Ирина Антонова

Об искусстве и жизни

Разговоры между делом

Оформление серии — Денис Барковский

Фото на обложке — Юрий Инякин

Фотоматериалы предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня»

© Антонова И. А., Николаева М. Л., 2023

© ВГТРК, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

© ГМИИ им. А. С. Пушкина, иллюстрации, 2023

* * *

И. А. Антонова в Греческом дворике ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1998. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Предисловие

Можно, конечно, рассказывать какие-то фрагменты из жизни, но нельзя же всю жизнь рассказать — был театр, была литература, были встречи в жизни с людьми милыми, близкими, никому не известными, но родными по духу, — мало ли, что было! Были какие-то события, скажем война, — это событие в масштабе мира и страны, но были события в масштабе нашей художественной культуры. Наверное, их надо как-то отобразить на бумаге, почитать, а потом решить, что из всего действительно важно. Давайте попробуем…

«Маша, это Антонова!» — так раздавалось в моем телефоне на протяжении двадцати лет. Ирина Александровна звонила чаще по делу, но иногда и просто так.

Ирина Александровна Антонова была много-много-многолетним директором, а затем и президентом Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Кроме того, она была автором и ведущей телевизионной передачи «Пятое измерение». А я — тот человек, который помогал ей в этом. Я работала с Ириной Александровной с 2001 года до самого конца ее жизни, а знала ее, конечно, и того раньше. Еще учась в музейном клубе КЮИ[1] в школьные годы, я знала ее как «гения места» Пушкинского, она воспринималась нами не как важный директор, а именно как неотъемлемая часть музея, которая всегда присутствует в нем. И так случилось, что я стала бессменным режиссером программы «Пятое измерение» у бессменного автора Ирины Александровны Антоновой.

За двадцать лет существования нашей программы вышло больше 350 выпусков. В них рассказывалось о самом музее, о художниках, о временных выставках, а часть из них была посвящена близким Ирине Александровне людям, ее хорошим знакомым, прекрасным мастерам искусства двадцатого века, и мне показалось очень правильным объединить эти рассказы в книгу и подарить ее как самое душевное и важное, чего мы так часто не замечаем, гоняясь за призраками великого. Тицианы и Вермееры, Тёрнеры и Матиссы заслоняют от нас своим непререкаемым авторитетом мастеров, в силу разных причин менее известных, и мы проходим мимо многого, опираясь только на юбилейные даты из энциклопедии. Да и рассказывая о знаменитых людях, мы вынуждены сначала повторять самое главное, оставляя за скобками хронометража большое количество интереснейших деталей. Здесь все эти детали я постаралась сохранить.

Мы с Ириной Александровной часто разговаривали, и этими разговорами, то между делом и на бегу, а иной раз подолгу и вдумчиво, я делюсь с вами. Ирина Александровна была достаточно откровенна и охотно воспоминала, но не обо всем. Иногда отмахивалась — «ну, что говорить, давно дело было». И все же часто, в перерывах между съемками, я задавала ей вопросы, не скрывая того, что камера продолжает работать, и она отвечала.

Поздравление с Рождеством и Новым годом, 2006. © Из архива М. Николаевой

Я представлюсь — меня зовут Маша. Я не очень люблю, когда меня называют полным именем или, тем более, по отчеству. Я уже взрослый человек, мама взрослых детей, но ощущаю себя такой же 26-летней, какой я пришла когда-то к Ирине Александровне. Она меня зарядила своей молодостью. Привел меня к ней папа. Я из телевизионной семьи, и мой папа — Лев Николаевич Николаев — хорошо известен тем, кто увлекается научно-популярным и документальным телевидением, и особенно тем, кто помнит передачу «Очевидное-невероятное». Я всегда была на телевидении, всю свою жизнь. Еще в школе мы с сестрой подбирали папе материалы для сценариев к фильмам и программам, искали стихи на нужную тему, исписывали страницы вариантами названий — это была обычная жизнь, такая же, как бесконечная лепка пельменей к субботним гостям вместе с мамой. Мама, Тамара Георгиевна, делала программу «В мире животных», и наши знания в этой области ей не были нужны, но именно она, когда мне было четырнадцать, привела меня в программу «Спокойной ночи, малыши», и я стала писать интермедии, а потом и делать передачи сама — «Избранное», «Под знаком Пи», «Гении и злодеи». Так что я не просто так оказалась в Пушкинском музее и возле Ирины Александровны, и была для нее не просто кем-то с телевидения. Я была своей. Я была дочерью человека, которого она очень любила и уважала, и часть этой любви она сразу безоговорочно перенесла на меня. Недаром, наверное, когда я родила сына, она сразу попросилась в гости, приехала, взяла его, крошечного, на руки и сказала: «Ну вот и у меня вроде внучек родился». Она очень любила моего папу.

Когда возникла идея делать программу о Пушкинском музее и об искусстве, папа попросил меня заняться этим, апеллируя к моему знанию музея, все-таки я в нем много лет провела, и к тому, что он мне доверяет. Хорошо. Я решила про себя: запущу проект и уйду делать другие программы, не всю же жизнь в музее сидеть. И вот я пришла к Ирине Александровне…

Я могу, нисколько не лукавя, написать, что мы с Ириной Александровной не просто проработали вместе двадцать лет, за эти годы она стала для меня очень близким и важным человеком. Мы делали одно дело и постоянно выходили за рамки ролей автор — режиссер. Наши дружеские отношения начались со спорта. Известно, что она была страстной болельщицей, а я, скорее, выступала со стороны увлеченных спортсменов. И вот однажды февральским вечером она спросила меня, смотрю ли я Олимпиаду. Шли Олимпийские игры 2002 года в Солт-Лейк-Сити. Я смотрела. Ирина Александровна вздохнула, что в музее ей и поговорить об этом не с кем, и мы проболтали добрых два часа. К тому времени мы с Ириной Александровной перешли на новый уровень отношений — она мне доверилась, поверила уже мне, а не папе через меня, она увидела мой интерес и внимательность. Я привыкла все проверять, работать с источниками, лазить по словарям, и это очень импонировало Ирине Александровне. Она серьезно готовилась к съемкам, но из-за нехватки времени часто наговаривала мне по два часа информации на положенные 26 минут эфира и моей задачей становилось отредактировать это, и сделать из большого материала передачу.

Мы смотрели каждую готовую программу, и Ирине Александровне нравились наши посиделки, когда дело уже сделано и можно расслабиться. Если позволяло время, она заказывала нам перекус, и мы разговаривали. Я любила, когда это было вечером, Ирина Александровна не торопилась и расспрашивала меня о делах. Она довольно пристально следила за моей жизнью. Давала советы, когда я стала водить машину, подсказывала удачные маршруты по центру. Ей было интересно, что я смотрю, чем увлекаюсь. Делилась она со мной своей фонотекой, приносила книги почитать. Мне нравилось, когда она мне звонила просто так, по какому-то не связанному с нашей работой вопросу. И меня искренне поражало, как Ирина Александровна отвечала по телефону, мгновенно включаясь в разговор. Сколько раз я была свидетелем того, как она терпеливо объясняла часы работы музея, какая идет выставка или еще какие-то подобные вещи, и если чего-то не знала, то спокойно говорила, что звонивший попал в кабинет директора и лучше перезвонить по такому-то номеру. Нет, она не была супертерпелива, но в таких ситуациях было видно, что она и правда хозяйка музея, она не работает там, а служит ему, и каждый вопрос по музею — это вопрос к ней лично. Меня эта преданность до сих пор восхищает. Так мы и общались, обговаривая, что снимать, что посмотреть, например, в Греции, куда лучше поехать отдыхать, а также обсуждая книги, фильмы и многое другое.

На съемках Ирина Александровна прислушивалась к моим советам. В какой-то степени ей нравились мои указания — как сесть, куда смотреть, как лучше начать передачу. Неизменные споры у нас вызывало только упоминание спонсоров выставок, имена которых нельзя было произносить в передаче, потому что это становилось рекламой. Она понимала законы телевидения, но всегда сердилась и упрямо говорила, что она должна сказать, «а вы уж там потом все, что нельзя, вырежете». Поначалу Ирина Александровна робела камеры, и это было очень видно, но потом привыкла, стала вести себя свободно, научилась брать интервью и даже руководить разговором с несколькими участниками, не забывая, что это передача, а не конференция, и зрителю важно, что он видит, а не только о чем ему рассказывают.

Я вполне музейный человек, но мои знания об искусстве не были систематическими, и работа с Ириной Александровной, стала, что называется, моими университетами. Конечно, я узнавала массу новых имен, сведений об уже знакомых мастерах, но, самое главное, я училась смотреть, училась понимать, почему и как тот или иной мастер работал, училась видеть пересечения в искусстве. И это тоже одна из тем этой книги.

Все материалы этой книги записаны с января 2002 года по октябрь 2022-го. Часть записей сделаны к передачам, и они звучат собраннее, серьезнее и академичнее, часть — разговоры именно «между делом», и они, конечно, так и читаются. Записи очень разнородные, потому что делались в разное время и в разных обстоятельствах, в разном состоянии Ирины Александровны, в разном ее настроении и расположении духа. Иногда Ирина Александровна вспоминала эпизоды своей жизни, о которых я расспрашивала, вспоминала людей, а иногда сама предлагала темы для разговора, тогда я подхватывала предложенное ею. Вы увидите, что иногда она рассказывала, явно сердясь, а где-то посмеивалась над былым.

В этой книге два голоса: основной текст — прямая речь Ирины Александровны, а курсив — мои комментарии.

Мария Николаева

Разговоры между делом

В 2002 году мы делали передачу по авторской выставке Ирины Александровны «Диалоги в пространстве культуры». Для меня та выставка до сих пор остается мерилом отношения к искусствоведению и точкой отсчета для понимания роли этой науки и всего искусства в целом. Не художник отдельно, не произведение искусства, созданное где-то в мастерской конкретным человеком, но их диалог и взаимопроникновение, потому что ни один мастер не создал свое творение, неважно, великое или посредственное, в вакууме, каждое произведение впитало в себя предшествующие и часто дало импульс последующим. Для меня многое, что рассказала Ирина Александровна, комментируя ту выставку, определяет и восприятие течения обычной жизни, потому каждый человек впитывает прошлое и рождает будущее. Ирина Александровна говорила: «Создавая новый мир, и это очень важно, его надо отсчитывать не только от нынешнего дня, но, как кто-то сказал, — двигаясь вперед, надо смотреть назад. То есть надо понять и освоить тот опыт, который был. Тогда можно сделать осознанный шаг, который будет оценен». Это в полной мере соотносится с теми, не очень частыми для нее, обращениями к своему прошлому. В 2007 году Ирина Александровна мне рассказывала:

О семье и юности

Мой отец был первым советским директором питерского Обуховского машиностроительного завода. Отец бывал на выступлениях Ленина и верил в идеи. Так же как и я верила, когда вступала в комсомол и в партию. На мой взгляд, только очень недалекие, недобросовестные люди могут считать, что Октябрьская революция — это, как сейчас говорят, переворот. Нельзя сделать переворот в масштабах такой страны, как Россия. Это не переворот, это одно из главных событий XX столетия, которое влияет на нашу историю, да и на историю всего мира, вплоть до сегодняшнего дня. Другой вопрос, как мы оцениваем результаты. То, что это было предопределено и случилось не просто потому, что кто-то где-то кому-то чего-то не сказал или сказал не вовремя, вышел на площадь, подошел к Авроре и выстрелил из пушки — все это, конечно, глупости, это не исторический подход. Октябрьская революция — такое же закономерное историческое явление, как английская революция XVII века, как французские революции конца XVIII века и XIX столетия. Так же случилась и русская революция. Их же было несколько: в 1905 году, Февральская революция 1917 года и Октябрьская, и не одна из них не была случайной. Все были исторически закономерны. И делались эти революции людьми убежденными, знающими, что они делают и за что они борются. Почитайте огромные материалы первых съездов — они у нас, кстати, есть дома до сих пор. На протяжении моего детства и юности к нам из Питера часто приезжали папины товарищи, которые были с ним когда-то в революционном движении. Очень симпатичные, честные, порядочные люди. И отец мой был такой. Я думаю, что так же было со всеми другими революциями — сами революционеры знали, на что они идут, и шли с открытыми глазами, но что происходило в дальнейшем — с движением, с людьми, с перерождением, с реставрациями и так далее, как и кто пользовался плодами революций, какие режимы устраивал, в том числе диктаторские… это мы все проходили с вами, и проходим до сих пор.

После Гражданской войны мой отец стал инженером-стекольщиком и директором экспериментального института стекла. У него была своя закономерность — он был участником Гражданской войны, сражался на территории Украины. Потом занимался разными делами, в том числе его послали в Германию, и мы три с половиной года жили там. Он заведовал культурной программой. Это тоже было для него закономерно — в свое время, еще до Революции, он играл в Театре рабочей молодежи в Питере. У нас есть фотография: он на сцене в пьесе Горького «На дне» в роли Васьки Пепла. Между прочим, он играл вместе с Константином Скоробогатовым, который впоследствии стал актером, и даже Народным артистом СССР. Папа бывал на многих концертах и спектаклях Фёдора Шаляпина — очень любил музыку и оперу.

Почему мой отец, человек из семьи питерских ткачей, тянется к искусству? Почему он играет в театре? Ходит на концерты? К сожалению, я в свое время не расспросила его, как в нем рождались эти интересы. Видимо, в Питере он попал в определенное общество, ведь среди первых революционеров были очень образованные люди, и он оказался в среде достаточно культурных людей, и приобщился. Может быть, на него повлияли близкие отношения с Анатолием Рябининым. Он [Рябинин] был и писателем, и поэтом, старым большевиком, прошедшим и аресты, и ссылки. Так случилось, что они вместе ездили на Кавказ — Рябинин был по профессии геологом, ученым-палеонтологом. Чему-то он отца научил, заинтересовал и искусством, и политическим движением, папа вступил в партию. Когда человек в 1906 году вступает в партию, вы понимаете, он не думает о карьере, он думает скорее о возможной каторге.

Папа очень дружил с Еленой Малиновской — директором Большого театра — это было, по-моему, еще в 20-х или в начале 30-х годов, и мы всегда сидели в директорской ложе. Он был знаком с оперным певцом Леонидом Собиновым. Дома было много пластинок классической музыки, которую он обожал.

Мама моя окончила Харьковскую консерваторию, была пианистом, но, к сожалению, не состоялась в профессии, хотя я помню, как она играла и пела, например, арию «Бедный конь в поле пал» из оперы «Иван Сусанин» — у нее был хороший голос. Она любила Шопена и я выросла на Шопене.

Так что мои родители обладали художественными интересами и сумели мне их привить.

Сколько спектаклей я вместе с папой посмотрела! Помню, мы ходили смотреть Екатерину Гельцер в балете «Красный мак» — мне было тогда лет восемь. Когда мы вернулись из Германии и я уже была более сознательным человеком, мы с папой очень часто ходили на концерты. Я помню, как он меня взял на премьеру пятой симфонии Шостаковича в 1937 году. Он любил современную музыку, слушал Прокофьева, Хренникова. Папа повел меня на премьеру оперы «В бурю» Хренникова в 1939 году. Он еще не знал, какова будет эта опера, но ему было интересно. Я помню, как он мне сказал: «Пошли, Ира, давай послушаем». Он очень куражировал мои интересы и к музыке, и к искусству, и к театру. Так что и для меня это стало закономерно.

Я очень люблю читать, с детства. Наверное, это тоже влияние родителей. Еще в юности на каком-то этапе я увлекалась немецкой литературой, и поскольку я говорила по-немецки, то в оригинале читала Гёте, Гейне, Шиллера. Я обожаю читать пьесы, я прочла все пьесы Островского. Сначала я брала их в школьной библиотеке, а позже покупала. Я вообще искала и собирала именно пьесы, например долго искала пьесы Эдмона Ростана, еле нашла.

Помню, какая была эпопея, когда в Москве объявили подписку на Бальзака. Это было уже, конечно, в 60-х годах. Мы с моим мужем стояли в очередях по очереди. Вся Москва подписывалась, несколько месяцев переписывались в этих очередях. Это была первая такая подписка. Событие в культурной жизни Москвы в то время. У нас до сих пор стоят эти книги.

Когда мне было примерно пятнадцать лет, я купила пять томов Шекспира в издании Брокгауза-Эфрона. Мне мама дала деньги, тоже пришлось побегать за этими книгами. Книги ведь тогда не так легко было приобрести, как сейчас. Их искать надо было. И тиражи были не так велики, и вообще издавали немного. А один том Шекспира у меня украли во время войны. Точнее, я не считаю, что его украли. Дело было так. Когда мы с мамой на два месяца уезжали в эвакуацию, кто-то побывал в нашей квартире. Мы уехали 16-го октября, как многие москвичи, а когда вернулись, дверь в нашу квартиру была открыта, мы вошли в дом, и там не хватало трех вещей — четвертого тома Шекспира, небольшого по размеру ковра и чайника. И мы поняли, что человеку просто нужно было согреться, попить чай и почитать.

Что еще очень сильно повлияло на меня, так это то, что когда мне было восемь лет, мы уехали в Германию. Там я стала очень самостоятельной. Мама и папа работали, и я была практически одна. У нас не было няни: иногда просто кто-то приходил, маме помогал. Мама оставляла мне обед, и хозяйка дома, где мы снимали квартиру, его разогревала. Так что такого, что — пришла, а тебя ждет мама, — ничего подобного не было. Я дитя улицы в буквальном смысле слова, и очень самостоятельная.

Мы снимали квартиру в районе Темпельхоф, довольно далеко от центра Берлина, возле аэропорта. Я не помню нашу улицу. Я бы, конечно, с интересом съездила, посмотрела, но вряд ли узнала бы, — мама бы вспомнила, наверное.

Второй город, где я также жила практически без родителей — мама приезжала только пару раз за лето, это город на Северном море — Херингсдорф, то есть «селедочная деревня». Туда я и еще несколько детей ездили каждое лето с гувернанткой фрау Лоттой. Мы жили на берегу моря, там я окончательно освоила плавание и до сих пор хорошо плаваю. У меня сохранились мои письма к маме, жуткие письма, жуткие в том смысле, что они написаны корявыми буквами. Письма девятилетней девочки, которую не обучили красиво писать.

Все советские дети учились в школе при посольстве, куда приезжали из разных мест, а перед отъездом из Германии, в 1933 году, когда в Берлине начались беспорядки, всем пришлось переехать жить в само здание посольства на Унтер-ден-Линден. Но там я бывала и до того в клубе, где папа работал и показывал фильмы, которые он меня брал смотреть. Папа работал с крупнейшими немецкими кинорежиссерами и занимался приобретением их картин для показа в СССР. У нас есть фотография папы с Абелем Гансом — это очень знаменитый человек, актер и кинорежиссер, — они сидят вместе за столом и ведут какие-то переговоры.

Вместе с папой я ходила по музеям, это я очень хорошо помню, тем более что сохранились фотографии — я стою возле Пергамского алтаря в музее в Берлине, и мы ходили смотреть фильмы. Я немножко помню, но очень смутно, фильм «Голубой ангел» с Марлен Дитрих, а вот было ли мне интересно или я спала, пока он шел, — я уже, искренне говорю, не могу вспомнить. Так же как не помню свою реакцию на фильм «Броненосец Потёмкин» Сергея Эйзенштейна, который папа привозил в Германию. Я его явно смотрела, но понравился он мне тогда или нет — не знаю. А вот театральный спектакль «Летучий голландец» Вагнера, на который мы ездили в оперный театр, я запомнила. Я помню мизансцены, помню декорации: на сцене были вздымающиеся волны, парус, — мы сидели довольно далеко, но на меня все произвело такое огромное впечатление, что я запомнила, как запомнила и знаменитый хор матросов из этой оперы. Там такая ритмичная музыка, что его сразу начинаешь напевать.

Мой папа мне многое дал, но мне всегда везло в жизни с учителями. Я училась в очень хорошей школе, но, главное, в университете были замечательные преподаватели — Михаил Владимирович Алпатов, Борис Робертович Виппер, Андрей Александрович Губер, Герман Васильевич Жидков, Герман Александрович Недошивин — все это были люди, которые готовили нас к свободному мышлению и пониманию того, что есть культура и что есть искусство.

Борис Робертович Виппер — очень крупный искусствовед, я бы сказала ученый международного масштаба. У него не очень просто складывалась жизнь. Его отец, знаменитый академик, историк Роберт Юрьевич Виппер, занимался ранним христианством и где-то в чем-то заслужил о себе отрицательный отзыв Ленина, который его знал и в какой-то оценке с ним не согласился. Это нисколько не умаляет глубины Виппера и величия его как историка, но семье пришлось уехать, она оказалась в Латвии и жила там длительное время. Борис Робертович работал там в университетах, и в какой-то момент перед войной его пригласили в Москву. Я как раз начинала учиться в ИФЛИ[2], и помню, как пошли разговоры — знаете, приехал знаменитый Виппер из Латвии. К Латвии тогда относились как к загранице, потому что она только что присоединилась к СССР. Он приехал со всей семьей, со своим отцом, и был совершенно не похож на остальных преподавателей, и тем, как был одет, и тем, как он говорил, и тем, что он был всегда очень сдержан. Такая сдержанность, закованность, замкнутость осталась у него на всю жизнь. Этими качествами, особенно замкнутостью, он внушал большой страх студентам. Его все боялись, хотя он никогда не зверствовал. Я помню, когда он первый раз принимал экзамены в университете, весь курс трясся от ужаса. Он вошел, сел, а к нему никто не идет, и в какой-то момент выпихнули меня. Я сдала ему экзамен на пятерку, вышла воодушевленная, тогда пошли и остальные, но одна наша студентка была в таком ужасе, что вдруг сказала, что она беременная, хотя, по-моему, это было не так. Кто-то из студентов сходил, объяснил это Випперу, и тут он очень испугался, и мы увидели его простые человеческие чувства. Она к нему пришла с глазами, полными слез, он сказал: «Что вы, что вы, идите, идите», — и поставил ей отметку. И мы поняли, что он может сочувствовать.

Он изумительный был ученый, его книги для меня до сих пор остаются самым ценным материалом для познания, понимания и погружения в того или другого мастера. Нам он казался сверхчеловеком, и когда мы узнали, что Борис Робертович сидит на стадионах и болеет за футбол, нас это поразило. Потом, когда я с ним уже работала в нашем музее и мы сошлись ближе, даже подружились, он, когда сам не шел, отдавал нам с мужем свой абонемент на стадион, а на следующий день дотошно меня расспрашивал, как и что было. Я никогда не забуду одну его потрясающую фразу. Я пришла к нему в кабинет, а он все время непрерывно курил, тушил одну сигарету, брал другую, но это выглядело красиво, и он спросил очень серьезным тоном, зажигая очередную сигарету: «Ирина Александровна, а правда ли, что Башашкин — это был защитник, по-моему, ЦСКА, — сделал что-то неправильно, в результате чего произошло то-то и то-то». Мы иногда даже дома говорим в каком-то контексте — а правда ли что Башашкин поступил неправильно? Это было очень смешно, особенно если принять во внимание то, как выглядел Виппер — максимум респектабельности, корректности и серьезности.

Виппер в течение многих лет был заместителем по научной работе в нашем музее, и он был одним из тех, кто рекомендовал меня после ухода старого директора на пост директора. Он должен был стать моим заместителем, что вызвало у меня полный ужас. Помню, я пришла к нему и сказала: «Борис Робертович, как я могу согласиться на предложение, когда выходит, что я буду вашим начальником?». Он ответил: «Не беспокойтесь, мы тут все решили между собой». У нас с ним были очень доверительные отношения. Я всегда пользовалась его советами и когда работала под его руководством, и когда уже стала директором. После его смерти мы тут же сделали научные чтения, посвященные ему, которые продолжаются по сегодняшний день. Раз в год проходят «Випперовские чтения». Вслед за нами многие сейчас стали делать подобные чтения, посвященные кому-то, а мы это начали уже сорок лет назад.

Вообще музею свойственна преданность тем, кого он любит — «Випперовские чтения», «Декабрьские вечера Святослава Рихтера», мы продолжаем хранить память об этих людях.

Невероятно много мне дали Михаил Владимирович Алпатов и мой муж, наравне с Виппером. Они учили видеть. Информацию можно получить из книжек, или теперь из интернета, а вот научить видеть — это совсем другое. Сформировать отношение, понимание предмета — это могут дать только настоящие учителя. Особенно Алпатов, который удивительно умел учить видеть. А Борис Робертович умел научить глубоко понимать какое-то явление искусства. На каком уровне вы это воспримете — это уже зависит от вас, это ваш уровень, но они старались поднять на свой.

Во время войны, а я училась во время войны, мы часто занимались дома у Виктора Никитича Лазарева и у Михаила Владимировича Алпатова. В университете в аудиториях было очень холодно, просто невозможно находиться, а в домах было все-таки какое-то отопление. Часто стояла просто какая-нибудь печурочка.

У Виктора Никитича дом был за оградой Зачатьевского монастыря, и в его домике возникала особенная атмосфера, и особые отношения с нашими профессорами. Естественно, мы становились ближе друг к другу. Угостить нас они ничем не могли, но часто предлагали чай. Чай был, конечно, пустой, просто водичка горячая, но и это было приятно, потому что мы ощущали домашность обстановки. У Виктора Никитича была печка, голландка, и на ней каждый раз, когда мы приходили, висела белая кофточка его жены Веры Николаевны, только что, видимо, постиранная. У всех всего было очень мало, я сама каждый день стирала свою кофточку, чтобы быть свежей на следующий день. И вот эта кофточка у меня до сих пор перед глазами: такой уютный мир с голландской печкой, с пустым чаем, и мы худые, полуголодные всегда, потому что в эти годы, во время войны, было очень холодно и голодно. Мы сидели за столом, и Виктор Никитич нам просто показывал картинки из книжек, чаще всего черно-белые, цветных почти не было, тогда же полиграфия находилась на другом уровне, не на таком, как сейчас. Он читал нам курс «Возрождение» — у меня сохранились все лекции, и по моим тетрадкам с лекциями Виктора Никитича даже учились другие студенты университета. Например, Вадим Полевой — сейчас он крупный ученый, доктор наук, профессор, член Академии Художеств, — он ушел на фронт, и вернулся с войны не просто ветераном, а инвалидом, но ему надо было догонять нас, он попросил у меня лекции, и я дала ему тетрадки со своими записями.

Мы очень любили занятия у Михаила Владимировича Алпатова на улице Казакова. Дома всегда была его супруга — Софья Николаевна. Кстати, Софья Николаевна и Вера Николаевна были подругами и стали женами двух друзей — профессоров Московского университета. Они были совершенно разные по своим натурам, но милые приветливые женщины. Нас они всегда очень привечали. Софья Николаевна умела создать такую чудную домашнюю атмосферу! С Михаилом Владимировичем было огромное наслаждение заниматься. У нас даже бывали иногда особые вечера. По-моему, незадолго до Нового года мы решили показывать живые картины. Я помню, как мы хохотали, когда Виктор Николаевич с Михаилом Владимировичем показывали «княжну Тараканову». Причем Михаил Владимирович был княжной, которая жалась к стене, а Виктор Николаевич изображал крыс, которые снизу на нее ползут — она же в заключении находится. Часто мы пели все вместе. Одна из студенток, Галя Ростовцева, хорошо играла, — она потом долгие годы работала в нашем музее в отделе нумизматики, Галя садилась за фортепьяно, и мы с нашими учителями пели. Это было очень здорово. Такое не могло повториться больше никогда, потому что сама жизнь к этому привела — мы должны были заниматься дома в квартирах наших учителей.

Ирина Александровна, когда я расспрашивала ее о войне, о работе в госпитале, об учебе, и о разрухе, которая была в музее в войну, рассказывала спокойно и без прикрас, не устрашая, но и не романтизируя то время: была такая эпоха, были такие события. Часто говорили мы и о «перемещенных ценностях». Ирину Александровну бесконечно огорчало то, что в Дрездене, например, убрали доску, на которой много лет было написано, что сокровища галереи спасли и отреставрировали советские специалисты. Политика политикой, но ведь люди годами с полной отдачей, работая с вредными химикатами, сантиметр за сантиметром возрождали работы Тициана, Рафаэля, Рубенса и многих других, не задумываясь, чей музей они будут украшать. Их задача была спасти для нас с вами великие полотна, и простое «спасибо» звучало правильно и совсем не ангажировано. Ирина Александровна была не согласна с этим забвением.

В 2005 году в Пушкинском музее прошла выставка «Археология войны». Она показывала памятники в основном древнегреческого и этрусского искусства. Казалось, бы, рядовой отчет о проделанной реставраторами музея работе. Но та выставка наделала много шума. Все дело было в том, что памятники, спасенные нашими реставраторами, были привезены из Берлина в 1945 году вместе с произведениями Дрезденской галереи. Они находились в ящиках в ужасном состоянии: частично спаявшиеся из-за пожара, который случился еще в Германии в бункере, где они хранились, разбитые на мелкие кусочки, потерявшие свой облик. Тогда, заканчивая передачу об этой выставке, Ирина Александровна сказала:

«Посвящая эту выставку 60-летию окончания самой чудовищной войны, которую пережила наша планета, мы, конечно, не можем не думать о миллионах человеческих жизней, которые война загубила, но мы видим, хотя бы на примере этой выставки, невосполнимые утраты, которые понесла мировая культура, и в том числе и то искусство, которое хранилось в наших музеях, которое было представлено нашими дворцами, церквями, старыми домами, погибшими под обстрелами. Я думаю, что для людей культуры, когда они встречаются с памятниками искусства, которым угрожает уничтожение, не существует вопроса свое или чужое, спасти и сохранить — вот задача, которая стоит перед нами».

Я как-то спросила Ирину Александровну, как же можно было сидеть и заниматься пусть великими, но не столь актуальными в данный момент, полотнами в ужасном холоде и почти без еды. И она сказала, что так им было яснее, что весь ад вокруг не на всегда, что он закончится и жизнь пойдет дальше.

Жизнь во время войны, конечно, была не такая бурная, как сейчас, но и кинематограф, и театр, и концерты я очень много посещала. В Малом театре я помню во время войны спектакли с Александром Остужевым. Я смотрела знаменитого «Отелло», например. Часто ходила на концерты. Один концерт никогда не забуду, по-моему, это был 1942 год. Зал Чайковского, Владимир Софроницкий играл концерт Шопена. У меня сохранилось письмо, которое я написала моему приятелю в Томск, что была в зале Чайковского, мы все сидели в валенках, в полушубках и в перчатках, потому что зал не отапливался зимой, а на сцене Софроницкий играл Шопена в перчатках, у которых были обрезаны пальцы. Мы слушали, и я помню, что это произвело неизгладимое впечатление.

Таким же незабываемым было первое исполнение Седьмой симфонии Шостаковича в Колонном зале Дома Союзов днем — вечером в городе были бомбежки. Когда симфония уже заканчивалась, мы увидели, как в зале пробирается человек в военной форме, и поняли, что в городе тревога. Мы были с моей приятельницей — Ириной Евгеньевной Даниловой, она замечательный искусствовед, почти 55 лет мы вместе работаем в нашем музее. Вот. А тогда, закончился концерт, тот человек вышел на сцену и сказал, что в городе объявлена тревога и мы просим всех спуститься на площадь Свердлова [теперь это Театральная площадь] в метро. Поскольку я жила на Покровском бульваре, то мы с приятельницей решили, что не будем спускаться в метро, а через Лубянку, мимо Политехнического спустимся на площадь Ногина [Китай-город] и пойдем ко мне. Нас поймали где-то посередине пути, посадили в убежище, и пока не кончилась тревога, мы должны были там сидеть. Но помню огромное впечатление, потому что музыка Шостаковича очень говорящая, она же «Ленинградская» называется, он ее писал в 1941 году в блокадном Ленинграде, и там есть тема немецкого нашествия, а мы жили в этой атмосфере. Очень сильные эмоции. Это я навсегда запомнила.

Помню еще один концерт в том же Колонном зале, где танцевала знаменитая балерина Екатерина Гельцер. Она уже тогда была в очень преклонном для танцовщицы возрасте, за пятьдесят, и она танцевала полонез из оперы «Иван Сусанин», но не на пуантах, а в сапожках, как положено исполнять польский полонез.

Было очень много сильных впечатлений от концертов, спектаклей, и кино, конечно, мы тоже много смотрели, — в общем, жизнь была энергичной.

Фильм «Большой вальс» появился буквально перед войной и произвел невероятное впечатление. Я жила на Покровском бульваре, а через бульвар, на обратной стороне, я даже точно помню место, на котором я стояла с моим приятелем из школы Мулькой Пришнивецким, и, просто полуплача от счастья, рассказывала ему об этом фильме: «Слушай, я была, я видела, это что-то необыкновенное!» — я захлебывалась от восторга. Это я хорошо помню. Этот фильм так подействовал не только на меня, даже кинематографисты рассказывают о таком же впечатлении, когда они увидели его в первый раз — он безотказно действовал на всех. Милица Корьюс — невероятная певица — играла примадонну оперы, разлучницу по сюжету, а я так сочувствовала жене Штрауса! Необыкновенно! Такие переживания были сильные, настоящие, такое настроение необыкновенное появлялось после этого фильма. Мне кажется, что это было до войны, если только не в первые месяцы войны. Я в этом так уверена, потому что Мулька был мой школьный приятель, а не университетский, и он был в Томске в эвакуации во время войны. Поэтому я думаю, что фильм я видела до октября 1941 года или раньше.

Показывали фильмы с Диной Дурбин. «Сестра его дворецкого» очень запомнилась, но я не скажу вам сейчас точно, когда я его посмотрела — могли и позже привезти, он мог быть и среди трофейных фильмов, — трудно сказать.

Еще во время войны я окончила Университет, потому что в какой-то момент мой Институт философии, литературы и искусства вошел в состав Университета, и поступила на работу в Пушкинский музей. У меня был выбор, куда пойти — в музей или в ВОКС[3], но в Пушкинском работал мой учитель Борис Робертович Виппер, вот он меня и позвал к себе. Это было самое начало 1945 года.

Я вам рассказывала как-то, что не очень себе представляла до прихода в музей, что такое музейная работа и с чем она связана. Даже не знала, что хранение в музее — это личная ответственность за какие-то вещи. Я только в музее поняла, что это за работа такая, и поначалу она меня даже тяготила как-то, мне было тяжеловато. Все угнетало, начиная с этого мраморного ящика. Музей — это мраморный ящик. По этим лестницам один, два раза, даже сто раз пройти — это одно, а жить в этом всю жизнь — совсем другое. Но постепенно, видимо, музей меня обломал.

До директорства я работала здесь шестнадцать лет. Это большой период. Я пришла весной 1945 года в немножко застывший, замерший во время войны музей, экспозиций не было, вещи стояли в ящиках, они только что вернулись из Новосибирска к этому моменту. Все затихшее, совсем не то, чем я жила во время войны. Паутина времени, и больше ничего.

Почему я осталась в музее? А потому что вскоре события стали разворачиваться очень бурно. Не забудьте, что уже летом 1945 года стала приходить Дрезденская галерея. Представляете, какое это было потрясение! Мы же по книжкам, по плохим репродукциям учились, и вдруг на нас сваливается Дрезденская галерея!

О Дрезденской галерее

© Из архива М. Николаевой

После войны, но не раньше июля, стали приходить эшелоны. Мы знали, что это Дрезденская галерея, но и не только она, и некоторые другие коллекции. Огромный, потрясающий материал. Приходили эшелоны из Берлина, еще из каких-то городов — эти поезда формировались где-то на территории Германии из разных мест. Приходили эшелоны с ценностями: библиотеками, архивами, художественными произведениями, которые спасали наши солдаты в Германии, и что-то оставалось в Москве, а что-то отправляли в Ленинград. Все привозили в закрытых ящиках. Есть фотография, где я перед фасадом музея, среди ящиков, иду вверх по лестнице. Меня посылали как диспетчера: надо было выбрать ящик и сопровождать солдат, которые его несли. Мне говорили: «Понесешь в зал № 5; будешь сопровождать в зал № 10; в зал № 13», — что не только я, но многие молодые сотрудники тогда и делали.

Когда приходили ящики, мы не знали, что там. Сначала их просто привозили. Система была простой — приходил эшелон на железнодорожную станцию, его перегружали в грузовики, везли в музей. Приезжал грузовик во двор музея, выгружали ящики, что там — мы не знали. Может быть, кто-то и знал; может быть, была какая-то маркировка. Я не знала. Потом уже в залах начиналась распаковка. Очень много распаковывали в Белом зале наверху — он большой, просторный. Туда заносили ящики, раскрывали их, вынимали вещи, и тогда, конечно, случалось чудо, перед глазами появлялись величайшие шедевры. Бывало так: я работаю в другом зале, а в Белом открывали, например, «Спящую Венеру» Джорджоне. Кто-то, уже пробегая мимо моего зала, кричит: «Слушай, там открыли Джорджоне!» — бежишь туда, смотришь. Невероятное ощущение! Причем дополнительный эффект был в том, что мы не знали, что в конкретном ящике находится, даже открыв его. Картины были обернуты если не тканью, то бумагой — и вот разворачиваешь ее, и только тогда возникает картина. Очень сильное впечатление, уверяю вас. Это не то, что пришел в музей, посмотрел на стену — картина висит в рамочке. Причем надо понять, что мы были детьми войны, хотя и искусствоведами, мы видели только черно-белые репродукции, никаких подлинных вещей. Все же было эвакуировано, наш музей был эвакуирован, Третьяковка, другие музеи — ничего не было — только плохие репродукции в книжках. Это сейчас студентов возят в Эрмитаж, даже за границу; еще будучи студентами, они видят подлинные вещи — мы же ничего не видели. Причем Дрезденская галерея замечательна невероятно высоким качеством картин. В общей сложности, у нас было 738, по-моему, вещей. Причем из разных разделов. И это же был западный материал, то есть по нашей специализации, мы же все западники по образованию. Меня особенно интересовала Италия, и вдруг я вижу такое количество итальянских картин, начиная с «Сикстинской Мадонны» Рафаэля: Тициан, Тинторетто, Себастьяно дель Пьомбо, Боттичелли — эти имена я только по книжкам знала, и вдруг их картины все здесь, рядом, больше того, я ими манипулирую, переношу из зала в зал, — Джорджоне, Тинторетто, Веронезе, Тьеполо — невероятно! И какое-то количество мастеров, которых я никогда даже не знала. Например, Пьяцетта — я не знала, кто такой Джованни Пьяцетта. Он работал рядом с Тьеполо, но я не знала о нем.

Многие работы пришли без рам, рамы снимали или чтобы не оцарапать, или чтобы ящики были поменьше — так тоже бывало. Часть картин подписаны не были. Просто вкладывалась опись, так называемая накладная, как на товар: неизвестный мастер. Видимо, на месте, в Германии, работали люди, которые даже не понимали, кого они пакуют. Они видели, что хорошая картина, дрезденская картина, хорошая рама, а что за вещи, они не знали. Нас, молодых специалистов, посадили за работу: мы делали инвентарные книжки и должны были догадываться, что перед нами, — хорошо, если это картина, хорошо, если она есть в дрезденском каталоге, а если это рисунок? Я, например, много описывала именно рисунки — мы же тогда не сопротивлялись — куда посадят, то и делали. А там была масса мастеров, о которых я понятия не имела. Какие-нибудь рисунки Хаккерта — я не знала этого художника. Откуда мне было его знать?!

Работу надо было делать быстро, а списки, по которым мы работали, были иногда даже такие комические, что мы просто умирали со смеху. Ну, например, запомнился мне такой текст в описи: Неизвестный художник, «Портрет Христоса в желтом платье». Они увидели, что изображен Иисус в желтой мантии, так и записали — в желтом платье. Было очень смешно. Что-то приходило в плохом состоянии, мы звали реставраторов и работали вместе с ними, но ведь реставраторы тоже не знают историю искусства в деталях. Одно дело увидеть «Сикстинскую мадонну», но даже «Динарий Кесаря» Тициана — а что это? — этого названия могли не знать. Особенно много путаницы было среди библейских сюжетов. Вы можете себе представить, что у нас не было соответствующего образования, то есть, конечно, искусствоведы читают Библию, Евангелие, — но о каких-то сюжетах мы понятия не имели.

Трудно назвать одно самое сильное потрясение. Помню, что на меня Боттичелли произвел огромное впечатление, его «Чудеса святого Зиновия» — большая, многофигурная, удлиненная композиция. «Сикстинская мадонна» — это легенда, несомненно. Когда открыли этот ящик и солдаты, которые помогали распаковывать, достали ее из белых тканей, которые ее укутывали, тишина воцарилась как в церкви. Мать, отдающая сына, для нас, детей войны, стала не просто изображением Мадонны, а чем-то гораздо большим. «Спящая Венера» Джорджоне — очень большое эмоциональное потрясение для всех нас. Она затаенная, она дышит каким-то особым настроением, — она пленяла и завораживала. Вермеер покорил всех сразу же. Что-то мы видели, но он — тот художник, которого нельзя смотреть в репродукции. Очень понравился мужской портрет «Шарля де Моретта» Гольбейна — действительно изумительный по качеству, XVI век, — грандиозная вещь.

Я должна сказать, что знакомство с Дрезденской галереей сразу после университета — это было равно университету по впечатлению, да и по знаниям. И надо иметь в виду, что приехала не только Дрезденская галерея, приехали картины из некоторых других музеев, приехали рисунки, очень много совершенно изумительного прикладного искусства, скульптура. Например, «Пляшущая Менада» Скопаса — это как раз из Дрезденской галереи — маленькая извивающаяся фигурка, в потрясающем ракурсе. Мы даже сделали слепок с нее, и он хранится у нас в музее.

Все осматривали реставраторы: какие-то вещи нуждались в реставрации, какие-то нет. Потом сделали запасник на первом этаже. Все стены были завешаны, а в центре поставили огромные, очень высокие щиты, и на них тоже разместили эти картины. Причем ведь рассматривался такой вариант: хотели показать Дрезденскую галерею вместе с вещами нашего музея — экспозиционный план был готов во всех деталях, весь музей должен был быть единым, включая «Сикстинскую мадонну», Джорджоне, картины Тициана. Это был бы один из великих музеев мира, конечно. Москва получила бы грандиозный музей, но этого не случилось. Было принято решение, что так делать нельзя, и Дрезденскую галерею в 1955 году показали на выставке, но уже при принятии решения о ее возвращении.

Почему ее не показывали до этого? Как я могу вам сказать — не знали, что делать с ней, вероятно. Это же не просто художественная коллекция, это — политический капитал. Я думаю, что очень долго принималось решение. Кто бы мог нам рассказать об этом?! Обсуждалось это явно в политбюро, может быть сохранились какие-то документы, стенограммы заседаний, на которых дебатировались эти вопросы. Кто-то был за то, чтобы отдать, как мы знаем, кто-то был против — но как это происходило, в какие сроки… я не знаю, кто именно и что решал. Какое-то время за культуру отвечал Климент Ефремович Ворошилов[4], он бывал на всех выставках, я его сама часто видела, в Академию художеств он приходил, дружил с Герасимовым. Но в какой момент состоялось обсуждение судьбы Дрезденской галереи, конечно, неясно. После 1953 года, когда Сталин уже умер, — все находилось в руках Хрущёва и Микояна. Очевидно, что на каком-то этапе Никита Сергеевич [Хрущёв] сам принимал много решений — отдал Крым, отдал Дрезденскую галерею. Он много чего отдал. Потом, в тот момент уже была иная ситуация в самой Германии: была создана Германская Демократическая Республика. Если бы Дрезден остался на другой стороне — в ФРГ — это одно; но он же был в ГДР. Видимо, для укрепления отношений с Германией и отдали. Это тоже веская причина. Надо подчеркнуть, что ни одного произведения из Дрезденской галереи в России не осталось. Подобное решение было принято и по поводу других вещей. Скажем, знаменитый Пергамский алтарь — античное сооружение, сочетающее и архитектуру, и скульптуру, — находился в Ленинграде, в Эрмитаже, — он тоже был возвращен. Насколько мне известно, в 1955 году в общей сложности от нас и из Эрмитажа ушло полтора миллиона вещей.

И вот у нас в 1955 году началась выставка «Сокровища Дрезденской галереи». Она показывалась четыре месяца, с мая по сентябрь. Мы работали невероятно напряженно. Были распределены сеансы для посещения. Сохранились все документы, фиксирующие это. Начинали работать с семи утра — в семь приходили, как правило, художники и смотрели часов до десяти. Потом были сеансы для публики. Работал музей до десяти, иногда до одиннадцати вечера. Был очень маленький период днем, когда в залах убирали. Второго мая открыли, и в таком режиме работали все четыре месяца. Невероятная эпопея была.

Надо было видеть ту публику, которая приходила смотреть, а я водила экскурсии, — с каким интересом, с каким воодушевлением и благодарностью шли люди на выставку! Я очень много ездила с лекциями по учреждениям: нас посылали в министерства, в институты, в Политехнический музей; причем на лекциях собиралось до пятисот человек. Я заработала тогда на лекциях по Дрезденской галерее по тем временам довольно большие деньги — мы купили на них первый холодильник в семью, маленький «Саратов». Так он у нас и назывался: имени Дрезденской галереи.

Вы знаете, что у меня бывают непорядки с горлом, так это началось тогда: у меня был очень звонкий голос, и я сорвала его, когда водила экскурсии и до бесконечности читала лекции. На лекциях я рассказывала историю Дрезденской галереи: как она была образована дрезденскими курфюрстами, как поступали вещи, как оказалась там «Сикстинская Мадонна» Рафаэля. Я показывала вещи: все главные картины — Тициана, Джорджоне, Тинторетто. Тогда был такой интерес, что я возила по сто диапозитивов с собой. Сейчас так уже никто не делает. Как правило, на лекции показывают максимум 25–30 диапозитивов — я показывала до ста, чтобы люди видели то, о чем я рассказываю, чтобы это прошло у них перед глазами. Мы сделали, по-моему, два фильма — приехали кинематографисты, и мы, научные работники, выступали как сценаристы. Я сделала фильм по венецианской живописи — это я точно помню, потом еще какой-то общий фильм делали, и я тоже в нем участвовала. Мы выпустили довольно хорошие репродукции с отдельных картин, например с «Портрета мальчика» Пинтуриккьо, с «Сикстинской Мадонны» Рафаэля. Больших книжек или изданий каких-то, как бы сейчас мы бы сделали, тогда не было. Вышел только небольшой каталог очень неважного качества.

Картины Дрезденской галереи, пока они были в запаснике, очень важным гостям уже показывали до 1955 года. Мой муж, Евсей Иосифович Ротенберг, еще в 1947-м водил посетителей. Директор музея Сергей Дмитриевич Меркуров и Борис Робертович Виппер доверяли ему самых главных гостей. Сколько он их провел, начиная от Ильи Эренбурга! Водил дочку Сталина — Светлану, разных генералов, маршала Баграмяна. Он показывал им запасники, поскольку он был ответственный за них. Он водил Сергея Эйзенштейна. Тогда он, кстати, с ним и познакомился, и Эйзенштейн пригласил его работать над книгой об истории кинематографа, начиная от истории живописи и изобразительного искусства — у него была теория, что система кадра берет начало еще в живописи, чуть ли не от примитивов. Он его пригласил, и они даже начали эту работу, но Эйзенштейн очень рано умер, и эта работа не была продолжена. Мой муж водил массу деятелей искусства и культуры, когда еще все было закрыто, но это были показы только для избранных, для элиты: политической, художественной — всякой. А когда начались экскурсии на выставке в самих залах, он уже в музее не работал, и тут я была среди тех, кто проводил экскурсии.

Прошла грандиозная эпопея этой выставки. Можно почитать отзывы посетителей — они очень интересные, и основное настроение в них — правильно делаем, что отдаем. Мы победители, мы щедрые, мы благородные люди — забирайте. Кто-то, конечно, сожалел об этом, но большая часть одобряла. Как отдавали Дрезденскую галерею, я прекрасно помню. Закончилась выставка в начале сентября, все упаковали и очень быстро увезли — кончилась эта сказка. Десять лет мы работали — и научные сотрудники, которые описывали картины, и, прежде всего, реставраторы. Все десять лет Павел Дмитриевич Корин — замечательный наш реставратор и изумительный художник, вместе с Прасковьей Тихоновной Кориной — его супругой, Пашенькой, чудесным реставратором, — работали над картинами галереи. Конечно, было очень грустно. Мы сроднились с этими потрясающими вещами. Десять лет — это много, это не один год и не два, это не просто: пришел, посмотрел и ушел. Это совсем другое. Конечно, и любимые картины у меня появились, и очень многие. Это же действительно была выставка шедевров. Например, я занималась Паоло Веронезе — а в Дрезденской галере хранится целая серия его картин, сделанная для семьи Куччина: огромные, удлиненные картины — «Мадонна с семейством Куччина», «Поклонение волхвов», «Брак в Канне», и несколько других сюжетов — я изучала их, пока они были в нашем музее, просто приходила в зал заниматься. А другие итальянцы, тот же Боттичелли, — трудно сейчас даже назвать кого-то одного, каждая вещь по-своему была замечательна.

В 2012 году директора большого числа зарубежных музеев приехали в Пушкинский поздравить его со столетием и вместе отпраздновать это событие. Для нашей передачи я брала интервью у всех директоров, и почти каждый разговор так или иначе выходил на тему показа «перемещенных ценностей». Директора немецких, французских, итальянских музеев оказались едины во мнении, что раз уж какие-то сокровища оказались в новом для себя месте, главное — ввести их в научный оборот и показывать людям.

Об этом же шла речь у нас с Ириной Александровной и когда мы говорили о судьбе коллекций Щукина и Морозова. Она мечтала их вернуть Москве, об этом все знают, и больше всего, как мне кажется, ее огорчало то, что ее понимали превратно — считали, что она хочет обладать. Она же говорила о создании отдельного музея, то есть воссоздании старого Музея нового западного искусства. И самое главное, говорила она, что многие картины из собраний московских коллекционеров специально писались для московских зданий, а не были созданы просто так и вывешены в художественном магазине для того, чтоб их купили и украсили любую стену любого дома в мире. Конечно, можно сказать, что в каждом музее есть произведения, вывезенные из церквей или дворцов, для которых они создавались, и это иногда становятся проблемой в отношениях между государствами. Пока не придумано, как это решить, для нас самым главным становится знать и помнить нашу историю.

Среди событий, повлиявших на выбор места работы, Ирина Александровна называла один эпизод музейной жизни, который случился через три года, после ее прихода в Пушкинский.

О Музее нового западного искусства

Я не была директором, когда произошло закрытие этого музея, но я уже работала в Пушкинском музее.

ГМНЗИ — то есть Государственный музей нового западного искусства — был открыт в 1918 году в Москве, на основе двух частных собраний — Ивана Абрамовича Морозова и Сергея Ивановича Щукина. Потом его коллекция пополнялась и за счет покупок, и за счет даров зарубежных современных художников. Это был замечательный музей, очень интересный, и, по сути дела, это был первый в мире музей современного искусства.

Когда началась Вторая мировая война, все музеи в Москве были закрыты, там могли проходить какие-то отдельные выставки, но основные залы и экспозиции были убраны и большей частью эвакуированы. Боялись бомбежек, в первую очередь. Например, бомба попала в здание рядом с Пушкинским, а рикошетом повредила наш музей, поэтому очень многие коллекции увозились из города, или прятались в своих же зданиях в подвалы.

Та же судьба постигла и музей ГМНЗИ. Всю войну этот музей был закрыт, но после того как война была закончена, он не открылся, а в 1948 году было принято решение, подписанное непосредственно Сталиным, о том, что этот музей будет расформирован, а его коллекции поделят между Пушкинским музеем и Эрмитажем.

Сначала весь музей, все его коллекции целиком были привезены к нам. Я в это время уже работала в музее, но непосредственного участия в этой работе не принимала. Знаю только, что приехали сотрудники Эрмитажа, и прежде всего директор Эрмитажа академик Иосиф Орбели, и вместе с директором нашего музея Сергеем Дмитриевичем Меркуровым, очень известным скульптором, многие его скульптуры до сих пор находятся в Москве, они производили эту работу. В какие-то очень короткие сроки всю коллекцию поделили. То, что это происходило очень быстро и в отсутствие настоящих специалистов, теперь понятно по тому, что некоторые комплексы, как, например, «Марокканский триптих» Матисса, были поделены. И получилось, что одна картина ушла в Эрмитаж, а другие осталась у нас. По прошествии времени мы с Эрмитажем договорились, и с разрешения Министерства культуры поменяли эти части. Но подобные ошибки свидетельствуют о том, что работа проводилась в очень короткие сроки.

По воспоминаниям людей, причастных к этой работе, академик Орбели вел себя очень мудро, он сказал, что возьмет все, что не возьмет Пушкинский музей. Он честно предоставил нам выбор, но здесь был еще один момент. Именно в 1948 году наш музей был переполнен до отказа. Уже привезли Дрезденскую галерею, привезли к нам и некоторые другие перемещенные ценности, кроме того, пришла своя экспозиция из эвакуации. Было очень много материалов, и совсем не было места для хранения. Поэтому наш музей распорядился таким образом, что самые крупные комплексы ушли в Эрмитаж, в том числе большие картины Матисса «Танец» и «Музыка». Эти полотна были сделаны специально для московского здания, для особняка Щукина в Малом Знаменском переулке, и в этом смысле это не просто какие-то вещи Матисса, а вещи, специально им написанные для этого помещения, специально им написанные для Москвы. Конечно, очень обидно, что теперь они хранятся в Петербурге. То же касается некоторых работ Пьера Боннара, Мориса Дени и так далее. Все они делались специально по заказу для зданий, находящихся в Москве.

Когда вещи из ГМНЗИ находились у нас, я видела их практически все. Больше того, я их видела раньше, до войны. Я училась на первом курсе ИФЛИ и наши преподаватели Михаил Владимирович Алпатов и Шелли Марковна Розенталь приводили нас в этот музей, и я имела возможность там посмотреть все собрания. Я хорошо знала тот музей. Я его очень любила. Это огромного значения московская коллекция, собранная москвичами для Москвы. И это очень важно понимать. А причиной гибели музея стали те идеологические игры, благодаря которым определенное искусство объявляли вредным, буржуазным, разлагающим, наносящим ущерб советскому зрителю. Сейчас в это даже трудно поверить.

Очень интересно видеть рядом два документа: документ 1918 года, коротенькое решение о национализации коллекции Щукина, где она названа коллекцией великих французских мастеров, имеющей огромное значение для страны, и именно поэтому она национализируется. Это декрет, подписанный Лениным. И потом прочитать пространную бумагу, подписанную Сталиным, где сказано о разлагающем влиянии искусства этих же самых мастеров. Наверное, никто даже не положил на стол Сталину, когда он подписывал этот документ, документ Ленина. Может быть, он что-нибудь и поменял бы. Не знаю.

Ирина Александровна рассказывала мне, что еще до войны увидела в ГМНЗИ ван Гога и была им покорена:

Итальянское искусство самое великое. Более великого искусства во всем мире и во все века не существует. Я в этом убеждена. И я так говорю совсем не потому, что я занимаюсь и хочу заниматься самым главным, я действительно очень люблю итальянское искусство. Но Матисса я тоже люблю очень. В университете я хотела писать диплом про ван Гога, но мой руководитель, Борис Робертович Виппер, тогда, в конце войны, убедил меня не делать этого. Может быть, он понимал тогда, что эта тема не очень своевременна и может мне в чем-то помешать. Это я сейчас могу предположить, а тогда он сказал мне (а я ему очень верила): «Ну что ван Гог, это же неинтересно, у него все понятно, вы лучше напишите про Паоло Веронезе», — это итальянский художник XVI века, и дал мне невероятную тему — его фрески на виллах. Это монументальная живопись, но в Венеции, в самом городе, никто фрески почти что не писал, потому что там сыро, там нельзя писать фрески, а на Терра ферме, в материковой Венеции, существуют виллы, и Веронезе расписывал некоторые из них, и в том числе сделал замечательный фресковый цикл в местечке Мазер на вилле Барборо. Виппер дал мне эту тему, и я писала работу по репродукциям, что, конечно, было смешно — заниматься такой темой и описывать великую живопись по маленьким, чаще всего черно-белым, картинкам.

Про Паоло Веронезе Ирина Александровна говорила с упоением. Было понятно, что ее невероятно увлекает и покоряет атмосфера того времени, атмосфера Ренессанса, эпохи, когда люди сумели выйти за рамки, очерченные догмами церкви, и увидеть весь мир и себя в этом мире. Это было ее время, оно чем-то невероятно перекликалось с самой Ириной Александровной, с ее взглядами, с ее ощущениями, с ее желаниями объять этот мир и понять его. В этом нет патетики, Ирина Александровна просто не замыкалась ни в себе, ни в своей профессии, ей было интересно. Когда она рассказывала о Веронезе, она отталкивалась от маленького изображения «Минервы», которое хранится в Пушкинском музее. В этом умении в малом увидеть большое, через фрагмент ощутить причастность к великому, тоже заключена в чем-то основополагающая черта ее характера, которая мне кажется очень важной — уметь и хотеть видеть.

О Пушкинском музее

Я работала в музее, конечно, хранителем, как практически все научные сотрудники. В какой-то момент я хранила скульптуру и, прежде всего, западноевропейские слепки. В том числе у меня в ведении были крупные статуи, такие как «Давид» и слепки с гробницы Медичи Микеланджело, как статуя кондотьера Калеони работы Верроккьо, — я за них отвечала. У меня был список с инвентарными номерами, и я должна была быть уверена, что статуи на месте и что с ними ничего не случилось. И какое-то время меня преследовал такой сон, мне несколько раз он снился, что я ночью иду в обход — а мы тогда время от времени делали ночные обходы, — и вдруг я вижу, что этот потрясающий гневный кондотьер Калеони, сидящий на лошади в Итальянском дворике, на своей лошади спускается с пьедестала, на котором он стоит, и направляется к входной двери. И это такой ужас! Этого не может быть — с одной стороны, а с другой стороны, он все-таки уходит. И я еще даже в какой-то момент думаю во сне — пройдет ли он в створ двери — она кажется ниже, чем он, и, тем не менее, он уже на пороге, и он уходит, а я бегу сзади и кричу: «Остановись, стой! Ты не должен уходить!» А он уходит. И вот последний кадр — он рисуется на фоне неба. Кстати, так же, как я увидела его в Венеции, в шестидесятом году, — он же там стоит на очень высоком постаменте на фоне неба, — и там очень видно, как он ступает, именно идет, а не просто стоит — у нас он стоит, — а там он идет. Страшный ужас, что я теряю экспонат, за который отвечаю.

Потом какое-то время я работала в отделе научной популяризации старшим методистом, затем я стала ответственной за итальянскую коллекцию. Это уже была моя специальность, и я ею занималась. И так было до 1961 года, когда я стала директором.

Как я стала директором? Вы знаете, так: ушел наш старый директор, очень хороший человек Александр Иванович Замошкин — он, между прочим, до нас был директором Третьяковской галереи и ему принадлежит честь организации очень оперативного вывоза Третьяковской галереи в эвакуацию, когда началась война. А потом, когда война кончилась, его определили на работу в наш музей.

Уже в шестидесятом году он запросился на пенсию, — у него был инфаркт, неприятности со здоровьем, и он хотел уйти. Когда с ним стали советоваться в Министерстве, кого назначить, он назвал меня. Он сказал: у меня есть достаточно молодой сотрудник, Антонова, я ее рекомендую. К его рекомендации присоединился Борис Робертович Виппер — замдиректора по научной части, мой профессор по университету, и Андрей Александрович Губер — главный хранитель, тоже профессор, знавший меня еще по университету. Они втроем сделали это предложение Министерству культуры. Почему не Виппера предложили в директора? Виппер не хотел быть директором, это был человек совсем другого склада, крупный ученый, и потом, к тому времени он уже тоже был в возрасте.

Меня пригласили на коллегию Министерства культуры, тогда министром была Екатерина Андреевна Фурцева[5], она сказала: «Уходит Александр Иванович Замошкин и рекомендует Антонову. — И добавила: — Я ее не знаю, но мне ее рекомендуют руководители этого же музея». Я, надо сказать вам, очень долго колебалась. Я пришла к Борису Робертовичу, к Андрею Александровичу, я сказала: «Извините меня, вы профессора, вы мои учителя, как я могу быть над вами — это же невозможно!». Они мне довольно дружно, улыбаясь, сказали: «Можете, можете! Мы так решили, давайте соглашайтесь, нам кажется, что у вас есть какие-то организаторские способности, вы 16 лет работаете в музее, вы музей знаете, и мы хотели бы, чтобы директором были вы».

В общем, это случилось 18 февраля 1961 года. С этого момента я стала работать директором.

Дома мой отец отнесся очень уважительно, он сказал: «Ну что же, попробуй». Поскольку я долго сомневалась, один мой добрый знакомый мне сказал: «Слушай, ну чего ты колеблешься? Ты же любишь такого рода работу. У тебя всякие разные идеи есть по поводу музея. Соглашайся. Если у тебя не получится, старшим-то научным тебя всегда возьмут». Так и решился вопрос.

Быть директором — ответственность, один раз возложенная, и которую нельзя уже ни на кого переложить, но это относится и вообще ко всей работе в музее.

Я вам скажу откровенно: если бы не события послевоенные в музее, если бы не возможности, которые стали открываться в работе, если бы музей остался музеем такого старого типа, может быть, я в нем и не смогла бы остаться надолго, но тогда жизнь захватила. Разобрались с Дрезденской галереей, музей закрыли — началась выставка подарков Сталину. Три года. Жуткое дело! Это был очень тяжелый период, потому что наш музей был как бы в небытии. Оставили несколько сотрудников в музее просто потому, что наши-то коллекции все-таки хранились, пусть даже и в запасниках, но, главное, оставалась Дрезденская галерея, и с ней надо было работать. Кто-то за картинами должен был ухаживать, описывать, реставраторы остались. Так что мы только в залах не присутствовали с нашими коллекциями, а так работали с ними, как обычно. Потом кончилось и это, и мы возобновили свою экспозицию, а в 1955 году открыли выставку Дрезденской галереи. Это же была целая эпопея, потрясающий период душевного подъема. Нас больше миллиона человек за четыре месяца посетило. Весь музей был завешан — 700 картин показали. А с 60-х годов начались международные выставки. Это же было невероятно интересно!

В нашем музее я так или иначе работала на всех выставках, но так случилось, что и не только в нашем музее. Например, была выставка к Фестивалю молодежи и студентов в 1957 году. Проходила она в Парке культуры, к нашему музею отношения не имела, но я там была в звании главного как бы устроителя, организатора выставки, и работала в жюри — у меня было много разных обязанностей.

Первый раз за рубежом с выставкой я была в 1960 году тоже не с нашим материалом, а с выставкой советского искусства на биеннале в Италии. Это международное мероприятие, оно проходит раз в два года в Венеции. У нас там есть свой павильон еще с дореволюционных времен, то есть еще царская Россия участвовала в нем. Во время войны выставок, естественно, не было, а после войны, я не помню с какого года, по-моему с 1956-го, они стали проводить их снова. Мне предложили стать комиссаром этой выставки, и я поехала. Я на ней долго работала, почти полгода. Потом мне предложили с нашим разделом поехать в Югославию, но я отказалась, потому что у меня был все-таки маленький ребенок.

Конечно, я публичная фигура — это моя должность меня сделала таким персонажем. Я могла бы быть просто искусствоведом, и меня бы никто не знал. Но я понимаю, что место директора музея дает мне определенный имидж.

Я не думаю, что стала бы большим ученым, мне кажется, я трезво оцениваю мои научные возможности. Во мне есть интерес к искусству, но нет каких-то других качеств, которые, как я вижу, есть у моего мужа, — это то, что называют «чугунной поясницей», то есть необходимость высидеть науку. Писать тексты, осмысливать, оформлять это осмысление.

Есть люди, скажем так, малоодаренные, — не будем говорить «бездарные», люди малоодаренные к искусству, но высиживающие книги. И есть блестящие ученые, которые не пишут книги. Анна Николаевна Замятина, я считаю, была совершенно уникальным ученым, знатоком, но от нее вообще ничего не осталось. Она очень хорошо говорила, понимала намного больше других, тех, которые высидели, написали какие-то, часто скомпилированные из чужих мыслей, книги, — все это разные вещи, разный тип одаренности. Я тоже могу долго и много работать, но в другом плане.

Фрагмент листа с цитатами, который И. А. Антонова подготовила для записи программы «Вечные темы искусства», 2016. © Из архива М. Николаевой

Сейчас ученых, особенно в нашей области, которые знают все, как мой муж, — почти не осталось. Идет узкая специализация: вот он знает в Египте Среднего царства скарабея от этого до этого тысячелетия, в этом он специалист, дальше он почти ничего не знает.

Я говорю молодым сотрудникам:

— Как так! Я знаю все вещи, которые у нас в музее хранятся, а вы их не знаете. Кто такой вот этот художник?

— Этот? А я его не знаю.

— Как вы не знаете?

— А я им не занимался.

— Но он же в нашей коллекции!

— А я на него не обращал внимания.

Чудовищно! Он специалист по второй половине XIX века — он знает только этих художников. Кто что делал рядом — не знает. Французов знает, немцев не знает. Огромная проблема отсутствия любопытства. Поэтому я повторяю: когда молодой человек приходит работать в музей, он должен начать с того, что водить экскурсии по музею. Так он хоть немножечко представит себе историю искусства в целом, хотя бы на примере нашего собрания.

Уже на моей памяти менялись оценки каких-то периодов. Сейчас очень выдвигается на передний план Древний Египет. Сегодня он помогает в осознании каких-то современных проблем художественной культуры.

В какой-то момент очень важным для художников стало искусство иконы. В свое время Анри Матисс и окружавшие его мастера многое почерпнули в африканском искусстве. Практически до конца XIX века о нем никто не знал, никому оно было не нужно, и вдруг европейские художники нашли в нем новые импульсы и источники для собственного творчества. Не всегда легко объяснить, почему это происходит, но так происходит, и это надо понимать.

Этот пульс художественной жизни мира, или хотя бы Европы, что очень важно, музеи помогают осознать, потому что они обладают коллекциями. Многие специалисты прослушали курсы истории искусства в ВУЗе, но ведь там идут по вершинам: они изучают творчество Леонардо да Винчи, Рафаэля и все. А того же Джулио Романо в университете уже не знают. Или изучают Боттичелли, но уже не Луини, только Леонардо да Винчи, но не его учеников. А в музее студенты видят эти вещи, и тогда они идут вширь, а не только по главным остановкам. Поэтому так важно искусствоведам работать в музее, у нас можно видеть, а визуальная культура очень много значит.

Я студенткой 99 процентов того, что знаю сейчас, просто не знала. А где я могла познакомиться с этими художниками?! Перуджино я знала только потому, что он был учитель Рафаэля, но я не представляла себе его картин. Итальянское искусство всегда почиталось, но его изучали на великих примерах. Мало кто знал Пьеро делла Франческа, мало кто знал Андреа Мантенья или Филиппо Липпи знали, а Филиппино Липпи уже знали меньше. Из моих университетских преподавателей в Италию, например, ездил, может быть, только Виппер, а Губер не ездил, хотя он был специалистом по искусству Греции и Италии. Он поехал, когда ему было уже, по-моему, в районе шестидесяти лет. Но это было совсем не тогда, когда он нам преподавал.

Меня всегда интересовало, как себя ощущала Ирина Александровна, как приходилось ей себя вести во времена, когда столь многое было запрещено. Она охотно отвечала на мои вопросы, но по ее ответам с одной стороны получалось все как-то буднично и просто, а с другой — я видела, что когда человек занят свои делом и делает его открыто, честно, не идя на компромиссы ни с собой, ни окружающими, то и запреты, кажется, отступают. То есть — с ними не борются, и значит, их нет.

Я всегда старалась уделить внимание, как сейчас говорят, повышению квалификации сотрудников. В Москве было много очень интересных ученых, которые выступали в Университете, в каких-то институтах, но их работы не печатались. Это Леонид Баткин[6], Сергей Аверинцев[7], Арон Гуревич[8], Владимир Бахмутский[9]. И я с моей заместительницей Ириной Евгеньевной Даниловой, а мы с ней учились еще в университете и в ИФЛИ, и были единомышленниками в нашем отношении к науке и к искусству, мы с ней придумали научные среды, когда раз в неделю к нам приходил кто-то из ученых и читал свои неопубликованные работы. Эти среды собирали не только наших сотрудников, но и очень многих ученых Москвы. Когда читал Аверинцев, вся аудитория была не просто набита людьми: стояли по стенам, сидели на полу. Надо сказать, что время от времени мы замечали людей, непричастных к культуре, которые просто наблюдали за тем, что происходит.

Ничего вредного для советской власти не происходило, это были просто научные изыскания, чаще всего очень высокого уровня, в том числе и по психологии. Скажем, Владимир Зинченко[10] читал у нас целые курсы. Знаменитого физика Бориса Раушенбаха[11], участвовавшего в создании космических аппаратов, как ни странно, страшно интересовали проблемы перспективы, и он прочел у нас целый курс о перспективе от Древнего Египта до Сезанна. Интереснейшие наблюдения, именно как математика. Потом это уже через много лет было опубликовано. Надо сказать, что эти среды всем нам очень много дали. В воспоминаниях целого ряда людей написано, что значили эти среды 70-х годов. После перестройки эти ученые начали печататься, и тогда уже, конечно, необходимость в этих средах как-то сама собой отпала. Но благодаря им масса интересных искусствоведческих идей вошла в наш обиход.

Или вот еще момент из той нашей жизни — я об этом как-то рассказывала — мы исполняли музыку Игоря Стравинского на концерте в музее. Звонит заместитель министра культуры на следующий день: «Ирина Александровна, у вас играли Стравинского?» — «Играли». — «Вы что, не знаете, что его не исполняют в консерватории? Почему же вы у себя исполняете?».

Тогда его не исполняли в консерватории. Сейчас другое время, это может даже показаться странным — Игорь Стравинский, классик, а его не исполняли.

Я сказала:

— Вы знаете, это хорошая музыка.

— Ирина Александровна, ваш музей не концертный зал, вам надо быть осторожней с выбором.

Прошло какое-то время. У нас исполняли музыку современного, довольно сложного французского композитора Оливье Мессиана. Опять был звонок от того же замминистра:

— Я слышал, у вас играли Мессиана?

— Играли.

— Ирина Александровна, не ваше это дело.

И, наконец, уже была перестройка. Мы исполнили первый раз «Всенощную» Рахманинова. Полянский мне сказал:

— Вы смелая женщина, Ирина Александровна.

Я отвечаю:

— А в чем дело? Рахманинов, Перестройка, Всенощная.

Он говорит:

— Ну, смотрите.

Сыграли, а на следующий день Раиса Максимовна Горбачева посещала музей по какому-то поводу, наверное, на выставку приезжала. Я спокойно, но все-таки, помня вчерашний разговор, говорю ей:

— Раиса Максимовна, а у нас вчера «Всенощную» Рахманинова играли. Она посмотрела на меня внимательно:

— Ну и что?

Вот такие детали. Тогда другое время просто было. Сейчас молодежь даже не понимает, что произошло, когда ей говорят, что в 1956 году сделали выставку Пикассо. Ну и что? Вот как все это воспринимается: ну и что?

О самых ярких выставках

© Из архива М. Николаевой

Музей стал центром выставочной деятельности всего Советского Союза. На протяжении каких-то трех десятков лет мы показали огромную панораму сокровищ музеев мира в буквальном смысле слова. Американских, французских, немецких, итальянских, испанских, японских и прочее, и прочее. Невероятная эпопея! Если взять 1955 год, год выставки «Сокровищ Дрезденской галереи», плюс 30 лет выставочной деятельности, то к 1985 году — к началу перестройки — наш музей занимал первое место, и это безусловно. Такие выставки, как у нас, нигде не делали. Сейчас Третьяковская галерея показывает музей Орсе, раньше это было невозможно.

Да, мы где-то пробили брешь общением с иностранцами, отчасти, я думаю, случилось так и потому, что с шестидесятых я стала работать в Международном совете музеев. Меня узнали, я узнала мир.

Сначала я была просто членом Международного совета музеев. Было какое-то количество советских музейных работников — членов этой организации. Наш директор Александр Иванович Замошкин стал первым представителем Советского Союза в ИКОМе[12]. Когда он ушел, я как бы заняла его место. Это случилось уже в 1961 году, а членом Совета я была еще раньше, по-моему с 1958 или даже с 1956 года, я не помню сейчас точно. Потом меня избрали вице-президентом, дальше был какой-то перерыв, и меня еще на шесть лет избрали. Я очень большую работу сделала в пользу моей страны в Совете музеев, мы стали известными, к нам стали приезжать. В 1977 году прошла знаменитая Международная ассамблея у нас — для музейного дела России это было очень большое событие. Появилось доверие, мы узнали друг друга лично, безусловно, знание языков мне в этом очень помогало. Многие выставки, которые мы делали, были обусловлены личными контактами. По-другому не бывает.

Личные отношения между руководителями музеев очень много значат в нашей работе. Очень многое из того, что мы получаем, нам дают исходя из дружеского расположения к нашему музею и даже ко мне лично. Так же и мы сотрудничаем, мы тоже в абы какой музей не отдадим свои вещи. Но это не просто — нравится мне руководитель или нет, это вопрос доверия. Мы доверяем, потому что мы знаем персонал музея, знаем, как они работают, и к нам подходят по тем же критериям. Доверительные отношения невероятно важны, потому что мы не просто доверяем друг другу, мы доверяем друг другу художественные ценности. Иногда говорят: в Пушкинском музее мы будем это делать, в другом музее мы не будем этого делать. У нас есть целый ряд надежных партнеров в мире.

Вот, как пример взаимодействия музеев, могу рассказать о Борисе Борисовиче Пиотровском[13]. У него замечательная семья, которая очень дорога мне как музейщику. И сам Борис Борисович был замечательной личностью. Надо сказать, что он всегда был большой ребенок, и эту детскость не наигранную, а естественную он сохранил в своем характере до последних дней жизни. Очень доброрасположенный к своим коллегам, открытый человек. Я ему невероятно благодарна за то, что в достаточно замкнутой элитной музейной среде он всегда оказывал поддержку нашему музею. В нем не было никакой мелочности, он всегда понимал, что он старший брат нашего музея. Никогда не было надменного отношения к нам, конечно тоже музею мирового искусства, но гораздо более скромному по масштабу, чем Эрмитаж, всегда была работа на равных. И он испытывал, мне кажется, большое уважение к нашему музею.

В контактах с зарубежными коллегами важно то же самое. Когда готовилась большая выставка «Американское искусство за 300 лет», американцы сказали: «Мы будем делать только в Пушкинском музее». Это было приятно. Выставка «Италия — Россия» прошла у нас, потому что итальянцы выбрали нас. Поляки нас умоляли выставку «Россия — Варшава» сделать, но мы отказались, потому что не могли уже поставить ее в свой выставочный план. Также и «Россия — Норвегия» — мы не могли делать такое количество выставок. Вторую половину выставки «Москва — Берлин», а мы же сделали первую часть в 1996 году, нас настоятельно просили провести у себя, но мы тоже отказались, и она прошла в Историческом музее.

Наверное, только за мою жизнь в музее по крайней мере 400 выставок сделали.

Что касается самых главных наших выставок, то в 1963 году была огромная, колоссальная выставка Фернана Леже у нас в музее. Замечательная выставка, которую привезли вдова Леже, художница Надежда Петровна Леже и Жорж Бокье — тоже художник, ученик Леже. Я должна сказать, что, конечно, организовать эту выставку в те годы было совсем не просто. Это были годы скандала в Манеже, когда Хрущёва натравили на выставку, сделанную к юбилею московских художников, и он ее разнес в пух и прах. Делать выставку Леже было очень опасно, но у нас получилось, потому что это был вопрос не только художественный, но и политический — вопрос взаимоотношений с французской компартией. Фернан Леже был членом французской компартии, и никто не хотел ссориться с нашими друзьями за границей. За выставкой стоял Морис Торез, и ее разрешили. А выставка была совершенно превосходная, великолепные вещи, все увидели настоящего художника-авангардиста. Я помню, как физически трясся от ужаса и страха и прятался за колонну на колоннаде нашего музея начальник управления Министерства культуры, когда выставку пришла принимать идеологическая комиссия ЦК партии. Была такая специальная комиссия, которая принимала спектакли, концерты, новую музыку и так далее. Все были очень испуганы, а он просто прятался за колоннами. Приехала Екатерина Фурцева, и мы пошли по выставке. Екатерина Алексеевна, к которой я отношусь вполне положительно, — никаких я не могу сказать про нее дурных слов, — но это был человек, не знавший материала. Она очень дружила с Надеждой Петровной Леже лично, но, конечно, она не знала и не понимала, кто такой Леже. Она остановилась в Белом зале, где был его огромный фотографический портрет, и сказала: «Вот эта картина мне нравится», — и пошла дальше. Никто ничего, конечно, не произнес, все покивали, как бы согласились. В принципе, она выставку приняла, и все было в порядке.

Это уже была одна из выставок, которые я сама делала. Не я ее предложила, но я ее делала — это разные вещи. То есть нам привезли вещи, мы стали выстраивать экспозицию. Надежда Петровна Леже была очень активной. Конечно, мы с ней вместе придумывали и советовались, но мы все-таки лучше знали наше помещение, и мы предлагали: давайте так делать или так — она с нами соглашалась, потому что картин было очень много и надо было это все правильно показать. Мы работали вполне в контакте и дружески, и потом она подарила нам очень много работ Леже — его знаменитый «Гобелен», целый ряд графических работ, несколько картин, в частности «Строители», «Женский портрет» — это все ее дары. Она была щедрая женщина. Такая открытая, русская — хотя она родом из Белоруссии, — щедрая русская натура. Помню, что она беспощадно и смело, не взирая на лица, ругала академиков и говорила, что они ничего не понимают и это плохо, что они не принимают авангардное искусство. Такой она была женщиной.

У нас прошло много авангардных выставок. Инициировались они иногда нами, иногда нам их предлагали, и мы соглашались, когда видели, что это интересно. Почему нам позволяли их делать? Я вам скажу, но это моя теория, вы понимаете, что я свечу не держала, как говорят. Как все было, я не знаю, но думаю, что в начале 60-х годов к руководству страны пришло осознание того, что все-таки жить в полной изоляции нельзя. Как-то очень дозированно, но надо какие-то явления существующего, окружающего нас мира делать доступными. Люди начали ездить больше, значит, появлялись человеческие впечатления об окружающем нас мире. С одной стороны, помогал кинематограф. Французские фильмы, фильмы итальянского неореализма покупались и показывались. Я помню, как мы на них бегали. Приезжали к нам актеры Ив Монтан и Симона Синьоре. То есть зарубежный мир не только в виде шмоток каких-то постепенно стал проникать. А потом Россия присоединилась к знаменитому хельсинкскому соглашению, направленному на расширение культурных обменов, и после Хельсинки было просто заявлено, что культурный обмен с зарубежными странами необходим. Как решить эту проблему на почве России? Надо выбрать какое-то место, через которое этот поток будет пропускаться. Конечно, это не могут быть Третьяковская галерея и Академия художеств, это слишком наши, отечественные музеи, а Пушкинский музей как раз хранит зарубежное искусство от самого Древнего Египта, давайте пропускать поток через этот музей. Я так думаю. Тем более что было известно, что в нашем музее работают люди, которые не будут сопротивляться никаким выставкам, в отличие от той же Третьяковки, где тогдашний директор заявил по поводу перспективы показать выставку «Москва — Париж»: «Только через мой труп!» Им же предложили сначала эту выставку, там больше места, — а они ответили: «Не сделаем и все!» Академия художеств отказалась, а наш музей сказал: «Мы сделаем». А почему они отказались? Потому что надо было выставить в большом количестве тех, кто лежали у них в запасниках: Шагал, Кандинский, Филонов, а кроме того, предстояло показать огромное количество формалистических французов. Поэтому, конечно, они отказались. Я не знаю, это было его искреннее убеждение или, может быть, кто-то сказал, что не надо соглашаться. Мое убеждение, что это надо делать, было искреннее. Конечно, меня могли поругать. И что с того?! В моей профессии и должности должен быть и какой-то момент интереса: я, в конце концов, не бомбу подкладываю. Наш музей не отказался, мы сделали. Причем это же был уже 1981 год.

Поэтому, не революционизируя нашу роль в истории, все-таки надо сказать, что Пушкинский музей примерно за тридцать лет, опираясь на хельсинкские соглашения, произвел колоссальную работу по ознакомлению наших зрителей с разными течениями в искусстве. Мы показали в первую очередь европейское и американское искусство — и старое, классическое, и искусство XX века — сейчас все эти выставки делает кто хочет, а тогда — нет.

Тогда это были выставки, которые могли появиться только у нас и больше нигде в другом месте. Именно в силу того, что у музея была не то чтобы сомнительная репутация, но, во всяком случае, место было адекватное для данных проектов. Наш музей был выбран так же, как и театр Любимова на Таганке. Я очень уважаю независимую роль Юрия Петровича, и все-таки его театр был выбран для того, чтобы быть местом, через которое, если сказать вульгарно, выпускали пар. Это не исключало того, что ему приходилось бороться, получать шишки, как и я получила тогда. Это все оставалось. Но вместе с тем не будем считать только себя: мы организовали это, мы организовали то — нет. Нам дали возможность это сделать. А могли и не дать. Вот и все. Я это объективно говорю, не принижая и нашу роль, и наше согласие.

Выставка «Москва — Париж» была самой взрывной. Конечно, в 1974-м мы показали «Портрет Моны Лизы» да Винчи — это была потрясающая акция. Мы показывали сокровища из Метрополитен музея, из Лувра привозили «Свободу на баррикадах» Делакруа — все это замечательно, но это классика. Нас же и ругали и хвалили в первую очередь за то, что мы показывали выставки не классического искусства. Достаточно напомнить, что наш музей в 1956 году первым сделал выставку Пабло Пикассо с помощью Ильи Эренбурга[14]. Вы знаете, что такое было сделать в 1956 году выставку Пикассо? Очень сложно! Был какой-то юбилей общества друзей СССР — Франция, и только поэтому нам удалось выставку сделать. Далеко не всякий музей взял бы эту выставку. На ее открытии была сама легендарная Долорес Ибаррури[15]. Я еще не была директором в 1956 году, на выставку согласился тогда зам по науке, а с 1961 года уже я соглашалась.

О как люди реагировали!? Потрясающе! Собралась колоссальная толпа, и тогда была произнесена знаменитая фраза Эренбурга, которую сейчас часто цитируют. Открытие затягивалось, и все волновались: а что такое, что такое там? Все боялись, что в последний момент не откроют, запретят, а мы кого-то ждали, я сейчас не помню кого. И Эренбург вышел к микрофону и сказал: «Товарищи, вы ждали этой выставки двадцать лет, подождите еще двадцать минут». Это даже написано в его мемуарах. Конечно, в отношениях с Францией была своя интрига, за французскими художниками, за Пикассо, за Матиссом, все-таки стояла французская компартия. Пикассо был членом компартии. Эти люди замечательно показали себя во время оккупации, и те из наших ретроградов, которые хотели бы помешать такой выставке, не решались спорить.

Я очень любила искусство XX века. Моему пониманию искусства этого времени способствовал Михаил Владимирович Алпатов, который и сам его очень любил. Я же училась у него во время войны, и он дал нам подходы к пониманию искусства этого времени и всячески помогал развитию любви и интереса к искусству этих мастеров. Я бы сказала, что внимание к новому и новаторскому вообще традиционно для России. Оно начинается с коллекционеров Сергея Щукина и Ивана Морозова. В их же время целый ряд ученых, например Яков Александрович Тугендхольд, Абрам Маркович Эфрос и многие другие просто пропагандировали это искусство в России. Потом нельзя забывать, что в России был свой мощный авангард — Кандинский, Ларионов, Филонов, Гончарова. Да, после революции, после 30-х годов, их работы уничтожались, их значение отрицалось, но тем не менее они существовали, мы знали о них, мы видели их картины, правда очень мало. Впервые в более-менее полной мере русский авангард был показан только в 1981 году у нас в музее на выставке «Москва — Париж». И я видела, как публика шла смотреть не столько французских авангардистов, сколько русских авангардистов, потому что это было свое собственное, это было то, что не показывалось. И, конечно, картины Малевича и Кандинского на выставке стали просто праздником и открытием. Целые поколения не видели этих художников в музеях. Две огромные экспозиции Кандинского — кто их видел до 1981-го? Никто! А сейчас их куда хочешь возят. Когда, уже незадолго перед закрытием этой выставки, я вела Леонида Ильича Брежнева по экспозиции, те члены политбюро, которые меня сопровождали, говорили мне в ухо: «Кандинского не показывайте, того не показывайте», — а не показать было нельзя, потому что мы мимо них проходили, они же на стенах висели. Как их не покажешь?! Но был ужас — как же так, Леонид Ильич увидит этих художников. Был 1981 год! Только представьте себе, это же не так давно, в общем-то, было! Но — за четыре года до перестройки.

Или, скажем, у нас прошла единственная тогда в Союзе выставка из Израиля, которую привезли Юрий Александрович Завадский, знаменитый художник, актер и режиссер, и Фёдор Комиссаржевский. Они были в Израиле и привезли оттуда выставку графики израильских художников. Конечно, я могла не согласиться. Могла. Как директор музея, я могла отклонить предложенную выставку: а мы не будем это показывать, мы не хотим. Дело не в том, что лично мне нравится или не нравится. Как обычно говорят: эту выставку мы не будем делать, потому что это противоречит духу нашего музея, мы такое искусство не хотим показывать нашим зрителям. И все.

А вспомнить всю историю с выставкой Тышлера 1966 года! Это было потрясающе! Александр Григорьевич Тышлер, абсолютно не признаваемый в 60-е годы наш художник, независимый, самостоятельный, предложил мне сделать свою выставку. Я сказала: «Вы знаете, вы же советский художник, а мы не делаем выставку советских художников, нет у нас таких традиций, мы показываем зарубежных». А он ответил: «Ирина Александровна, а я повезу ее во Францию, тогда она станет зарубежной?». И я подумала, что мне это нравится, он мне был очень интересен как художник, и мы сделали его выставку. Пришла уйма народу. Успех был оглушительный. Меня по сегодняшний день благодарят художники. Даже скажу вам, кто: тот же Жилинский, который его обожает, Амбросов. Но как меня тогда ругали за это!

Мы много сделали для определения места нашего отечественного искусства в мировом искусстве. Показывать отечественное и зарубежное искусство по отдельности — это чисто российская традиция. Так строилась музейная сеть — Эрмитаж и Русский музей в Петербурге, Пушкинский музей и Третьяковская галерея в Москве. Такое деление было принято. Два процесса идут, но не смешиваются. Отдельно — искусство всего мира, и отдельно — наше искусство. И вот в 1972 году мы сделали выставку «Портрет в европейской живописи», где впервые показали русское и зарубежное искусство параллельно.

Естественно, эта параллель могла начаться только с конца XVII века, до этого писать портреты у нас не было принято, но вот XVIII, XIX век, вплоть до XX, мне кажется, мы показали очень убедительно. Эта выставка произвела невероятное впечатление на публику. Мы даже не ожидали подобной реакции, когда разместили, скажем, английский портрет и рядом русский портрет XVIII века, в том числе портреты кисти крепостных художников. Особенно производило сильное впечатление сочетание портретов импрессионистов — «Портрет мадам Самари» Огюста Ренуара и картины Александра Серова «Девочка с персиками». Один художник даже подошел ко мне и сказал, что мы унизили Серова. Я говорю: «Каким образом?» — «А вы разве не видите, какая открытая свободная живопись у Ренуара и какая закрытая у Серова?» — Я говорю: «Ну и что, это разные манеры». Мы повесили портрет работы Андерса Цорна рядом с полотном Михаила Врубеля, и они очень интересно смотрелись.

Это одна из новаций нашего музея. Сейчас эта идея прошла в сознание историков искусства и завоевала выставочные пространства, из чего я делаю вывод, что такие вещи укореняются довольно медленно.

Мы делали подобные выставки на разном материале, но самыми выдающимися, конечно, были выставки «Москва — Париж» и «Москва — Берлин», показывающие искусство разных стран одного времени. Уже много позже нас Третьяковка сделала «Москва — Варшава». А не так давно мне было предложение из Израиля сделать выставку «Москва — Тель-Авив».

Тем, что мы ввели русское искусство в контекст мирового искусства, мы лучше поняли, кто мы, наш вклад в мировое искусство. Очень важно почувствовать свое место в истории. Такие выставки показывают желание осмыслить себя самих: кто мы такие в этом мире? На каком мы полюсе? Нас так разделили исторически, а где мы соприкасаемся. Где мы, скажем, выше по художественному результату. И наоборот — где мы не дотягиваем еще.

Я не считаю себя революционером в выставочной деятельности. Нет. Я знаю, что я сделала, но внутри музея я всегда себя чувствовала, за очень редким исключением, среди единомышленников. Конечно, я понимала, что вне музея на меня многие смотрят косо, было несколько случаев, когда я была просто на грани прекращения дальнейшего пребывания в музее. Особенно остро встал для меня самой этот вопрос, когда мы сделали новую экспозицию в 1974 году. Тогда мне инкриминировали будто бы ненависть к классическому античному искусству, что было чистой глупостью, поскольку если я что-то люблю, то как раз это, но мне надо было найти место импрессионистам.

Я помню крупного советского художника — он ныне существует, и я не буду называть его имени, — он приходил к нам как на работу смотреть полотна Поля Сезанна. Он вырос на сезанизме. И в то же время, когда было какое-то обсуждение по поводу более широкого показа французских художников рубежа веков, он сказал, что все это надо убрать из нашей галереи, в том числе надо убрать Сезанна. Я говорю: «Как вам не стыдно! Вы же к нам приходите! Я же вас вижу в залах!». Он отвечает: «Это мне, художнику, нужно. А публике не нужно». Вот такая аргументация.

Так и происходило. Никуда не денешься. У меня была очень сильная репутация проводника формалистического искусства. Если вы спросите старых художников, таких как Жилинский, Амбросов и других, они вам подтвердят. Меня не принимали в Академию художеств, хотя много раз подавали мою кандидатуру, на том основании, что у меня репутация человека, поддерживающего формализм. Меня только Зураб Церетели принял, уже не так давно. Это, конечно, связано с выставками, потому что других каких-то акций я не делала. Я ж не критик, я не пишу, не борюсь в прессе, но я делаю выставки. Я знаю, что многих выставок просто бы не было, если бы мои коллеги меня не поддерживали. Если бы восстал музей, было бы другое дело, но в музее никто не восставал — все были «за».

Это же касалось многого — циклов лекций, например. Мы стали читать лекции о кубизме, о явлениях, о которых не принято было даже говорить. Уже в 70-е годы у нас были специальные музейные среды, на которых выступали люди, считавшиеся непечатными, те, кто не мог тогда выступить в других местах. Например, Сергей Аверинцев, целый ряд других ученых. У них не было трибуны, а у нас мы проводили целые циклы, и этим музей внес вклад в нашу культуру, дал ученым аудиторию, и я именно за это получила спустя много времени французский орден Командора Искусств. На лекцию «Афины и Иерусалим» Аверинцева просто ломились, а тогда слово «Иерусалим» даже было страшно произносить.

Я думаю, что это был выпуск пара. То есть, видимо, решали так: нужно будет, мы ее уберем в пять минут. В каких-то экстремальных формах у нас ничего не делалось, все было вполне академическое. Ведь надо учитывать, что даже если ты показываешь абстрактного художника, ты показываешь его в музее, в определенном историческом контексте, если угодно, и это выглядит уже не как акция на площади. Это сейчас приняты «перформансы» — художник показывает свой голый зад публике и считает это искусством — это другое, это экстремальное хулиганство на почве искусства. Мы же ничего подобного не делали. Мы все-таки показывали признанных мастеров, и, наверное, это не так волновало людей «наверху», потому что в основном это были западные, зарубежные художники.

Все сейчас забыли, что мы первыми показали Энди Уорхола. Это была выставка американского искусства, на которой был и он тоже. Мы познакомили публику с американской абстрактной живописью еще до перестройки.

Мы сделали выставку немца Йозефа Бойса — более экстремального, более авангардного художника и сегодня не существует.

Мы первыми показали нашим зрителям Шагала. Я очень долго предлагала сделать эту выставку, договорилась об этом с самим Марком Захаровичем. Когда я в первый раз, еще в 60-х годах, предложила ее министерству, мне сказали: «Не торопитесь, подождите». — Я говорю: «Да он живой еще, ведь он приедет, ведь это так интересно!». — «Подождем, еще не время». И это тянулось несколько лет. А он приехал, подарил нам свои картины, его дочь Ида Марковна Шагал подарила нам его работы. И в результате его выставку мы сделали, и мы были первыми.

Я просто хочу вам сказать: сейчас это забыли, а ведь это наша история.

Самой известной, в полной мере исторической выставкой, помимо незабываемых показов современного искусства, в Пушкинском музее была, конечно, выставка «Джоконды» Леонардо да Винчи. Известно, что великое полотно гостило в Японии и должно было возвращаться домой, когда Ирина Александровна попросила министра культуры Екатерину Фурцеву посодействовать в устройстве выставки, и она помогла. Многие великие итальянские картины с тех пор выставлялись в музее, но показать «Мону Лизу», наверное, сродни получению Олимпийской медали. Ирина Александровна много раз возвращалась к той выставке, и мы сделали две или три передачи про нее и саму картину к разным юбилеям. Мне кажется, что рассказы Ирины Александровны о «Моне Лизе» заслуживают внимания, потому что мне всегда во время съемки казалось, что эти две женщины были знакомы между собой также, как они обе хорошо знали художника.

«Портрет Моны Лизы»

В 1503 году великий Леонардо да Винчи написал портрет молодой флорентийской дамы Моны Лизы, прозванной Джокондой. Как утверждает знаменитый художник XVI века и первый историк итальянского искусства Джорджо Вазари, написавший жизнеописание художников, ваятелей и зодчих Возрождения, над портретом после его создания Леонардо да Винчи работал еще в течение четырех лет, так и оставив его незаконченным. Однако это не помешало этому портрету стать самой известной картиной мира. Сегодня «Портрет Моны Лизы» хранится в музее Лувр в Париже. Во Францию картину привез сам Леонардо да Винчи в 1517 году, получив приглашение французского короля Франциска I. Через два года после этого Леонардо умер, и портрет остался во владении французских королей. Он находился в королевских покоях во дворце Фонтенбло, затем его перевезли в Версаль, какое-то время он висел в Тюильри в комнатах Наполеона, а с 1804 года был помещен в Лувр, к тому времени это был первый национальный французский музей.

История портрета довольно драматична на протяжении веков. В 1911 году он был похищен из Лувра. Похитителем оказался некий Винченцо Перудже, маляр-итальянец, который работал в Лувре, и, как он утверждал потом на суде, похитил картину из патриотических соображений, имея в виду, что такой шедевр, созданный итальянским мастером, непременно должен храниться в Италии. Через два года он решил его продать, заявил о своем намерении известному итальянскому антиквару, таким образом портрет был обнаружен и возвращен во Францию.

В дальнейшем картина всегда находилась в Лувре, только во время Второй мировой войны ее несколько раз перемещали в разные хранилища, спасая от немцев, которые, как известно, охотились за выдающимися художественными произведениями для составления личной коллекции Гитлера. В дальнейшем «Мона Лиза» еще несколько раз покидала Лувр. Так, в 1963 году по соглашению между Францией и Соединенными Штатами портрет показывался в Вашингтоне и Нью-Йорке. Тогда это событие наделало много шума. Французская общественность была категорически против транспортировки портрета, наверное, справедливо полагая, что «Мона Лиза» настолько знаменита, что те, кто хочет ее увидеть, должны сами приехать в Париж. Тем не менее в 1974 году картина показывалась в Токио. Здесь был огромный, колоссальный успех. Стояли не только многочасовые, но многодневные очереди японских любителей искусства, с тем чтобы посмотреть на легендарную картину. И случилось так, что в этом же 1974 году «Портрет Джоконды» на пути из Токио в Париж оказался в Москве, в нашем музее, Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Опыт показа этой картины в нашем музее был, конечно, совершенно уникальный. Узнали мы о самом факте того, что заключено соглашение об этом показе, буквально за две недели до самого события. Предстояло сделать очень большие работы. Во-первых, надо было соорудить специальную витрину, потому что весь комплекс охраны тщательно проверялся французами, и нам были выставлены определенные условия. Достаточно сказать, что специальное стекло, а таких стекол для этой витрины нужно было изготовить несколько, делалось даже не в Москве, они делались тогда на Украине. Когда их доставили сюда, за несколько дней до уже объявленного открытия выставки, некоторые из них, к сожалению, лопнули. Мы очень волновались, потому что показ такой картины очень большая ответственность. Мы должны были соблюсти обязательные климатические условия, температура не только не должна была превышать 20 градусов, она должна была быть постоянной, всегда в районе двадцати градусов. Также и влажность не могла превышать 50 процентов. Специальные датчики, заложенные в витрину, следили за соблюдением этих параметров. Кроме того, в музее была организована специальная охрана. В зале, который находился рядом с тем, где показывалась картина, располагалась группа специального назначения, готовая в любую минуту защитить бесценное произведение.

Картина показывалась 45 дней, каждый день в течение четырнадцати часов. Весь показ проходил между 14 июня и 28 июля 1974 года, и через зал, в котором показывалась «Мона Лиза», прошло около полумиллиона зрителей. Некоторые из них по несколько дней стояли в очереди, чтобы посмотреть на удивительную картину, но в музее была просто беспримерная атмосфера какого-то подъема и радости. Я не припомню еще ни одной выставки, на которой бы зрители с таким терпением и даже, если угодно, воодушевлением ожидали бы встречи с художественным произведением. Тем более что задержаться надолго перед картиной было невозможно. Всего несколько секунд. Правда, к картине приближались постепенно, была продумана сама драматургия показа, к ней шли издалека, останавливались перед картиной, потом уходили. Очень многие, когда уходили, даже пятились, с тем чтобы запечатлеть ее в своих глазах.

Стояло очень жаркое лето, и, конечно, мы все очень волновались за то, как картина будет сохранена. Нельзя забывать, что она написана на дереве, на доске, как икона, а доска не бывает абсолютно ровной, она имеет какие-то изгибы, и дерево очень чувствительно ко всем, даже малейшим, колебаниям температуры и влажности. В Лувре был изобретен специальный аппарат, я его даже назвала Джокондер, который измерял вот эти изменения поверхности доски, и когда выставка закончилась и директор музея Лувр господин Коньян измерял доску, на которой была написана картина, оказалось, что никаких изменений, ни на малейшие миллиметры, не произошло. Надо сказать, что мы очень этим гордились, потому что мы знали, что минимальные изменения после выставки в Японии все-таки были. И вот буквально через два дня после окончания выставки знаменитый контейнер, в который была заключена «Мона Лиза», его высота составляла 130 сантиметров, ширина 1 метр и глубина 50 сантиметров, отошел от музея. На лестнице перед фасадом музея столпились наши сотрудники, были произнесены короткие речи, я также сказала несколько прощальных слов, и «Мона Лиза» от нас уехала. Но, как и некоторые другие легендарные произведения искусства, подобные «Сикстинской Мадонне» Рафаэля или маске Тутанхамона, пребывание выдающегося произведения в стенах нашего музея навсегда соединило его с нами и продолжает волновать наше воображение.

Согласно традиции, которая ведет начало от Джорджо Вазари, на портрете изображена флорентийка Лиза Антонио Мария Динальдо Гирардини. Известно, что эта дама родилась в 1479 году во Флоренции, жила в квартале Сан Спирито, шестнадцати лет она вышла замуж за 35-летнего Франческо ди Барталамео ди Дзаноти дель Джокондо, откуда и пошло ее прозвище «Джоконда». Для мужа Джоконды это был третий брак, он был дважды вдовец. Отец Моны Лизы занимал видное место среди руководителей флорентийской республики. Может быть, не все знают, что слово Мона — это сокращение от слова Мадонна, то есть моя госпожа. Так называли мать Христа Марию — Мадонна, но так называли и просто женщин Италии.

Хотя Джорджо Вазари довольно подробно описывает модель Леонардо да Винчи, тем не менее со временем возникли сомнения, та ли это женщина. Действительно ли на портрете изображена Мона Лиза Джоконда? Эти сомнения возникли в первую очередь потому, что сам Джорджо Вазари не мог видеть этот портрет. Дело в том, что портрет уже находился во Франции, когда Вазари было только шесть лет, и известно, что Вазари никогда во Франции не был. Надо думать, что он питался какой-то информацией, какими-то сведениями, которые он почерпнул у горожан, у тех, кто знал модель Леонардо да Винчи. Во всяком случае, со временем возникли другие предположения, кто может быть изображен на картине. В частности, очень упорно целый ряд исследователей настаивал на том, что изображенной является Изабелла д’Эсте, жена правителя Мантуи. Известно, что в 1499 году Леонардо был в Мантуе и сделал два рисунка с Изабеллы д’Эсте. Она была примечательной женщиной, очень образованной, правда, как свидетельствуют современники, весьма капризной. Она написала несколько писем художнику, с тем что ждет от него свой портрет. Возможно, эта переписка и понимание того, что Изабелла д’Эсте была выдающейся женщиной, привели к тому, что кто-то захотел в портрете Леонардо увидеть именно этот персонаж. Говорили также о неизвестной возлюбленной Джулиано Медичи, который заказал Леонардо портрет, но потом от него отказался и вернул художнику, потому что женился и не хотел иметь картину у себя. Идентифицировали Мону Лизу с Констанцией Давалос, маркизой Франковилло. Это была неаполитанка, героическая женщина, которая прославилась своим участием в обороне Неаполя от французского короля. Но мне кажется, что надо согласиться со словами известного писателя, одно время министра культуры Франции, Андре Мальро, который говорил: «Несущественно, эта женщина или другая, степень независимости созданного образа от модели все равно остается та же».

Мона Лиза представлена на фоне пейзажа, сидящей в кресле, в лоджии, которая обозначена линией парапета и двумя небольшими утолщениями слева и справа. Мощная фигура молодой женщины заполняет все полотно и как бы царит над окружающим ее миром. Сегодня известно, что картина была срезана по краям примерно на семь сантиметров. Это очень существенно, потому что по краям должны были, как бы обозначая лоджию, выситься колонны. О том, что это было именно так, мы узнаем из рисунка Рафаэля «Портрет девушки», где молодая особа сидит в лоджии именно в такой позе, в которой изображена Мона Лиза. Этот рисунок был сделан, видимо, где-то около 1505–1506 года, а это значит, что Рафаэль уже видел картину Леонардо да Винчи и знал ее в первоначальном виде. Скорее всего, эта процедура с картиной была исполнена самим Леонардо да Винчи. Невозможно себе представить чье-то постороннее вмешательство, тем более что картина всегда находилась в его руках, во всяком случае до его смерти в 1519 году, и едва ли кто-нибудь после его смерти решился бы на такую акцию. Значит, сужение ширины полотна было задумано самим художником как художественный прием. Он уплотнял пространство вокруг центральной фигуры, очевидно с тем, чтобы придать ей еще большую внушительность. Фигура вырастает в этих довольно узких рамках и становится, таким образом, царящей в этом полотне на фоне далекого и как бы размытого в туманной дымке пейзажа. Зритель сразу же замечает отличие манеры, в которой исполнен окружающий фигуру ландшафт, от того, как исполнена сама фигура. Сама Мона Лиза и ее лицо пластически очень осязаемы и почти до иллюзии кажутся живыми, что, кстати, восхищало уже современников. Леонардо достигает этого впечатления особой моделировкой, нюансировкой пластической поверхности лица и рук. Нас сразу же поражает бесконечное богатство пластики и тела, и лица изображенной модели. Джорджо Вазари даже утверждал, что если внимательно присмотреться, то на шее Моны Лизы можно видеть биение пульса. Средство, которым пользуется в этом случае Леонардо да Винчи, так называемое «сфумато». Он сам так называл ту едва уловимую дымку, которая окутывает лицо и тело, смягчает тени, смягчает контуры, «некий род тумана» — говорил он об этой технике. Этим он преодолевал застылость, психологическую неподвижность лица.

Одним из очень важных приемов показа высокой жизненной силы в портрете Моны Лизы является, конечно, ее улыбка. То есть то легкое движение губ, которое придает Леонардо своей модели. Очень легкое, чуть заметное, и именно улыбка послужила, я бы сказала, главной причиной тех бесконечных интерпретаций, которые известны нам по поводу этого портрета. Ее называли загадочной, несомненно, она таит в себе эту загадочность, но кто-то называл ее скептической, недоброжелательной, иронической, насмешливой, высокомерной и даже порочной — в этой улыбке видели все эти оттенки. Вместе с тем едва ли это так. Это прием одухотворения, как бы это некая метафора бесконечной и многообразной жизни.

Этот прием был известен и до Леонардо, хотя может быть, он о нем и не знал. Еще древнегреческие скульпторы, создавая изображения коры — девушки, и куроса — юноши, поднимали уголки их губ, и несколько истуканообразные фигуры с застывшими лицами неожиданно освещались улыбкой. Этот прием носит название «архаическая улыбка», и так он вошел в понятие искусствоведения. Этим же приемом пользовались иногда средневековые мастера. Скажем, мы можем увидеть их в скульптурах на средневековых соборах XIII века. Возможно, Леонардо не видел этих вещей, то есть, скорее всего, он их не видел, но этот прием существовал до него, существовал после него, но так как он его использует, так, наверное, не мог бы сделать больше никто.

Один из приемов, которым Леонардо пользуется, создавая «Портрет Моны Лизы», построен на системе контрастных сопоставлений. Нас поражает достоинство ее спокойной позы. Она сидит очень прямо, и в этом есть какое-то напряжение, но, вместе с тем, ее корпус повернут на три четверти по отношению к зрителю, а голова — почти в фас, и, таким образом, ее кажущаяся неподвижность обращается внутренней динамикой, которую мы не можем не ощущать. Это внутреннее движение — контраст кажущегося и действительного — придает особое напряжение образу, обогащает его внутреннее содержание.

То же самое касается и знаменитого взгляда Джоконды. То, что взгляд очень важен в характеристике портрета, Леонардо да Винчи понял, видимо, с самого начала. Недаром в его рукописях мы находим слова, что «глаза есть окно души». Но это знал и Данте, который писал, что душа особенно отражается в глазах и устах. Взгляд Джоконды, действительно гипнотический, неотразимый, притягивает зрителя, излучает особую энергию, всевидящий и всезнающий, необыкновенно проницательный взгляд входит в контраст с непостижимостью ее улыбки. Действительно, а к чему относится ее улыбка? Я думаю, что это начало одухотворения. Едва ли Леонардо да Винчи придавал определенную конкретность этой улыбке. Но загадочность улыбки и одновременно проницательность взгляда создает определенное натяжение, которое и заставляет зрителя все пристальнее и внимательнее вглядываться в портрет. Взгляд Джоконды очень много значит. Здесь применен некоторый фокус, хотя, конечно, трудно отнести это слово по отношению к великому художнику, но в дальнейшем, когда этот прием использовался, это был действительно фокус, когда вы понимаете, что взгляд модели неотрывно следит за вами. Зрачки повернуты так, что, где бы вы ни находились, как бы вы ни подходили к портрету — в фас, слева или справа — глаза Джоконды следят за вами неотступно. И в этом есть какая-то апелляция к нашей активности, к нашему интеллекту, это приглашение к диалогу, постоянному общению, она не оставляет вас в покое, если вы находитесь перед этим портретом. В то же время этот взгляд и его проницательность — это есть метафора мысли. Замечательный российский ученый Борис Робертович Виппер, многие годы работавший в нашем музее, говорил: «Чудо Моны Лизы заключается в том, что она мыслит», и процесс мышления, именно процесс, постоянно присутствует в этом полотне, когда мы находимся перед ним, и апеллирует к нам.

Еще одним началом, который служит обогащению образа Джоконды, является соотношение фигуры человека и пейзажа. Я уже отмечала, что степени реальности человеческой фигуры и пейзажа разные. Это далеко не конкретный вид местности, в это нельзя поверить, тем более что правая и левая части пейзажа при внимательном рассмотрении оказываются как бы вырезанными из разных пространств. Но, сочетаясь вместе, эти горы, речные потоки, мост, дают ощущение бесконечного пространства, огромного мира, в центре которого находится человек. Я бы сказала, что это большой мир Джоконды, мир ее духовной, внутренней жизни, этот огромный мир принадлежит ей, и она над ним царит.

Пейзаж в отличие от пластически плотной, ощутимой фигуры кажется подернутым дымкой, даже говорят, что он виден как бы через морскую воду. В нем действительно есть зеленовато-коричневатые оттенки, и это богатство форм природы, которую мы здесь наблюдаем, опять-таки метафора. Искусство метафорично, его язык — метафора, и этот пейзаж в своем разнообразии — метафора богатства духовной, внутренней жизни человека. Этот многозначный, бесконечный образ мироздания придает дополнительный, глубинный смысл образу человека.

Я думаю, что характеристика этого портрета — это неисполнимая задача. Справедливы слова Джорджо Вазари, который говорил, что «…поистине портрет написан так, что заставляет трепетать и смущаться любого художника».

Эта молодая, 24-летняя, если верить Вазари, флорентийская женщина поражает нас высоким интеллектом, свободной независимостью своего взгляда на мир, удивительным достоинством, и то, что образ свободного разума дан именно в образе женщины, это двойное завоевание Леонардо да Винчи.

Когда я говорила о возможных моделях, которые могли послужить основанием для этого портрета, то не назвала еще одной, о которой много говорили, особенно начиная с конца XIX века и в XX столетии. Говорили о том, что в этом женском образе Леонардо да Винчи изобразил самого себя. Думаю, что это все-таки не так. Здесь изображена действительно женская модель, но ведь известны замечательные слова Флобера, который говорил: «мадам Бовари — это я». То есть огромный, я бы сказала непревзойденный, по масштабам своего интеллекта, знаний и художественной, творческой одаренности мир Леонардо да Винчи, конечно, отражен в этом портрете, и, наверное, Леонардо мог бы подобно Флоберу сказать, что Мона Лиза — это я.

Последнее, что, может быть, хотелось бы сказать к характеристике великого произведения, это отметить в чем состоит главная сущность открытия Леонардо да Винчи, которое он сделал в этом портрете. Эпоха Возрождения основой мировосприятия в художественном творчестве сделала открытие центральной перспективы, то есть создала конструкцию физического мира, который окружает человека, и мы знаем, что перспектива для всех великих мастеров XV века была основным открытием и основным методом художественного познания мира. Леонардо да Винчи то, что было сделано в области центральной перспективы для XV века, сделал для духовного мира человека. Он открыл духовную перспективу в изображении личности. И в этом слиянии открытия XV и XVI веков в конечном итоге и заключается величие и всемирно значимое открытие эпохи Возрождения.

В 2007 году мы делали очередную передачу о Леонардо да Винчи. Ирина Александровна подробно рассказала о художнике, о самом известном его произведении «Портрете Джоконды», о том, как создавались портреты до этого времени, о выставке 1974 года, и уже под конец записи мы просто разговорились, и Ирина Александровна отошла от обычного повествования.

Между прочим, не знаю, обратили ли вы внимание, но если приглядеться, то можно заметить некие странности этого портрета. Вот мы часто смотрим на образ изображенной и говорим себе: «Какая прелесть, какая прелестная женщина». Да? А ведь здесь этого не скажешь. Она же да Винчи сознательно немножко под XV век написана, у нее специально выбриты брови и сбрита часть волос, отсюда получился такой высокий лоб. Но главное, что нет бровей. Если бы были брови, она была бы совсем другой. Выщипанные брови были модны в какое-то время, они встречаются в разных портретах, но Моне Лизе эти выщипанные брови и выбритая верхняя часть лба придают немножко странный вид, если приглядеться к ней, она выглядит как некто из космоса, как инопланетянка. И если вы долго на нее смотрите, вы видите не совсем даже женское лицо. Многие исследователи подчеркивают бисексуальность Леонардо. Ведь рядом с ним не было ни одной женщины. С Рафаэлем были, с Тицианом были, а вот рядом с ним нет. Только мальчики, ученики. Салая, Джованни Больтрафио, Амброджо де Предис, Франческо Мельци — его ученики, и, кстати говоря, все хорошие художники. И не так уж важно, какие были между ними отношения. Мне это не важно, но это хотят увидеть в Моне Лизе. Поэтому ее упрекают в порочности и говорят, что это бисексуальный образ, что она не совсем женщина как бы. Еще Дмитрий Мережковский написал про нее: «женский двойник самого Леонардо». Он не говорил прямо, что это так и есть, а «женский двойник», то есть она так же умна, как Леонардо, и она такая же необыкновенная натура. А может быть, она — это кто-то другой, не тот, кого ей приписывают в прототипы. Одно время считали, что Джорджо Вазари рассказывает байки, у него же целые тома про всех художников написаны, не только про Леонардо. Он описывал художников начиная с Джотто, Мазаччо. Откуда он мог их знать, если они жили за двести лет до него? Я читала его книги, у него все сведения даны очень подробно. А вот сейчас все больше приходят к выводу, что он всегда говорил правду, что он действительно пользовался реальными документами и, может быть, какими-то рассказами, что он был гораздо серьезнее, чем думали. Так говорят сейчас те ученые, кто специально занимается текстами, потому что появляются документальные свидетельства, и очень многое из того, что Вазари писал, документально подтверждается.

А что касается «Портрета Моны Лизы», то вот что интересно — когда да Винчи привез картину в 1517 году во Францию, то к нему пришел секретарь Франциска I и оставил такую запись в своем дневнике: «Были у Леонардо, и он показал нам портрет некоей флорентийской дамы». Он не называет ее. Он пишет, что Леонардо показал три вещи. Мы знаем, что среди них одна наверняка была «Иоанн Креститель», я не знаю название второй картины, и, конечно, «некая флорентийская дама». Выходит, что название появляется позже, уже у Вазари. Но Вазари написал о ней в 1550 году, а секретарь видел портрет в 1517-м.

Получается, что первый раз название «Мона Лиза» у портрета появилось у Вазари, причем некоторые говорят, что он имел в виду другой портрет, но этого не может быть, потому что Вазари четко пишет, что картина находится у французского короля. Я не берусь ничего утверждать, для этого надо сидеть в итальянских архивах и заниматься специально. Может быть, кто-то обнаружит что-то новое, и это будет просто открытие, но вряд ли, если только не сохранились еще какие-то не очень известные архивы. В Италии хорошо сохраняются архивы с очень давних времен, и про Мону Лизу все известно: где она жила, на какой улице, сколько ей было лет, а ей было 24 года, когда да Винчи ее писал. Кстати, он написал ее так, чтобы она казалась старше немножко. Он же изобразил ее во вдовьей вуали, но никто не объясняет, почему так. Муж у нее не умер, но вот дальнейшая ее судьба неизвестна. Единственное, что еще рассказывает Вазари про этот портрет, так это то, что, чтобы сохранять улыбку на лице женщины, Леонардо приглашал клоунов, певцов, музыкантов, чтобы они ее веселили и она не сидела бы застывшей. То есть эту улыбку он вырабатывал в ее лице, нельзя же все время просто так улыбаться.

Самое интересное то, что Леонардо не отдал портрет. Ему заказали этот портрет. Иначе с какой стати он бы стал его просто так писать? Значит, ему заказали, а он его не отдал. Причем, он его никому не отдал. Все время хранил у себя и умер рядом с этим портретом. Но почему он его никому не отдал? Наверное, потому что он ему был безумно дорог. Потом он уже не смог эту улыбку нигде повторить. В картине «Иоанн Креститель», которую он тоже привез во Францию, есть подобная улыбка, но это уже фальшь, натяжка, девальвация приема, невозможно смотреть — такой он противный.

Леонардо понял, что он создал, он был так умен, что понял, что он создал исключительное, уникальное произведение. «Мона Лиза» действительно самая знаменитая картина, а Леонардо да Винчи, я думаю, если не самый знаменитый, это я не берусь утверждать, но он самый феноменальный человек, конечно. Знаменитость — это внешнее, суетное, а вот феноменальный — это глубинное.

Я думаю, что второго такого человека больше никогда не было. И он был очень грустный человек. Во-первых, он все понимал. Во-вторых, и это самое печальное, он был безумно одинок. Никто не был так одинок, как Леонардо. Вокруг Микеланджело полно людей, приятелей, родственников, людей, с которыми он был в контакте. То же самое у Рафаэля. У Леонардо никого не было, он был абсолютно одинок. Посмотрите, как он мотался по Италии — то Венеция, то Милан, Флоренция, Рим, опять Милан. Он был неприкаянный. Его звал какой-нибудь герцог, чтобы украсить свой дворец, делал ему заказ, Леонардо придумывал, а дальше ему становилось неинтересно, и он бросал работу. У него было полно судебных процессов. Его все время судили за то, что он не заканчивал вещи, а ему неинтересно было дальше делать, у него совсем другая голова была, он фантастический был человек, конечно. Таких больше не было и не будет никогда. Это могло появиться только на скрещении Возрождения, когда и художественное, и интеллектуальное познание мира шли совсем рядом. Он не считал, что занятие художественным творчеством является его главной задачей. Во всяком случае, он совмещал в себе огромное количество разных знаний и умений. Он был и инженером, и предвосхитил многие области современного знания, он был величайшим специалистом для своего времени в естественно-научных предметах, в технике, в механике. Этого больше нигде не повторялось, никогда, ни в одной эпохе, только у него. Одним словом, масштаб его личности, богатство и глубина его научного, научно-художественного наследия совершенно грандиозны. А ведь Леонардо нигде толком не учился, он начал работать в мастерской скульптора Верроккьо, так было принято в то время, когда крупные мастера обрастали молодыми художниками, и им в процессе работы передавали свои знания. У самого Леонардо в мастерской со временем тоже появились ученики, молодые и красивые, как правило. Поэтому он так заинтересовал XX век, с его заведомой испорченностью, с декадансом.

После этого неожиданного для меня отступления Ирина Александровна вернулась к классическому повествованию:

Знаменитый «Портрет Моны Лизы» дальше уже стал жить собственной судьбой. Интересно, что в диалоге с этим произведением нашли отражение мысли и чувства людей самых разных эпох и поколений. Если современники Леонардо более всего ценили в нем близость к натуре и мастерство, то следующие века так или иначе старались разрушить его миф.

С этого начинается XX век. Может быть, начало этому положил даже наш соотечественник Дмитрий Сергеевич Мережковский, который в книге «Воскресшие боги» назвал Мону Лизу женском двойником самого Леонардо. Позднее, очевидно, эта мысль легла в основу работы знаменитого психоаналитика Зигмунда Фрейда «О детских воспоминаниях Леонардо». Согласно своей теории он подчеркивает, что художественные и научные устремления великого мастера опираются на некоторые особенности его натуры и, в частности, на его особые отношения с матерью, о которых, конечно, никто знать не мог, а все выводы пытались сделать из изучения творчества самого Леонардо да Винчи.

Романтическое отношение к «Портрету Моны Лизы» XIX века, попытки психоаналитического объяснения картины уже XX столетия — все это привело к тому, что попытались сделать с этим бессмертным образом футуристы, дадаисты и следующие за ними поколения художников. Уже какие-то признаки отрицания величия и значения этого образа можно встретить даже у очень тонкого и прозорливого автора Поля Валери. Он сомневался в загадочности Моны Лизы и пытался от него дистанцироваться. Интересна и новелла Сомерсета Моэма, в которой он рассказывает о том, как молодой человек ведет девушку в Лувр с тем, чтобы показать ей «Мону Лизу», а она равнодушно проходит мимо, ведет его к Шардену и показывает его натюрморт с изображением хлеба и кувшина воды, отдавая ему преимущество.

XX век образ «Моны Лизы» постарался разрушить, его многократно использовали в рекламе, иногда даже не насмехаясь, а просто издеваясь. Авангардные художники — Казимир Малевич, Марсель де Дюшан, Фернан Леже — использовали для своих творений репродукции «Моны Лизы», пририсовывали ей усы, бороду и старались разрушить культовый, возвышенный образ. Лицо Моны Лизы разные художники пытались идентифицировать с историческими личностями, в том числе со Сталиным, Наполеоном и Мао Цзэдуном. Все это демонстрирует отрицание этого бессмертного образа для людей XX столетия, носит разрушительный характер, но не может уничтожить великое создание Леонардо да Винчи. То, что эти попытки происходят, показывает значение этой картины для нашей жизни, а не только для истории искусства.

В 1913 году, когда похищенный из Лувра «Портрет Моны Лизы» перед отправкой во Францию показывался в Милане, кто-то принес ему погребальный венок. Это была одна из первых попыток сказать, что век «Моны Лизы» окончен. Когда в 1974 году выставка «Портрет Моны Лизы» в нашем музее подходила к концу, мы получили письмо от одной женщины из провинции, к которому было приложено три рубля, — она просила купить розу и положить эту розу на ящик с бессмертным полотном. Я думаю, что этот жест, который был отмечен даже зарубежной прессой, в большой мере символичен. Он говорит о том, что это великое произведение великого художника не умирает. Пройдет еще какое-то время, и к нему возвратятся, и будут возвращаться, оно будет жить в веках, потому что оно бессмертно в силу тех великих, глубоких и глубоко гуманистических идей, которые заложены в нем.

В 2007 году я делала к 85-летию Ирины Александровны фильм и искала для него хронику. И вот, отсматривая в красногорском архиве кинофотодокументов «Новости дня» за 1974 год, я наткнулась на репортаж о посещении Пушкинского музея женой посла Великобритании. Это выглядело как фрагмент фильма, такие замечательные наряды были на женщинах. В самом конце репортажа рядом с англичанками появилась очень узнаваемая директор музея. Она что-то рассказывала гостям возле полотен Моне.

Ирина Александровна обрадовалась старым кадрам и сказала, что это были съемки новой экспозиции музея, и она хорошо помнит, какая борьба сопровождала ее открытие. Она часто вспоминала ту историю как пример вечной борьбы старого и нового, когда важно и то, и это, и надо делать выбор, искать баланс, стараться не разрушить одно, но найти место и для другого.

Реэкспозиция Пушкинского музея в 1974 году

Большей частью коллекция ГМНЗИ ушла в запасники, потому что тогда еще не было принято показывать такого рода произведения, то есть кубистического Пикассо, Сезанна, ван Гога и многих других. Что-то мы вывесили — немножко Ренуара, Клода Моне, больших Боннаров, того же Пикассо и Матисса мы могли представить в очень ограниченных пропорциях. Но со временем не мог не встать вопрос, почему такую великолепную подлинную живопись мы храним в запасниках, а не показываем публике. Причем это касалось не только искусства второй половины XIX — начала XX века, это касалось и старого искусства, а у нас просто не было места. Музей строился и складывался так, что большая часть его была занята слепками с античных и средневековых памятников. Так было всегда, и все к этому очень привыкли, но мне пришла в голову инициатива кардинальным образом поменять экспозицию, а именно часть тех залов, которые на втором этаже были заняты слепками, отдать под живопись. Я прекрасно понимала значение слепков, в том числе педагогическое и воспитательное. Никто не собирался их изымать из экспозиции. Мы просто уплотнили те залы, где и так находились слепки. Скажем, мы расформировали зал Парфенона, но скульптуру Парфенона и рельефные украшения этого храма мы внесли в зал греческого искусства, расположив там скульптуру с фронтонов. Я не думаю, что мы нанесли хоть сколько-то заметный урон. Музей и сейчас показывает значительное число слепков. Но благодаря новой экспозиции половина второго этажа оказалась свободной для живописи.

Была большая борьба и было бешеное сопротивление, но, как ни странно, только художников. Ядром борьбы против новой экспозиции выступило московское отделение Союза художников, и там особенно усердствовала газета «Московский художник», которая печатала разгромные статьи, непрерывно упоминая мое имя, объявляя, что я отрицаю классическое великое искусство древних греков и пытаюсь протащить вредное и разлагающее буржуазное искусство. Меня называли проводником формалистического искусства, но я не хотела бы эти имевшие место эпизоды моей деятельности представлять как особую заслугу, диссидентский скрытый демарш или что-то в этом роде. Мне претит держать кукиш в кармане, я предпочитаю или высказаться, или промолчать. Я просто делала то, в чем я была уверена, что так надо делать. Например, показывать импрессионистов, конечно, надо. И мы показывали так, как могли.

Меня вызвали на заседание в Министерство культуры, и я пошла с заявлением об уходе в кармане. Скажу откровенно, мне очень не хотелось, чтобы меня уволили, поэтому я написала заявление об уходе по собственному желанию, и потом, если бы было постановление все вернуть на место, дальше мне было бы просто неинтересно работать в музее. Однако нам разрешили, и все было улажено. Так было со многими акциями, которые мы делали.

Во мне всегда жило ощущение, что надо показывать современное искусство. Когда-то наш музей показал творчество немецкого художника Йозефа Бойса, это сверхавангардист, еще не создано ничего, что бы его переплюнуло в плане нонконформизма, и ничего уже более авангардного быть не может. Даже то, что создается в последние время, — это жалкие перепевы. А вот сейчас во мне появилась некоторая неуверенность, и я объясню, в каком плане. Да, все можно, что хочешь, то и показывай, и во мне возникает ощущение большой ответственности, хотя оно было мне свойственно всегда. Все-таки я работаю в музее, и я должна отдавать себе отчет, что мы показываем в первую очередь, что во вторую и так далее. Что надо показывать, что — не надо. То есть я бы сказала, что во мне крепнет внутренняя цензура, большая ответственность перед показом. Я понимаю, что сегодня любой зритель может взять любую книжку — сейчас все продается, это его выбор, что читать и что смотреть. Кто-то увлекается порнографией, я же не могу ему запретить это, но я не буду показывать такие работы в музее. Сегодня появилось очень много мусора, и мусора вредного. Мы его не определяем словами буржуазный или какой-то иной, но можно расшатать здоровую психику и здоровое цельное отношение к миру в том числе и через искусство, через любую форму эмоционального воздействия на зрителя. И встает вопрос — что надо показывать, что выбирать, а музей — это всегда выбор. Конечно, можно показывать то, что плывет в руки, получил — показал, но во мне крепнет необходимость выбора, а это подразумевает ответственность.

Ответственность руководит мной с повышенной силой. Конечно, надо показывать современные течения в хороших образцах, но вот в каких пропорциях? Мы музей мирового искусства. В каком соотношении показывать старое и новое? Тут надо наблюдать и за вкусами зрителей, и я вижу, иногда с удивлением, что зрители больше тянутся к классическому искусству. Наверное, проявляет себя какая-то усталость от подавляющих в своем количестве пустопорожних упражнений под видом искусства. Мне приходилось говорить о трагедии современных пластических искусств, в чем есть не столько вина, сколько беда художников. Существует огромное число причин, отчего так происходит, но первая объективная причина — это возникновение интернета и других репродукционных форм воспроизведения искусства, а не его создания. Но это большой, сложный разговор о творчестве, мы же сейчас говорим о показе, нам в первую очередь надо думать о том, что показывать зрителю. А поскольку в нашем музее места не очень много, получать значительные вещи всегда трудно, я бы сказала, что образовательно-воспитательно-эстетический момент в нашей работе, в моей работе, как работника музея, сейчас заострен как никогда. Я не могу сегодня сказать, что я хорошо и до конца представляю себе, как надо действовать в данных, реальных, условиях сегодняшнего дня.

Раньше было проще. Мы показывали классику и считали абсолютно необходимым показать и те реальные явления, которые возникают в искусстве сегодня. Музей был очень силен как выставочная площадка с конца 60-х и до конца 80-х годов, и я говорю не о себе, я говорю о нашем музее как законодателе выставочной деятельности в СССР. Такой выставочной работы на зарубежном материале не было даже в Эрмитаже. И не потому, что мы такие особенные. Конечно, мы и сами инициировали выставки, которых нигде не было, но и соглашались с тем, что нам предлагали и что нам казалось интересным. Яркий пример этого — выставка «Москва — Париж», которую Третьяковская галерея и Академия художеств наотрез отказались делать, а мы согласились. Тут была наша воля, наше желание, мы могли также отказаться, но мы этого не сделали.

«Москва — Париж»

Эта выставка была инициирована шведским деятелем культуры Понтюсом Хюльтеном. Он был искусствоведом и культурологом, в буквальном смысле слова бродившим по свету. Время от времени он работал исполняющим обязанности директора или руководителем каких-то музеев в Швеции, в Париже, в Америке, но обычно не на долгий срок. Он организовывал выставки. Выставки после войны в Европе — это совершенно особый феномен. Он будет потом как-то изучен еще и описан. Эти пятьдесят лет XX века — совершенно особое время с точки зрения культуры. После войны всем захотелось протянуть друг другу руки, и, даже несмотря на холодную войну, выставки приобрели огромное значение. В те годы началось развитие туризма, людей вдохновляла возможность быстрее добираться из одной страны в другую, а значит и посещать музеи, смотреть достопримечательности. Хюльтен был одним из носителей идеи объединения стран выставками, и он создал их целую серию. Он сделал выставку «Берлин — Париж», кстати сначала он хотел сделать «Париж — Берлин — Москва». Это была его первая идея, но не получилось в свое время. Он сделал «Берлин — Париж», он сделал «Париж — Нью-Йорк». Он сделал даже невероятно интересную, неожиданную выставку «Париж — Париж». И затем, уже в 1979 году, пришла очередь выставки «Париж — Москва». Идея Хюльтена состояла в том, чтобы показать жизнь и искусство двух столиц за первые тридцать лет XX столетия. Сначала выставка должна была пройти в Париже, в центре Помпиду, а потом уже в Москве.

У нас была создана рабочая группа. Конечно, ее возглавляли работники Министерства культуры, в том числе начальник управления изобразительных искусств Александр Халтурин, кто-то из министерства и Академии художеств. Уже было понятно, что это вопрос не только художественный, а скорее политический, речь шла о взаимоотношениях между странами, и надо как-то объединять усилия.

Меня тоже включили в рабочую группу. Я работала в Париже в центре Помпиду и там поняла, что наши чиновники, как часто бывает с русскими, ввязались в дело, решив, что там посмотрим, может в Москве и делать-то ничего не будем. Но время шло, выставка в Париже с большим успехом прошла, и стало ясно, что французы и Хюльтен серьезно собираются ее делать в Москве. Тогда встал вопрос, где делать. Отказалась Третьяковка, потом отказалась Академия художеств, я сделала предложение сделать у нас. Ее хотели минимизировать, то есть сделать звучание менее острым, показать меньше экспонатов, и понятно почему, по той же причине, по какой Третьяковка не хотела показывать эту выставку у себя, она же не выставляла в залах русский авангард начала XX века, а после выставки его пришлось бы вывесить.

Мало кто представляет себе, как сложно было сделать экспозицию у нас, я ничего не преувеличиваю. Выставка монтировалась очень долго, она трудная была в монтировке. Это же была не только живопись и скульптура, была графика, литература, театр, мода и дизайн — срез культуры примерно с 1900 по 1930 год. Мы отдали под нее больше половины второго этажа, нам пришлось строить искусственные стены в залах с гипсами, чтобы создать повесочные площади. На выставку привезли произведений больше чем из двухсот музейных собраний и частных коллекций. Нечто колоссальное. Было очень сложно все это организовать, доставить, разместить.

Самое трудное для меня было в том, что каждое мое утро начиналось со звонка деятелей, ответственных за эту выставку, которые интересовались «балансом». «Баланс» означал, сколько работ слева, сколько справа, сколько реалистов, сколько формалистов. С точки зрения организаторов, надо было увеличивать положительную часть, то есть реалистическую, и, не дай бог, переложить авангард.

Надо сказать, что это было мучительно. Хюльтен, а он работал все время вместе со мной, мы были кураторами этой выставки, был заинтересован в том, чтобы показать в России авангардное искусство, а я была обложена запретами на него. Все время приезжали люди, которые наблюдали за процессом. Я помню, как милейшая женщина Светлана Джафарова, она и сейчас действует на поле искусства, подошла ко мне, держа в руках маленькую картину художника начала века Климента Редько с композицией, расценивавшейся как формализм, и сказала мне, что надо бы еще эту картину повесить. И я помню, как я завопила во все горло: «Уходите вы со своим Редько подальше!» Моя задача была не переложить. И внутри себя я этот баланс соблюдала. Если я что-то перекошу, то вся выставка могла попасть под серьезный удар. Это было моей главной задачей, и все, кто видел обе выставки, понимали, что на нашей было решительно то же, что было на выставке в Помпиду, даже больше, потому что какие-то русские вещи не вывозились по разным причинам сохранности, а здесь мы их показывали. Скажем, в Париже была одна работа Кандинского, а мы показали две его огромные композиции. Мы больше показали картин Филонова. Так что это была трудная, но радостная работа. Все работали на большом подъеме.

Последние двое суток, когда казалось, что все полетит в тартарары, потому что нам все время звонили и говорили: этого снимите, это не надо… мы опять вешали, они приходили и опять говорили, чтобы мы сняли … и я чувствовала, что мы просто не успеваем физически, последние двое суток я ходила и говорила: осталось 48 часов, осталось 28 часов, потом 10 часов. Огромные пространства на втором этаже надо было оформить, время калькулировали уже на минуты.

Открыли. Выставка имела грандиозный успех. На моей памяти только Дрезденская галерея в 1955 году имела подобный зрительский успех. Люди приходили по пять-шесть раз на выставку, а может и больше. Художники каждый день приходили. Они не видели этого раньше, ни французского авангарда, ни, тем более, не видели нашего.

Многие выставки были тогда действительно как глоток свежего воздуха. Узнавали про музей и искусство, а на самом деле узнавали гораздо больше — про весь мир.

Я помню, как в свое время привезла нашу выставку импрессионистов в Лос-Анджелес. На поверхности нашей культурной жизни действовал господин Хаммер, и он устроил нам выставку там в обмен на его выставку у нас. Был невероятный успех, выстроились очереди, во время открытия пришли голливудские дивы, и я спросила: «Почему такой невероятный ажиотаж вокруг нашей выставки, когда у вас полно импрессионистов, и не только в Нью-Йорке, Чикаго и Филадельфии, но и в Лос-Анджелесе». Мне ответили: «Да, конечно, мы очень любим импрессионистов, но ведь это же из России!». То есть это окно в страну, даже если оно рассказывает не про страну. Это окно в мир. Поэтому я думаю, что те бесподобные выставки, которые мы показывали у себя и которых не было больше нигде в Советском Союзе, колоссальный вал выставок, когда я сейчас смотрю на их список — Метрополитен, Лувр, Прадо, выставки из музеев Вены, Токио, Берлина, из социалистических стран чудные коллекции — десятки, сотни выставок, — это же путешествия по этим странам! Тогда так не ездили по миру, как сейчас. Правда, сейчас больше едут купаться в теплую водичку, а тогда не ездили совсем, и все это видели только у нас! Сам факт того, что что-то привезли из Лувра, из Парижа, он воодушевлял и грел. А мы сделали не одну выставку из Лувра. Из музеев современного искусства Лондона или Нью-Йорка мы делали выставки. Мы проделали невероятную работу, и ее надо оценить очень высоко. И это не связано только со мной, я работала среди единомышленников. В музее были люди, которые понимали необходимость этого курса.

Мы первыми показали творчество Энди Уорхола. На выставке американского искусства были разные мастера, и в том числе Уорхол. Сегодня он девальвирован совершенно. Его показывали многократно, даже в Третьяковской галерее, но он же уже неинтересен, это тот художник, которого можно смотреть один раз, и четко представить себе, что он сделал для художественного процесса. Сам по себе он неинтересен. Сколько можно смотреть на группу плакатов с Мэрилин Монро?! Она не несет с собой никого слоя, она одномерна, это просто информация. Так же как и несколько банок, поставленных друг на друга. Это одномерно.

Вы можете бесконечно смотреть на любой портрет Рембрандта, вы стареете — все стареют, другого процесса нет, — но с годами вы находите в нем еще и еще, новую информацию, новые эмоции для себя. У Уорхола такого нет.

С 1981 года в Пушкинском музее каждый декабрь проходят «Декабрьские вечера» — музыкальный фестиваль, сопровождаемый обязательной выставкой. Это «второе призвание» музея. В 2005 году к фестивалю была открыта выставка «Скрипка Энгра». И она стала не просто одной из череды выставок, в ней проявилась идея музея показывать мир невероятно широко.

«Второе призвание» в мире принято называть французским идиоматическим выражением — «скрипка Энгра». Жан Огюст Доменик Энгр — знаменитый французский живописец — был также профессиональным скрипачом, и теперь про людей, обладающих разнообразными талантами и реализующих их в разных областях, принято говорить, что они «обладают скрипкой Энгра».

В музее два раза проходили выставки, содержанием которых был показ второго призвания известных людей. Музей представлял зрителям картины Германа Гессе и Федерико Феллини, Святослава Рихтера и Людмилы Петрушевской, Сержа Лифаря и Владимира Васильева, Тонино Гуэрра и Владимира Наумова. Это хобби, как сейчас принято говорить, на самом деле оказалось во многом неотъемлемым продолжением основной профессии, как нам рассказали сами герои выставки.

Делая передачу о выставке, мы с Ириной Александровной хотели пригласить некоторых героев, посадить за любимый круглый стол в кабинете Ирины Александровны, и поразмышлять об искусстве, но не нашли мы удобного для всех времени. Поэтому я записала несколько монологов о живописи, о музее, и о самой Ирине Александровне.

О втором призвании. «Скрипка Энгра»

Темными декабрьскими вечерами на фестиваль «Декабрьские вечера» в Пушкинский музей приходят зрители, они же слушатели, для них звучит музыка великих композиторов прошлого и нашего времени. Они слушают тексты Шекспира, Пушкина, Пастернака. Их окружают полотна великих художников и отечественных, и зарубежных, и классических периодов, и современных. Делает ли это их счастливее? Становятся ли они добрее, отзывчивее, свободнее, сильнее? Если бы знать! Но очень хочется в это верить. У «Декабрьских вечеров» со временем возник свой талисман, свой знак. Это маленькая скульптурная рука, которая держит шарик. Создана она известным московским скульптором Александром Бургановым специально для фестиваля. Такие статуэтки получают от нас в подарок те музыканты, которые не раз выступали на наших вечерах. Откровенно говоря, я не знаю, что означает этот шарик. Мне он видится всем земным шаром, который охватывает музыка, звучит для всех и не нуждается в переводе. А может быть, это образ человеческой души, которую сжимает рука музыканта. Не знаю.

Рассказывает Владимир Наумов

Для меня второе призвание сливается с первым. Я занимаюсь художественным кино, снимаю картины и знаю, что изобразительное искусство строится по тем же законам. Я иногда рисую всю картину, весь свой будущий фильм. Конечно, это не фундаментальные вещи, это лишь наброски. Например, мой фильм «Тиль Уленшпигель» стилево уже был обозначен Брейгелем и Босхом, поскольку это одно время, одно место и одни принципы. Брейгель изобрел мировой пейзаж. У него есть картина «Несение креста» — на нидерландские равнины он посадил итальянские горы и скалы, а на скалы поместил мельницы. Я полагаю, что это было сделано для того, чтобы придать всеобщность событию, которое происходит. Он не стремился буквально прицепить событие к месту, где оно происходило. Голгофы там нет — Христос просто несет в гору крест. Мы снимали фильм, подробно изучив и Брейгеля, и Босха. Мало того, с их картин мы брали бокалы, одежду, рыцарские принадлежности, так что стиль моего фильма был продиктован художником. Каждый раз, начиная делать фильм, стараешься поймать, ощутить пульс его стиля — а тут для нас уже был открыт огромный мир. Картины Брейгеля — это философия, но одновременно и быт, и жанр.

Владимир Наумов и Наталия Белохвостикова на открытии Галереи искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков. ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2006. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Что касается меня, то рисую я с детства, рисую на чем попало, где и когда придется. Начал я рисовать, когда мне было лет пять, под столом. Нарисовал некое существо, похожее на черепаху на птичьих ногах с каким-то заячьим, по-моему, лицом. Я был маленький совсем еще, я лазил под стол и беседовал с моим существом, дружил. Но когда была большая уборка, мама отодвинула этот стол и сказала: «Боже мой, какой монстр!». Тогда я узнал, как его зовут. Моя мама стала соскребать его со стенки огромным ножом, а я страшно ревел, потому что это был мой единственный настоящий друг, к которому я, когда меня обижали или наказывали, лез и там плакал. От этого изображения к художнику, а я тогда уже был маленьким художником, — сейчас я не художник, но тогда я был художником, — между мной и изуродованной стенкой, с которой моего друга стерли, уже был протянут нерв, как между автором и зрителем. Поэтому я думаю, что каждый человек, который снимает кино, обязан (обязан!) уметь рисовать. Хотя бы примитивно, не выставляясь, но он должен чувствовать линию, он должен чувствовать композицию.

Я все это наговорил к тому, что музей имени А. С. Пушкина — совершенно потрясающее место. В огромном мире, на нашем шарике, есть несколько точек, где сосредоточено искусство, настоящие культура и история. Это такое намоленное место, и я всегда с большим трепетом туда хожу.

Я часто прихожу в этот музей. Иногда потихонечку сам, иногда, когда это сложно, звоню и договариваюсь. Одну из своих картин — «Джоконда на асфальте» — я снимал в Итальянском зале, где стоит «Давид» Микеланджело, потому что там существует определенная аура. Я мог снять все это и во Флоренции, там тоже около Уффици стоит не настоящая скульптура, а копия, но здесь есть аура, нет суеты, нет беготни, а есть покой, узнавание и проникновение. Я столько раз бывал в Итальянском дворике, и каждый раз останавливался, и мне хотелось стоять и смотреть. В любом музее мне хочется пробежаться, глазом скользнуть по картине и идти дальше, а здесь — нет. Я не знаю, каким образом это создано, но, наверное, это приблизительно то же, что было в моем детстве с моим другом — когда я долго ревел, после того как мой друг «погиб». Всю жизнь, до сих пор (представляете, сколько это лет?!), я пытаюсь его нарисовать, и не могу. Я не могу его восстановить. Хотя я помню, какой он был, но у меня он не получается. Он случился в нужный срок — когда мне было определенное количество лет, в нужном месте — под столом, на нужном холсте — на стене. И только там он мог существовать. Там была эта аура, то самое ощущение искусства, может быть первое, которое я получил. Это точно повлияло на мою жизнь и на то, что я не пошел учиться, например, в МГИМО или в какой-то математический институт, а меня повлекло сюда, в эту сторону.

То же самое, я думаю, происходит и в музее, только в огромном масштабе со многими людьми, когда они встречаются с прекрасными, совершенно великолепно расположенными, умно скомбинированными произведениями искусства, которые со всех сторон, как туман, тебя накрывают, а ты находишься внутри. Пушкинскому музею я отдаю первенство. Я бывал и в Лувре, и в Уффици — во многих музеях. Я не имею права и не смею сравнивать музеи. Я говорю о любви. Мне всегда хочется прийти сюда. Вот такая вот история.

И вы, Ирина Александровна, необыкновенный талант понять, соединить, выдумать, сочинить, увидеть. Я преклоняюсь.

Рисовать очень нужно мне для моей работы. Это, может быть, второе призвание, но можно назвать и как-то по-другому. Может быть, еще и термина нет такого, но «искусство вообще» существует, это слово, которое объединяет музыку, живопись, театр, и нас, грешных, мы тоже там находимся.

После того как мы сняли «Бег», а мы с большим трудом открыли для нашего кино Михаила Булгакова, это был первый фильм по его книге, — тогда его ненавидели, многие обожали, конечно, но официально он был недоступен, и после «Бега» мы собирались снимать «Мастера и Маргариту». Нам не удалось это сделать, но я нарисовал около тысячи рисунков. Что бы я ни рисовал, я всегда думаю о кино, и рисую для того, чтобы что-то нащупать. Необязательно композицию или образ человека. В моих картинах актеры готического телосложения. Мне говорил Феллини: «Я люблю средневековые лица». Я спрашиваю: «А что это такое? Объясни мне, что такое средневековое лицо». Он говорит: «Я сам не знаю, но точно могу на глаз определить. Вот прохожий, один из миллиона таких же, как он, идет — вот он». Феллини даже вылезал из машины, для того чтобы подойти к человеку.

Власть, которая многого не понимает в серьезном искусстве, иногда даже способствует искусству. Из-за невежества власти мы сняли картину под названием «Скверный анекдот» по Достоевскому, а потом она двадцать три года пролежала на полке. Разрешили нам ее снимать, потому что услышали слово «анекдот». До этого мы сделали фильм «Мир входящему», за который нас очень ругали, а тут сказали: «Ну слава тебе господи. Они анекдот какой-то снимают, и это хорошо». Они не знали, что это про власть, а когда увидели картину, то изумились. А не знали о чем это, потому что не читали Достоевского. Но это, как говорится, так, в сторону.

Мои рисунки не иллюстрация ни в коем случае. Например, мне приснился сон, и я его нарисовал. Я иногда рисую сны, если это какой-нибудь достойный, оригинальный сон. Например, мне приснился сон, когда мы начинали снимать «Уленшпигеля», а это наиболее связанная с живописью картина. Там есть эпизод, когда взрывают плотину и море затапливает города. И вот мне снится сон, что затоплен город по третьи этажи, по вторые — это ж небольшие города были — и из воды торчат только головы памятников. А я был и в Бельгии, и в Голландии и видел большое количество памятников: очень смешных, иногда маленьких, а иногда просто огромных. Мне приснилось, и я просто набросал: «Корабли по улицам плавают, и видны затопленные памятники, на которых сидят люди». Конечно, в картине все по-другому получилось, но сама идея — изобразительная идея, не литературная — пришла ко мне во сне.

Я все-таки очень большое отношение имею к зрелищу, именно к изображению. Кстати, у меня еще есть такая странная особенность — я очень люблю сидеть у чистого листа бумаги. Я сижу долго. Поставлю его, возьму карандаш, например, и сижу думаю, что же там такое. Вот сейчас, пока он еще не тронут, он таит миллиарды возможностей, можно все что угодно сделать. Если бы сидел гений, он бы сделал гениальный рисунок. Даже «Давида» можно было бы сделать. Ведь из этого куска каррарского мрамора можно было бы высечь что-то совершенно другое. Пока он находится еще в виде куска мрамора, он лучше, чем «Давид». Потому что «Давид» окончательный, а этот — возможный. То же самое и с бумагой. Сидишь и смотришь, смотришь на нее. И, кроме этого, у меня еще одна дурацкая есть особенность — я иногда просто балуюсь. Например, ставлю себе задачу что-то нарисовать — и я должен нарисовать, не отрывая карандаш от бумаги. Или начинаю, и не знаю, что буду рисовать. Может быть, это можно назвать импровизацией своего рода, когда ты не знаешь еще, чем это кончится, но все равно на пути. Когда снимаешь, то по пути на тебя влияют обстоятельства жизни, болезни близких — влияет все, давит на тебя то время, в котором ты живешь. Поэтому от начала картины до ее конца она претерпевает изменения. Она не такая, как я ее задумал. То есть она такая, безусловно, я задумки держусь, но оттенок, поворот, рефлекс, который на нее упал от времени, в котором она делалась, он существует.

Я рисую все время, без конца. Так же как я снимаю без конца. Снял картину, прихожу домой и думаю: «Господи, надо же ее переснять! Я же это неправильно сделал». И начинаю снимать ее заново в своем сознании. Конечно, у меня ни денег, ничего нет, чтобы переснять. А может быть, получилось бы и хуже, чем то, что я снял. Но я не могу оторваться. Это плен. Я раб, пленник. Я должен или снимать кино, или рисовать — вот в такой последовательности.

А вот абсолютное чувство свободы я ощущаю, только когда рисую — никак не в кино. Потому что в кино я, во-первых, нахожусь под давлением того, что нет денег, а во-вторых, я не могу непосредственно выразить то, что я думаю. Я должен выражать то, что у меня в голове, через оператора, актера, художника, который делает декорации, и так далее, и получается все равно не так, как я хочу, не до конца так, как мне надо. Но вообще-то кино, честно говоря, это вырвавшаяся из рамы живопись. Я так считаю. Потому что живопись давно пытается это сделать. И первый кинематографист знаете кто? Как вы думаете? Брейгель. «Слепые», помните?

Шесть человек идут. Один падает уже в бездну, другой — еще что-то останавливает его, третий заволновался, а последний даже не знает еще, что произойдет. Я так подумал — может, это один человек-то? Просто нарисованы фазы его падения. То есть это то, что делает кино. Оно делает фазы и только быстро прогоняет, и от этого они сливаются в единое движение.

Конечно, это такие игры: вырвалась картина из рамки, и изображение побежало, но это не значит, что оно сделалось лучше, потому что — «остановись, мгновенье, ты прекрасно», как говорится. Найти это мгновение и его зафиксировать, и оставить его навсегда таким, а не отпустить, чтобы оно прошло мимо тебя, и ты как из окна поезда увидел какие-то картинки, которые прошли, сложились в сюжет и как-то на тебя повлияли или, наоборот, не повлияли — это задача любого художника.

Рассказывает Вадим Абдрашитов

Я зритель в музее, и смотрел эту выставку с огромным интересом. Смотрел, очередной раз убеждаясь, что талантливый человек талантлив во всем. Это трюизм, но на самом деле в этом заключено очень многое, потому что, по всей видимости, так устроен любой талантливый человек — он может очень многое. Для меня, конечно, сильнейшее впечатление произвела выставка работ Владимира Васильева, гениального танцовщика, гениального балетмейстера, замечательного человека и нашего друга. Он нигде не учился живописи, просто понял и почувствовал, как это устроено и что это за категория — живопись. У него есть блестящие живописные работы, но он неизвестен в широких кругах как художник по одной простой причине: он очень скромный человек.

Эта выставка огромное и серьезное дело, обращенное к зрителю, обращенное ко мне как к зрителю.

Вадим Абдрашитов. © Виталий Белоусов / РИА Новости

Вот были выставки «Москва — Париж» и «Москва — Берлин». Я, конечно, видел их обе, посмотрел с огромнейшим интересом, потому что на моих глазах в монтаже двух или нескольких культур рождалось нечто третье. Как по закону киномонтажа — когда два кадра монтируются, остаются не просто два кадра, как известно, а рождается новое. И здесь складываются, проецируются две культуры, и появляется ощущение пред-понимания — понять это до конца, к счастью, невозможно — категории культуры и искусства вообще как способа духовной жизни не одного народа, не одной нации, или культуры какой-то страны, а нечто гораздо более широкого. Наблюдать такую взаимную диффузию культур чрезвычайно интересно не только, как я понимаю, для искусствоведов, а вообще для зрителя, который что-то чувствует, которому что-то интересно. Выясняется, что есть общие знаменатели, есть общие истоки, а если в чем-то и нет общих истоков, то само время призывает в культуре разных стран в одно время очень похожих художников и писателей. И это, в общем, понятно, потому что общим знаменателем является отдельный, частный человек, независимо от его национальной и этнической принадлежности. Это так, потому что состав крови у нас всех один и тот же, и нормальная температура у человека любой национальности одна и та же, и основные, базовые инстинкты те же самые. Потому и становится чрезвычайно интересно — а как в этой культуре изображен человек? А как в той культуре? Попытку ответить на эти вопросы мы увидели на тех выставках. Монтаж, стык культур был очевиден и наводил на очень многие размышления.

Выставки заставляют думать, прочувствовать очень многое. Пушкинский музей в этом смысле и славен, и замечателен тем, что он существует не как некая замкнутая система, а совершенно распахнут навстречу зрителю, и если зритель хоть чем-то интересуется, он найдет там чрезвычайно много. Этот музей не как скупой рыцарь что-то собирает, а все отдает зрителю. И в героях выставки «Скрипка Энгра» мы увидели то же самое — они себя без остатка отдают нам.

За всем этим стоит уникальный человек Ирина Александровна, человек мира искусства, который эти выставки режиссирует и превращает их в некое действо, они имеют такой отклик, несут такую глубину и такой объем! Я хочу подчеркнуть, что это абсолютное Просветительство с большой буквы и поведение настоящего русского интеллигента, который несет культуру и искусство нам, зрителям.

Рассказывает Владимир Васильев

Любому творческому человеку, который не замыкается в рамках только своей профессии, ее всегда мало. И тогда возникает необходимость раскрыть свои рамки, отодвинуть свои границы как можно дальше. И я даже сейчас не могу сказать, когда эта «необходимость» для меня возникла, когда точно это произошло. Но очень давно. Однажды я обнаружил, что не могу не рисовать. Почему я сразу начал писать картины маслом? Наверное, потому, что среди моих друзей еще с хореографического училища было много художников, которые учились в Суриковском, и я много времени проводил в их мастерских. Один из этих художников — Валерий Косоруков. Он прекрасный рисовальщик, хорошо чувствует цвет, и когда я приходил к нему в мастерскую, я много раз просто наблюдал за ним, смотрел, как он рисует. Работал он маслом, и я на одном из сеансов попросил его дать мне холст и краски, чтобы самому попробовать. Попробовал. Холст он мне дал огромный, записанный уже, видимо ненужный. Денег тогда было не так много, поэтому тысячу раз одно и то же смывали, перерисовывали. И вот я первый раз что-то написал. Валера посмотрел: «Ничего…». И это была оценка, не просто слова: «Ну да, дилетант рисует…» — а именно оценка. Он оценил.

Владимир Васильев на вернисаже выставки «Искусство, с которым я живу. Из собрания Михаила Барышникова» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2013. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

После этого я довольно часто ездил с ним на этюды и особенно полюбил писать пейзажи. Как ни странно, но тема театра, танца, движения меня никогда не привлекала. У меня все спрашивали — почему, а я сам не понимал. Сейчас я думаю, что просто-напросто я хотел чего-то нового, и мне было интересно как раз то, что отличалось от моей основной профессии. Я обожал гулять один и писать пейзажи. Но писал я именно маслом — работать акварелью у меня не получалось. Однажды я взял с собой только акварельные краски и опять попробовал эту технику. И что-то зацепило. С тех пор, на протяжении уже лет пятнадцати, я рисую больше, пожалуй, акварелью.

«Второе призвание» — это то, без чего я не могу сейчас жить. Мое первое призвание балетного артиста осталось в прошлом, теперь на первый план у меня выходит другое. Когда я не рисую, не делаю эскизов два-три дня, мне кажется, что я теряю дорогое время, и я начинаю совершенно лихорадочно писать, просто не могу остановиться. Занятия балетом и живописью у меня долго шли параллельно, и только сейчас живопись стала занимать бо́льшее место в моей творческой жизни. Во всяком случае, жажда продолжать ставить спектакли подчас даже меньше, нежели желание постоянно рисовать.

То, что я попал сюда, в число избранных на выставку «Второе призвание» в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, которым руководит Ирина Александровна — человек, которого я на протяжении уже пятидесяти лет не просто знаю, а очень люблю, — для меня большая честь. Я всегда критически относился к своим работам, поэтому чувствовал себя неловко быть представленным в этом дивном музее. Но для меня это все-таки и огромный импульс, после которого надо еще больше работать. Я увидел здесь картины режиссеров, писателей, поэтов и музыкантов. Уверен, что каждый из них может сказать то же самое: живопись или графика — это то, без чего, очевидно, мы не можем жить. Нам необходима кисть, необходима бумага, холст или глина — я же занимался и скульптурой в свое время. И тоже благодаря тому, что среди моих знакомых были замечательные скульпторы. Фёдор Фивейский, например, — я его очень любил и с его подачи попробовал себя и в этом.

Увидев свои работы на стенах музея, я, безусловно, сравнивал их. Не могу сказать, что все работы других, очень талантливых людей мне близки. Но я вижу свои недостатки и стараюсь их исправить. Вот и все. Мне все время кажется, как и в моей основной профессии, что следующая роль у меня будет гораздо интереснее, я гораздо лучше ее сыграю, гораздо лучше станцую. Также и в живописи — я думаю, что настанет момент, когда наконец я сделаю что-то, в чем буду полностью доволен результатом. Пока не могу так сказать, но, может, произойдет когда-нибудь.

Ирина Антонова и Святослав Рихтер на фестивале «Декабрьские вечера». ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1980-е. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

О любимых людях

Знаете, иногда в жизни просто сталкиваешься с нужными людьми или с нужными тебе вещами. Как-то я была в командировке в Париже и зашла в наше посольство. И мне одна из сотрудниц говорит: «Ирина Александровна, у нас тут на холодильнике лежит какая-то папка, нам ее принесла вдова Ларионова, посмотрите, что там». А знаменитый художник Михаил Ларионов и его супруга Наталья Гончарова после революции жили в Париже. После смерти Гончаровой Ларионов еще раз женился, — и его вдова и принесла папку в посольство. И мне сказали, что, если мне нужно, я могу ее взять. Я открыла. Там оказались довольно ранние и очень хорошие работы Натальи Гончаровой, написанные пастелью. А пастель — это же мелок, он сыпется, поэтому работы были сильно потерты. Я забрала эту папку, привезла, и мы сделали выставку, показали эти пастели. Имя Гончаровой было запрещенным, а сами пастели были совершенное невинны. Так они попали к нам. Это вам пример случайностей, о которых вы меня часто спрашиваете. Так же и с людьми иной раз знакомишься. Хотя случайно ли…

Одним из героев выставки «Скрипка Энгра» был Святослав Теофилович Рихтер — великий музыкант, большой друг музея и замечательный художник. Ирина Александровна любила о нем говорить, было видно, что она очень гордилась их взаимоотношениями, даже их дружбой, хотя это слово она никогда не употребляла. Она часто вспоминала, как каждый год приходила на Малую Бронную в день рождения Святослава Теофиловича его поздравить, принять участие в небольшом вечере, который он устраивал и куда он всегда ее приглашал. А однажды она рассказала мне, что всю жизнь стеснялась сказать ему, что их дни рождения совпадают, что она тоже родилась 20-го марта. А он не знал. И вот кто-то ему об этом сказал, и Рихтер очень рассердился на Ирину Александровну, ведь он мог также радоваться ее празднику, также поздравлять ее, как она его. Это несправедливо, счел он, что он не знал об этом. Она смутилась, как она рассказывала, его реакции, он, конечно, остыл, на их отношения эта история не повлияла, но это показало мне Ирину Александровну совершенно с другой стороны. Я привыкла к ней, царящей в свой день рождения в заставленном цветами кабинете, принимающей поздравления, что так и было, но при этом, оказывается, она отмечала и какой-то свой внутренний праздник, гордясь, что родилась в один день с Рихтером! Я сейчас, записывая это, вспоминаю, что она же мне каждый год об этом говорила, потому что это для нее была настоящая радость.

Святослав Рихтер

Великий музыкант, один из самых крупных пианистов XX столетия, удивительный человек, чья жизнь не вмещается только в профессию пианиста. Он был настолько больше и всеобъемлимей! Очень крупная личность, непростая, сложная, но и его сложность — это тоже урок нам, каким может быть человек. В какой-то момент, это было в Германии, он попросил меня с ним встретиться и сказал, что принял решение всю свою коллекцию художественных произведений, а у него много было картин, в основном подаренных ему, передать в наш музей, в только еще задумывавшийся тогда музей личных коллекций. Он не был коллекционером, но покупал некоторые картины. Например, покупал у Дмитрия Краснопевцева, чтобы помочь ему. Я знала Диму, бывала у него дома, ему было очень непросто, он был действительно аутсайдером, его никто не ценил, его искусство считалось формалистическим, а Рихтер делал его выставки у себя дома, знакомил с ним любителей искусства и этим очень помогал ему. Рихтер был удивительно свободным человеком, вселенским человеком. Человеком мира. Теперь коллекция картин Рихтера хранится у нас, в Пушкинском музее.

Святослава Теофиловича и Пушкинский музей связывала долголетняя, продолжавшаяся буквально несколько десятилетий дружба. Уже с конца сороковых годов он давал небольшие концерты в залах нашего музея. Для него это не было случайно. Дело в том, что он с детства увлекался искусством, живописью, рисунком, сам рисовал и как раз в пятидесятые годы очень интенсивно занимался живописью. В этом ему помогал прекрасный художник Роберт Рафаилович Фальк. Сказать, что Рихтер у него учился, конечно, нельзя, но он прибегал к его советам, а Фальк отмечал несомненный художественный талант Святослава Теофиловича, и в первую очередь посвящал его в технические, профессиональные тонкости живописи.

Интерес Рихтера к живописи появился уже в детстве. Рихтер очень любил театр, кинематограф и совсем маленьким устраивал в своем доме спектакли, всегда связанные с музыкой и танцами. Его детские рисунки совершенно фантастические.

Родился Рихтер в 1915 году в Житомире. Его детство прошло в окружении близких людей и прежде всего его тети, которую он называл тетя Мэри. Тетя Мэри сама очень хорошо рисовала и, наверное, способствовала развитию дарования Святослава Теофиловича.

Рихтер много занимался живописью, но в какой-то момент практически перестал рисовать, потому что должен был, как он сам говорил, для себя выбрать: стать художником, а он довольно уверенно пишет в своем дневнике, что мог бы быть художником, или стать музыкантом. Рихтер очень хотел быть дирижером, но, испытав себя на этом поприще, решил быть пианистом. Одним словом, из предназначений, как бы уготованных ему его талантом и судьбой, он выбрал стезю пианиста. Но когда его спрашивали: «Вот если бы вы могли быть художником, какой эпохи художником вы бы были?» — он всегда отвечал: «конечно, ренессансным». То есть он мыслил себя художником Возрождения, и это говорит, я бы сказала, о двух вещах: о присущем ему внутреннем масштабе, подходе в целом к жизни, к музыке, к искусству; а с другой стороны — в стремлении к идеальному совершенству, которое он видел в созданиях великих мастеров Возрождения.

В нашем музее находится целая серия работ Рихтера. Большинство из них написаны пастелью на бумаге. В основном это пейзажи, которые он писал в разных городах, в том числе в Подмосковье и в Китае. Есть у него и жанровые сцены, есть картина, например, с изображением парикмахерской, но большей частью это все-таки самые разные виды: городские пейзажи и просто природа. Что их отличает? В первую очередь очень тонкое понимание цвета, который так важен в той технике, в которой он работал, а он работал в пастели и в акварели. Это всегда изысканно-тонкий подбор красок, особый колорит, передающий особое настроение, которое вызывает у художника тот или иной мотив.

Рихтер часто писал неприметные на первый взгляд дома и улицы городов. Они не сразу привлекают наш взор, но в этих незатейливых сюжетах кроется нерв сопереживания изображенному хмурому или, наоборот, просветленному дню. Это всегда какое-то душевное излияние. Я думаю, в этом была потребность души Святослав Теофиловича, и он ее реализовал и в музыке, и в пластическом искусстве.

Мне очень нравится его работа «Улица в Пекине», сделанная в Китае в 1950-х годах. Изображена идущая толпа, и написана она в сверхимпрессионистической манере. В ней есть ритм, темп, ощущение многоликости, многообразия и многонаселенности Китая. В этом есть мотив, который я позднее увидела в фильме Антониони «Китай». Картина начинается с ощущения бесконечного многолюдья, которое пересекает улицу. То же есть и в работе Святослава Теофиловича.

Иногда он пишет безлюдные площади. Это тоже изображение настроения. Определенного состояния его души. Я думаю, что, как все очень крупные люди, особенно люди творчески одаренные, он был достаточно одиноким человеком. Ощущение пространства без людей характерно для живописных работ Рихтера.

Рихтер любил искусство живописи и часто приходил к нам в музей. Он был, я бы сказала, правильным зрителем. Он приходил не поглощать все, что есть, а всегда выбирал. Припоминаю случай: Рихтер пришел на выставку Уильяма Тёрнера, посмотрел буквально четыре или пять картин, и я увидела, что он собирается уходить. Я говорю: «Святослав Теофилович, вы же сказали, что скоро уезжаете и не сумеете прийти. Что же вы так мало посмотрели?». Он ответил: «Но этого вполне достаточно. Вот это то, что я уношу с собой». То есть он смотрел именно столько, сколько его заполнило, и какое-то время потом с этим жил.

В его квартире на Малой Бронной, в большом зале, где стояли два рояля, всегда находился мольберт, и мне нередко приходилось видеть на нем какую-то репродукцию. Однажды я увидела на мольберте копию средневековой миниатюры, а на рояле стояли ноты композитора Кароля Шимановского, достаточно близкого к нам по времени своей жизни. Тогда Рихтер очень увлекся этим польским композитором и готовил целую вокальную программу с певицей Галиной Писаренко. Я удивилась, как же соотносятся средневековая миниатюра и музыка Шимановского, и спросила об этом Святослава Теофиловича. Он на меня очень хитро посмотрел и сказал: «Ну, вам этого не понять». У него оказалась своя ассоциация. Очевидно, эта вещь давала ему импульсы, необходимые именно сейчас, когда он играл Шимановского. То есть это был очень внутренний путь, в котором мы не обязаны, да и не сможем разобраться до конца.

Я всегда поражалась, когда современные художники называли в качестве своих кумиров художников, абсолютно для них неожиданных. «Но почему вы выбираете, — спрашивала я Павла Дмитриевича Корина, — одним из художников, которым вы поклоняетесь, Андре Дерена, классициста? Ваше искусство абсолютно не похоже на то, о чем вы говорите с таким восторгом». Такая же творческая тайна была и у Рихтера.

Я бы сказала, что Рихтер любил искусство очень объемно. Конечно, он знал не только великих художников, он ходил по музеям, много смотрел, он хорошо себе представлял искусство, начиная с древнего Египта и до наших дней. Среди его друзей было много современных советских художников. Они дарили Рихтеру свои картины, и поэтому в его доме оказались произведения искусства, которые, примерно года за два до своего ухода от нас, Святослав Теофилович и решил передать в дар нашему музею.

Обладая большим количеством художественных произведений, он ни в коем случае не был коллекционером, жара собирательства у него не было, но он покупал картины художников, которых любил. Он покупал Василия Шухаева — замечательного художника, очень крупного мастера, мощного, обладавшего какой-то особой живительной силой. Рихтер говорил о нем: он самый легкий, он какой-то веселый, энергичный человек. Ему очень нравился этот художник, и у него было несколько великолепных портретов Шухаева. Например, «Портрет певицы Харадзе» — она считалась грузинской красавицей. Мне очень нравится портрет Сильвии Нейгауз, последней жены Генриха Нейгауза, музыканта и преподавателя, у которого Рихтер, когда он приехал из Украины в консерваторию в Москве, учился. Нейгауз высоко почитал Рихтера. Услышав его первый раз, он сказал: «Ему нечему у меня учиться, это уже сложившийся музыкант». Генрих Нейгауз называл, и совершенно справедливо, Святослава Рихтера не только человеком слушанья, но и человеком ви́денья. Сильвия Федоровна Нейгауз всем нам очень памятна. Она была одной из самых известных в концертных залах Москвы слушательниц, она бывала на всех концертах Рихтера и в зале Консерватории, и у нас в музее.

Среди картин, которые Святослав Теофилович передал в наш музей, много работ Дмитрия Краснопевцева. Они были друзьями, и Дмитрий дарил ему картины, но многое Рихтер купил, чтобы помочь этому непризнанному художнику. Надо сказать, что многие из художников — друзей Рихтера — не были признаны официально в то время, когда они жили и работали. Их искусство не укладывалось в официальные рамки, но это нисколько не останавливало Святослава Теофиловича.

Дмитрий Краснопевцев писал в основном натюрморты. О них можно сказать, что это действительно natur morte — мертвая натура. Это очень строгое искусство, тщательно отобранные предметы, в которых есть и суровость, и жесткость. Картины очень красивые по композиции, очень сдержанные и напряженные по цветовой гамме. Они производят сильное впечатление.

Есть в коллекции Рихтера картины Роберта Фалька, в том числе ранние, написанные еще в год рождения Рихтера, когда Фальк работал в Париже. Великолепные натюрморты, пейзажи — они также украшали стены квартиры музыканта.

Среди близких друзей в своем дневнике Рихтер упоминает Анну Трояновскую. Она была художницей и тоже передавала молодому Рихтеру секреты мастерства. Но она помогала ему не только как художнику, она очень выручала его, особенно на первых порах его приезда в Москву. Рихтер рассказывал, как, когда он переехал с Украины в Москву и ему негде было ночевать, он спал под роялем в квартире Анны Трояновской. Она писала пейзажи, портреты, она не была сильной художницей, откровенно говоря, но ее портрет Рихтера, который находится теперь у нас в экспозиции, ей удался, он очень рихтеровский. Это Рихтер, мы его узнаем: и в его посадке, и в выражении лица.

Есть у нас и портрет совсем молодого Рихтера работы Фалька. Это рисунок. Я бы сказала, что здесь замечательно передан лик романтического юноши, каким, несомненно, Рихтер был в молодости, хотя черты возвышенного трепета души оставались у него, мне кажется, до последнего дня.

Очень приятно, что в дополнение к визуальному образу Рихтера мы получили в дар замечательный его портрет скульптора Эрнста Неизвестного. Это большой бюст Рихтера, и это, конечно, Рихтер, он узнаваем. Неизвестный увидел его через музыку, через его качества как музыканта. И по-своему, мне кажется, он прав. Твердость и сила, которые присутствуют в его музыке, но которых совсем не было во внешнем облике Святослава Теофиловича, переданы здесь.

Может быть, одной любовью Святослава Теофиловича к искусству все-таки не объяснишь столь тесную связь Рихтера с Пушкинским музеем. Рихтер любил играть в музее. Я думаю, что мое личное знакомство с Рихтером состоялось уже после 1961 года, после того как я стала директором музея, потому что тогда уже его супруга, прекрасная камерная певица Нина Львовна Дорлиак, звонила мне непосредственно. Я стала бывать у них дома, на вечерах, которые он проводил. А его концерты у нас обычно начинались с того, что Нина Львовна звонила накануне и говорила: «Ирина Александровна, вы знаете, Святослав Теофилович хотел бы у вас поиграть завтра. Это возможно?». Я радостно говорила: «Да, Нина Львовна, возможно». Но, откровенно говоря, сама впадала в тихий ужас. Потому что надо было сделать очень многое: пригласить публику за один день; настроить, привести в порядок рояль — мы вызывали специального мастера из Консерватории; надо было проделать много разной работы для того, чтобы все было в порядке. Но нам это всегда удавалось.

Рихтер играл у нас очень много: сначала раз в два года, потом каждый год, а потом и несколько раз в год. Концерты устраивались в самых разных залах. Всегда переспрашивая, очень тщательно записывал в свой дневник: «Ага, значит, я играл в зале французской живописи XVIII века. Так, я играл в зале французской живописи XX века». Или в зале Голландии и так далее. Он был в этом плане очень точен. Много играл он в Итальянском дворике.

Я помню, что некоторые из его концертов носили характер репетиционный. То есть это был окончательный проигрыш перед тем, как, скажем, сыграть концерт в Большом зале Консерватории. Так было с программой Шуберта, которого он очень долго не играл. Он создал программу и через несколько недель, после того как сыграл у нас, выступил с этой программой на концерте в Большом зале Консерватории.

А потом произошел случай, который положил начало новому этапу в отношениях музея и Святослава Теофиловича.

Мы с ним иногда пересекались за границей, когда я бывала там в командировках, и в 1981 году Рихтер пригласил меня посетить организованный им во французском городе Туре фестиваль. Я, конечно, с радостью согласилась. К этому времени фестиваль существовал много лет, на него приезжали крупнейшие музыканты мира, выступало много наших исполнителей: Юрий Башмет, Наталья Гутман и многие-многие другие. Это был интереснейший фестиваль, и проходил он в очень необычном помещении — не в самом городе Туре, а под ним. Буквально в поле стоял большой амбар XIII века, который когда-то использовался для хранения зерна. Он очень хорошо сохранился, и это здание Рихтер избрал для своего фестиваля. В нем помещалось много народу. Фестиваль проходил, как правило, в последнюю неделю июня — в начале июля.

Здание амбара было высокое, со стропилами, земляным полом, на полу стояли стулья, а в глубине была построена эстрада. Там мог играть целый оркестр, и в тот год, когда я там была, выступал знаменитый французский композитор и дирижер — Пьер Булез. Я имела честь с ним познакомиться.

Концерты были очень интересные, и в какой-то момент я спросила: «Святослав Теофилович, почему вы организовываете такой фестиваль во Франции да еще в этом амбаре? Чудное место, романтическое, все великолепно. А почему не где-нибудь в нашей стране?». Он так по-детски развел руками и сказал: «А где там?». Я говорю: «Ну как где? Ну вот хотя бы в нашем музее» — «А где там?». «У нас есть Белый зал, в котором тоже много места, и там можно было бы поиграть». Совершенно неожиданно он сразу же согласился. Я не знаю, может быть, он был подготовлен своими многолетними концертами в нашем музее, но дело завертелось, и уже в декабре того же, а именно 1981 года, мы открыли наш международный фестиваль.

Название ему придумал Святослав Теофилович. Он сказал: «Давайте назовем его „Декабрьские вечера“, раз мы начали в декабре». Мне не понравилось это название, я подумала: «Ну что это такое — декабрьские? Оно какое-то царапающее — „декабрьские“». Я ему говорю: «Знаете, а мне не очень нравится» — «А что вы предлагаете?» — «Ну, можно было бы назвать „Дары волхов“. Это же декабрь, Рождество. Музей находится на Волхонке. Вы, музыканты, для нас волхвы — вы приносите дары». Он думал. Я видела, что ему это название понравилось, но он сказал: «Знаете, Ирина Александровна, нас не поймут». Наверное, он был прав, ведь это был 1981 год. Мы назвали фестиваль «Декабрьские вечера», а с тех пор, как Святослав Теофилович ушел от нас, мы называем фестиваль «Декабрьские вечера Святослава Рихтера».

Наш фестиваль не просто музыка в музее. Концерты делают многие музеи мира, я слушала их в Лувре, в Метрополе, в других местах, но наши концерты построены на созвучии музыки и пластических искусств — живописи, скульптуры и графики. Таково было желание Рихтера, поскольку он сам был художник и понимал: если я пришел в музей, должно быть какое-то созвучие. Почему я играю в музее, а не еще где-то? Это не просто зал, это зал, насыщенный искусством, и надо ему отвечать.

На созвучии мы строили свои программы. Иногда удавалось лучше, иногда они были прямолинейны, иллюстративны — музыка одной эпохи, и искусство того же времени. Но, как правило, фестивали оказывались гораздо сложнее по теме. Назову некоторые из них. Достаточно сложно был поставлен фестиваль, как его назвал сам Рихтер — «три Ша». «Три Ша» — это романтическая музыка: Шуман, Шопен, Шуберт. Для этой выставки мы получили картины из Лувра, из картинной галереи Лондона, из Третьяковской галереи, из нашего музея. Это была тема романтизма, но показанная гораздо более широко и продуманно.

Нам удались и еще более тонкие созвучия — рисунки и книжная графика Матисса и музыка шести композиторов, среди которых: Шестакович, Прокофьев, Шёнберг. Это оказалось каким-то чудом. Матисс отвечал им всем, хотя это были композиторы разных направлений.

Могу привести еще один очень интересный, на мой взгляд, пример. Это камерное творчество мастеров, работающих в крупной, большой форме. А именно Бетховена и Рембрандта. Разные страны, разные века. Рембрандт — XVII век. Бетховен уже конец XVIII и начало XIX века. Но оказалось, что камерное творчество для художника большой формы имеет свои законы и помогает, я бы сказала, гораздо больше открыть, обнажить душу каждого из творцов. Мы это увидели во всех офортах Рембрандта и в камерной музыке Бетховена — квартетах, трио и некоторых вокальных сочинениях.

Каждый раз в этих задумках принимал участие сам Святослав Теофилович. Больше того, он помогал искать картины, даже подписывал со мной разные письма руководителям зарубежных музеев, чтобы получить то или иное произведение для выставки.

На фестивале у нас не только играли музыку, но и ставили спектакли. Борис Покровский — крупнейший оперный режиссер — вместе с Рихтером поставил оперу Бенджамина Бриттена «Поворот винта». Этого английского современного композитора в России до того времени не ставили, а Рихтер поставил у нас две его оперы — «Поворот винта» и «Альберт Херринг». Рихтер очень дружил с Бриттеном и любил его музыку.

Была у нас на фестивале и опера Генри Пёрселла «Буря» по драме Шекспира. Этот спектакль поставил знаменитый режиссер Анатолий Эфрос. Он пригласил Анастасию Вертинскую на роль Просперо, хотя это мужская роль, а Эрика Курмангалиева, контратенора, на роль Ариэля. Тоже был очень интересный спектакль.

Рихтер все время обогащал фестиваль. Мы играли музыку самых разных веков, приглашали самых разных исполнителей из многих стран мира. Здесь выступали такие певцы, как Петер Шрайер, пела совсем молодая Анна Нетребко. Играл знаменитый Исаак Стерн. Многих мы приглашали по предложению Рихтера. Конечно, были и наиболее близкие ему музыканты: Юрий Башмет, который после кончины Святослава Теофиловича стал художественным руководителем «Декабрьских вечеров», Наталия Гутман, Василий Лобанов, любимый скрипач Рихтера Олег Каган, он тоже был одним из основателей нашего фестиваля.

«Декабрьские вечера» всегда проходили при аншлагах. У нас никогда не было на них непроданных билетов.

Рихтер известен во всем мире. Он играл в Америке, Японии, в европейских городах. Он очень любил играть в Германии и Италии, где хорошо слушают, хорошо знают музыку. Присутствие Святослава Теофиловича Рихтера в музее дало какое-то новое измерение нашему прекрасному и знаменитому дому. В него вошла музыка и стала содержанием нашей жизни и нашей деятельности. Когда-то, когда музей возник, он назывался Музей изящных искусств, то есть, хотя он был создан для пластических искусств, у музея всегда было тяготение к разного рода искусствам. Я бы сказала, что это свойственно и мне тоже. У нас любят музыку. Например, в отделе нумизматики, а потом ученым секретарем музея работал Владимир Владимирович Леонович, племянник Бориса Пастернака, он был другом Рихтера гораздо раньше, чем я, и он внимательно относился к музыкальным программам музея. Многие наши сотрудники постоянные посетители консерватории. Идея фестиваля нам очень близка, и, я думаю, наши зрители уже по-другому, более расширено воспринимают тот мир пластических искусств, ради которого они приходят в музей.

Рихтер был очень немногословным человеком и поэтому любые его замечания тем более обретали больший вес и значение для нас, особенно в том, что касалось изобразительного искусства, которое он великолепно знал. Рихтер многому нас научил. Он раздвинул какие-то горизонты. Разговоры с ним, которые у нас случались и у него дома, и в музее, давали мне новые и новые знания и новые импульсы.

Сам Рихтер говорил: «Теперь у меня есть свой дом — это Пушкинский музей, и свой месяц — декабрь».

«Декабрьские вечера» стали вторым призванием музея, его «Скрипкой Энгра». Занятием факультативным, но, как оказалось, многократно расширившим наши возможности в диалоге со зрителем. Музыкальный фестиваль придал музею новое измерение, обогатил восприятие глубиной ассоциаций, широтой представления о времени создания художественных произведений, размышлениями о природе искусства. Он вернул нас к начальному пониманию нашего Дома как музея Изящных Искусств.

Когда я впервые попала в дом к Ирине Александровне, я с удивлением увидела у нее множество мягких игрушек, животных. Оказалось, что она их не то, чтобы собирала, но покупала, потому что они ей очень нравились. Особенно любила она старую плюшевую собаку. Вообще Ирина Александровна ничего не собирала. Она мне как-то сказала, что ей не свойственно чувство собственничества, и милые безделушки у нее дома и на столе на работе были подарками. Конечно, ей много что дарили. Книги она часто передавала в библиотеку, а вот конфетами и другими угощениями, особенно подаренными под Новый год или на 8-е марта, она делилась со своими коллегами, друзьями, и со мной в том числе, и мы частенько собиралась вокруг круглого стола на импровизированном фуршете, Ирина Александровна выставляла коробки и коробочки, а мы как дети выбирали себе самое вкусненькое. Ирине Александровне, на мой взгляд, была свойственна некоторая добрая детскость — она любила сюрпризы, подарки, что-то любопытное, но одновременно и мудрость повидавшего жизнь человека — по крайней мере так казалось по тому, как она наблюдала за нами. Мне кажется, что таким же человеком был и Марк Шагал.

Марк Шагал

Я помню, как в 1973 году Марк Захарович Шагал провел с нами несколько часов в Пушкинском музее. Он пятьдесят лет не был в стране, и вот, во время своего пребывания в Москве, пришел к нам. Он ознакомился с экспозицией музея и больше часа рассматривал рисунки Анри Матисса из нашей коллекции. Мы знали, что он очень любил Матисса, был с ним хорошо знаком и очень его уважал. Сохранилось много фотографий того посещения музея Шагалом, и в них читается ликующая, радостная атмосфера, которая охватила всех нас, когда мы увидели этого великого художника. Тогда он сам высказал пожелание увидеть свои живописные работы в нашем музее. Те работы, которые он создавал на протяжении многих десятилетий своей жизни во Франции, в США, вне России.

Его выставка состоялась в 1987 году, через 14 лет после визита Марка Захаровича к нам, и, к сожалению, через два года после его кончины. Очень многое должно было произойти в стране, чтобы большая выставка Шагала стала у нас возможной.

Эту выставку ждали давно. Ждали прежде всего те зрители, которые причастны к XX столетию не только датой своего рождения, но и своей духовной жизнью, интересами и художественными привязанностями. В какой-то мере выставка стала возможной потому, что до этого музей в весьма непростых условиях сделал многое для того, чтобы центральные явления искусства XX столетия могли быть показаны в его залах. Об этой выставке наш музей и я хлопотали очень долго, пока среди людей, которые принимают решения подобного рода, не нашлись умные люди и выставку нам разрешили. Наверное, немалую роль сыграло и то, что в 1987 году отмечалось 100-летие мастера. Марк Шагал прожил огромную жизнь, он родился в 1887 году, а умер в 1985-м. Наша выставка 1987 года оказалась первой большой ретроспективой произведений Шагала после его кончины не только в нашей стране, но и во всем мире. А для нашей страны она оказалась первой после того, как этот великий художник в 1922 году покинул родину. Конечно, в 1973 году, к его приезду, была устроена в Третьяковской галерее небольшая выставка, которая была составлена в основном из графических произведений и, буквально в последнюю минуту, к ним подвесили несколько картин из запасников Третьяковки. Думаю, что выставка в Пушкинском музее стала, можно сказать, впечатляющим уроком, возвращением утраченных ценностей отечественному искусству.

Марк Захарович Шагал принадлежал к поколению бунтарей и мечтателей, которые начинали новую эпоху в развитии художественной культуры. Такого рода художники нашлись во всем мире и в России, и во Франции, и в Америке, но Шагала можно было бы зачислить в число тех, кто обозначил самое авангардное и смелое искусство XX века.

Шагал родился в Витебске в 1887 году в черте еврейской оседлости. Впечатления этого местечкового быта и были те первые и основополагающие впечатления, которые, как потом показало его творчество, остались с ним навсегда. Трансформировавшись, они стали основой, на которой выросло его искусство. Он, как художник, проделал чудодейственный, я бы сказала, головокружительный художественный путь. Его продвижение в постижении современного ему искусства, в постижении тех задач, которые предстояло выполнить, было просто поразительно! Первые годы он жил в Витебске, здесь он получил какие-то уроки искусства у местного художника Юделя Моисеевича Пэна, к которому он поступил в 1906 году, но в очень скором времени Шагал покинул Витебск и поехал в Петербург.

Ирина Антонова и Марк Шагал в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1973. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

В Петербурге он поменял несколько учителей и несколько художественных школ. Здесь огромное везение было в том, что его несомненный талант заметили и он попал в ученики к художнику Николаю Рериху. Этот период обучения был достаточно коротким, но дал ему очень много. Шагал посещал школу Общества поощрения художеств[16], затем студию Елизаветы Званцевой[17], где учился у таких крупнейших мастеров того времени, как Лев Бакст и Мстислав Добужинский.

Уже в 1910 году Шагал попал в Париж. Он очень стремился увидеть, что делают французы, и поучиться у них. До сих пор неизвестно, удалось ли ему увидеть что-то из французского искусства, когда он был еще в России. Может быть, в Петербурге он что-то видел, может быть, он ездил в Москву, хотя каких-то свидетельств о его поездке не существует. А в это время в Москве находились две огромные замечательные коллекции современного французского искусства Сергея Щукина и Ивана Морозова.

Примерно через два года после приезда в Париж Шагал поселился в знаменитом Улье [La Ruche], месте, где собрались художники со всего мира, в том числе из России. Жильцы Улья основали ядро художественного объединения, получившего впоследствии название «парижской школы». Кстати, в 1930 году Шагал был назван главой парижской школы! И, как справедливо было замечено, уже в этот момент не ему оказали честь, а он своим именем оказал честь парижской школе.

В Париже его развитие шло гигантскими шагами. Несколько картин, которые сохранились от этого времени, показывают, что буквально на глазах у всех окружавших его художников совершалось чудо. Он обратился к самым распространенным в этот момент направлениям: кубизм, экспрессионизм, фовизм и в очень короткое время освоил не просто азы, а основы и законы этого искусства. Юноша не просто из провинции, не просто из России, а из глухой провинции, из черты оседлости, смог раскрыться навстречу новому времени. Правда, в Париже, и опять-таки это было огромное везение, он попал в среду таких людей, как поэт и критик Гийом Аполлинер, художники Пабло Пикассо, Жорж Брак, Анри Матисс, то есть познакомился со всеми мастерами, которые творили новое искусство. Однако важно было не просто с ними познакомиться, важно было вникнуть в суть тех перемен и изменений, которые они вносили в искусство. Любопытно, что уже в первых картинах, которые создавались Шагалом в Париже, каким-то чудесным образом он находил возможность соединить впечатления от окружавшей его жизни, от бытовых реалий жизни, с самым общим, я бы сказала философски поэтическим представлением о таких понятиях, как рождение, любовь, жизнь, смерть.

Одна из немногих сохранившихся от того времени картин, видимо написанная в 1911 году, называется «Рождение ребенка». На переднем плане на полосатом диване лежит женщина, она только что родила ребенка, маленького обнаженного младенца, которого в глубине картины держит мужчина. Все полотно расчерчено на темную и светлую половины. Слева врывается с керосиновой лампой в руке какая-то фигура. От лампы идут лучи света, но не этот свет освещает сцену, а какой-то источник из-за дивана разделяет пространство картины на несколько частей. Сама картина световыми всполохами как бы повествует о чуде рождения человека. Удивительно смелое решение для молодого художника. Тем более что, используя элементы кубизма, Шагал не работает в системе «чистого» кубизма, а находит свое применение тем элементам, которые он увидел у кубистов.

Я думаю, что очень любопытна картина 1912 года «Портрет поэта Мазина». Это по-своему пугающее или даже отталкивающее полотно! Как многие портреты кубистов этого времени, герой показан в фас. Фигура придвинута к переднему плану и занимает все полотно. Персонаж изображен с кружкой у рта. Здесь подчеркнуты огрубленные формы, резкий свет. Пугает ощерившийся рот, внутренняя заряженность угрозой и какой-то внутренней агрессией.

Эти работы, несомненно, экспериментальные, но они показывают направление, в котором в это время движется Шагал, и то, что он усвоил из окружавшей его среды. К сожалению, сохранилось немного вещей, которые он сделал в это время, но известно, что незадолго до того, как в 1914 году он принял решение вернуться в Витебск, он был уже достаточно известен и уважаем теми, кто его окружал. Мы знаем, что до приезда в Витебск его пригласили на большую выставку в Берлине в галерее Шторм. Таким образом, после четырех лет пребывания в Париже он вернулся на родину уже известным в Европе художником. В Витебске его не знали, однако того, что он привез с собой — картины и рассказы, было достаточно, чтобы он занял важное место в художественной жизни родного города.

Исследователи творчества Шагала отмечают, что по возвращении домой его живопись сравнительно с тем, что он делал в Париже, изменилась. Он весьма резко, а у него случались такие решительные переходы на протяжении жизни, повернулся к совсем другому миру. Это мир его истоков, тех бытовых реалий, которые окружали его в детстве, прежде всего его родной город, родные люди и в очень большой мере та национальная еврейская среда, которая, вне сомнения, сформировала его в юности и как человека, и как художника. Картина «Дом в местечке Лиозно» из Третьяковской галереи — это скорее не городской пейзаж, а, если угодно, портрет дома. Такие дома строились не только в местечке Лиозно, где Шагал бывал неоднократно, но практически весь Витебск состоял из подобных деревянных домов. На доме мы видим надпись «Парикмахерская», мы видим маленькие фигурки детей и взрослых. Очень качественная художественная картина, но представляющая совсем другой мир, не тот, который появлялся на парижских картинах. Шагал по-прежнему изображает реальную жизнь, но теперь мы практически не видим никаких новаций. В его работах нет того, что можно было бы ожидать от художника, вернувшегося из бурлящего, революционного в художественном смысле Парижа.

В 1914 году, дома, Шагал пишет свой автопортрет перед мольбертом, теперь он хранится в Художественном музее Филадельфии. Шагал неоднократно писал свои автопортреты. И это не было каким-то самолюбованием — нет! Это каждый раз был портрет Шагала, но прежде всего это был портрет Художника. Палитра в руках, рядом мольберт, лицо явно сосредоточенное на каком-то художественном замысле. Автопортрет 1914 года говорит о том, что молодой художник знает себе цену, здесь есть самоосознание себя как личности, об этом говорит достоинство в позе художника, в его повороте и в том, как написан этот портрет. Но, опять-таки, автопортрет не поражает нас какими-то новациями.

Несколько по-другому, в несколько более острой манере, он решает написанные в этот же год портреты своего брата Давида и сестры Марьясинки, так ее звали домашние. «Портрет брата Давида с мандолиной» из Приморской картинной галереи выполнен в голубом колорите, в манере, использующей приемы кубизма, и представляет нам довольно разухабистого персонажа. Характеристика этого разбитного, развалившегося в кресле человека — это всплеск протеста, какой-то необычности, о которой вдруг вспоминает Марк Шагал, когда пишет своего брата. Несколько по-другому решен «Портрет его сестры Марьясинки» из частного собрания. Она в красном платье, с косичками — это образ девочки-подростка, полной каких-то девичьих мечтаний.

Интересно, что Шагал был не только художником, но и поэтом. Как только он научился русскому языку, он стал писать стихи. Правда, многие из них он уничтожил, но тем не менее выпустил несколько сборников. Одно из стихотворений посвящено брату, а одно сестрам.

Смеются сестры или плачут.

В дверях, бывало, став, поют

Или окно открыв, судачат,

Выглядывают, счастья ждут.

Этот портрет великолепно накладывается на написанное Шагалом четверостишие.

Шагала по приезде очень занимают бытовые подробности жизни города, он пишет в 1914 году «Парикмахерскую», она хранится в Третьяковской галерее и носит еще оно название — «Дядя Зусман». Изображена довольно обширная комната с большим зеркалом, рядом с ним полка с инструментами, на стене лампы, картины, некоторые из них покосились, довольно подробно нарисованы обои. То есть это мир провинциальной парикмахерской, и дядя Зусман сидит в кресле в кепочке, как полагается правоверному еврею, его никто не стрижет и не бреет, я даже не знаю, может быть, он сам мастер в этой парикмахерской, а может, пришел как клиент. Комната этой парикмахерской описана во всех подробностях, со всеми бытовыми деталями, это уже то произведение Шагала, о котором мы сразу говорим: «Картина Шагала!». Все то, что было найдено им за короткий период жизни в Витебске, за те шесть лет до 1922 года, до окончательного отъезда в Париж, все реалии быта, они оказались ему очень нужны.

В 1915 году состоялась свадьба Марка Шагала с Беллой Розенфельд. Это была обаятельнейшая, красивая, талантливая девушка, она сама писала книгу, она помогала Шагалу. Он любил ее всю жизнь. Когда в 1944 году в вынужденном изгнании в Америку она умерла, для него это была огромная душевная травма, от которой он совсем не скоро оправился. Белла оставалась его музой все годы, которые они прожили вместе.

В том же 1915 году он написал интерьерно-пейзажную картину «Окно на даче. Заольшье», сегодня она находится в Третьяковской галерее. Картина немного таинственная, загадочная. Перед нами крест, который выстроен оконной рамой, на ней свернутая посередине белая занавеска, за ней лесной пейзаж. Мы видим высокие зеленые деревья, это, наверное, березы, но эта их березовость, эти пятна на белом стволе читаются нами как какие-то загадочные письмена, и надо долго присматриваться, чтобы убедиться, что это не еврейские тексты, а что так просто представлены эти деревья. Зелень очень густая, она доходит до неба, но в центре размыкается, и мы видим светлую голубизну. Загадочным и таинственным кажется мотив двух голов, двух профилей в нижнем правом углу картины. Одно из них похоже на лицо Шагала. Впрочем, второе тоже. Поэтически вдохновенные, они слились с этим миром, прильнули к окну, но не смотрят в него. На подоконнике мы видим простые вещи — кружку, кувшин, какие-то фрукты — не то яблоки, не то груши. Удивительно все слилось вместе, удивительно передано Шагалом поэтическое ощущение природы. Мотив окна известен с времен романтиков, это популярнейший мотив в изобразительном искусстве, который мы находим у многих художников, его выбирает Шагал, но, сохраняя высокие поэтические чувства, насыщает свое полотно несколько прозаическим подходом к бытовым элементам.

Еще она картина тех же лет из Третьяковской галереи называется «Часы». Все пространство полотна занимают большие часы, такие, какие обычно и висели в гостиных в то время, но выглядит картина как портрет часов, часы — ее главный герой, а не просто предмет интерьера. Само по себе это странно, но в этом заложен какой-то смысл. Конечно, они показывают время. Но какое время? Какое время на дворе? Они загадывают нам загадку, и нам хочется ее разгадать. Слева у окна мы видим фигуру человека, сидящего на стуле. Наверное, это сам Шагал — он и похож на художника, и нет — он смотрит в окно, и его фигурка неизмеримо маленькая в сравнении с огромными на полотне картины часами. Картина написана в коричневато-золотистой гамме, и это колористическое решение явно художественно очень продуманное, но оно не рассчитано на то, что зритель сразу найдет ему объяснение.

Шагал уже до отъезда из России уделял большое внимание еврейской тематике, и он написал картину «Продавец газет», сегодня она хранится в частном собрании. Передний план, как до этого художник изображал поэта Мазина, брата Давида, или часы, занимает фигура старика — продавца газет. На нем голубоватая куртка, он в кепке, на шее у него висит сумка. Мы видим, что в сумке лежит несколько еврейских газет, на них видны еврейские письмена. Фигура рисуется на фоне пустынной улицы и высоких церковных зданий. Кстати, это одна из церквей в Витебске, и ее вы увидите на многих картинах мастера, вплоть до самых последних, написанных буквально в год смерти. Образ этой улицы с двухэтажными домиками и православными церквями Витебска был очень важен для творчества Шагала. Нас поражают в этом портрете грустные глаза этого человека. Я бы сказала, что это портрет уже с насыщенной психологической нагрузкой, с психологическим решением.

Знаменитое полотно Шагала «Красный еврей» находится в Русском музее. Называется оно так потому, что на фоне красного дома сидит мужчина в черной одежде с красной бородой и усами, которые мощно характеризуют этот персонаж. На нем черная кепка, у него светлое серое лицо, а рядом засохшее деревце. Очень часто говорят о символизме деталей у Шагала. Конечно, это так. Каждый предмет, иногда самый простой, иногда бытовой, дается не только как отдельный предмет, он всегда находится в контексте остальных частей картины. Иногда этот набор поражает нас своей алогичностью, полной несовместимостью, выпадением из обычной логики вещей, но каждый раз художник что-то имеет в виду. Он не задает нам загадки или ребусы, чтобы мы их решили, он дает какой-то камертон, определенный звук, который каждый может прочитать по-своему. Засохшее деревце рядом с этим морщинистым, напряженным, измученным лицом красного еврея о чем-то нам говорит. Они перекликаются между собой, но не впрямую, не нравоучительно и не загадочно. Это сосуществование разных предметов и явлений в мире, которые так или иначе в конечном счете совмещаются в какое-то впечатление. Очень выразительна белая кисть руки на колене, она очень многое говорит нам о персонаже. Шагал никогда не иллюстративен, он, собственно говоря, не рассказчик, он показывает явления, а сопоставления мы делаем сами.

В 1917 году Шагал пишет картину «Ворота еврейского кладбища». Сегодня эта очень известная работа находится в частной коллекции. В художественном смысле она замечательна, очень красива в колорите, насыщена мощным синим цветом. Когда мы говорим о Шагале, мы всегда вспоминаем его синий цвет. У него самого были голубые глаза, но, наверное, синий цвет в своем творчестве он нашел не под цвет своих глаз — это просто его любимый цвет. Вы, наверное, знаете, что поэт Андрей Вознесенский написал целую поэму, посвященную василькам Шагала. Вот этому синему васильковому цвету, который он открыл в таком чистом незамутненном виде в своей живописи. Никто так мощно и выразительно его не использовал и не делал его своей визитной карточкой. Небо в «Воротах еврейского кладбища» изломано в кубистическом плане. Мы видим, как свободно художник прибегает к элементам разных стилевых категорий, которые он видел и подмечал, но он использует их каждый раз иначе, выражая через них содержание своих картин. «Ворота еврейского кладбища» — это ночная сцена. Мы видим, как через открытые ворота белеют памятники, испещренные письменами. Ворота открыты, в них можно войти, и это очень сильный образ. Это напряженнейший опыт, и он, без сомнений, связан с определенными реалиями жизни.

Один из знаменитых автопортретов Шагала — «Автопортрет с музой» — имеет и второе название — «Сон», он, так же как и многие картины мастера, хранится в частном собрании. Сам Шагал в своем сочинении «Моя жизнь» объясняет эту картину как визуализацию своего сна. Во сне он увидел, как сидит перед мольбертом, распахиваются небеса, и в комнату врывается ангел. Это написано в голубом цвете, разных его оттенках — от почти черного до светло-голубого. Картина показывает элементы интерьера и делится на несколько частей: мы видим кресло, круглый столик — на нем стоит рюмочка; окно, подоконник — на нем свеча, а за окном мы видим дома. Слева перед мольбертом сидит художник с палитрой на коленях, но он поворачивает голову направо, потому что справа большую часть картины занимает фигура ангела, фигура музы художника. Вся поверхность картины испещрена клубящимися облаками, но они даны не совсем как облака, это преобразованные геометрические формы, из которых составляется совершенно необыкновенный фантастический мир этой картины. Таких картин, мне кажется, история искусств не знает. Какие-то импульсы, возможно, Шагал берет от Эль Греко, может быть что-то от Гойи, но это не имеет ничего общего с этими художниками по существу, разве только способностью такого фантастического визионерства. Именно в этой картине слилось все, чем Шагал занимался до этого: его искания, уроки, те впечатления жизни, которые он получил, и те находки, которые он сделал сам.

В 1917 году Шагал создает серию картин, которые он называет «розовые, синие, зеленые и серые любовники». Я думаю, что тема любви для Шагала самая главная, он сам говорил об этом, и мы видим ее во всем, что он делает, начиная от первой картины с рождением ребенка. «Серые любовники» из Центра Жоржа Помпиду в Париже показывают две фигуры в профиль, удивительные в своей серой, серо-розовой, серо-голубой, серо-зеленоватой гамме — они вдохновенные, счастливые, юные, но и встревоженные, потому что время их жизни таково. Складывается ощущение, что они в едином порыве устремляются к свету. Здесь Шагал раскрывает себя со всей откровенностью как поэт. Это абсолютно поэтическое произведение, его невозможно рассказывать словами — это чистая поэзия. Недаром Андрей Вознесенский, считал, что среди всех художников мира самым крупным мастером поэтического слышания и видения был именно Марк Шагал.

Тема единения любящих, тема бракосочетания, была среди ведущих тем в творчестве Шагала, и это главное содержание его картины уже 1918 года «Венчание» из Третьяковской галереи. Художник и его невеста расположены на переднем плане. Он в черном, она в белом платье. Они обнимают друг друга на фоне домика с освещенными окнами, на фоне того мира, в котором им предстоит жить. Сверху их как бы благословляет ангел. У него красные крылья и полудетская рожица — для Шагала характерно чувство иронии. Справа на дереве мы еле различаем фигурку скрипача. Скрипач в воздухе, скрипач на доме, на крыше, на дереве — один из излюбленных образов Шагала. Он предоставляет нам думать все, что мы хотим по этому поводу, самим решать, почему он здесь оказался, хотя кажется понятным, что для венчания нужен музыкант, который играет мелодии любви.

Одна из самых знаменитых картин Шагала «Над городом» из Третьяковской галереи также создана в период пребывания художника в России между 1914 и 1918 годами. Излюбленный мотив полета — художник и его невеста летят в небе, прижавшись друг к другу. Он в яркой зеленой одежде, она в синем платье. Внизу, под ними, мы видим заборы, домики, даже можем хорошо разглядеть, как к чердачному окну одного из домов приставлена лестница. То есть перед нами детали жизни и вместе с тем вдохновенный полет двух любящих друг друга существ. Все это живет у Шагала очень органично, не вызывая какого-то противодействия или возражения у зрителя. Мы верим Шагалу, мы верим этому полету, мы понимаем, что это полет душ персонажей, влюбленных друг в друга, и вместе с тем они изображены с такой поразительной достоверностью, без какой бы то ни было приблизительности, вплоть до туфелек на ногах у невесты. Мы узнаем их — это Шагал и Белла. Все женские образы вплоть до смерти Беллы, да и после ее ухода, — это ее лицо.

Картина «Прогулка» из Русского музея поражает чувством радости, праздника, необыкновенно живой жизни, которая присутствует в этом полотне. Белла изображена в красном платье — это придает удивительную праздничность. А праздничность — одна из главных, характерных черт искусства Шагала. Даже домики написаны разноцветными, радостными, а ведь едва ли они были такими розовыми и зелеными. Наверное, они были закопченными, коричневыми, черными, серыми, едва ли такими нарядными. Но Шагал пишет их так, и мы верим в эту реальность, потому что она удивительно убедительно передана художником. Это тот мир, в который Шагал погрузил своих персонажей.

Шагал творил свой мир, в большой мере мир-миф, где сплелись фольклорные образы, реальные персонажи и элементы фантастики. Знакомясь с его творчеством более поздних периодов, можно увидеть, как он вводит и другие миры в свое творчество, и каждый раз нас поражает органичность, целостность, пантеистическо-космический подход к миру, философия, с которой он творит свое искусство!

Шагала можно причислить к редкому племени художников, которые будоражат наше сознание совмещением несовместимостей, тем, что невозможное у них становится возможным и каким-то магическим хаосом, который они извлекают из жизни и умеют упорядочить на своих картинах. Однажды Шагал высказал очень интересную мысль, которая во многом, мне кажется, объясняет его искусство: «Возможно, существует таинственное четвертое или пятое измерение и не только в глазу!» Что это значит? Мы всегда хотим увидеть несколько больше того, что лежит на поверхности, хотя мы извлекаем наше знание из того, что мы видим, и, я думаю, что Шагал имел в виду, что мир, окружающие нас вещи, предметы, природа, все, чем мы живем, и мы сами — есть не только то, что мы видим и понимаем, но в каждом явлении заключено и что-то большее, что надо еще угадать, разгадать и во что надо проникнуть. В этом смысле летающие люди Шагала — это, если хотите, своего рода предвидение, что человек может оказаться и в небе, и очень далеко от земли. Конечно, он был далек от каких-либо открытий, и тем не менее этот полет не ангелов, а реальных людей, его самого и его подруги, нас впечатляет.

Этим особенным зрением обладали такие художники, как Иероним Босх и Франсиско Гойя. Таким зрением и пониманием обладали писатели Николай Гоголь, Эрнест Гофман, Эдгар По, Михаил Булгаков, Андрей Платонов. Недаром Луи Арагон, замечательный сюрреалистический поэт Франции, сравнивал особое видение Шагала со «сном в летнюю ночь».

Шагал вынужден был в годы Второй мировой войны эмигрировать из Европы. Он жил в Америке, и здесь его в полной мере захватила фантастическая, а иногда и фантасмагорическая стихия. В картинах, которые были созданы в Америке и в первые годы после Америки, Шагал остается Шагалом, но линия фантастического видения обретает особую силу. Шагал очень тонко чувствовал, он был потрясен явлениями войны, и это нашло очень поэтическое, но очень своеобразное истолкование в его творчестве. Например, в картине «Невеста с синим лицом» из частного собрания в какую-то раковину, в какое-то вихревое облако заключена почти бестелесная женская фигура с синим лицом — это невеста, она прижимает к груди цветы, а рядом изображены улица и совершенно отдельно существующие музыканты: клоун с дудочкой, летящий в небе скрипач, бредущий виолончелист. Есть здесь и излюбленный образ Шагала — петух. К синему лицу невесты прижимается зеленое лицо жениха. Фантастическое соединение несоединимого, но удивительное внутреннее напряжение, накал переживаний, трагизм этих сочетаний для нас совершенно очевидны. Его переживает каждый зритель, который стоит перед картиной. Цвета энергичны, мощны, но этот цветовой аккорд звучит не празднично, хотя Шагал любит праздничный мир, он звучит напряженно, трагично и передает непростое душевное состояние художника.

Еще одна удивительно человечная, удивительно добрая и очень страшная картина называется «Час между волком и собакой», также из частной коллекции. Эта картина написана между 1938 и 1943 годами. Почти все эти поздние картины — ноктюрны, то есть ночные сцены. Мы видим витебскую улицу, белый снег и луну, видим какие-то несуразные вещи: шагающий фонарный столб, лошадь и сидящих в небе детей; справа — художник с палитрой перед мольбертом, с синим лицом, а к нему слетает ангел в красном. Он уже не похож на тех ангелов, которых мы видели раньше, нет, этот ангел встревоженный. Его лицо — это лицо Беллы, и она прижимается к лицу художника. В этом столько тревоги, столько напряжения, столько скорбных человеческих чувств. Внизу картины — птица, в ее лапах ребенок. Атмосфера тревоги и даже ужаса поражает нас в этой картине.

Мы видели картину «Часы» 1914 года. Там был автопортрет Шагала и малозаметная фигура у окна, а вот в 1947 году он пишет «Автопортрет с напольными часами перед распятием», картина находится в собрании Валентины Шагал в Сен-Поль де Вансе. В небе летят напольные часы, у которых почему-то отросли руки. Часы жестикулируют и этим выражают панику, ужас, охвативший их. На переднем плане синее лицо художника, а вместо ангела, рядом с ним, красная голова лошади. В руках у художника палитра, на мольберте распятие, на котором к Христу приникает женская фигура в фате, невеста. Надо сказать, что Шагал очень любил писать картины на религиозные темы, и многие персонажи у него — лошади, петух, рыбы — не всегда напрямую, но очень часто связаны с библейскими образами. Более того, они, как это ни покажется вам странным, связаны с цирком, который Шагал очень любил. Он говорил, что, когда пишет, не видит принципиальной разницы между образами, рожденными цирком, и образами, рожденными Священным Писанием. Это может показаться неожиданным, но очень трудно связать все его образы в какой-то логичный рассказ о содержании картины: художник обращается к Христу, вокруг него очень разный мир — и враждебный, и дружественный, он не все понимает в реальном мире сам, но этот мир вызывает в нем что-то, что мы складываем уже каждый по своему усмотрению, опираясь на подсказки, которые дает нам художник.

Еще одна картина 1949 года, явно из цикла вещей, навеянных войной, хотя написана она уже после окончания войны, называется «Часы с синим крылом», сегодня она находится в частном собрании. Здесь образ часов возникает почти как видение. Покосившиеся одноэтажные домики утратили свою плотность и достоверность, это воспоминание, какой-то отклик на образы детства, которые встают в памяти художника. Это почти не живопись, это уже поэзия. Слева мы видим фигуру старика с ношей на спине, а справа, на снегу, свежий чудный букет цветов. Шагал обожал писать цветы, они у него есть везде, и никогда не связаны с сюжетом впрямую. Это всегда образ красоты, счастья, которое остается в мире, несмотря ни на что.

В 1952 году Марк Шагал женился на Валентине Бродской, которая взяла фамилию Шагал. С этой женщиной он прожил до конца своей жизни, то есть практически 35 лет. Он называл ее Вава. Он был с ней счастлив, но никогда не забывал Беллу, хотя Вава стала для него такой же музой, как и Белла.

На знаменитом «Портрете Вавы» 1953 года Вава сидит в красной блузе, на фоне условных красных домиков, похожих и на красные коробочки, и на тлеющие угли. Это полотно очень необычно тем, как посажена героиня, она наклонилась, как часы, эта ассоциация возникает сразу же, как видишь полотно — как стрелка у часов, Вава уходит вправо. Возле нее горшок с кистями — она жена художника. Слева стоит ваза с цветами. У Вавы удивительно белое лицо в оправе очень черных волос. Лицо кажется почти маской, но это ее портрет, написанный вскоре после женитьбы.

Вернувшись из Америки во Францию после окончания войны, Шагал поселился на юге страны, поблизости от Ниццы, в знаменитом месте Сен-Поль де Ванс, где жили многие художники. Мне доводилось бывать в его замечательном двухэтажном доме. Там был сделан лифт, чтобы ему было удобно подниматься в мастерскую на второй этаж. Я вспоминаю, как 1969 году, первый раз приехав в дом Шагала, я некоторое время внизу должна была ожидать мастера — он как раз работал на втором этаже в мастерской, и ему нужно было спуститься ко мне на этом лифте. Двери открылись, он вышел, поздоровался со мной и, улыбаясь, спросил: «А я похож на клоуна?». Это был очень неожиданный вопрос, и я ответила: «По-моему, нет». Одной из любимых тем Шагала была тема цирка. Он написал великое множество картин на эти сюжеты. Клоун был для него персонаж очень важный, он понимал людей цирка, но он понимал их как людей, которые живут в каком-то полуреальном пространстве, в тесной связи с животными и с полетом. Недаром он так любил изображать танцовщиц на лошадях, которые летят вместе с лошадью в каком-то танце. Цирк — это мир чудес, там совершается что-то, чего не может быть в реальности, и это полностью совпадает с тем, к чему привержен был сам Шагал. Кроме того, цирк — это красочный мир, а Шагал очень любил цвет, неожиданные сочетания, поэтому ему нравилось придумывать одежду клоуна, одежду танцовщицы и всю ту пеструю толпу, которая населяет цирк, а почти все его цирковые картины многофигурны. «Всадницей на красной лошади» 1966 года можно просто любоваться, «Цирк» 1979 года — удивительно музыкальная картина, просто хоровое действо, в котором участвуют и зрители, и сами артисты.

Примерно за год до смерти Шагал написал картину «Великий цирк», она хранится в частном собрании. Здесь действительно какое-то массовое действо, которое по своей массовости, по включенности большого количества людей носит почти религиозный характер — это люди, охваченные одним чувством. Я думаю, что подобное единение людей, когда происходит что-то захватывающее и необычное, испытывал каждый, кто бывал в цирке. Небывалое ощущение от вовлеченности в происходящее на наших глазах чудо, или какой-то цирковой номер, в котором человек выкладывает все свои и психические, и физические возможности, — в этот миг весь цирк замирает, он един в том чувстве, с которым смотрит это действо. Чувство эмоциональной всеохватности, которое есть в цирке, было очень близко художнику.

В 1973 году в Ницце открылся музей Шагала, он собран как некое библейское послание, то есть в нем выставлены картины, написанные на библейские сюжеты. Шагала всегда интересовала Библия, но особенно много он занимался этими сюжетами начиная с 60-х годов. Я была в этом музее и помню, как поразил меня очень большой размер этих картин. Особенное впечатление на меня произвели две работы — «Лествица Иакова» и «Моисей со скрижалями и золотой телец».

В «Лествице Иакова» изображена лестница, которую воздвиг Иаков, в ней двенадцать ступеней — это путь к Христу, но одновременно это лестница, по которой Христос должен спуститься к людям. Мы видим маленькие фигурки в белом, которые населяют лестницу, но самое главное в этой картине — пейзаж Витебска.

Замечательная картина «Моисей со скрижалями и золотой телец» невероятно многофигурная. Меня всегда поражает мастерство Шагала в такого рода сюжетах! В правой части картины находится Моисей со скрижалями Завета. Известно, что эти две таблицы он получил от Бога и на них написаны десять заповедей. Во гневе, видя свой народ неправедным, поклоняющимся золотому тельцу, Моисей разбивает эти скрижали, но потом получает их от Бога снова и снова приносит своему народу. Замечательно изображена толпа. Если вы вглядитесь в нее, вы определите каждую фигуру, каждое движение каждого героя. Это огромная массовая сцена в огромном космическом пространстве. Старый художник, а остается еще более десятилетия до конца его жизни, видимо, приходит к удивительному всеохватывающему ощущению мира как огромной, населенной людьми вселенной, где следует говорить только о самом главном, что у нас есть в жизни, поэтому он обращается к библейской мудрости и сам выступает, если хотите, в виде пророка, вещающего о том, как нам следует жить.

В нашем музее есть три картины, подаренные дочерью художника Идой Марковной Шагал и его женой Валентиной Георгиевной. Они поступили к нам в 1990 году, через три года после того, как у нас состоялась выставка Шагала.

Картину 1947 года «Ноктюрн», очевидно, Шагал писал еще в Нью-Йорке, перед возвращением во Францию. В верхней части картины мы видим красного коня, который несет семисвечник с зажженными свечами. На коне распростерта невеста в подвенечном платье, в ногах у нее лицо Шагала, обращенное в обратную сторону. Мы помним, что Белла умерла в 1944 году. Картина написана в 1947, то есть через три года мастер еще не оправился от этой утраты, он в ногах у своей возлюбленной, но он уже в другом мире, поэтому его голова повернута в сторону. Вся картина в цвете пожарища. Мы видим красное, как бы горящее дерево, символическую, важную для живописи Шагала фигуру петуха и Витебск, который был практически уничтожен во время войны, в том числе очень пострадал дом Шагала. Здесь художник изображает свою родину — родной дом и столь узнаваемую Покровскую церковь.

Другая картина — это «Белая лошадь», которую можно было бы назвать синим сновидением — невеста с обнаженным младенцем на фоне белой лошади. Интересно, что как раз в этой картине присутствуют все символические образы Шагала: и человек-виолончель в небе, и клоун с лицом Шагала и букетом цветов.

И, наконец, одно из самых удивительных полотен Шагала его позднего периода «Художник и его невеста». Эта картина — дар Валентины Шагал. Я бы сказала, что она особенно интересна сочетанием двух миров. В левой части картины изображены Эйфелева башня и Собор Парижской Богоматери — это приютившая Шагала Франция. Справа — Витебск. В левой части картины — фигура художника и припавшая к его ногам женщина, невеста, муза. Очень интересна маленькая группка людей в центре картины, на светлом фоне — это скрипач, акробат, трубач и еще какой-то музыкант — они идут по этому полотну, и возникает поэтический образ, который не передашь словами. Эти музыканты напоминают мне музыкантов в картине Федерико Феллини «8 с половиной». Очень интересно, что в небе кувыркаются какие-то люди, а в центре изображен абрис — мать с младенцем и перевернутый лик Шагала, как подпись. Это одна из последних его картин, он уже уходил в другой мир.

Марк Шагал скончался 28 марта 1985 года в Сен-Поль де Вансе. Его внучка рассказывает, что последние несколько месяцев жизни он провел в кресле-качалке. И вот 28 марта его поднимали в этом кресле на второй этаж, и когда двери открыли наверху, он был уже в другом мире. Он ушел в движении наверх. Андрей Вознесенский, узнав об этом, сказал, что движение полета характерно для всего искусства Шагала, и как правильно случилось, что и в другой мир он ушел в этом состоянии.

Буквально на следующий день мне позвонили из Литературной газеты и спросили: «Скажите, вы напишете некролог?». Я сказала, что некролога я не напишу, я напишу просто, что думаю о смерти Шагала. На следующий день я прислала им небольшую статью, и ее тут же напечатали. А еще через день после ее публикации мне позвонил заместитель министра культуры и спросил меня: «Ирина Александровна, а вы в самом деле считаете, что Шагал — русский художник?». Я ему сказала: «Да, я так считаю, вне зависимости от того, что бо́льшую часть своей жизни он прожил не в России, вне зависимости от того, что он скончался не в России». Но ведь такова была судьба и Рахманинова, и Шаляпина, и Бунина, они тоже жили вне России и скончались в чужих странах, но от этого они не перестают быть крупнейшими деятелями русской художественной культуры.

Вопрос о том, чей художник Шагал — русский, французский или еврейский — иногда до сих пор ставится в каких-то книгах, и совершенно напрасно. Этот вопрос Шагал решил для себя и для всех, я считаю, давным-давно. В 1936 году в одном из писем он написал: «Меня хоть в мире и считают интернационалом, художником всего мира, и французы берут в свои отделы, но я себя считаю русским художником, и мне это так приятно».

Выставка творчества Шагала в нашем музее в 1987 году была очень важным, я бы сказала, этапным событием во всей истории выставочной деятельности нашего музея, и даже, я думаю, всей страны. Это было событие, которое свидетельствовало о том, что в жизни страны произошли очень большие перемены не только в области политической или экономической, но и в области духовной. Открылись возможности, которых не было раньше, и в этом смысле фигура Шагала, художника со столь непростой судьбой, являлась образцом того, что в это время переживали мы все. Не забудем, что это был второй год перестройки.

Ирина Антонова и Марк Шагал в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1973. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Я познакомилась с Марком Шагалом совершенно случайно. Меня пригласил в гости директор Лувра, который, как все руководители этого замечательного французского музея, жил в самом здании Лувра. Эту служебную квартиру каждый директор, когда он уходит с должности, оставляет следующему. И вот однажды господин Шатлен, тогда директором был он, пригласил меня на дневной завтрак, я пришла и увидела единственного гостя — Марка Захаровича Шагала. Это была неожиданность и огромная радость для меня, я никогда и не надеялась увидеть этого великого мастера. Мы с ним тогда очень долго говорили, и он сказал, что обещает в какой-то обозримый срок приехать в Россию, что он и сделал в 1973 году. Но еще до того, в 1969 году, мне довелось побывать у него на юге Франции, в Сен-Поль де Вансе. Там я увидела большое количество картин, о существовании которых не подозревала. Он мне многое показывал, что-то принес из своей мастерской. Тогда-то у нас и состоялся разговор о возможности сделать его выставку у нас в музее. Он мне подарил книгу. Это, наверное, самая полная, самая лучшая монография о его творчестве. Ее написал искусствовед Франц Мейер, муж Иды Марковны Шагал. Марк Захарович оказал мне честь: он сделал не только надпись, но и рисунок-посвящение мне. Эту книгу я храню как одну из очень дорогих для меня вещей.

Он был замечательно обаятельный человек в общении. Очень живой, подвижный. Он плохо говорил по-русски, то есть он говорил свободно, но делал ошибки в склонениях, спряжении, но это тоже было обаятельно.

В свой первый визит в 1973 году сам Шагал подарил нам 75 литографий. Некоторая часть из них посвящена Маяковскому, которого он очень любил и очень уважал. Сейчас эти вещи хранятся в нашем собрании. Я думаю, это не покажется нескромным, но после встречи с Марком Захаровичем у нас завязались добрые отношения. И не только с художником, но и с его семьей. Я подружилась с его женой Валентиной и с его дочкой Идой.

Впоследствии я несколько раз бывала в Париже у Иды Марковны. Она тогда уже довольно тяжело болела. В первый раз я приехала к ней вместе с дочерью Ильи Эренбурга, большого друга этой семьи, и Ида Марковна разрешила мне порыться в ее большом шкафу, который буквально был наполнен рисунками Шагала, его юности, 1911–1913 годов. Многие она просто подарила нам. В дальнейшем мы сделали целую выставку из этих рисунков, назвав ее «Неизвестный Шагал». У нас и сейчас часто запрашивают такие редкие, интересные и важные для биографии художника рисунки.

Мы сделали первую выставку Шагала в России в 1987 году. Я обещала ему эту выставку, но он уже к этому времени умер. Я много лет, буквально каждый квартал, обращалась в министерство, но мне не отказывали впрямую, а говорили: «Давайте не сейчас, давайте подождем, вот не сегодня», — и так далее, и когда я ее выпросила, он уже умер. Это были годы перестроечные, но все время, пока мы ее готовили, было опасение, что все вернется на круги своя и запретят. Около шестидесяти рисунков пришло из Франции, что-то было из русских музеев. Выставка была воспринята замечательно. Приехала Валентина Шагал. Много времени с нами проводил поэт Андрей Вознесенский, который сделал фильм о выставке.

Я не смею назвать Марка Захаровича другом, скорее, он для меня был великий художник, а я для него — директор музея, который любил его творчество.

Ирина Александровна была знакома со многими интересными людьми, и когда мы говорили о любимых ею художниках, будь то Оноре Домье или Марк Шагал, и я ловила себя на ощущении, что она знала всех — и да Винчи, и Матисса, и Пикассо. Как это вы его не знали! — притворно удивлялась я, и она разводила руками — будто и правда — неловко, что не знала.

Она рассказывала мне о Рокуэлле Кенте, с которым поддерживала дружеские отношения и называла его «граф Кент» по имени персонажа из «Короля Лира» Шекспира. Помню, я, побывав на выставке Александра Дейнеки на Крымском валу, сказала об этом Ирине Александровне, и она радостно воскликнула, что очень хорошо его помнит. «Расскажите!» — попросила я. «А что рассказывать? Он был большой такой человек, часто приходил в музей и всегда заходил ко мне». Так же скупо она говорила об очень многих своих знакомых, совсем личными историями она не любила делиться. О ком рассказывала больше и охотнее, так это об Александре Тышлере.

Александр Тышлер

Я помню, как Александр Тышлер однажды позвонил мне и в полном восторге стал рассказывать, как его ограбили. Я не сразу поняла, что же вызвало такое его воодушевление, а потом разобрала, поскольку он несколько раз повторил, что украли в числе прочего его статуи — дриады, своеобразные деревянные русалки, которые он делал из тонких стволов дерева. И то, что их украли, поднимало его творчество в его глазах до уровня признания.

Многие сейчас не знают имени этого художника, а между тем уже в 20-х годах он был известен, но за всю длинную, а он прожил 82 года, жизнь и слава его, и отношение к нему менялись.

Значение творчества Александра Тышлера определяется в первую очередь его неустанными поисками нового художественного языка. На протяжении всей жизни он искал и находил новые решения для своего творчества, и в этом плане он очень важен для искусства сегодняшнего дня, когда художники всего мира продолжают эти поиски. Очень ярко это движение началось во время колоссального по своему масштабу исторического перелома начала двадцатого века, который принято обозначать, разбивая на периоды, словами «модерн», «авангард» и так далее, а ведь речь идет именно о создании нового художественного языка. Если мы вспомним, в истории искусства случались глобальные переломы, но в начале XX столетия сменилось не только искусство, но сама жизнь. Тышлер в те годы не был одинок, рядом с ним работали крупные мастера и в России, и за рубежом, однако он нашел свой язык, который, конечно, имеет общее сходство с выразительными средствами, найденными другими художниками, но обладает удивительными, свойственными только ему качествами и в плане сюжета, и в плане художественной формы.

Пластические искусства — живопись, графика и скульптура — сейчас находятся в очень сложном положении, более того, говорят даже, что пластические искусства «как бы умирают», «закончился их этап», что, начиная с фотографии, кинематографа, телевидения и интернета, им на смену пришли некие новые формы, которые мы не можем назвать пластическим искусством. Все это — процесс поиска нового языка в искусстве, он продолжается, и это не должно нас пугать. Разговор о том, что искусство исчезает как форма взаимодействия человека с окружающим его миром, не беспочвенен. Возникает огромный вал продукции, которая по-прежнему показывается в выставочных залах, в музеях, но искусством эта продукция, по существу, не является. Когда я об этом говорю, то я не имею в виду ни одной уничижительной интонации, ни одного уничижительного определения, совсем нет, я говорю о рождении совершенно нового. Мы не нашли еще этому названия, оно придет со временем, как мне кажется, но уже ясно, что огромные массивы скульптуры и живописи, заполняющие сегодня залы, выполняют какую-то иную роль. Я даже не всегда могу себе представить, где они находят себе пристанище, когда заканчивается выставка. Как правило, они огромны по масштабам, они имеют, как говорится, свои законы соотношения размеров и форм. Повторяю, чтобы было ясно, речь идет не о «плохом» искусстве, а о возникновении какой-то новой реалии.

Я не настаиваю, но мне так кажется, что в разговоре о Тышлере нельзя не думать о кризисе искусства, без драматизации этого кризиса, так как период перемен неизбежен.

Александр Тышлер, 1960-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Тышлер один из немногих художников, кто создал полностью новый художественный язык. Все элементы этого языка были известны и раньше, но не в том сочетании, какое он предложил. Конечно, в искусстве пользуются и пользовались метафорой и метафорическим подходом, но так, как это делал Тышлер, вы с трудом найдете у других мастеров. Очень часто, и об этом даже посетители нашего музея пишут в «Книге отзывов», мы теряемся в поисках смысла и содержания в его картинах, мы их не понимаем, хотя пытаемся разгадать, даем им множество определений, но ни одно из них не является достоверным, а некоторые работы так и остаются загадками. Это очень сложный язык для понимания. Конечно, он писал и просто пейзажи, и очень любил их писать. Ездил в Поленово, ездил в Армению. И картины, привезенные оттуда, я бы сказала, написаны в традиционной манере. Также он очень много работал в области портрета. Его портреты изумительны по глубине, содержательности, тоже очень загадочные, непонятные, но все-таки это портреты, а вот многие его композиции или циклы, которые он создавал, очень сложно объяснить и очень непросто рассказать о них зрителю.

Однако даже если мы не всегда понимаем сюжет, который Тышлер нам показывает, не можем разгадать, что происходит на полотне, тем не менее общий настрой его творчества, по-моему, очевиден.

У Тышлера есть две главные, сквозные темы: одна из них — трагедийное восприятие мира. Иногда это драматические сюжеты, очень многие из них — открытая трагедия, которая не может не волновать, не может не потрясать зрителей, это страшные лица, страшные ситуации. Другая — лирическое восприятие мира, прежде всего через женские образы, но не вообще женщин, а двух очень близких ему, которые стали его женами. Это его первая жена Анастасия и вторая, на которой он женился после смерти первой, Флора. Два замечательных, каждая по-своему, человека. То, что они дали ему очень много, мы видим на их портретах.

Тышлер всего себя отдавал работе. Он был одним из основателей общества станковистов. Много занимался графикой, это была для него возможность выражать свои мысли, а также отображать исторические события, которым он был свидетелем. Правда, не обо всем он говорит привычно для нас, но все-таки это та реальность, которая имела место. Художника Тышлера отличает очень открытая гражданская позиция, он не остается равнодушным, не является наблюдателем, он всегда в гуще событий. А вместе с тем у него много фантазийного, то есть того, чего не бывает в жизни — особенно поражают его плетеные корзинки-домики, в которых находятся люди и животные. Что это? До сих пор ни у одного исследователя мы не нашли объяснения, да и сам Тышлер никогда об этом не говорил, он так и ушел, не раскрыв очень многие свои сюжеты.

Я думаю, что важную роль в том ракурсе взгляда на мир, который характерен для его творчества, даже при том, что ему были свойственны и ирония, и улыбка, и довольно жесткий сарказм, сыграли драматизм и трагедия начала XX века. Он сам говорил, что очень большую роль сыграло его детство, ощущение жизни как ярмарки, театра и зрелища.

Тышлер любил вспоминать о своем детстве, о том, как он жил в большом дворе в южном городе Мелитополе, и его детство было по семейным обстоятельствам как будто бы счастливым. Рядом с его семьей жили семьи ремесленников разных национальностей: русские, украинцы, евреи и даже турки. Все жили дружно, но каждая семья отличалась своим миром и своими обычаями. Все это легло в основу многих живописных серий художника. Он вообще работал сериями, многократно разрабатывая каждую тему.

Во дворе, где жили Тышлеры, изготавливали бочки, стулья, и даже, как вспоминает Тышлер, гробы. Во дворе проходила очень важная часть его жизни, потому что он включался в эту ремесленную деятельность, соседи ему позволяли что-то раскрашивать, расписывать, и он с удовольствием это делал. На продажу свои изделия многие ремесленники носили на голове. Они казались маленькому Тышлеру волшебниками, и многие герои его картин несут на голове как будто бы всю свою жизнь.

Один искусствовед обозначил искусство Тышлера как «пластический мифологизм», потому что в его работах отображены очень глубокие понятия — дерево, женщина, труд — они находят у него свою пластическую форму. И его герои — люди его детства — создают мифологическую основу его творчества.

Семья Тышлера была огромная — восемь детей, и он самый младший. Один его брат был силачом и гнул подковы, другой работал в типографии, и был привлечен за революционную деятельностью. Однажды к ним даже пришли с обыском и перевернули весь дом, что для маленького Саши было очень ярким впечатлением и заложило в его творчество два начала — утверждающей себя жизни и постоянной опасности. Эти ощущения были характерны для всего XX столетия, а Тышлер был ровесником века, и трагизм есть во всех, даже очень спокойных и радостных работах художника. Все его три брата погибли в результате войн и революций. Третий — уже в 1942 году, от рук фашистов.

Я бы сказала, что Тышлер обладал ярким общественным темпераментом, особенно это проявилось в 20-е годы, недаром в 1928 году именно он создал знаменитый плакат против антисемитизма «Антисемитизм — сознательная контрреволюция. Антисемит — наш классовый враг». Огромная, очень выразительная композиция, которая была издана многотысячным тиражом. У него было свое отношение к тем событиям, которые происходили вокруг него. Это хорошо видно в серии саркастических рисунков, связанных с батькой Махно, — «Махновщина», где атаман, например, может отдыхать в гамаке. Есть особое отношение и в многофигурной графической работе «Радиооктябрины» — фундаментальной вещи 1926 года. Какая же она сложная в интерпретации! Хотя, что Тышлер хочет сказать, в общем-то, я думаю, понятно. Рисунок посвящен дню рождения радио, а октябринами в те годы пытались заменить традиционные старые церковные крестины. Однако в этой толпе праздничного ничего нет, мы чувствуем где-то даже агрессивный напор в жутковатых фигурах, стоящих под реющими флагами, флажками и трубами.

В Москву Тышлер приехал в 1921 году и, как он сам вспоминал, начал с беспредметных композиций: «Я вплотную приступил к изучению цвета, снял с него шкурку и вынул косточку, и оставил его в чем мать родила. Я его всего в своем сознании и ощущении обнажил, лишив его определенной, какой-то случайной формы. У меня остался один спектр. В спектре есть два цветовых лагеря разного напряжения, ощущения и воздействия на глаз и нервную систему. Особенно мне помогли в этом смысле труды Бехтерева. Красный цвет со всеми его оттенками отличается, прежде всего, своей напряженностью. Синий цвет — пассивностью. Если взять пространственное расположение любых линий, то можно заметить, что вертикали по отношению к горизонталям находятся в напряженном состоянии. Поскольку диагональ имеет склонность переходить то в вертикаль, то в горизонталь, в диагональ укладываются одновременно красный и синий цвет. Я показал эти свои работы на первой дискуссионной выставке».

Тышлер не пошел по пути абстракции, он понимал значение великих абстракционистов, таких как Кандинский, Малевич, Мондриан, но все же практически он не использовал этот метод. Он изучал соотношение цвета, его энергии, мощности, но не делал его содержанием своего искусства. Он выбрал другой путь.

Одна из тем Тышлера — человек на земле. Его серии «Провинция», «Соседи» — это рассказы о детстве, жизни, людях вокруг него, повествование о мире, окружающем маленького, а потом и взрослого Александра Тышлера. В серии «Соседи» как на старинной фотографии замерли фигуры людей. Женщина у него всегда является хранительницей очага. На ней держится все, и от этого на головах женщин появляются странные огромные конструкции, из которых прорастают дети и весь мир.

Как все-таки интересно проявляются некоторые сюжеты у крупных мастеров! Тышлер делает несколько замечательных крупных листов «Расстрел голубя». Здесь мы видим конфликт добра и зла, при этом добро беззащитно, а зло вооружено. Тышлер в этой работе обращается к своим предшественникам — к Пикассо и даже к Гойе, к его знаменитой картине «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1803 года». То есть это линия тянется еще с начала XIX века вплоть до нашего времени, и у Тышлера она возникает уже на новом уровне. Видно, что он не прилепляется только к сегодняшнему дню, он видит шире и масштабнее все, что происходит вокруг него.

Тышлер был тесно связан с реалиями жизни, идущими от детства, от быта, от вещей, сотворенных руками человека, сильна была его связь и с драматическими и даже трагическими событиями, происходившими в то время в обществе, но была у него и замечательная линия лирического и удивительно теплого отношения к миру. Больше всего это проявилось в его пейзажах и в его портретах.

Его портреты — это серия свидетельств восхищения женщиной, любви к женщине, которую он показывал не только в живописи и рисунке, но и в скульптуре. Меня поражают портреты первой жены Тышлера, Анастасии. Я не знаю, какой она была, но меня восхищает значительность ее образа. Я знаю несколько изображений, почти все они даны в одном повороте, не меняется ее поза, но портреты совершенно разные, и глаза Анастасии по-разному фиксируют что-то или не фиксируют, смотрят как бы мимо. Очень значительные портреты, великолепные! Я знаю, что один искусствовед назвал одним из лучших портретов XX века — ее «Портрет со шпильками». А ведь есть еще «Портрет с птицами»! «Портрет Анастасии Степановны Тышлер с вуалью» — замечательный по глубине, красоте и внутренней сосредоточенности. Удивительное мастерство художника. А ведь это 1926 год, то есть Тышлеру нет еще тридцати лет, и он пишет такой портрет! Его профессиональный уровень здесь совершенно поразителен! Мы можем видеть, как художник опирается на реальность, а так как Анастасия Степановна была прекрасной портнихой, он создает ее поэтический образ под вуалью, в сделанной ею шляпке, в виде загадочной незнакомки. С этим портретом Тышлер выступил на второй выставке общества станковистов. Вместе с Давидом Штеренбергом[18] он был воодушевлен идеей создания новой живописи, которая бы была актуальна, современна, интересна и важна для зрителя.

Любимая тема Тышлера — женские образы. Они трансформировались в женщин со свечами на голове, с балаганчиками, где лицо заключено как бы в коробочку или в сцену. В них показана поразительно простая правда — женщина несет на своих плечах, на своей голове, на себе, весь мир. Как он умеет скомпоновать предметы, которые выбирает для этих прекрасных портретов! Эти предметы интересно рассматривать. Когда появляются свечи — это более или менее понятно, они зажжены в честь дня рождения или какого-то другого торжественного события, но есть и загадки, которые Тышлер нам предлагает.

Изображения женщин с чем-то на голове — это портреты Флоры Яковлевны Сыркиной, второй жены Александра Григорьевича. Я с ней училась в одной школе, и ей я обязана тем, что поступила в ИФЛИ. Потом мы много общались, и через нее я все время узнавала о работах Александра Григорьевича. Однажды он подарил мне необычную скульптуру. Это был другой женский мир Тышлера, воплощенный в дереве. Он оказался совершенно замечательным скульптором, необыкновенно оригинальным. Созданная им серия дриад — это женские образы, которые выглядывают, как бы освобождаются, из стволиков. Это не только скульптура, но и живопись, потому что Тышлер с большим мастерством сочетает необработанную поверхность дерева и живописную раскраску костюмов и лиц, заключенных в деревянную оболочку дриад. Они несут в себе монументальную установку, несмотря на небольшой размер, и тоже несут в себе целый мир.

Александр Тышлер и Флора Сыркина в мастерской, 1965. © Из архива Михаила Каменского

Дриады связаны с его домом в Верее, который он купил, получив Сталинскую премию. Он очень любил там бывать. В окрестностях Вереи, видимо, он и находил коряги и деревяшки, которые своей формой подсказывали художнику скульптурные изображения. Это игра, фантазия, он был во многом художником-шутником, называл свои рисунки «капричос» — фантазии. Рисовал, например, корову в шляпе с вуалью, сидящую в кресле, или «Похищение Европы», которая похищается с большим комфортом, сидя на диване на спине быка. Это особая озорная сторона его творчества, выхватывание смешных, нелепых эпизодов из реальности, которые заставляют зрителя не только удивляться и ломать голову над его работами, но и просто улыбнуться. Игровое восприятие жизни, иногда даже сюрреалистическое, конечно, у него было очень своеобразного плана. Он прикасался к этому источнику интуитивно, не будучи сюрреалистом. Его метафоры всегда оставляют возможность свободных ассоциаций и интерпретаций.

В 30-х годах у Тышлера появляется большее пространство в картинах, и человек оказывается заброшенной маленькой фигуркой в огромном мире, который равнодушно встречает его. Очень интересны композиции, когда он располагает фигуру почти у границы полотна и оставляет большую пустоту, отчего появляется ожидание какого-то продолжения. Часто в этом мире бредут женщины, несущие на головах корзинки с младенцами. Это очень дружелюбные картины, но, несмотря на их радостность, например работу Тышлера «Материнство», изображающую как раз мать с двумя корзинками с младенцами на голове, раскритиковали, обвинили в формализме, и с этого начался вынужденный отход Александра Григорьевича от выставочной деятельности. Впрочем, это вплелось в контекст того времени.

В 1933 году вышла книжка Осипа Бескина[19] «Формализм в живописи». Она была очень маленькой, но произвела большой эффект. Среди художников, таких как Филонов, Лабас, Истомин, Удальцова, автор упомянул и Тышлера. Он обвинил его в том, что мы не видим в его картинах реалистического воспроизведения мира, а только всяческий отход от реализма: «пейзаж, картина с миражом города на горизонте. На переднем плане фигура идущей женщины, на голове у которой две поставленные одна на другую люльки с младенцами. Очевидно, этот головоломный трюк призван выразить любовную осторожность материнства. В картине полное отсутствие какой бы то ни было социальной опосредованности, отрицание реальности заходит так далеко, что в этом произведении отсутствует какая бы то ни было психологическая разработка. Только символ, знак, субъективистски выдуманный, намекают на общечеловеческий смысл сюжета».

В 30-х годах закончилось свободное творчество, от художников стали требовать, чтобы искусство создавалось по распоряжению партийных начальников и было понятно любому человеку. Искусство не должно было быть сложным и говорить намеками, оно должно было быть простым. То, что не отвечало этому, получало клеймо буржуазного, вредного искусства. В 1932 году выходит особое постановление правительства, запрещающее существование художественных объединений, и возникает один общий творческий союз художников, куда Тышлер и вступает. Он продолжает работать, но через год выходит книга Бескина. Бескин — главный инспектор по делам ИЗО Наркомпроса, и ясно, что это не частное мнение, а директива и послание художникам, чтобы дать им понять, чего от них ждут.

Наступил печальный период, который можно назвать периодом насаждения соцреализма, то есть искусства, идущего навстречу идеологическим установкам. Не искреннее устремление художников, а конформистское отношение к творчеству — то, что сегодня нужно, об этом и будем говорить и писать. Советское искусство того времени отражало определенные стороны бытия человека. Выставочные залы заполнили ура-патриотические произведения. При этом все прекрасные художники продолжали работать — и Дейнека, и Гончарова, и Фаворский, но часто они вынуждены были уходить в книжную графику. Тышлер в это время ушел в театр. Он оказался очень востребованным театральным художником, и именно за работу над спектаклем и получил Сталинскую премию.

Надо сказать, что театр был ему показан самой его природой, и он виден во многих его картинах. В «Лирическом цикле» в плетеных корзинах живут все его персонажи. Корзина разделена на три яруса: внизу видны морды ослов, в среднем — лица мужчин, а в верхнем — голуби, птицы, но хочется сделать предположение, что речь идет о человеческом психологическом устройстве. Рядом находится женская фигура, которая, возможно, все это в корзине перемешивает. Мы видим, что у него действительно «весь мир — театр». Эту замечательную плетеную корзину в 1928 году Тышлер поместил на сцене, в спектакле по пьесе Лопе де Вега «Овечий источник», поставленной в Минском еврейском театре. Была сооружена огромная конструкция, корзина, которая вращалась и представляла собой площадь в маленьком испанском селении. Очевидцы вспоминают, что это захватывало воображение.

Самые знаменитые театральные работы были сделаны Тышлером в ГОСЕТе — Еврейском театре в Москве. Наверное, уже нет людей, которые бы видели Михоэлса в «Короле Лире» с декорациями Александра Григорьевича Тышлера, а я несколько раз была на этом спектакле. Я видела его уже где-то во второй половине 40-х годов. Я очень много посещала еврейский театр. Это был очень сильный театр с очень хорошими артистами. Например, Вениамин Зускин играл шута вместе с Соломоном Михоэлсом — они были адекватны друг другу по мастерству, совершенно незабываемая пара. Надо вам сказать, что у Михоэлса была очень интересная речь. В это же время я увлекалась Александром Остужевым — это был артист Малого театра, который говорил чуть нараспев, как бы выпевая роль. Интересно, что и у Михоэлса была такая же манера, в самом голосе была такая модуляция. Он был совершенно грандиозен и, как мне казалось, очень похож на короля Лира. Может быть, Шекспир видел его моложе и каким-то другим, этого я не знаю, но мне казалось, что Михоэлс и есть Лир, что он играет самого себя. Это был замечательный спектакль! В 1935 году в Москву приехал английский актер Гордон Крэг и чрезвычайно высоко оценил этот спектакль.

Очень интересно Тышлером было выстроено пространство на сцене. Действие происходило как будто бы в некой коробке, и весь мир представлялся заключенным в нее. Очень сильное впечатление! Деревянное пространство — сцена на сцене, на помосте, двери которого раскрывались, — стояло на мощных фигурах, которые несли его как Кариатиды. Эта декорация, как она мне сейчас вспоминается, уже сама по себе была театром. Сама конструкция несла в себе образ, и я была уверена, что так оно и было при Шекспире. Я тогда думала, что, наверное, Тышлер где-то узнал, как это было, и сделал также. Я помню это ощущение, когда поначалу все так странно, непривычно, необычно, а потом думаешь: «Вот так, наверное, и было в знаменитом театре, где играл сам Шекспир!» Я ходила на все эти спектакли. Это было из самого-самого в Москве.

ГОСЕТ был очень сильным театром в Москве тогда. Парадоксально, что в центре Москвы на идише играли Шекспира, и вся Москва ходила, понимала текст или нет. Но, мне кажется, все-таки многие понимали! Народ грамотный был, читали много. Этот театр всегда был переполнен. Там шли изумительные спектакли. Рядом с Михоэлсом появились прекрасные молодые артисты. Они хорошо набирали молодежь, и ребята вписывались в этот театр. Когда Михоэлс погиб в 1948 году, то вскоре и театр прекратил свое существование. У нас хранится изумительный портрет Михоэлса, который сделал Тышлер. Великолепный портрет! Вдохновенная, откинутая голова — именно таким мне Михоэлс и запомнился.

Я была страшным театралом и любимые спектакли посещала много раз. Скажем, в спектакле «У врат царства» по Генрику Ибсену Василий Иванович Качалов играл чуть реже, чем раз в месяц. Примерно шесть спектаклей в год, и я была на всех. Доставала билеты всеми правдами и неправдами. Так же как на спектакль «Таня» с Марией Бабановой в театре Вахтангова вся Москва ходила.

В 1947 году в ГОСЕТе буквально прогремел новый спектакль «Фрейлехс», я его тоже очень много раз смотрела. И он стал последней премьерой Михоэлса. Это было веселое представление, не оперетта, конечно, но музыкальный спектакль с танцами, очень привлекательный, была в нем внутренняя раскрепощенность, свобода, какое-то особое настроение. Михоэлс и Тышлер за него получили Сталинскую премию.

По-моему, в 1947 году мой знакомый мне сказал: «Давайте поедем к Михоэлсу 31-го числа, вечером там все будут, а я-то поеду днем, хочу его поздравить, поедемте со мной». Я говорю: «Как же так, я ведь не знакома, как я поеду?». «А, ничего, как поклонница поедете». Я говорю: «Я не могу», — а теперь так жалею, что не поехала. Ужасно! Я спросила тогда: «А что там будет?». Он говорит: «Ничего, он будет дома, будут приходить, поздравлять и все такое».

Еще из интересного, относящегося тоже к ГОСЕТу: в 1942 году во время представления «Короля Лира» в Ташкенте случилось землетрясение. Это был май месяц. Идет «Король Лир» с Михоэлсом и вдруг начинается… Ничего не рушится, в какой-то момент только посыпалось что-то с потолка, но публика не тронулась с места, а он играл, как если бы ничего не было — говорил, ходил, и все сидели! Когда все закончилось, тогда там бог знает что началось. Но во время спектакля никто не тронулся с места. Можете себе представить! 1942 год, май месяц, Ташкент. Там прошло пять или шесть спектаклей, на каком именно это случилось, не могут установить, но это было. Любопытно, правда?! Такова сила искусства.

Театр во время войны — это нечто особенное должна вам сказать. Я много посещала театр во время войны в Москве. Я многое помню. Были отдельные концерты в Колонном зале, когда просто выступали великие артисты, были спектакли театральные.

Тышлер работал и для цыганского театра «Ромэн». Сохранились рассказы, как артистка Ляля Чёрная сидела во время спектакля — может быть, даже исполняла арию Кармен — на деревянном быке. Думали все, что не могло такого быть, что-то путают, но вдруг мы нашли у себя в музее эскиз Тышлера, рисунок этого деревянного быка и Ляли Чёрной, и бык там стоит на двух бочках. Я этот спектакль сама не видела, но Ляля Чёрная была потрясающая и очень знаменитая артистка в те годы, я ее хорошо помню.

Вернисаж выставки «Произведения Александра Тышлера. Живопись, скульптура, графика, театральные эскизы» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1966. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Мне кажется, нельзя сказать, что Тышлер ушел в театр в том смысле, что «нельзя писать что хочу — уйду в театр». Театр был ему показан с самого начала, он театральный человек, и его метафорический язык был создан для театра. Разумеется, и для искусства другого типа, но в театре он был органичен. Немножко зная Александра Григорьевича, позволю себе сказать, что он был настолько внутренне независим и самостоятелен, он мог делать все что угодно. Он был очень артистичен в поведении. Он был маленького роста, всегда носил бабочку или что-то изящное, и был так артистичен в движениях, что вы могли бы принять его за актера, если б где-нибудь его увидели просто так. Он был человек большого обаяния.

В какой-то момент Тышлер уехал жить в Верею. Дело в том, что когда он получил Сталинскую премию, он смог построить там дом, и потом жил в основном там. И там он делал то, что хотел, в том числе писал обоймами станковую живопись. Но его волновало разное — и графика, и театр, и я думаю, что во всем этом заключалась его какая-то внутренняя жизнь.

История Александра Тышлера в нашем музее начинается с 60-х годов, с оттепели. В то время многое было сказано об ошибочности пути, который на каком-то этапе проводила центральная власть, и наш музей смог провести целый ряд выставок, и в том числе, в 1966 году, мы сделали выставку Тышлера. Она собрала огромное количество людей. На ее открытие пришел целый ряд самых выдающихся наших художников, искусствоведов, было очень много деятелей культуры. Я вспоминаю и балерину Майю Плисецкую, и композитора Родиона Щедрина, и писателя Илью Эренбурга, художников, таких как Александр Дейнека, Андрей Гончаров, Дементий Шмаринов, Орест Верейский. Выставка прошла с большим успехом и интересом публики. Это было действительно событие в культурной жизни Москвы. Очень много простых посетителей, и крупнейшие художники и деятели культуры написали хорошие слова в нашу «Книгу отзывов». И выставка запомнилась очень надолго.

На выставке «Произведения Александра Тышлера. Живопись, скульптура, графика, театральные эскизы» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1966. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Я могла бы описать характерный для этого времени эпизод. В какой-то день, пока выставка еще шла, я была в Колонном зале Дома Союзов на очередном совещании Министерства культуры, и в антракте в фойе меня увидела наш министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева. Я положительно относилась к этому министру. У нее, может быть, не было достаточных знаний, необходимых для этой должности, но было, по крайней мере, желание что-то делать, и люди, которым она как-то доверяла, могли рассчитывать на ее помощь. Скажем, 1963 году она помогла нам сделать выставку знаменитого французского художника Фернана Леже! Она получила уверение, во всяком случае от меня, как директора музея, что это хороший художник, что его делать надо. А вот с Тышлером на первый взгляд, по ее реакции, я ошиблась. Она встретила меня в фойе, в буквальном смысле слова приперла к стенке и сказала: «Что я слышу? Что у вас в музее происходит?!». Признаться, я тогда подумала, что, может, украли картину или пожар! Я вся затряслась от ужаса: «Что произошло?». Она говорит: «У вас показывают Тышлера!». Вот тогда я успокоилась и сказала: «Ну да». — «Это же ужас, это же формалист. Какое право вы имели, не спросив, сделать выставку?». Этот момент очень интересный для того времени. Мимо проходил очень хороший художник Борис Иогансон, он писал и на заказ в духе соцреализма, конечно, но вместе с тем он писал и хорошие картины. Он подошел, обнял Екатерину Алексеевну за плечи и сказал: «Катя, в чем дело? — я помню, что он называл ее Катя. — Катя, что у вас происходит с Ириной Александровной?». Она ему отвечает: «Вот, подумайте только, они показывают Тышлера!». И он сказал: «Ну и что? Это хороший художник!». Вот здесь Екатерина Алексеевна произнесла фразу, очень запомнившуюся мне. Она посмотрела на него, — я помню эту святую наивность: «Да? А мне говорили…». А кто ей говорил? Говорили же сами братья-художники, конечно, поливая его грязью «вот, мол, какое безобразие, музей сделал его выставку!». Она успокоилась, убрала свою руку, которой меня припирала к стенке, и спокойно пошла дальше. То есть мнение о том, кто значительный художник, а кто плохой художник, во многом для вышестоящих органов создавалось самими же художниками. Вот что дурно само по себе. Здесь это было совершенно ясно.

Такая же ситуация была, когда мы открыли один из залов импрессионистов. Пришел какой-то из заместителей Герасимова, президента Академии художеств, увидел Матисса и сказал: «Ну, это мы снимем», — и пошел дальше. Вот так — «мы снимем». Не председатель Совета министров, не кто-то очень важный, а всего лишь заместитель президента. Весьма интересная ситуация.

Для Тышлера наша выставка была особенной. После этого его картины начали показывать и довольно систематическими стали выставки в Доме художников на улице Вавилова. Я всегда приходила на них.

Так что наша выставка вернула его в художественную жизнь, и я даже рада встрече и разговору с Фурцевой, потому что она поверила в данном случае Иогансону, и все решилось хорошо. Она знала, что она может чего-то не понимать, и не сказала: «Что вы там сделали — закрыть». Она фактически дала ему добро на возможность показываться в других местах. Наша выставка для Александра Григорьевича очень много значила. Он понимал значение этой выставки.

У Тышлера, к сожалению, сейчас все очень разбросано, очень многое уехало за границу. Его хорошо покупали. Еще во время нашей выставки приехал крупный французский специалист Сориа и предложил сделать выставку в Париже. Отобрали 60 вещей, но не состоялось…

Я думаю, что Тышлер останется в истории искусства XX века, и, если он более или менее представительно войдет в постоянную экспозицию какого-то музея, это будет здорово. Я надеюсь, что, когда мы сделаем свое отделение современного искусства, то мы его покажем, конечно. Причем покажем не в Музее личных коллекций, а, безусловно, в отделе современного искусства вслед за Родченко, вслед за тем же Пикассо, Матиссом и Леже.

Я думаю, что его творческий метод, вся его система, построенная на фантазии, на методе свободных ассоциаций, будет использована и войдет составными частями в будущее искусство. Ведь в его работах поражает убедительность и свободная, но не натуралистическая реальность. Тышлер сам говорил: «мое искусство реально, но не натуралистично».

И очень существенно для нас то, что он показал свое время очень честно, он представил его нам таким, каким оно было, каким он его увидел, передал нам очень важную информацию о нем.

Ирина Александровна рассказывала о разных людях, с которыми ее сталкивала судьба, но, как мне помнится, ни о ком она не говорила с такой радостью, как о Лидии Николаевне Делекторской. Они встречались в Москве и в Париже. В музее хранятся фотографии, сделанные на празднике газеты «Юманите» — две веселые молодые женщины дурачатся, получая удовольствие от жизни и от общения друг с другом. У каждой в жизни были причины печалиться, но каждая умела принимать мир полно и так же щедро отдавать миру себя.

Лидия Делекторская

Дружба с Лидией Николаевной — это особая страница моей жизни. Она была помощницей Анри Матисса, и, к чести этого художника, надо сказать, что он очень быстро оценил не только красоту этой женщины, но и ее человеческие качества. Она была удивительной натурой в своей преданности и честности. Совсем простая женщина, почти без образования, она сумела понять, что Матисс великий человек. Около двадцати лет они прожили вместе, он оставался предан своей семье, но жил на юге Франции с Лидией. Она стала его секретарем, его помощницей и моделью. Я уверена, что многие линии в его рисунке и в его живописи появились как сублимация перехода линии тела Лидии в линии его рисунка.

Я никогда не видела и не знала, и не узнаю уже, женщин такого душевного масштаба, какой мне открылся в Лидии Николаевне. Преданность, способность отдать всю себя другому человеку — такой была эта удивительная женщина. Она очень много даров сделала Пушкинскому музею, и мы храним ее дары как память истории любви и преданности.

Картины Анри Матисса в собрании Пушкинского музея всем известны, но есть еще и замечательная коллекция рисунков, которая рассказывает не только о его творчестве, но и о Лидии Николаевне Делекторской.

История эта началась еще в 1945 году. Вот что об этом пишет сама Лидия Николаевна: «Это было в 45 году, только что кончилась война. Россия праздновала победу, но ценой скольких страданий! Я была апатридом, не имеющим французских корней и потерявшим их на родине, которую я по-прежнему очень люблю. Тогда меня обуял порыв братских чувств по отношению к России. Мне очень хотелось послать туда огромный букет цветов. Увы, это было невозможно. И мне неожиданно пришла в голову мысль — купить у Матисса несколько лучших рисунков, пусть даже ценой самых неразумных долгов, и отослать этот драгоценный, если так можно выразиться, неувядаемый, по сравнению с цветами, подарок московскому музею, где, без сомнения, знают Матисса, так как там хранится целая коллекция его картин».

В следующем году Лидия Николаевна осуществила свое желание, и московский Музей нового западного искусства, а именно там тогда хранились картины Матисса, получил письмо, подписанное самим Матиссом: «Сударь! Вы любезно согласились принять от моего секретаря госпожи Делекторской небольшую коллекцию моих рисунков. Считаю, это честь для меня, и благодарю вас. В дополнение к этой коллекции посылаю еще один рисунок углем, который, надеюсь, вы тоже согласитесь принять. Благодарю вас, господин директор, и прошу вас верить в мое искреннее уважение к вам. Анри Матисс».

Так состоялся первый дар. Эта коллекция в девять рисунков в настоящее время находится в нашем музее. Известно, в 1948 году Музей нового западного искусства был закрыт и расформирован, и его собрание было разделено между Пушкинским музеем и Петербургским, тогда Ленинградским, Эрмитажем. Коллекция картин Матисса также была поделена пополам, но все же многие замечательные его картины украшают залы нашего музея.

Ирина Антонова и Лидия Делекторская на празднике газеты Юманите. Париж, 1970-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Когда Лидии Николаевне говорили, как вы щедры, сколько вы принесли в дар российским музеям и не только нашему, но и Эрмитажу, она обычно говорила: «Я не щедрая, я увлекающаяся». Способность этой женщины увлечься чем-то, посвятить себя чему-то была ее примечательной чертой. Что же связало Матисса с этой русской женщиной, сибирячкой?

Лидия Николаевна родилась в 1910 году в Томске. Ее родители были врачами. Несколько эпидемий холеры, тифа — и в 12 лет Лидия Николаевна осталась сиротой. Тетя увезла ее в Манчжурию, там, в Харбине, она окончила русский лицей, а затем они переехали в Париж. Поначалу Лидия Николаевна находилась в весьма стесненных условиях. Ей приходилось браться за разную работу, иногда очень низкооплачиваемую, и она решила переехать в Ниццу. Здесь случай свел ее с Анри Матиссом. Он тогда работал над большими композициями «Танца», и ему нужна была помощница в мастерской. Лидия стала работать у него. Через полгода ее услуги больше не понадобились, но через какое-то время о ней вспомнили, и она была приглашена в семью Матисса в качестве компаньонки его больной жены, а затем Матисс снова взял Лидию в свою мастерскую. Постепенно Лидия Николаевна, которая не была сведуща в живописи, не имела никакого специального образования, но была очень способной, работоспособной и преданной тому, с кем работала, вошла в систему жизни большого художника, стала его помощницей, через какое-то время его моделью и его секретарем. А начиная с 1941 года, когда Матисс перенес очень тяжелую операцию и мог передвигаться практически только в кресле, она стала совершенно незаменимым человеком в его доме.

Двадцать два года, до самой смерти великого художника, Лидия Николаевна была самым близким ему человеком и участвовала в большинстве его творческих проектов. Я думаю, что очень быстро Матисс, а он был не просто замечательным художником, но очень проницательным, умным человеком, понял самое главное в Лидии Николаевне. Он понял и оценил ее безоглядную преданность, ее честность, ее порядочность, удивительную работоспособность. И оценил как художник, конечно, удивительные, чисто пластические качества ее облика. Она была не просто обычная красивая женщина. В ней были огромное женское обаяние и замечательные линии тела и лица. Все очень крупное, если угодно — монументальное. Недаром в 30-х годах Лидия вдохновила Матисса на многие произведения так называемого большого стиля, которые были заключены в самой пластике этой женщины, одной из самых замечательных моделей художника.

Среди даров Лидии Николаевны нашему музею картин не много. Конечно, в ее распоряжении, а она дарила нам только то, что принадлежало ей самой, больших полотен и не могло быть. Она подарила всего четыре картины. В нашем музее хранится великолепная коллекция картин Матисса, собранная замечательными коллекционерами Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, но каждая картина, избранная ею для подарка нам, для нас очень важна.

Лидия Делекторская в мастерской Анри Матисса. Фотография Анри Матисса, 1930-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина

«Корсиканский пейзаж. Оливы» — картина 1898 года, одно из самых ранних произведений мастера, рассказывает нам о поисках в области цвета, которые в то время занимали Матисса. В скором времени он фактически возглавил фовизм — направление, в котором для примкнувших к нему художников главным был цвет. В этом полотне обнаруживается близость Матисса к экспрессивной манере живописи ван Гога, но в то время Матисс еще был молод, учился и обращался к самым разным источникам. У этой картины очень интересная история. Она была подарена художником его другу доктору Вассо и находилась у Вассо почти пятьдесят лет, а потом тот решил ее продать, потому что ему нужны были деньги. Он сообщил об этом Матиссу. Матисс великолепно ответил: «Я счастлив, что она поможет тебе лучше жить». Эту картину за полмиллиона франков купила Лидия Николаевна Делекторская — у нас хранится расписка Вассо. Она купила ее в 1947 году, а в 1970-м подарила эту картину нам. Я думаю, что только один этот пример характеризует ее увлеченность и, конечно, ее беспримерную щедрость.

Другой дар Лидии Николаевны — две небольшие вещи с изображением обнаженной натуры — поступили к нам: одна в семидесятые, другая — в девяностые годы. Это «Сидящая обнаженная» и «Обнаженная на фиолетовом фоне», обе 1936 года. Особенное значение для нас имеет «Обнаженная на фиолетовом фоне». Это маленькое полотно, но в нем ощущается тяготение Матисса к монументальному стилю, которое в дальнейшем выразилось в большой композиции «Танец». Она сегодня находится в городском Музее современного искусства в Париже, но у нас есть цветной офорт с этой большой композиции, его также подарила нам Лидия Николаевна. Изображены обнаженные женские тела в активных, экспрессивных движениях, и я думаю, что наш этюд «Обнаженной» имеет к этому «Танцу» прямое отношение.

В середине тридцатых годов мотив обнаженной женской натуры стал одним из основных в творчестве Матисса. Он создал несколько монументальных композиций на эту тему. Перед тем как приступить к большой работе, художник всегда делал огромное количество этюдов, зарисовок карандашом или углем. Он очень много работал, и даже когда работал уже над самим произведением, продолжал искать позы, движения и выразительность в рисунках. Получалась целая серия замечательных набросков женской натуры, упоительных в своей красоте и линиях. Сам Матисс говорил: «Нужно уметь передать впечатление „большого“ даже в очень маленькой картине». «Обнаженная на фиолетовом фоне» была куплена Делекторской у Матисса за четыре тысячи франков, и у нас имеется расписка Матисса в том, что он эти деньги от Лидии Николаевны получил.

Наверное, самым значительным из всех живописных полотен, которые пришли в дар от Лидии Николаевны, является «Натюрморт с раковиной на черном мраморе». Эта картина 1940 года. Почему она для нас так важна? Дело в том, что все приобретения живописи Матисса коллекционерами Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым были сделаны до 1914 года, до начала Первой мировой войны. Затем прошли война, революция, национализация их коллекций, и следующих произведений Матисса уже не приобреталось. «Натюрморт с раковиной» — картина 1940 года, то есть это уже другой период в творчестве мастера. Конечно, нам было важно иметь такого рода полотно.

Интересно, что над этой относительно небольшой картиной Матисс очень долго работал. В общей сложности было сделано около тридцати сеансов. Причем он работал на одном и том же полотне. Он не отбрасывал не удовлетворивший его холст, он просто подчищал какие-то части и продолжал создавать композицию. Параллельно шла работа в рисунке над различными элементами этой картины. У нас есть рисунок «Раковина», рисунок «Изучение раковины». Сохранилось бесконечное количество примеров его работы над яблоком, сосудом, кувшином и так далее. Лидии Николаевне удалось сфотографировать разные состояния картины, и, таким образом, мы можем проследить творческий процесс работы над композицией. Матисс сам очень ценил этот натюрморт, и эту картину любил Луи Арагон. В свое время Матисс подарил «Натюрморт с раковиной» Лидии Николаевне на двадцатилетие ее работы у него. Примечательна надпись: «В благодарность и в связи с двадцатилетием ее верной и преданной мне службы, внесшей такой вклад в мое творчество и так дополнившей его». Это признание дорогого стоит. Этот дар Матисс сделал в 1952 году, за два года до своей кончины, а уже в 1958 году картина поступила в наш музей.

Лидия Николаевна знала, что у нас великолепная коллекция картин Матисса, но также знала, что у нас почти нет рисунков Матисса. А рисунок Матисса — это драгоценная сторона его творчества. Его рисунок замечателен. Если угодно, Матисс был одним из новаторов рисунка двадцатого века. Он делал огромное количество этюдов углем, иногда карандашом, даже просто кистью, тушью. Особенно хороши его линейные перовые рисунки, он их делал очень быстро, и в них сохраняется ощущение неотрывной линии. Лидия Николаевна подарила нам много изумительных рисунков Матисса.

Рисунок 1933 года «Портрет женщины с распущенными волосами» — это портрет Лидии Николаевны. Он сделан в реалистической манере. Очень четко выписаны волосы, лицо, глаза. Интересно, что через несколько лет Матисс, опираясь на этот рисунок, сделал офорт с несколько необычным названием «Фея в шляпе лучезарной» на сюжет из поэмы французского поэта Стефана Малларме. Это уже идеальный образ модели, и очень интересно наблюдать переход от штудии модели к воображаемому рисунку. Сам Матисс различал эти две стороны творчества. Он говорил о документирующей действительность манере и о рисунках чувства. Его линейные перовые рисунки — это рисунки чувства.

У нас хранятся прекрасные рисунки Матисса «Славянская блузка» и «Румынская блузка». Он часто изображал Лидию Николаевну, одетую в эти красивые, нарядные блузки, и Лидия Николаевна мне говорила, что в ее гардеробе было какое-то количество вышитых блузок, исполненных из тонкой ткани, которые она сама очень любила.

Среди даров Лидии Николаевны выделяется изумительный рисунок, который сам Матисс назвал «Ля Флер» — женщина-цветок, он исполнен в 1937 году. Лидия Николаевна рассказывала, что когда немцы вошли в Париж и они должны были уехать на юг Франции, она взяла этот рисунок с собой, положила его на дно чемодана, и он был всегда с ней. Матисс говорил, что такого рода рисунки — непосредственное и самое чистое выражение чувства. И действительно, это настолько необыкновенно легкие, летящие, круглящиеся линии, они образуют свою внутреннюю жизнь, которая является неким аналогом живой и непосредственной душевной жизни модели. Но эта легкость, конечно, кажущаяся, на самом деле за ней стоит большой труд.

Для одного из самых упоительных рисунков Матисса в этой технике, «Женщины с распущенными волосами» 1944 года, моделью послужила голландская художница Аннелис Нелк — я была знакома с этой весьма талантливой женщиной. Матисс по поводу этих рисунков писал: «Как только моя проникнутая чувством линия придала светоносность белому листу, не лишив его трогательной белизны, я не могу больше ничего ни прибавить, ни убавить». Когда он бывал недоволен рисунком, он его просто разрывал и выбрасывал, поэтому те рисунки, которые сохранились, очевидно, являются, по его мнению, удавшимися. Он говорил: «Чтобы высвободить грацию, естественность, я так много упражняюсь, прежде чем сделать рисунок пером».

Передала нам Лидия Николаевна и шутливые наброски, которые Матисс сопровождал всякого рода надписями. Эти рисунки он, как правило, дарил своим близким, той же Лидии Николаевне, на Новый год, на день рождения. Чтобы передать атмосферу дружеской близости, которая царила между художником и его моделью, я переведу вам одну из этих подписей: «Когда Лидия Делекторская приближается — я исцелен, когда Лидия Делекторская удаляется — я обессилен. Боже милостивый! Не действует ли это то, что называется славянским шармом. А ведь все очень просто, дело в том, что она — добрая. Но что за характер!». Из этой небольшой записи нам становится ясно, что Лидия Николаевна не просто милая, услужливая, добрая, но у нее есть характер, есть свое мнение, что она неоднократно в отношениях с Матиссом и доказывала.

В течение всей жизни Матисс иллюстрировал книги. Конечно, их не так уж и много — примерно полтора десятка книг и около сорока иллюстраций. Он все придумывал сам: формат книги, макет, иллюстрации, он сам писал буквицы, концовки, заставки и так далее. Книга превращалась в произведение искусства. Для поэмы автора XV века Шарля Орлеанского он даже весь текст поэмы написал от руки, потом он был гравирован и напечатан. Ритм книги, то, как организована каждая страница, говорит об удивительных качествах Матисса-художника, мастера композиции, мастера умения видеть весь объект искусства в целом. Матисс говорил о том, что для него рисунок — это как бы пластический эквивалент стиха.

Лидия Николаевна Делекторская подарила нам двадцать листов из его, может быть, самой знаменитой книги «Джаз». В основе этой работы лежат декупажи, то есть вырезки из цветной бумаги. Этой техникой Матисс занимался еще до того, как заболел в 1941 году, а уж после этого он часто вынужден был пользоваться именно ею. Лидия Николаевна приносила ему окрашенные гуашью листы бумаги, и он вырезал разного рода изображения. Затем эти изображения наклеивались на чистый лист бумаги, иногда тоже слегка колорированный, а иногда просто белый. Про технику декупажа Матисс писал: «Рисовать ножницами — это значит врезаться в цвет, как скульптор врезается в камень». Существуют несколько изданий «Джаза» — с текстами Матисса и без. У нас находится экземпляр не текстовой, только сами изображения. Название «Джаз» в какой-то мере произвольное, поначалу Матисс собирался назвать эту серию «Цирк», и первые изображения — «Клоун», «Похороны Пьеро», «Лошадь, клоун и танцовщица», «Эквилибрист» — это детские и юношеские воспоминания Матисса. Потом он решил дать листам другое название. Очевидно, ему показалось, что этой несколько синкопированной манере коллажей больше подходит название «Джаз», хотя, конечно, это не есть иллюстрация его представления о джазе и музыке. По поводу этой серии Матисс говорил: «Эти образы с их звучными и контрастными тонами возникли на основе моих воспоминаний о цирке, о народных сказках, о путешествиях». Это очень энергичные, замечательные яркие работы. Видимо, не имея возможности работать после болезни над большими цветными композициями, он испытывал потребность в цвете. Так он реализовал себя как художник. Арагон сказал о Матиссе: «Матисс помог нам сохранить солнце во время немецкой оккупации». Вот это внутреннее ощущение жизни как дара, как радости, как счастья всегда присутствовало у Матисса и никогда ему не изменяло.

Матисс умер в ноябре 1954 года. За три дня до его смерти Лидии Николаевне было уже ясно, что дни художника сочтены, и она, стремясь поддерживать в доме оптимистическую обстановку, вымыла голову, завернула тюрбан из полотенца на голове, подошла к Матиссу и сказала: «Патрон, — она называла его „хозяин“ всегда, — вот в другой раз вы бы мне сказали: бумагу, карандаш». Он внимательно посмотрел на нее и сказал: «Бумагу, карандаш!» — и сделал несколько рисунков. Это были последние рисунки Матисса. К сожалению, они затерялись в доме и не сохранились. Лидия Николаевна вызвала его старшую дочь Маргарит, затем приехала вся семья. Ночью Лидия Николаевна собралась, и наутро она уехала из этого дома навсегда. Швейцар сказал ей: «Мадам Лидия, это ваш дом». Но этот дом уже больше не был ее. Приехала семья, были торжественные похороны.

Начался другой этап жизни Лидии Николаевны, жизнь без Матисса. Это было очень непросто. Двадцать два года она верой и правдой служила этому великому художнику. Она очень ему помогла, но очень многому у него и научилась. Она говорила: «Матисс приучил меня и своей требовательностью и, главное, своим примером делать все всегда как можно лучше».

До конца жизни Лидия Николаевна была очень одинока. Она сама ограничила круг тех людей, с которыми могла бы общаться. Ей была нужна какая-то внутренняя сосредоточенность, чтобы сделать еще что-то важное для Матисса. Она помогала в организации его выставок, где бы они ни проходили — в Америке, во Франции, в России. Она помогала Луи Арагону, который написал два тома большой книги «Анри Матисс — роман». Она помогала клеить большие декупажи — остались вырезанные Матиссом листы, но их надо было превратить в произведения искусства. Ее приглашали, потому что она лучше других все знала.

Особое место в жизни Лидии Николаевны после кончины Матисса заняла Россия. Ее любовь к нашей стране была неподдельной, глубокой и искренней. Такой, какой она была сама. Если она во что-то верила и чему-то себя отдавала, она отдавала себя целиком. Она нашла здесь родных, которых не знала раньше, и очень подружилась со своей племянницей, замечательной художницей Галиной Лавровской. Но я бы сказала, что главным человеком в жизни Лидии Николаевны после кончины Матисса стал Константин Георгиевич Паустовский. Они познакомились в 1956 году в Париже, куда Паустовский приехал с группой писателей, и подружились. Незадолго до этого Лидия Николаевна прочла «Золотую розу» Паустовского. Она была в восторге от этой книги, стала искать его рассказы. Вскоре у нее созрело желание познакомить с творчеством Паустовского французскую публику. Лидия Николаевна перевела и издала несколько томов Паустовского, и в этом ей очень помог Луи Арагон. Лидия Николаевна подружилась с семьей Паустовского, часто бывала в Тарусе, где они жили, стала приезжать в Москву. Интересно, что в одном письме Константину Георгиевичу она пишет: «Чуть не каждая глава „Золотой розы“ воскрешает в моей памяти Матисса». Она уловила сродство двух совершенно разных мастеров — русского писателя и французского художника: их любовь к природе, чистоту, искренность. Работа Лидии Николаевны была отмечена в нашей стране. Она получила почетную премию Горького за переводы, она получила и несколько французских премий.

Из других людей, с которыми она сдружилась в России, был Даниил Александрович Гранин. Бывая в Ленинграде, она нередко вместе с ним бродила по городу, и Гранин писал: «Встречи с ней были праздником. Она любила Питер, она умела смотреть и видеть его».

Более всего, может быть, Лидия Николаевна подружилась с сотрудниками московских и ленинградских музеев. Она дарила работы Матисса в эти музеи, она верила музеям, верила, что все будет сохранено и по достоинству оценено. Подружилась с Борисом Борисовичем Пиотровским, тогда директором Эрмитажа, и его женой, а позднее с сыном Бориса Борисовича Михаилом Борисовичем Пиотровским. У нее было очень много друзей в нашем музее, и прежде всего Евгения Борисовна Георгиевская, которая по ее совету перевела книгу о Матиссе. Лидию Николаевну очень радостно всегда принимали.

Эльдар Рязанов, наш замечательный кинематографист, узнав о многих русских женщинах, которые стали музами французских писателей и художников, сделал целую серию фильмов «Избранницы». Героиней одного из этих фильмов стала Лидия Николаевна Делекторская. В самом деле, что это за феномен такой — русские женщины — музы французских деятелей культуры. Мы можем вспомнить: писатель Ромен Роллан и Мария Кудашева, Дина Верни и замечательный скульптор Аристид Майоль, Ольга Хохлова — первая жена Пабло Пикассо, Елена Дьяконова — жена поэта Поля Элюара, он дал ей имя Гала, что значит праздник по-французски, и Гала потом стала знаменитой женой знаменитого Сальвадора Дали. Можно вспомнить еще Эльзу Триоле — жену Луи Арагона, сестру Лили Брик.

Одним из деятелей русской культуры, с которым Лидия Николаевна познакомилась уже в поздние годы, был Святослав Теофилович Рихтер. Я познакомила их в Париже. Пришла на концерт Рихтера в Париже вместе с Лидией Николаевной и представила их друг другу. У меня есть письмо, где Лидия Николаевна говорит о том, какое впечатление на нее произвел Святослав Рихтер не только своей игрой, но и тем, как они познакомились, как он смотрел на нее — пристально, активно, атакующе. Потом она, правда, смеясь, говорила мне, что он, видимо, хотел понять, что нашел в ней Матисс. Они подружились, переписывались. Когда Лидия Николаевна бывала в Москве, она заходила к Рихтеру. Это была настоящая дружба.

В годы жизни без Матисса Лидия Николаевна делала попытки написать что-то о себе и о Матиссе, вернее, она хотела писать только о Матиссе. Я многократно ей говорила, что у нее огромный опыт знания самого творческого процесса художника, и это необходимо запечатлеть. И вот в конце концов вышли две книги, которые написала Лидия Николаевна. Они абсолютно беспримерны. Таких книг больше просто не существует. Здесь практически ничего нет о ней, почти целиком книги состоят из иллюстраций. Но что это за иллюстрации?! Это иллюстрации процесса работы Матисса, его путь к большим картинам, композициям и сопровождающие их почти документальные тексты. Эти книги посвящены двум периодам. Первая книга называется «Кажущаяся легкость» — «l'Apparente Facilité». Это его живопись с 1935 по 1939 год. Всего четыре года, но полная документация того, как он работал. Вторая книга вышла незадолго до ее смерти, называется она «Против ветра и течений» — «Contre vents et marées». Это его живопись и иллюстрированные книги, созданные с 1939 по 1943 год. Она подготовила еще одну, третью, книгу, но не успела ее издать. Эти книги ценятся во всем мире. Нет таких других примеров, чтобы рядом с художником был человек, который день за днем фиксировал и записывал в своих дневниках весь творческий процесс, в который погружен мастер. Лидия Николаевна выступает в этих книгах свидетелем. Она не обсуждает, не комментирует, не дает оценок. Она показывает как графика, гравюра, рисунок, живопись связаны между собой, и рассказывает, что в это время говорил и думал художник.

16 марта 1998 года у меня дома раздался звонок из Парижа, мне сказали, что Лидия Николаевна умерла. Умерла по своей воле. И я вспомнила нашу первую встречу. Как в 1965 году открылась дверь моего кабинета в музее, вошла светловолосая, голубоглазая женщина, решительной походкой подошла ко мне, протянула руку и сказала — «Я Делекторская». Меня поразила тогда и ее внешность, и особенно вот эта решительность ее походки, и то, как она говорила. Но больше всего меня, может быть, поразили ее руки. Сильные руки человека, который привык много работать руками. И почему-то припомнились руки Святослава Рихтера, такие же сильные руки, которые являются, может быть, и какой-то косвенной характеристикой мужественности человека. И я вспомнила еще одно событие, связанное с Лидией Николаевной. Как-то, бродя по кладбищу Сен-Женевьев-де-Буа в Париже, где захоронены русские, я наткнулась на могилу, на дощечке которой было написано: «Лидия Делекторская, 1910 год», а дальше стояла только черточка. Я была просто в шоке, потому что знала, что Лидия Николаевна в Париже. Вечером мы встретились, и я спросила ее, что, собственно говоря, означает эта дощечка. Она очень спокойно мне сказала, что решила все сделать сама, чтобы никого не беспокоить, когда рано или поздно случится то, что должно случиться.

Мы храним рисунки Матисса и память об этой замечательной женщине, искренне и глубоко любившей свою родину. Если хотите, наша коллекция, все, что связывало нас с Лидией Николаевной, все, что связывало ее с Матиссом, — это история любви великого французского художника и история любви Лидии Николаевны Делекторской к России.

Ирина Александровна очень ценила живое общение. Было бы трудно представить ее сидящей в «башне из слоновой кости». Ей было важно не только что-то узнавать самой, но обязательно рассказывать и показывать. Она была просветителем в самом высоком смысле этого важного слова, старалась проникнуть в глубину вопроса и подарить свое знание другим. И еще важно — рассказывая о любом художнике, она всегда вводила его в контекст истории и культуры. Так, говоря о мастерах эпохи Возрождения, сначала объясняла специфику политической жизни того времени, говоря о XIX веке — вспоминала о французских революциях.

Во всем этом она была близка замечательному собирателю и ученому Илье Самойловичу Зильберштейну. Вместе они воплотили еще одно удивительное начинание Пушкинского музея.

Илья Зильберштейн

Он был очень энергичным и нетерпеливым человеком. Помню, он мог позвонить в шесть утра и удивиться: «Как, Ирина Александровна, вы еще спите?!». Но дело в том, что Илья Самойлович был тяжелейше болен диабетом, поэтому он просыпался в шесть часов утра, делал себе укол инсулина и приступал к работе. Он занимался самыми разными вещами одновременно и считал, что так должен делать каждый. Он очень любил стихотворение Заболоцкого «Не позволяй душе лениться», и не просто трудился, работа его радовала, хотя он встречал на протяжении всей своей жизни всяческие препоны.

Собирательство Ильи Самойловича Зильберштейна было очень важным и очень заметным явлением для всего XX столетия. Ему принадлежит огромная заслуга в реабилитации этого вида общественной деятельности. Именно благодаря ему собирательство уже в 80-е, 90-е годы XX-го века вышло из своеобразного «подполья», в котором оно находилось, и стало набирать настоящий авторитет и признание. Именно благодаря Илье Самойловичу обнаружились и заговорили о себе достаточно известные российские коллекционеры, о которых всегда упоминали вполголоса, не решаясь обнаружить вид их занятий. Почему так происходило, понятно тем, кто помнит середину XX столетия. Сам факт собирательства, то есть накопления каких-то ценностей, считался предосудительным, как одна из форм частной собственности, которая не могла быть получена на обычную заработную плату и от этого была не совсем законна. Роль Ильи Самойловича Зильберштейна нельзя переоценить.

Илья Зильберштейн, 1980-е. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

То, что сейчас происходит в этом поле, кажется нам само собой разумеющимся, но надо вспомнить время, когда в 70-х, 80-х годах, еще до Перестройки, появилась целая серия статей Ильи Самойловича в Литературной газете и в «Огоньке», где он писал о судьбе коллекций, которые после ухода в «лучший мир» их владельцев, как правило, погибали, потому что в свое время коллекционеры не имели законной возможности предъявить богатство, которому они посвятили свою жизнь, то есть памятники литературы, искусства, книги, которые они собирали. Эти статьи сыграли огромную роль.

Илья Самойлович Зильберштейн родился в Одессе 28 марта 1905 года. Его отец Самуил Ильич работал бухгалтером на фабрике Абрикосовых. Мать была домашней хозяйкой и даже не умела читать. У Ильи Самойловича еще были брат и сестра. Видимо, в семье имелся некоторый достаток, так как Илья Самойлович смог окончить гимназию и поступить на первый курс общественных наук в Одесском педагогическом институте. Однако, окончив этот курс, он буквально убежал в Петроград, хотя родители были против. Позже они примирились с его отъездом и даже поддерживали деньгами.

Илья Самойлович считал, что в каждом человеке заложено чувство прекрасного и нужны только какие-то, иногда даже незначительные обстоятельства, чтобы эти чувства в человеке пробудились. Сам он называл несколько обстоятельств своей жизни, когда он почувствовал любовь к русской литературе и к русскому искусству. Учась еще в гимназии в Одессе, он работал в антикварном магазине некоего Ходорова. Книги он мог рассматривать бесконечно, он обожал книжные иллюстрации. Конечно, у него не было денег и, как он рассказывает в своих воспоминаниях, букинисты смотрели на него с подозрением, очень дорогие книги часто не давали в руки. Однако букинист Ходоров увидел в Илье Самойловиче какой-то особый, не праздный интерес, и разрешил ему читать любые издания. Однажды он привез огромные комплекты журналов «Старые годы» и «Аполлон». Илья Самойлович, как он сам рассказывал, был совершенно потрясен этими журналами, ведь в них были напечатаны хорошие репродукции, рассказывалось о художниках и литераторах, и он, робея, даже задумал приобрести эти комплекты. Когда он обратился к Ходорову, чтобы узнать, как дорого они стоят, тот сказал: «Знаете, я вам подарю эти комплекты, но ежедневно вы будете заниматься с моей 12-летней дочерью и делать с ней вместе уроки». Илья Самойлович, конечно, согласился и считал, что его труд был щедро оплачен. Он получил в личное пользование бесценные по тем временам журналы. Теперь они хранятся в нашей музейной библиотеке, мы обращаемся к ним и знаем, какую величайшую ценность для любителей искусства они представляют.

Особый интерес Ильи Самойловича вызывали разного рода неопубликованные материалы. У него был почти охотничий дар поиска, погони за неизвестным, за неизданным. Творческие рукописи, сочинения писателей или неизвестные художественные произведения — их поиску он посвятил всю свою жизнь, но искал он не для себя, а для того, чтобы непременно опубликовать.

Большую роль в жизни Зильберштейна сыграло то, что, когда он поступил в Педагогический институт в Одессе, там находилась коллекция инженера Михаила Брайкевича[20], куда входили в основном картины художников объединения «Мира искусства»: Серова, Бенуа, Бакста, Сомова. Илья Самойлович страшно увлекся этим собранием и уже тогда начал мечтать стать когда-нибудь коллекционером. Еще юношей на первые заработанные им десять рублей он купил два рисунка Бориса Григорьева — «Деревья» и «Девочка на лавочке». Кроме того, в институте Илья Самойлович посещал Пушкинский семинар Юлиана Григорьевича Оксмана[21], который к нему привязался, и может быть, какую-то роль в отъезде в Петроград сыграло и то, что туда уехал Оксман для работы в Пушкинском доме.

Я бы сказала, что в Петрограде Илье Самойловичу неимоверно повезло. На филологическом факультете Петроградского университета он познакомился с сыном Павла Елисеевича Щеголева — Павлом Павловичем. Сам Павел Елисеевич — известный историк, пушкинист, автор работы «Дуэль и смерть Пушкина» — сразу обратил внимание на юношу, который появился в его доме. А в доме собирались писатели, историки, искусствоведы, художники, что для самого Ильи Самойловича было чрезвычайно важно. Он познакомился с букинистами, с антикварами, с коллекциями этих людей, сам Щеголев тоже имел коллекцию. Илья Самойлович стал его помощником в некоторых работах, а затем и сам стал издаваться.

В числе его первых книг была «История одной вражды» — переписка между Фёдором Достоевским и Иваном Тургеневым. Ему удалось получить девять писем Достоевского из-за границы благодаря знакомству с Андре Мазоном[22], с которым он встретился тоже в доме Щеголева. Там же на Илью Самойловича обратил внимание знаменитый писатель и журналист Михаил Кольцов и предложил стать корреспондентом «Огонька» в Ленинграде, а потом позвал его переехать в Москву для того, чтобы стать уже сотрудником «Огонька».

Это был 1930 год. Илье Самойловичу всего 25 лет, совсем молодой человек, а он был уже известен, в том числе как коллекционер. Сначала он собирал главным образом художественную коллекцию. В то время это не представляло большой сложности, поскольку в Петрограде было множество антикварных магазинов, а незначительные вещи весьма недорого продавали прямо на толкучке. Зильберштейн уже тогда отчетливо понимал, что ценно, что не ценно.

В Москве у Ильи Самойловича родилась мысль о новаторском издании, которое он сам назвал «Литературное наследство». Михаил Кольцов ему очень помог, и буквально в течение одного года Илья Самойлович подготовил первые тома новой серии. Что он только не опубликовал! Лично ему принадлежат 45 томов. Илья Самойлович работал над «Литературным наследством» до последних дней своей жизни, мечтал дожить до сотого тома. К сожалению, последний том, над которым он работал, — был 95-й, и в нем же был помещен некролог на его кончину. Илья Самойлович был человек колоссальных знаний, просто живой справочник — и литературовед, и искусствовед. А его отношение к книге! Ведь он требовал, чтобы обязательно был хороший шрифт, бумага. Он был фанатиком своего дела. И, конечно, его знания были неисчерпаемы, а увлеченность поразительна, до конца жизни, до последних минут он, казалось, не знал усталости.

Сначала авторский коллектив «Литературного наследства» был минимален, буквально несколько человек. Илья Самойлович всегда придавал огромное значение квалификации людей. Он не терпел людей малообразованных, поверхностно знакомых с материалом, он требовал глубины, и, кроме того, он требовал просто бешеной работоспособности, почти равной той, какой обладал сам. Он очень мало спал, и все время, которое было у него в распоряжении, посвящал труду. Причем, я бы сказала, та радость, то удовольствие, которое он испытывал от изданной книги, была равна той страсти, которую он посвящал поиску. Известно, что когда начинали продаваться только что вышедшие тома, он хватал за руки своих сотрудников и говорил им: «Идите, идите, смотрите, как они продаются!». «Наши книги» — так он говорил.

Четвертым сборником «Литературного наследства» стал сборник, посвященный Иоганну Вольфгангу фон Гёте. Для этой книги Илья Самойлович обратился в Веймар, в архив Шиллера и Гёте, чтобы получить письма русских корреспондентов Гёте. Ему это удалось. Позднее в трех томах Литнаследства «Русская культура и Франция» были помещены документы, полученные уже из французских архивов. Илья Самойлович, используя связи с Андре Мазоном, добился приобретения у потомков Полины Виардо архива Тургенева. Копии этих документов из Национальной библиотеки Франции были переданы «Литературному наследству». Позднее, когда имя Зильберштейна стало известным, он уже получал не только копии документов, ему начали присылать и подлинники. Например, сын доктора Исаака Наумовича Альтшуллера прислал письма Чехова к отцу. Для тома «Горький и Леонид Андреев» он получил 103 письма Леонида Андреева от его сына Валентина, тоже в подлинниках.

Вне всякого сомнения, Илья Самойлович умел убеждать, но что касается эмиграции, то там, конечно, играла роль любовь к родине, многие люди сами хотели, чтобы их документы и архивы вернулись. Они верили Зильберштейну и отдавали ему, понимая, что он не спрячет, а сохранит и опубликует. При этом Илья Самойлович спасал не только документы, но и людей! В Литнаследстве работали репрессированный Марк Азадовский[23], прошедший арест и ссылку Юлиан Григорьевич Оксман. Зильберштейн оказал большую помощь брату Кольцова, художнику-карикатуристу Борису Ефимовичу Ефимову, который, когда Кольцов был репрессирован, был отовсюду выгнан и лишился всяких средств к существованию. Илья Самойлович предложил ему делать иллюстрации к тому, посвященному Михаилу Салтыкову-Щедрину, и этим спас его от голодной смерти.

Любовь к книге привела Илью Самойловича к поиску прежде всего редких книг и книг с автографами, потому что автографы — очень важная часть художественного наследия. Илья Самойлович искал в самых разных местах, в том числе и за рубежом, где сходился с людьми, обладавшими библиотеками. Например, от танцора и балетмейстера Сергея Михайловича Лифаря, знаменитого библиофила, поступило много книг в российские библиотеки именно благодаря деятельности Ильи Самойловича. Известна история, когда Лифарь на аукционе в Монте-Карло выставил целый ряд книг, полученных еще от Сергея Дягилева, которые он вынужден был продать. Илья Самойлович прибыл на этот аукцион с десятью долларами в кармане, тем не менее он принял участие в торгах и тут же среди присутствующих нашел тех людей, кто понял его страстное желание приобрести необходимые книги и смог помочь ему, одолжив деньги. Среди них был и знаменитый барон Эдуард фон Фальц-Фейн[24].

Очень много книг Илья Самойлович передал в Российскую государственную библиотеку, в том числе 23 старопечатные книги на кириллице, книги с автографами Пушкина, в частности издание пятой главы «Евгения Онегина», рукописи Алексея Толстого и Ивана Тургенева.

Одновременно с любовью к книге Зильберштейн был обуреваем интересом к изобразительному искусству, и может быть, даже более, чем к картинам, к рисунку, потому что многие его изыскания опирались в основном на графический материал. Он собрал огромные коллекции. Очень многое ему удалось найти в Париже, прежде всего у русских эмигрантов первой волны, которые в 1920-е годы переселились в Париж и хранили семейные художественные ценности. Конечно, немало Зильберштейн искал и в самой России.

Собрание Ильи Самойловича было чрезвычайно велико — более 2000 картин и рисунков. Самые крупные части коллекции, и во многом самые ценные, — это работы Александра Бенуа, Ильи Репина и декабриста Николая Бестужева.

И вот однажды Илья Самойлович решил, что если есть «Литературное наследство», то должно быть и «Художественное наследство», в котором будут напечатаны воспоминания, дневники и письма уже художников. Первый том «Художественного наследства» должен был быть посвящен Репину. Репин Илью Самойловича интересовал и как художник, и как писатель, и как художественный деятель своего времени. К нему он обращался еще в Ленинграде, и защитил диссертации: «Репин и Горький» и «Репин и Тургенев». Теперь, работая над новой серией, Илья Самойлович разыскал много неизвестных вещей Репина, а что-то определил как фальшивки, и даже опубликовал статью «Мнимый Репин». Конечно, некоторые вещи Репина попали и в его коллекцию. К выдающимся произведениям Репина в собрании Зильберштейна относятся «Вид села Варварино», в котором когда-то жил сосланный писатель и общественный деятель Сергей Аксаков, «Портрет Толстого» в яснополянском кабинете, «Горький, читающий свою драму „Дети солнца“». Но, безусловно, украшением коллекции является картина «Летний пейзаж» («Вера Алексеевна Репина на мостике в Абрамцево»). Эта работа долгое время находилась у доктора Рафаила Ратнера в Ленинграде. Илья Самойлович несколько раз к нему обращался. Ратнер долго колебался, правда отчасти эти колебания были связаны с положением коллекционирования. Ведь просто продать или купить картину было нельзя. Нужно было получить разрешение специальной комиссии, которая свидетельствовала, что музей данную вещь не принимает. Только тогда она могла быть продана. Поэтому в переписке Ильи Самойловича с Ратнером есть очень любопытно письмо, в котором Ратнер пишет, по-видимому по подсказке самого Ильи Самойловича, что с этой картиной он обращался в комиссию, более того, он обратился в музей в Минске, в Белоруссии, который тоже отказался приобрести эту работу, и продает он ее Илье Самойловичу только потому, что он знает его как исследователя Репина, как коллекционера, у которого уже есть много репинских вещей. В конце концов, когда Илья Самойлович привез ему два репинских тома, Ратнер согласился на то, чтобы эта картина перешла к Илье Самойловичу. По-видимому, она действительно дорого ему далась, потому что в архиве Ильи Самойловича сохранились маленькие листочки с ремарками, и на одном листочке написано: «Отдал весь гонорар за мои статьи в двух репинских томах „Художественного наследства“». И далее: «несколько раз соглашался и тут же отказывал. И решил все, когда подарил ему эти два тома».

«Художественное наследство» не имело продолжения. Илья Самойлович пытался издать том «Федотовского наследия» уже после войны, но это так и не удалось сделать, хотя работа над «Федотовским» томом дала ему возможность приобрести вещи Павла Федотова в свою коллекцию.

Все работы Репина и вообще всю свою огромную, прекрасную коллекцию Зильберштейн впоследствии передал в наш музей в отдел личных коллекций. Среди того, что он передал нам, имеются такие шедевры, как изумительный рисунок Бориса Кустодиева «Портрет Шаляпина» — очень высокое по качеству художественное произведение, а также удивительные портреты декабристов художника-декабриста Николая Бестужева.

Бестужев создал целую галерею портретов декабристов, их жен и детей. Было известно, что основная часть этой галереи осталась у самого художника. После его смерти в 1855 году вся коллекция перешла к его сестре Елене Александровне Бестужевой, а та, по-видимому нуждаясь, довольно быстро продала ее известному собирателю Козьме Терентьевичу Солдатёнкову. Собрание Солдатёнкова в 1901 году поступило в Румянцевский музей, но коллекции Бестужева там не оказалось. Этот вопрос начал беспокоить исследователей, но коллекцию обнаружить не могли. Когда Илья Самойлович приступил к подготовке «декабристских томов», где он хотел напечатать литературное наследие декабристов, он также озадачился поиском рисунков Бестужева. Он вспомнил, что у Щеголева иногда появлялась Лариса Рейснер[25], которая писала о декабристах. Однажды заговорили о коллекции Бестужева, и Лариса Рейснер предположила, что та, скорее всего, находится в Москве. Илья Самойлович обратился к Григорию Петровичу Георгиевскому[26], который заведовал отделом рукописей в библиотеке Ленина, а раньше был сотрудником Румянцевского музея. Он весьма отрицательно относился к молодым ученым, не давал им документов, называл «щелкоперами», и Илья Самойлович долго пытался найти путь к Георгиевскому. Однако когда он подарил ему Пушкинский том «Литературного наследства», это издание, видимо, подкупило Георгиевского, и он дал Илье Самойловичу адрес человека в Кунцеве, который когда-то служил у Солдатёнкова. Илья Самойлович поехал, причем, по совету того же Георгиевского, захватил том «пушкинского наследства». Первый визит ничего не дал. Георгиевский сказал: «Поезжайте снова». Наверное, он сам пообщался с этим сотрудником и посоветовал ему пойти навстречу Илье Самойловичу, и Илья Самойлович, когда поехал вновь, действительно увидел папку, где находились все 76 портретов декабристов работы Бестужева. Он говорил, что для него это было «колоссальным потрясением». Он тут же заплатил названную сумму, сказал, что портреты будут опубликованы, и пообещал назвать имя, кто их сохранил. Но на это старик ответил, чтобы «я, когда буду писать, добрым словом помянул Солдатёнкова», но его фамилию просил не называть. «Стыдно, что столько времени, да и к тому же бессмысленно, она пролежала у меня». В 1979 году Илья Самойлович получил за книгу «Художник-декабрист Николай Бестужев» государственную премию. Все портреты декабристов работы Бестужева находятся теперь в отделе личных коллекций Пушкинского музея.

Еще в ранние годы Илья Самойлович очень полюбил творчество художников «Мира искусства», а отношение к этому объединению в то время было сугубо отрицательным, и о том, чтобы что-то опубликовать, поскольку большинство из этих художников находилось в эмиграции, нельзя было даже думать. Илья Самойлович все время выступал как защитник Александра Бенуа. Как только стало возможным хоть что-то напечатать, он выпустил ряд статей, в частности «Бенуа — лучший иллюстратор Пушкина», где он говорил об иллюстрациях к «Медному всаднику». Близкие Бенуа чрезвычайно высоко ценили усилия Зильберштейна восстановить имя Бенуа в русском искусстве. И не просто восстановить, но сделать широко известным. Дочь Бенуа — Анна Александровна Черкесова — писала Илье Самойловичу: «Верьте, я не знаю другого человека, который дал бы такую правильную оценку деятельности папы как вы, восстановил его истинный облик и значение с такой силой и так талантливо, как вы — истинный защитник имени и памяти папы». В 1965 году в Москву приезжал сын Бенуа Николай Александрович, который руководил постановочной частью в театре Ла Скала. Он привез Илье Самойловичу в подарок рисунок Бенуа с такой надписью: «Драгоценнейшему другу, Илье Самойловичу Зильберштейну, с глубокой любовью и чувством беспредельной признательности за милого незабвенного папу».

Зильберштейн собирал также и западное искусство. Около 150 картин и рисунков поступило в наше собрание, и среди них есть очень интересные экспонаты. Илья Самойлович очень гордился рисунком Рембрандта, который был им приобретен у художника и коллекционера Ильи Семёновича Остроухова. У него был ряд эскизов декораций, выполненных Пьетро ди Готтардо Гонзага, семь акварелей Джакомо Кваренги. Зарубежные рисунки тогда было даже легче приобрести, потому что, во-первых, многие из этих художников работали в России, во-вторых, на них был меньший спрос, и они чрезвычайно широко распродавались в годы разрухи после революции. Их можно было приобрести за совсем небольшую цену, а Илья Самойлович очень высоко ценил эти работы, и отсюда такое богатство произведений иностранных художников в его коллекции.

В течение многих лет Илью Самойловича не выпускали за рубеж. Не выпускали даже тогда, когда уже начали приезжать к нам из-за рубежа и наши ученые, исследователи, да и простые люди могли выезжать за границу. Первую попытку выехать Илья Самойлович сделал в 1934 году, когда готовил Гётевский том в «Литературном наследстве». Ему отказали, и он вынужден был прибегнуть к переписке, и долгие годы его поиски велись только так. В самые тяжелые годы войны переписка, конечно, прекратилась, и продолжилась уже в 50-е годы, после смерти Сталина. Трудно даже описать те страдания, которые испытывал Илья Самойлович, ведь люди ему писали, его ждали, и люди уходили из жизни. В 1960 году умер Александр Бенуа, с которым он много лет переписывался. В 1962 году Зильберштейн получил письмо от сына Льва Борисовича Бернштейна, а Лев Борисович многие годы в Париже возглавлял агентство авторских прав русских писателей и композиторов, у него была масса материалов, и их переписка длилась в течение нескольких лет: «Глубокоуважаемый и дорогой Илья Самойлович, Льва Борисовича больше нет. До самых последних дней он часто вспоминал вас, ставшего близким другом, которого он очень любил. Годами он надеялся на ваш приезд и на то, что познакомится с вами лично». В 1965 году умер Андре Мазон. То есть наиболее близких ему людей уже не стало. Конечно, изменился и сам Илья Самойлович. В 1934 году это был молодой, полный энергии человек, а в 1966-м — уже тяжело больной диабетом. Перед поездкой во Францию он перевел на французский язык маленькую картонку, которую всегда носил в своем боковом кармане: «Я — диабетик. Если я буду без сознания, заставьте меня выпить глюкозу или сделайте укол». Он боялся, что если он упадет, его примут за пьяного.

Первый раз поехать в Чехословакию он хотел в связи с тем, что там находилось много произведений Репина. За него ходатайствовали, давали рекомендательные письма, но он только получил справку Моссовета и НКВД, что ему отказано. В 1945 году он написал Сергею Ивановичу Вавилову, тогдашнему президенту Академии наук, письмо, в котором просил принять меры по охране в Праге русского заграничного архива. Письмо возымело действие, советское правительство вступило в переговоры с Правительством Чехословакии, в Чехословакию была направлена, как тогда называли, «Бригада» по изучению и приемке этого архива, но Илье Самойловичу отказали в поездке. В 1957 году во Франции должна была состояться конференция, посвященная Тургеневу. В Институт мировой литературы пришло приглашение для Зильберштейна, подписанное Андре Мазоном, Жульеном Кеном и Андре Моруа. Но, как пишет Илья Самойлович, приглашение от него скрыли, и он опять никуда не поехал. А через год разразился громкий скандал по поводу тома «Новое о Маяковском», где были опубликованы письма Маяковского к Лиле Брик. Вышло специальное Постановление ЦК, по которому выносилось всяческое осуждение руководству, которое дозволило этот том. Илью Самойловича с трудом отстояли, но ни о какой поездке при таких обстоятельствах нечего было даже думать. И только в 1965 году, когда приглашение привез сам Луи Арагон[27] и передал его непосредственно члену президиума ЦК КПСС Михаилу Суслову, Илье Самойловичу было разрешено выехать во Францию, причем не по командировке, а в частную поездку. Как писал сам Илья Самойлович: «Исполнилась мечта всей моей жизни».

В январе 1966 года он выехал в Париж. Он провел невероятное количество встреч. Самой поразительной кажется его встреча с последним из князей Юсуповых Феликсом Феликсовичем Юсуповым. Он согласился принять Илью Самойловича на 15 минут, а их беседа продолжалась в течение двух часов. По просьбе Ильи Самойловича он даже написал свои воспоминания о художнике Валентине Серове. Другая легендарная встреча была с Зиновием Пешковым, крестником и приемным сыном Горького, к которому попасть было еще труднее. Даже письмо внучки Горького, Марфы, оказалось безрезультатным. Помогла Дасия (Дарья) Федоровна Шаляпина, младшая дочь Шаляпина, которая была, как и Зиновий Пешков, крестницей Горького. В результате трех их встреч Зиновий Пешков в своем завещании распорядился передать Зильберштейну сорок писем Горького. Илья Самойлович встречался с Марком Шагалом, но об этом очень мало известно. Зато мы знаем, что Ида Марковна Шагал, дочь Шагала, принимала близкое участие в Илье Самойловиче, и он ей помогал получить вещи отца для выставки. Илье Самойловичу удалось также разыскать в Париже Дениса Дмитриевича Давыдова — потомка декабриста Давыдова — и получить от него кое-какие материалы, но важно другое — Давыдов познакомил его с Владимиром Николаевичем Звегинцевым[28], который передал портрет княгини Волконской с сыном, рукопись дневника Анны Олениной[29], а также ее альбом. Среди других встреч можно назвать еще одну, которая кажется просто анекдотической. Илья Самойлович взял такси и по дороге разговорился с таксистом, который оказался русским — таких таксистов тогда в Париже было очень много. В разговоре выяснилось, что у него находится большая часть рукописи Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева», и он согласен ее отдать Илье Самойловичу, если тот отвезет посылку его родным, живущим в Подмосковье. Илья Самойлович притащил огромную картонку с какими-то вещами для сестры этого таксиста.

Была еще встреча с художником Юрием Анненковым, писателем Борисом Зайцевым, племянником Верещагина. В результате трех поездок Ильёй Самойловичем было получено около двадцати тысяч рукописей, фотографий, художественных произведений, в том числе много картин, рисунков, которые по распоряжению Министерства культуры были направлены в 17 архивов и музеев.

Да, кое-какие вещи он, конечно, привез для своей коллекции, большей частью то, что ему дарилось — много было подарено членами семьи Бенуа. Берта Ефимовна Попова — вдова известного владельца антикварной лавки — подарила ему два рисунка Александра Шевченко. Что-то было ему подарено художниками Юрием Анненковым и Сергеем Эрнстом, которые знали его работы и охотно шли ему навстречу. Что-то он, конечно, приобрел.

В своей коллекции Илья Самойлович очень ценил «Портрет графа Петра Толстого» Владимира Боровиковского, «Портрет Добужинского» Осипа Браза. А вот из очень неожиданного в его собрании имеется небольшая картинка на меди художника Ивана Летунова «Русские бани». Эту картинку ему подарил в конце 30-х годов, уже незадолго до своей смерти, художник и коллекционер Степан Петрович Яремич, причем он сказал, что она была им приобретена, когда он в течение четырех лет жил в Париже, и вот никак у него руки не дойдут, чтобы разобраться, что это за произведение и как оно попало в Париж. Илья Самойлович, который очень хорошо относился к Яремичу, решил заняться этой вещью. Ему удалось выяснить, что когда-то она была у издателя и собирателя Павла Петровича Свиньина, и в каталоге Свиньина было указано: человек Яковлевых, а именно такова была фамилия отца писателя Александра Герцена. Илья Самойлович копает дальше, но ничего не может найти. В 1940-х годах он начинает работу над томом «Литературного наследства», посвященного Герцену. И тут ему удается установить, что портреты отца и матери Герцена принадлежат Ивану Летунову, который был крепостным брата отца Герцена. А Летунов был тоже не один: определилось, какому Летунову эта картинка принадлежит. Идет работа дальше. Оказывается, с этих портретов работы Летунова Наталья Александровна Герцен — старшая дочь Герцена — сделала копии, и эти копии теперь находятся в музее Герцена на Сивцевом Вражке, а оригиналы портретов родителей Герцена хранятся в Швейцарии у правнука Герцена. Этим поиском Зильберштейн занимался урывками в течение многих-многих лет и узнал, что картина «Русские бани» была куплена кем-то из французов и вывезена, и поскольку она теперь вернулась обратно, получается, что произведение этого крепостного художника очень высокого класса, единственное в России — других пока не обнаружили.

Еще одна уникальная картина в собрании Зильберштейна принадлежит кисти художника Алексея Боголюбова и была приобретена у собирателя Константинова. Это был не широко известный коллекционер, может быть даже просто владелец одной картины. Почему Илья Самойлович ее приобрел? На этот вопрос дает ответ одна запись, сделанная им на отдельном листочке. «Манана Андроникова[30] два с лишним часа у меня просила дать ей тему для дипломной работы. Рассказываю ей о Боголюбове, это в сто раз больше, чем дипломная работа. Это превосходная кандидатская диссертация, это тема большой книги, и это даже докторская диссертация. А ведь четверть века назад я ввел в работу документальную литературоведческую ее отца». Это говорит о его увлечении Боголюбовым. Он очень любил его не только как художника, а как общественного деятеля и как внука Радищева — все это было для него очень важно. Ну и, кроме того, если вы посмотрите на эту картину, то увидите, что она написана от дома, в котором находилось «Литературное наследство», где Илья Самойлович проработал почти всю свою жизнь, и для нас это родные места, потому что это вид Волхонки, нашей улицы, если смотреть на нее от бульвара.

Выставка «Произведения русской и западноевропейской графики и живописи из собрания И. С. Зильберштейна». ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1985. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Илья Самойлович задумался о судьбе своей коллекции, особенно когда основные вещи уже были приобретены. В предисловии к каталогу своего собрания Илья Самойлович написал: «Ни один истинный коллекционер не должен быть безразличен к судьбе своего собрания. Если коллекция стала значительной и представляет тот или иной интерес, она должна стать собственностью родины. В этом я вижу конечную цель собирательства». То есть уже в это время Илья Самойлович считал, что коллекция должна передаваться государству и продолжать радовать людей, именно в этом цель коллекционерства.

Большая часть коллекций Ильи Самойловича оказалась в нашем музее, что дало нам возможность образовать новое отделение музея — Музей [теперь — Отдел] личных коллекций. Конечно, это опиралось на личные взаимоотношения, которые возникли у Ильи Самойловича с некоторыми сотрудниками, в том числе и с Натальей Ивановной Александровой, но также и со мной. Мне кажется, что я знала Илью Самойловича всегда. Во всяком случае, я была еще студенткой Московского университета, когда слушала его выступления, бывала с ним рядом, еще не будучи знакома лично, на разного рода научных заседаниях, которые происходили во многих учреждениях, в Академии архитектуры, в университете и в других научных аудиториях. Потом мы с ним познакомились лично, и, конечно, большое значение для него имел тот огромный неподдельный интерес, который я и сотрудники нашего музея испытывали к его коллекции. Мне доводилось бывать у него дома, видеть его художественные сокровища. Наши сотрудники часто помогали Илье Самойловичу в поиске научных материалов и книг, которые дополняли его знания о принадлежащих ему вещах. Случалось, что хотя он и прекрасно знал тот материал, который собирал, но он советовался с нашими сотрудниками и с сотрудниками Третьяковской галереи.

И вот я сделала Илье Самойловичу предложение показать его коллекцию, прежде всего зарубежный материал, на выставке. Она прошла с успехом и произвела на него большое впечатление. Но еще большее впечатление произвела на него выставка уже 1985 года, когда мы показали всю его коллекцию. Она заняла большую часть залов музея, в том числе Белый зал и колоннаду. И я помню его неподдельный восторг, почти детское удивление. Он звонил мне по утрам и спрашивал: «А сколько вчера было людей?». И уже зная его интерес к этой стороне дела, к популярности его собрания, я в кассах узнавала, сколько было продано билетов на его выставку. Вы знаете, он писал об этом, он писал даже своим зарубежным корреспондентам: «На моей выставке побывало такое-то количество людей». Само это явление, понимание, что все оказалось нужным, а то, что он писал и искал, это не только материал для научной деятельности, это нужно и интересно зрителям, которые приходят в музей, вызывало его неподдельный восторг и, я бы сказала, соответствовало какой-то конечной цели всей его жизни, всей работы по коллекционированию — непременно показать это людям.

Он опубликовал статью «Сберечь дело жизни», в котором заявил уже о необходимости Музея личных коллекций. Я горячо поддержала его идею, я считала, что это будет чрезвычайно полезно, что получение материалов из иных коллекций повысит и значение музея, а главное — расширит его русскую часть и тем самым введет русское искусство в историю мировой культуры. После выставки 1985 года Илья Самойлович подписал соглашение с нашим музеем о передаче всей его коллекции. Причем должна сказать, что он был максималистом и считал, что если уж передавать, то передавать абсолютно все, до последнего рисунка.

Я вспоминаю серию его статей в «Огоньке» и в «Литературной газете», где он писал о коллекционерах, которые сами не смогли распорядиться тем, что они имели, и о наследниках коллекций, он их немного уничижительно называл «наследнички», которые распродают собрания. Надо сказать, что эти статьи вызывали огромный интерес. Я помню, что их обсуждали, буквально спрашивали: «А вы читали?», «Вы слышали, что он написал?». А Зильберштейн писал об очень многих коллекциях, которые оказались рассеяны и в общем-то потеряли имя собирателя, и объяснял, что коллекцию важно не только передать в государственное учреждение, но и сохранить имя коллекционера. Это то, что мы и делаем. Мы не только показываем коллекции, но отвешиваем глубокий поклон каждому собирателю, пишем, каким человеком он был, кем он был и почему его интересы лежали в той или иной области.

В 1985 году Министерством культуры был издан приказ о создании Музея личных коллекций, но дело осложнилось проблемой с помещением. Илья Самойлович считал, и совершенно справедливо, что передавать коллекцию для того, чтобы она лежала в запаснике, ни один коллекционер не будет. Я была с ним совершенно согласна и предприняла огромные усилия: Моссовет, переписка на имя Ельцина и Горбачёва. Нам очень помог академик Георгий Арбатов, он был помощником Горбачёва и дружил с Зильберштейном, в прессе много обсуждали создание музея, и наконец здание для него было получено.

Я до сих пор скорблю, что Илья Самойлович не дожил до открытия музея. Он так хотел, чтобы музей состоялся, он мечтал, чтобы его пример и энтузиазм подвигли многих передать нам свои коллекции. Здание было отдано нам в конце 1987 года, а через несколько месяцев он скончался. Сам Музей личных коллекций был открыт в 1994 году.

Я бы еще раз хотела подчеркнуть огромную роль коллекционера. Ведь этих людей мало, относительно очень мало в нашем обществе, да и вообще в мире их немного. Но настоящий, истинный коллекционер — это человек, который не только удовлетворяет свой интерес и любовь к искусству, он помогает найти и спасти те художественные произведения, до которых работники музея могут не дойти. Коллекционеры — это особый круг энтузиастов, они всегда в поиске, иногда они находят художественные произведения у людей, которые даже не отдают себе отчет в их ценности. Известен случай, когда Илье Самойловичу один человек принес картину, которая очень давно хранилась в его семье. Он был уверен, что это Репин, и он даже настаивал, что это большая картина Репина, но Илье Самойловичу была свойственна категорически безапелляционная манера. Он сказал: «Репин?! Да никакой это не Репин! Немедленно выкиньте это недоразумение в мусорную корзину!». Но потом, почувствовав, что обидел человека, он замялся, смутился, и тогда этот человек сказал: «Знаете, у меня еще есть одна маленькая картина, но вас, наверное, она не интересует». — Зильберштейн ответил: «Покажите мне ее». А это оказался очень хороший Поленов.

Коллекционеры проделали невероятно важную работу. Они сохранили русский авангард, они сохранили русское искусство начала XX века в годы революции и послереволюционного времени. Они сохранили множество художников, которые не признавались в трудное для искусства времена — в 40-е, 50-е, 60-е и даже 70-е годы. То есть они сохранили не только ранний, начальный авангард, но и авангард более поздних десятилетий, «непубликуемое» искусство, которое ютилось в подвалах, сохранили работы непризнанных художников, многие из которых задешево продавали свои картины за рубеж. Например, картины Олега Целкова, а это очень крупный художник, практически все находятся за рубежом. Так что роль коллекционеров важна как в поиске старого, классического искусства, но может быть еще более в поисках авангарда, разных авангардов XX века, во всяком случае в нашем отечественном искусстве. Коллекционеры очень важные для художественного процесса люди, и Зильберштейн, конечно, возвысил это занятие. Он придал ему новый масштаб и новое измерение.

Судьба была благосклонна к Илье Зильберштейну, несмотря на все те удары, которые ему наносились в течение жизни. Когда в Кремле он получал Государственную премию, он сказал: «Я служу русской культуре». И он действительно служил этой культуре всю свою жизнь. Он очень любил реплику Эйзенштейна: «Справедливость всегда торжествует, только человеческой жизни иногда для этого не хватает».

Он обладал огромной силой воли. Людей подкупали его знания, эрудиция, находчивость, даже его чувство юмора. И оно ему, конечно, тоже помогало. Он сохранил одну историю в своих записках, просто как анекдот. Когда выходил том Маяковского, то тот деятель цензуры, кто просматривал этот том, написал на полях, что «Маяковский не мог поцеловать Лилю Брик 1000 раз». Зильберштейн добился свидания с этим цензором и сказал: «Вот вам, пожалуйста, томик Чехова. Чехов в письме к Ольге Книппер пишет: „Целую тебя 100 раз“. Почему, если уже больной Чехов мог поцеловать свою жену 100 раз, почему молодой, здоровый Маяковский не мог поцеловать Лилю Брик 1000 раз?». Оставили.

Илья Самойлович очень любил жизнь во всех ее проявлениях. Он очень любил природу, и его слабостью были собачки, которых он совершенно обожал. У него дома всегда были собаки, последних — Ромку и Крошку — он щеночками привез из Кисловодска.

Ирина Александровна много раз рассказывала мне об Илье Самойловиче, и чаще всего это были воспоминания смешные, и удивительно добрые. Помню, она говорила, как страстно собирал Илья Самойлович сведения о коллекциях Москвы, которые можно было бы поместить в задуманный им Музей личных коллекций. Однажды он позвонил ей, а может быть, и пришел в музей — не помню, и радостно объявил, что нашел замечательную коллекцию самоваров, и она очень украсит будущий музей. То есть он совершенно не был педантом, или строгим, академическим ученым при всем его серьезном научном подходе к работе. Он умел быть счастливым от счастья других, и он хотел и умел поддерживать это счастье. Ирина Александровна всегда улыбалась, вспоминая его.

Разговоры с друзьями

Ирина Александровна была человеком разносторонним не только в разных сферах деятельности, но в первую очередь по разнообразным интересам и увлечениям. И многие люди, с которыми она поддерживала теплые дружеские отношения, также отличались широтой своих взглядов, знаний и творчества. Много лет Ирина Александровна дружила с Тонино Гуэрра. Она бывала у него в Италии, он приходил в музей, и в 2007 году в Пушкинском состоялась большая персональная выставка его работ.

С Тонино Гуэрра

В августе 2007 года мне позвонила Лора Гуэрра, супруга знаменитого итальянского писателя, кинодраматурга, поэта и художника Тонино Гуэрра, и предложила нашему музею показать его новые работы — девять больших металлических конструкций в виде фонарей-светильников, фонарей-лантерн.

Интересно, что послужило импульсом для создания этих оригинальных и необычных произведений. В 2006 году Тонино Гуэрра побывал со своей супругой в Ясной Поляне. Они съездили на железнодорожную станцию, откуда начался скорбный путь Льва Толстого и где он умер. В маленьком пристанционном музее они увидели небольшой фонарь — фонарь станционного смотрителя. Он был очень старый и явно висел там давно, наверное, его видел и Толстой. Учитывая особую поэтическую настроенность души Тонино Гуэрра, легко представить, что фонарь произвел на него сильное впечатление. Тонино Гуэрра подумал об том свете, который излучает культура, излучает до сих пор личность Толстого, и создал фантастические, довольно объемные, почти в рост человека, работы. Их всего девять. Сам Тонино рассказывал, что, когда он увидел маленький фонарь, который в руках носили станционные смотрители, он подумал, что он хочет сделать фонарь, который мог бы осветить последний путь Толстого.

Выставка Тонино Гуэрра «Лантерны Толстого» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2007. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Художник Борис Мессерер, который постоянно работает с нами в организации выставок, расположил их в экспозиции особым образом, так, как если бы они вели диалог между собой. Это светильники, но они напоминают скульптурные изображения. Это старый металл, старое железо, которое выковал и обработал кузнец Аурэлио Брунелло, чье мастерство сам Гуэрра называет фантастическим. Гуэрра рассказывал, как принес эскизы фонаря этому кузнецу, а когда пришел смотреть сделанное, удивился, что фонарь не совсем похож на его задумку, он хотел бы видеть все фонари ржавыми, старыми, тогда кузнец сказал ему, что это его проблема, он сделает их такими. И сделал это с помощью специального орехового уксуса. Но все-таки фонарь выглядел очень аккуратным, новым, кузнец боялся испортить его. Тогда Тонино сказал, что ему надо посоветоваться с русскими, потому что Толстой — русский, и только они лучше знают, как должны выглядеть такие фонари. Тонино вернулся и сказал, что русские спросили, достаточно ли старым выглядит фонарь, достаточно ли он искривлен, побит. Тогда кузнец попросил еще неделю, сказав, что уж побитой-то вещь легко сделать. Так были созданы все фонари — замечательно старыми, странной формы, но каждый со своей душой. Какие-то части фонарей застеклены, и это стекло создала художница Клаудия Оруцо. Это два, в высоком смысле этого слова, ремесленника, с которыми постоянно работает Тонино Гуэрра. Когда все было готово, появилось много людей, которые захотели купить такие фонари. Но кузнец Аурэлио сказал, что это невозможно, он копий не делает.

Кто же такой Тонино Гуэрра? Вначале я говорила о нем как о писателе, поэте, киносценаристе и художнике, и он не только живописец, но и скульптор, он создает и мебель, и фонтаны. Он создает необычный мир вещей, которые восхищают своей высокой эстетической красотой.

Родился Тонино Гуэрра на восточном берегу Италии в маленькой деревушке Сантарканджело-ди-Романья. Она существует и сегодня, и мне довелось в ней побывать. Это небольшое и очень уютное поселение, в котором многие помещения — таверны, рестораны, кафе — украшены работами Тонино Гуэрра. Он насытил своими фантазиями весь городок. Сам он живет неподалеку, в своем доме на горе в деревушке Пеннабилли. Он говорит: «Мой дом стоит так высоко, что мне слышен кашель Господа!». Это замечательное зеленое место, освещенное солнцем, откуда открываются великолепные виды на равнину, на горы, на весь прекрасный божий мир.

Как художник и творческая личность, Тонино Гуэрра существует в двух мирах. С одной стороны — это мир слова. Он писатель, и у него совершенно замечательная поэзия! Кстати, на русский язык она частично переведена его супругой Лорой. Лора — русская женщина, и они очень давно живут вместе. Она, без сомнения, обладает многими талантами, потому что переводить Гуэрра довольно сложно, так как он пишет на непростом итальянском диалекте.

Выставка Тонино Гуэрра «Лантерны Толстого» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2007. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Более всего, как мастер слова, Гуэрра известен своими работами для кинематографа. Он написал более ста сценариев и безусловно заслужил мировую славу. Он работал с такими великими кинорежиссерами, как Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Джузеппе де Сантис, Витторио де Сика, братья Тавиани и многими другими. Он работал также и с российскими кинематографистами, и среди них великие мастера Андрей Тарковский, Георгий Данелия, Андрей Хржановский, Владимир Наумов. Деятельность Тонино Гуэрра в этой области очень высоко отмечена. Он шесть раз номинировался на премию Американской академии кино и получил двух «Оскаров» за фильм «Амаркорд» вместе с Феллини и «Blow-up» с Антониони. Гуэрра обладатель высоких наград на кинофестивалях в Каннах и в Венеции. Из фильмов, которые не были отмечены, но мне кажутся одними из самых лучших, когда-либо созданных в киноискусстве, это «Репетиция оркестра», «Джинджер и Фред», «Корабль плывет» — эти ленты были сняты в сотрудничестве с Федерико Феллини. К счастью, сценарии Гуэрра опубликованы, и его тексты производят огромное впечатление. Мы чувствуем в них ту атмосферу фильма, которая не укладывается только в реплики персонажей и сюжетную линию. Она определяется литературным и поэтическим мастерством Тонино Гуэрра.

Гуэрра автор и небольших эссе, своеобразных притч. Некоторые из них прекрасны! Одна из притч из его знаменитой «Книги странствий» называется «Моя мать Пенелопе». Мать Тонино была крестьянкой, она даже не знала грамоты, и он пишет о том, как мама приехала к нему в Рим, не известив его об этом. А он к тому времени жил в Риме уже пятнадцать лет, и узнал о том, что мать в городе, совершенно случайно, от водителя, который ее подвозил. Он разведал, что мать находится на площади Святого Петра, самом главном месте католического мира. «Первый раз, когда я попал в Рим, были дни лета» — пишет он. «То, что удивило меня более всего, была площадь Святого Петра. Я никак не мог понять, почему она совершенно пустынна. Была слышна вода двух фонтанов, и выделялась черная тень обелиска, которая доходила до колонн Бернини, как глубокая рана, вырытая в земле. Но потихоньку, когда мои глаза смогли заметить это, я увидел, что эта тень, также как и другие тени, была полна туристов». В Риме стоит страшная жара летом, и туристы скрываются в тени обелиска и колонн знаменитой колоннады Бернини. «Особенно много было японцев, которые прятались в ней, ища прохлады. Именно это открытие подсказало мне много лет спустя идею танца, которой я поделился с Майей Плисецкой». Правда, эта идея так никогда и не была осуществлена. И вот он ищет свою мать и не находит ее на площади. Около двух часов дня он замечает ее фигурку в уголке фасада собора. Он начинает ее громко звать, жестикулировать. «Почему Вы приехали в Рим, ничего не сказав мне!?». Наконец она его услышала. Он увидел, как она поднимает руку и указывает на фасад дома, на знаменитое окно в доме Бернини, где появляется Папа. Она спрашивает его: «Почему нет занавесок на окне?». «Не знаю» — отвечаю я. Тогда она встает и следует за мной. Я замечаю, что у матери полные карманы. «Что у Вас в карманах?» — спрашиваю я. «Это из дома. Захватила в дорогу бифштекс, чтобы не беспокоить тебя с едой». «А это что в мешочке?» — спрашиваю. «Семена белладонны, — отвечает, — это редкий цветок, можешь подарить тому, кто помогает тебе в твоей карьере». «Спасибо, мама!». Так он заканчивает этот маленький рассказ. Но! Какая удивительная картина! Площадь Святого Петра в полуденный час, когда никого нет, когда жарко, его мать у фасада, она задает вопросы крестьянки, которая не понимает, почему на окне нет занавесок, которая берет с собой еду. Это маленький сценарий, его можно было бы снять. Этот отрывок характерен для творчества Тонино Гуэрра, когда любой самый обычный эпизод жизни он наполняет поэзией.

Тонино Гуэрра и Борис Мессерер в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2007. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Я понимаю, как его тексты помогали кинематографистам, с которыми он работал. Несколько строк Андрея Тарковского: «Тонино Гуэрра — поэт и тогда, когда он обращен к прозе, и когда сочиняет сценарий для кино, и когда пишет стихи. Поэзия — его мировоззрение, способ жизни. Если бы, к несчастью, ему пришлось бы, чтобы прокормиться, рыться на свалках, то и тогда он, конечно, остался поэтом».

Думаю, что здесь уловлено самое главное! Все, что претворял в своем искусстве Тонино, — это окружавшая его жизнь, но она могла подниматься на такие необыкновенные поэтические выси именно благодаря тому, что таково было его мировоззрение, как заметил Андрей Тарковский.

Второй творческий мир Тонино Гуэрра — пластические искусства. Он работал в самых разных техниках и материалах: с деревом, с металлом, с краской, со всеми материалами, какие используются в прикладном искусстве, живописи и скульптуре. Например, он делал мебель. Мне довелось в его доме видеть много сделанной им мебели, и каждая с какой-то выдумкой, с какими-то секретами, потаенными ящичками. Это всегда оказывалось не только прекрасным изделием, но и какой-то тайной. Сад вокруг своего дома он тоже обустроил на свой вкус. Там есть и цветы, и фруктовые деревья, а есть философский сад. Пространство, наполненное маленькими скульптурками, расставленными на траве наподобие японского сада. В этом пространстве на вас действительно накатывает такая волна, когда хочется подумать, раствориться в природе. Чувство природы у Тонино совершенно поразительное!

Он делал фонтаны. Он сделал их в целом ряде городов Италии. В городе Санта Агата находится знаменитый фонтан «Улитка» — это небольшая фигурка улитки, которая поднимается вверх по перилам лестницы. Как же это замечательно сделано! Он расположил этот фантастический фонтан вдоль узкой улицы. Но ведь это настоящая скульптура!

Он много работал в керамике, делал тарелки и кувшины. Для него характерно сверхтворческое отношение к глине, к раскраске, к цвету, к рисунку. В пастелях он изображает и человеческие фигуры — женщин, клоунов и очень много народных изделий. Но самое замечательное в его пастелях — это их цвет, необыкновенно жизнерадостный, наполненный острым, активным чувством жизни. Даже одна небольшая пастель способна осветить комнату — есть в них напоенность солнцем, которого так много в Италии, в том месте, где живет Тонино. Ощущение природных сил, вливающихся в искусство, освещающих его, — это характерная черта творчества Тонино.

Там же, в деревушке, где он живет, он поставил памятник Джульетте Мазине и Федерико Феллини. Памятник удивительный! Это ветка, на которой всего два листочка, в листочках мы узнаем профили Федерико и Джульетты. А самое замечательное то, что под этой веткой белая поляна, и на нее падает тень от этих двух профилей. Это целая поэма! От этого места невозможно уйти, оно столько нам рассказывает о том, что мы знаем и не знаем об этих двух людях!

Тонино Гуэрра был очень привязан к России. Он неутомимый путешественник и объездил всю страну! Когда это был еще Советский Союз, он побывал в Узбекистане, в Грузии, в Кижах. Он приезжал и в места непопулярные, малопосещаемые, ему было интересно. Он был знаком и дружил с очень многими деятелями русской культуры. С Юрием Петровичем Любимовым, с Рустамом Хамдамовым, Резо Габриадзе, Отаром Иоселиани, Юрием Норштейном, Владимиром Наумовым, Андреем Хржановским, Георгием Данелия, Сергеем Параджановым. Среди самых близких ему людей — поэт Белла Ахмадулина, художник Борис Мессерер.

Борис Асафович Мессерер — также человек из близкого круга Ирины Александровны. Их связывали и дружеские отношения, и рабочие интересы. Ирина Александровна и Борис Асафович часто спорили. Со стороны казалось, что они просто не могут согласиться друг с другом. По крайней мере, такое ощущение было у меня, когда я наблюдала за их работой над выставками. У каждого было свое представление, каждый его отстаивал, но в этом и рождалось то единственное прекрасное, что потом видели зрители.

Борис Асафович замечательный человек. Я счастлива с ним общаться все мои музейные двадцать лет. Когда-то он попросил меня сделать фильм о нем, и я удовольствием три года снимала его в мастерской, в музее, в Тарусе. До сих пор, когда я звоню ему, я слышу: «Маша! Как я счастлив, что вы звоните мне!». И я знаю, что это не фигура речи, он правда рад меня слышать.

Передачу о Борисе Асафовиче мы делали к его дню рождения в 2013 году, тогда в музее уже прошли многие выставки, оформленные им, такие как «Маска», «Встреча с Модильяни» и другие, и Ирина Александровна пригласила Бориса Мессерера, чтобы поговорить о вечной тайне творчества.

С Борисом Мессерером

Дарование Бориса Мессера довольно редкое в наше время. Можно даже сказать, уникальное. Он активно действует во всех разделах пластических искусств и везде имеет весьма значительные достижения. Он, конечно, живописец и занимается тем, что художники называют «станковой живописью». Он график, он работает в самых разных техниках, особенно много в офорте, делая работы, исключительные по размерам и по содержанию. Он работает даже как скульптор. Вместе с тем, конечно, более всего он известен как художник, работающий в театре, — сценограф, создатель театральных декораций. Он работает в оперных, в драматических театрах, и это огромный объем его работы. Причем спектакли в его оформлении создаются не только для России.

Однако еще одним из направлений деятельности Бориса Асафовича надо назвать его работу «дизайнера», прежде всего как экспозиционера, как художника, который устраивает и показывает выставки, и именно в этом качестве наш музей соприкасается с художником Борисом Мессерером чаще всего. Это сотрудничество началось почти двадцать лет назад, и оформил он за это время несколько десятков выставок. Зрители чаще всего не отдают себе отчет, что именно благодаря тому, как показан материал, как он оформлен, они и воспринимают представленные на выставке произведения.

Я думаю, что необыкновенно разносторонняя деятельность и вместе с тем направленная, объединенная каким-то общим пониманием задач искусства, это то, о чем говорил друг Бориса Асафовича Слава Лён: «и разнообразие, и какая-то целенаправленность в каком-то объединении всех этих элементов». Наверное, в этом сыграли роль обстоятельства самые разные, и в первую очередь, я бы сказала, «генетическая предрасположенность» и понимание театра Борисом Асафовичем. Его отец очень известный артист балета Асаф Мессерер. Среди родственных ему людей великая балерина Майя Плисецкая. От этого, наверное, и получилась погруженность в театр с младенческих лет, в частности в Большой театр, где он так много потом работал. С одной стороны, это ощущение жизни как театра, «жизнь есть театр», сказали великие люди до нас, и умение взглянуть на жизнь не по-обывательски скучно, а увидеть в ней «представление жизни», идет от тонкого, глубокого, внедренного в сознание художника образа театра. С другой стороны, по образованию Борис Мессерер архитектор, и меня всегда поражает в театральных, дизайнерских работах это особое чувство пространства, которым он владеет в совершенстве. Многим, наверное, памятна выставка театральных костюмов и декораций Большого театра, в свое время показанная в Манеже. Совершенно поразительно, как этот огромный, глубокий, разнообразный материал был вписан в интерьер Манежа, наверное, не самое легкое для выставок пространство.

Ирина Антонова и Борис Мессерер в Пеннабилли, апрель 2016. © Дарья Маслеева

В нашем музее на каждой выставке, придуманной Мессерером, мы удивляемся возможностям для показа тех или иных памятников в рамках наших залов. Тем более что Борису Асафовичу приходится работать в одних и тех же пространствах — в Белом зале и на колоннаде, где царят колонны, и каждый раз по-новому вписываться в пространство, что не так просто. И здесь, я думаю, ощущение себя как архитектора, и развитие в себе пространственного видения освоено им в совершенстве.

Однако именно в выставках, где Борис Мессерер показывает собственное творчество, более всего проявляет себя синтез искусств, которым он владеет. Такая выставка прошла в нашем музее в 2000 году. Были показаны композиции, натюрморты, живопись, графика и инсталляции. В частности, знаменитая инсталляция «Реквием по Ерофееву» — одна из самых содержательных, которые мне приходилось видеть вообще в этом жанре искусства. Там было все: архитектурное пространство, пластика, вещи, причем вещи, возведенные, я бы сказала, на пьедестал, но каждый раз очень осмысленно. Я думаю, что основная мысль этих инсталляций была высказана Беллой Ахмадулиной. В одном из своих стихотворений об искусстве Мессерера она говорит: «Войди же в дом неимоверный, где быт в соседях со Вселенной». Вот это удивительное умение связать малозначимые, как бы не осветленные художественно вещи со Вселенной, когда какие-то щипцы, металлические «железяки» и другие предметы вдруг превращаются все вместе в художественный образ. Это не просто мир нашей бытовой жизни, но и мир наших переживаний, нашего ощущения, мир, в котором мы живем, и рассказ о нашем бытии. Эта Вселенная есть, и существует она в мастерской самого художника, его знаменитой мастерской на Поварской, 20. Это и есть этакий дом «быта и Вселенной», где соседствуют старые граммофоны, какие-то старые вещи, картины, люстры — и все раз от разу обогащается новыми реалиями, прообразами инсталляций, которые создает Борис Мессерер.

Обо всем этом мне хочется поговорить с самим мастером, но сначала я напомню одну из первых сделанных им у нас, совершенно удивительную по сюжету выставку, наполненную нашими воспоминаниями о прошлом и сегодняшними переживаниями. Это была выставка 1996 года «Москва — Берлин». Она рассказывала через искусство о первых пятидесяти годах XX века: о времени Первой и Второй мировых войн, о сложнейшей эпохе тоталитарных режимов как в России, так и в Германии. На выставке были представлены скульптуры, картины, архитектура, графика, театр, литература — одним словом, огромный материал. Борис Мессерер для начала нашел поразительное цветовое решение в сочетании тревожащих цветов — красного, черного и белого. Я рада, что Борис Асафович согласился рассказать о своей работе в нашем музее.

Борис Мессерер: Это было время начала нашего сотрудничества, и выставка оказалась очень ответственной и тем, что она масштабная, и тем, что тема у нее глобальная, значительная, потому что наши страны — Россия и Германия — исторически часто были друг другу противопоставлены, но ведь были между нами и взаимовлияние, и взаимные интересы. Решать эту выставку было увлекательно еще и потому, что она включала в себя как авангардное искусство, которое нас очень сближает с Германией, так и искусство, продиктованное тоталитаризмом. Мы нарочно много говорили тогда об этом, и отдельные залы посвятили сопоставлению искусства, родившегося при тоталитарных режимах. Это был удивительно наглядный, эффектный, даже трагический кусок жизни, кусок искусства двух стран, но именно в этом сопоставлении рождалось и время, и понимание того отрицательного веяния и вреда, которое наносит искусству тоталитаризм. Это искусство было очень близко нашим двум странам, и мы иронично смотрели на картины немецких художников. Мы вспоминали, как привычно до этого шутили и издевались порой над картинами тех советских живописцев, которые были слишком большими приверженцами социалистического реализма, шли по предлагаемому политиками пути и не хотели оглянуться и сделать какой-то выбор сами.

В целом эта выставка была выполнена в красно-черных тонах — острое, даже немного траурное сочетание для музея. Эта работа для меня была одной из самых значительных по освоению огромного материала. В дальнейшем мне пришлось сделать несколько очень крупных выставок, например от «Джотто до Малевича» — огромный исторический пласт, изумительные шедевры итальянской живописи и наши иконы, картины художников двух стран. Это тоже выставка-диалог, и диалог наших стран, который длился веками, может быть в большей мере в архитектуре, а потом возникла тесная взаимозависимость в середине XIX века, во времена Гоголя, который, живя в Италии, внес свой вклад в сближение наших стран, Александра Иванова, замечательного русского художника, который также долго жил в Италии и там написал великую картину «Явление Христа народу». Сколько наших художников: Карл Брюллов, Сильвестр Щедрин… Этот список очень длинен, все они работали в Италии, и это невероятно объединяет нас. То, как итальянское искусство влияло на русских мастеров — это отдельный, очень интересный разговор.

Ирина Антонова: Было много хороших, больших выставок, которые вы делали, но, конечно, надо остановиться на череде выставок великих художников. Это в первую очередь мастера XX века Амедео Модильяни, Пабло Пикассо, Сальвадор Дали и те замечательные художники, которые работали и как художники, и как кинематографисты — Федерико Феллини, Франко Дзеффирелли, Тонино Гуэрра.

БМ: Работать с Тонино Гуэрра — это радость. Тонино нам всем очень близок, мы его невероятно полюбили. Когда-то, еще в середине 1970-х, он вместе с Лорой, по-моему, еще только его невестой, пришел к нам с Беллой в гости. Это был первый его визит в Москве. И с тех пор началась наша дружба. А потом Белла переводила его стихи. Там были смешные ситуации, касающиеся того, что Тонино писал отдельными строчками, не в рифму, а «белым стихом», и строчки как-то повисали в воздухе. По-русски это не звучало, и Белла переводила его так, что получалось больше по объему, чем он писал. Она как бы включала свой комментарий к написанному им. Когда Тонино увидел свое собственное стихотворение, написанное по-русски ее рукой, он сказал: «Нет, это не мое. Я так не пишу много». А потом он послушал чтение Беллы, и Лора сказала ему, что так по-русски правильно и значительно, тогда он примирился и согласился, в том числе потому, что ему понравился голос Беллы. Мы очень подружились с ним, и дружили и в Италии, и здесь. А его фонари, латерны — удивительные. Но я хочу сказать, что возможность работать в этом прекрасном музее, который вы возглавляете, Ирина Александровна, меня страшно радует. Потому что здесь какой-то очень благородный кусочек московской земли. Когда меня спрашивают: «Какой район Москвы вы больше всего любите?» — я отвечаю, что весь район Москвы вокруг музея имени Пушкина. Потому что здесь музеем продиктована сама атмосфера, она замечательна, она идет, конечно, от Ивана Владимировича Цветаева, основоположника этого музея, от тех благородных идей, которые он вложил и которые продолжаются сейчас.

Если шире говорить о моей работе, то могу сказать, что всегда, говоря обо мне, начинают с театра. В театре я очень много спектаклей сделал, около ста. Я работал с известными режиссерами. С Олегом Ефремовым нас связывала тесная дружба по жизни. Мы прошли с ним долгий путь от «Современника» до МХАТа. Иногда ругались, иногда мирились, но дружили захватывающей, всепоглощающей, очаровательной дружбой. Я много работал с Эфросом, с Андреем Гончаровым.

ИА: Борис Асафович, а ведь вы работали и у нас в музее как в театре. Вам довелось со Святославом Рихтером и с Борисом Покровским ставить оперы Бриттена «Поворот винта» и «Альберт Херринг». Рихтер очень высоко оценил найденный вами образ. Минимальными средствами на нашей маленькой сцене в Белом зале вы сотворили эти спектакли и их оформление. А это было совсем непросто.

БМ: Там был цейтнот все время, помните, да? Ирина Александровна, вы мне позвонили и предложили прийти в музей, когда оставалась всего неделя до выпуска премьеры, и Святослав Теофилович бросился ко мне, стал рассказывать, объяснять, что надо сделать.

Был замечательно смешной эпизод во время нашей работы. Поскольку времени было мало, мы со Святославом Теофиловичем сами поехали на телевидение, которое должно было производить и финансировать работы по этому скромному оформлению. Мы заказали все оформление, и я очень быстро, на следующее утро, уже сделал привязку макетную. А потом, через три дня, когда мы вновь встретились со Святославом Теофиловичем, произошел у нас смешной диалог, который я всегда вспоминаю. Он спросил, как дела. У него было страшно напряженное лицо. «Как дела, Борис? Что там, на телевидении, как делают наши декорации?» И тут у меня произошла подмена сознания, смена одного другим, и я стал безумно улыбаться. Почему? Да от радости, что вижу Святослава Теофиловича. Он же был очарователен в своих проявлениях, даже в сомнениях и в том, как он метался между какими-то проблемами, чувствовался его талант. Я был так рад, что его вижу, и я сказал: «Очень плохо, Святослав Теофилович», улыбаясь при этом. Он пытался соотнести одно с другим и говорит: «Борис Асафович, я не понимаю. Вы говорите очень плохо и при этом улыбаетесь». Я попытался объяснить, добавив неожиданное остроумие, я сказал: «Святослав Теофилович, я, как театральный художник, так часто проваливался в своей жизни! Трудная жизнь у нас. То не получилось, то сорвалось, не пошел какой-то задник. А вы гений музыки, вы не знаете, что это значит — провал на сцене». И вдруг с неожиданной стороны раскрылся Рихтер: «Как, Борис! Я не проваливался?! Вы не знаете, что было в Тулузе. В Тулузе я так разошелся с оркестром, а сам композитор сидел в первом ряду. Это был позор. А что было в Туле!». И стал рассказывать про неудачу в Туле, как музыкально не получилось что-то там. Это нас безумно примирило. Я его всегда страстно любил, ну а после этого… Это был просто потрясающий подарок судьбы. Замечательное было время!

Если говорить в целом, мне всегда хочется подчеркнуть, что сам себя я ощущаю как станкового художника. Просто я пошел по пути работы в театре, в музеях, оформляя книги, рисуя иллюстрации. Конечно, в чем-то это способ зарабатывать деньги, только, скажем так, очень увлекательный способ. Хотя, будь моя воля, я бы занимался только картинами и вел исключительно станковую графику, потому что душа моя рвется в этом направлении — в направлении, я должен сказать, очень свободном. Я все время подчеркиваю, что мной движет чувство свободы. Желание свободы. Есть желание славы, а есть желание свободы. Я считаю, что попытки обрести эту свободу — это то, что я делаю в живописи и в графике. Я рисую свободно, делаю свободные композиции, свободно рисую портреты и абстрактные какие-то вещи и стараюсь обрести чувство не столько вседозволенности, сколько чувство свободного мастерства, чем мы восхищаемся в творчестве великих художников. И самой сложной в своей жизни я считаю попытку совместить несовместимое — работая в театре и в музее, оставаться свободным художником.

ИА: Борис Асафович, я позволю себе не во всем с вами согласиться. Я не собираюсь вас переубеждать, но я в этом просто уверена. Вот вы говорите — была б ваша воля, вы бы работали только как живописец с холстом или как график с листом бумаги, а я все-таки думаю, что все, что вы делаете, весь ваш мир, который вас окружает, трансформируется в образы пространственные, в образы на холсте и на бумаге. Вы сочетаете вещи, будь то в декорациях, будь то в музее. Через вашу любовь к вещам, окружающим вас, встают образы. Это ж не просто нарисован какой-то натюрморт с предметами, это каждый раз рассказ о жизни людей. Я считаю, что вы не были бы удовлетворены, работая только на плоскости бумаги.

БМ: Все верно, но ведь есть еще и невероятный соблазн работать и в театре, и в музее, потому что это возможность увидеть свой маленький рисуночек в масштабе сцены Большого театра, это невероятный соблазн, манок такой. То же самое, когда мы монтируем выставку и спорим, в белых перчатках держа картины Рафаэля: тут будет висеть да Винчи, а тут кто-то другой. Мы погружаемся в их мир, соприкасаемся с вечностью и с этими именами. Вот я помню, как мы изучали творчество Филиппо Брунеллески в архитектурном институте, а потом мы с вами были во Флоренции и поражались его мастерству, смотря на купол Санта-Мария-дель-Фьоре, а еще спустя какое-то время, здесь, в Белом зале Пушкинского музея, я двигал руками купол Санта-Мария-дель-Фьоре, деревянную модель, выполненную самим Брунеллески. Это ж невиданное просто чудо! Такая вещь, и я прикасаюсь к ней руками! В белых перчатках, вместе с рабочими. Такая возможность есть только в музее. Когда ты один, никого нет рядом, держать в руках Рафаэля, разглядывать каждую кракелюрину. Это, конечно, счастье.

ИА: Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали, мне это просто самой очень интересно, каков был у вас внутренний творческий ход в работе над выставками Амедео Модильяни и Уильяма Блейка. Это два художника, требующих особой деликатности к себе, их нелегко показать так, чтобы каждый раз они заставляли зрителя «выдыхать», переходя к следующей вещи. Вы нашли ритм и цвет в Модильяни. Как вы представили его обнаженных, портреты! На одной колоннаде вы развесили женские портреты, на другой — мужские. Публика не отдает себе отчет, на каком расстоянии, на какой высоте, под каким наклоном показаны картины, а в этом заключено искусство показа.

БМ: В этом есть какое-то служение мастеру. Когда меня попросили сказать несколько слов о дизайне выставки, я отказался, так как говорить о собственном дизайне, стоя рядом с картиной Модильяни, невозможно. Но служить Модильяни можно. Стараться как можно тоньше его показать. И это заметно, и это чувствуют зрители. Мы ввели подложки с тончайшим цветом под картины. Мы выбирали цвет этих подложек так, чтобы они и цвет картин были гармонизированы в целом.

С Блейком было еще сложнее. Удивительная природа Блейка при жизни не была признана, а он оказался и философом, и мастером не просто живописи, а фантастически сложной печати. Служить таким людям — великое счастье, и это входит в интерес художника.

Когда одно дело сменяет другое, это тоже, видимо, неплохо. Я вот скажу еще такую вещь: при любви к масляной живописи, мольберту, сложным большим вещам во мне остался жив интерес к импрессионистическому писанию акварелью на натуре. Я много в жизни сил потратил, работая с Артуром Владимировичем Фонвизиным[31], и я страшно ему благодарен за светлый такой образ.

ИА: Это удивительно, что среди художников, которых вы любите, есть Фонвизин. Он замечательный художник, но трудно вас сопоставить. Хотя, имея в виду лиризм ваших акварельных работ, можно представить себе, как это происходит.

Мне очень понравилось, как здорово вы сделали выставку Павла Филонова. Как вы его увидели, как вам хотелось его показать?

БМ: Филонов возвышенный мастер с трагической судьбой. Он погиб в блокадном Ленинграде, а его картины в рулонах отвезли в Русский музей, и они сохранились, выжили. Возвышенность, серьезность его художнического образа заставили меня задуматься: как же показать это максимально уважительно? Зал, в котором экспонировали выставку, оказался очень большой и продырявленный окнами. Мы сделали мощную конструкцию по периметру зала и натянули канаты, которые одновременно давали легкость и заслоняли окна, а картины повесили в специальных коробах. Картина «Формула весны» на центральном щите, сделанном в обрез по картине, была подвешена в воздухе. Получилась реющая в воздухе картина Филонова. Мне доставило большую радость то, что я смог это осуществить, что эта вещь висела в воздухе как некое божественное нерукотворное произведение. Для Филонова этот прием индивидуален, я не повторял его никогда.

ИА: А помните, какая интересная была выставка «Маски», придуманная нашей сотрудницей, востоковедом, которая, к сожалению, уже ушла из жизни, Светланой Измайловной Ходжаш? Мне кажется, та выставка должна была вам быть по материалам близка.

БМ: Поразительная выставка получилась. Вообще, маска очень интересная вещь. Зачем она? Зачем существует Венецианский карнавал? Что люди хотели этим сказать? А это тоже какое-то желание свободы. Вот одной даме нравилось в маске кого-то интриговать и выдавать себя за другую. А у другой была своя причина носить маску. Здесь много всего намешано. Я отнесся с большим энтузиазмом, сам поехал в Венецию в надежде найти какие-то подлинные маски из тех времен, времен комедии дель арте, но мы практически ничего не нашли. Только костюмы театра уже более позднего времени и новые мастерские, возрождавшие старые маски. Маски — это волнующие темы и образы для художников.

Мне же больше всего вспоминается выставка Сальвадора Дали. Потому что в стенах музея всегда трудно что-то новое сделать, плюс всегдашняя невозможность где-то забить гвоздь, поэтому надо изобретать конструкции совершенно неожиданные. В случае с Сальвадором Дали нашлась возможность в верхних стеклах, на большой высоте, просверлить дырочки в центре стекол, спустить туда тросики, повесить на них огромные куклы, а тросики закрепить не на стене, а на балках перекрытий.

ИА: Мы все тряслись от страха. Как?! Вдруг что случится? Не провалится ли крыша?

БМ: Крыша не может провалиться, она мощная, зимой сколько снега выдерживает, так что такой опасности не было, но вот стекло могло треснуть. На выставке «Русские придворные костюмы» тоже чудеса были. В Белом зале большие стекла, два на три метра, нельзя было облокотить даже на подиум, потому что они бы раздавили этот подиум, и их тоже к потолку привешивали.

ИА: Та выставка была восхитительна. Нам поставили очень жесткие требования, но это была дивная выставка, костюмы XVIII, XIX веков, причем величайшие и чудные костюмы. Эта выставка открыла нам интерес к костюмам вообще. Позже мы работали над искусством Коко Шанель, Кристиана Диора. В самом деле, костюм — это часть истории, часть искусства.

Мы говорили о многих источниках, вернее я говорила об источниках вашего творчества в смысле живописи, архитектуры, графики, скульптуры и так далее, но какую огромную роль играет для вас литература в сложении образов и в подходах к искусству! Наверное, не только потому что ваша любовь, ваша муза, Белла Ахмадулина была рядом с вами, рядом с вами были Василий Аксенов, Андрей Битов, Евгений Попов, Сергей Параджанов. Огромное число величайших литераторов.

БМ: Я обо всех сейчас книги пишу, стараюсь сформулировать все, вспомнить и передать, потому что никто не знает этих страниц, а они чудесные. Писать стоит тогда, когда нельзя не писать. И я это в полной мере понимаю, потому что я не занимался этим как неким развлечением для себя, а стал писать, только когда понял, что необходимо донести до сведения людей страницы нашего общения, которые так важны. Это я сейчас делаю с большой отдачей.

ИА: Борис Асафович, вы выступаете в роли человека Возрождения. Они тоже владели всем: умели писать, умели строить, умели рисовать картины…

БМ: Меня это тоже радует. Я делаю скульптуры высотой в два метра. Может быть, я поздно занялся скульптурой, на леса не так просто залезать, но работать с глиной невероятно увлекательно. Все меня очень радует. Смена техник, работа в форме, в литографии. Это страшно увлекательно. Это совершенно разные дела, но хочется охватить их все.

ИА: Вы доказываете нам, что никогда не поздно становиться писателем, становиться скульптором. А вы продолжаете как-то обновлять свою инсталляцию на Поварской? У вас там столько людей побывало.

БМ: Она уже стала историческим местом Москвы. Я иногда иду к себе, по улице ведут экскурсию, и я слышу, как рассказывают про мою мастерскую. Экскурсовод и публика, конечно, не знают меня в лицо, но уже рассказывают легенды про мою мастерскую людям, которые приехали в Москву, и это замечательно.

Выставка костюмов и эскизов к спектаклям и картин Дзеффирелли, да и появление самого маэстро в Пушкинском музее, было очень необычно. Готовя эту книгу, я попросила Бориса Асафовича вспомнить о той работе, и он написал прекрасный текст.

Рассказывает Борис Мессерер

Хочу донести до читателя радость от того, что Ирина Александровна Антонова поручила мне работу над оформлением выставки сеньора Франко Дзеффирелли. Дело в том, что Дзеффирелли занимался, кроме всего прочего, тем, что было мне так близко — оформлением спектаклей и выставок. С той только(!) разницей, что эти спектакли были поставлены им самим. И это решало все. Между нами существовала некая творческая близость, потому что мы говорили на одном художественном языке, хотя я ощущал и некоторую разницу в подходе к этой проблеме Дзеффирелли и моими устремлениями. Дзеффирелли мыслил больше как режиссер, а не как художник. На своих эскизах он рисовал лучи прожекторов, то есть заботился о том, чтобы декорации были правильно освещены, и, конечно, даже на эскизах показывал выходы актеров и заботился о конструктивной основе декорации. В моих же работах присутствовала некая наивность рисунка и важную роль играл цвет. Я думал о том, чтобы пригласить Дзеффирелли на какой-нибудь спектакль, мной оформленный, предположим в Большом театре, но, видя его занятость и довольно непростое физическое состояние, не решался это сделать. И естественным для меня было не вмешиваться в то, как составлял выставку сам мастер, а заботиться скорее об освещении и о необходимых экспозиционных акцентах. Таким образом, вся выставка была погружена в полутон, местами с затененными углами, с таким расчетом, чтобы высвеченными оказывались лишь отдельные, наиболее значительные точки. Поэтому свет должен был решать главную экспозиционную проблему, выявляя основные смысловые задачи. И в итоге получилось весьма театрализованное пространство.

А я все время учился у Дзеффирелли и перенял от него некоторые важные секреты мастерства! Так, например, на многочисленных театральных выставках я постоянно сталкивался с проблемой показа костюмов на манекенах и всегда приходил в отчаяние от топорно выполненных лиц этих необходимых экспонатов. Дзеффирелли тоже пользовался манекенами, но он предварительно натягивал обычный капроновый женский чулок на лицо манекена, и, таким образом, это лицо переставало быть столь отталкивающим и грубым, черты его нивелировались, и манекен приобретал определенный художественный смысл.

Я имел возможность детально разглядывать эскизы Дзеффирелли и все время учился и запоминал приемы, которыми пользовался мастер, ценя его индивидуальный подход к каждому спектаклю.

Конечно, взаимное незнание языка мешало нашему общению, и, оставаясь один на один, без переводчика, мы терялись и не могли разговаривать, как, например, с Тонино Гуэрра, с которым мы из этой «ямы» выкарабкивались, пользуясь тем, что наша близость была слишком очевидна, и мы не стеснялись все-таки говорить, используя те немногие слова, что знали на чужом языке. Но зато с появлением переводчицы мы с Франко «набрасывались» друг на друга. Так, вспоминаю рассказ Дзеффирелли об автомобильной катастрофе, в которую он попал, когда за рулем была Джина Лоллобриджида, пригласившая Франко поехать с ней на премьеру какого-то спектакля из Рима во Флоренцию. По дороге случилась авария: машина разбилась, а Джина и Франко серьезно пострадали.

В итоге нашей совместной деятельности выставка приобрела свое лицо, и я был рад оказать эту творческую услугу сеньору Франко Дзеффирелли. В благодарность Дзеффирелли подарил мне свою монографию с трогательной надписью: «Моему лучшему другу — Борису».

Ирина Александровна очень любила театр. Однажды она позвала меня на «Макбета», поставленного на Новой сцене Большого театра. Постановка была очень современной и нам не сильно понравилась. Мы шептались и обсуждали субтитры над сценой, которые мешали, но заставляли все время поневоле задирать голову. Но что отличает театрала — Ирина Александровна, как знаток, то и дело предупреждала меня об интересных фрагментах в музыке или рассказывала, как это было сделано у других режиссеров. Ирина Александровна хорошо знала театр и любила его, потому, наверное, она приветствовала все, связанное с театром в Пушкинском музее. Разговор Ирины Александровны, маэстро Дзеффирелли и Бориса Мессерера мы записали в мае 2004 года, незадолго до открытия выставки.

С Борисом Мессерером и Франко Дзеффирелли

Борис Асафович, я очень рада, что именно вы принимали участие в организации выставки Франко Дзеффирелли, помогали показать его замечательные костюмы, придумали сценографию. Мне кажется, ваше присутствие на этой выставке очень важно, поскольку, на мой взгляд, вы сейчас первый номер среди художников, работающих как в драматическом театре, так и на балетно-оперной сцене. Мы помним ваши спектакли в Большом театре: «Кармен-сюита», «Поручик Киже», «Светлый ручей». Ваши работы в опере с Борисом Покровским, в драматическом театре с Юрием Любимовым, с Олегом Ефремовым, с Анатолием Эфросом.

Борис Мессерер: Мне был очень интересен процесс этой небольшой работы, производящей очень сильное впечатление и ставшей очень поучительной для меня. Обращает внимание прежде всего, что сеньор Франко Дзеффирелли в одном лице осуществляет режиссерско-художественное мышление — что мечта всякого режиссера! Маэстро замечательный художник. Он получил художественное образование, и это очень сильно сказывается в культуре эскиза и в подходе к работе в целом. А режиссерское видение спектакля для меня тоже страшно заметно. Видно, что декорации делал режиссер, потому что каждая деталь прочитывается, совершенно точно понятно, для чего что сделано — здесь вот такая мизансцена, здесь другая мизансцена.

Мне у него очень нравятся удивительные, несколько фантастического свойства конструкции. А так как мы с вами уже обменялись мнениями о выставке и об эскизах для «Трубадура», могу сказать, что они немного напоминают фантазии Тышлера. Пожалуй, для меня это наиболее сильные вещи. Но меня трогает и прочтение Чехова тоже. Я вижу в этом сильное желание постичь литературный первоисточник! Это важно для меня особенно, потому что мы почти лишены этого в силу новаторских приемов, которые у нас превалируют. Традиционное начало в его сценографии — меня это немножко удивляет и вместе с тем радует. Мне интересно видеть, что известный маэстро старается проникнуть вглубь произведений, отчего и приходит известный традиционализм. У него нет тех необоснованных вольностей, которые мы зачастую себе позволяем. У маэстро очень дифференцированный подход и к произведениям классики, и к современным вещам, и он очень виден. Это та вещь, на которую, как мне кажется, несомненно, надо обратить внимание — углубленность подхода. Мы зачастую в нашей художественной практике стремимся к большему самовыражению художника и, наверное, режиссера тоже. А сеньор Франко Дзеффирелли стоит на позиции углубленного прочтения спектакля, то есть он старается сделать максимум для того, чтобы проникнуть внутрь художественной ткани, литературного смысла спектакля. Вот этому в первую очередь, как мне кажется, у него надо учиться! В связи с этим вспоминаются великие работы знаменитых режиссеров, таких как постановка «Гамлета» Питера Брука с Полом Скофилдом. Вот пример внимательного прочтения спектакля. Здесь, у синьора Дзеффирелли, мы видим то же самое! Как ни странно, у замечательного итальянского маэстро, который, казалось бы, может быть свободнее в своем творчестве, удивительным образом прочитывается старание проникнуть в самую суть того, что предлагается вниманию зрителей, и приникнуть к литературному первоисточнику.

Ирина Антонова: Интересно, что маэстро явно варится в котле модернизма в силу своего времени и происхождения, я это видела в его работах на сцене и в кинематографе, но когда я разглядывала его эскизы, меня несколько ошеломило такое внимательное отношение к любой реалистической детали!

БМ: Мы с вами проходим одинаковый путь. У меня тоже сначала даже некоторое было отторжение столь традиционного подхода, а потом он стал для меня трогательным, потому что эта любовь к деталям замечательна!

И здесь я хочу сделать комплимент вам и музею. Я много сотрудничаю с вами, но меня всегда поражает музейный подход, то есть страшно тщательный и академический, к устройству выставок в стенах музея. В этой выставке он есть тоже. И хотя мы с вами допускаем определенные вольности в нашей совместной истории, но здесь, в этом пространстве, есть и ощущение театральности, и еще один уровень масштаба, поскольку выставка эта камерная по нашему оформлению, но главное, остается музейный подход, а это значит, внимание и точность во всем — в развесках, в уточнениях сюжета, и при этом есть показ свободного творчества замечательного художника. Музей может смело гордиться этим!

ИА: Борис Асафович, у вас архитектурное образование, а ведь Дзеффирелли тоже хотел быть вначале архитектором, и он оканчивал Академию изящных искусств и архитектуры. Не кажется ли вам, что в его работе очень сильно архитектурное видение?

БМ: Оно безусловно есть! Есть грамотность архитектурных деталей, и экстерьера, и интерьера предлагаемых декораций. Все есть! Это грамотное прочтение. Зачастую с архитектурой очень вольно обращаются, и — тире — безграмотно. А здесь эта культура, несомненно, есть. Это и общеевропейская, наверное, культура, но и итальянская. Все прорисовано и построено замечательно тонко и точно. Вот это меня тоже удивляет.

В этот момент приехал сам маэстро Дзеффирелли, которого мы приглашали присоединиться к нашему разговору. Сначала возникла некая путаница с языками, точнее, не могли выбрать, на каком лучше говорить — на французском или итальянском, хотя маэстро был готов и к английскому. Начали на французском, а потом все-таки ушли на такой родной и любимый Ириной Александровной итальянский язык.

ИА: Я рада, что сегодня сам маэстро Дзеффирелли присоединился к нашей беседе, и у нас есть возможность от него самого получить ответы и уточнить многое интересующее нас в его творчестве.

Франко Дзеффирелли: Да, я немного опоздал, но мне 81 год, поэтому приходится применять разные секреты сохранения молодости и не торопиться.

ИА: Согласна, хотя, мне кажется, вы очень молодо выглядите, и можете мне в этом верить, я ведь старше вас.

ФД: Не может быть! Хотя я знаком с одним месье, которому 114 лет, и он видел все.

ИА: На мой взгляд, 114 — это немножко слишком…

ФД: Слишком, но никогда недостаточно. Умирать надо вовремя, но у каждого это свое время. Дожить до 120-ти совсем не плохо, важно, что вы делаете в те лишние годы, что вам достались. Есть ведь и те, кому 60, а они уже ничего не делают. Важно быть в творчестве, любить, знать, что ты делаешь, постоянно учиться. Не все известные мне люди способны на это. С возрастом мы приходим к правде. Ну да ладно, вся съемочная группа ждет нас! Давайте начнем!

(Хлопает в ладоши). Раз, два, три! Антонова — Дзеффирелли, вперед!

Ирина Антонова и Франко Дзеффирелли на выставке «Дзеффирелли. Искусство спектакля. Работы театрального художника» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2004. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

ИА: Дорогой маэстро, я очень рада, что вы согласились представить в Москве вашу выставку именно в нашем музее. У нас в России вас хорошо знают как кинорежиссера, но, скорее всего, совсем не знают как сценографа и художника. Поэтому это большая честь для нас — показать ваше художественное творчество.

ФД: Да, я даже не очень могу поверить, что мне так повезло стать центром такого внимания. И, конечно, я очень рад возможности представить свои работы в столь важном, значимом культурном контексте, в мире Пушкинского музея. Мы все знаем, какие великие художники здесь представлены, и синьора Ирина почувствовала мое скромное стремление выразить себя как художника.

Кинематограф — это великое изобразительное средство, великий разоблачитель, но это и великое культурное достижение. Кинематограф дает нам ключи от многих проблем, но мое художественное творчество даст посетителям музея ключи от моих личных проблем, возможность узнать меня, меня-художника.

ИА: Вы родились во Флоренции. Мне кажется, в некоторых ваших работах угадывается масштабность ренессансного искусства. В каком отношении находится ваше творчество к традиции флорентийцев?

ФД: Вокруг меня всегда была великая культура Возрождения. Эта культура вышла из Флоренции и повлияла на весь мир, но во Флоренции вы поневоле вступаете в диалог с великими. Я ходил в школу мимо работ гениальных творцов, мимо статуи Давида работы Микеланджело, мимо созданий Донателло. Мое видение мира создавалось под влиянием великого флорентийского искусства и великой флорентийской литературы. Для нас, мальчишек, эта красота была нормой. Сегодня я могу уже опираться и на культуру других великих городов: Милана, Рима, Парижа, Лондона. Но, конечно, сама Флоренция, культура фресок, архитектуры, всегда присутствует в моем творчестве, все связано с флорентийскими мотивами. Все великие флорентийцы — мои вдохновители. Леонардо — художник, Микеланджело — скульптор, Брунеллески — архитектор. Естественно, я же сам флорентиец!

ИА: Насколько я знаю, выставка, которую вы у нас делаете, это третья ваша выставка. Я не ошибаюсь?

ФД: Да, третья, и самая сложная! Я делал выставки во Флоренции, в Национальной галерее Афин. Выставками я представляю итог четырехлетней работы, результаты развития моего стиля, все самое сильное, все самое интересное и важное для меня. Выбор работ для выставки — очень тяжелый труд, самый трудный выбор для меня.

ИА: Скажите, в искусстве итальянского XX века что вы предпочитаете? Я имею в виду изобразительное искусство?

ФД: Многое! Великие футуристы, Моранди, Джорджо де Кирико, Карло Карра, Марио Сирони. Великая итальянская школа XIX века, очень мощная школа. И архитектура. Архитектура — будущее мира. Италия многое делает в архитектуре, в Риме очень много нового, интересного: модерн, современность.

ИА: Вы дружили с кем-нибудь из итальянских художников второй половины XX века? Таких как Гуттузо или Мессина?

ФД: Да-да, дружил. С Ренато Гуттузо, с Джакомо Манцу…

ИА: Я была членом общества друзей Манцу. На мой взгляд, он великий скульптор XX века. Манцу подарил несколько своих вещей нашему музею. Гуттузо тоже.

ФД: Да, произведения Манцу прекрасны, но их не замечают, увы. Надо работать, надо собирать его произведения. Я пытался несколько раз заинтересовать людей, но не очень получается. Им было развито собственное творческое направление. Его работы сейчас находятся в крупнейших музеях мира. Было бы хорошо собрать все труды Манцу в одном месте, но у нас нет собраний и других великих — даже собрания Микеланджело, собрания Леонардо да Винчи. Мы не можем купить и работы Манцу. Его коллекция есть, но в Национальной галерее Чикаго, в Америке. Есть его скульптуры и в Риме, туда можно приехать, увидеть. Его скульптуры грандиозны, великолепны. Они уродливы, но прекрасны. Его работы есть и в сельской местности, и в Соборе Святого Петра. Великий памятник, «Врата смерти», созданный по просьбе Папы римского, — «треугольный Папа», «Троица Папы».

ИА: Манцу нам подарил фигуру кардинала.

ФД: Да, ту самую? В форме треугольника? Она прекрасна!

ИА: Скажите, какая ваша работа вам дороже всего на этой выставке?

ФД: О, это слишком трудный выбор, я люблю все свои работы. Давайте оставим это на усмотрение зрителей.

Я расскажу вам, как мне понравилось работать в Большом театре над «Травиатой». Работы было много, она была сложной технически, но очень интересно находиться в Москве, в центре ее культурной и эмоциональной жизни, в самом Большом театре. Конечно, было трудно, я старался сделать все технически совершенно, как делал в Ла Скала, но в Большом это не так просто. Первая проблема, с которой мы сталкиваемся в театре, — это пространство сцены. В «Травиате» я экспериментировал с пространством. В Москве я попытался заставить пространство играть, подчеркивая драматизм ситуации.

ИА: Меня поражает ваше воображение! Вы, когда возвращаетесь к какой-либо постановке, будь то «Травиата», «Трубадур» или «Аида», вы каждый раз придумываете новую сценографию!

ФД: Мир меняется! Каждое утро он меняется. Утром мы просыпаемся, мы уже многое знаем, но вечером мы понимаем, что узнали еще что-то новое. Все меняется, мы по-другому воспринимаем «Травиату», музыку Верди. Изменения очень важны. Постановки «Тоски», «Трубадура» со временем тоже требуют обновления. Меняться очень важно.

ИА: Вы работали со многими великими актерами, но часть выставки вы посвятили Марии Каллас. Я знаю, что в Москве с огромным интересом посмотрели ваш фильм «Каллас навсегда». Очень многие, особенно профессиональные кинематографисты, говорили об этом фильме с восторгом. Мне кажется, что этим фильмом вы просто поставили ей памятник.

ФД: Мои отношения с этой великой певицей задокументированы, я много работал с ней и с великими дирижерами — Карлосом Клайбером, Леонардом Бернстайном, с Гербертом фон Караяном. Я отлично помню эти дни — Каллас была великолепна на сцене, это было буквально зримое великолепие. Я учился, глядя на нее, и все остальные певцы слушали ее пение с восторгом — замечательный мастер-класс, и я был счастлив прикоснуться к великому искусству. Она была прекрасная, великая актриса, а все потому, что она была богиня. Живая, страдающая, но богиня. Меня не интересовали ее успехи, триумфы, я хотел показать, как она жила в искусстве, какой труд стоял за ее успехом, как она посвящала всю себя искусству.

ИА: Я была бы счастлива, если бы кто-то поставил такой фильм о нашей великой балерине Галине Улановой — исключительная балерина и удивительный человек, с очень непростой судьбой, что, по-моему, неизбежно для каждого великого артиста.

ФД: Да, она танцевала у нас во Флоренции три раза. Она была очень, очень известная и популярная. Почти как Каллас. Но я не знаю ни одной счастливой балерины. Все несчастны, все с очень печальной судьбой. Им столько приходится работать, чтобы достичь совершенства! Нет, счастливых среди них нет. Все — Марго Фонтейн, Карсавина…

ИА: Тамара Карсавина? Вы знали Карсавину? Она, по-моему, прожила 100 лет, если не ошибаюсь.

ФД: Да, примерно так, в Лондоне нас представили друг другу. Она была великолепна. А еще я помню Анну Павлову. Майя Плисецкая — тоже великая танцовщица.

ИА: Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о трех ваших картинах, которые изображают Каллас и говорят о ее чувствах.

ФД: Я хотел перенести ее искусство в картину. У голоса же нет четкой формы — он летает. Это немного напоминает лабиринты Пиранези[32], и также я хотел сделать что-то в стиле интеллектуальных лабиринтов Луиджи Пиранделло[33], прекрасных, но не имеющих выхода. Я хотел в картинах передать эмоции, которые порождает во мне ее голос, эмоции, идущие из самого ее сердца. Это ярость, это гордость, это любовь, страсть, полет духа. Ее голос окрашен в разные цвета — синий, зеленый, — он несет в себе свет. Голос служит визуальным стимулом для создания изображения на холсте, точно так же, как и в фильме.

ИА: Вы дали просто объяснение абстрактной живописи, в ее самом глубоком смысле!

ФД: Это не абстракция, это — реализм.

Что в жизни и в искусстве реально, а что вымысел — это тема для большого разговора, и мы с Ириной Александровной иногда спорили — это художник действительно так видел или он все придумал? Как в картинах средневековых мастеров — кажется, такого пейзажа не бывает, а выглядит он реальнее, чем то, что мы видим за окном, и веришь, что как нарисовал мастер, так оно и было. В чем здесь загадка и магия?! Наверное, мы верим настоящему искусству, так же как верим сказкам.

Ирина Александровна собирала хорошие книги со сказками для своего сына Бориса. Я знала его, он был очень трогательным человеком. Конечно, он был большим ребенком, но таким вежливым и воспитанным, он любил поговорить и послушать, что ему рассказывают. И как замечательно он играл на пианино! Я как-то по делам приехала в санаторий «Лесные дали», они с Ириной Александровной там отдыхали летом, и Борис мне сказал после прогулки: «Я вам, Мария Львовна, хочу поиграть. Садитесь». Он играл мне музыку и песни из советских фильмов, а сидели мы в старомодном фойе пансионата с какой-то мозаикой на стене, и я оказалась в году, наверное, 1965 каком-то, может раньше, и видела что-то такое, что уже было, и, может быть, даже со мной.

Почти в самом начале нашей с Ириной Александровной работы в музее прошла выставка «Сказка сказок» — выставка работ художницы Франчески Ярбусовой и режиссера-аниматора Юрия Норштейна. Это тоже возвращение в детство с его надеждами, тревогами и бесконечной радостью жизни, несмотря на разбитые коленки, потерянную куклу и несправедливости спешащих, уже не умеющих посмотреть вокруг себя, взрослых.

С Юрием Норштейном

Я в детстве хоронила муху. Я очень хорошо помню, как под папиным письменным столом мы с приятельницей моей Амалией положили муху на носилки и плакали, сидя под этим столом… Сколько мне было лет? Пять? Ей тоже примерно столько же, она была немножко старше меня, и вот мы хоронили муху. Сейчас говорить об этом смешно, но и трогательно.

Эта история вспоминается мне, когда я смотрю удивительные мультфильмы Юрия Норштейна. И вот мне выпала возможность поговорить с этим необыкновенным мастером — художником, режиссером, аниматором. Юрий Борисович не нуждается в представлении, потому что его работы знают и дети, и взрослые, а мы встретились, чтобы поговорить и о работе, и об искусстве, то есть о жизни, в конечном счете.

Юрий Норштейн не только делает мультфильмы, но и рассказывает, и пишет об этом. Он говорит о своих учителях, среди которых называет Микеланджело, ван Гога, Рембрандта, и художников-авангардистов, как русских, так и западных — это все герои нашего музея. Они присутствуют и в постоянных экспозициях, и на выставках. Среди своих учителей — русских мастеров — Юрий Борисович упоминает Андрея Рублева, Илью Репина, Кузьму Петрова-Водкина и Владимира Татлина, но также говорит, что, может, еще более весомыми учителями для него стали дети, внуки и, как он сам объясняет, «вообще дети». А вообще дети — это предмет деятельности нашего музея. У нас есть кружки, лектории, изостудия. Одним словом, среда, из которой возникают и произрастают зрители нашего музея.

И еще одно очень важное обстоятельство — обращаясь к искусству, мы стараемся говорить о духовном пространстве, которое создает для нас искусство. А искусство Юрия Норштейна полностью посвящено духовному пространству, внутренней жизни человека, его чувствам, переживаниям, соотношению добра и зла.

Юрий Борисович, вы в себе соединяете много разных специальностей и профессий, вы и столяр, и актер, художник по металлу, все вместе. Если я не ошибаюсь, все идет от вашего батюшки, который занимался столярными станками, так же, как и от работы вашей мамы в дошкольных детских учреждениях. Это скрестилось в генах или где-то еще, и в конце концов стало вашей основой. Я думаю, что мы, зрители, проникаем в ваше ощущение мира и в сам ваш мир в «Сказке сказок», потому что этот фильм, как я понимаю, посвящен Марьиной Роще и вашему детству, и все образы, которые в нем возникают, как, например, этот бык огромный, Минотавр, или Волчок, пришли оттуда.

Юрий Норштейн на вернисаже выставки «От Рафаэля до Гойи. Шедевры из коллекции Музея изобразительных искусств Будапешта». ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2010. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Юрий Норштейн: У нас в семье никто не рисовал и, в самом строгом смысле, художественной среды не было. Но, как мне кажется, была среда более важная. Это отношения внутри семьи, ощущение правдивости жизни, ощущение справедливости поступков, что, конечно, очень существенно.

Большая часть моей мультипликации, то есть все фундаментальные эскизы, — работа моей жены Франчески Ярбусовой. А если говорить об источниках, то знаете, когда очень тяжело, когда фильм не двигается, я всегда вспоминаю одно — коридор, солнце стоит прямо перед входом, за ним слышны крики твоих друзей, и ты выходишь в это пространство, и оно золотым светом охватывает тебя со всех сторон. Казалось, протяни руку — и она утонет в сияющем воздухе. Собственно, это и есть кинематограф — все сразу. И в моем фильме «Сказка сказок» Волчок выходит в этот мир. Так получился кусочек моей биографии. Если говорить об истоках, то где они? Я не буду говорить о книгах: чтение, рассмотрение живописи, слушание музыки — это все само собой разумеющееся, но очень важная часть — первые впечатления, которые ты получил в жизни. Они являются для тебя самыми ведущими. Они самые важные координаты. Так что я всегда говорю: «Это моя Марьина Роща, мой мир, мое государство, моя держава, мой двор, мои соседи». И только так.

Что для меня Волчок? Я уверен, что в нашем темном коридоре, который всегда характерен для коммуналок, жил Волчок-Домовой, и я твердо знаю, что если физически не ощущать, что все это абсолютная реальность, то не надо заниматься вообще никаким искусством. Предположим, это метафора, но это реальность. Если метафора не реальна, то она никому не нужна. Я все время думаю, что если дома нет, дом снесли, и на этом месте стоит огромная 16-этажная махина, то куда делся Волчок? В лучшем случае, он ушел в мой фильм. Буду так считать.

Наверное, эти переживания многих охватывают, когда людей энергично выселяют из старых домов Москвы. Может быть, есть необходимость старые дома сносить, но ведь нельзя снять со счетов и эти переживания, и этих домовых, и все точки прикосновения к реалиям, которые исчезают вместе с домом. Конечно, дома становятся ветхими, но вместе с ними сносится другое, более важное. Вот у нас во дворе росло дерево, оно в себя вбирало все. Это Древо мира. Для меня оно еще и Древо детства. Когда меняется отношение к дереву, к траве, к лесу, к дождю, к яблоку в лесу, когда это становится предметом утилитарного потребления, и ты идешь по лесу или по парку и видишь, что все забито грязью, пакетами, бутылками, ты понимаешь, что кончилась какая-то часть жизни, человек стал потребителем, и это сделало либо воспитание, либо отсутствие ощущения живого в другом существе. Собственно, в этом, наверное, и есть цель искусства — показать, что есть жизнь в «другом».

Ирина Антонова: Меня поражает, как вам удается обнаружить между читателем и зрителем — это же безумно трудно, наверное, — как удается раскрывать эту «анатомию» творчества. Вы сами замечательно сказали — «истончить» себя до предела. И это видно в самой методике, в той манере, как слепливаются материи, как переплетаются нити, как одно превращается в другое. Чудо совершается на наших глазах. Я смотрела ваш фильм «Шинель», и там лицо, жизнь лица Акакия Акакиевича, все эти складочки, морщинки, выражение глаз, его рот, рука, поворот шеи перетекают, как будто живые. Как Акакий Акакиевич готовит себя к тому, чтобы взять ручку, обмакнуть ее и начать писать! Это же целая поэма! Как это превращается? Это умение рассказать не словами, а искусством о тайне творчества и проникнуть в этот процесс. Мне кажется, что зритель не отдает себе отчета, но его этот процесс увлекает и в конечном счете становится его достоянием.

ЮН: Вы говорите о вашем восприятии Акакия Акакиевича, его ощущений, движений пальцами и все прочее, а я могу сказать, что мы с оператором[34] и, конечно, с Франческой смотрели огромное количество материала об этой культуре и об этой эпохе. Но дело не только в этом. Дело в том, что есть много касательных вещей, о которых Гоголь говорит в своей «Шинели». Это мировая живопись, это детали, на которые искусствовед не обратит внимания, и, может быть, для него живопись будет совсем иного плана, а меня она привлечет своей бытовой точностью, бытовыми детальками, и из этого начинает складываться ощущение некоего целого. Вот персонаж, Акакий Акакиевич, как он держит перо, как он пальцами водит, как хлюпает носом, как ему зябко от холода — это подсмотрено в разных вещах, на разных людях: в автобусе, на улице, когда мороз. Я наблюдал, как идут пожилые люди, как в магазине кто-то считает деньги, оглядывая немыслимую стоимость того или иного продукта, и сравнивает с тем, что позволяет ему карман. По тому, как человек считает деньги, мы можем понять его биографию, сколько он зарабатывает и прочее. Я это видел у одной старухи, которая смотрела на то, что хочется купить, а пенсии на это у нее не хватает. Для меня весь космос жизни в этих людях, в этих невероятных подробностях. Это абсолютно бесконечное состояние.

До того, как началась работа над фильмом, я и не предполагал, что будет такая подробность в деталях. А ведь человек, которому немногое в жизни дано, который немногим владеет, он этим немногим владеет бесконечно подробно и очень цельно.

Это одна сторона. А другая сторона, казалось бы, напрямую не имеет отношения к фильму. Когда я проникся искусством авангарда, я подумал: «Боже мой, да ведь это застывший кинематограф!». Что такое авангард? Это время, присоединенное к пластическому развитию. И тогда предметы сдвигаются, на твоих глазах персонаж вдруг поворачивается вокруг своей оси, воздух становится материальным, вещественным. Глядя на живопись авангарда, я всегда вспоминаю Гоголя, который фантастически описывал жизнь словами и уже в свое время обозначил авангард (следует добавить: увидел бы живопись — в ужасе бежал бы от нее). Простой пример: знаменитая «Тройка», которую все читали и перечитывали. Но читают, не вчитываясь. Как-то я Баталову продекламировал отрывок, и он с удивлением: «Откуда это?» — «Из знаменитой, навязшей у нас в зубах со школы поэмы, из „Мертвых душ“». — «Гремит и становится ветром разорванный в куски воздух» — это именно то, что мы видим в XX веке, когда художник «овеществил» пространство.

ИА: Для меня поразительно, что при том, на молекулярном уровне, внимании к деталям, к движению, у вас есть две тайны: перерастание предмета, вещи в какое-то духовное понятие, и второе — это микродозирование всех этих вещей, и, таким образом, выход на обобщение. Вы выходите на какой-то космический уровень. Вот это, мне кажется, очень трудно. Вы знаете, у кого я это увидела? У Вермеера, который так пишет свою молочницу, от этого молекулярного уровня отходит на такой невероятный план, что его молочница становится космическим персонажем. Она всего лишь молоко наливает, но как это молоко льется — и есть тайна. Поскольку любое творчество иррационально, оно необъяснимо до конца, и я знаю, что, если мы начнем его объяснять, разбираться, как это сделано, это будет не творчество, но так хочется все постигнуть!

Поразительно, что вы смогли заразить этой фантастической любовью к деталям Франческу. Как она овладела этим секретом?

ЮН: Очень интересно, кто кого заражает. Дело в том, что Франческа поразительно знает природу. Помню мои первые впечатления о ней: она делала пейзаж, задник для фильма, и прорисовала весь лес: и все, что с краю растет, и что в чаще видно. Я спрашиваю: «Франческа, ты что, все это знаешь?» Она посмотрела на меня с удивлением: «Конечно». Я этого ничего не знаю, это она меня научила. Кроме того, она поразительно владеет тонкостью фактуры не как формального момента, она владеет драматургией фактуры, что гораздо важнее. Я всегда говорю: драматургия фактуры сложнее дается как вообще абстрактная драматургия, нежели просто возможность нарисовать реальный предмет.

ИА: Как у ван Гога, Маньяско, — их мазок тоже целая поэма. У Тинторетто невероятные, длинные движения кистью. Эль Греко…

ЮН: Вы называете моих любимых художников. Вот я говорил о касательных искусствах. Я хочу процитировать отрывок из Лермонтова, из его неоконченной поэмы «Штос». Я всегда ее читаю с надеждой: «А вдруг она продлится? Вдруг я не остановлюсь, как на краю обрыва?» Но, к сожалению, его повесть оборвана. Этот отрывок я для себя откопал в абсолютно неподражаемой лермонтовской прозе, и все время повторяю его и себе, и Франческе. Смотрите, как он описывает утро Петербурга:

Сырое ноябрьское утро лежало над Петербургом. Мокрый снег падал хлопьями, дома казались грязны и темны, лица прохожих были зелены; извозчики на биржах дремали под рыжими полостями своих саней; мокрая длинная шерсть их бедных кляч завивалась барашком; туман придавал отдаленным предметам какой-то серо-лиловый цвет.

Вы понимаете? — лица прохожих «зелены», «серо-лиловый цвет». Это же абсолютно Шагал по живописи. По тротуару «лишь изредка хлопали калоши чиновника». Это картина. У Гоголя этого нет, у Гоголя другие подробности.

Я сижу в студии, мы снимаем, как Акакий Акакиевич идет по тротуару. Я над его калошами бьюсь уже который день. Мало их просто нарисовать, надо знать, как они были устроены. Где-то я прочитал совершенно случайно, что калоши шились из кожи. Значит, нужно представить себе, как они мокли, ведь Петербург — это же сплошная слякоть, значит надо изобразить, как они хлопали, как они слетали с ноги. То есть калоши — это целая отдельная история.

У нас на студии был Юз Алешковский, который увидел калоши Акакия Акакиевича и спросил меня: «Слушай, а ты тоже интересуешься калошами, что это за деталь такая?». Я говорю: «В детстве мы все носили калоши, правда они были другие». То есть постоянно идут отражения: здесь произведение искусства — проза Гоголя, проза Лермонтова, живое — то, что я помнил и видел, а вот люди, которые ходят по улицам, и я их вижу сейчас. Эта перекличка идет постоянно.

Но даже и фильмы, не соотносящиеся впрямую с классической литературой, они наполнены воспоминаниями, пересечениями и собственной жизни, и литературы прочитанной, увиденной. Вот «Лиса и заяц» — наш первый фильм вместе с Франческой. Если я скажу, что этот фильм делался сложно, на меня мои коллеги как-то искоса посмотрят. Подумают — хочу вызвать сочувствие. На самом деле все иначе. Почему все время надо быть внутри произведения искусства? Подлинные вещи вселяют в тебя ощущение ясной внутренней конструкции. Оговорюсь — не очень ясной, она с трудом различима, но эта внутренняя сила намагничивает силовое поле, а оно держит художественное произведение. Если этого нет в процессе съемки, то все дробится на какие-то формальные вещи, или же ты переходишь к чему-то ненатуральному и бессмысленному. Пока мы с Франческой не придумали, что «Лиса и заяц» должна делаться по прялкам, и не придумали способ этих прялочных рисунков, которые и сами уже представляют собой некий кинематограф, пока мы в это не вошли, для нас фильм не двинулся. У меня была масса эскизов, которые я потом выкинул к чертовой матери. Как только проявился этот принцип, Франческа все эскизы нарисовала в три дня. Я не шучу. Темп ее работы был бешеный. Но тут опять момент — если ты плохо представляешь себе пространство, то начинается работа по изготовлению каких-то мелких штучек, которые совершенно бессмысленны и в конце концов выбрасываются из фильма. То же самое «Цапля и журавль». Пока не придумалось пространство, — старая разрушенная усадьба, — ничего не двигалось. Нарисовать цаплю или журавля несложно. Даже можно найти какой-то графический ход к фильму. Но внутренний ход, пока ты не наткнешься на некое драматургическое объединяющее пространство, будет невозможен. Франческа говорит, что самым легким для нее фильмом была «Цапля и журавль».

ИА: Ее рисунки удивительно красивы. Вы говорите, что Франческа очень сильно, остро чувствует реальность, подробности, и вместе с тем у нее никогда не уходит чувство красоты рисунка. Как там нарисована Цапля! Удивительно тонкая графическая линия. Весь мультфильм сделан с каким-то артистизмом, я бы так сказала. Это самого высокого ранга артистизм. В каждой линии, в каждом движении все необычайно изящно — старое слово, но оно приемлемо здесь. Изящество становится метафорой внутреннего, душевного состояния. Мне кажется, что Франческа работает как мастер XVIII века. Ее вещи полны поэзии и красоты. Я вижу тончайшие лессировки в ее работах. Отсюда появляется атмосфера воздуха и света! Меня совершенно поразили «Цапля и Журавль», но и знаменитый «Ежик».

ЮН: Свет — ее любимая материя. Работает она очень простыми акварелями. У нее часто спрашивают: «Франческа, что за краски вы используете?» «Краски? Обыкновенные — ученические. Титановые белила и ученический набор акварели». Она не берет какие-то дорогие акварели, в ученических наборах она находит большее разнообразие, там гораздо больше цветовой гармонии, которой не встретишь в дорогих материалах.

А предыстория «Ежика» такова: в 1974 году мне позвонил писатель Сергей Козлов, я не слышал этого имени, а он принес мне массу сказок в рукописи. Сказок, наверное, было штук сорок, и я из них выбрал «Ежика в тумане». Сказка на одну страничку. Но я наполнил ее большим количеством действия, сочинил новое действие. Я даже говорил: «У „Ежика“ должен быть эпиграф: „Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу“. Мы с вами начали с разговора о детстве, и в связи с „Ежиком“ я хочу рассказать, как, пока одна история, или, скорее, философия не нанизалась на мою память, не раскрутилась, пока не возник тот самый „магический кристалл“ пушкинский, о котором он говорит в „Евгении Онегине“, фильм для меня не проявлялся, не работался. Вспомнил, как зимой я, маленький мальчик, стою один на мостовой. Порошит сухой снег, а за булыжник зацепился скрюченный кленовый лист и держится, как живой. Дети, они ведь одушевляют предметы, они язычники. Для меня этот лист был абсолютно живым. Я слышал, как по нему стучал снег, и думал, что ему, наверное, сейчас очень холодно. Вот вы рассказывали, как хоронили муху, что для вас это была драма, и сопровождалось все неким ритуалом. И слава богу! Дети должны переживать. Переживать за муху, за дерево, которое зимой мерзнет и его надо укрыть. С этого, как мне кажется, начинается нормальная душевная работа. Так что этот лист сразу для меня закрутил кино, и микросюжеты стали являться мне один за другим. В этой работе для меня, конечно, очень важно сотрудничество с оператором Александром Жуковским. Мы с ним были больше чем друзья. К сожалению, его уже нет, но и нет дня, чтобы я о нем не вспоминал. Знаете, бывает так в жизни, что встречаются два человека, которые до того жили каждый в своем пространстве, не подозревая, что они когда-то встретятся, и вдруг они пересекаются, а у них общий взгляд на жизнь, на мир. Пересекается живое. Уже после Сашиной смерти от его жены Ларисы услышал рассказ Саши о его временной работе на „Союзмультфильме“ в 1967 году. Он окончил операторский курс по игровому кино и хотел этим заниматься. И Лариса со слов Саши говорила мне: „Знаешь, а он увидел тебя и мне потом сказал, что с этим человеком ему и предстоит работать“. Хотя никаких вещих знаков не было. Со студии Саша ушел, делал документальное кино, попал в автокатастрофу и оказался на „Союзмультфильме“ по воле обстоятельств своей травмы. На небесах ведь не только браки осуществляются… На студии кого ни спроси, все говорили: „Вы абсолютно выделялись из всех на студии“. И хотя он работал и с другими режиссерами, но у нас была особая связь. Еще должен добавить к этому, что Жуковский был человеком невероятной культурной широты, он прекрасно знал живопись. Мы разговаривали о кадре на той же „Шинели“, на „Ежике“, и было очень легко понять друг друга. Я только говорил: „Вот из этой живописи. Вот такой тональности“ — и все. Для работы очень важна перекличка голосов.

ИА: Это соединения глаза оператора и ваших замыслов. Вы интересно рассуждаете об этом в книгах, а в фильмах мы ваши мысли ощущаем по соотношению слова и изображения, но у вас мало текстов. Хотя читают Смоктуновский, Баталов — великие артисты. Не отодвигаете ли вы немножко слово?

ЮН: Я предпочитаю кино немого периода. Не потому, что там нет слов. Не в этом дело. Даже если отбросить в сторону, что кино было новым видом искусства, любой кадр уже был новаторством, тогда режиссеры конструктивно подходили к самому феномену изображения. На мой взгляд, кадр немого кинематографа — это просто ошеломление! Как опрятно они сделаны, как продуманы мизанкадры (слово Эйзенштейна)! У режиссеров чувствуется гигантская культура недавно прошедшей живописи и возникшей фотографии. Даже Куросава, уже получив все свои премии, говорил, что он бы предпочитал снимать немое кино. Одна знаменитая американская актриса сказала: „Как жаль, что немой кинематограф предшествовал звуковому!“ Почему Чаплин боялся звука? Помните „Огни большого города“? Сначала он занимался абстрактными звуками. Заговорил впервые он, по-моему, в „Диктаторе“. Он боялся, что материальность слова убьет невероятную красоту изображения. Слово — материально, очень выпукло, и в соотношении с изображением оно слишком реально. Этого он боялся. И во мне есть не то чтобы боязнь, нет, мною движет желание найти гармонию, довести слово до музыкального состояния. Найти гармонию между словом и изображением — задача на грани невозможного. Я сегодня смотрю кино и вижу, что ни для кого из режиссеров в этом нет никакой проблемы. Кино снимается разное, конечно, но больше всего заговоренного кино, где просто тарахтит речь. Непонятно, то ли это радиопостановка, то ли телевизионная передача.

ИА: Это уже явление развития. Помните, у Гюго: „Книга убьет здание, убьет архитектуру“. С архитектуры можно было считывать все что надо. Что-то убивает одно, возникает другое…

ЮН: Тут и проблема — найти этот гармонический ряд. А в этот ряд входит все — изображение, звук, абстрактный звук, реальный звук, слово, музыка, а музыка сама по себе слоится! Такое огромное количество слоев входит в фильм, что найти между ними внутри гармонию, где слово не будет деепричастием к изображению, изображение отзовется в слове и все будет соотноситься как единое произведение — задача чрезвычайно сложная. Я в связи с Гоголем хожу и мучительно думаю: текст гоголевский настолько сильный, что не нуждается в каких-либо изображениях. Вы понимаете? И в то же время, если начнется гоголевский текст, не убьет ли гоголевское слово изображение? Где найти эту гармонию, понять невозможно.

Мы очень долго работаем над фильмом „Шинель“. Я должен сказать, что я как раз из тех, для кого время Перестройки отозвалось убойно. Собственно, даже не на мне, а на мультипликации в целом оно сказалось сокрушительно. Можно считать, что лет десять или двадцать мультипликации было просто выброшено. Все очень просто — нарушилась связь времен. „Век вывихнулся“. Студия представляла собой целый единый организм: входили новые поколения, и мы соединялись, вливались в поколение старших. А там работали такие режиссеры, как Фёдор Савельевич Хитрук, Лев Атаманов, Полковников, Володя Попов, Борис Дёжкин, Иванов-Вано, Дегтярев и так далее. Я говорю о тех, кто был в 50-е-60-е годы. Мы вошли в студию счастливо, вошли в пространство, полное творчества и художественного ума, никакого разрыва не было, был постепенный „наплыв или переплыв“ возрастов. Сейчас произошел катастрофический распад, студия уничтожилась этим временем, ее практически нет. Появились нахальные мальчики, которые схватили студию и разбили вдребезги. Не то чтобы я ретроград и не понимаю, что экономика требует своих изменений, но… Определять понятие „рынок“ по отношению к искусству категорически невозможно! Это убийство искусства! Идет подробное, незаинтересованное убийство искусства. Продюсеры заявляют: „Если государство не будет вмешиваться в кино, то мы будем делать настоящее кино“. Но где оно, это подлинное искусство мультипликации? Я знаю, какое кино они будут делать. Не далее как сегодня я слушал передачу, вот в Каннах собираются европейские министры культуры и думают о том, как государство должно поддерживать кинематограф. У нас помогают, безусловно, но у нас было время полного безвременья, и этот разрыв успел дать такую трещину по кинематографу, что мы еще не скоро очухаемся, к сожалению. В этой связи должен сказать, что когда я к вам пришел с предложением о выставке, то дело было не во мне или Франческе, и не в честолюбии, ни в коем случае. Мне казалось, что выставка в музее мирового уровня, выставка, связанная с мультипликацией, поднимает престиж мультипликации и искусства как такового. Мои фильмы не входят в обойму унифицированную, все-таки они индивидуальные. Я страшно переживал, что зрителей не будет и все окажется пустым. Все оказалось ровно наоборот! Я счастлив, что экспозиция, как прелюдия фильма, вызвала такой огромный интерес.

ИА: Я вам должна сказать, что у нас были прекрасные выставки, но вы побили все рекорды посещаемости! Я знала, что интерес будет, но он во многом превзошел наши ожидания.

У ваших фильмов есть очень важное качество — они абсолютно вневременные. Конечно, мы понимаем, что у них есть связь с нашим временем, и все же, по-моему, они могут существовать и через 100 лет, так же как и сейчас, и тогда, когда они создавались. Что-то же делалось в 68-м году. Хотя зритель уже другой, фильмы живут, мне кажется, той же жизнью, что и тогда. Так представляется мне. Ведь даже очень хорошие фильмы устаревают, может быть, в силу реалий, которые уже не работают в новое время. Здесь этого не происходит. Может быть, потому, что и сказка живет без времени, она живет во все века, и продолжает жить.

Например, как вы показали войну в „Сказке сказок“: сначала танцует много пар, а потом — я уже не помню сколько человек, по-моему, только две девочки, — это ведь верно для любой войны, хотя мы и знаем, о какой именно идет речь.

ЮН: Вот вы сказали: война. Я вспоминаю 1945–46 годы, я хорошо помню это время и, самое главное, помню детали времени. Я помню, как сидели безногие сапожники и ремонтировали обувь. Не у всех из них даже была керосиновая лампа, стояла просто банка, где горела свеча. В результате эта банка попадает в „Сказку сказок“ на стол поэта. Вот они, зарубки памяти. При всей драматичности жизни мой дом и жизнь моих близких — то счастье, которое, кто бы что ни говорил, все равно сопровождало нас. Счастье было, и никуда не деться. Судьбы моих дворовых земляков были и моей судьбой. Трудно себе вообразить, во что превратилась бы жизнь в этом кошмаре, в этом безумном давлении на человека, безумном ограничении его свободы, если бы не было нормальных человеческих отношений, человеческих переживаний. Даже внутри той же коммуналки, внутри нашего дома…

ИА: А откуда пришли к вам удивительные образы в фильме „Шинель“? В первую очередь я говорю о многофигурных сценах с чиновниками, которые идут по Невскому, — снег, сжавшиеся фигуры, толпа. Они не дрожат от холода, но мы видим, что это холодное время года. Толпу очень трудно изображать, это одна из труднейших задач для живописи! А здесь эти идущие по Невскому люди — поразительный мотив.

ЮН: Один из мотивов „Шинели“ — толпа, и Невский проспект — две координаты. И еще есть каморка. Из нее Акакий Акакиевич должен выйти в этот Невский проспект. Для меня важна толпа и в массе, и в индивидуальности, потому что герой сидит, не ведает об этой жизни, потом он должен попасть в этот котел, выйдя в новой шинели в ночной Петербург, и он оказывается съеденным этой жизнью просто в один миг.

На самом деле суть такова, что эскиз не может быть завершен внутри себя, поскольку каждый эскиз является частью фильма. Если говорить о кино, то его завершение в этом самом кинокадрике. Саша Жуковский любил говорить: „Вот этот маленький кадрик, вот в нем все напряжение наше“. Действительно, это соотношение таково. И поэтому эскиз не является самостоятельным завершенным произведением, заключенным в себе. Он все равно открыт для того, чтобы впустить в себя следующий эскиз, и следующий, и следующий. Для меня это развернутый свиток — развернутое кино. Внутри этого свитка существуют отдельные ячейки, которые потом будут называться кинокадрами. Например, в „Сказке сказок“ есть момент, связанный с Волчком, когда он в городе бежит среди огней и машин. Казалось бы, существует готовый сценарий, но, когда начинается работа, она уже сама диктует, как должен развиваться фильм. Я попросил Франческу сделать в эскизе дома светлый коридор, по которому идет Волчок, потому что он был в моем детстве, но у меня не было в голове идеи, что туда уйдет Волчок. Это решение пришло уже потом, непонятно, почему и как. Наверное, потому, что коридор этот светился, и там, в этом магическом освещении, должен был наступить какой-то иной мир.

ИА: Юрий Борисович, я не поняла одной вещи в „Сказке сказок“. Когда Волчок берет рукопись поэта и она превращается в младенца, что там произошло? Там какой-то провал, который нам, зрителям, непонятен. Я смотрела несколько раз, и каждый раз я немного недоумевала: „Откуда младенец?“. Я не могу этого объяснить себе.

ЮН: Для меня это тоже необъяснимо. Этого не предполагалось изначально. Мы долго с Петрушевской сидели и сочиняли, где и как появится младенец. Младенец нам был нужен, Волчок должен был спеть колыбельную. По предварительным сценарным ходам у поэта из рукописи появлялись всякие вещи, не то чтобы очень волшебные, скорее сама рукопись образно отражала того, кто ее читает. Целый сценарный ход. Потом я это выбросил в процессе съемки, но рукопись поэта осталась, и когда мы придумывали, как же появится младенец, Людмила вдруг говорит: „Да из рукописи поэта!“. И я подумал: „Откуда ему еще появиться, как не из рукописи!?“. Вот, собственно, и все объяснение. Надо учитывать, что перед этим рукопись засветилась светом, как живая. Таким образом мы решили младенца распеленать.

Дело в том, что с Людмилой Петрушевской мы общаемся не как режиссер с автором. Мы знакомы были за много лет до того, как начали вместе работать. Мы познакомились в 1967 году, в очень драматический период ее жизни, когда у нее тяжело болел муж, который вскоре умер. Муж у нее — физик, ученый, получил травму при совершенно непонятных обстоятельствах. Очень тяжелый период в жизни Петрушевской. У нас с ней было исключительно товарищеское общение. А к „Сказке сказок“ мы с ней шли довольно долго. Она посмотрела фильм „Лиса и заяц“, он ей очень понравился. Потом посмотрела фильм „Цапля и журавль“, и его приняла очень горячо. Мы с ней переговаривались, думали, а не попробовать ли что-нибудь еще сделать, написать какой-нибудь сценарий. Первая идея была сделать фильм по Данте, сценарий Vita nova. Слава богу, что этого не случилось. Я представляю себе, какая началась бы работа, весь этот костюмированный бал, со всеми деталями. Вы понимаете, как соблазнительно Возрождение? Время Данте. Какое там количество материала! Думаю, я бы не выполз из-под него. И вообще, Vita nova — произведение, которое должно оставаться в литературе. Может быть, кто-нибудь игровое кино сделает, не знаю. Просто так получилось, что мы одновременно купили одну и ту же огромную академическую книгу по Данте. А потом я ей назвал однажды имя одного режиссера, который снял кино, и говорю: „Почему не я сделал это кино?! Это же мой двор! Моя жизнь! Об этом бы хотелось мне говорить“. И так, перекидываясь воспоминаниями — она о своем детстве, я о своем, — начали встречаться, и пошел ни к чему не обязывающий черновой разговор. Я ей приносил рисунки, рассказы какие-то, стихи, она мне — рассказы из своего детства, из жизни. Жизнь у нее была очень тяжелая и трудная. Вот из этих разговоров, из этих перекличек что-то стало возникать. „Сказка сказок“ — это название стихов Назыма Хикмета[35]. Я эти стихи люблю и считаю, что если будет антология XX века, то в любых обстоятельствах эти стихи должны туда войти, поскольку они всеохватны и в простой форме говорят о многом. Я очень увлекался Назымом Хикметом и его биографией. Он же действительно был человек героический, полгода ожидал смертного приговора, а потом бежал, турки ему позволили бежать, он бежал и едва не погиб в море. Это целая история отдельная. Стихи эти я постоянно твердил наизусть, собственно, поэтому и название возникло — „Сказка сказок“, хотя первоначально мы думали назвать „Придет серенький волчок“ — строчкой из колыбельной. Тут трудно разобрать, что от чего идет. Я вспоминаю строку из Новеллы Матвеевой: „Я сама стараюсь у огня по частям снежинку разобрать“. Трудно понять, где и как, с какой стороны и откуда какая память пришла.

ИА: Всегда непонятно! Мы видим что-то уже законченное и готовое, но вот как это происходит? Остается тайна творчества, хотя объяснение, как что происходит, как мне кажется, все-таки тоже очень многое дает. Особенно в таком виде, как анимация, где каждое малейшее движение на экране предварительно должно быть разобрано по косточкам.

ЮН: Это действительно так. Сначала — все равно математика, все равно мы никуда не денемся от этого расчета. На самом деле это действует губительно, поскольку каждое движение нужно вводить в расчет. Важно довести все до такого состояния, чтобы забыть о расчете и делать все только по интуиции. Потом ты даже не можешь ответить, сколько кадров у тебя на это или иное действие. Но опять, возвращаясь к великой литературе и к великим именам, среди имен, которые постоянно мелькают передо мной, имя Михаила Чехова, это племянник Антона Чехова — великий актер, хотя мы его знаем только по фильму „Человек из ресторана“, он там сыграл роль совершенно космическую. От его Хлестакова не осталось ни одного кадрика, ни одного метра пленки, только несколько фотографий. Но даже по фотографиям, по записям самого Чехова и его коллег можно понять, какая это была великая роль. Почему мне вспомнился его Хлестаков? Когда игрался генеральный прогон, все были потрясены, хотя знали, что Чехов великий актер, но он ТАК сыграл, как вообще от него никто не ожидал. Что пишет сам Чехов об этой истории? В этот день он был в операционной. Его друг, врач, пригласил на операцию, и Чехов был свидетелем операции. Чехов пишет, как он был поражен точностью движений рук хирурга, как хирург раскрыл эту полость, как сам Чехов пришел в восторг от вида голубоватых кишок! Он описывает абсолютно физиологически, и в то же время это абсолютная эстетика. Собственно, к чему все сводится? Он сразу переводит разговор на себя, то есть на актера и вообще на творческих людей. Он пишет: „Почему у хирурга такая безупречная точность движения? Почему? Да потому, что в его руках жизнь! И в наших руках жизнь! Мы должны относиться к своему творчеству, как хирург относится к своей работе, когда в его руках чужая жизнь!“. Вот это самый главный мотив! Удивительная запись, которая просто висит у меня в павильоне — это альфа и омега, там все сказано.

Мы с Франческой делали японский фильм. Он очень коротенький, идет полторы минуты. Я хочу рассказать один эпизод, связанный с Франческой, который у меня даже записан, потому что это для меня очень важный разговор о том, что происходит сегодня. Не только в творческой среде. Я говорю о том, что происходит сегодня в жизни.

„Позвонила Франческа и сказала, что нашла на дороге умирающего зяблика, самку. Рядом, — рассказала она, — сидел неподвижно самец, вытаращив глаза, смотрел на умирающую подругу“. Франческа подняла птичку, увидела на ее тонкой шейке следы зубов, очевидно кошачьих. Самец остался неподвижен. Франческа взяла его в другую ладонь и так стояла некоторое время. Самец не улетал, смотрел и ждал, наверное, чуда оживления, но чуда не произошло, птичка умерла. Франческа посадила самца на дерево, он по-прежнему был в шоке и ждал, потом улетел. Мы все время ищем превосходства, превосходства в почестях, в деньгах, во власти, в галстуке, в костюме, в инкрустированном столике, превосходства над деревом, цветущим лугом, рекой, это так. Иначе зачем мы упорно и безразлично поганим пространство, да потому что власти хотим, даже в том, как бьем всласть пивные бутылки, забиваем леса полиэтиленом. Жаждем превосходства и над зверьем, думая, что довольство собой, оно, зверье, не чувствует, не умеет любить, не переживает и не оплакивает потерю близких. А вот у этого зяблика билось в его груди крохотное его сердечко, билось и замирало до полуобморочного состояния, он сам едва ли не умирал, созерцая смерть подруги, не будучи в силах ей помочь. Когда отношение к искусству по силе чувств будет равно переживаниям, вместившимся в маленьком сердечке неведомой нам пичужки, мы можем рассчитывать на правдивый результат, тогда мы забудем о мнимостях успеха, наград, останется одно — оживить вымысел».

ИА: Мне хочется поддержать вас вашими же словами. Вы пишете в конце автобиографии, что все мировое искусство имеет смысл, если оно открывает в наших душах любовь. И это так и есть.

Мы делали передачи не про все выставки, но рассказать про выставку «Сказка сказок» Ирина Александровна предложила сразу. Тогда, в 2005 году, мы отсняли экспозицию, записали разговор Ирины Александровны и Юрия Борисовича Норштейна, и я съездила к нему в мастерскую за мультфильмами. Спустя 17 лет я снова приехала к нему, и только теперь узнала массу интереснейших подробностей той выставки, взаимоотношений Юрия Борисовича и Ирины Александровны и многое другое.

Рассказывает Юрий Норштейн

Ее отношение к искусству было подлинным. Она говорила о самой конструкции и о самой сути, то, о чем пишет ван Гог в своих письмах.

Мы с ней не были знакомы, нас свела моя очень близкая подруга Маша Журавлёва — дочь замечательного актера Дмитрия Николаевича Журавлева: он был другом Антоновой и Святослава Рихтера (понимаете, какие связи выстраиваются?) — где они находят друг друга? — как говорил Довлатов, вот они друг друга находили и отсюда образовывалось сияние культуры. Шла выставка Сергея Эйзенштейна в Пушкинском музее, и я Маше говорю: «слушай, а может Антонова сделает выставку по мультипликации?». Она отвечает: «а что, и пойду, спрошу!». Пошла, и Антонова сказала — пусть приходит. Это был 2005 год, тогда мы и познакомились. Я сказал: «Ирина Александровна, может это бредовая идея, вы мне скажите — я прекрасно понимаю, что музей существует для другого», — и показываю ей два каталога своих выставок — она посмотрела и говорит: «Почему же бредовая?». Тут же заглядывает в свой синодик — «Вас устроит один месяц с середины апреля? Вы сможете успеть скомпоновать?» — Конечно! Я с сегодняшнего дня сразу начинаю заниматься выставкой! Разговор был где-то в середине февраля, и предложили мне в нынешней Галерее искусства стран Европы и Америки (а тогда в пространстве Музея личных коллекций) целый этаж, 600 метров. Я схватился за голову — а достаточно ли у нас работ?! Но мы скомпоновали просто блестяще, хотя, как я вспоминаю, мне музейные все время ставили палки в колеса, и мотали нервы. Мы делали выставку по моему проекту, потому что она кинематографическая, и должна была быть сделана по этим законам, а меня в музее пытались учить, как выстраивать пространство. И ставили препоны. Даже смешно было — мы говорим, что нам нужно еще 16 приборов. Нам отвечают — нету. Нам нужно еще поставить стенку, чтобы свет не бил в экран для показа фильмов — нету. И тут явилась Антонова. Я стою на стремянке, что-то делаю, и вдруг она.

Я обрадовался: «Здрасьте, как неожиданно!».

Она: Ну, почему неожиданно?

Я: Вас не шокирует, что я в таком виде? — а я босой, в драных рабочих штанах, на меня смотрят косо.

Она: Нет, вы же работаете.

Я: Ирина Александровна, давайте покажу, что мы натворили!

А у нас уже процентов на 80 было сделано. Дня через три выставка должна была открыться. Мы с ней пошли по выставке, и она только всплескивала руками — Какая хорошая выставка! И тут же — Юра, что вам не хватает?

Я говорю: Ирина Александровна, нам нужно 16 приборов, свет мы ставим сами, и черная стенка, отгораживающая свет стены от экрана.

Она: Так, что еще?

Через полчаса забегали, спрашивают, что еще надо, какие приборчики, как стеночку покрасить. … Раз она сказала! Но все сделали.

Мы устроили кинопоказ в одном зале, музейные нам говорили, что никто сидеть и смотреть не будет, и хотели одну банкеточку поставить, а мы настояли на большом количестве стульев, показ фильмов шел сеансами, но зал был всегда полон.

Прошел месяц. Антонова пишет бумагу — продолжить в связи с большим интересом публики, и выставка в результате три с лишним месяца была. Для меня это счастье. Мои коллеги говорили — как тебе удалось? А вот так! Вы что, думаете, у меня амбиции? Нет! Я хочу поменять отношение к мультипликации. Доказать, что мультипликация входит в совсем другой вид, чем тот, который ей определяют по картотеке кинематографа. Поэтому за выставку я очень благодарен Антоновой. Этого не должно было быть, но произошло. Ирина Александровна сама говорила, что выставка была одна из самых посещаемых, стояла очередь, даже мой друг Шура Ширвиндт стоял в общем порядке.

У нас с Ириной Александровной легкие, но насыщенные диалоги происходили всегда, было о чем поговорить. И это огромное счастье. Наши с ней разговоры об искусстве всегда схватывались случайно. Я звонил по какому-то делу, и «кстати» начинали разговаривать. Например, на выставке «Импрессионисты и передвижники», я поражался, как она свела все вместе, и как это очень умно было сделано. Действительно, можно говорить о некоторых русских художниках, которые сами не осознавая, уже прокапывали дорогу к импрессионизму. Причем в одиночку, как Серов в картине «Девочка с персиками». И, кроме того, неожиданные столкновения возникали, «бывают странные сближения», как писал Александр Сергеевич, и она их специально делала, как выяснилось из разговора. Я ей позвонил как-то по делу, а потом без паузы подклеил новый монтажный план и говорю:

— Ирина Александровна, какая выставка!

А она радовалась, как девочка: Вам понравилось! Правда?!

Я говорю, не то что понравилось, это гораздо больше! Это такое столкновение и на уровне искусства, философии, и на уровне объема жизни, и на уровне понимания, что такое живопись, как таковая. И говорю: слушайте, там у вас висит работа Крамского «Портрет Литовченко», а тут же рядом картина Эдуарда Мане. Она отвечает: да, я специально их повесила рядом.

Я: А ведь совсем не известно, кто из них держит пальму первенства.

Она согласилась со мной.

Я: А вы обратили внимание, как Крамской написал у Литовченко руку, в которой он держит сигару, он же ее написал, как китайские иероглиф, одним росчерком кисти, это высший пилотаж мастерства. Ты видишь, что он держит сигарету, но это сделано одним движением, как если бы он подписывал письмо.

Мы долго разговаривали об этом портрете. О том, что у Крамского умещался и его принцип «а ля прим», то есть, быстрота движения в живописи, и в то же время он мог делать академический портрет, как художник, прошедший мощную академическую подготовку. Говорили и о том, что Мане слыхом не слыхивал про Крамского, потому что в Европе была своя жизнь. Я объясняю так — почему там в Европе художники были более известны? Потому что, если пройти поперек Европы, то на этой линии десяток границ образуется, а в России сколько ни иди, все Россия и Россия. Да еще пока дойдешь, забудешь, о чем говорил. Как говорил Вяземский Пушкину — у нас от мысли до мысли 8 тыщ верст. И вот Передвижники! Что такое передвижничество в самом простом смысле? — Это общественная газета для неграмотных. Как иконостас. Люди то в большинстве были неграмотные. Что они, читали Евангелие? Нет, они слушали проповеди и смотрели иконостас — им рассказывал священник и они окунались в эти события. И Передвижники почувствовали, что о простых людях никто не скажет. Никогда. Никакой помещик, никакой дворянин самого высокого чванства и самого низкого. Никто, кроме них. Вот и Ирина Александровна обладала этим знанием, чутьем, и пониманием, что такое общественное сознание. Тут невольно вспоминается — вот ведь, история на историю буквально нанизывается! Помните, Бродский в ссылку едет на поезде, рядом с ним дед сидит. Они разговорились, и дед рассказал, что его на семь лет, условно говоря «за три колоска» упекли. Ему жрать нечего было, и он для лошади мешок овса, что ли, стырил. И Бродский сравнивает судьбу этого деда и свою: ну как же так, обо мне и Маршак, и Твардовский говорят, а о нем уже не скажет никто никогда. Он погибнет навечно. И тут мы можем говорить об искусстве, как о явлении общественной мысли, конечно. Но в живописи такого не бывает, чтоб просто общественная мысль появлялась, она трансформируется, иначе она перестает быть живописью и искусством. Об этом мы с Антоновой, наверное, час трепались по телефону.

Как-то я был на дне рождения одного очень хорошего человека, и, уходя, в дверях сталкиваюсь с Антоновой, и вдруг она, торжествующе, как девочка, говорит: «Юра, будет выставка Караваджо!». Я говорю — этого не может быть…

Она: Что значит не может быть! Будет!

Я: Но там же такие орясины! У него же картины под два, под три метра высотой!

Она: Все будет!

Потом уже, когда выставка открылась, а я на ней несколько раз был, я спросил: «Хорошо, а как вы вот это смогли добыть? Из церкви как добыть „Обращение Савла“?». Она объясняет: «Очень просто, я сначала пошла к министру культуры Италии, — а у нее же три языка было за щекой, так что она могла договориться со всеми и везде, — и министр сказал — Ирина, если настоятель разрешит, я подписываю». Она пошла и обаяла настоятеля. И из церкви, из иконостаса извлекли это огромное произведение. Понимаете, каково значение этой великой женщины?! Ее уважали все. От чиновников до клерикалов, и со всеми она могла найти общий разговор, потому что она точно ловила регистры, и точно знала, как с кем разговаривать. Кроме того, ей доверяли.

Вот еще как-то мы с ней по телефону говорили. Я где-то прочитал, что она ездила в Дрезден на годовщину спасения галереи, позвонил ей, спрашиваю. Она подтверждает: да, и меня провели по пещерам, куда спрятали в войну всю галерею. И я ей решительно: послушайте, я абсолютно убежден в одном — Дрезденскую галерею надо было оставить в Советском Союзе лет на пятьдесят, для нее построить или выделить пространства, развесить по залам, вести научную работу, как водится, в музеях, и лет пятьдесят показывать, чтобы вся страна посмотрела эту выставку. Пустить буквально поезда культуры, чтобы приезжали из самых отдаленных уголков, в первую очередь ветераны, все, кто связан с историей, все, кто потерял близких, все, кто проливал кровь на войне. Чтобы все увидели — вот знак войны и чем он обернулся — вот этим событием, что мы не варвары, что мы не уничтожали города, как фашисты… Они же взрывали и изрыли всю европейскую часть России — черт знает, что было! Я читал документальные записи о художниках и о том, как спасали музеи, как в Смоленске спасали картины на возах, на подводах… Лет пятьдесят показывали бы Дрезденскую галерею у нас, не три месяца, как Никита [Хрущев] поторопился жест сделать и отдать ее Германии поскорее, люди стояли кольцами вокруг музея, чтоб попасть и посмотреть это чудо. Я попал! Я был там! Брат мой Гарик со своим другом Вовкой Равиным несколько ночей стояли, и взяли билеты и себе, маме с папой и мне. Это был 1955 год, мне было 14 лет, какую-то малость я знал, но что она в сравнении с огромностью экспозиции. Кроме того, читаю: «Обручение Марии с Иосифом», какой-то Иосиф, какая-то Мария, что я мог знать!

В этом смысле я был безграмотен, но живопись сама за себя говорит. «Еврейское кладбище» Рейсдаля — я помню, как замер перед этой вещью, смотрел, потому что там настоящая драматургия — живописная и световая. Ее можно сравнить с Эль Греко «Гроза над Толедо». Пребывание Дрезденской галереи в Советском Союзе после войны имело бы колоссальное культурное значение для страны, и надо было так и сделать. И Антонова со мной согласилась.

Мне в жизни повезло с родителями, правда, у меня никого не было в роду, кто занимался бы искусством, разве что брат на скрипке. Папа музыку знал хорошо, слух у него был отменный, он свистел любую мелодию, а в живописи не отметился. Я стал ходить в Третьяковку лет с одиннадцати, наверное, как научился сам ездить туда. У нас на Шереметьевской, рядом с домом, 12-й автобус останавливался, он шел до Белорусского вокзала, а там прямая ветка до Новокузнецкой, и рядом уже Третьяковка. Я сам незаметно для себя выучил этот музей практически наизусть, поскольку туда ездил, наращивая свои знания, а Пушкинский я позже узнал. Первый раз это была выставка Дрезденской галереи в 1955 году, а потом я стал туда ходить уже часто. Многие выставки смотрел, а вот, вы спрашиваете, помню ли Тышлера, нет, его я как раз не видел. Я о нем узнал, когда вышла книга Михоэлса, в ней я впервые услышал это имя и увидел незнакомые мне работы, и просто влюбился в его театральную графику, наброски Михоэлса в роли короля Лира и Ричарда III. Среди рисунков был один трагический — «Михоэлс в гробу». У меня всегда в жизни одно цепляется за другое и открывает что-то третье.

Так и с Ириной Александровной. Она сразу стала называть меня Юра, и мы перешли на очень хорошие, доверительные отношения. Я ей просто звонил, поздравлял с днем рождения, но это были отношения большие, чем с человеком, который сделал твою выставку.

И последнее, что у меня было с Антоновой незадолго до ее перемещения в президенты. Я позвонил ее секретарю: «Ольга Сергеевна, узнайте у Ирины Александровны, мог ли бы я к ней буквально на 15 минут зайти и когда?». Она говорит: сейчас узнаю, вот Норштейн звонит и так далее, хорошо, такого-то числа в пять часов. Я пришел к пяти часам. А вы знаете, у Антоновой перед кабинетом Итальянский дворик, и там, возле декоративного фонтана сидели сотрудники с папочками к ней. Я тоже сел. Смотрю на часы, думаю, о, нескоро попаду, тут целый круг, вдруг открывается дверь — Ольга Сергеевна: «Юрий Борисович, вас же ждет Ирина Александровна! Вам же назначено к пяти!».

Речь шла о Лазаре Гадаеве. Его уже не было в живых, его сын Костя загорелся выставкой Лазаря в Музее личных коллекций. С Лазарем у нас были дружеские отношения, помню, как мы собирались в его мастерской, было много разговоров, и он показывал мне чашу, вырезанную руками его погибшего на фронте отца, и Лазарь берег эту чашу, как величайшую драгоценность. Я говорю Антоновой, что речь идет о Лазаре Гадаеве. Она отвечает: «Да, знаю его».

Я: Он недавно ушел, а была бы возможность сделать его небольшую выставку? У него есть цикл «16 остановок Христа». — И положил на стол каталог.

Ирина Александровна смотрит, смотрит, и вдруг подвигает телефон, набирает и спрашивает у кого-то там: «когда у нас свободный зал?». Сделали выставку!

С моей подачи Антонова сделала выставку моего друга Шавката Абдусаламова. Она не знала этого прекрасного художника, мы съездили к нему в мастерскую, она посмотрела работы и в результате два месяца ошеломляющей экспозиции евангельского цикла.

Я всегда Антонову называл герцогиня, или Гейнсборо. Потому что она очень напоминала легкость портретов Гейнсборо. Я ей написал на 90-летие:

«Дорогая Ирина Александровна!

Пишет Вам давний поклонник из Марьиной рощи, Юрий Норштейн.

Поздравляю Вас и со столетием музея, и с Вашим уникальным и обстоятельным Днем Рождения, с Вашим личным Новым годом, который на самом деле называется Эпоха.

… Меня восхищает Ваша отвага, Ваша энергия переживания в мысли, в чувстве, в изображении, Ваша бескомпромиссность в аргументах. Тот, кто не испытал чувства ответственности в одиночку, никогда не поймет, чего стоят те или иные решения. …

Сегодня все музеи мира смотрят на Вас, шлют свое восхищение Вами, и по направлению их взоров мы понимаем, в какой части Земли подлинная точка культурного перекрестка. Вот они, самые нужные дороги человечества, если оно провозглашает приоритет культуры в жизни Земли.

…желаю Вам, чтобы Ваши каблучки и далее постукивали по каменным плитам музея, и чтобы те камни, по которым ступила Ваша ножка (снова Пушкин), передавали бы, как по телеграфу, тем камням, которые в ожидании — ждите, идет, идет… шаги приближаются! И пусть шаги действительно приближаются, и по стуку каблучков коллектив будет угадывать, будет ли выволочка или веселый разговор. И пусть стены музея и живопись одушевятся в вашу честь торжественным караулом, передавая из уст в уста: идет, идет!..».

Поздравление Ирины Александровны с юбилеем от Юрия Норштейна, 2012. © Ю. Норштейн

Владимир Васильев очень преданный посетитель и друг Пушкинского музея, каждый год с разными программами он участвует в фестивале «Декабрьские вечера». Ирина Александровна не раз приглашала его и на съемки нашей передачи, разговаривать не только о музыке, но и об изобразительном искусстве. В 2013 году в музее состоялась выставка коллекции Михаила Барышникова, также балетного танцовщика, и вполне очевидно, что Ирина Александровна попросила Владимира Васильева вместе посмотреть и обсудить его собрание, тогда же мы записали их разговор для передачи, но, как это часто бывало, в 25-минутную программу вошла лишь малая часть неожиданно большой беседы об искусстве начала и середины XX века.

С Владимиром Васильевым

Нам доводилось делать выставки картин Владимира Васильева, а теперь мы смотрим коллекцию произведений искусства, собранную Михаилом Барышниковым, и мне кажется, что и в вашей судьбе, и в судьбе Михаила, в вашем существовании в мире искусства, есть что-то общее. Как говорят — талантливые люди талантливы не только в своей профессией, но и в более широком ареале.

С Барышниковым наш музей связывают довольно давние отношения. В 2006 году мы показали выставку его фотографий. Он увлекается фотографией, это его хобби. В том же году мы показали выставку 28 акварелей Максимилиана Волошина, которые он привез в Москву в дар нашему музею. Впоследствии мне удалось во время моего пребывания в Нью-Йорке побывать в его центре искусств, и там в одной из комнат я увидела коллекцию принадлежащих ему художественных работ, в основном графических рисунков пером, акварелью и некоторых картин, которые, как потом оказалось, всегда сопровождали его. Даже уезжая в другие страны, он брал какую-то группу произведений с собой и развешивал их в помещениях, в которых жил. Я бы сказала, что это совершенно особый род коллекционера и коллекционирования, в котором есть что-то очень личное, интимное, очень близкое человеку, который собирает художественные произведения.

Вся коллекция тесно связана с его основной профессией, то есть он собирает главным образом графические произведения, посвященные балету, танцам, костюмам, сценографии и тем людям, которые действуют в этой области.

Основная масса произведений в коллекции Барышникова связана с тем временем, которое, наверное, дорого и вам, Владимир, это время первой половины двадцатого века, время антрепризы Сергея Дягилева — выдающегося популяризатора, в самом высоком смысле этого слова, российской культуры за рубежом. В 1906 году Дягилев представил в Париже выставку русской живописи, затем начались знаменитые спектакли собранной им труппы в Париже и в других городах Европы, это был человек очень широких взглядов и, главное, свершений. Дягилевские сезоны ошеломили Париж, в Европе даже не догадывались о мощи российского искусства. Огромное количество замечательных танцовщиков, которые составили гордость и славу балета двадцатого века, такие как Вацлав Нижинский, Тамара Карсавина, прошли через Дягилевскую антрепризу. Рядом с Дягилевым работало много выдающихся русских художников: Лев Бакст, Сергей Судейкин, Мстислав Добужинский, даже Михаил Ларионов, один из самых крутых русских авангардистов начала века, и прежде всего Александр Бенуа, который был не только художником, но и искусствоведом, невероятно образованным человеком. По его замечательным искусствоведческим трудам я тоже в свое время обучалась истории русского искусства.

Владимир Васильев: Миша Барышников не просто коллекционер. Как это бывает с очень талантливыми мастерами, они поневоле окружают себя людьми, которые в своей области достигли определенных высот, и сами оказывают воздействие на окружающих. С годами мы познаем мир гораздо больше и лучше и хотим поделиться своими знаниями и опытом. Я не знаю истории каждого рисунка в коллекции, каким образом что Миша находил, но я думаю, что здесь очень много подарков.

Для меня его коллекция важна тем, что через собранные им предметы люди могут представить себе Михаила Барышникова. Не танцовщика, о котором все знают, а понять, что же он все-таки сам по себе представляет как человек, вне своей профессии. Он, по всей видимости, любит находиться в атмосфере этих вещей, они — его мир. И очень важно, на мой взгляд, что это — мир русского искусства, он же все равно замечательный именно русский танцовщик, он — часть России, и даже живя за рубежом, он делится с миром тем, чему был обучен здесь. И в этом смысле он является продолжателем деятельности Дягилева. Своим примером, своим отношением к профессии они раскрывают людям вне России саму Россию.

Ирина Антонова: Очень точная мысль. Она касается и Мстислава Ростроповича, когда он жил за границей, и уже отдаленных от нас по времени крупных деятелей искусства, таких как Сергей Рахманинов, Фёдор Шаляпин. Оставшись где-то за рубежом, они несут Россию с собой все время и во всем. И они воспринимаются там, кстати, как русские танцоры, как русские певцы, как русские композиторы. Я должна вам сказать, что даже передача Барышниковым нам в дар акварелей Волошина, то есть того, что он любит, это, если хотите, жест доверия и любви к родине, прежде всего. Ему хочется, чтобы то, что он ценит, было здесь. И чтобы это пришло от него.

Наверное, по количеству больше всего в коллекции Барышникова работ Александра Бенуа. Мне кажется, Володя, вам тоже нравятся его этюды костюмов для «Щелкунчика», для «Жизели» и для других знаменитых балетов. Глядя на эту часть собрания, видно, что в чем-то Бенуа, которого, конечно же, Барышников знать не мог, потому что он скончался раньше, чем они могли бы познакомиться, становится его собеседником.

ВВ: Александр Бенуа — замечательный художник. К счастью, сохранилось очень много его работ. Я обожаю Бенуа. Когда мы смотрим его эскизы костюмов, декораций, да и в любых работах Александра Бенуа чувствуется интеллект и широкий диапазон художника. Бенуа воспитан, он интеллигентен, всегда точен в том времени, о котором нам рассказывает. У него действительно мы получаем не только эстетическое удовольствие, но и учимся. Его костюмы и декорации прописаны по деталям, не просто дотошно вылизаны, но выверены, он очень большое внимание уделял мелочам.

ИА: В коллекции Барышникова несколько интересных вещей Льва Бакста, в частности замечательный костюм для Иды Рубенштейн. Кстати, это не была Дягилевская антреприза, это была отдельная антреприза самой Иды. Очень красивые костюмы. Тогда именно Бакст объявил, что теперь в театре надо не слушать, а смотреть, и стал фактически первым модельером. Еще в 1903 году в Петербурге он оформил балет «Фея кукол», и Бенуа сказал, что Бакст занял доминирующее положение и стал единственным и непревзойденным. Бакст совершенно изумительный театральный художник, по его эскизам шили костюмы для всех ведущих танцоров Петербургского императорского театра, но главное, что он был прекрасным рисовальщиком, и каждый его рисунок или этюд — жемчужина. У нас, в Музее личных коллекций, есть большая группа его работ для театра из коллекции Ильи Самойловича Зильберштейна.

Очень удачны в коллекции Барышникова некоторые работы Сергея Судейкина, одного из художников объединения «Мира искусства». Я очень люблю этого художника, ироничного, острого и вместе с тем очень яркого. Даже не знаю, как они попали к Михаилу, где он их нашел, но вещи красивые безусловно.

У него есть одна работа Судейкина, которая стоит особняком — «Портрет молодого человека». Мне почему-то кажется, что это портрет человека тоже из балетного мира. В нем есть какой-то артистизм. Хотя нарисована только голова, но уже понятно, как стоит вся фигура.

ВВ: Что-то есть балетное в этом портрете, это верно, и главное — в глазах юноши. Я вспоминаю портреты танцовщика Леонида Мясина, его потрясающие миндалевидные глаза, смотришь на него и сразу видишь — да, это танцовщик.

ИА: Может быть, имя изображенного у Судейкина молодого человека и можно было бы найти где-нибудь. Конечно, Михаил не мог этим заниматься, но наши сотрудники провели некоторые изыскательские работы по его собранию и нашли, в частности, что изумительные пары Судейкина, видимо, исполнены в 1922 году для балета, который назывался «Саксонский фарфор».

Михаил Барышников рассказывает, что в 1975 году он впервые оказался в Париже, он гулял и совершенно случайно зашел в одну из галерей на Сене, где увидел рисунок Жана Кокто. Это знаковая, легендарная фигура всей французской культуры XX века. Кокто дружил с Прустом, работал с Дягилевым, с Пикассо, вместе с Пикассо сделал знаменитый балет «Парад». Он увидел его рисунок, изображающий Дягилева и Вацлава Нижинского вдвоем, и был совершенно потрясен. Он рассказывал, что тогда уже жил неплохо и мог позволить его себе купить. Это была первая покупка. Когда он пришел в гостиницу и просто поставил его перед собой, он вспоминает, что не мог опомниться, он считал, что это что-то невероятное, и был абсолютно покорен. С этого началась и уже длится больше тридцати лет его собирательская деятельность.

Надо вам сказать, что манера этого рисунка очень французская. Так работали Анри Матисс, Рауль Дюфи. Из рисунков Кокто мне еще очень нравится «Голова клоуна». Она написана на желтом фоне. Очень интересный образ. И покоряет его рисунок «Вацлав Нижинский в роли Фавна» 1957 года. Хотя этот портрет создан уже после смерти Нижинского, тем не менее он очень верно передает образ гениального танцора.

К группе российских художников, которые работали с Дягилевым, примыкал и Михаил Ларионов. Острый, авангардный художник, он создал направление лучизма — русский вариант абстрактного искусства. В коллекции Михаила Барышникова есть его тонкий и изящный рисунок «Аполлинер и Дягилев». Они изображены на первом плане, а за ними мы видим со спины двух танцовщиков. Как великолепны эти фигуры! Сразу видно, что это не просто юноша с девушкой, а что это танцоры.

В коллекции Барышникова оказались произведения самых разных художников. Сам Барышников говорит, что где он только не покупал! Например, рисунок, изображающий Нижинского, который в танце несется к нам навстречу, принадлежит очень интересной художнице. Это Валентина Гюго, ее девичья фамилия Гросс, но она вышла замуж за правнука величайшего французского писателя и поэта Виктора Гюго и стала Валентиной Гюго. Она была художницей. Она дневала и ночевала на Дягилевских балетах, написала огромное количество разных работ, и вот в коллекции Барышникова оказался этюд, наверное, для него очень дорогой.

ВВ: В нем очень чувствуется эстетика того времени, а тогда была совершенно другая эстетика танца. У танцовщиков были завернуты локти, колени, а у нее в рисунке как раз именно эти недостатки (по нынешним стандартам) создают линию, и получается совершенно точное попадание. И это замечательно. Наше искусство сиюминутное. Танцуешь, а потом лет через десять смотришь на себя прежнего и говоришь: вот это завернуто, там что-то недотянуто. Все время что-то видоизменяется, в том числе и форма самого танца. Вот был бы по всем правилам сегодняшним этот рисунок сделан, и, возможно, было бы не так интересно.

ИА: Очень интересно, как изображенные движения связаны с определенной эпохой в танце, с каким-то временем. Вы видите то, чего не видим мы — что он не так стоит, не в этой позе, как стояли бы вы, и, может, как не стоят уже современные танцовщики сегодня. Очевидно, для Барышникова как для специалиста тоже это важно, помимо художественного достоинства того или иного рисунка.

К роду исключительных этюдов относится работа Абрахама Балковица. Он тоже очень много писал балет, и в коллекции Барышникова есть его этюд с изображением Айседоры Дункан. Он мне очень нравится. Причем, вы знаете, говорят, что сохранилось очень мало ее фотографий, но ее рисовали во время танца. Существует целая группа этих рисунков, и один из них находится в коллекции Михаила.

Еще любопытно было увидеть в этой коллекции работу очень знаменитой художницы Леонор Фини. У нее аргентинское происхождение, но ее мама годовалую Леонор увезла в Италию, а затем почти всю жизнь она прожила во Франции. Интересно и довольно драматично начало жизни художницы: после развода родителей отец Леонор похитил ее, и мама с большим трудом вернула дочь обратно в Италию, где маленькая девочка заболела и почти ослепла, она долгое время вынужденно жила почти в темноте, пока лечила глаза. Наверное, все это вместе повлияло на то, что она стала не просто художницей, а сюрреалистом. Она известна как представительница богемы, она была эксцентрична и привносила эротику во многие свои работы. Например, иллюстрировала книги маркиза де Сада. Леонор Фини много работала с Федерико Феллини. В частности, делала костюмы для фильма «Восемь с половиной». И вот Михаил приобрел, уж не знаю где и как, целую серию ее красивых рисунков ню, обнаженных женских фигур. Женщины выглядят прозрачными, как бы затуманенными, в них есть определенный эротизм. Я думаю, что работы не случайно оказались в его коллекции, потому что все рисунки построены на движении обнаженных фигур, они полны красоты и какой-то даже возвышенности.

Есть в коллекции Барышникова целая серия рисунков очень известного в тридцатые и сороковые годы в Париже французского художника Кристиана Берара. Он занимался оформлением декораций для театра и создавал костюмы, сотрудничал с модельерами Ниной Риччи и Коко Шанель, работал с Кокто, ему Жан Кокто посвятил фильм «Орфей». И вот в собрании находятся рисунки танцовщиков в костюме Пьеро и Гермеса.

Несколько лет назад мы сделали выставку книжных работ выдающихся испанских художников, включая Пабло Пикассо и Сальвадора Дали. Она называлась «Книга художника». Это иллюстрации к печатным книгам, представлены были и сами книги, они сейчас очень ценятся. Там были и рисунки знаменитого испанского художника Антони Клаве. Он каталонец, барселонец, много работал во Франции, в том числе с Пабло Пикассо, очень серьезно занимался кинематографом, и интересно, что его работы есть в коллекции Михаила Барышникова.

Для нас самое, наверное, ценное в собрании Барышникова — это то, что у него много художников весьма известных за рубежом и по разным причинам никогда не показывавшихся у нас. Это, конечно, объяснимо: после 1914 года, когда перестали собирать наши великие коллекционеры Сергей Щукин и Иван Морозов, в силу того что началась Первая мировая война и потом совершилась революция, практически ни в нашей коллекции, ни в Эрмитаже, не появлялись работы очень многих зарубежных художников. Сегодня даже трудно себе представить, как это может быть восполнено. И поэтому еще интереснее на них посмотреть здесь, пусть даже по такой специально выбранной теме «Театр и танец».

В коллекции Барышникова находится много работ, не связанных непосредственно с танцем, и они достаточно любопытные. Есть портреты Рауля Дюфи. Есть великолепный женский портрет Ильи Репина. Я думаю, что когда Михаил этот портрет покупал, конечно, какие-то ностальгически-патриотические чувства сыграли свою роль. Если он его купил, конечно, этого я не знаю, может быть ему кто-то такой портрет и подарил. Я считаю Репина превосходным рисовальщиком, у нас есть его рисунки из коллекции Зильберштейна, а любой рисунок Репина — это очень большая ценность.

Во второй половине прошлого века целый ряд российских писателей и художников в силу всякого рода событий оказался за рубежом, они вынуждены были уехать из своей страны, и, возможно, они дарили, а может быть, Барышников что-то и покупал у них, и их работы оказались в его коллекции. В первую очередь я говорю о двух рисунках Иосифа Бродского. Кстати, я давно знаю, что он хорошо рисовал, даже в свое время обращалась к его супруге с просьбой сделать у нас выставку его рисунков, это всем любопытно было бы, но тогда это как-то не случилось.

В коллекции Барышникова есть хорошие картины Анатолия Зверева. Мне они кажутся очень сильными. Мы прекрасно знаем Зверевские изумительные портреты, но у Барышникова две абстрактные композиции. Они не танцующие, но их можно назвать танцем, в них есть движение, ритмизация линий, мы улавливаем какой-то звук, и чувствуем какое-то движение. Очень красивые вещи, я думаю, что они должны великолепно смотреться в большом доме, должны доставлять массу удовольствия своими художественными формами, которые есть суть их содержания.

ВВ: Зверев разбросан по сотням, наверное, коллекций, но Мишины работы все же редкость. Обычно у Зверева читается импульс, а вот здесь я его не вижу, не ощущаю. Я вижу наслоения, так иногда пробуешь брызнуть на лист краской. Об абстрактном искусстве трудно говорить. Я не могу сформулировать. Вот вы говорите: танцующие линии. Но здесь, откровенно говоря, я их не увидел. У Зверева много импульсивных работ — сразу видно, что он гениальный художник. А здесь он не такой, как обычно.

ИА: Я просто улавливаю этот ритм, линии, хотя это не Пит Мондриан, конечно, который расчерчен полностью.

У Михаила есть две работы художника Олега Целкова. Я не так давно с ним встречалась в Париже, и он сказал, что мечтает о выставке в России. Интересно, что две фундаментальные для него, устрашающие, откровенно говоря, головы, оказались в коллекции Барышникова. Я думаю, что это все люди, конечно, близкие Михаилу, и, очевидно, картины получены им в подарок. Есть у него одна работа художника Павла Челищева, к сожалению, он мало известен в России, не так, как он того заслуживает. Он сюрреалист в основном, и у Михаила его работа под названием «Клоун». Мне он очень нравится — страшноватый, обнаженный, грозный, как персонаж какого-то спектакля. И вполне сюрреалистическая картина «Спиральная голова III», своеобразный портрет в кругах. Две весьма сильные работы. Не знаю, как он их приобретал и каким образом они оказались в коллекции. Не знаю, как они ему нравятся, потому что они должны понравиться, а иначе зачем они в коллекции. Кстати, хороши очень и головы Александра Яковлева, типичные для его манеры, но я в них вижу страсть к движению, которая, наверное, должна быть у танцовщиков. В данном случае это мимика, движения мускулов лица, в разных поворотах головы, и все лицо танцует, играет, поднимаются брови, опускаются уголки губ, поднимаются глаза. Сильные работы, любой музей согласился бы такие работы иметь у себя.

Довольно любопытны, мне кажется, в коллекции Барышникова декорации очень известного художника Валерия Дорера к фильму «Каин 18-й». Сейчас уже мало кто помнит этот фильм, а он был сделан по Евгению Шварцу чуть ли не в начале шестидесятых годов.

ВВ: Это хорошо, что Миша напомнил нам Дорера, его стали забывать, а ведь это был хороший художник. Иногда приходили на спектакли только ради того, чтобы посмотреть его работу.

ИА: Вы знаете, Володя, я думаю, что собрание Барышникова нам напоминает о многих незаслуженно забытых художниках, чьих выставок не устраивали, кто попал в период пропасти шестидесятых, когда гонения и неприятие нонконформистов и формалистов, с точки зрения официальной идеологии, было особенно сильным. Недаром Михаил себя не считает коллекционером ни в коей мере, скорее он собиратель, сохранивший определенный пласт искусства. Недаром он говорит о своей коллекции: «Искусство, с которым я живу». И если вы любите Барышникова, его искусство, считаете его личностью, то вам будет интересно увидеть и понять его мир. Володя, а я знаю, что у вас дома хранятся выдающиеся произведения искусства. Какие масштабы вашей коллекции? Они тянут на выставку, предположим?

ВВ: Не знаю. Это тот случай, я думаю, как у Миши. Мне картины просто доставляют необыкновенное удовольствие. Я среди них живу, и большинство работ, которые меня окружают, появились случайно. Я за ними специально не езжу, я их не выбираю, не подбираю. Это присуще как раз коллекционерам, а мне нет. Я просто люблю красоту. И не стесняюсь это говорить. Мы как-то разговаривали об этом с Франко Дзеффирелли, с которым мы очень дружим, и он тоже об этом прямо говорит: слишком красиво не бывает. Он красоту переносит на сцену и как художник, и как автор фильмов.

Это счастье, что есть коллекционеры. На основании их увлечений мы можем составить портрет человека, и это очень здорово.

И спасибо, Ирина Александровна, что вы меня позвали. Таких, как вы, — единицы: людей, не замкнутых миром, в котором они работают. Ваш мир огромный, поэтому огромно количество людей, которые вас окружают, и они вам благодарны, потому что вы хотите вникнуть в их суть, так же как вы сейчас хотите познать Мишу. Хотя, наверное, вы видели его как танцовщика не так много.

ИА: Я его видела совсем немного, и только по телевизору, но он, конечно, замечательный танцовщик и входит, наверно, в пятерку великих танцовщиков XX века. Включая Вацлава Нижинского и Владимира Васильева.

Театр, музыка, пластические искусства отвечают потребности человека понять что-то о самом себе и выразить себя, и в этом они для Ирины Александровны были равноценными. Ее всегда интересовало современное искусство, и она умела увидеть и принять работы и Александра Родченко, и Дмитрия Краснопевцева, хотя, это так не похоже на привычное классическое искусство. Но, видимо, искусство — выражение мыслей, чувств и души человека — в чем-то больше, чем только форма, в которой он это выражает.

Мы сделали несколько передач, посвященных разным жанрам искусства. Мы говорили о бытовых сценах или батальных, о пейзажах и натюрмортах, но каждый раз оказывалось, что мы говорим о человеке и о его понимании своего места в мире. Например, пейзажи немецкого художника Каспара Давида Фридриха — это не просто романтическое изображение природы, это портрет нашей Вселенной, это осмысление вечного одиночества в этом мире. Искусство всегда отображает нас и окружающую нас жизнь. Будь то романтизм или кубизм, наскальная живопись или абстракция — искусство говорит о нас. Одно из самых увлекательных жанров в искусстве — портрет. Мы вглядываемся в лица античных статуй или же портреты, созданные художниками сто, двести лет назад, и пытаемся понять себя сегодняшних. Разговор Ирины Александровны с известным фотографом и писателем Юрием Ростом об искусстве портрета в фотографии, записанный в 2013 году, также стал разговором о нас и о нашей жизни.

С Юрием Ростом

Я думаю, вполне естественно, что для разговора о фотографии я пригласила нашего замечательного отечественного фотографа, мастера не только в этой творческой области, но в том числе и фотографии, Юрия Роста. Я очень рассчитываю на его помощь, имея в виду, что фотография — это все-таки особая профессия.

Мне кажется, Юрий, что поначалу фотография все-таки не была искусством. Я имею в виду самую раннюю фотографию. Это было удивление, аттракцион, а потом, уже по мере освоения техники, фотографы развязывали себе руки, экспериментировали. Вот вы говорили мне о том, что соляризация сейчас просто одна из возможностей обработки кадра, а когда-то это было открытие. Фотографы увидели, как это красиво: одновременно и негатив, и позитив. Но так можно сказать о многом, особенно в этом виде творчества. И я думаю, что в нашем сегодняшнем разговоре мы не раз столкнемся с невольным сопоставлением — тогда и сейчас, и не всегда это «сейчас» окажется лучше того «тогда». Но я забегаю вперед. Мы с вами будем говорить о знаменитом американском художнике и фотографе Ман Рэе.

Ман Рэй — наш соотечественник. Правда, его отец уехал из России еще в конце XIX века. Его фамилия была Родницкий. Он жил в Киеве и переехал в Америку, в Филадельфию. Через какое-то время семья поселилась в Нью-Йорке, и ученические и более поздние годы жизни Ман Рэя прошли именно в Нью-Йорке.

Ман Рэй — псевдоним, который он выбрал себе сам. Его звали Михаил, но он взял первые буквы своего имени и фамилии, и они стали основой для псевдонима. Надо также сказать, что, когда он называл себя Ман Рэй, он также имел в виду, что по-французски есть некоторое созвучие между ман и мэн. Мэн — это рука. То есть, будучи еще ребенком, он уже думал о том, что будет художником. Вообще, похоже, что все его детство прошло в неудержимом желании стать художником. Ему удалось, уже после того как они переехали с отцом в Нью-Йорк, поступить в Академию дизайна, и его учителями там стали очень крупные американские художники Роберт Генри и Джордж Беллоуз — это были художники-демократы, которые писали сцены жизни простых людей Америки, иногда очень жестко, очень правдиво и реалистично.

В 1913 году в жизни Ман Рэя случилось огромной важности событие. Собственно, оно повлияло не только на него, но и на многих американских художников. В 1913 году в Америке состоялась выставка «Armory Show», или Арсенальная выставка. Она называлась так потому, что здание, в котором проходила эта международная выставка современного искусства, прежде было зданием арсенала. На этой выставке Ман Рэй впервые увидел работы таких французских художников, как Пикабиа, Марсель Дюшан. Он увидел произведения дадаистов. Одним словом, на него обрушились все новые концепции современного искусства. Надо иметь в виду, что тогда уже были созданы кубистические картины Пабло Пикассо, были созданы первые картины художников абстракционистов. Уже в 1914 году был известен «Черный квадрат» Малевича, абстрактные картины Кандинского, Мондриана и так далее. То есть Ман Рэй начинал творить как художник тогда, когда революция, переворот в отношении к многим столетиям классического искусства, уже произошел.

Юрий Рост на вечере, посвященном Тонино Гуэрра в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2015. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

На протяжении своей жизни Ман Рэй считал себя дадаистом и сюрреалистом, хотя он никогда не вступал в общество сюрреалистов, не примкнул к ним, если так можно сказать, организационно. Его всегда упоминают среди этих художников, и всю жизнь он находился в теснейших дружеских отношениях с ними. Достаточно сказать, что уже в 1915 году в Америке он познакомился с Марселем Дюшаном, наверное, одним из самых радикальных художников авангардистов того времени, и был с ним дружен до конца жизни, и, конечно, влияние Дюшана на протяжении всей творческой карьеры Ман Рэя было очень ощутимым.

В 1913 году Ман Рэй сам сделал выставку своих картин, но надо сказать, что она не имела успеха. Его картин почти нет в музеях, их мало покупали, и сегодня они находятся в основном в частных собраниях. Тем не менее его выставки показывали и в Европе, и в Америке, до конца жизни он продолжал работать как художник и сам себя называл и фотографом, и художником, и, очевидно, были и какие-то другие интересы в его жизни, которые не позволили ему в своем дальнейшем творчестве определить себя только как дадаиста или сюрреалиста. Может быть, тот жанр, которым он начал заниматься уже с 1920 года, а именно фотография, притягивал его к реальной натуре, к жизни, к реальным людям, и в том числе к тому, чтобы создавать портреты окружавших его людей.

Одна из первых фотографических работ Ман Рэя называется «Автопортрет». Она сделана в 1916 году. Уже здесь видны все основы искусства, которые привлекли его в начале творческого пути. Собственно, здесь нет изображения самого художника. Это дверной проем, в котором мы видим на ткани отпечаток руки. Это отпечаток руки художника. Вот здесь есть как раз эта игра «Ман Рэй» — «мен рей». Отказ от натуры, ирония, конечно, присутствующая здесь, это характерные черты дадаизма, да, собственно говоря, и всего искусства того времени, в основе которого лежит решительный отказ от натуры, окружающей человека, от примет реальной жизни. Художник взывает к фантазии, к какой-то выдумке, очень часто к выдумке ироничной, иногда злой. Конечно, это способ уйти от поставленных жизнью вопросов.

В этом противоречии между натурой и неизбежными для того времени теориями отказа от натуры, ухода от того, что назвалось реалистическим искусством, и складывается в том числе портретное творчество Ман Рэя — фотографа.

Ирина Антонова на выставке «Портреты Ман Рэя» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2013. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Свой первый фотоаппарат он купил в 1915 году, но не для того, чтобы работать как фотограф, а для того, чтобы снимать свои картины. Он хотел их запечатлеть. Но начиная уже с 1920 года, даже немного раньше, он стал работать как фотограф. Одна из самых ранних и очень известных работ — это «Женщина с сигаретой». Это даже трудно назвать фотопортретом, настолько необычна запрокинутая, данная в резком ракурсе, голова.

Ранние его фотографии, 20-х годов, мне очень нравятся. Они необычные и живые. Но надо представлять себе, что те камеры не позволяли подсматривать, они были большие, громоздкие и требовали от снимаемого человека терпения, поэтому очень многие модели играют непосредственность, в то время как камера стоит на штативе и человек ее видит.

В 1921 году Ман Рэй делает в Америке портрет Марселя Дюшана, который переодевается в женскую одежду. Он в шляпе, глаза его затенены, и его довольно тонкое лицо, женственные черты — это тоже была своеобразная дадаистская игра — выдавать себя за женщину. Дюшан даже подписывал свои картины Роза Селяби, то есть называл себя женщиной. Все это говорит о характерной для дадаистов игре с натурой, с жизнью. Мне бы очень хотелось, Юрий, чтобы вы рассказали о вашем восприятии того, начального, этапа развития фотографии.

Юрий Рост: Фотография прошла очень быстрый путь развития, хотя фотографов было мало, но они могли экспериментировать. Очень часто они копировали живописные работы, а иногда работы даже включали в себя живопись, вплоть до того, что, допустим, Наппельбаум художественно ретушировал свои негативы, и получалось нечто среднее между живописным и фотографическим портретом. Хотя понятно, что фотография не может быть ничем средним, она сама по себе может быть очень средней, потому что ее очень много — сегодня, а тогда ее было мало, и поэтому любой поворот камеры уже мог быть открытием. Допустим, мы привыкли видеть у Родченко косые перспективы, а однажды я наткнулся на фотографии Ильфа. Писателя Ильфа. Он был страстным фотографом. У него есть замечательные работы, он даже снял разрушение храма Христа Спасителя. И у него было тоже очень много косых ракурсов.

Эти эксперименты довольно быстро исчерпываются, потому что в отличие от любого живописца фотограф все-таки оперирует реальными образами. Он может повернуть камеру, он может придумать какой-то химический процесс, но он не берет образы из себя, он приспосабливается к реальности. Настоящий художник перерабатывает, впитывает и потом как бы по памяти, по таланту все это создает, воссоздает. Фотограф же пользуется тем, что видит, и основное достоинство любого фотографа — это достоверность. Достоверность времени, взгляда и художественного зрения. Есть фотографии зримые. Есть фотографии абсолютно слепые. То есть смотришь фотографии, а там ничего нет. У Ман Рэя присутствует время, у него присутствуют образы, и даже там, где он снимает моделей, а он занимался модельной фотографией, он все-таки снимает человека, а не платье. То есть, по всей вероятности, художник в нем бурлил, и он каким-то образом трансформировал свое желание быть художником в способ выражения художественным, как ему казалось и как нам кажется, способом фотографического материала.

Мы знаем, что художниками были некоторые очень известные фотографы: Родченко был художником и фотографом, великий фотограф XX века Картье-Брессон — был художником. Они не были художниками первого ряда. Это знаете, как бывает: тренерами становится футболисты, которые не стали знаменитыми игроками; режиссерами — актеры, которые не реализовали себя. Мне кажется, что здесь такая же история.

Ирина Антонова: В 1921 году Ман Рэй переехал в Париж, и жил там вплоть до начала Второй мировой войны. Благодаря знакомству с французом Дюшаном он сразу попал в котел нового авангардного искусства. Все знаменитые люди того времени проходили через него, и он их снимал. Причем ранние французские фотографии двадцатых годов полны какой-то удивительной свежести, ведь его никто не принимал как какого-то знаменитого фотомастера, никто не учитывал его будущую славу, все были молоды. И вот он сделал портрет Пикассо, который был уже достаточно знаменит в начале 20-х годов, но все-таки это был молодой художник Пикассо… Он сделал портрет Эйзенштейна. Я не знаю, где он его именно делал, наверное, в Париже, портрет с телефонной трубкой, которая тогда тоже была еще редкостью. Я бы сказала, что на этой фотографии Эйзенштейн хочет казаться если не светским персонажем, то во всяком случае элегантным. Это свойственная нашим соотечественникам черта, мы не так часто приезжаем за границу, и всегда хотим подать себя там в самом лучшем виде. А портрет Игоря Стравинского?! Мне кажется, он очень отражает его характер. Мне довелось быть на его концерте в Италии еще в 60-х годах, и он поразил меня некоторым, если так можно сказать о замечательном композиторе, некоторым позерством в поведении. Закончив концерт, не повернувшись к зрителю, а публика встала, приветствовала его овациями, он ушел за кулисы и не появился уже больше. Так концерт и закончился — просто он сыграл и ушел. В этом была, конечно, какая-то поза. Мне так кажется.

ЮР: Ему удалось достичь эффекта. Видите, прошло столько лет, и вы вспоминаете именно это.

ИА: Да, и именно это я и увидела в фотографии Ман Рэя. Многие знаменитые люди сняты Ман Рэем. Например, Тристан Тцара и Жан Кокто — пророки нового искусства. Кокто — легендарная личность: он и писатель, он и поэт, режиссер, и художник, конечно. Тцара — один из тех, кто пропагандировал дадаизм и потом сюрреализм. Их обоих можно назвать основателями этих движений.

Замечательный портрет Луи Арагона и Андре Бретона. Они взяты в какой-то целеустремленной позиции. В молодости Арагон выступал в своей поэзии в основном как сюрреалист, но затем проделал очень большую эволюцию, недаром он написал сборник «За социалистический реализм», и еще в конце двадцатых годов стал членом компартии. У него была несколько своя позиция в современных ему культуре и искусстве. Видимо, в чем-то это было влияние его жены Эльзы Триоле, сестры Лили Брик.

Прекрасны портреты замечательных французских художников Мориса де Вламинка и Анри Матисса. У Матисса разоблачающий взгляд, которым он, очень умный человек, видимо и обладал. Замечательный портрет Корбюзье. Как вы верно сказали про этот портрет, что в нем, кажется, вообще ничего примечательного нет, как будто на паспорт снят, а при этом ощущается сила духа этого архитектора. Это очень важная вещь — как будто бы на паспорт. Некоторые портреты Ман Рэя могут быть восприняты сделанными как будто просто на документ, документальное фото. Но нет, в них надо вглядеться. Например, портрет художника Дерена показывает его могучую крестьянскую натуру.

Надо сказать, что в жизни Ман Рэя очень большую роль играли женщины — красивые, видные, которых знала Франция, знал весь Париж. Первой такой подругой ему стала певица и модель Кики Монпарнас. Так ее звали в Париже, ее настоящее имя было Алиса Эрнестина Прен. Ман Рэй познакомился с ней в знаковом месте Парижа, в кафе «Ротонда». Именно с нее он сделал одну из самых знаменитых фотографий в мире, и очень символическую для себя самого — фотографию «Скрипка Энгра». Мы видим спину модели, на которой нарисована дека, что превращает женщину в скрипку. Что такое «Скрипка Энгра», хорошо известно, я думаю. Энгр, этот великий художник, играл на скрипке в оркестре, в театре. Это было его увлечение. Здесь тоже такая игра. «Скрипка Энгра» — это увлечение художника, увлечение этой прекрасной женщиной, хотя по своим формам она больше похожа на виолончель или даже на контрабас, конечно.

ЮР: Интересен его «Автопортрет с Кики». Он ведь сделан практически без камеры, это отпечаток на бумаге вне съемки. Ман Рэй открыл этот эффект случайно. Он печатал фотографии, на бумагу в воде попали отпечатки каких-то предметов, и он стал экспериментировать в этой области.

ИА: Трудно что-либо увидеть на этой фотографии, но какое-то время он этим увлекался и считал это своим изобретением, недаром он назвал это «рейография», а слово Рей в переводе означает «луч».

В 20-е годы он снимал многих выдающихся людей. Он сделал портрет художницы Мари Лорансен, у нас есть ее картины в музее, сделал портрет знаменитого писателя Синклера, но я считаю самым выдающимся портретом первого периода жизни в Париже его портрет писательницы Гертруды Стайн, сделанный в 1927 году.

Эта знаменитая женщина выглядит очень монументальной, похожей на скульптуру, высеченную в камне. Она коротко острижена, видна ее мощная натура. Она была сильной, энергичной женщиной, одной из легенд того времени. Как писательница, она, может быть, нам не очень известна, она работала в системе потока сознания, в котором работали Джойс и многие писатели этого времени. Для нас интереснее то, что она была замечательным коллекционером. Наряду с нашими соотечественниками Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, еще в самом начале XX века, она вместе с братом Лео стала собирать импрессионистов, а главным образом постимпрессионистов — Пикассо и Матисса. Достаточно сказать, что знаменитая «Девочка на шаре» Пикассо была в собрании Гертруды Стайн, и потом уже Морозов купил ее. Американцы и русские тогда французское искусство хорошо покупали. Французы не покупали. Известно, что когда Лувру предложили приобрести произведения этих художников, Лувр отказался от этих картин, а русские коллекционеры купили. Прекрасно, что такой портрет этой мощной, определявшей направление развития искусства XX века женщины был сделан. Ее портрет можно было бы повесить рядом с портретом Дюшана, который изображает женщину: Марсель Дюшан и Гертруда Стайн — и не было бы понятно, где женщина, а где мужчина.

Мы видим в этих портретах, что первый парижский период Ман Рэя связан с выдающимися деятелями культуры Франции. Постепенно он осваивается в Париже, и появляются другие персонажи. В частности, очень большую роль в его жизни, и в развитии его искусства, сыграла очень творчески одаренная женщина Ли Миллер. Она стала фотографом, но она была и моделью тоже.

Ман Рэй сделал несколько ее портретов, в том числе погрудный, в котором привлекает прежде всего ее лицо, вылепленное, как я понимаю, с помощью светотени. Она почти на нас не смотрит, но мы видим ее немножко рассеянный, зачарованный взгляд. Лично мне она открыла Ман Рэя как очень крупного именно художника, как мастера, но я не знаю, надо ли говорить «художественной фотографии», но создателя художественного произведения. В самых лучших своих работах он достигает удивительной образной красоты. В данном случае это образ юной женщины конца двадцатых годов. Именно такие лица были тогда, они принадлежат времени, они говорят о том времени, и ее нельзя поместить в какой-то другой отрезок времени. И вы знаете, когда я смотрела на ее лицо, — ну, прелестная женщина, но есть что-то большее. Вы правильно сказали, что «она отражает время». Она отражает время, и это дорогого стоит, как говорят. Такое выражение лица уже нельзя найти в какие-то другие времена.

Круг людей, которые становятся моделью для Ман Рэя, уже в тридцатые годы значительно расширяется. Интересно, что это всегда выдающиеся люди. Скажем, он делает портрет Сальвадора Дали. Он несколько форсирует его образ за счет освещения снизу. Видимо, он хотел странность самого персонажа еще подчеркнуть нижним светом, как бы искусственным, выдуманным светом рампы, и это очень подходит этому художнику. Потом уже все стали снимать Дали странно.

Мне очень понравился портрет Валентины Гюго. Она изображена в интерьере со своей сюрреалистической картиной. Она была вполне выдающейся художницей, у нее есть интересные работы, и еще она интересна нам тем, что была замужем за правнуком Виктора Гюго. Мы совсем недавно показывали некоторые ее картины на выставке личной коллекции Михаила Барышникова. Она интересовалась театром, была большой поклонницей Дягилевской антрепризы, посещала все его спектакли, и была довольно известна во Франции и Париже.

В число тех моделей, которые Ман Рэй снимал уже в тридцатых годах, по-моему, стоит выделить и Вирджинию Вульф. Это очень знаменитая на Западе писательница, относящаяся к когорте мастеров, которые работали по системе потока сознания. Мне кажется, что в фотографии видна значительность этой женщины, ее независимость, есть что-то свободолюбивое в повороте ее головы.

Очень интересен у Ман Рэя портрет знаменитого скульптора Константина Бранкузи, он как будто бы простой — голова в профиль, но это действительно лицо скульптора, что очень видно по его облику. У скульпторов особенные лица. Они как будто все из крестьянской среды, связаны с землей, с чем-то таким натуральным, и это есть в этом портрете.

Во время войны Ман Рэй должен был покинуть Францию. Он был по национальности еврей, и, естественно, когда во Франции царили гитлеровцы, он остаться не мог. Он уехал в Америку и через какое-то время стал работать в Голливуде. Кстати, он сам делал фильмы, даже снимался, так что занимался и кинематографом тоже. Его тянуло к самым разным областям.

Здесь состоялась очень важная для него встреча с женщиной по имени Джульетт Браунер, которая вскоре стала не просто его моделью, не просто возлюбленной, он женился на ней, и они прожили вместе 36 лет. Она была танцовщицей, но после того, как перестала танцевать, она очень много помогала Ман Рэю.

Джульетт он снимал много, и совсем по-разному: и просто портреты, и ню, и театрализовано-поставленные, но везде видно, что это была сильная женщина. Существует очень красивый портрет ее в проеме двери, за стулом.

ЮР: Между прочим, дверь присутствует у него во многих фотографиях. Дверной проем, как граница света и тени, его занимает, и, я вам хочу сказать, понятно почему. Это сродни самому процессу создания фотографии, когда изображение откуда-то возникает. Говорят же — магия фотографии. Действительно, из ничего: поболтал бумагу в проявителе — и вдруг что-то появилось. И здесь эта магия — человек выходит из темноты на свет, и он проявляется в фотографии. И, кроме того, дверь, как правило, сзади не дает фона, не отвлекает. Получается локальный сюжет.

Хорошо, что многие фотографии Ман Рэя сохранились в том виде, как он их печатал, то есть сохранили технически картину тех лет: где-то кривовато напечатано, где-то края неровные, но так и осталось, как он сделал. Самое главное в любой фотографии — это время. И вы правы, Голливуд и его дивы довольно любопытно у него сняты, совершенно нетрадиционно как дивы, а скорее спокойно и по-домашнему.

ИА: Мне интересно, как вы относитесь к двум портретам Авы Гарднер. Красавица, знаменитая киноартистка.

ЮР: Красавица, да. Я все смотрю, видна ли у нее ямочка на подбородке. Видна.

Фотография в мастерской довольно занятна, потому что Ман Рэй там выступает одновременно в трех ролях: во-первых, он автор снимка, поставленного на автоспуск, во-вторых, он автор художественного полотна, на котором изображена Ава Гарднер, а в-третьих, он герой этого снимка. Ну, конечно, это немножко выдает в нем не полностью реализованное тщеславие. Ава Гарднер хороша, конечно. Красивых женщин очень трудно снимать, потому что они знают, что они красивые, и их нельзя обмануть.

ИА: Надо сказать, что существуют заметки Ман Рэя, где он говорит, что был очень доволен Авой Гарднер как моделью. И вообще был гораздо больше доволен женщинами как моделями, чем мужчинами. Он говорил, что в мужчинах не хватает какой-то определенности.

ЮР: Но я вам скажу, Ирина Александровна, женщины вообще артистичнее. Начнем с того, что они почти всегда выполняют роли, они гримируются для обычной жизни, что приближает их к сцене, и, главное, он снимает профессиональную актрису, да еще и немого кино. То есть это человек, привыкший к свету, привыкший к постороннему взгляду, и поэтому она может позволить себе изобразить ту правду, которая устраивает фотографа. Поэтому она снялась профессионально. Я даже отметил бы в этом снимке больше саму актрису, чем фотографа. У нее роль — создать свой обманный образ — была сложнее.

Актрис очень часто снимали в гриме. Даже когда ты снимал их дома, они все равно готовились. У меня был случай, я снимал Фаину Георгиевну Раневскую. Получилось не с первого раза, а где-то с третьего. Я принципиально не ставлю никакой свет, то есть пользуюсь тем, что есть, я готов был приехать к ней, и никак не мог понять, почему мы все время договариваемся, а она меня не принимает. Потом она, правда, предложила, чтобы я пришел с Мариной Неёловой, которую она очень любила, а я с ней дружил. Мы пришли. Марина немножко отвлекла ее, но я понял, когда я приготовился к съемке, что она теперь в полном порядке: у нее были уложены волосы, макияж, то есть теперь она была готова. Она готовилась. Поэтому женщин приятнее снимать, чем мужчин. Во всяком случае, мне.

ИА: Интересно, что у Ман Рэя светских моделей, по-настоящему светских, не так много. В основном это богема, артисты, писатели очень крупные — и Вирджиния Вульф, и Хемингуэй.

ЮР: Дело в том, что его дар или талант победил в нем светского фотографа, поэтому даже в светской модели, которую он снимает, узнаешь человека. Сейчас снимают модели так, что ты кроме платья ничего не видишь. Раньше была другая задача — представить модель, а не то, что на модели надето. Вот у него Водянова хороша. Нельзя сказать, чтобы она была красавица, а вот у него хороша.

ИА: Вы знаете, у меня был такой случай в жизни. Я сидела с ней рядом, просто за столом, в библиотеке в Пашковым доме. Там была какая-то церемония, а потом устроили обед, и мы сидели рядом. Мы с ней довольно долго говорили, и я не могла от нее оторваться. Вот я женщина, но я поняла, что это привлекательность, но какая? Ничего как будто у нее нет, не бог весть какие глаза, или что-то еще, но вы знаете, было такое излучение красоты у нее через кожу, глаза, то, как она говорила, — я не могла от нее оторваться, как от художественного произведения. Невероятно просто. Потом я ее встретила уже на показе, на каком-то вечере, посвященном Dior, и опять подумала: «Может быть, мне это так померещилось?». Абсолютно то же ощущение от общения с ней осталось.

ЮР: Видимо, есть какая-то манкость, как говорят. Потому что степени красоты нет никакой. Я хотел написать текст «Красивая женщина» и стал в голове перебирать, каких красивых женщин, в чистой красоте, я видел. В общем, получилось, что в основном это легенды, рассказанные моей мамой. Как ни странно. В старом Киеве были киевлянки красивые, допустим, Мария Павловна Стрелкова, если вы помните «Праздник святого Йоргена», она там играет. Но потом я подумал, что красота Стрелковой — это красота немого кино, это что-то очень специфическое, когда лицо должно говорить вместо языка. Они, как правило, были выбеленные, нейтральные, ими нельзя было «хлопотать», они не были чрезвычайно яркими, звезды немного кино того времени. Даже, если вы посмотрите Мэри Пикфорд, ничего как будто бы в ней нет, а красота, ощущение красоты есть. А сейчас я не могу найти ни одной красивой женщины, вот беда. Назовите! Вот такой, о которой можно было бы сказать «красивая и все». Очень редко это получается. Я думаю, что это совокупность каких-то внутренних качеств, излучения, о котором вы говорите. Была Муся Малаховская, мне рассказывали. Вот, говорят, она входила — и свет зажигался. Посмотрел фотографии, ну, в общем, да, милая женщина, наверное, свет зажигался… Софи Лорен некрасивая, пожалуй, женщина, на грани уродства, но эта грань со стороны красоты. Не знаю, не могу даже вспомнить.

Ман Рэй часто снимал актрис. Если он работает в Голливуде, он должен снимать их, потому что это часть профессии. Я не думаю, что он мог художественной фотографией заработать себе на жизнь, как бы он ни был известен и знаменит. Тем более что он не был так известен, как известен был потом, скажем, Ричард Аведон. Тогда на фотографии нельзя было заработать такие деньги. Фотография и сейчас мало что стоит по сравнению с живописью, и справедливо, скажу вам, потому что все-таки это большей частью ремесло. Иногда оно поднимается до уровня художественного образа и осмысления, но должно пройти время. В 30-е годы эти фотографии были бы нам с вами не так интересны, как сейчас. Сейчас мы смотрим на них так, как мы бы с любопытством заглядывали в чужой паспорт. Посмотреть, как выглядел твой визави, например. Я говорю, что лучший фотограф — это мертвый фотограф, потому что память о нем священна. Бывает, что и художники проявляются только после смерти. Как мы знаем, гениальный ван Гог при жизни мало что мог продать, если вообще что-то продал.

ИА: Да, это справедливое замечание. И вот Ман Рэй, когда приехал второй раз после Голливуда в Париж в 1950 году, а он вернулся в Париж и 26 лет до своей кончины жил в Париже, он почти уже не снимал, а только делал выставки своих картин. Он гораздо меньше работал как фотограф, и тем не менее он начал работать в цветной фотографии и сделал целый ряд интересных снимков. Знамениты его портреты Жюльетт Греко и Ива Монтана. Жюльетт Греко очень интересная певица, мощная, сильная, а здесь что-то не получилось. В образном плане. Мне показалось, что в них есть некоторое снижение …

ЮР: Правильно вам показалось. Заурядные фотографии, я вам скажу прямо. Цвет — опасная вещь. Цвет дает фотографии ощущение похожести. Человек, когда подходит к цветной фотографии, он смотрит: цвет похож на тот, который он представляет или нет. Цвет мешает ему.

ИА: Может быть, цветная фотография начинает как бы имитировать живопись. Как-то Ман Рэй заметил, что ведет двойную жизнь, то есть жизнь художника и жизнь фотографа. Он считал, что это разные жизни, но он одинаково был предан и той, и другой, хотя несколько раз немножко вызывающе говорил: «Я не художник!». Тем не менее до конца жизни он не оставлял этой своей деятельности. Мне кажется, что Дюшан, который знал его, может быть, лучше других, сказал правильные слова, что достижением Ман Рэя была способность использовать фотоаппарат как кисть. Вот когда я думаю о самых лучших фотографиях Ман Рэя, я думаю, что он прав, потому что хотя вы и говорите, что свет или способы печати — это технические приемы, но все-таки это, в конце концов, кисточка и краска фотографа. Это технические средства, но это и возможности.

Ман Рэй очень много экспериментировал, очень много изобретал, и это давало особое ощущение его фотографиям. Как вы правильно заметили, мы чувствуем течение времени и жизни в его снимках. Мне кажется, что, помимо всего прочего, Ман Рэй очень важен для осознания значения натуры самой жизни для искусства вообще. Все-таки желание уйти от натуры, в том числе путем иронии, отталкивая натуру, отказываясь от реального мира, на каком-то этапе возможно, но если говорить о будущем, то победит искусство Ман Рэя, который обращается к реальности, а он не может иначе, он фотограф, и он поднимает эту реальность в фотографии до уровня искусства, то есть создает образы, а не только документирует то, что есть. Он показывает, что и через этот вид искусства, как будто бы очень технизированный самим своим существом, можно говорить об очень важном, говорить о времени и о людях, говорить об эпохе, открывать характеры и так далее. В этом плане он дает большую надежду на то, что наш мир, и мы сами, и окружающий нас мир, и наши мысли, наши чувства, не уйдут из искусства. И, наблюдая за двадцатым веком, а мы уже из XXI столетия имеем право его наблюдать, мы видим: обязательно должно было возникнуть абстрактное искусство, должны были возникнуть все резко деформирующие техники и подходы, такие как сюрреализм, как дадаизм, обязательно все надо было опробовать, и все-таки на протяжении всего XX века, мы видим, возникает сюр-реализм, возникает фото-реализм, и выставка «Реализмы» в Париже, в центре Помпиду. Она говорила о тридцатых годах и представляла все европейские страны. Я тогда спросила руководителя центра: «Почему у вас нет павильона России, мы же работали в фигуративной живописи, был соцреализм…», но он сказал: «Вас нет, потому что мы будем с вами делать выставку „Москва — Париж“». Тогда я узнала, что мы будем делать выставку «Москва — Париж».

Я хочу сказать, что в конце концов поп-арт, что бы мы ни говорили, это возвращение к предмету, поп-арт без предмета не существует, в основе того же дадаизма лежит тоже принцип возвращения к предмету, так что все возвращается в конце концов к изображенному предмету, и мне кажется, что значение Ман Рэя велико еще и в том, что он указывает нам, что очень далеко уйти от мира, в котором мы существуем, невозможно.

ЮР: Все мы вернемся к настоящей живописи и к реальной фотографии. Потому что, не знаю, как насчет живописи, а фотография, если она не останавливает время, — она бессмысленна.

ИА: Вы знаете, по этому поводу я хочу сказать, что вот есть три голландских художника одного времени XVII века: Рембрандт, Франс Халс и Вермеер. Они все пишут натуру, и примерно одну и ту же: мужчин и женщин Голландии XVII века. Но! Какие же они безумно разные! Какие же глубины и какие миры они нам открывают! Каждый из них, работая в одно и то же время, работая с одной и той же натурой! Реальный мир неисчерпаем. Исчерпаемы, может быть, на каких-то этапах мы, потому что не видим каких-то путей воспроизведения.

ЮР: Мир неисчерпаем и требует фиксации. Что касается фотографии, вот это как раз зафиксированное время. Одно из времен, которое тогда существовало. Их много, времен. У каждого художника было свое время, у каждого фотографа свое время, и они вливаются в общее время, но у каждого все-таки было свое. Время, Ирина Александровна, это то, что уже прожито, то, что будет прожито, это еще не время.

Самое личное

У каждого человека было или есть свое время. Ирина Александровна, как мастера столь любимого ею Возрождения, действовала в очень правильное для нее время и смогла сделать то, что было необходимо сделать именно тогда. И она очень хорошо рассказывала о себе и о времени.

Жить рядом с искусством

Да, так бывает и со мной: приходишь, садишься на стульчик и смотришь, и находишься в диалоге с художественным произведением. И сейчас, даже среди наших вещей, очень знакомых мне, иногда хочется подойти именно к этой картине, а не к какой-нибудь другой, она чему-то отвечает в данный момент — настроению или переживанию. Иной раз вдруг окажется: смотри — я этого раньше не замечала, а сейчас заметила. Это очень часто случается. Это как сохранять интерес к жизни.

Я считаю, что старость заключается не в количестве морщин на лице, не в затрудненной походке и не в согнувшемся позвоночнике — это внешние приметы старости. Часто приметы старости, даже когда нет морщин и вы ходите ровно, — это только ваш интерес к жизни. Пока вы живете, пока вы растете, особенно в детстве, это восприятие идет необыкновенно активно, в юношестве появляются разнообразные, осознанные, взрослые интересы, — но, к сожалению, у очень большого количества людей это обрывается, и человек начинает жить тем багажом, который он успел до определенного момента в себя вобрать — это один тип людей. Другие люди продолжают прибавлять знания, эмоциональное ощущение восприятия мира, но уже в замедленных темпах. А некоторые эту жадность к жизни, жажду впечатления, рассчитывая на ответ внутренний, эмоциональный, на такой адреналин, если хотите, жизни, сохраняют очень долго. И если он в какой-то части, только в одной части, кончается в силу того, что, допустим, человек перестал хорошо слышать — что случается с пожилыми людьми, что делать — это у него отпало, или он, не дай бог, ослеп, не видит — сохраняется что-то другое. Важно уметь поддерживать свои интересы. Интерес к жизни прежде всего. И мне кажется, что старость, она в мере отмирания тех ваших рецепторов, которые позволяли вам воспринимать жизнь во всей ее полноте. Потому что, даже если вы стали меньше ходить в театр, это не значит, что вы стали меньше воспринимать. Возможно, вы живете какими-то другими мирами, но какими мирами? Есть наука или какое-то дело вашей жизни — это одна сторона вашего бытия, и есть культура, которая непосредственно не является делом вашей жизни, но это ваше обогащение — через театр, через музыку, живопись, литературу вы познаете жизнь.

Ирина Антонова в Пеннабилли, в саду у дома Тонино Гуэрра, апрель 2016. © Дарья Маслеева

Кругозор — это страшно важно. Кругозор для человека обязателен. Это должно идти параллельно с углублением того, что вы уже знаете. Есть очень много нахватанных людей. Чувствуешь, что они сняли верхний слой, как пленочку, с явления, а вглубь не пошли. У них необыкновенная жажда: все новое, новое, а есть и такие люди — узнали что-то на уровне названия, и этим ограничились.

По-моему, необходимо находить какую-то середину между всеохватностью и углублением. У каких-то людей есть предел углубления, безусловно. У меня он есть, хотя бы потому, что я сравниваю себя, скажем, с моим мужем в возможности приближения к предмету. Думаю, что я на половине его возможностей, не больше. Вторую половину я так и не прошла и не пройду никогда. Но это уже мои качества. Я от этого не бедней, но все-таки это не то — его глубины я не могу одолеть. Я приближаюсь иногда только с его помощью. Поэтому, наверное, так важно, говорят, в любом возрасте иметь учителей, наставников. Как раньше приезжали к старцу — он открывал что-то, чего сам человек для себя не открыл. Шли к Льву Николаевичу Толстому поговорить «за жизнь» — о жизни, о каких-то подходах к жизни.

Я сейчас иногда думаю: а к кому бы пойти? Не по линии культуры, а по жизни: что-то понять, в чем-то разобраться. Я знаю, что таким человеком был Дмитрий Лихачёв[36]. Но таких людей не может быть много, а сейчас их меньше становится. И вот тут для меня становится все более ясным сам процесс взаимоотношений отдельной личности с искусством, а это процесс непрерывный и неиссякаемый.

Как люди читают? Кто-то с какого-то момента перестает читать совсем, и не только каждую новую вышедшую книжку — вовсе нет, вообще не читает. Не читала я Джойса — я возьму и прочту Джойса. В конце концов, Чехов не читал до сорока лет «Идиота» Достоевского — взял и прочел. Должны сохраняться желания, а иначе человек остывает. Причем не потому, что он не развит, нет, тут так много факторов, что нельзя просто раздавать оценки. Может быть, в этот момент в нем идет процесс углубления. Недаром говорят, что есть люди, которые любят перечитывать, — я, кстати, тоже очень люблю перечитывать, — есть люди, которые обращаются к тому, что они уже знают еще и еще, и находят там все новое и новое. Ведь можно жить и небольшим количеством каких-то явлений, скажем в области культуры, можно читать всю жизнь «Илиаду» или Библию и все время получать новые впечатления. Но, конечно, чтобы лучше понимать «Илиаду» и Библию, лучше читать и другую литературу, тогда больше ценишь и понимаешь эти великие книги. Того же Шекспира надо время от времени перечитывать, там такой кладезь познания жизни, что вы никогда до донышка не дойдете.

Современной литературы я читаю мало, это не то, за чем я слежу настойчиво. Меня отучило от современной литературы послевоенное время. Было столько плохих книг, что просто невозможно было читать наших отечественных литераторов. И я перестала читать. Потом появилась замечательная литература, тот же Битов, а поэзия — Вознесенский, Ахмадуллина, Евтушенко… Конечно, здесь я читала все, что только возможно.

Я читаю много по-прежнему, но, как и раньше, я из тех, кто очень много перечитывает. Я возвращаюсь ко многому. Особенно сейчас возникло желание перечитать то, что уже знаешь. Я думаю, это очень важно для людей, потому что есть такие литературные источники, которые надо читать. Они, во-первых, неисчерпаемы сами по себе, потому что они великие, бесконечные, бездонные, и очень интересно открывать не столько в них, сколько в себе, способность понять что-то, что раньше понимал на одну степень глубины, а сейчас возникают все новые и новые слои. Открывая их у Шекспира или у Пушкина, открываешь в себе возможность это понимать.

Живопись, искусство я вижу везде, это идет на уровне профессии. Что меня волнует из современного, это музыка и архитектура. Архитектура для меня очень интересна. Я не упускаю случая посмотреть новые кварталы в Париже, или новые постройки в Америке, или, как сейчас я увидела в Шанхае. Я наконец побывала в Китае, и меня поразил Шанхай своей архитектурой, своим уникальным лицом. Там почти нет кварталов одинаковой застройки, все индивидуально, очень ярко выраженные архитектурные образы, никакой схожести одного дома с другим, дома стоят километрами, и они все разные. Замечательно интересно там развивается архитектура. Я видела очень любопытную архитектуру в Детройте, в Чикаго. Очень необычна современная итальянская архитектура, особенно середины XX века. Я получаю эстетическое удовольствие, глядя на современные города и даже на автострады, автомобильные многоуровневые развязки. Для меня это что-то фантастическое.

Так же надо слушать музыку. Не один раз или два нужно послушать Шестую симфонию Чайковского, а слушать на протяжении жизни, потому что это целый мир.

Я думаю, что люди, которые занимаются каким-то одним видом искусства, должны тянуться к другим видам искусства. Искусство говорит в каком-то смысле на одном языке, оно говорит образами и апеллирует к эмоциям. Кто-то больше одарен глазом, кто-то слухом. Моя жизнь складывалась так, что в какой-то период я больше бывала в залах и гораздо больше слышала живую музыку, на каком-то этапе жизни я больше увлекалась балетом, это было связано с Улановой, Плисецкой, Васильевым и Максимовой. Сейчас мне время не позволяет иногда куда-то пойти, другая степень занятости, но очень важно сохранить в себе способность к углублению. Понять что-то, чего не понимал раньше.

В этом смысле все-таки возраст невольно ограничивает, становишься избирательным. Сначала это всеядность, а сейчас выбор, есть возможность и там и там побывать, но идешь уже не из любопытства, а выбираешь, и не всегда этот выбор в пользу нового, ну не слушала я какие-то произведения Шимановского, хотелось бы пойти, но с какого-то момента появляется необходимость уходить в глубину, а не расширять круг. Из всех современных видов искусства я очень внимательна к серьезной музыке, тут я много слушала, особенно наших российских композиторов — Денисова, Шнитке, Губайдуллину. Я слушаю не потому, что хочу быть в курсе, а потому, что нравится. Мне кажется, что это отвечает моему пониманию мира.

Я и с Софией Губайдуллиной знакома, и с Родионом Щедриным, я очень люблю его как композитора. У Эдисона Денисова я бывала дома. Альфред Шнитке сам часто бывал в музее, и, конечно, я была знакома с ним.

Когда знаешь художника, композитора или исполнителя, по-другому смотришь на его творчество. Хотя, конечно, есть мудрое, очень мудрое изречение — «Не прикасайся к идолам, их позолота остается на руках». Это правда, иногда лучше не прикасаться и воспринимать их как кумиров и не очень вникать в них как в людей. Иногда люди разочаровывают в сравнении с теми, какими они являются, например, музыкантами…

Я очень люблю Вагнера. Всю жизнь вспоминаю ту постановку «Летучего голландца», которую я видела в детстве, в Германии. Тогда я музыку, конечно, вряд ли оценила и запомнила, кроме хора матросов. Тогда опера меня поразила визуально, а вот любовь к музыке Вагнера, в чем-то это влияние Святослава Рихтера, потому что Вагнер, Дебюсси и Шопен были его любимыми композиторами. Мне повезло, я трижды побывала в Байройте и слушала Вагнера там. В Байройте, конечно, получаешь огромное впечатление, хотя более неудобного театра, чем вагнеровский театр, я не знаю. Этот театр строился еще при его жизни. Вагнеровский фестиваль проходит там в августе. Приезжают очень крупные мастера, например изумительный американский дирижер Джеймс Ливайн, который в основном только в Америке дирижирует, приезжают крупные певцы, те, кто может петь вагнеровские оперы, а это очень трудно.

Я прослушала там практически все, кроме моей самой любимой оперы «Тристан и Изольда». На этом фестивале каждый год разные программы, и я ни разу не попала на эту оперу. Но это не столь существенно, потому что дважды я ее слушала в Москве. Один раз в исполнении Венского театра, а второй раз — Стокгольмского. Но слушать Вагнера в Байройте — это большое переживание. Мне Рихтер всегда говорил: постарайтесь попасть в Байройт послушать.

Скажу откровенно, я частенько провоцировала Ирину Александровну на разговоры о жизни. Она выступала для меня как мудрая наставница, по сути дела, она такой и была, к которой прибегаешь взмыленный, с новой идеей, а она говорит: «Подожди, сначала давай разберемся». Она слушала не вполуха, она задавала наводящие вопросы или рассказывала о своем опыте, и мне что-то становилось яснее. Вот она говорила мне: «Читайте минут по десять перед сном на французском языке — это вам позволит не потерять язык, даже если не понимаете что-то, читайте». И это правда, помогло мне. А когда мы заговаривали о политике — бывало и такое — я видела, что она мыслит как государственный человек, охватывая не частную отдельную проблему, а старается увидеть ситуацию как можно полнее, и также, управляя музеем, она видела его целиком, не только отдельные проблемы отдельного отдела, а взаимодействие людей друг с другом и решение их разных задач.

Последняя глава

Я в 30-х годах была комсомолкой, и очень активной. Я пришла в комсомол по твердому убеждению, а потом, когда уже в 40-х годах наступило время мне по возрасту подавать заявление в члены партии, я не стала этого делать. Мне предложили и говорят даже: «Слушай, а ты чего, собственно говоря, тормозишься? Подавай заявление. Тебя примут, конечно, потому что ты активная». А я не стала. Это было после войны, и я не могла подать, потому что к этому моменту наступило осознание очень многого. Особенно после кампаний против врачей, против космополитов — на меня это произвело тогда чудовищное впечатление. Я вдруг увидела, — я, искренне преданная идее, — я вдруг увидела какую-то обратную сторону на этих процессах. Те процессы, которые происходили в 1937 году, до войны, воспринимались по-другому, и я была гораздо моложе, и не только я, но и люди гораздо старше еще не понимали, что происходит.

До войны я была пока не участвующим во взрослой жизни человеком. Я просто узнавала иногда, что посадили отца какого-то ученика, который учился со мной в школе. Тогда не задавались вопросами: отчего, почему. Появлялись разные статьи в газетах о врагах народа, и в них очень показательно все подавалось. Скажу вам откровенно, даже не столько, может быть, и верили этому, сколько мы все-таки еще ощущали отзвуки революции, времени, когда боролись с реальными врагами, с чуждыми элементами, когда боролись с классовыми врагами. Надо учитывать, что это была другая атмосфера, даже в отношении каких-то групп населения. Наверное, были люди, которые понимали, что происходит. Наверняка.

Я бы сказала, что преступления сталинского режима явственно обнаружились после войны. У меня открылись глаза после истории с врачами — во что я не могла поверить, и с космополитами, безусловно. Тогда все стало ясно. Тогда стало ясно, что режим заклинился окончательно. Но вы не забывайте, мы дети войны. Война — это же огромный душевный кураж. Ну а как же! Мы же победили, мы же правы, мы же боролись с фашистской чумой — на нашей стороне правда.

Надо было жить в атмосфере 9 мая 1945 года в Москве, июньского парада, чтобы понимать наше душевное состояние — действительно была полнейшая эйфория. Я помню себя 9 мая на улицах Москвы, как мы бежали от одного посольства к другому, к союзникам поздравлять… Да вы что! Это сейчас, на расстоянии через 60 лет, вы видите это по одному. Мы-то жили совсем другим настроением.

Война, кстати, очень помогла Сталину перебить какие-то негативные настроения. А так уже 8 мая говорили, что сейчас война кончается. Когда я 9 мая пришла в музей, мы стояли со Светланой Измайловной Ходжаш на ступеньках, мимо шли люди, и мы решили, что мы тоже сейчас пойдем — собралась компания — мы пошли на Манежную площадь, оттуда еще куда-то, — ходили почти всю ночь по Москве: обнимались, пели, смотрели — очень большой подъем был душевный.

А потом начались все эти кампании «против», и я просто не могла подать в партию. Я была с этим не согласна. Я тогда сказала что-то, привела какие-то доводы, по которым я не могу быть в партии, и подала уже после смерти Сталина. Когда он умер, когда стало ясно, что остальные хорошие, в тот момент я, веруя в коммунистические идеалы, но не согласная с режимом, — а это разные вещи — идеалы и режим, — тогда я подала в партию. Но это было после смерти Сталина, и мне уже было немало лет. Все-таки мой отец и моя мама были членами партии. Отец был старым большевиком, так что я воспитывалась в определенной среде. И я вступила в партию, по-моему, в 1954 году, и не из карьерных соображений.

Я была членом коммунистической партии, я была коммунисткой так же, как почти все, кто меня окружал. Думаю, что это имело значение при моем назначении директором. Наверное, главные руководители учреждений, в том числе и культуры, были членами партии, как, скажем, Олег Ефремов или кто-то еще. Вот вы меня спрашивали, почему Виппер не был назначен директором нашего музея? Наверное, ему не предлагали в том числе потому, что он не был членом партии. Но я вам должна сказать откровенно, что я вступала в партию по убеждению, а не по необходимости.

Что касается «режима», вы знаете, я думаю, что нынешним людям просто не понять, как можно было бороться тогда с режимом. А никак. Можно было за что-то не голосовать, если было какое-то голосование, или что-то в этом роде, но выступать, как в 1968 году в Чехии, таких движений в России не было.

На Покровском бульваре я жила рядом с Мариной Цветаевой. У нас был пятый подъезд, а у нее четвертый. Дом, если войдете в наш двор на Покровском бульваре через ворота в арке: 6-й подъезд, 5-й подъезд и угловой, так дом шел дальше. Вот в этом подъезде жила Марина Цветаева. На том же этаже, на котором жила моя приятельница, была ее квартира, только я этого тогда не знала. Много позже я узнала об этом из книги Анастасии Ивановны Цветаевой. Я ей тут же позвонила, говорю: «Анастасия Ивановна! Я в вашей книге прочла, что в моем доме, где я прожила много лет, всю свою сознательную жизнь — больше пятидесяти лет, — в этом доме рядом со мной жила Марина. Вы даже назвали дом 14/5, Покровский бульвар». А напротив той квартиры жила моя приятельница Наташа Сакянц. Я не знаю, не было случая ее спросить: а ты знала, что напротив тебя живет Цветаева? Это был 1939–40 год, до войны. Я уже была взрослой, но я просто не знала, что она там жила. Как я могла знать?! Если бы какой-то случай, знаете, как бывает: у подъезда столкнешься, у соседей познакомишься, — другой вопрос. Но такого не случилось.

И когда я сказала Анастасии Ивановне: «Что ж получается, вот я работаю в доме вашего отца, я живу рядом с Мариной, какие-то совпадения». — Она ответила: «Ну, милая, это же все там решено, наверху, — это ваша судьба». — Она была глубоко верующий человек. Она мне это так объясняла.

Я не крещеная. У нас была домработница, еще когда мы жили на Советской площади, в середине 20-х годов, а там рядом стоит очень милая церковка, и однажды она меня туда повела. Она была верующая женщина. Мне очень понравилось стоять на коленях и кланяться лбом, дотрагиваться до пола. Я пришла домой, и вдруг моя мама увидела, что я стою на полу и кланяюсь. Она спросила: «Почему ты это делаешь, Ира?» — Я сказала, что мы с этой домработницей были в церкви. Моя мама была принципиально неверующим человеком. Причем, больше того, она отошла от веры даже в каком-то конфликте со своим родным отцом. Мое поведение ее очень возмутило, и она запретила водить меня в церковь.

Отец мой тоже был неверующий человек. Поэтому вопрос о вере никогда у нас как-то и не возникал. В семье не было агрессивного противостояния церкви, но мама была сознательно нецерковным человеком, и таким же человеком был отец, поэтому в моем наследстве от них во мне и не возникло это чувство. Потом надо учитывать, что в школе я училась в 30-е годы, а тогда, конечно, были совсем другие настроения.

Я всегда с уважением относилась к людям, которые веруют, то есть я отношусь прежде всего с уважением к тем, кого я уважаю за их жизнь, поступки. Мне всегда казалось, что если человек имеет какие-то убеждения, даже веру, то это, наверное, и не плохо. К сожалению, последнее время дало нам возможность как-то по-новому к этому отнестись. Я увидела огромное количество людей, которые считают себя приобщенными к вере, но я ни одной минуты этому не верю — я просто знаю, что они другие. Я знаю, что это такая же конъюнктура, как для многих было в свое время вступление в партию. И вот поэтому я это не принимаю.

Есть люди, которые верили и веруют; и которые, может быть, не верили, но стали верить — почему нет? Это их право. Так же как мое право иметь какие-то другие убеждения. Но когда человек притворяется, что у него есть те или иные убеждения, — тогда это вызывает какой-то протест во мне. Я не буду с ними спорить, но это накладывает определенное отношение к ним, к их порядочности, это люди для меня менее надежные, скажем так.

Вы говорите про высший разум, но, сознаюсь вам откровенно, я никогда не углублялась в это по-настоящему. То есть этому вопросу я как-то никогда не уделяла внимания. Может быть, это нехорошо, но понимаете в чем дело: я все-таки, особенно с годами, твердо верую в нравственный закон, о котором Кант говорил, что нет ничего более необъяснимого, чем нравственный закон внутри нас и звезды в небе у нас над головой. Я абсолютно верю в этот нравственный закон. Я просто знаю, что есть люди с нравственным законом, и есть люди без нравственного закона. И для меня это важнее, чем люди с верой или без веры во что угодно — в Будду, в Аллаха, в Христа или в какое-то другое высшее существо. Для меня важнее нравственный закон. Что такое нравственный закон: это понимание добра и зла. Я осознаю, что это неоднозначные понятия — они могут быть и такими, и такими. Во мне есть нравственный закон — я это точно знаю. Я знаю, что есть «добро», что есть «зло». Другой вопрос: может, я и не права иногда, оценивая что-то как зло, а что-то как добро — я могу ошибаться. Каждый человек может ошибаться — я оцениваю это как положительное, а оказывается, это и не так. Но принципиально нравственный закон во мне присутствует. Он меня ведет. Если меня спросите: что меня ведет по жизни — меня ведет ощущение добра и зла. То есть что-то я буду отстаивать, за что-то я буду бороться; что-то я не приемлю — я буду это отрицать.

Я думаю, что это в меня вложили не родители, или не совсем они, скорее все-таки это вложила в меня культура, литература. Я знаю, что откуда у меня растет. Скажем, сочувствие — оно есть во мне, я его знаю за собой, сочувствие к животному или к больному человеку, к заблуждающемуся или к несчастному, это очень книжное чувство, то есть оно возникло из книг, и прежде всего от Диккенса, от Пушкина, от таких писателей, с которыми я взросла. Что-то пришло даже из сказок, может быть. Это ощущение во мне очень развито. Знаете, когда сжимается сердце, и сжимается вне зависимости от вас, — сжимается от чувства. От чувства вообще очень многое происходит.

Что касается высшего существа, которое нами руководит, — я вам так могу сказать: я, конечно, не верю в бога как в старца с бородой, сидящего где-то в небесах, — я не могу в это поверить, и я не верю в загробную жизнь. Наверное, от этого я несчастнее, чем те, кто верит: потому что считать, что встретишься на том свете со своими близкими и родными — это все-таки надежда. У меня нет этих надежд — я вам скажу откровенно: я просто в это не верю. Может быть, мне не хватает воображения. Как бы мне хотелось увидеть свою мамочку, а я никогда ее не увижу, я в этом уверена. К сожалению, это так. Мне не дана эта вера. Может, я и обокрадена этим. Ну а то, что есть судьба, что что-то случается, что, может быть, предопределено в жизни. Но чем предопределено? Опять-таки, какими-то обстоятельствами… Вы знаете, во мне так много, в общем, негативного, конечно, как, наверное, в каждом человеке. У меня есть очень много, за что я не могу быть собой довольной. И черты характера, и то, как жизнь прошла; и то, как я неправильно поступала в том или в другом случае — что об этом говорить, это бессмысленно. Но с годами это очень сильно проступает. Живешь как бы беззаботно, подумаешь, то сделал, другое, а с годами вдруг останавливаешься: там я пошла совсем не так, как надо; здесь я сделала неправильно; тут была не права; а это вообще дурной поступок, — с годами это очень сильно разъедает. Конечно, это знаю только я. А что другие думают, меня это даже не волнует. Самое главное — мое ощущение. Сейчас я очень часто — говорят, многие люди это испытывают — думаю, что недодала что-то маме; не всегда была справедлива к моему отцу, потому что он заслуживал от меня больше теплоты, чем я ему давала. Это чувство становится сильнее с годами. Потом, я все-таки уже переступила ту грань возраста, которая дает мне право взглянуть на прошедшее с какого-то расстояния и оценить его по-новому. Я это очень чувствую. Я чувствую несправедливость к своему супругу, к своему сыну даже, для которого вроде бы я делала все, что могла, и все-таки не все, что могла, сделала. Что-то я могу поправить, чего-то уже не могу поправить.

Это то, что называется совестью, а совесть возникает из нравственного закона. Только в какой-то момент он обостряется; а какой-то момент он, под влиянием разных причин, глохнет. Может быть, это происходит оттого, что живем часто в суете. Может быть. Но оттого, что вы найдете объяснение этому, не значит, что вы найдете оправдание этому. Это разные вещи. Да, вы понимаете, что вас закрутила жизнь; что вам не хватило силы духа в какой-то момент или, напротив, — вы сочли что-то неважным, а это на самом деле было важно, а вы вовремя это не осознали; значит, были недостаточно проницательны, недостаточно внимательны. Ну хорошо, вы это осознали теперь, да, но все прошло — ничего же нельзя вернуть. Ничего нельзя вернуть, понимаете!

Знаете, есть мнение, что за все, что ты в жизни не сделал, потом придется отчитываться, может быть даже перед собой.

Вот мы с вами как раз под колокольный звон на эти вечные темы разговорились. Думаю, что внутреннюю эволюцию испытывают многие люди, не только я. Я скажу одно, что мне позволяет, может быть, даже физически существовать до сих пор, это большой интерес к жизни — я его пока сохраняю. Все, что я любила в молодости, или потом возникали новые какие-то привязанности, увлечения, — я в основном не теряю. Я знаю вокруг себя очень много людей, которые, к сожалению, с годами отходили от самих себя. А я не теряю. Это естественно для меня, это продолжает со мной жить. Это и обогащение, и вместе с тем радость, счастье жизни — та же музыка, театр, любовь к людям, к искусству, к животным.

Я вам скажу, что если бы наша беседа с вами состоялась десять лет назад, она была бы совсем другой. Она бы была гораздо более не то чтобы мажорной, потому что особую мажорность — откуда ее взять, она была бы менее грустной, если хотите. Вот сейчас, когда вы сказали: давайте поговорим — невольно жизнь встает передо мной. Живешь, живешь: ах, господи, я этого не сделала. Но когда начинаешь об этом рассказывать или, не дай бог, об этом писать — это ведь уже совсем другое дело: вы заставляете себя ответствовать. А вот это очень, очень тяжело. Даже взять альбом и пересмотреть все фотографии — и то тяжело.

Если бы вы меня просто расспрашивали: как мы сделали эту работу, или другую — это был бы информационный разговор, а сейчас он уже окрашен какими-то другими мотивами. Так что это тяжелое дело: погружаться в воспоминания. Совсем не просто. Я даже думаю, что воспоминания не надо, конечно, сосредотачивать на душевной жизни персонажа. Переживания должны где-то ощущаться, но не должны быть содержанием воспоминаний. Все-таки воспоминания — это действия, результаты того, что сделано в жизни, как сделано, общение с людьми. Но, с другой стороны, они не могут быть просто отчетом о деятельности, — конечно, все всегда окрашено эмоциями, — но давать место только эмоциям нельзя. Я ведь по-разному могу вспоминать: на фотографии я жизнерадостная девочка, сижу рядом с мамой, а вместе с тем, когда я сейчас смотрю, я думаю: боже мой, мамочка, ну какая же ты была несчастная в это время!

На многих фотографиях в Германии я вместе с моей сводной сестрой Галей. Папа попросил маму взять ее с собой. В Москве было голодно тогда, а она же была его дочкой от другой женщины, и мама взяла. Я помню, как Галя, — она была довольно злая девочка — говорила: «А папа меня любит больше, чем тебя», — я потом плакала в подушку, а на фотографии мы обе мирно кормим павлинов, — неадекватно воспоминаниям получается.

Эти снимки 1931 года. Представьте себе век и в нем 75 лет — сколько произошло всего, четыре поколения прожили. Я смотрю, и вспоминаю совсем не то, что изображено на фотографиях.

Я папе ничего не рассказывала, такой доверительности, как с мамой, совсем не было. Я его боялась. Он до меня пальцем не дотрагивался, а я его боялась. Об этом и не надо, может быть, говорить, но я не могу назвать свое детство счастливым, и причиной этому, конечно, было неблагополучие в семье. Раздрай в семье — всегда плохо. До конца жизни отец то уходил, то приходил. Я знала Полину, вторую его жену, знала Галю, конечно. Но это неважно, в общем. У каждого есть свои загвоздки в жизни, но они не могут не влиять на всю жизнь.

Мама себя кляла передо мной, что не обеспечила мне счастливого детства. Уже в старости она говорила, что надо было просто уйти, совсем все изменить, сделать так, как она не сделала. У нас были с ней большие доверительные разговоры. Это жизнь, это скелеты в шкафу.

А с другой стороны, детство повлияло на меня и положительно, думаю, что благодаря этому и характер у меня выработался. Между прочим, ни у отца, ни у мамы не было не то чтоб агрессивности или настойчивости, а, как вы правильно сказали, — естественного лидерства. Мама вообще была кротчайший человек по натуре. Она бросила свою музыку, в которой преуспевала, сначала для папы, потом для меня. Она была жертвенная натура. У нее совсем не было протестного начала — она подчинялась жизни. А папа с какого-то момента, думаю, разочаровался во многих идеалах, которым он очень честно служил. С какого-то момента он, в общем, понял и суетность, и ненастоящесть того, чем он жил. И… он как-то замкнулся в себе — ты меня не трогай, — как-то так. И лидерское начало, оно, может быть, в какой-то момент было в нем, а потом ушло.

Я все-таки занимаю какое-то положение в обществе. У них этого не было. Но во мне важнее, может быть, даже не лидерство, а чувство ответственности. Не могу сказать, не знаю, как возникло оно. В советской системе я довольно рано стала руководителем. В 1961 году мне было 39 лет — это рано, обычно у нас на должности директоров уже стариков назначали. Но самое главное, что я оказалась в коллективе, где все были старше меня. Борис Робертович Виппер, Андрей Александрович Губер, Ксения Михайловна Малицкая, Анна Николаевна Замятина — коллектив был сильно старше, был большой разрыв поколений. Мне какую-то фору тоже дала эта разница в возрасте, я не могла не оправдать их доверие, не могла не доказать, что я пришла на свое место, что я достойна его.

Так что мы с вами говорим, что называется, «за жизнь». Помню, был какой-то момент, когда я подумала, что мне нужно что-то понять в происходящих явлениях, мне надо пойти к кому-то поговорить. Сейчас мне самой это кажется наивным, но такое желание было связано с осознанием гражданско-политического мира во время Перестройки. Знаете, все-таки для меня не так просто это проходило — я же человек в возрасте. Что, я должна просто сжечь на глазах у всех свой партбилет, допустим, и надеть крест — я этого не могу сделать. Не могу. Но это не значит, что у меня нет сомнений, нет каких-то внутренних метаний. Просто на эти жесты я не способна. Я их отвергаю. Я их видела — они для меня неприемлемы. Этих демонстраций мы все навидались достаточно. Но все-таки, по глубоком размышлении, как понять, что происходит? Я жила столько лет, я верила в определенные ценности, и вдруг все это отпало, вдруг — и моего, нашего, прошлого — уже как бы не существует. Я ошибалась? Моя жизнь вообще ни к чему? Все было ложно или нет? Или в чем-то я была права? Или надо все по-другому понимать, не смешивать одно с другим? — как хотелось в это время с кем-то поговорить.

Я смотрела вокруг себя и думала: а к кому я могу пойти с этим? С этими вопросами отношения к миру, к тем переломам, которые происходят. Я их не нашла, мне не к кому было пойти. Я металась. Я должна вам сказать: я никогда не пошла бы к людям политики, я не пошла бы никогда к каким-то государственным деятелям, — я бы, конечно, пошла к человеку культуры. К человеку из мира культуры, который, как мне казалось, понимал бы это гораздо больше и лучше, чем я. Может быть, переживал то же самое, что и я, я не знаю. Скажу, по какому-то комплексу вопросов — мне сейчас самой кажется это несерьезным, — я пошла к Александру Николаевичу Яковлеву[37]. Я с ним обсуждала кое-какие вопросы. Но я поняла, что сделала ошибку. На каком-то этапе мне казалось, что он понимает что-то намного более глубоко, чем понимаю я, но это не было правильно.

Такие сомнения иногда посещают людей просто по жизни, это не всегда связано с политикой. Но в том случае происходило крушение мира в буквальном смысле слова. 1985-й… На меня не могло не произвести глубочайшего впечатления то, что происходило, то, что отвергалось. А какое впечатление производило это на мою маму! Мой отец до этого не дожил. Причем все поменялось, это уже было не «за Родину, за Сталина», как вы понимаете. Хотя тот период я тоже пережила в свое время, во время войны — ну а как же! Вы думаете, те люди, которые умирали за Родину, за Сталина, они что, были идиоты все? Вовсе нет. Это люди, которые верили в определенные ценности. Они действительно умирали и за Родину, и за Сталина.

Последующие события открыли нам глаза на очень многое. Они показали нам, что «режим» и «страна» — это далеко не одно и то же. И «мы» и «режим» — это далеко не одно и то же. Даже если мы работаем в рамках этого «режима». Но за режимом был не просто режим, были какие-то ценности, скажем вера в идеи, в какое-то устройство. Я, например, была убежденным коммунистом, я верила в саму теорию, в возможность достижения справедливого общества именно таким путем, а не каким-то другим. Я не могла верить, скажем, в благо частной собственности или в какие-то другие подобные моменты. Я ездила за границу, видела ту жизнь, но меня это ни в чем не убеждало. Я понимала, что режим с запретами, со всей полицейской системой нашей — это отвратительно, этого не должно быть. Это я понимала. Но то, что надо строить капиталистическое общество — я и сейчас в это не верю. Я верю в социализм, то есть в социалистическую систему добывания средств к жизни и их распределение, скажем так. То, что составляет систему: есть капитализм, построенный на частной собственности, есть социалистическая система, когда блага и ресурсы принадлежат народу. Я верю в социалистическую систему, и я знаю, что должно быть так. И не только я одна — во всем мире полно людей, которые в это верят.

В 1985 году разрушение шло по многим линиям. Когда я видела какую-то девочку, которая с экрана телевизора в начале 90-х упоенно кричала: «Я хочу быть миллионеркой, я хочу иметь миллион!» — мне это было отвратительно. И мне это отвратительно до сих пор.

С политикой я себя никогда не связывала. Политика — это уже реализация. Я связывала себя с идеологией. Идеология — другая вещь. Я верила в определенные вещи. Раньше я была в этой области более активна. Я была членом компартии? — была. Я же не делаю вид, что я не была, правда? Зачем? Это часть моей жизни. Она была для меня искренней, я абсолютно правдива в этом. Кто-то говорил, что я вступила в партию только потому, что надо было ездить за границу, чтобы иметь хорошую характеристику. Но это было не так. Я же вступила в партию уже после смерти Сталина. Я была уверена, что раз нет его — значит, все будет хорошо. Вот такой идиотизм, наверное, как мой муж говорит, — у меня кретинизм. Но я так думала. Так думала моя мама, так думал мой отец — так думали все в моей семье. Я и сейчас так думаю, в том смысле, что я верю в социализм, верю в то, что на земле не должно быть очень богатых людей. Сейчас же существует такая теория, что на земле должны быть очень богатые люди — тогда и остальные будут жить лучше. Может, это и действует на каком-то этапе, но я в это не верю, особенно в России. Сейчас мы вышли чуть ли не на первое место в мире по миллиардерам — от этого наш народ не становится счастливее ни на одну секунду. И вообще, мы живем не в той стране. Здесь не должно быть очень богатых людей с этими яхтами: одной, второй, третьей, десятой, с бесконечным количеством домов во всех уголках мира. Притом что люди должны жить достойно: если он хочет иметь домик и Испании — пускай он имеет домик в Испании, — никто ничего не говорит: он его заработал, он его имеет. Я не против. Какие-то блага, хорошие условия жизни должны быть для человека обязательно. Я в этом убеждена. Но человек должен сам это заработать. А сейчас расслоение… ведь раньше никто никому не завидовал практически, потому что не было чему завидовать. Я, например, знала: да, скажем, Муля живет лучше, чем я, потому что у нее отец больше зарабатывает. Но я не завидовала Муле, Муля не завидовала мне. Сейчас же зависть — ведущее чувство. Если вы спросите, какое чувство ведущее сейчас в нашем обществе — это безумная зависть. Зависть к вашей машине, к вашей одежде даже. Это ведь надо быть другим человеком, чтобы, скажем, ездить на «Жигулях» и совсем не завидовать, искренне не завидовать — не перед камерой — а в самом деле не завидовать тому, кто ездит на «Бентли». Хорошая машина, да, у меня тоже есть машина, на которой я езжу. Конечно, хорошо бы «Жигули» сменить на «Плуто», понимаете, или на «Мицубиси», хорошо бы. Но если нет, тоже можно жить. То есть это совсем не главная забота в жизни должна быть, понимаете? Главное другое. А это: есть «Бентли» у тебя — пусть у тебя будет такой автомобиль, а у меня будет «Мицубиси» или что-то еще, понимаете, — и не сходить по этому поводу с ума. Иначе жизнь вся как бы заклинивается. Вы понимаете, что мы делаем с народом? Мы же корежим его, как говорится, совсем неплохой первоначальный генокод. И дело не в том, чтобы все были равными — нет, надо просто работать, а не получать неизвестно за какие заслуги, и совсем не за заслуги.

Вот вы вкалываете, я вкалываю. Мы добиваемся каких-то результатов. Наше образование, которое мы получили, конечно, наши головы тоже в этом участвуют. Мы зарабатываем, нам трудно, мы устаем, но мы вкалываем. Мне мой муж все время говорит: «Слушай, ты брось этот свой телевизор, хватит с тебя музея». А я отвечаю: «Знаешь, я все-таки там зарабатываю приличные деньги для меня и нашей семьи — для меня это важно. Зачем я буду бросать? И потом, понимаешь, я занимаюсь музеем, выставками, что часто просто организационные моменты, а мне хочется немножко поговорить про искусство. Я не хочу терять себя во всем этом процессе. Я уже не преподаю, а у меня есть желание поделиться знаниями, и я его реализую в какой-то степени».

Работа на телевидении — это часть реализации моей профессии, которую я не получаю в музее. Многие выставки я могу назвать авторскими — я их придумала от начала до конца, я придумала темы, я сумела эти вещи добыть в музей из других музеев, организовать весь процесс. И теперь я хочу поговорить про эту выставку и уже действовать как искусствовед, как историк искусства. Сейчас это у меня канал, через который я себя реализую в плане просто моей профессии непосредственно, а не как директор и администратор.

Я столько лет в профессии, что, конечно, у меня масса орденов. В свое время я была очень растрогана орденом Трудового Красного Знамени, который уже давно получила. Что-то было в этом. Это наш орден, в свое время он считался важным и ценился, и он, видимо, утвердил меня в том, что недаром я вошла в эту профессию. Я и сейчас отношусь к этой награде с уважением.

Самое неожиданное и забавное, наверное, признание я получила на островах Эгейского моря. Меня пригласили по какому-то случаю, и на одном из островов мне вручили композицию, как почетному жителю этого острова. Потом мэр, улыбаясь, сказал мне: «Вы знаете, госпожа Антонова, когда вы умрете, то мы вашим именем назовем одну из улиц нашего города, у нас так принято». И я сказала, что постараюсь сделать это как можно позже. Но мне очень понравилось его улыбающееся лицо и обещание этого удовольствия.

Я, конечно, очень укоренена в нашу страну, я не мыслю себе жизни без России, и даже в самые трудные моменты жизни у меня никогда не возникало мысли, чтобы жить где-то еще. Имея в виду то, что ребенком я долго, больше трех лет, жила в Германии, я полгода работала в Венеции, и, будучи специалистом в зарубежном искусстве, конечно, огромное количество материала я могла бы получить, живя где-то. Но такой мысли не возникало, потому что для меня культурная основа нашей страны является драгоценностью самого высшего уровня. У меня нет квасного патриотизма, разумеется, это мне несвойственно, но жить я могу только здесь.

Я убежденный интернационалист. Что это значит? Я мыслю себя, свою страну, в мировом контексте, в свободном отношении с другими странами, с другими народами, не размывая свою самобытность и свои основы. В этом смысле я должна сказать, что очень жалею, что нет франка, что нет лиры, нет марки. Почему? Мне кажется, что это один из очень важных элементов идентификации нации и страны. Я считаю, что то, что сложилось в мире, — это достояние, а не то, что надо в конце-то концов снивелировать, и мы должны относиться к этому как к достоянию. Так же и с нашей страной. Я допускаю, что ее можно даже поработить, может быть, как это случилось когда-то, во времена трехсотлетнего ига, — все бывает на свете, особенно если страна ведет себя неправильно, то все может случиться, но снивелировать нашу страну, кому бы это ни хотелось, невозможно. Есть элементы национального характера, которые когда-то образовались, они могут модифицироваться, изменяться, но останутся навсегда, и их надо сохранять как ценность — это богатство, это разнообразие. Самое ужасное — это усредненность, она безумно обедняет мир. Если у меня и есть какие-то сомнения по поводу технических достижений типа интернета, то они как раз связаны с опасениями за усреднение всего. С одной стороны, это замечательное достижение. Не правда ли? Но интернет подобен репродукции. Конечно, хорошо, что есть хорошие цветные репродукции, я могу увидеть что-то, что я иначе никогда не увижу, потому что оно очень далеко находится, это замечательно, но, с другой стороны, как же это ослабило чувство подлинника, неповторимости вещи. Это обедняет людей. Нужен баланс между стремлением растворить людей в одном соусе и умением сохранить драгоценные черты, которые только обогащают человека. Если в стремлении к глобализации, унификации они будут размыты, то не будет богатства исконной культуры ни у конкретной страны, ни у тех, кто эту страну посещает, кто читает, смотрит или слышит созданное в ней. Это мое отношение к процессу глобализации, так называемому. Все объединить — это все равно как всю землю покрыть одной растительностью и одним климатом. Я против одинаковости. Мне кажется, что богатство в разнообразии.

Я не хочу получать необходимую мне информацию через интернет. Я понимаю, как просто открыть страницу и узнать что-то нужное. Нет. Я по-прежнему найду книжку, возьму ее в руки, перелистаю, найду к ней комментарии. Я не хочу получать бутерброд в готовом виде, который мне заложит интернет в рот. Меня, так сказать, уже не изменить. Есть вещи, которые надо получить через интернет — конкретную информацию, но знания… Ведь молодой человек, как правило, не умеет собой распоряжаться и не умеет распоряжаться материалом, который он найдет в интернете. И то количество настоящего мусора, который он получит вместе с крупицами знаний, которые ему нужны, не оправдывает сам по себе этот процесс. Это на мой взгляд.

Я не считаю себя счастливым человеком, но я и не жалуюсь. У меня были минуты, я бы сказала, ярчайшего звездного счастья от двух вещей — от общения с отдельными людьми и от соприкосновения с художественными произведениями. Я из тех людей, которые с детства привыкли плакать над книгой от счастья. Или плакать от восприятия какого-то художественного произведения — будь то музыка, будь то картина. Я отнюдь не плаксива, скорее наоборот, но, когда это происходило, это были минуты действительного счастья. Говорят, что счастье — это мгновение, оно не может длиться бесконечно, это лишь краткие моменты в нашей жизни.

В принципе, мне не хотелось бы, чтобы это выглядело кокетливо, люди меня рассматривают скорее как очень благополучного человека. Я должна сказать, что я достаточно оптимистична по натуре. Мне кажется, что дело, которое я начинаю, не развалится. Все мне удастся — вот так я думаю про себя. Именно так я начинаю обычно подходить к какому-то делу или проекту. Бывало, оно разваливается, но когда я подхожу, у меня есть внутренняя уверенность, что должно случиться так, как бы мне хотелось.

Перманентно счастливым человеком я себя назвать, конечно, не могу. Начиная с профессии — ведь до сих пор я не уверена, что я выбрала ее правильно. Мне все кажется, что в чем-то другом я была бы более эффективна и более удовлетворена сама собой. И дело здесь не в директорстве. Можно быть директором, можно быть старшим научным сотрудником, но я не уверена до конца, что это мое дело. Возможно, что-то другое и не связанное с искусством. Но что об это рассуждать!? Жизнь уже не просто случилась и состоялась, она намного ближе к концу, чем к середине или к началу. Но меня не оставляет чувство, что в другой профессии я могла быть более эффективна.

Я бы не стала выдающейся ни в чем. Для этого надо иметь другую одаренность. Я просто человек, который родился с желанием жить и работать, а не с мыслью только наслаждаться жизнью. Мне что-то удалось сделать в жизни, но, возможно, что-то можно было бы сделать и лучше. Одна из моих задач в музее была выйти за переделы основного здания и создать какие-то новые организмы, и я не могу быть удовлетворена результатами. Но это не только моя проблема. Это проблема и исторического периода, в который мы жили, и проблема сегодняшнего дня недопонимания государством важных вопросов, связанными с музеями, с их значением для культуры страны. Так что это не только недостаток моей энергии и моих возможностей, но и исторически обусловленные причины. Но все-таки всегда можно было бы сделать и больше.

Я очень много думаю про развитие музея, и в том числе про занятия для детей и для людей так называемого третьего возраста. Вы знаете, сколько сейчас пенсионеров у нас!? Многие живут весьма скромно. Кто-то мечтал всю жизнь рисовать, кто-то хотел изучить искусство, — надо дать возможность людям реализовать себя. Это существует во многих странах. В Израиле, например. В Иерусалиме в музее множество программ для людей третьего возраста — они вышивают, лепят, слушают лекции и музыку, и это база для их общения. Поэтому музей — это и храм, и форум, и обязательно научное учреждение. Сейчас об этом часто забывают даже руководители, что неправильно. Конечно, музей должен быть главным научным учреждением в области искусства. Хранилище, научный институт и храм, а также форум и развлекательное учреждение — огромный составной организм. Это не я придумала, об этом мечтал и Иван Владимирович Цветаев, основатель нашего музея: «Со временем на месте воздвигаемого нами музея будет целый музейский городок. В центре Москвы, рядом с Кремлем, вбирающий в себя художественные произведения и зрителей» — он это сказал в 1898 году, когда здание еще только задумывалось, когда он только мечтал о том, что оно будет воздвигнуто. Это и есть будущее, до которого я не доживу, но которое мне бы хотелось создавать и проектировать.

Благодарности

Составитель данной книги от всей души благодарит за доверие и помощь в создании книги:

• Лору Гуэрра;

• Бориса Мессерера и Дарью Маслееву;

• Юрия Норштейна и его помощников Максима и Татьяну;

• Владимира Васильева и Марину Панфилович;

• Юрия Роста;

• Вадима Абдрашитова.

Отдельная благодарность Александру Митрошенкову за возможность столь долгий срок делать программу с Ириной Александровной.

Большое спасибо всем сотрудникам Пушкинского музея и особенно:

• Ольге Анисимовой, секретарю Ирины Антоновой, которая все двадцать лет помогала мне и хоть по поводу книги я не обращалась к ней, но вспоминала каждый раз, когда писала об Ирине Александровне;

• Наталье Александровой, за правильно архивный подход к делу;

• Анне Чудецкой за помощь в освоении Тышлера;

• Огромное спасибо Кире Искольдской за, пользуясь словом Ирины Александровны, «куражирование»;

• Илье Доронченкову за поддержку выбранной темы;

• Елене Зиничевой за все фотографии, так бережно хранимые ею в музее.

За предоставленные изображения также спасибо:

• Пушкинскому музею;

• Лоре Гуэрра;

• Борису Мессереру;

• Владимиру Васильеву;

• Владимиру Бершадеру и Анне Шпаковой;

• Михаилу Каменскому за фотографии Тышлера;

• Дарье Маслеевой за чудесные фотографии Бориса Мессерера и Ирины Александровны;

• Наталье Бисти, показавшей мне замечательные фотографии выставок Бориса Мессерера.

Иллюстрации

Марк Захарович Шагал. Художник и его невеста. 1980 Холст, масло. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Марк Захарович. Шагал Ноктюрн (Ночная сцена). 1947. Холст, масло. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Марк Захарович Шагал. Шарманщик. 1914–1915. Бумага, перо коричневым тоном. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Портрет Соломона Михоэлса. 1937. Бумага, сангина. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Соседи моего детства. 1930–1965. Холст, масло. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Петрушка. Кукольный театр. 1966. Холст, масло. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Материнство. 1947. Бумага, акварель, карандаш. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Балаганчик № 6. 1965. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Григорьевич Тышлер. Портрет Анастасии Степановны Тышлер. 1926. Холст, масло. © Фонд Тышлера © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Анри Матисс. Женский портрет (Л. Н. Делекторская). 1945. Бумага, уголь. © Succession H. Matisse | Фото: © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Из коллекции И. С. Зильберштейна: Илья Ефимович Репин. Летний пейзаж (В. А. Репина на мостике в Абрамцеве). 1879. Холст, масло. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Из коллекции И. С. Зильберштейна: Алексей Петрович Боголюбов Вид храма Христа Спасителя с Пречистенки в Москве. 1880. Холст, масло. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Александр Николаевич Бенуа. Петербургская улица при Петре I. 1910. Бумага на картоне, акварель, гуашь, кисть, карандаш. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Николай Александрович Бестужев. Михаил Бестужев. Петровская тюрьма. 1837–1839. Бумага, акварель, лак. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Лев Самойлович Бакст. Портрет балерины Айседоры Дункан. 1908. Бумага верже, итальянский карандаш. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Борис Михайлович Кустодиев Портрет Федора Ивановича Шаляпина. 1920–1921. Бумага, соус, сангина, карандаш. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Дмитрий Михайлович Краснопевцев. Средневековый натюрморт. 1967. Оргалит, темпера. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Святослав Теофилович Рихтер. Улица в Пекине. 1950-е Бумага, пастель. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Святослав Теофилович Рихтер. Луна. Китай. 1950-е. Бумага, пастель. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Святослав Теофилович Рихтер. Москва. 1950-е. Бумага, пастель. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Святослав Теофилович Рихтер. Ночь и крыши. 1950-е. Бумага, пастель. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Святослав Теофилович Рихтер. Старая дача. 1950-е. Бумага, пастель. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Борис Асафович Мессерер. Мойка. Большой Конюшенный мост. 1974–2018. Холст, масло. © Б. Мессерер

Борис Асафович Мессерер. Мойка. Вид с Певческого моста. 1974–2018. Холст, масло. © Б. Мессерер

Владимир Викторович Васильев. Всклокоченные тучи. 2008. Холст на картоне, масло. © В. Васильев

Владимир Викторович Васильев. В поле. 1998. Холст, масло. © В. Васильев

Владимир Викторович Васильев. Солнечный день в Венеции. 2004 Бумага, акварель. © В. Васильев

Тонино Гуэрра. Пастель

Тонино Гуэрра. Пастель

Тонино Гуэрра. Пастель

Выставка «Искусство спектакля» Франко Дзеффирелли. 2004. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Выставка «Искусство спектакля» Франко Дзеффирелли. 2004. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Выставка «Русский придворный костюм», дизайнер Борис Мессерер. 1999. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Выставка ГМИИ им. А. С. Пушкина «Очевидец незримого. Павел Филонов». 2006. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Выставка ГМИИ им. А. С. Пушкина «Сальвадор Дали. Ретроспектива». 2011. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Выставка ГМИИ им. А. С. Пушкина «Встреча с Модильяни». 2007. © ГМИИ им. А. С. Пушкина

Примечания

1

КЮИ — клуб юных искусствоведов при ГМИИ им. А. С. Пушкина.

2

Институт философии, литературы и искусства — создан в 1931 году на основе гуманитарных факультетов МГУ, в 1941 году вновь слит с МГУ.

3

ВОКС — Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, создано в 1925 году.

4

К. Е. Ворошилов — маршал Советского Союза, в 1943–45 годах председатель Трофейного комитета, любил реалистическую живопись, поощрял многих советских художников, давал им госзаказы.

5

Е. А. Фурцева — в Московском горкоме КПСС курировала вопросы культуры, науки и идеологии, министр культуры СССР с 1960 по 1974 годы.

6

О. М. Баткин — историк, литературовед, культуролог, общественный деятель, специалист по итальянскому Возрождению.

7

С. С. Аверинцев — филолог, философ, переводчик и поэт, специалист по античной и средневековой литературе и культуре, а также по русской и европейской философии культуры XIX и XX веков.

8

А. Я. Гуревич — выдающийся историк-медиевист, культуролог, профессор МГУ.

9

В. Я. Бахмутский — литературовед, филолог и культуролог, преподавал во ВГИКе зарубежную литературу на кафедре эстетики, истории и теории культуры.

10

В. П. Зинченко — психолог, один из создателей инженерной психологии и эргономики в России.

11

Б. В. Раушенбах — физик-механик, один из основоположников советской космонавтики.

12

Международный совет музеев — неправительственная профессиональная международная организация.

13

Б. Б. Пиотровский — советский археолог, директор Государственного Эрмитажа с 1964 по 1990 год.

14

И. Г. Эренбург — писатель, поэт, журналист, военный корреспондент, фотограф, переводчик с французского и испанского языков, общественный деятель.

15

Д. Ибарури — лидер Компартии Испании, член Коминтерн, активный борец с фашизмом и фашистским режимом Франко.

16

ОПХ существовало в Петербурге с 1820 года. Ставило целью «помогать художникам, оказывающим дарование». 1930 году было упразднено.

17

Е. Н. Званцева — художница, ученица Ильи Репина, после Революции работала директором приюта для беспризорников в Москве.

18

Д. П. Штеренберг — художник, график, много работал над оформление книг и созданием театральных декораций.

19

О. М. Бескин — русский и советский литературный и художественный критик. От писателя Виктора Шкловского имел прозвище «мелкий Бескин».

20

М. В. Брайкевич — русский инженер, экономист, коллекционер, меценат, публицист, общественный и государственный деятель. Ему принадлежала одна из лучших коллекций живописи и графики «Серебряного века» и «Мира искусства». Уезжая в эмиграцию, оставил свое собрание Одесскому университету.

21

Ю. Г. Оксман — литературовед, историк, пушкинист.

22

Андре Мазон — французский славист, занимался древнерусской и русской классической литературой, фольклором, научной организацией в области европейской славистики.

23

М. К. Азадовский — фольклорист, этнограф, литературовед. Много занимался этнографией Сибири, деятельностью и литературным наследием декабристов.

24

Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн — барон, меценат, выходец из России.

25

Л. М. Рейснер — писательница, поэтесса, журналист, дипломат, революционерка, участница Гражданской войны. В 1925 году написала «Портреты декабристов».

26

Г. П. Георгиевский — археограф, библиограф, историк, книговед, историк церкви, собиратель рукописей.

27

Луи Арагон — французский поэт и писатель, деятель французской компартии. В 1957 году стал лауреатом Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Популяризировал советскую литературу во Франции.

28

В. Н. Звегинцев — последний командир Кавалергардского полка, военный историк, участник Белого движения.

29

А. А. Андро, урожденная Оленина — возлюбленная А. С. Пушкина в 1828–1829 годах.

30

М. И. Андронникова — дочь писателя и литературоведа Ираклия Андронникова, искусствовед, в 1962 году отдельной книгой была опубликована ее дипломная работа о художнике Боголюбове.

31

А. В. Фонвизин — художник-аквалерист, «виртуоз акварельной живописи», до революции работал с художниками «Мира искусства», после — преподавал в МАРХИ, любил писать портреты и пейзажи.

32

Джованни Баттиста Пиранези — итальянский художник, археолог и архитектор XVIII века, мастер офорта в жанре фантастических архитектурных пейзажей, исследователь и коллекционер римских древностей.

33

Луиджи Пиранделло — итальянский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1934 года «за творческую смелость и изобретательность в возрождении драматургического и сценического искусства».

34

Кинооператор Александр Борисович жуковский, с ним сняты «Цапля и журавль», «Ёжик в тумане» и 20 минут «Шинели».

35

Назым Хикмет — турецкий поэт, прозаик, драматург, сценарист, общественный деятель XX века, его называли «романтический коммунист». Лауреат Международной премии мира.

36

Д. С. Лихачев — филолог, культуролог, искусствовед, автор трудов, посвященных древнерусской и русской литературы, защитник русской культуры, был Председателем правления Российского фонда культуры.

37

А. Н. Яковлев — политический деятель, публицист, ученый-американист, доктор исторических наук. Работал с М. С. Горбачёвым и разрабатывал экономические и политические реформы в СССР.

Content

Ирина Антонова
Об искусстве и жизни
Разговоры между делом

Предисловие

Разговоры между делом

О семье и юности

О Дрезденской галерее

О Музее нового западного искусства

О Пушкинском музее

О самых ярких выставках

«Портрет Моны Лизы»

Реэкспозиция Пушкинского музея в 1974 году

«Москва — Париж»

О втором призвании. «Скрипка Энгра»

Рассказывает Владимир Наумов

Рассказывает Вадим Абдрашитов

Рассказывает Владимир Васильев

О любимых людях

Святослав Рихтер

Марк Шагал

Александр Тышлер

Лидия Делекторская

Илья Зильберштейн

Разговоры с друзьями

С Тонино Гуэрра

С Борисом Мессерером

Рассказывает Борис Мессерер

С Борисом Мессерером и Франко Дзеффирелли

С Юрием Норштейном

Рассказывает Юрий Норштейн

С Владимиром Васильевым

С Юрием Ростом

Самое личное

Жить рядом с искусством

Последняя глава

Благодарности

Иллюстрации

Примечания