ему это не удалось, повернув голову, увидел разноцветье мигающих лампочек, забеспокоился и приподнялся в кресле. И тут увидел свою Веру. Невозможно описать происшедшее в дальнейшем.

Наш герой буквально взвыл, бросился к тете Вере и упал на ее широкую грудь. Он был похож на мальчишку, после долгой разлуки получившего возможность припасть к материнской груди. Он лепетал что-то нечленораздельное, и тетя Вера, нежно поглаживая его по волосам, все прекрасно понимала — сердцем. Он жаловался ей на то, как плохо и страшно ему было без нее. Еще говорил, что был не прав, решившись переместиться в прошлое, не только не забрав ее с собой, но даже не предупредив ни о чем. И клялся никогда больше такого не делать.

Открылась дверь, тетя Вера подняла голову и замерла. Почувствовав, что что-то происходит, обернулся и. Виктор — да так и застыл с раскрытым ртом. Перед ним стоял Самсонов — собственной персоной. Он улыбнулся приветливой улыбкой всепонимающего человека и сказал:

— Мы часто недовольны жизнью, которой живем. Где-то там, далеко, — он показал рукой, — есть жизнь, которая, как нам кажется, лучше нашей. Мы рвемся туда, забывая, что живем здесь и сейчас, и пока мы грустим и клянем эту жизнь, она тает, уходя от нас с каждым днем и с каждой прожитой секундой. Вот об этом я хотел всем напомнить. Жизнь, дается только однажды и только одна… Так почувствуйте ее вкус и наслаждайтесь ею!

Самсонов всегда заканчивал свои программы чем-нибудь этаким. И этот раз не стал исключением.

Виктор и тетя Вера смотрели на Самсонова, явно испытывая невообразимое потрясение. А усеянные разноцветными лампочками стены вдруг пришли в движение. Они дрогнули и поплыли в разные стороны — рабочие принялись разбирать декорации, и это тоже было нами продумано: все закончилось, оказавшись всего-навсего спектаклем. Через минуту тетя Вера и ее супруг оказались посреди пустеющего павильона. Они так и стояли в лучах прожекторов: крупная женщина с прижавшимся к ней мужем, похожим на подростка. А операторы, уже не таясь, с трех точек снимали их. Это могло бы быть эффектной концовкой последнего выпуска программы «Вот так история!». Но для последнего выпуска у нас был припасен другой финал.

Самсонов поднял руку и помахал всем на прощание. Потом развернулся и пошел прочь. Прожектора, направленные на него, погасли. Он ушел. Навсегда. Его больше не будет. И его программы — тоже.

Глава 48

— Спасибо! — сказала мне Светлана.

Мы втроем — я, она и Демин — ехали на фургончике к ней домой.

— За что? — уточнил я.

— За все. И за Самсонова — тоже.

Мой выход в облике Самсонова — вот что было для нее главным.

— Не стоит благодарности, — скромно оценил я свой вклад.

— Отлично получилось! — подал голос Демин.

Казалось, что все идет как прежде: мы только что отсняли очередной сюжет и теперь направляемся в загородный дом Самсонова, чтобы по традиции отметить завершение очередного этапа нашей работы, а позади нас, в фургоне, разместилась вся группа. Но никого, кроме Демина, в действительности не было, да и ехали мы не к Самсонову. Я не удержался и вздохнул. Светлана поняла мое состояние. Наверное, испытывала то же самое.

— Просто удивительно, как много в жизни может зависеть от одного человека, — негромко сказала она. — Сергей умер, и все рухнуло, все пошло наперекосяк. Вдруг выяснилось, что не все вокруг благополучно. Алекперов занят какой-то неприличной возней. Альфреда арестовали за контрабанду, а Кожемякин и вовсе оказался убийцей. Программа рассыпалась, потому что лишилась своего стержня. Стержень — это Самсонов. — Так умирают короли, — сказал я Светлане. — Они правят своей властной рукой, и все благополучно. Но когда король умирает, в его владениях неизбежно наступает смута. Тогда и выясняется, как много зависит от одного-единственного человека. Если он — настоящий король.

Я не пытался скрасить горечь ее утраты и говорил совершенно искренне.

Остановились у гастронома. Я хотел помочь Демину, но он меня остановил, сказав:

— Зачем? Я сам. Не так много нам сегодня понадобится.

Пару недель назад нам требовалось много выпивки и много закуски. Потому что нас было много. Теперь стало вполовину меньше.

— Знаешь, я ему не верила, — негромко произнесла Светлана, когда мы остались вдвоем.

— Кому?

— Демину. Были моменты, когда я думала — он…

Я понял и не стал ни о чем спрашивать, но Светлана сказала все сама:

— У них были сложные отношения. Он и Самсонов сильно иногда ругались. Из-за денег. Ты этого не знал.

Если бы не знал! Даже довелось стать невольным свидетелем их стычки — когда Самсонов пригрозил своему вороватому администратору тюрьмой. В аккурат перед убийством имело место сие печальное событие. Но сейчас я промолчал. Не хотел копать прошлое, тем более что все само собой разрешилось.

— Да, — бесстрастно сказал я. — Вполне возможно.

— Я ни в чью виновность так не верила, как в его.

— Ты думаешь, он способен на убийство?

Светлана печально посмотрела на меня и так же печально сказала:

— Деньги, Женя. Это такая вещь, из-за которой люди способны на любую подлость. А Демин еще повел себя так, — она запнулась, подыскивая подходящее слово, — странно.

— Это ты о чем?

— О том, как он рвался в руководители программы после смерти Сергея. Как интриговал. Как склонял нас к бунту против Алекперова. Помнишь?

Я помнил.

— Я не верила ему. И боялась.

— Его боялась?

— Того, что это окажется правдой.

Если правдой окажется участие Демина в убийстве — так следовало понимать.

— Отчего же? — изобразил я удивление.

— Потому что это ужасно: работать с человеком бок о бок и в конце концов обнаружить, что он — убийца и мерзавец.

Я не уловил логики в ее словах и поэтому поинтересовался:

— А Кожемякин?

Он тоже работал с нами бок о бок. И оказался убийцей.

Светлана покачала головой:

— По поводу Кожемякина я никогда не обольщалась. Знаешь, такое было чувство, что он действительно способен на мерзкий поступок. Было в нем что-то там, в глубине, — такое нехорошее, черное. Иногда прорывалось, ты сам это видел. Помнишь, как он на свадьбе с вилками бросился на людей?

— Помню.

— Так что в случае с ним все закономерно, — сказала Светлана и вздохнула.

Появился Демин. Он шел от гастронома, прижимая к груди набитый снедью пластиковый пакет.

— Он не говорил тебе, куда уходит? — поинтересовался я.

Светлана покачала головой. Не говорил. А может, Демин и сам еще этого не знает? Потому что ушел не куда, а откуда. Главное — вырваться из ставшей вдруг чужой программы.

Демин ввалился в фургон и, шумно вздохнув, объявил:

— Едем! Особых деликатесов не обещаю, но перекусить будет чем.

— Надо было забрать остатки императорской трапезы, — засмеялся я. — Поросеночек да рябчики вот было бы у нас пиршество!

— Там же ничего не осталось, — хмыкнул Демин. — У нашего императора был такой аппетит…

— А массовка доела остатки с царского стола, — доложила Светлана.

Мы засмеялись, вспомнив недавнюю картину, свидетелями которой стали.

Приехав к Светлане, вместе принялись накрывать стол. И хотя никто об этом не обмолвился и словом, мы чувствовали, как все изменилось. Нас мало. И все теперь по-другому. Первой не выдержала Светлана.

— Неужели действительно больше ничего не будет? — спросила и посмотрела на нас строгим и требовательным взглядом. — И сегодня мы снимали в последний раз?

— В последний, — невесело подтвердил Демин.

— Но почему? Мы сегодня сняли программу — сами! — и эта программа будет одной из лучших! Мы умеем это делать, мы хотим это делать — так почему встал вопрос о закрытии проекта? Вот ты, Илья, куда уходишь?

Демин пожал плечами и ответил с печальной улыбкой:

— Никуда.

— Не нашел себе места?

— Нет.

— Так зачем нам расходиться? Почему мы собственными руками доламываем то, что и без нас пошло трещинами?

Она хотела бы все сохранить, вопреки происходящему. Так утопающий хватается за соломинку. Последняя надежда.

— Давайте поговорим об этом позже, — предложил я.

Стол был накрыт. Демин первым взял рюмку с водкой.

— Давайте сломаем традицию, — произнес глухим голосом. — Первую всегда пили за нас. А сегодня выпьем за Самсонова. Он нас всему научил. Мы без него — ничто. Действительно, король. Правильно Женька сказал.

Мы выпили не чокаясь. Светлана погрустнела. Я погладил ее ладонь. Она ответила мне слабой улыбкой и сказала:

— Ты молодец.

Я пожал плечами, показывая, что обо мне говорить не стоит.

— Нет, нет, — не согласилась она. — И не спорь.

Я, собственно говоря, и не спорил.

— То, что мы сегодня отсняли, — просто класс! — определила Светлана.

— Хотя моментами мне было жутковато, — хмыкнул Демин. — Столь вызывающего сценария у нас сроду не было.

Он налил водку в рюмки и признался:

— Я не думал, что у нас так получится. Жестко, но эффектно. Давай за тебя выпьем, Жень!

Я запротестовал.

— За тебя, за тебя, — упрямо повторил Демин. — Твоя идея была, и разработка — тоже твоя. Я сегодня, когда наблюдал за происходящим, в какие-то моменты просто не верил, что мы это снимаем. Что мы на такое вот решились, отказавшись размениваться на дурацкие истории с кошельками.

— Просто это была наша последняя съемка, — сказал я. — Такой момент всегда — как вспышка. Как озарение.

— За озарение! — предложил тост Демин. — И за тебя!

Я снова пытался протестовать, но Демина поддержала Светлана.

— Не спорь и слушайся старших! — смеясь, сказала она и потрепала меня по волосам. — Какой же ты еще мальчишка! И даже смущаешься совсем по-детски.

Она была сейчас как мать мне. Я отчего-то еще больше смутился и опустил глаза.

— А почему бы нам не сделать так, чтобы сегодняшняя съемка не была последней, — вернулась к волновавшей ее теме Светлана. — Да, многое у нас сейчас не так, как было прежде. Но есть мы, трое, и у нас все получается, как сегодня выяснилось. Так почему бы нам не продолжать? Есть одна сложность — отсутствие операторов, но мы это решим, ведь сегодня выкрутились.

Демин с задумчивым видом катал по столу хлебный шарик.

— У нас миллион идей, — продолжала Светлана. — И никто нам не сможет помешать делать то, что мы хотим.

Она искренне в это верила. Я смотрел на них обоих, и с каждой секундой мне становилось все хуже. Я чувствовал себя предателем. И в какой-то момент вдруг понял, что не смогу уехать, ничего им не объясняя. Потому что потом буду клясть себя за это всю оставшуюся жизнь.

— Илья! — сказала Светлана. — Признай, что ты совершаешь ошибку, уходя в никуда! Ты не хочешь работать с Горяевым, это я понимаю, но почему бы тебе не работать с нами — со мной, с Женей.

Демин превратил хлебный мякиш в окатыш идеальной шарообразной формы и поднял на нас глаза.

— Знаете, я сегодня — там, в павильоне — вдруг поймал себя на мысли, что боюсь потерять все это. Вас боюсь потерять, то дело, которым мы с вами занимаемся, вот эти наши с вами посиделки, которые случаются по завершении съемок. Что заставило нас говорить о закрытии программы? Большое несчастье, которое произошло, и то, что за этим последовало. И мы дрогнули. А может, надо быть отважнее?

Он обвел нас взглядом, И я понял, что должен им сказать. Прямо сейчас, не откладывая.

— Ничего не получится, — сказал я. — Я уезжаю.

Хотелось не смотреть на них, опустить глаза, но я сдержался.

— Куда? — удивилась Светлана.

— В Вологду.

Она хотела что-то сказать, но я остановил ее жестом.

— Вы не все обо мне знаете. И я не могу уехать, ничего вам не сказав. Поверьте, когда я ехал в Москву, я никого из вас не знал, вы были для меня совсем чужими.

— Да в чем дело-то? — не выдержал Демин.

Я вдруг понял, что просто тяну время, и выпалил:

— Я служу в налоговой полиции! Вот в чем дело!

Гробовая тишина. Демин и Светлана смотрели на меня так, словно считали мои слова неумной шуткой.

— Мне неизвестно, с чего все началось, — сказал, я. — Но Самсоновым заинтересовалась налоговая инспекция. Фактов не хватало. Решили внедрить в творческую группу Самсонова оперативного работника. Москвича засылать побоялись, потому что был велик риск, что его раскроют. Взяли человека с периферии, то есть меня. Так я оказался в вашей группе.

Демин посмотрел на Светлану, потом снова перевел взгляд на меня. Я не выдержал и опустил глаза. Демин раздавил хлебный мякиш пальцем, превратив его в лепешку.

— После внезапной смерти Самсонова я должен был вернуться в Вологду. Но следственная бригада попросила меня задержаться в Москве, потому что никак не удавалось вычислить убийцу, и я остался с вами, чтобы помочь следствию. Теперь я свободен и могу ехать. Но не хотел делать этого, не сказав вам всей правды.

— И как твоя работа? — сухо осведомился Демин. — Ты добросовестно выполнял свои обязанности?

В его словах мне послышалась издевка, но ничего другого ожидать не следовало — после того, что они от меня услышали.

— Да, — односложно ответил я.

— Постукивал регулярно? — продолжал Демин.

Я увидел, как поморщилась при этих словах Светлана.

— Я составлял отчеты, как и требовалось.

Демин взглянул на Светлану, словно спрашивал ее: «Хорош гусь?»

— Странное дело, — сказал я. — Я выполнял свою работу, и Самсонов был для меня всего-навсего нарушителем налогового законодательства — до поры. Пока вдруг я не почувствовал, что мое отношение к нему в корне переменилось. Я уже не мог воспринимать его иначе как талантливого человека. Все остальное отошло на задний план. И это налоговое расследование казалось мне таким мелким и ничтожным занятием…

— Ты оправдываешься? — мрачно поинтересовался Демин.

— Ни в коем случае, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я уеду очень скоро, и мы, наверное, никогда больше не увидимся. Просто между нами установились такие отношения, что я не могу таиться, как мелкий пакостник.

Светлана, до сих пор молчавшая, шумно вздохнула.

— Илья, он по-своему прав. Женя мог бы уехать, ничего никому не объясняя, но не сделал этого.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В том взгляде я увидел понимание. Понять — это уже простить.

— Не держите на меня зла, — попросил я.

Светлана вздохнула.

— Все-таки судьбу не обманешь, — негромко сказала она. — И если все рухнуло — ничего не поправишь, как ни старайся.

Еще полчаса назад она думала, что программу удастся спасти. После моих слов даже у нее не осталось сомнений в том, что все кончено.

Демин молча поднялся и вышел на балкон. Оставаться здесь я больше не мог.

— Прощай, — сказал я, поднимаясь.

— Светлана тоже встала.

Она не пыталась меня удержать, но я видел, что ей это дается с немалым трудом. Но у дверей она не выдержала. Развернула меня и обняла, прижавшись всем телом.

— Как глупо все в мире устроено! — прошептала она.

Я был совершенно согласен.

— У меня в голове не укладывается то, что ты сказал. Наверное, время какое-то должно пройти. Но все равно спасибо тебе.

— За что? — опешил я, совершенно не ожидая от нее благодарности.

— За все. И не вспоминай о нас плохо.

— Ивы обо мне — тоже, — попросил я.

Она кивнула и поцеловала меня — совсем по-матерински.

— Когда ты уезжаешь? Завтра?

— Возможно, что и завтра. Или чуть позже. У меня кое-какие дела в Москве.

— Увидимся когда-нибудь?

— Обязательно! — уверенно ответил я. — Я приеду на суд.

Она вспомнила о Кожемякине и обо всем, что было связано с этим человеком. Лицо ее стало строгим.

— Да, — подтвердила Светлана. — На суде!

Слова прозвучали очень жестко. Она еще хочет взглянуть в глаза убийце, понял я.

— До свидания, — сказал я.

— До свидания.

Я вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице. Замок на двери квартиры не защелкнулся, пока я не спустился на первый этаж.

День или два — и я уеду. Вот только решу свои дела в Москве — те самые, о которых я говорил Светлане. Эти дела были связаны с Мариной. Потому что я уже понял, что никуда без нее не уеду.

Глава 49

Утром я отправился к Боброву — своему московскому куратору.

— Приехал прощаться, — объявил я. — Уезжаю.

— А Мартынов? Он просил о помощи.

— Дело сделано. Больше я здесь не нужен. Бобров вышел из-за своего широченного стола и устроился на стуле напротив меня, демонстрируя, что никакой он мне сейчас не начальник.

— Вот командировка тебе выдалась, да? — произнес он, сочувственно глядя на меня.

Я пожал плечами.

— Привыкай, — сказал Бобров. — Оно только кажется, что вся наша жизнь— сплошные бумажки. А на самом деле всякое случается.

Он совсем не был похож на супермена. Обычный бухгалтер. Толстенький, и пальцы сардельками. И все-таки я ему верил, потому что сам попал в переплет. Ехал в Москву и представить себе не мог, что события будут развиваться столь неожиданным и неприятным образом.

— Ты молодец! — оценил мою работу Бобров. — Я подготовлю на тебя докладную, поставлю вопрос о поощрении.

— Не надо, — поморщился я.

— Что значит — не надо? Это всегда начальство решает!

— Я буду уходить из полиции.

Надо было видеть, как вытянулось его лицо.

Обычно круглое, оно приобрело форму эллипса. Смотрел на меня и молчал. Наверное, думал, что ослышался.

— Не буду служить, — развеял я его последние сомнения.

— Почему?

— Не хочу.

Такого оборота дела Бобров совсем не ожидал. Даже растерялся.

— Если бы не история с Самсоновым, все, наверное, было бы по-другому. Я бы служил и дальше, и никаких вопросов бы не было. Но все пошло так, как пошло. И теперь я хочу оставить службу.

Бобров, как мне казалось, все еще ничего не понимал.

— Я пришел в самсоновскую группу и считал, что поступаю правильно. Но потом что-то изменилось. Во мне, в моих отношениях с ними. Я не мог ходить и подглядывать, подслушивать. Мне вдруг показалось, что это так мерзко — то, чем я занимаюсь.

Вот тут Боброва прорвало.

— Ты выполнял свой долг! — жестко произнес он. — Защищал интересы государства! Самсонов нарушил закон и, если бы не погиб, ответил бы за это!

— А он и так ответил, — сказал я. — И заплатил такую цену, выше которой уже нет!

Бобров захлебнулся и завращал глазами.

— Ты на государственной службе! — сказал он после паузы, собравшись с мыслями. — И если где-то непорядок, если кто-то преступил закон…

— Знаете, если закон преступит мой отец или мой брат — я никогда их не выдам.

— Но Самсонов не брат тебе! И не отец! — воскликнул Бобров.

— Не брат, — согласился я. — И не отец. Но я преклоняюсь перед ним.

Бобров вскочил и, обежав стол, плюхнулся в свое начальственное кресло. Теперь нас разделял стол. И не только он. Что-то изменилось, я это почувствовал.

— Это у тебя пройдет, — сухо пообещал Бобров. — Выветрится. Я думал, что ты достаточно взрослый человек, но у тебя в голове еще гуляет ветер. К тому же, когда Мартынов попросил тебя пошпионить за твоими… э-э… друзьями, ты немедленно согласился и остался в Москве, хотя Самсонов был уже мертв и делать тебе здесь было нечего.

— А я потому и остался, что Самсонов погиб, — мрачно доложил я. — Потому что хотел этого гада… эту мразь… — У меня сами собой сжались кулаки. — И если бы меня в тот раз не оттащили, я вот этими руками убил бы Кожемякина!

Я хотел сказать ему, что выполнял свой долг. Перед Самсоновым, перед ребятами и перед самим собой. Но он вряд ли бы понял — я уже видел, что мы с ним говорили на разных языках. Мне не хотелось завершать нашу встречу на такой ноте.

— Не подумайте, что я против вас и той работы, которую вы выполняете, — сказал я. — Но лично я этим заниматься не буду.

— Что ж, тебе решать, — хмуро ответил Бобров.

Он не напишет докладную. И меня не наградят. Но сейчас это волновало меня меньше всего.

— Я задержусь в Москве на денек. Кому при отъезде сдать ключ от квартиры?

— В восемнадцатый кабинет, — буркнул Бобров и придвинул к себе бумаги, показывая, что очень, занят.

Он даже не подал мне руки при расставании. Наверное, сильно на меня обиделся.

Я вышел в приемную. И вдруг из кабинета выскочил Бобров:

— Постой-ка! — Он подошел ко мне, обнял и сказал — И все равно тебе спасибо! Ты нам здорово помог. — Взял меня за плечи и легонько встряхнул. — А то, что ты сейчас сказал, чепуха. Ты уж мне поверь. Все перемелется. Просто ты еще не повзрослел.

— Я уже давно взрослый, — буркнул я. — Просто никто этого не замечает.

Глава 50

Я позвонил Мартынову, чтобы проститься.

— Куда ты запропастился? — почему-то недружелюбно осведомился он. — Разыскиваю тебя с самого утра.

— Я был у своего куратора, у Боброва. Прощался.

— Что значит — прощался?

— Уезжаю. И вам звоню по той же причине.

— Какой отъезд? — все так же недружелюбно сказал Мартынов. — Ты о чем, мой друг?

В его голосе я обнаружил адскую смесь из досады и желчи. И только тогда понял — что-то произошло.

— Что случилось?

— Пока ничего, — отрезал мой собеседник. — Приезжай, ты мне нужен. Я уже вызвал на допрос вашу сотрудницу… эту… как ее…

— Светлану, — подсказал я.

— Вот-вот. Пытался еще Демина разыскать, да его нигде нет.

— Что случилось? — повторил я свой вопрос.

И тогда Мартынов сдался.

— Ничего хорошего. Приезжай. Пропуск я тебе закажу.

Я появился в прокуратуре раньше Светланы. Мартынов был в кабинете не один, но когда я к нему заглянул, жестом пригласил меня войти. Двое его собеседников молча рассматривали меня. Я их узнал — они когда-то принимали участие в допросах. Вид у всех был угрюмый.

— Все! — сказал им Мартынов. — Встретимся во второй половине дня.

Мы остались вдвоем.

— Тебе придется еще раз в мельчайших деталях вспомнить тот вечер, — сказал Мартынов. — Когда убили Самсонова.

— Я уже давал показания.

— И все равно придется к этому вернуться.

— Что-то новое открылось? — осторожно поинтересовался я.

Мартынов неопределенно дернул плечом. И я понял, что у него серьезные неприятности.

— Кожемякин! — сказал он. — Он вышел из-за угла дома, и только тогда ты его увидел?

— Не понял вопроса.

— До того не видел его?

— В доме.

— А вне дома?

— Нет, вне дома не видел.

— Вспомни, как, он выглядел.

Я задумался, вспоминая.

— Мрачный. На меня даже внимания не обратил. Прошел мимо, будто я — пустое место.

— Лицо его ты помнишь? Возбужденное? Или, может, бледное?

— Бледное, — кивнул я. — Мне это еще тогда бросилось в глаза. Даже не бледное, а какое-то желтое.

Мартынов закусил губу. Он сам сейчас смотрелся не очень.

— Что-то не сходится, — понимающе сказал я.

— Все не сходится, Женя, — признался Мартынов. — И вполне может случиться, что мы окажемся не в состоянии доказать вину Кожемякина на суде.

— Как же так! — вскинулся я.

— А вот так! — огрызнулся Мартынов, заметно раздражаясь.

— Факты налицо! И подельники его известны!

Мартынов печально посмотрел на меня.

— Подельники известны, — согласился он. — Только смотря по какому делу. В вымогательстве они сознались. А вот от убийства открещиваются.

— Еще бы! — усмехнулся я.

Мартынов сделал вид, что не заметил моего сарказма.

— Позиция у них такая. Кожемякин подсказал своим дружкам, которых знал еще по тюрьме, что у Самсонова есть деньги, причем деньги немалые. Но у них были распределены роли: Кожемякин наводит своих подельников на Самсонова, но сам остается в тени. Дружки выполняют свою грязную работу. Деньги делят. После чего Кожемякин спокойно продолжает трудиться под началом Самсонова. К Самсонову действительно приходили за деньгами, это ты видел. Но после того как мы демонстративно пустили за Самсоновым «хвост», те ребятки якобы отступились, решив, что за Самсонова взялись более солидные урки и им с теми рэкетирами не тягаться. Так что к убийству они не причастны, и чужие грехи им брать на себя не с руки, своих полно.

Наверное, Мартынов сейчас цитировал Кожемякина и его дружков.

— Но ведь врут же! — воскликнул я. — Сам Кожемякин своего подельника укорял в том, что они убили Самсонова, так и не получив денег!

Мартынов вздохнул:

— У них и здесь своя версия, Женя. Они и не отрицают, что тот случай, которому ты сам был свидетелем на площади Восстания, имел место. Да, повздорили, да, Кожемякин высказал своему дружку претензии. Но смысл якобы был вот в чем — приятель упрекнул Кожемякина в том, что тот не возвращает давний долг. Про долг — это правда, мы проверяли, и есть свидетели. Кожемякин же ответил, что если бы эти олухи, то бишь его дружки, были поразворотливее, то давно выбили бы деньги из Самсонова, пока тот был жив, и этих денег Кожемякину хватило бы с лихвой, чтобы рассчитаться. А после гибели Самсонова о деньгах надо забыть.

— Но он же сам сказал! — воскликнул я.

— Что сказал? — устало осведомился Мартынов, с сочувствием глядя на меня как на неразумное дитя.

— Что эти люди убили Самсонова, так и не выбив деньги!

— Тут интересная вещь получается, Женя. Эту фразу я, конечно, помню. Она есть и в материалах дела. Буквально звучит так…

Мартынов раскрыл одну из лежавших перед ним папок и нашел нужную страницу.

— «Самсонова убили прежде, чем выколотили из него деньги!» — процитировал он. — Так вот, они оба — и Кожемякин, и его подельник — утверждают, что вторая часть фразы искажена. Было якобы сказано: «Самсонова убили прежде, чем вы выколотили из него деньги». Слово «вы» пропущено. Ты понял, как сразу сместились акценты? Кожемякин упрекнул своего дружка в том, что тот оказался нерасторопным, не успел добраться до самсоновских денег. Самсонова кто-то убил, и денег им теперь не видать. Кто-то, пока нам не известный, убил Самсонова, не дав этим ребятам выбить из Самсонова деньги. Вот так вот они дело представляют.

Я недоверчиво покачал головой и осведомился:

— Неужели из-за одного пропущенного словечка обвинение рухнет? Ни за что не поверю. Когда-то по делу витебского насильника расстреляли полтора десятка человек — за изнасилования и убийства, а настоящего преступника нашли намного позже. А теперь вы пытаетесь доказать, что одно крошечное расхождение в показаниях не позволит вам довести дело до приговора?

— Ну, к «витебскому делу» я не имел никакого отношения, — нахмурился Мартынов.

— Я в этом не сомневался.

— А причина здесь не в одном слове. Я тебе это рассказал, чтобы ты понял: эта вот фраза, которая была отправной точкой для предъявления обвинения в убийстве, может быть истолкована совсем иначе. В суде обвинение будет отстаивать нашу точку зрения, но зашита, конечно, примет версию Кожемякина и его друзей. Насчет «витебского дела» ты хорошо сказал. Да, такое бывает. Способов сломать человека, даже невиновного, множество. Не был, не участвовал, но все равно все подпишет. — Мартынов улыбнулся печальной улыбкой. — А уж в случае с Кожемякиным нужные показания выбить проще простого. Он ведь сам подставился, и его осталось только дожать. Но! — Мартынов посмотрел на меня. — Я никогда не использовал таких методов, Женя. А в этом случае и подавно не пойду на подобное, даже если мне очень захочется. Потому что мне голову оторвут.

Вот уж никогда не подумал бы, что Мартынов кого-то боится.

— Бандитов, что ли, боитесь?

Он засмеялся.

— Нет, ты меня не понял. Насчет головы — это я образно выразился. Я хотел сказать, что самсоновское дело — на виду. Всех участников этой истории рассматривают под микроскопом. И если мы где-то ошибемся и неправильно себя поведем, поднимется шум. Та же самая причина заставляет меня с пессимизмом смотреть на будущее этого дела в суде. Если бы речь шла о заурядном убийстве, с нашими «героями» не было бы никаких проблем. А при такой широкой огласке судья не решится вынести обвинительный приговор, если возникнут хоть какие-то сомнения.

— Никогда не поверю, что он их оправдает!

— Конечно, не оправдает, — согласился Мартынов. — Даст им лет по восемь — за вымогательство и на этом все закончится. И это еще в лучшем случае, потому что он может, чтобы подстраховаться, отправить дело на доследование. И мы будем крайними, а он, судья, — молодец. — Мартынов развел руками. — А защита, ты уж мне поверь, будет действовать очень активно. На таких громких процессах зарабатываются репутации и строятся карьеры. Если они докажут несостоятельность обвинения в убийстве, — а это, я думаю, не так уж сложно, — они будут обеспечены клиентурой до конца своих дней. К ним в адвокатскую контору будет стоять очередь лет на двести вперед, только выбирай.

— Как же так? Есть убийство, есть убийца — и ничего? Я своими глазами видел Кожемякина в тот вечер. Он шел со стороны гаража…

— А у него и на этот случай есть объяснение, — кивнул Мартынов. — Плохо ему стало.

— Плохо? — недоверчиво переспросил я.

— Плохо, — подтвердил мой собеседник. — Перепил, понимаешь. Его начало мутить. Он побежал в ванную комнату, совмещенную с туалетом, но там была Светлана, и ему пришлось искать подходящее место вне дома.

— Чушь! — сказал я. — Светлана ничего такого не говорила.

— Не говорила. В материалах дела этого эпизода нет. И если она не подтвердит слова Кожемякина, это будет очко в нашу пользу. Но — только если не подтвердит.

Мартынов очень на это надеялся, как я понял. И я был с ним солидарен.

— Очень сложное дело, — сказал Мартынов. — Все время такое чувство; будто по тонкому льду идешь. Мы вот Алекперова крепко зацепили, он уже было сник, и вдруг пошли звонки всякие… — Он в досаде махнул рукой.

— Большие люди звонили? — понимающе сказал я.

— Большие— это не то слово, Женя. Очень большие, так будет вернее. Это же телевизионный канал, его такие люди контролируют, о которых вслух можно говорить только хорошее. — Мартынов желчно засмеялся.

— Неужели они вам звонили?

— Не лично, конечно. Другие люди светились. Но откуда ветер дует, можно было понять. И при этом никаких просьб или угроз. Так, разговор ни о чем. Но с явным намеком, что Алекперова мы напрасно зацепили. А у нас против него — ничего. И пришлось оставить его в покое.

— А говорили, что крепко Алекперова зацепили, — уловил я несоответствие.

— Мы-то хорошо зацепили, — согласился Мартынов. — В грязную историю он вляпался, слов нет, но ничего такого, за что можно было бы его упечь в тюрьму. Да, он мухлевал. Да, ему мешал Самсонов, и он за его спиной делал вещи, за которые в приличном обществе бьют по физиономии. Но только и всего. Так что по самсоновскому делу его к ответственности не привлечешь. Но в ходе допроса стали всплывать другие вещи, не менее интересные. Огромные потоки никем не учтенных денег — вот это тема. То, что проходило через Самсонова, — лишь мизерная часть, верхушка айсберга. Алекперов, судя по всему, оперировал гораздо более значительными суммами. Это я и имел в виду, когда сказал о том, что Алекперова мы зацепили.

— Так в чем же дело? — не выдержал я.

— Ты о чем? — осведомился Мартынов.

— Вот и докрутите его до конца! — ответил я, злясь на него за то, что он разыгрывает непонимание, хотя все прекрасно понял.

— Не дадут, Женя.

— Кто?

— Ну, не знаю, — пожал плечами Мартынов. — Те, кто стоит за Алекперовым. Вот твой шеф московский, Бобров, — он ведь должен государственный интерес блюсти, следить за сбором налогов. А к Алекперову у него почему-то никаких претензий нет. К Самсонову вот были, а к Алекперову — ну совершенно никаких! Хотя тут денег значительно больше, чем в истории с Самсоновым. С чего бы это?

— А может, он не знает про Алекперова?

— Так ты ему подскажи, — мягко сказал Мартынов. — И посмотрим, что он тебе на это ответит.

Он посмотрел на меня с почти нескрываемой насмешкой. И я понял, что все — правда. Когда я приду к Боброву и расскажу ему об Алекперове, он выставит меня за дверь, попросив не тревожить его по пустякам.

— Здесь все очень сложно, Женя, — сказал Мартынов. — Ты просто не можешь себе этого представить. Почему события происходят именно так, а не иначе, кто все организовал, кто исполнил — ничего никогда нельзя понять. Даже история с расследованием по делу Самсонова — я говорю не об убийстве, а о сокрытии крупных сумм, о «черной наличке», — кто это все инициировал? Почему именно Самсонов оказался крайним, хотя подобное происходит во всех программах, а таких программ — десятки? Может быть, именно с подачи Алекперова все и началось?

Мартынов тяжело вздохнул,

— Мы не знаем этого. И никогда не узнаем, — закончил он свою мысль.

Наступило тягостное молчание. У меня было такое чувство, будто я заглянул в приоткрытую дверь, куда раньше мне не было доступа, и увиденное оказалось пугающе мрачным.

— Здесь все сложно, — повторил свои недавние слова Мартынов. — И очень грязно. Мы только слегка копнули, и началось — Загорский, Кожемякин. — Он невесело усмехнулся. — Вот подожди, мы еще и до остальных доберемся — и до Демина, и до Светланы этой.

Я нахмурился.

— Ты не хмурься, — сказал Мартынов. — Это я уже к делу перехожу. Докажем ли мы вину Кожемякина — большой вопрос. Поэтому у меня к тебе просьба: ты присмотрись повнимательнее к этим двоим: и к Светлане и к Демину.

— Они уже все знают.

— Что они знают? — не понял мой собеседник.

— Что я не просто так появился в самсоновской группе.

— Ты раскрылся?

— Да.

— Сам?

— И не боишься ответственности? Ты не имел права этого делать.

— А мне плевать.

— Тебя же начальство со света сживет за это.

— Я ухожу из полиции.

Мартынов посмотрел на меня долгим взглядом, будто увидел впервые.

— Не совсем понимаю, — признался он. — Но о причинах догадываюсь. Что ж, дело твое. Любой выбор надо, уважать. Хотя лично мне ты, конечно, очень усложнил жизнь.

— Сочувствую. Но я думал, что дело сделано, и готовился к отъезду.

Он снова посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты действительно по собственной воле решил все рассказать?

— Да.

— И как они к этому отнеслись?

Я неопределенно пожал плечами.

— Понятно, — сказал Мартынов. — Уж лучше бы не говорил, наверное.

— Нет! Только так!

— Я начинаю тебя уважать. Я бы, например, не решился.

— Я не герой, просто надоело притворяться.

— Ну хорошо. Давай вернемся к делу. Как думаешь, чем еще можешь помочь нам?

— Теперь уже ничем. Я уезжаю. У вас и без меня все получится.

Я хотел подсластить пилюлю. В дверь постучали.

— Войдите! — сказал Мартынов.

Это была Светлана. Она поздоровалась с Мартыновым и со мной как ни в чем не бывало, но в ее глазах я увидел молчаливый вопрос.

— Я пойду, пожалуй, — сказал я.

— Ну почему же? Останься, — предложил Мартынов.

Его предложение можно было расценивать как приказ.

— Давненько мы с вами не встречались, — сказал Мартынов Светлане.

— А я и не скучала.

Мартынов засмеялся, оценив ответ. В этом кабинете немногие, наверное, шутили.

— Что ж, значит, наша встреча будет краткой, — сказал он. — Вот только выясним с вами кое-какие подробности. Тот самый вечер — вы понимаете, о чем я говорю…

Светлана кивнула, делаясь строже лицом.

— Вы поссорились со своим мужем. С бывшим мужем.

Светлана снова кивнула.

— И вы оказались в ванной комнате.

— Да. Я уже рассказывала об этом. Тогда разревелась как девчонка, и мне надо было заняться собой.

— В ванную комнату заглянул Евгений. — Мартынов кивнул в мою сторону. — Предложил возвращаться в Москву. Вы вышли из ванной и где кого обнаружили?

— В гостиной.

— Там присутствовали все?

— Не было Сергея. — У Светланы дрогнул голос. — И, кажется, Загорского.

— Загорский был в кухне, — подсказал я.

Но Загорский волновал сейчас Мартынова меньше всего.

— Ладно, это я понял, — сказал он. — Но Демин и Кожемякин были в гостиной?

— Да, — ответила Светлана.

— А вот до гостиной, раньше, вы когда в последний раз видели Кожемякина? Когда все были за столом?

Светлана задумалась, вспоминая. А я даже затаил дыхание. От ее ответа сейчас зависело больше, чем это она себе представляет. Если она не подтвердит слова Кожемякина — тому почти наверняка уже не отвертеться. Только Светлана могла дать ему алиби. Не железное, но в его положении выбирать не приходилось.

— Ну почему же за столом? — задумчиво сказала Светлана. — Он заглядывал ко мне в ванную комнату.

— Когда? — глухим голосом спросил Мартынов.

Я представлял себе его состояние сейчас. Все рушилось, и ничего нельзя было поправить.

— Точно не скажу, — ответила Светлана. — Мы разругались с Сергеем, я зашла в ванную комнату, и почти сразу туда заглянул Кожемякин. Он испугался, застав меня плачущей.

— Почему вы решили, что он испугался? — уточнил Мартынов.

— У него лицо такое было, знаете… — Она замялась, подыскивая определение. — Не совсем обычное.

Все совпадало. Иным лицо Кожемякина и не могло быть. Его тошнило, и он безуспешно пытался найти укромное место.

Мартынов все больше мрачнел. Для него теперь все начиналось сначала, а время шло, уходило, таяло, а вместе с ним — и надежды на то, что все очень скоро раскроется.

— Что же вы раньше не сказали? — не сдержался он.

— О чем? — округлила глаза Светлана.

— О том, что Кожемякин заглядывал в ванную?

— А это так важно?

Мартынов тяжело вздохнул. Для него сейчас все было важным.

Глава 51

— Мне кажется, дело никогда не будет раскрыто, — сказал я.

Это было жестоко, но Светлана сама попросила меня об откровенности. Мы ехали в нашем фургончике, это был последний осколок прежней жизни. Светлана держалась за руль так крепко, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Извини, — сказал я.

— Ничего.

Долго ехали молча.

— Почему? — вдруг спросила Светлана, словно наш разговор и не прерывался.

Спрашивала, почему убийство не раскроют.

— Сергей Николаевич был настоящим королем, — ответил я. — А когда короли умирают, гораздо важнее сам факт смерти, чем ее причина.

— Ты ушел от ответа.

— Я сказал то, что думал. Врагов бывает мало у людей серых. У королей недругов гораздо больше. У Самсонова, как оказалось, были проблемы и с Загорским, и с Кожемякиным, и с Деминым.

— И со мной, — подсказала Светлана, глядя на стелющуюся под колеса дорогу.

Я поморщился, но она этого, кажется, даже не заметила.

— Я только хотел сказать, что подозревать могут любого из присутствовавших на вечеринке в тот вечер. И, кроме того, еще целую кучу людей со стороны. Тех же дружков Кожемякина. Или Алекперова. Или кого-то еще. Мартынов землю роет, но ничего у него не получается — осторожничает. Слишком много внимания привлечено к этому делу. А громкие дела никогда не раскрываются.

— Но кто?! — не выдержала Светлана. — Демин? Я? Ты?

О нас, как я понял, она сказала лишь ради приличия. Вообще-то речь шла о Демине.

— Илья находится в тех же условиях, что и все мы, — сказал я. — Возможно, Мартынов еще на что-нибудь набредет, и Демина тоже привлекут к ответственности. За то же хищение денег, к примеру. Ведь приворовывал, это ясно. Но только и всего. Причастность к убийству доказать не смогут.

— Почему?

— По той же причине, по которой не смогли повесить это дело ни на Загорского, ни на Кожемякина, ни на Алекперова. Фактов нет.

— А убийство есть!

— Есть, — безропотно согласился я. — Но слишком уж много претендентов на роль убийцы. Следствие запуталось, выбирая одного из многих. — Я невесело усмехнулся. — Ведь ничего нет. Даже орудие убийства не найдено.

— Не знают, что это было?

— Знают, но очень приблизительно. Некий предмет цилиндрической формы, на одном конце которого есть конусообразный выступ.

— Что это может быть?

— Не знаю. Не будь этого выступа, я сказал бы, что эта штука очень похожа на молоток. Но молоток с такой острой штуковиной — я никогда ничего подобного не видел. Мартынов мне сказал, что они перерыли весь дом и ближайшие окрестности, но ничего не нашли.

— Значит, этой вещи там нет?

Я скептически взглянул на Светлану:

— Ты ведь знаешь этот дом! Там можно спрятать что угодно, и потом ищи не ищи — толку никакого. У любого из нас было пять или десять минут времени на все про все — это фантастически много. За это время можно было спрятать что угодно.

— Или спрятаться самому, — задумчиво сказала Светлана. — Интересно, почему убийца не убежал?

— Потому что, оставшись с нами, он обрекал следствие на нелегкий выбор одного виновного из пяти присутствующих. А поддавшись чувству паники, он бы сразу себя выдал. Потому он и остался с нами. Надо отдать ему должное — у него очень крепкие нервы. Не каждый решился бы на такой ход.

Глава 52

Мартынов позвонил мне поздним вечером.

— Не уехал еще? — буркнул он.

— Как видите.

— У меня к тебе дело.

Я и не сомневался.

— Надо приехать к вам?

— Куда? — вздохнул Мартынов. — Половина двенадцатого. По телефону пообщаемся. Ты готов?

— Трепещу в ожидании! — доложил я.

Мартынов никак не прореагировал. Ему сейчас было не до шуток.

— Вспомни, что было на столе в тот чертов вечер.

— Из еды? Или из напитков?

— Меня интересует все. Вплоть до соли и лаврового листа.

Это у него прорезался черный юмор. Я перечислил все, что мог вспомнить. Если я говорил быстро, Мартынов меня останавливал — записывал, стало быть.

— Все, — подвел я черту под списком. — Больше ничего не вспомню.

— А могло быть еще что-то, чего ты не назвал?

— Запросто. Мы привезли с собой две коробки с продуктами, там чего только не было. Демин все закупал, вот если бы его спросить. Вы ему позвоните. Номер телефона знаете?

— Телефончик известен. Только Демин уже второй день не поднимает трубку.

— Пропал, — хмыкнул я. — У вас собака есть?

— Собака? У меня? — не понял Мартынов.

— Ну, не у вас лично. В прокуратуре. Демина без собаки теперь не сыскать.

— Шутник, — безо всякой интонации произнес Мартынов.

— Вам не до шуток? — посочувствовал я.

— Просто устал. Не обращай внимания.

— Много работы?

— Да. Полдня по уши в дерьме просидел.

— Это вы так образно выражаетесь?

— Ну почему же образно? — спокойно сказал Мартынов. — Буквально, Евгений. Распотрошили деревянный сортир на самсоновском участке, где, по словам Кожемякина, его стошнило. Точно, нашли блевотину. Теперь вот эксперты не спят, хитроумные анализы проводят, чтобы определить, кому, собственно, сии отправления принадлежат.

Я понял, что Мартынов взбешен. У него концы не сходились с концами, и в довершение всего он еще должен был заниматься столь неблагодарным делом. В итоге окажется, что Кожемякин говорил правду, и все мартыновские страдания закончатся тем, что он лишь подтвердит — хотя и косвенно — невиновность Кожемякина в убийстве. Хотя и это немало — оправдать невиновного. Но вряд ли сейчас это послужит Мартынову утешением.

— И еще, — вдруг вспомнил он. — Мы нашли орудие убийства.

Вот это была новость! Я даже лишился дара речи.

— Выглядит так, как мы и предполагали, — сообщил Мартынов. — Что-то вроде отвеса, С одной стороны конусообразный выступ, с другой проточено сквозное отверстие — то ли под бечевку, то ли под кольцо. Я и так эту штуку вертел, и этак — не могу понять, что это такое.

— Сами же сказали, что отвес.

Мартынов невесело засмеялся.

— Э-э нет, — протянул он. — Отвес — это штука строительная. На нем царапины должны быть. А это вещица домашнего употребления. Знаешь, есть такие вещи: только глянешь на них, и сразу видно, что к ним хозяева с любовью относятся.

— А где же нашли?

— У самого дома. Там с тыльной стороны сложена поленница, ее в прошлый раз не догадались разобрать, а в этот раз на нее обратили внимание — и нашли.

— И что это значит?

— Ничего не значит, — буркнул Мартынов. — Я тебя вот о чем попрошу. Ты завтра подъезжай ко мне с этой своей Светланой…

— Она не моя!

— Ну-ну, — примирительно сказал Мартынов. — Это я так, к слову. Так вот ты с ней подъезжай, посмотрите нашу находку. Может, вспомните, где могли эту странную железку видеть раньше. Она из самсоновского дома, я почему-то в этом уверен.

Только теперь я понял, что означает эта находка. Убийца действительно был среди нас. Он воспользовался вещицей, подвернувшейся ему под руку в доме, и после совершения преступления даже не смог отнести ее подальше. Спрятал там, где это было ему доступно, — он спешил присоединиться к нам, чтобы его отсутствие не показалось подозрительным остальным участникам той злополучной вечеринки. Так получилось, что я все время возвращался к мысли о причастности к делу кого-то постороннего. Мне очень хотелось верить, что неизвестный злоумышленник тайком пробрался в дом, чтобы сделать свое черное дело. Я не хотел верить в то, что это сделал кто-то из нашей съемочной группы. Все во мне восставало против этого. Но жизнь все расставляла на свои места.

В эту ночь я долго не мог заснуть. Ворочался, считал до тысячи и дальше и при этом понимал, что ничего у меня не получится. Все время в памяти всплывали картинки из нашей недавней жизни. Вот мы на съемках. Вот за общим столом. Еще все живы. И у всех все нормально. По крайней мере — внешне. Загорский аккуратным выверенным жестом берет с подноса хлеб. Кожемякин торопливо опрокидывает стопку водки и после сильно морщится, даже не делая попытки чем-либо закусить. Демин с мрачным видом разглядывает лежащего в его тарелке краба. Каждый занят своим делом. Но кто-то один уже знает то, чего не знают остальные. Знает, что произойдет очень скоро.

Демин! Меня будто ударило током, и я вскочил, едва не свалившись с дивана. Номер телефона Светланы я набирал трясущейся рукой — так торопился и так был возбужден. Светлана подошла к аппарату не сразу. У нее был сонный и несколько встревоженный голос.

— Алло? — произнесла она.

— Это я! — Я даже не извинился за столь поздний звонок, мне сейчас было не до того. — Когда ты в последний раз видела Демина?

— В тот вечер, после съемок последнего выпуска нашей программы, когда мы втроем поехали ко мне.

— Он больше не появлялся? И не звонил?

— Нет. А что случилось, Женя?

— Ничего! — отрезал я. — Ты знаешь, где он живет?

— Да.

— Жди, я сейчас приеду к тебе!

— Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

— Знаю! — подтвердил я. — Но не хочу ждать до утра!

— Что случилось-то? — снова спросила она. — Ты хоть объясни.

— Демина нигде не могут найти. На звонки не отвечает. Он исчез! Ты хоть понимаешь, что все это означает?

Глава 53

Я заехал за Светланой на такси. Она уже была одета и не выглядела сонной.

— Так что с Деминым? — спросила она, едва только открыла дверь.

— Ничего, — буркнул я. — Едем! Нас ждет машина!

Мы спустились вниз. Небо на востоке начало сереть, и на его фоне дома казались плоскими фанерными декорациями.

— Он еще долго пробыл у тебя в тот раз? — спросил я.

— Демин? — Светлана покачала головой. — Нет, он не задержался. Когда ты ушел, он вернулся в комнату, выпил пару рюмок водки и распрощался.

— Не делился с тобой планами на ближайшие дни?

— Нет. Он вообще был сильно не в духе.

— Расстроился, — понимающе сказал я.

— Вполне возможно.

Светлана все время заглядывала мне в глаза, будто пытаясь найти там ответ на мучившие ее вопросы. Наверное, ничего не находила, потому что в конце концов озвучила свои сомнения.

— Ты думаешь, случилось что-то… что-то нехорошее?

В ответ я неопределенно пожал плечами.

— Нет, ты скажи! — проявила она настойчивость.

— Я еще ничего не знаю.

— Но зачем-то мы едем к Демину?!

— Просто хочу убедиться, что у него все о'кей, — усмехнулся я.

— Женя! — Она требовательно взяла меня за рукав рубашки, и я понял, что не отстанет.

— Мне показалось странным, что он пропал.

Складывается впечатление, что у него не выдержали нервы.

— Ты о чем говоришь? — У Светланы округлились глаза, как у маленькой девчонки, слушающей страшную сказку.

— О том! — огрызнулся я. — Может, это все чушь, а может, и нет, и у Демина просто сдали нервы. Круг сужается…

— Какой круг?

— Круг подозреваемых. Вину Загорского не смогли доказать, Кожемякин тоже вроде как ни при чем…

При этих словах Светлана вскинула голову.

— Ни при чем, — безжалостно подтвердил я. — Мне звонил Мартынов, у них серьезные сомнения в виновности Кожемякина. Попытку вымогательства следствие, судя по всему, докажет, но только и всего. Мартынов сказал мне об этом открытым текстом. И кто теперь остается? Я да Демин. Но я отпал в тот самый вечер, когда признался, что служу в налоговой полиции. Так что остается всего один человек.

Светлана все так же крепко держала меня за рукав, словно боялась — стоит меня отпустить, и сразу произойдет что-то ужасное. Так маленькие дети держатся за взрослых.

Мы подъехали к деминскому дому. Он высился над нами многоэтажной громадой. В некоторых окнах горел свет — утро накатывало на Москву, грозя затопить ее улицы многолюдьем и шумом.

Лифтом поднялись наверх. Массивная, отделанная хорошим деревом дверь. Светлана позвонила. Никто не открывал. Светлана обернулась и вопросительно посмотрела на меня.

— Звони еще! — сказал я.

И вновь никакого результата. Я мрачнел все больше и больше. Когда стало ясно, что в квартире никого нет, мы спустились вниз.

— Извини, — сказал я.

— За что?

— За то, что выдернул тебя из квартиры и привез сюда.

Светлана неопределенно пожала плечом.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? Хотя…

Я взглянул на часы.

— Мартынов попросил, чтобы я сегодня с утра привез тебя в прокуратуру.

— Еще рано.

— Рано, — согласился я. — Можем побродить по улицам, если не возражаешь.

Светлана покачала головой, показывая, что не возражает, и оглянулась на дом. И я тоже оглянулся. Мы стояли и смотрели на окна, за которыми текла чужая, неведомая нам жизнь.

— Послушай-ка, — пробормотал я. — Если судить по расположению деминской квартиры… Светлана, оказывается, думала о том же. — У него горит свет! — сказала она. Я молча схватил ее за руку и увлек за собой. Мы вбежали в подъезд и лифтом поднялись наверх, к квартире, от которой ушли каких-нибудь пять минут назад. Теперь звонил я. Нажал кнопку и держал ее не отпуская. Это продолжалось довольно долго. Наконец щелкнул замок, дверь приоткрылась, и мы увидели Демина. Он стоял перед нами в трусах и в майке, но я готов был поклясться, что он не спал перед тем, как мы позвонили в дверь.

— А, это вы, — почему-то безучастно пробормотал он, будто визиты в пять часов утра для него являлись совершенно обыденным делом. — Прррошу!

Прорычав свое приглашение, он развернулся и ушел вглубь своей квартиры.

Мы нашли его за столом, уставленным пустыми водочными бутылками. Демин уже успел наполнить водкой картонные стаканы с надписью «пепси».

— Прошу к столу, — сказал Демин. — Выпьем за встречу.

Похоже, он очень соскучился по общению. Вряд ли выходил из дома все эти дни. У него было опухшее от беспробудного пьянства лицо и темные круга под глазами.

— Почему ты не отвечал на телефонные звонки? — спросила Светлана.

— А потому что меня нету, — ответил Демин, икнул и пьяно засмеялся. — Меня нигде нету, ребята. Я уехал, исчез, умер — все, что угодно.

Он махнул рукой — что об этом говорить, мол.

— Вы присаживайтесь. Выпьем. Закуски у меня, правда, никакой, но хлеб еще есть.

Взял подсохшую буханку и постучал ею по столу. Звук был отчетливый и громкий. И это тоже вызвало у Демина смех.

— Соврал! — признался он. — Хлеба у меня, оказывается, нет. Есть сухарики.

Светлана вздохнула и опустилась на диван.

— Проблемы, мадам? — осведомился Демин.

— Переволновалась, — сказала Светлана. — Когда Женя мне позвонил и сказал, что ты куда-то пропал…

— Ах, вот в чем причина, — протянул Демин. — Наш сыщик обеспокоился отсутствием главного подозреваемого лица.

Он поднял руку и пьяно погрозил мне пальцем.

— Мы все у тебя под колпаком, да? Ты свой хлебушек отрабатываешь? Хозяева не в претензии?

У него был очень нехороший взгляд. Бешеный. Хотя говорил он вроде бы в шутку. И Светлана тоже заметила, что происходит что-то неладное.

— Илья! — примирительно сказала она. — Хватит!

Демин будто только этого и ждал. Он взмахнул руками, в мгновение отправив на пол половину стоявших на столе пустых бутылок, и заорал:

— Какого черта хватит? Этот пацан трется возле нас с одной-единственной целью — чтобы всех нас пересажали!

— Илья! — взмолилась Светлана.

— Мы для него что-то вроде подопытных кроликов! Загорский в тюрьме, Кожемякин в тюрьме, один я остался! Вот меня еще заберут, и этот герой отбудет в свою Вологду! С чувством исполненного долга.

— Не надо делать из меня злого демона! — огрызнулся я.

— А, не нравится! — прорычал Демин. — Нас мучают муки совести, мой юный друг?

И уже более спокойно обратился к Светлане:

— Они изволили обо мне волноваться. Ты понимаешь? Опечалились, что я сбежал прежде, чем они додумались упечь меня в кутузку. А я ни при чем! — Он опять перешел на крик. — И ничего вы не докажете! Может, ты сам и убил Самсонова?

Он был очень пьян. И совершенно себя не контролировал.

— Все, уезжаю, — сказал я. — Сегодня же. Не могу здесь больше оставаться.

— Точно — совесть заела, — определил Демин и пьяно захихикал, при этом показывая на меня пальцем. — Он совестливый. Ты поняла, Светлана? Когда все вынюхивал, с совестью у него был полный порядок, а теперь вот подперло.

— Прощайте, — сказал я и вышел из квартиры, напоследок громко хлопнув дверью.

Светлана настигла меня уже на проспекте.

— Не обижайся на него, Женя.

— Пошел он к черту!

— Он не прав, конечно, но его можно понять. Из-за этой истории мы все немножко ненормальные.

— Мы сели в сквере.

До встречи с Мартыновым оставалось примерно два часа.

— Ты действительно сегодня уезжаешь? — спросила Светлана.

— Да.

Она вздохнула:

— Жалко.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Правда, Жень. Только с тобой одним я чувствую себя более-менее спокойно.

— Почему?

— Потому что одному тебе я верю.

Она хотела сказать этим, что только в моей непричастности к убийству Самсонова она твердо уверена. Я понял.

— Ты уедешь — и совсем пусто станет. Пусто и одиноко.

Потому что никого из прежней жизни не будет рядом с ней. Все рухнуло со смертью короля.

Чтобы хоть немного ее отвлечь, я заговорил о каких-то пустяках. Мы проболтали целый час, а потом поехали к Мартынову. Оказалось, что он с четырех часов утра находится в своем кабинете.

— Вот, — сказал я. — Мы приехали.

— Отлично, — равнодушным голосом ответил Мартынов, и я, понял, что приезд Светланы уже ничего не решает.

Он продемонстрировал нам свою находку, тот самый металлический цилиндр, которым был убит Самсонов. Эту вещицу я видел впервые. Светлана, как оказалось, тоже.

— Это из самсоновского дома, — упрямо сказал нам Мартынов. — Вспоминайте!

Почти умолял. Светлана покачала головой. Этот предмет был ей незнаком. Мартынов совершенно расстроился. Он еще побеседовал со Светланой, но по тому, как бесстрастно задавал свои вопросы, было видно, что дело сделано. Он и сам это подтвердил очень скоро.

— С Кожемякиным все прояснилось. Эксперты дали заключение, что обнаруженная нами… — Мартынов посмотрел на Светлану, — что обнаруженное нами действительно принадлежит ему.

Светлана вряд ли поняла, о чем идет речь, но никто не стал ничего ей объяснять.

— Значит — только обвинение в вымогательстве? — подытожил я.

— Да, — ответил Мартынов.

И только теперь стало видно, как этот человек устал. У него, наверное, не было ни одной спокой-* ной ночи за все это время. И наградой была полная бесплодность поисков.

— И что же теперь? — спросила Светлана. — Вы найдете… его?

— Найдем, — пообещал Мартынов, но это был дежурный оптимизм.

Лично я на его месте ответил бы честнее. Смерть Самсонова была тем самым случаем, когда виновного найти невозможно. Слишком громкое дело. Такие дела всегда остаются нераскрытыми. Я не мог вспомнить исключений из этого правила.

Пора было прощаться. Я сказал Мартынову, что уезжаю из Москвы. Мартынов скорбно поджал губы и кивнул. Мы обнялись. — Прощайте, — сказал я.

Теперь я уже точно знал, что мы никогда больше не увидимся. Раньше думал, что встречусь с ним на суде, но суда по самсоновскому делу, как оказалось, не будет.

Я оставил Мартынову ключ от служебной квартиры, в которой прожил все это время, попросив передать ключ Боброву. Мартынов пообещал сделать это.

Мы со Светланой вышли из здания прокуратуры.

— Ты куда? — спросила она.

— На вокзал.

— Я тебя провожу.

Я не возражал. Я купил себе билет до Вологды. Поезд отходил через час. Я оставил Светлану и отправился на поиски телефона.

Трубку на том конце провода сняли почти сразу, и я едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости, услышав толос Марины:

— Алло?

— Маринка! — выдохнул я. — Где ты пропадала? Я не мог тебя вызвонить несколько дней и едва не уехал…

— Я здесь больше не живу.

— Да мне все равно, где ты живешь! — воскликнул я и счастлива засмеялся. — Я уже все решил. Ты поедешь со мной. Только так, и никак иначе! Я приеду за тобой прямо сейчас, и не вздумай отговаривать. Если твой муж вздумает мне перечить…

— Он погиб, Женя.

Я захлебнулся и едва не выронил трубку. Долгие несколько секунд понадобились мне, чтобы понять, что я не ослышался, но я все-таки переспросил:

— Как ты сказала?

— Он погиб несколько дней назад. Возвращался из командировки, и их машина перевернулась. Вчера его похоронили.

— Будь на месте! — распорядился я. — Еду!

И швырнул трубку на рычаг. Когда я вернулся к Светлане, она обеспокоенно спросила у меня:

— Что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил я. — Я никуда не еду. Но это пустяки. В общем, потом все объясню. Извини, я очень спешу.

Глава 54

Марина была в черном вдовьем платье, и я в первый момент даже вздрогнул, увидев ее, — так она была похожа на Светлану. Черты ее лица стали еще тоньше, а в глазах плескалась печаль. Я не осмелился поцеловать ее, а только кивнул.

В квартире стояла гнетущая тишина — верный признак вошедшей в дом беды. Распахнутая сумка, наполовину заполненная вещами, покоилась на полу, как раз посреди комнаты.

— Ухожу отсюда, — неживым голосом произнесла Марина. — Не могу здесь оставаться.

Только сейчас я заметил, что она сутулится. Беда пригнула ее, не давая возможности распрямиться.

— Как это случилось? — спросил я.

— Саша с сослуживцами поехал в Сергиев Посад. Там у них какой-то объект недостроенный. Когда уже возвращались, навстречу вылетел грузовик…

Она всхлипнула, но смогла закончить фразу:

— Погибли все, кроме водителя грузовика.

Я с трудом удержал горестный вздох. Мой взгляд упал на лежащий на столе фотоснимок — Марина и Саша сидят в кресле, улыбаясь в объектив. За их спиной часы с кукушкой. Семейная идиллия. Вот только кукушка накуковала им совместной жизни всего ничего. Марина перехватила мой взгляд и вдруг заплакала. Она плакала в голос, как плачут только женщины и дети. Я не пытался ее успокоить, потому что знал, что это бесполезно.

Марина, не переставая плакать, принялась складывать вещи в сумку. Я заметил, что она делает это крайне неаккуратно и вряд ли сейчас себя контролирует.

— Ты возвращаешься к родителям? — спросил я.

Марина кивнула. Она уже почти не плакала, только всхлипывала. Взяла в руку фотографию — ту самую, со стола, и я подумал, что сейчас разрыдается снова, но она сдержалась и только горестно покачала головой. Спрятала снимок в сумку и негромко произнесла:

— Никогда не бывает так, чтобы что-то прошло бесследно. За каждый поступок приходится отвечать.

И опять горестно покачала головой.

— Это меня жизнь наказала, я знаю. Саша любил меня, а мне все это казалось несерьезным. Почему- то было такое чувство, что я не проживу с ним долго. Уйду. А получилось, что ушел он. Оставил меня.

Она заплакала. Горько, безутешно.

— Не надо, — попросил я. — Это я во всем виноват.

Я не мог бы объяснить, в чем именно заключается моя вина, но то, что виновен, чувствовал отчетливо.

— Мне казалось, что все это пустяки, — прошептала Марина. — Жила легко и просто, как мне самой хотелось. А оказалось, что нам ничего не прощается.

— Не надо, — попросил я. — Его уже не вернешь. Так зачем же казнить себя.

Но что-то в ее словах задело меня. Какой-то затаенный упрек там был. И я снова испытал чувство вины.

— Ты права, — признал я. — Мы все воспринимаем как игру. Но теперь бессмысленно корить себя за это. Надо жить, Марина. Я приехал, чтобы забрать тебя. Я не знаю, все ли будет у нас нормально после всего, что случилось, но мы должны попробовать. Лично я буду очень стараться, очень. Я буду любить тебя — всегда.

Я склонился и осторожно поцеловал ее. Это не был тот жаркий поцелуй, какой случался в минуты наших прежних с нею встреч. Сейчас это было нежное и трепетное действо — как признание в любви. Марина затихла и лишь изредка всхлипывала, вытирая слезы на лице тыльной стороной ладони.

— Мне хочется отвечать за тебя, — сказал я. — Любить тебя. Переживать за тебя.

Марина по-прежнему молчала, и я не знал, как мне расценивать это ее безмолвие.

— Собирайся, — попросил я. — Мы уезжаем.

Она посмотрела печальным взглядом, — в котором было еще что-то, чему я не мог подобрать определения.

— Я беременна.

Было видно, что ждет моей реакции. Не дождалась и продолжила:

— Это может быть Сашин ребенок.

Только теперь я понял, что она хочет быть со мною честной до конца. Но она сказала «может быть», и это мне все объяснило.

— Сколько ему? — уточнил я.

— Не больше месяца.

Я прикинул сроки.

— Это может быть и мой ребенок.

— Или Сашин, — упрямо повторила она.

Она сидела в кресле, и я опустился перед ней на колени, чтобы лучше видеть ее глаза.

— А тебе самой как удобнее считать? — спросил я. — Чей он?

Марина покачала головой и ответила мне печальной улыбкой.

— Это будет мой ребенок, — сказал я. — И мы с тобой никогда не будем пытаться определить, как все обстоит в действительности. Я хотел любить тебя, хотел, чтобы ты родила мне ребенка, — так чего же мне еще желать, если это уже случилось?

Из ее глаз снова потекли слезы, и она уткнулась лицом в мою грудь.

— Наверное, жизнь действительно бьет ослушников, — признал я. — Так давай делать из этого выводы и не совершать новых ошибок. Мы можем сейчас расстаться, но не будем ли мы потом жалеть об этом всю жизнь?

Кажется, я убедил Марину. Она безропотно собрала вещи, и мы вышли из квартиры так, как уходят навсегда.

На вокзале я купил два билета до Вологды. Марина была печальна и тиха. Я старался ни на миг не оставлять ее одну. Отлучился только однажды, чтобы позвонить Светлане. Она была дома.

— Это Женя, — сказал я. — Уезжаю. Вот прямо сейчас.

— Прощай. Мне будет тебя не хватать.

— Меня тебя тоже. Прощай.

Я прощался не только с ней, но и со всеми, кто здесь оставался. И с собой, прежним, — тоже. Навсегда. Я вспоминал первый день своего появления в кабинете у Самсонова. Там был другой я и другая жизнь. Как все изменилось за этот короткий срок!

В вагоне было малолюдно. Мы устроились у окна, и лучшего нам и желать было нельзя.

— Пообедаем? — предложил я.

Марина молча кивнула. Я не очень-то проголодался, но мне хотелось ее хоть чем-то отвлечь, потому что за окном проплывала Москва. Марина уезжала из города, в котором прожила всю свою пока не длинную жизнь, и наверное это было для нее немалым потрясением. Она слишком многое пережила за последнее время, и мне хотелось оградить ее от новых неприятных впечатлений.

— Там, в сумке, есть консервы, — сказал я. — Достань, пожалуйста. А я справлюсь насчет чая.

И снова Марина молча кивнула. Я отправился к проводнице. Она сидела в своем купе одна и старательно перебирала старые замусоленные билеты.

— Чаечку бы! — сказал я.

Проводница недружелюбно посмотрела на меня.

— Чаечку! Кофеечку! — передразнила она с досадой. — Не успели от Москвы отъехать — уже их жажда мучает!

— И все-таки! — проявил я настойчивость.

— Через час!

Я, наверное, виделся ей врагом. Вражеским лазутчиком, специально засланным в стан МПС с тем, чтобы своими наглыми претензиями и выходками дезорганизовать работу столь славного министерства.

— Вы поосторожнее, — огрызнулся я. — На линии работает контроль.

Эта абракадабра почему-то совершенно лишила ее спокойствия. Она заметно вздрогнула и воззрилась на меня, словно признав во мне авангард того самого контроля, который работает на линии. Я развернулся и отправился к Марине. Она сидела над распахнутой сумкой, зажав в руке фотографию. Она вскинула голову и, как мне показалось, даже смутилась.

— Дай, — мягко попросил я.

Она безропотно подчинилась. Это оказался тот самый снимок, где была она, был Саша и на стене за их спиной висели часы с кукушкой. Старые часы, интересные. Я всегда хотел иметь такие в квартире. Их не надо заводить, достаточно лишь потянуть за цепь, на конце которой висит металлический цилиндр, выполняющий роль грузила.

— Он так ревновал меня к тебе, — вдруг сказала Марина.

Я недоверчиво посмотрел на свою спутницу. Сначала подумал, что не понял, но потом догадался, что не ошибся.

— Саша? Ревновал тебя ко мне?

Она кивнула в ответ и печально улыбнулась.

— Он знал о моем существований?

Она кивнула.

— Знал, — подтвердила. — И устраивал мне жуткие сцены ревности.

— Почему же ты ничего мне не говорила?

— А зачем? Чтобы ты, узнавши о пощечинах, которыми он меня одаривал, помчался с ним разбираться? И чтобы вы из-за меня передрались?

У меня даже сжались кулаки. Марина заметила это и невесело засмеялась.

— Вот видишь! — вздохнула она. — Так это еще время прошло. А что было бы, пожалуйся я тебе по горячим следам? Не говорила я тебе ничего — и правильно делала.

— Только я не пойму, — признался я. — Если он знал обо мне, почему не пришел ко мне разбираться?

— Лично о тебе он не знал. Думал, что твой шеф так горячо меня любит. А я его и не разубеждала.

— Шеф? — вскинулся я. — Самсонов?!

— Ну кто же еще!

Я схватил фотоснимок и поднес его к глазам. У меня дрожали руки, но я смог рассмотреть: там, на цепи, под часами с кукушкой, висело грузило, металлический цилиндр. И на одном конце цилиндра — это я видел отчетливо — был конусообразный выступ!

— Саше показалось, что еще там, на свадьбе, ваш Самсонов на меня глаз положил. А я его и не разубеждала…

— Где?! — прошипел я, и Марина тотчас осеклась. — Где этот снимок сделан?!

— В квартире у Сашиных родителей. Это мы за неделю до свадьбы…

— Часы вот эти! — опять прервал я ее. — Они там, в квартире?

Я спрашивал, а сам уже знал ответ, и на меня накатил такой ужас, что мне захотелось умереть.

— Да, в квартире, — подтвердила Марина. — Только они не ходят. Там детальки не хватает одной.

— Вот этой? — я ткнул пальцем в грузило.

— Да, — сказала удивленно Марина. — А ты откуда знаешь?

Катастрофа! Больше чем катастрофа. Вселенная рушилась, рассыпавшись на осколки, и я уже знал, что она никогда не будет воссоздана в первозданном виде.

Я застонал и закрыл лицо руками. Марина бросилась ко мне, но ничем не могла помочь.

Самсонов умер за меня. Самсонов умер вместо меня. Как это нелепо. И как страшно.

Я вскочил и бросился к тамбуру. Проводница вбежала в тамбур, когда я тянулся к стоп-крану.

— Куда? — крикнула она, повисая на мне.

Я хрипел и пытался вырваться.

— В Москву! — хрипел я. — Возвращаемся в Москву! Я знаю, кто убил Самсонова!

— Я сейчас вызову милицию, — пообещала проводница.

— Правильно, — подтвердил я правильность ее решения. — Милиция как раз и нужна.

Она все-таки смогла вытолкать меня из тамбура.

— Ненормальный какой-то! Я тебя высажу на первой же остановке.

— Когда ближайшая станция? — сообразил я наконец спросить.

— Через сорок минут.

Я отправился к Марине. Она сидела в одиночестве, глядя в окно.

— Мы выходим, — сказал я. — Через сорок минут.

— А что случилось, Женя?

Как объяснить ей, что случилось? Как рассказать все после того, что она пережила? Я не знал. И потому осторожно сказал:

— Так надо, Марина. Конечно, можно уехать, никому ничего не сказав, но я так не могу. Ты права, мы расплачиваемся за собственные ошибки. Я не хочу, чтобы за мои ошибки платили Кожемякин, Загорский, Демин — они пусть отвечают за свое, а я за свое отвечу сам.

Марина вряд ли поняла меня, но кивнула, подтверждая, что признает правоту сказанного мной.

Мы долго ехали молча. Наконец я решился спросить:

— Саша сильно ненавидел Самсонова?

— Да, — ответила Марина. — Он не мог спокойно смотреть вашу программу. Ведь он думал, что все дело в Самсонове.

Поезд замедлил ход.

— Пора! — сказал я.

За окном потянулись одноэтажные домики Подмосковья.

— Мы надолго возвращаемся? — спросила у меня Марина.

— Не знаю, — честно признался я. — Но мы будем вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она прижалась ко мне — одинокая и беззащитная.

— Наша глухота дорого обходится, — пробормотал я.

— Что ты сказал? — не поняла Марина.

— Ничего. К вечеру будем в Москве.

У меня защемило сердце. Причиной гибели короля редко бывают его собственные прегрешения. Чаще он умирает за грехи своих подданных.

А все мы грешим, не ведая будущего. И не слышим летящих нам в спину проклятий.

Content

Гриньков Владимир Васильевич Так умирают короли

Владимир Гриньков Так умирают короли

От издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54