Мухаметшин Ф.М., Степанов В.П

Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего (Очерки русского времени в Бессарабии конца XVIII – начала XX в.)

Рецензенты:

Э.Г Задорожнюк, доктор исторических наук, зав. Отделом современной истории стран Центральной и Юго-Восточной Европы Института славяноведения РАН (Российская Федерация)

А.А. Пригарин, доктор исторических наук, профессор Одесского Национального университета им. И.И. Мечникова (Украина)

ТВ. Зайковская, кандидат филологических наук, доцент, вед. научн. сотр. сектора «Этнология русских» Центра этнологии Института культурного наследия (Республика Молдова)

Д.Е. Никогло, кандидат исторических наук, доцент, ст. научн. сотр. НИЦ Гагаузии им. М.В. Маруневич (Республика Молдова, АТО Гагаузия)

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований по проекту № 19-09-00374

The monograph is dedicated to studies of various sides of life in Bessarabia in the late 18th – early 20th centuries. Attention is focused on the eventful moments in he life of the polyethnic Bessarabian society. The reader may make sure about considerable social distance between national Mildavian intellectuals who often did not differentiate the over-Prut and Bessarabian Moldavians, and poorly literate, mostly rural Moldavian population more influenced by the Russian legislation and the Lord’s good word. The book analyzes the process of forming of the qualitatively new structure of the Bessarabian population during the 19th century, which lets us speak about appearance of such polyethnic phenomenon as Bessarabianism close to the end of the said century. The 19th – the early 20th century is the epoch of dynamics of nationalism in Bessarabia, development and consolidation of the Moldavian national self-conscience in the Russian cultural sphere. The monograph is offered to the attention of statespersons, journalists, social scientists, graduate and undergraduate students, and everyone interested in the hard destiny of Bessarabia and its inhabitants in the late 18th – early 20th centuries. The echo of that era, as well as subsequent events of the 20th century, are still affecting the modem ethno-social processes in the Republic of Moldova, Ukraine, and Eastern Europe as a whole.

© Ф.М. Мухаметшин, В.П. Степанов, текст, 2021

© И.В.Орлова, оформление, 2021

© Прогресс-Традиция, 2021

Введение

Быстро и неумолимо бежит время, еще три десятилетия назад мобильный телефон или компьютер в офисе выглядели как нечто космическое, а сегодня мы не можем представить свое существование без них. Век технического переоснащения человечества приходится на XIX столетие – время технического перевооружения цивилизации, осмысления ее сверхвозможностей. Этот период, который принято считать классикой капиталистических отношений, характеризуется также столкновением ценностей традиционализма с эволюционными и инновационными процессами развития, поиском его демократических путей, научным прогрессом и индустриальным всплеском.

Забегая вперед, необходимо подчеркнуть, что названные процессы протекали в Европе и Америке различными темпами и пути их внедрения также были разными.

Россия XIX в. представляла собой империю, консервативную, но далеко не дремучую, как ее часто любят представлять. Это была страна, способная победить одну из сильнейших армий в мире – армаду Наполеона Бонапарта, неоднократно она вступала в баталии со стареющей Османской империей. Россия проявила себя тогда как государство, постоянно борющееся за расширение своих сфер влияния и приращение территорий^1.

История имеет своеобразное проявление, многие исследователи советского времени обвиняли Россию в имперских амбициях, называли душителем свободы и «жандармом Европы»2. Но здесь следует сделать небольшую оговорку^3. Грубейшей ошибкой является перенос приоритетов, свойственных другому времени, на современность. Сегодня, когда в мире разработаны нормы международного права, распространены ценности соблюдения прав человека, многие события прошлого выглядят чудовищно.

В XII–XIV вв. на Руси широко применялась практика устранения конкурентов на престол среди близких родственников. Понятно, что это явление трудно себе представить сегодня, но зато претензии из-за территорий до сих пор имеют место в государственных спорах. Напомним яркий пример с «японскими островами», которые не позволяют заключить мир между Россией и Японией после Второй мировой войны.

Не менее уникальным явлением в истории является Бессарабия, которую обычно рассматривают в качестве исторической территории между реками Дунай, Прут и Днестр, протекавшими по Молдавскому княжеству. Сегодня эти водные артерии продолжают оставаться знаковыми для молдавского государства. Выражаясь поэтическим языком, можно сказать, что характер рек в определенном смысле характеризует политические настроения, которые царят в элите молдавского государства сегодня. Река Прут (кстати, раньше в верхней своей части даже судоходная) в настоящее время представляет собой небольшую, в жаркие времена года мелеющую водную артерию, являющуюся пограничной и разделяющую два близкокультурных государства – Румынию и Молдову, а если быть более точным – разделяющую земли ранее единого Молдавского княжества, часть которого входит в состав современного румынского государства. Неспокойная и норовистая река Днестр разделила современную Молдову на две неравные части – правобережные районы, контролируемые официальным Кишиневом (это и есть земли Бессарабии, но не целиком, к ее границам мы еще вернемся на страницах книги) и левобережье Днестра (Приднестровье, в ряде источников – Транснистрия) – в настоящее время самопровозглашенную Приднестровскую Молдавскую Республику.

Бессарабия отошла к России в 1812 г., по итогам войны между двумя империями – Османской и Российской. Данное территориальное приобретение российской короны было далеко не единственным в насыщенном событиями XIX столетии.

В последние годы интерес к событиям 1812 г. резко возрос в связи с исполнением круглой даты – 200-летия – с того времени. Этому было посвящено немало научных и общественных мероприятий, публикаций. Особенно широкое их проявление получило распространение в Яссах, Кишиневе и Тирасполе. В среде политиков, журналистов и ученых, как в самой Молдове, так и за ее пределами, взгляды на 1812 г. диаметрально противоположны – от восторженных^4 до критических^5. Что, собственно, объяснимо процессами, во многом продолжающими резонировать в современном молдавском пространстве и за его пределами – в геополитическом измерении.

Как уже отмечалось, черно-белый взгляд на столь деликатную проблему чреват массой неточностей и недоговорок, чем во многом грешат прорумынские и пророссийские труды, в силу своей ангажированности так или иначе затрагивающие этногражданские струны современности.

Историков вполне справедливо относят к глашатаям тех или иных интерпретаций прошлого, сказывающихся в настоящем. Хочется быть правильно понятыми. Когда заходит речь о Бессарабии, равно как и о другой исторически спорной территории, всегда появляется часть обвинителей России и не менее активное сообщество ее защитников. В принципе подобный расклад вполне понятен. Как-то уже приходилось утверждать, что история – «дама» с характером.

На субъективный «вкус» авторов данной работы из массы вышедших в последние годы работ по рассматриваемой проблематике заслуживают внимания несколько серьезных монографий – В.Я. Гросула^6, И.Ф. Грека и Н.Д. Руссева^7, а также исследователей из России, Молдовы и Канады А. Кушко, В. Таки, при участии О. Грома^8. Конечно, существуют десятки книг и сотни статей по бессарабиане, но здесь для краткости были названы три, причем концептуально очень разные работы. Книга В.Я. Гросула, аксакала молдовенизма, представителя классической советской, плавно перетекающей, благодаря основным концептам, в консервативно-государственную историографическую школу современной российской историографии. Исследование И.Ф. Грека и Н.Д. Руссева – яркий пример историко-патриотического концепта молдавских историков, регионалистов-молдовенистов – патриотов современной молдавской государственности. И наконец, книга молодых исследователей А. Кушко, В. Таки и О. Грома, пытающихся подняться над границами и идеологиями государств, вокруг которых переплелись интересы бессарабского вопроса, но так или иначе тяготеющих в сторону концепции официальной румынской историографии. К слову, у них есть немало единомышленников в научных кругах России.

Для полноты картины здесь можно назвать еще одну обобщающую работу – «Молдаване» Ч. Кинга. Эта книга, кстати, является весьма серьезной с точки зрения сделанных обобщений, зачастую рассматривается современными молдовенистами в выгодных для их концепций позициях. Впрочем, по ходу изложения материала у нас еще будет возможность обращаться к анализу отдельных положений названных работ и трудов других авторов…

Однако, заметим, во всех названных книгах и сотнях не указанных здесь камнем преткновения выступают молдаване и румыны, их язык и право на существование молдавской независимости. При этом из проблемы, как правило, вообще выпадают другие, многочисленные жители края: украинцы, русские, болгары, гагаузы, евреи, ромы, поляки, армяне и др., о которых, как правило, пишут только их «нацио-налменьшинственные» исследователи. Таким образом, происходит не совсем корректное, искусственное разделение населения, в том числе современной Молдовы, а в исторических трудах – и более ранних ее периодов на титульных представителей края или страны и его нацменьшинств, о которых, еще раз повторимся, как правило, повествуется в отдельных трудах.

Возвращаясь в этом контексте к Бессарабии, хотелось бы выразить концептуальную позицию авторов настоящей книги: рассмотреть основные события, этнографию и культуру края в ее комплексном многокультурном и поликонфессиональном проявлениях. Говоря о полиэтничном населении Бессарабии XIX в., необходимо подчеркнуть, что ее население, даже превалирующее молдавское, имеющее ряд льгот и преференций со стороны российской короны, в плане сохранения местного законодательства, языковых послаблений и т. п., все равно находились в подконтрольном и зависимом положении от русского правительства. Причем эти льготы в ходе интеграции края (осуществляемой сверху) в общероссийское пространство постепенно сокращались и были практически сведены на нет к 1873 г., когда Бессарабская область стала одной из губерний России. Но еще меньше прав у молдаван было до событий 1812 г., при османском протекторате. Тогда практически все население края испытывало многоуровневую зависимость от своего непосредственного помещика, правителя – ставленника султана и самого султана. Если еще вспомнить об османских райя, о политике внутри Молдовы, о чем так убедительно пишет В.Я. Гросул в своей свежей работе «Бессарабия в международных отношениях нового времени» (2018), становится понятно, сколь многоуровневой была эксплуатация населения Молдавского княжества.

Переход Бессарабии в состав России характеризуется ее активной переселенческой политикой, которая привела к концу XIX столетия к тому, что Бессарабская губерния стала занимать третье место по плотности населения, согласно результатам первой Всероссийской переписи населения 1897 г.

Переселенческая политика осуществлялась двумя путями. Одним из них был спланированный – государственный. Речь идет о переселении задунайских, немецких, швейцарских колонистов и др. Это направление можно обозначить как переселенческую политику из-за пределов Российской империи. Но была и внутренняя переселенческая политика, тоже направленная на укрепление демографических и статистических показателей в крае. Наряду с этими официально регламентированными властями России процессами, осуществлялась бесконтрольная миграция населения из-за Дуная и из центральных регионов России и Украины. О них мы тоже будем говорить в книге. Эти процессы носили маятниковый характер. В первое время после 1812 г. многие семьи бессарабцев переходили в турецкие земли, по причине неурожайных лет и опасений распространения рекрутской повинности на них. Потом имел место и обратный процесс. В книге обо всем говорится подробнее.

Миграции усиливались в ходе русско-турецких войн, особенно в годы и после военных стокновений: 1806–1812; 1828–1829; 1853–1856; 1877–1878 гг.

В Бессарабии XIX в. благодаря искусственной и естественной миграции значительно обновился этнокультурный состав и начала формироваться новая этносоциальная общность бессарабцев, к слову сказать, так окончательно и не сложившаяся в силу последовавших после 1812 г. неоднократных изменений границ и «опекунов» данной территории. Так, по результатам Парижского мира 1856 г. Южная Бессарабия и дельта Дуная были переданы Молдавии. Через двадцать два года, по результатам Сан-Стефанского мирного договора и Берлинского конгресса, Южная Бессарабия была возвращена России. Но, с 1918 по 1940 г. земли между Прутом и Днестром оказались в составе Румынии, ас 1941 по 1944 г. их контролировали немецко-румынские власти. Последующие события в истории Советской Молдавии уже не выделяли Бессарабию и бессарабцев в качестве отдельной территории и общности, наоборот – южные и северные районы вместе с населением были переданы в юрисдикцию соседней Украины.

Сразу заметим, что, в силу хронологических рамок, авторы не рассматривают феномен постсоветского бессарабизма – это тема для отдельного дискурса.

Итак, по сути, XIX в. привел к появлению новых разнородных этносоциальных сообществ; дети и внуки их представителей стали называть (и по праву) Бессарабию своей родиной. Кстати, их потомки продолжают так поступать и в настоящее время, и они тоже имеют на это все основания.

Конечно, эти народы необходимо было изучать. Изучать прежде всего на предмет их лояльности к власти, добрососедству, их конфес-сиональности. Потом, во второй половине XIX столетия, с развитием этнографии и фольклористики и целого ряда других дисциплин, появились и научные задачи и интересы, дополняющие и расширяющие общие сведения о крае, которыми оперировали власти. Благодаря этому возник интерес властей к научным изысканиям в крае. Появились даже, выражаясь современным языком, государственные проекты вроде той же «Литературной экспедиции» или «Записок офицеров Генерального штаба».

Сразу необходимо подчеркнуть, что уже имеется немало работ, посвященных истории развития той же этнографической науки в крае. Среди них нужно обозначить труды О.С. Лукьянец^9, В.П. Степанова^10, С.Г. Суляка^11, В.Н. Стати^12, Е. Паскарь^13 и многих других авторов. Мы здесь перечислили только книги, касающиеся истории этнографического изучения молдаван, украинцев, русинов (руснаков). Это важное и нужное направление в этнологической и исторической науках. Но при исследовании названных народов, а также активизации изучения болгар, гагаузов, ромов, немцев и других этносоциальных сообществ, проживавших в «русской Бессарабии», еще не было попытки обобщить имеющуюся в источниках информацию русских исследователей о жителях края под одной обложкой. Собственно, эта цель и стояла в качестве одной из основных в ходе работы над данными очерками.

На протяжении XIX – начала XX в. Бессарабия и ее население становились объектами внимания чиновников, военных, ученых и писателей из России. Освещению жизни и быта народов Бессарабии, субъективной реакции на них со стороны пишущих, которая влияла на общественное мнение, и посвящена основная часть разделов настоящей книги.

Хотелось бы обратить внимание на еще одну сторону подачи материала. Практически в каждом разделе, посвященном отдельному этносоциальному сообществу, авторы старались представить народные образы, транслируемые писателями того времени. Литературное слово эмоционально, оно способно сформировать устойчивые стереотипы и представления, которые могут передаваться из поколения в поколение. В качестве примера достаточно вспомнить «Цыган» А.С. Пушкина. Поэтому, на взгляд авторов, привлечение художественных текстов к анализу не только расширяет многогранность образа изучаемого народа, но и способствует дальнейшей научной междисциплинарной интеграции.

Есть еще одна сторона раскрываемой темы – это так называемое дыхание времени, столь поэтически можно охарактеризовать каждую эпоху… В данном случае авторы очерков затрагивают «русское время Бессарабии», представляют исследователей и литераторов и их взгляды, демонстрируют их ум и эрудицию, продолжая поражаться, вместе с читателями, удивительной способности бессарабцев пребывать в условиях многокультурного общежития^14.

Примечания

1 В XIX в. Российская империя осуществила следующие территориальные приобретения: Александр I (1801–1825): Имеретинское царство (1810), Мегрельское (1803) и Гурийское (1804) княжества, Гянджинское (1804), Карабахское (1805), Шекинское (1805), Ширванское (1805), Бакинское (1806), Кубинское (1806), Дербентское (1806), северная часть Талышского (1809) ханства, Белостокский округ Пруссии, Тарнопольский округ Австрии, Финляндия, включая Аландские острова, Абхазское княжество, Бессарабия, Форт-Росс, Илисуйский султанат, Табасаранское майсумство, Кайтагское уцмийство, Аварское, Казикумухское, Кюринское, Мехтулинское ханства и др., Привислинский край, Краков и окрестности, Средний и Старший жузы Казахского ханства. Николай I (1825–1855): часть Фэлледсдистрикта (Общего района), Балкария и Дигория, Карачай, Черкесия, Абазиния, Эриванское и Нахичеванское ханства, Черноморское побережье Кавказа от устья Кубани до крепости св. Николая (северной границы Аджарии), а также города Ахалцых и Ахалкалаки с окрестностями, дельта Дуная, Змеиный остров, Княжество Самос, Княжество Сванетия, Заилийский край (Семиречье), Чуйская долина, Ак-Мечеть, Сахалин. Александр II (1855–1881): Амурский край, Приморье, Бухарский эмират, Илийский султанат, Хивинское (Хорезмское) ханство, Кокандское ханство, Княжество Болгария, Восточная Румелия, Адрианопольский санджак, Баязетский (Догубаязитский) санджак, Аджарский и Карсско-Чилдырский санджаки. Александр III (1881–1894): Закаспийская область, концессия в Ханькоу (Ухань). Николай II (1894–1917): Бадахшан, Маньчжурская железная дорога (КВЖД) и её полоса отчуждения, Квантунский полуостров, Концессия в Тяньцзине, Северный Иран, Земля Франца-Иосифа (1873), Земля Императора Николая II (1913), Новосибирские острова (1770), Урянхайский край, Восточная Галиция, Буковина, вилайеты Турции: Битлис, Диярбекир, Эрзурум, Мамурет-уль-Азиз, Сивас, Трабзон, Ван.

2 «Жандармом Европы» стали именовать Россию за ее преследования революционных выступлений в Европе 1848–1849 гг., в частности после вмешательства в революционные события в Венгрии.

3 Вместе с тем нельзя забывать, что это была страна, отличающаяся своим консерватизмом. То же самое крепостное право было ею отменено только во второй половине XIX столетия, хотя процессы его ликвидации осуществлялись с императорского соизволения еще с последней четверти XVIII столетия. Их воплощению помешала череда внутренних и внешних процессов (русско-турецкие войны конца XVIII – начала и середины XIX в., Отечественная война 1812 г., восстание декабристов, субъективный фактор – противостояние крупных землевладельцев и др.).

4 Гросул В.Я. Бессарабия в международных отношениях нового времени. Кишинев: Б. и., 2018. 475 с.; Сафонов А.М. Бессарабия – 1812: от мрака к свету. Бендеры: Полиграфист, 2012. 75 с.; Бабилунга Н.В. Бессарабия под русским правлением: История края в жизнеописании его губернаторов в XIX – начале XX вв. Научный редактор: В.Я. Гросул; Институт социально-политических исследований и регионального развития, Тираспольское отделение Международной славянской академии наук, образования, искусств и культуры, Ассоциация историков и политологов «ProMoldova». Тирасполь: Б. и., 2020. 244 с.; Эксперты: Присоединение Бессарабии к России в 1812 г. сохранило молдавскую государственность // https://regnum.ru/news/polit/1532381.html (дата обращения: 04.07.20); Бойко П. Юг Бессарабии в составе Румынии//Русин, № 1(27). Кишинев, 2012. С. 89–100 и др.

5 Rusnac М. Basarabia sub stăpânirea rusească (1812–1914) IIhttps://istoria-basarabiei.wordpress.com/2009/09/20/mircea-rusnac-basarabia-sub-stapa-nirea-ruseasca-1812-1914/ (дата обращения: 01.07.20); Vasilos V. Marile puteri și anexarea Basarabiei la 1812 // https://utm.md/meridian/2012/ MI_3_2012/14_Art_Vasilos_Anexarea_Basarabiei_la_1812.pdf (дата обращения: 05.08.20); Pădurean В. Pagina de istorie: Anexarea Basarabiei, о tragedie pentru români (дата информации: 16 mai 2017)// https://www.rfi.ro/politica-95174-accent-pe-istorie-anexare-basarabia-rusia-tragedie-romani (дата обращения: 05.08.20).

6 Гросул В.Я. Молдавское движение до и после образования Румынии (1821–1866 гг.). Кишинев, Б. и., 2014; он же. Бессарабия в международных отношениях нового времени. Государственный институт международных отношений Молдовы, Ассоциация историков и политологов «ProMoldova», Молдавское историко-географическое общество. Кишинев: Б. и., 2018. 475 с.

7 Грек И.Ф., Руссев Н.Д. 1812 – поворотный год в истории Буджака и «задунайских переселенцев». Кишинев, 2011.

8 Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи (1812–1917). М.: Новое литературное обозрение, 2012. 400 с.

9 Лукъянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. 114 с.; она же. 1Аз истории молдавской этнографии (XVII–XVIII века). Кишинев: Б. и., 2014. 128 с.; она же. Путешествие в этнологию. Кишинев: Б. и., 2015. Ч. 2. 180 с.

10 Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX начала XX вв. (Очерки истории этнографического изучения бессарабских украинцев). Под науч. ред. И.А. Анцупова и В.Ф. Горленко. Кишинев: Pontos, 2001. 264 с. и др.

11 Суляк С.Г. Осколки Святой Руси. Кишинев: Татьяна, 2004. 242 с.

12 Стати В.Н. Молдаване: историческое и этнополитическое исследование. Кишинев: Б. и., 2008. 488 с.; он же. Moldovenii din Ucraina. Chișinău: S. n., 2007. 484 p. и др.

13 Паскарь E. Неизвестная Молдавия: Европейские книгопечатные источники XV–XVI вв. о древнейшей и современной истории Молдавии. Одесса: ВМВ, 2014. 384 с.

14 В качестве исключений можно только обозначить еврейские погромы 1903 и 1905 гг., инспирированные сверху.

Глава I

Жители Бессарабии в трудах русских авторов XIX – начала ХХ в. К вопросу об этнорегиональных идентичностях

Молдаване в творческом наследии русскоязычных авторов

О митрополите Гаврииле и его времени. П.С. Куницкий, П.П. Свиньин, И.П. Яковенко, Ф.Ф. Вигель, Н.И. Надеждин, И.П. Липранди, А.Ф. Вельтман. Офицеры Генерального штаба – Н.М. Дараган, А.И. Защук, А. Шмидт. Л. С. Берг

Интерес российских авторов к Бессарабии вполне обоснован. Территория была включена в состав России, которая, естественно, нуждалась в описании нового территориального приобретения, с целью его дальнейшей интеграции в состав империи.

Прежде чем перейти к представлению отдельных трудов XIX – начала XX в., необходимо отметить, что авторы этих строк не первыми обращают внимание на данную проблему. Ее комплексному изучению были посвящены серьезные разработки исследователей советского времени: О.С. Лукьянец, К.Ф. Поповича, Е.М. Двойченко-Марковой и ряда других ученых.

Не претендуя на особую новизну, мы все же постараемся представить основные вехи русской молдавианы.

Большое значение на трансформационные процессы в Дунайских княжествах оказала православная церковь, которая выступала мобилизационным механизмом в среде населения Молдавии и Валахии.

Противостояние двух империй – османской и русской – представляло собой еще и противостояние двух религий. В этом отношении Россия с ее православными традициями была значительно ближе к единоверческому населению Дунайских княжеств. Российский протекторат над Молдавией и Валахией в ходе русско-османских войн в начале XIX в. не мог не отражаться на внешней церковной политике.

О митрополите Гаврииле и его времени. Яркой фигурой, к которой приковано внимание уже многих поколений исследователей, является митрополит Гавриил (Бэнулеску-Бодони). Он был славен своим служением православной вере, положив свою жизнь на ее укрепление.

Период греческого фанариотства привел к распространению греческого влияния и на экзархат.

По результатам Ясского мира митрополит Гавриил был возведен на вновь созданную Бендерскую и Аккерманскую кафедру. Это был внешнедипломатический ход России на балканском направлении по усилению своего влияния через институт православной церкви, которая в тот период представляла серьезную, организованную и, самое главное, многочисленную силу^1, поэтому попытка борьбы за контроль над церковью стала отдельной страницей в истории укрепления российского влияния в регионе. Это дало основание одним исследователям причислять митрополита Гавриила (Бэнулеску-Бодони) к агентам русского влияния и адептам русификаторской политики России^2, а другим – именовать его духовным отцом молдавского народа^3, что, кстати, на взгляд авторов данных очерков, не противоречит общей динамике процесса выстраивания молдавской идентичности, которая последние два столетия развивалась в условиях тесного взаимодействия с русской культурой.

Став в 1792 г. экзархом Молдавии и Валахии, Бэнулеску-Бодони столкнулся с противостоянием со стороны греческого духовенства, которое пользовалось покровительством соэтников-фанариотов и опиралось на поддержку Константинопольского патриархата, составной частью которого была Молдавская церковь еще с XIV в.

Константинопольский патриарх Неофит не утвердил митрополита Гавриила в должности. Султан тоже желал иметь более сговорчивого и не пророссийски настроенного церковного управленца. Но Бэнулеску-Бодони проявил принципиальность и не отказался от кафедры. В результате это привело к его аресту и отправке в Константинополь. Только вмешательство России позволило освободить митрополита и сохранить его жизнь. С греческими монахами Бэнулеску-Бодони продолжал конфликтовать и далее, когда наводил порядок в монастырях, приписанных к заграничным греческим монастырям (такие обители именовались «преклоненными»). На него сыпались жалобы, но уже в адрес верховного правителя России, которые, впрочем, не достигли своего результата^4.

21 августа 1813 г., спустя год после присоединения к России бессарабских земель, была образована Кишиневско-Хотинская епархия, которую возглавил митрополит Гавриил (Бэнулеску-Бодони), до этого буду-чи экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии. Созданная епархия включала в себя и приходы, расположенные на левобережье Днестра, а также территории Одесчины, включая сам город, и Херсонщины.

С именем митрополита Гавриила связан процесс формирования Бессарабской митрополии в составе Московского патриархата. Он же принял активное участие в просветительской деятельности, способствуя отрытию в Бессарабии духовной семинарии.

У митрополита Гавриила была целая плеяда достойных учеников. Полученное им образование в Греции принесло свои плоды в процессе его дальнейшего церковного служения. Он является основателем эллинистической религиозной школы. Его учениками были мастера русской словесности И.И. Мартынов, Н.И. Гнедыч.

П.С. Куницкий. Одним из соратников митрополита Гавриила являлся Петр Семенович Куницкий^5, помогавший ему в становлении первого учебного заведения Бессарабии – духовной семинарии. С ним митрополит взаимодействовал еще во времена его руководства Екатеринославской губернией^6.

П.С. Куницкий вызывал и продолжает вызывать научный интерес среди исследователей Молдовы^7, Украины^8, России^9. Он одним из первых остановился на описании местного населения, прежде всего уделив внимание молдаванам, обратив внимание на полиэтнический состав населения: «…Но кроме Молдаван есть и других наций (так в тексте. – Прим. авт.), выгодами земли или другими случаями сюда завлеченных, а именно есть: Великороссияне, Малороссияне, Болгаре, Греки, Армяне, П, ыгане и Жиды^10. Великороссияне, Малороссияне занимаются большею частию хлебопашеством и скотоводством; а Греки, Армяне и Жиды торговлею, П^ыгане же тем, что господа их делать заставляют»11.

В ходе описания молдаван П.С. Куницкий кратко остановился на их этнической истории «по их словесному преданию», отметив связь их предков с римскими легионерами и высланными из Италии преступниками. Сегодня подобное утверждение выглядит по меньшей мере как фрагмент, вырванный из сложного контекста этнической истории молдавского народа и касающийся времени формирования этнической общности волохов/влахов – общих предков восточнороманских народов.

Описывавший, в числе первых, Бессарабию и ее население Петр Куницкий обратил внимание на лояльность местного населения, приверженность основной его массы к «христианской восточной вере без всякой отмены и расколу»12.

Автор обратил внимание на благоприятные климатические характеристики края, подчеркнул плодородие земли и возможности получения хороших сельскохозяйственных урожаев. Дал оценку городам и «видам промышленности», прежде всего сельскохозяйственной и перерабатывающей.

Возвращаясь к характеристике этнического большинства края – молдаван, П.С. Куницкий озвучил важное наблюдение, которое необходимо привести полностью: «Обыкновенно попрекают молдаван леностию в земледелии и вообще по части хозяйственной, но причины таковой недеятельности их и нерадения к благоприобретению надобно искать в обстоятельствах. Во-первых, известно, что Молдавия часто опустошалась набегами Татар, причем жители не только лишались всех своих хозяйственных заведений, но едва могли спасать жизнь свою, укрываясь в горах и лесах и убегая в чужие край. Во-вторых, Молдавия не редко бывала Театром войны, каковые обстоятельства также не улучшают состояние жителей и не ободряют к трудолюбию, но раззоряют и в уныние приводят. В-третьих, наконец, здешние жители и в самое мирное время не были свободны пользоваться плодами трудов своих надлежащим образом, ибо приезжавшие из Турции купцы под именем казенных подрядчиков для покупки хлеба и скота привозили фирманы, или указы, от Порты с таксою: что почему платить, хозяин не имел права сказать, что ему не сходно по таковой цене продавать, или же что не имеет на продажу, когда имел, ибо закупщики чрез своих фактаров заблаговременно уже знали, что у кого есть, а Арноуты от Господаря даваемые, для содействия закупщикам, понуждали жителей и не хотящих к продаже с поставкою в Галацы или в другой портовый город, каковая поставка не редко стоила продавцам дороже той цены, какую они получали за свои продукты, насильственно проданные, а иногда и последних волов и самой жизни. Сии обстоятельства отнимали у Молдаван охоту к хозяйственности и делали их неприлежными к хлебопашеству, а наипаче к посеву пшеницы. Обеспечение в собственности и свободное распоряжение плодами трудов своих сделают Молдаван хозяйливыми. Переселившиеся издавна в Россию доказали то собою на опыте, сделавшись прилежными и хорошими хозяевами»13.

Немаловажное наблюдение П.С. Куницкого косвенно поясняет дополнительную причину предпочтения молдаванами проживания в сельской местности и создания исторических условий для расселения торговых и ремесленных народов. Он, в частности, подчеркивал: «…Даже за некоторой стыд почитается быть ремесленником или художником. Пахарь или пастух в большем уважении, нежели всякой художник. Почему необходимость ремесленников заменяют иностранцы как то: Немцы, Поляки, Армяне и Жиды, у которых тамо торговля находится в руках»14.

Специальное внимание уделено было им описанию «прежних прав и законов». В контексте не раз затрагивавшегося в научной литературе вопроса об особом статусе Бессарабии, который дискутировался после ее присоединения к России, понятно внимание Петра Куницкого к этой стороне культуры повседневности. Давая общую характеристику состоянию прав и законов Молдавии, автор подчеркивает, что они, «как и политическое состояние ее, зыбки и не тверды». Продолжая свои рассуждения, священнослужитель констатировал: «Они основываются на некоторых определениях владетельных Князей, хрисовами называемых, в разные времена по разными случаям изданных, так же и на Юстиниановых законах, которые однако Молдавский Диван с некоторого времени в таких только случаях употребляет, когда они подкрепляют ту сторону, которую Князь или сильнейшие бояре оправдать хотят; в противном случае называют их старыми и с настоящими обстоятельствами и обычаями земли не сходными. Вообще же можно сказать, что воля Султанов была законом для Молдавских Князей, воля Князей была законом для Дивана, имеющего некоторую тень национального Правления, затем и воля Диванских бояр была обыкновенно законом для земских исправников и судей, а сии, исполняя волю и прихоти верховных своих начальников, не страшились угнетать кого хотели, так что наконец право сильного соделалось правом и обычаем земли»15.

Петр Семенович выражает твердую уверенность в том, что «обыватели сего края, освободившись от таковых угнетений присоединением к России, не только не пожалеют о правительстве, под каковым они доселе были, но еще с великою радостию примут те права и законы, какие им даны будут»16. Одновременно он обращает внимание на необходимость соблюдения статус-кво сложившихся в молдавском обществе интересов: «…Одного только боятся обыватели, чем их не благомыслящие устрашают, а именно: Бояре и прочие чиновники, чтобы не лишили их права иметь Скутельников и владеть своими наследственными или купленными цыганами по прежнему; а поселяне, чтоб помещики не присвоили себе права записывать поселян, живущих на их вотчинах в крестьяне и обременять их работами или податьми выше той меры, какова в древних постановлениях или хрисовах Князей означена. Она состоит в том, что поселянин должен работать тому помещику, на чьей земле живет, 12 дней в году, да сверх того давать из всех своих годовых продуктов, из помещичей земли получаемых, десятую часть, и помещик, получив даваемое за землю, не имел уже более никакого права на распоряжение семейством или собственностию поселянина, но за то и помещик не обязан был отвечать ни за какие казенные подати и недоимки с поселян, живущих на его земле, но отвечали самы поселяне, как казенные обыватели, состоя в распоряжении земского начальства. В прочем Боярам и другим чиновникам давались Скутельники, т. е. ранговые служители из поселян, как некогда было и в Малороссии, судя сколько кому по чину следовало. Сии ранговые, Скутельниками называемые поселяне, будучи увольняемы от казенных повинностей, обязаны были за то работать или платить тому, кому отпущены в ранговые, но они прежде вступления в ранговую обязанность договаривались с теми Боярами, кои имели право на известное число ранговых поселян, сколько платить или работать в год за то, что ранговая обязанность освобождала их от казенных повинностей. Впрочем они, отработав или заплатив Боярину следуемое по договору, почитались свободными наравне с прочими неранговыми поселянами. Совершенными же крестьянами почитались только одни Цыгане и состоят в полном распоряжении тех владельцов, коим они по документам принадлежат. Надежда, что таковое отношение между помещиков и поселян будет утверждено и соблюдаемо и впредь, удерживает Молдаван и Болгар на своих местах; противная же мысль, внушаемая недоброхотами, увлекла многия семейства за Прут и Дунай»17. Одной из причин недоверия среди населения Бессарабии к русскому присутствию было опасение распространения в крае крепостничества^18.

В контексте интереса властей России к Дунайским княжествам и их социально-экономическому состоянию объяснимо внимание П. Куницкого, направленное на освещение социальных слоев молдавского общества^19, бытовавших здесь обычаев. Интерес вызывает один немаловажный пассаж, позволяющий представить себе тенденции в формировании общей динамики межэтнических взаимодействий в ходе освоения бессарабских земель, в первой половине XIX в.: «Что касается до обычаев, то сколько здесь наций, столько и обычаев. В прочем все приноравливаются к Молдованским обычаям и их языку в рассуждении превосходства их числа (выделено нами. – Прим. авт.)»20.

Показательны наблюдения П. Куницкого за традицией ношения одежды молдаванами. Одеяние простонародья, по его словам, «похоже на козацкое малороссийское»21. С малороссами усматривал он схожесть и в обычаях.

Любопытны наблюдения над боярством, которое, на время описания, демонстрировало подражание греко-турецким нравам^22: «Бояре с некоторого времени начали принаравливаться к Греко-Турецкому наряду и обычаям. Они носят сверх полукафтана, подпоясанного шалью, широкую и долгую епанчу без воротника с долгими широкими рукавами, на конце разрезанными, большие шаравары, желтые сафьянные туфли с таковыми же чулками, называемыми мешты, и большую шапку, зделанную на подобие митры, однако не из какой материи, а из самой мелкой серой овчины с маленьким суконным вершком. Также первого и второго разряда Бояре носят бороду, которая состоит в числе привилегий, боярскому достоинству принадлежащих»23.

Наблюдения П.С. Куницкого дополняют сведения из записок Ф.Ф. Вигеля, который, говоря о бессарабской аристократии, отмечал «сходство между образом жизни богатейших молдаван и наших предков, к стыду нашему, разительное; и потому Кишинев еще более заслуживает внимания русских. Название бояр, длинная их одежда, длинные бороды, высокие шапки, богатые меха, коими они покрываются, их невежество, грубость, все напоминает древних наших царедворцев. В домашнем быту сходство сие еще заметнее: недостаток в самонужнейших предметах для удобства и приятности жизни, низкие комнаты, коих убранство состоит в широких лавках, покрытых коврами; столы, отягощенные множеством невкусных блюд, многочисленная, оборванная и засаленная услуга, между стариками ревность и удаление женщин от всякого участия в общежитии, великолепные наряды сих последних, алмазы, жемчуги, и вместе с тем неопрятность, все как было у нас в старину. Если быть в судебном месте, то легко счесть себя в приказной избе; а деловые бумаги, на молдавском языке с крючками и под титлами писанные, похожи ни дать ни взять на древние столбцы московского архива. Одним словом, все мысленно переносит нас в семнадцатое столетие и дает более чувствовать всю цену просвещения»24.

Выход Вигель видел в просвещении, и, как верно отзывались о писателе его современники, характеризуя его как человека, обладающего тонкой интуицией, он предлагал решить проблему крестьянства: «прежде всего, раз навсегда, устроить судьбу резешей и царан, а потом смело приступить к преобразованию образования. Народ примет все с благодарностью, ибо несчастные рады всякой перемене; станут кричать сотни две самозванцев-дворян, губителей народных, но как можно слушать их лай? Поднять палку – и все замолчат. Сделать преобразование также не весьма трудно: стоит только основанием его взять наше учреждение о губерниях, область назвать губернией, а цынуты – уездами. Во всех частях управления употребляется русский язык и соблюдается русский порядок; остается только одна гражданская часть; введение в нее русских законов со всем их несовершенством было бы благом для сей земли и в тысячу раз предпочтительнее тому сумбуру, который доселе царствовал»25.

Надо отдать должное предвидению Ф. Вигеля, во многом все так и произошло, как он предлагал, однако этот процесс занял большую часть XIX столетия и повлек за собой для населения края ряд новых вопросов, среди которых, наряду с русификацией, получили дальнейшее развитие румынские ценности (особенно для интеллектуалов) в ходе формирования румынской государственности.

Возвращаясь к творчеству Куницкого, следует познакомить читателя с отдельными элементами культуры повседневности, встречаемыми в описании края священнослужителем. Интерес представляют нормы гостеприимства начала XIX в., представленные Куницким: «Обыкновенный прием гостей у бояр есть: ложка сахарного варенья, стакан чайной холодной воды, чашка кофе и трубка»26. Любопытно замечание автора о том, что привилегированные слои предпочитают иностранным напиткам молдавское вино. В простонародье «пьют водку и вино, но умереннее многих народов». Важной представляется этнопсихологическая характеристика, данная П. Куницким молдавскому населению «среднего и нижнего состояния»: «Молдоване вообще простодушны, гостеприимны, в вере и верности не колебимы и начальству послушны». Еще одной немаловажной чертой, свойственной молдавскому народу, было отсутствие нищих: «…Природных молдаван нищих и просящих милостыню вовсе нет у них, хотя бедность у молдаван не есть порок; но просить милостыню есть весьма бесчестно не только для просящего, но и для всей его фамилии и потому никто не допущает до сего своих родных»27.

В своих рассуждениях П.С. Куницкий обращает внимание на слабое распространение грамотности, подчеркивая, наряду с другими причинами, умышленное сдерживание просвещения в крае до прихода российских властей: «…Прежнее Правительство не только не обращало на то никакого внимания, но, кажется, с намерением еще старалось содержать Молдаван в невежестве». Причем автор подчеркивает, что привилегированные круги в этом отношении мало чем отошли от простого народа. Далее следует пояснение «Невежество Молдаванских Бояр причиною, что Князья присылаются из Константинопольских Греков, в противном случае Молдаване получали бы сии достоинства, на что и были примеры»28.

На проблеме образования останавливался в своих «Записках» и Ф. Вигель^29.

Куницкий выражает надежды на изменения к лучшему на ниве просвещения, указывая на первый случай открытия публичного училища (духовной семинарии, где преподавал он сам), «в котором как духовные, так и светские дети будут обучаться систематическим порядком. Время покажет, – продолжает П. Куницкий, – что и Молдаване имеют способность успевать в словесных науках, хотя Греки и приписывают им природную тупость»30. Тут важно подчеркнуть, что в связи с отсутствием в крае образовательных учреждений уровень образования даже среди привилегированных слоев населения был очень низок. Понимания и доверия к учебному процессу еще не выработалось, поскольку, как писал А. Защук, ссылаясь на документ того времени, первых учеников, в количестве около ста человек, «приходилось брать у молдаван убеждением и чуть не силою»31.

Вряд ли анализируемая записка была сделана П.С. Куницким в начале XIX в. без соответствующей диспозиции сверху. То, что описанием состояния бессарабских земель занялся священнослужитель, может быть объяснено несколькими причинами. Прежде всего, это свидетельствует о том месте в общественной иерархии, которое занимала церковь в то время, не только в России, но и в Молдавском княжестве. Церковь сосредоточивала в себе просвещенных и деятельных людей, активно привлекаемых царским режимом, да и само распространение носителей слова Божьего на вновь приобретенные территории играло не последнюю роль.

П.П. Свиньин. Сделанная П.С. Куницким записка подготовила площадку для дальнейшего скрупулезного анализа ситуации в крае, осуществленного чиновником российского Министерства иностранных дел Павлом Петровичем Свиньиным^32, использовавшим наблюдения Павла Сумарокова (1800), Петра Куницкого (1813) и другие опубликованные и неопубликованные источники. Павел Свиньин, будучи чиновником государственной коллегии иностранных дел, выполнял особую миссию^33. Путешествуя по Бессарабии, он обобщил уже накопленный материал о крае, сделал собственные выводы, проработав источники, встречаясь с местными служащими, боярами, представителями творческой интеллигенции^34 и простого народа^35. Сформулировать основные результаты описания края автору помогли многочисленные чиновники на местах (более десяти человек). Так, сведения о естественном состоянии данной территории предоставил И.И. Эйхфельд, церковную статистику – митрополит Кишиневский и Хотинский Гавриил, военную характеристику помог сформулировать генерал-майор М.Л. Булатов. Несмотря на свою описательность (П.П. Свиньину был свойственен беллетристический стиль), в итоге работа получилась достаточно информативной.

Личность и творчество П.П. Свиньина не обойдены вниманием многих авторов^36. Из относительно свежих публикаций особо следует отметить содержательную статью И.В. Сапожникова, непосредственно посвященную описанию Бессарабской области П.П. Свиньиным^37. К сожалению, полная рукопись П.П. Свиньина до современного исследователя не дошла и еще ждет своего счастливого первооткрывателя в одном из российских архивов.

Главная задача, которую призван был выполнить П.П. Свиньин – анализ обстановки и сбор сведений о целесообразности предоставления населению края автономных привилегий. Понятно, что в особой форме правления больше всего было заинтересовано бессарабское боярство, равно как интерес российской власти состоял в лояльности населения приобретенной окраины.

На страницах Интернета сегодня можно встретить противоречивую информацию о Павле Свиньине. Одни его называют баловнем судьбы и приводят пример того, что он, попав в молодые годы в Бессарабию, возгордился и стал принимать дорогие подарки^38, чем вызвал недовольство в Санкт-Петербурге, был отозван^39 и больше никогда не получал дипломатических заданий^40. Он представляется как разносторонняя, увлекающаяся личность, оставившая свой вклад в науке, музейном деле, дипломатии и литературе. В других публикациях отмечается, что Павел Петрович, в силу личной непосредственности и увлеченности, зачастую воспринимался несерьезно, что привело к высмеиванию Свиньина со стороны его известных современников: А. Пушкина, А. Измайлова, Н. Гоголя и др.41, а патриотизм его ошибочно представлялся наигранным^42. Высокую оценку в описании экономики, жизни и национальных особенностей американцев, сделанном П.П. Свиньиным в ходе пребывания в Америке, дают ему современные исследователи-американисты^43.

В целом, несмотря на достаточное освещение отдельных сторон разносторонней жизни П.П. Свиньина в литературе прошлого и настоящего, его насыщенная жизнь изучена явно неполно. Обычно встречаются публикации либо освещающие основные вехи его жизненного пути, либо концентрирующие внимание на отдельных сторонах его творческого наследия.

Собственно, наш небольшой экскурс не отличается в этом смысле оригинальностью. Мы лишь обратим внимание читателя на отдельные наблюдения относительно молдавского населения Бессарабии, которые отразил в своих очерках П.П. Свиньин.

Однако прежде чем перейти к этому, необходимо сделать, как представляется, немаловажное замечание. В одной из своих работ О. Гром, характеризуя противостояние румынофилов и молдовенистов в современной историографии, обратил внимание на устойчивую установку у части современных исследователей бессарабианы, которыми руководит «наивная вера в то, что исторические источники сами по себе могут “доказать” или “опровергнуть” ту или иную политическую концепцию, как применительно к прошлому, так и в отношении настоящего, а задача историка при этом сводится к “ознакомлению” публики с содержимым документов. Часто это принимает комические формы, когда методология авторов сводится к выделению в цитатах жирным шрифтом или курсивом “ключевых слов” – “молдаванин”, “молдавский”, “Молдова” у молдовенистов и “румын”, “румынский”, “Румыния” у их оппонентов»44.

Подобный подход попытались применить в свежей публикации А. Долгий и А. Феля. Их нарратив, как и у их коллег А. Крихана, Г. Гимпу и др., сводится к подчеркиванию идеи, что источники Российской империи XIX в. «признавали, что коренное население Бессарабии, названное ими молдаванами (румынами), влахами/волохами, относится к румынскому народу, подчеркивая, что де-факто коренное население Бессарабии осознавало свою принадлежность к румынской нации, зная ее дако-римское происхождение»45.

Абсолютно обратную аргументацию в анализе трудов дореволюционных авторов можно встретить в публикациях молдавенистов^46.

Некоторые пассажи со стороны оппонирующих румынофилов и молдовенистов в современной Республике Молдова действительно порой напоминают спор детей на детской площадке. Речь идет о подчеркивании давности образования государственности. Долгое время одним из аргументов молдовенистов было утверждение о более раннем происхождении средневековой Молдовы (1359). Но вот обнаруживается документ о названии Угровлахии – «письмо боярина Някшу», в котором упоминается наименование «Цара ромэняскэ» в 1321 г.47

Безусловно, важно знать и изучать подобного рода тонкости исторического наследия. Но если рассуждать с точки зрения теорий современных национализмов, то многочисленные средневековые названия государственных образований, столь важные для истории, просто лишний раз указывают на процесе нациестроительства и формирования этнорегиональных особенностей двух родственных народов.

Подобным подходам свойственна излишняя эйфоричность, которая зачастую сопровождает националистические проекты, вдохновляя их авторов и исполнителей на доказательство своей правоты. В процитированной выше работе А. Долгий и А. Феля приводят более взвешенные слова А. Кушко и И. Шарова о романском характере бессарабцев^48.

Мы не случайно обратили внимание на наличие подобных пассажей в научной литературе в связи с тем, что при характеристике этнического состава населения Бессарабии авторы XIX – начала XX в., совершая экскурс в этническую историю молдаван, зачастую передавали отдельные сведения из очерков в очерки, заимствуя их друг у друга, зачастую не являясь историками и весьма поверхностно представляя сложные этнические процессы, имевшие место на молдавских землях.

Собственно, подобный нарратив мы встречаем и в работе П.П. Свиньина, в которой представлена схематичная теория континуитета, согласно которой, под напором враждебных римлянам сарматов, готов и гуннов, «римские колонисты удалились частию в Карпатские горы, частию же в отдаленнейшие места верхней Дакии, где оставались доколе все народы оные, вытесняя одни других, оставили земли сии и избрали наконец постоянные жилища, а именно: готы в Германии, сарматы и славяне в Иллирии и Боснии, гунны или венгры в Паннонии и, наконец, болгары в нижней Массии (Мезии. – Прим. авт.), нынешней Болгарии за Дунаем. В сие время потомки римских колонистов, расселенные по разным странам, но знавшие из преданий о месте жительства предков своих, переселенных из Италии, удостоверясь, что отчизна их свободна от всех чужих народов, начали под разными предлогами собирать сведения и осматривать онные земли. В 1367 г. по молдавскому летописцу, один из потомков римских переселенцев Троянской провинции, или Дакии, живший в Паннонии, по имени Драгош, с несколькими товарищами, отправившись за охотою, перешел Карпатские горы и, напавши на дикого быка, гнал его до реки, известной ныне под именем Молды (так называлась любимая собака Драгоша, потонувшая при случае в реке сей, по имени коей названа и река и земля сия)49. Там, осматривая пустые сии земли, населенные прежде его предками, нашел он наконец одного человека по имени Яцко, занимавшегося пчеловодством, который назвал себя Руссом, выходцем из Польши, владельцем тех мест. Он объявил ему, что сия земля необитаема до самого моря и Дуная. Драгош, пленившись онною и узнав все ее выгоды, возвратился со своими спутниками в Паннонию для забирания семейств своих. С ним переселилось еще великое множество его одноземцев, которые и основали жилища свои в Молдавии и Валахии вниз по Дунаю и Днестру до Бессарабии и даже до Черного моря под именем Романов и Молдавцев, а соседние народы называли их Волохами»50.

Как видит читатель, автор выделяет общее средневековое имя восточных романцев – «волохи», как он справедливо отметил, известное соседним народам, и два этнонимасамоназвания: «романы» – румыны и «молдавцы» – молдаване.

В этой же второй части «Описания Бессарабской области» П.П. Свиньин останавливается на характеристике народонаселения края, отмечая его полиэтничность и выделяя: молдаван, русских, греков, болгар, армян, немцев, сербов, евреев и цыган.

Говоря о молдаванах, П. Свиньин подчеркивает, что названы они «от речки Молдавы». В этом же разделе он затрагивает происхождение термина «волохи». Уже тогда чиновник отмечает, что «имя сие происходит разно». Автор приводит несколько вариантов происхождения этого термина. Все они у него связаны с итальянским происхождением. Больше всего он склоняется к происхождению его от наименования части Италии, «лежащей между устьями Тибра и Цирсеем»51.

На сегодняшний день можно говорить о том, что в историографии сложились несколько направлений, прежде всего – румынское и молдавское, которые совершенно по-разному интерпретируют волошскую теорию. В румынской историографии она выливается в две основные теории. Первая называется автохтонной. Ее сторонники придерживаются точки зрения о том, что процесс оформления волохов протекал в горах римской провинции Дакия после ухода римских колонистов в 271–275 гг. н. э. Они утверждают, что волошское население вело замкнутый образ жизни и спустилось с гор при благоприятных обстоятельствах спустя практически тысячу лет в XIII–XIV вв.52

К автохтоннной теории следует отнести и сторонников дакизма. Ее ярким представителем выступает В. Пырван^53.

Вторая теория – миграционная. Миграционисты являются сторонниками теории Р. Реслера (хотя и до него высказывались подобного рода идеи)54. Появление труда ученого совпало с активным государственным строительством румынского государства, что привело к необходимости выдвижения тезиса о романизации как основной идеи этногенеза. Согласно теории Реслера, римские легионеры покинули Дакию в III в., с ними ушло и романизированное население, после чего пустующие земли заняли другие народы. Часть романизированного населения сохранилась лишь южнее Дуная.

По мнению современного исследователя Р. Бутучел, появление теории Реслера привело к активизации румынской историографии, оспаривавшей ее, что послужило, по сути, толчком для «формирования румынской “буржуаной” историографической традиции, основателями которой выступают Н. Бэлческу, М. Когэлничану и др.»55.

Существует немало разного рода промежуточных концепций между автохтонной и миграционной теориями. Мы здесь не будем на них останавливаться, это достаточно аргументированно сделано в названной публикации Р. Бутучел. Необходимо лишь отметить, что в историографии, посвященной этногенезу и этнической истории восточнороманских народов, ощущается влияние двух, безусловно важных, этнокультурных компонентов – римского и славянского (добавим – и массы других). Но, названные два, несмотря на разные периоды исторического проявления, предопределяют различное отношение к этнической истории румын и молдаван, причем в одних подходах подчеркивается одна сторона, а в других – иная^56.

Этническая история румын и молдаван как направление наличествует достаточно давно, но на протяжении всего времени своего существования это, казалось бы, сугубо научное направление подвергалось активному вмешательству политики.

Небольшой экскурс в историографию этнической истории восточных романцев, приведенный в контексте обсуждения лапидарных сведений, встречаемых у П.П. Свиньина, не случаен. Далее, при знакомстве с отдельными работами авторов XIX – начала XX в., еще будет возможность столкнуться с освещением подходов к данной теме.

Но в контексте интерпретации событий изучаемого времени принципиально отметить, что научная аргументация определенных теорий играла в тот период не главенствующую роль. Время и ситуация были иными. Большая, наращивающая на протяжении XIX в. свои территории Российская империя, пользуясь правом сильного, решала территориальные вопросы по-своему усмотрению, рассматривая народы окраин по принципу их лояльности к короне и государству. Взгляд на народы окраин, в том числе на молдаван, со стороны просвещенной русской элиты мало чем отличался от восприятия коренных народов Севера или Кавказа. Для нее (элиты) все они выступали в качестве экзотических дикарей.

Гуманитарная наука, как составная часть идеологии, зачастую следовала за политическими приоритетами. Отсюда, кстати, появление уже в советской историографии попытки отделить этническую историю молдаван от румын в трудах Н.А. Мохова, Я. Гросула, Л.А. Полевого. По мнению представителей этой школы, в ходе расселения славян в Карпато-Дунайских землях сформировались два народа: мунтяне – румыны и волохи. Хотя оба они подверглись романизации, последние отличались от румын преобладанием славянского влияния. Именно от волохов, по их мнению, и произошли молдаване^57. Румынской историографии второй половины XX в., наоборот, свойственно принижать и замалчивать роль славянского фактора в этнической судьбе румын, аналогичный подход наблюдается в трудах современных румынофилов Республики Молдова^58.

Обращает на себя внимание описание П. Свиньиным языка молдаван. Данной теме он уделил достаточное внимание. «Молдавский язык, – по словам П. Свиньина, – имеет свое происхождение от латинского»59, подчеркнув, что «он принял также много славянских слов, как по соседству Молдавии с Россиею, Польшею и Болгариею, так и по родственным связям, ибо не редко польские и сербские князья вступали в родство с молдавскими, более же потому, что по разделении церкви на восточную и западную, Молдавское и Валашское княжества оставили буквы латинские и приняли славянские (делает ссылку на «Описание Молдавии Д. Кантемира». – Прим. авт.), так что со времени молдавского митрополита Феоктиста и владетельного князя Александра, прозванного добрым, приняты славянские письмена.

До наших почти времен все церковные книги были славянские, которые и теперь, в ризницах монастырских и некоторых церквах, сохраняются – судебные акты и княжеские грамоты так же писаны были по словянски…»60.

При этом важно подчеркнуть умение автора ориентироваться в особенностях пополнения языкового багажа у волошского населения разных регионов: «…Можно сказать, что молдавский и валахский язык имеют основанием латинский и славянский языки. Трансильванские волохи в наречии своем имеют уже менее славянских слов, а приняли много венгерских; волохи же, обитающие в разных частях за Дунаем, смешали язык свой с простым греческим наречием, коим писаны и церковные их книги»61.

Автор высказал собственное видение слабого развития «отечественной словесности» у молдаван, объясняя это ситуацией, связанной с постоянными войнами, «далее обстоятельства религии, заставившей их оставить национальные буквы, и наконец, порабощение и угнетение турками»62. Изменения в лучшую сторону П.П. Свиньин ожидал от присоединения Бессарабии к России.

Говоря о политической значимости заметок П.П. Свиньина, следует напомнить, что в немалой степени именно благодаря им удалось обеспечить получение Бессарабией особого автономного статуса.

П.П. Свиньин уделил серьезное внимание описанию православного вероисповедания основной массы населения края, а также духовному управлению^63. Понимая, что описание изначально готовилось как отчетный документ о состоянии края, который должны были читать чиновники, аргументом в пользу поддержки православия на данной территории выглядело замечание автора о том, что «во времена татарского владычества христиане Бессарабии были ужасно гонимы, и в деревнях не позволялось им отправлять богослужения, иначе как в землянках»64.

Значимой представляется актуализация П. Свиньиным важности взвешенного и благоразумного отношения к местному населению со стороны правительства, в частности при определении числа поселенцев в крае, «дабы оне были уверены, что все предпринимаемое и вводимое онным клонится к их благосостоянию и пользе, на что поныне, кажется, начальство бессарабское весьма мало обращало внимания; иначе же они оставят свои жилища и разделятся через свои бегства, подозревая, что перепись людей делается для отдачи их в рекруты или в рабство помещикам, чего они больше всего страшатся»65.

Как и Куницкий, Свиньин останавливает внимание на социальной структуре населения края, выделяя: духовенство, бояр, мазылов, рупташей, различные категории крестьянства (резешей, царан) и, наконец, крепостных – цыган.

Автор отмечает свободу молдавского населения от помещичьей зависимости, которая выливается лишь в выплаты одной десятой части дохода и отработки 12 дней в году в пользу помещиков^66.

Описание нравственного состояния населения во многом заимствовано П. Свиньиным от П. Куницкого. В нем подчеркивается, что «молдаване более тихого, мягкого и доброго характера, люди же среднего и низшего состояния простодушны, гостеприимны, в вере и в верности непоколебимы и начальству послушны: но от беспрестанных насилий сделались робки и недоверчивы к правительству. Сие последнее есть причиною, что они мало заботятся о хозяйстве»67. По сути, тем самым он привлекает внимание к необходимости создания условий для стабильной жизни обывателей на приобретенной Российской империей новой территории.

Из раздела «политическое состояние Бессарабской области» становится видно, что после Бухарестского мира осталось еще немало вопросов, связанных с размежеванием и использованием приграничных территорий. В контексте нашего ракурса, направленного на освещение идентичностей местного населения, можно представить рассуждения П. Свиньина на этот счет: «…Управление сею областью затруднительно, с одной стороны, по числу наций, из коих каждая имеет свои привилегии, права и обязанности, а с другой – потому, что она имеет, как я выше сказал, непосредственное влияние на политические отношения сего края к их соседям. Молдаване смотрят с упованием на Бессарабию как на предтечу их будущей судьбы, а турки, с своей стороны, всячески стараются охладить преданность сего народа к России. Сношения Бессарабии с Молдавиею и Валахиею по тяжбам и различным связям часто переносятся в Константинополь для решения, а потому здешний областной начальник имеет частую переписку не только с российскими консулами, но и с полномочным при Порте оттоманской…»68.

Внимание П.П. Свиньина в его «Описании Бессарабской области» сосредоточилось также на анализе молдавских законов. Он приходит к выводу, что «законы молдавские относятся не к одной только судебной части, т. е. дел гражданских и уголовных в судебных местах производимых, но заключают в себе предметы и по части управления»69. При этом чиновник подчеркивает: «…При собирании сих и других документов я имел целью привести онные в систематический порядок, и после тщательного и надлежащего рассмотрения представить правительству на каждый предмет те из законов, кои ближе к благосостоянию, местным обстоятельствам и выгодам Бессарабского народа»70. Чиновник выражает неудовлетворенность тем, что представленное им руководство к составлению свода всех известных молдавских узаконений, направленное в дворянский комитет, не возымело результата^71. Он возмущается, что ему не предоставили желаемых сведений «касательно молдавских обычаев и постановлений»: «А потому если теперь не могу дать столь обстоятельных и подробных сведений какие в состоянии бы был представить, получая от онаго достаточные ответы на мои запросы, то по крайней мере открыты мною все источники и собраны материалы, по коим документы дворянского комитета весьма легко могут довершить начатое мною предприятие»72. Из цитаты становится видно, что П. Свиньин провел работу по сбору и систематизации местного законодательства, при этом не получив от местных служб ответы на возникшие, в ходе работы вопросы. Следует предположить, что у чиновника имелся отдельный свод (список) законодательных документов, используемых в крае, который он, скорее всего, передал непосредственно в Министерство иностранных дел, по направлению которого и приехал в Бессарабию.

Автор подчеркнул, что после присоединения края к России местные жители получили право «управляться их законами», с освобождением на три года от всяких повинностей и рекрутских наборов.

Здесь же дано описание присутственных мест в области (местных государственных служб), обеспечивающих функционирование государственной жизнедеятельности. Из него становится видно, что все базовые направления жизнедеятельности области обеспечивались привлечением местных (молдавских) чиновников с участием российских назначенцев. При этом автор отмечает, что большая часть бояр, оказавшаяся в местном правительстве, «никогда не была употребляема ни в каких делах по управлению Молдавией)»73. Несмотря на наличие русских советников в региональных службах, чиновник считает их число явно недостаточным: «…Если намерены были дать сей области коллегиальное правление, то назначив в департаменты и общее собрание 8 молдавских и 3 русских советников, можно ли ожидать здесь равновесия в голосах и единства мнений»74.

Отдельно автор приводит описание исправничеств – государственных представительств на местах, управляемых «по обычаям молдавским». Видно, что автор серьезно вник в существо вопроса о функционировании местной «управленческой машины», о чем свидетельствуют выдвигаемые им конкретные предложения, в том числе по организации региональных органов управления, служб, связанных с землемерными работами, архитектурой, почтовой службой, медициной^75.

У нас нет цели подробно рассматривать все темы, поднимаемые в описании Бессарабии П. Свиньиным. Каждая представляет интерес и по-своему раскрывает сложный мир устоявшихся на тот период взаимоотношений в крае. Так, в разделе, освещающем политическое состояние Бессарабской области, автор отмечал: «Управление сею областью затруднительно, с одной стороны, по числу наций, из коих каждая имеет свои привилегии, права и обязанности, а с другой, потому, что она имеет, как я выше сказал, непосредственно влияние на политические отношения сего края к их соседям. Молдаване смотрят с упованием на Бессарабию^76, как на предтечу их будущей судьбы, а турки, со своей стороны всячески стараются охладить преданность сего народа к России»77. Таким образом, еще до событий 1858–1859 гг. в Яссах запрутские молдаване сталкивались с политикой ограничений, но только не прорумынски настроенных соэтников, а турок. Кстати, тема формирования османами негативного образа русских и России в среде населения Дунайских княжеств практически не раскрыта в историографии. Тут достаточно вспомнить число военных столкновений Османской и Российской империй на протяжении XIX в.

Благодаря наблюдательности автора даже в отдельных комментариях можно проследить отношение народов друг к другу. Что касается взаимоотношений России и Османской империи, остается добавить, что ни одна из сторон не рассчитывала на то, что на Бухарестском мире будет поставлена точка. И русские и османы продолжали готовиться к войне. Потому неудивительно внимание чиновника Министерства иностранных дел к характеристике так называемого «военного состояния» области. Одним из вопросов, затрагиваемых в указанном разделе, было расквартирование военнослужащих и связанные с ним проблемы. В этом ключе автор сделал немаловажное наблюдение, учет которого способствовал укреплению авторитета российских войск в крае. Он отметил, что богатство земли и источников позволяли бы сделать содержание войск местным населением необременительным, если бы «они не были отягощены земскими повинностями, кои весьма часто отвлекают поселян от поля <…>. Сие обстоятельство, равномерно, и азиатская ревнивость их к женам, коих они не привыкли никогда оставлять с посторонними мужчинами и редкому из них показывают, причиною, что молдаване, особливо болгары, жалуются на постои войск, и с величайшим удовольствием вызываются к постройке казарм, несмотря на то что войска по примерной бдительности начальника содержатся в совершенной дисциплине, так что малейшая обида, нанесенная солдатом, немедленно по рассмотрении удовлетворяется»78.

Как успел заметить читатель, общая картина, рисуемая наблюдениями и компиляциями П.П. Свиньина, достаточно подробно представляет общую картину Бессарабского края, в том числе характеристику молдавского населения.

Можно утверждать, что благодаря усилиям П. Куницкого и П. Свиньина, составивших два представленных выше документа, были созданы дополнительные условия для сохранения, хоть и временного, региональной специфики управления бессарабским краем, формировались представления в русле устремлений царской политики экспансии в Придунавье, с целью формирования у их народов положительного образа России и привлечения их симпатий на сторону империи, для укрепления ее позиций на балканском направлении.

Несколько слов необходимо сказать о еще одной работе П.П. Свиньина, посвященной описанию естественных богатств Бессарабской области. Наряду с презентацией природно-климатических условий края, его флоры и фауны, автор останавливается на описании традиционных занятий населения, давая подробные комментарии к каждому из направлений хозяйствования^79.

«Естественное описание Бессарабской области» было опубликовано П. Свиньиным в его «Отечественных записках»80.

В контексте нашего изложения обращает на себя внимание его комментарий к занятию молдаван хлебопашеством. Он констатирует малочисленность населения и наличие отличных почв. В связи с незаселенностью края, отмечал автор, «население несоразмерно еще пространству земли и оная остается большею частию необработанною, земледелец бросает тотчас свое поле, как скоро оное начинает истощаться, имея всегда возможность избрать для себя новое…»81. Характеризуя хлебопашество в целом, Свиньин констатировал, что оно «находится в самом посредственном состоянии». «Молдаване вообще, – продолжал он, – не очень деятельны и о землепашестве не столько радят, как бы надлежало. Причины сему должно искать в местных обстоятельствах. Во время турецкого владения все стремилось не к поощрению их землепашества, но к подавлению и малейшей наклонности к оному: ибо, во-первых, известно, что область сия часто подвержена была набегам татар, причем жители лишались не только всех своих хозяйственных заведений, но и с трудом спасали жизнь и свободу <…>, во-вторых, земля сия почти беспрестанно была театром войны разрушительной, а в-третьих, жители и в самое лучшее время не могли пользоваться плодами трудов своих; ибо приезжавшие из Турции купцы, под именем казенных подрядчиков для покупки хлеба и скота, привозили фирманы от Порты с положенною ценою на продукты, и никто после сего не имел уже права отказываться…»82.

Автор высказывал уверенность, что при соответствующей работе с населением интерес к производству хлеба стал бы расти. При этом он указал на местную особенность, когда молдаване предпочитали арнаутке кукурузу: «…Если бы другой хлеб продавался по одной и той же цене, то и тогда предпочли бы они кукурузу и просо арнаутке и пшенице»83.

В публикации подробно анализируются другие отрасли сельскохозяйственного производства: садоводство, огородничество, виноградарство, скотоводство, птицеводство, рыбная ловля, пчеловодство.

Каждое из представленных направлений не только подробно описывалось Свиньиным, но и характеризовалось сквозь призму авторского видения, направленного на его улучшение.

С 1818 (когда Свиньин опубликовал свое «Естественное описание Бессарабской области») по 1828 г. в Бессарабии вводится ограниченная административная автономия. 29 апреля 1818 г. в Кишиневе русский император Александр I обнародовал новый регламент о реорганизации административной системы Бессарабии – «Устав образования Бессарабской области». Документ учитывал специфику местных реалий в организации и деятельности органов управления Бессарабией. Она получила статус административной автономии в составе Российской империи.

Следующий этап в истории обустройства бессарабских вольностей связан с событиями 20-х гг. XIX в. Данное время достаточно хорошо освещено в научной литературе. В этот период произошел целый ряд резонансных событий: восстание геттеристов, бессарабская ссылка А.С. Пушкина, деятельность «Южного общества» декабристов, в том числе в Бессарабии, и их выступление в 1825 г. в столице России (подготовка которого осуществлялась и в Бессарабии), наконец, начало новой войны между Османской державой и Российской империей в 1828–1829 гг., закончившейся Андрианопольским миром.

Начиная с 1828 г. в Бессарабию была внедрена общероссийская губернская модель управления, под нее выстраивались налоговая и судейская системы. Однако частично сохранялись нормы прежнего гражданского права. Регламентировалось использование молдавского языка; по сути, все делопроизводство переводилось на русский язык.

И.П. Яковенко. В 1828 г. увидели свет две работы И.П. Яковенко и А.Ф. Вельтмана.

Перу Игнатия Павловича Яковенко, писателя, журналиста и географа того времени, принадлежит труд «Нынешнее состояние турецких княжеств Молдавии и Валахии и российской Бессарабской области»84. Сразу следует оговориться, что освещение запрутской Молдовы и еще более Валахии представлено с явно большими подробностями. Бессарабии, по сути, внимания не уделяется. Можно предположить, что подобный подход объясняется интересом России, транслируемым через творчество путешественника, к Дунайским княжествам в связи с незавершенными амбициями России по распространению своего влияния на балканском направлении (Бессарабия к тому времени была уже в составе России).

Опубликованные в книге наблюдения осуществлены в 1820 г. В ней изложено историческое, статистическое, географическое, этнографическое описание названных территорий в виде писем. Автор предоставил читателю информацию о правителях Молдавии и Валахии, остановился на освещении социальной иерархии местного общества, сведений о воеводах и боярстве Молдовы и Валахии, о природно-географических, сельскохозяйственных характеристиках Валахии и др.

Мы не будем останавливаться на полном рассмотрении названного труда И. Яковенко. Сфокусируем внимание только на отдельных аспектах, касающихся нашего разговора.

Как и П.П. Свиньин, И.П. Яковенко в первом своем письме представляет информацию о континуитете местного населения: «Разрушительнейшее опустошение мест, прилежащих к Дунаю в Молдавии и частию в Валахии, произведено татарами в 1228 году после Р. X., и варварская жестокость их обратила в бегство значительную часть жителей, из коих одни переправились на правую сторону Дуная, в Болгарию, а другие искали спасения своего в горах Карпатских, которые и способствовали более всего сохранению национального их существования»85. Характеризуя население Валахии, он подчеркнул: «Но самые природные жители и теперь еще называют себя Ромунами и Княжество именуют не Валахиею, но Цара Романяска, подтверждая тем происхождение свое от Римлян»86.

Следует отметить, что И. Яковенко достаточно серьезно углубился в политическую историю княжеств, обращая внимание на неоднократные попытки молдавских и мунтянских князей заручиться поддержкой России против Порты, начиная со времен Ивана Грозного^87, он справедливо подчеркивал мысль о том, что Молдавия покорилась Османской империи гораздо позже Валахии, – лишь после смерти Стефана Великого^88.

Достаточно подробно останавливаясь на описании функций боярства, автор приходит к выводу, что «порядок старшинства и других Бояр в Молдавии расположен также несколько иначе, нежели в Валахии»89. И далее уточняет: «Каминарь, пахарник, сардарь, стольник, медельничерь, ключарь, слуджарь, пишарь, шатрарь – все сии чиновники хотя и расположены в старшинстве иначе, нежели бояре Валахские, но обязанности их те же самые, как и в Валахии..»90.

Автор отмечает, что господари «в прежнее время»91 «не бывши обеспеченными, что останутся князьями на долгое время, изобретали всякие способы к увеличению доходов своих, подвергали народ чрезвычайным налогам <…>, угнетения происходили до такой степени, что бедные обыватели не находили другого средства для спасения своего, как искать защиты у Всеавгустейших монархов России, которые, даровав им человеколюбивое покровительство, оказывали всегда, при всяком случае, искреннее участие в судьбе их <…>. Россия не щадила ничего для доставления спокойствия и благоденствия единоверному народу. Она употребляла всегда особенную заботливость, чтобы сколь можно положить преграду неумеренной жадности господарей, чтобы оставить их бессменными на целые семь лет»92. Правда, как констатирует он далее, это не помогло, ибо были придуманы новые схемы, направленные на обогащение первых государственных лиц^93.

И.П. Яковенко объединяет в единую нацию валахов и молдаван, указывая на наличие в их языке многочисленных славянизмов^94.

Тут тоже необходимо определенное пояснение. Многие современные авторы обращают внимание на общность культуры молдаван и румын, подтверждая это в том числе русскими источниками XIX – начала XX в.95 Россия в первой половине XIX в. продолжала претендовать на патронирование Дунайских княжеств. Подчеркивание авторами влияния римских колонистов на население древней Дакии, а также латинизации языка с использованием славянизмов – достаточно распространенная схема подачи краткой информации о населении Дунайских княжеств в русской литературе того времени.

Ф.Ф. Вигель. В данном контексте показательно звучат рассуждения Ф.Ф. Вигеля^96 о Бессарабии и Дунайских княжествах: «Есть люди, которые опасаются всякой общей перемены в Бессарабии и находят свою пользу в расстроенном ее теперешнем положении, – писал Вигель, в начале 20-х гг. XIX в., – они утверждают, что введение здесь совершенно русских обычаев и законов может иметь вредные последствия. Если наше правительство имеет тайное намерение присоединить некогда к России Молдавское и Валахское княжества, которые столько раз уже нашими войсками были заняты, то должно опасаться, по мнению их, чтобы не были мы встречены более как неприятели, нежели как спасатели. Напрасно! Когда до молдаван Запрутских дойдет слух о спокойствии и безопасности, которыми пользоваться у нас будут единоземцы их, когда собственность будет здесь ограждаема законами, то Молдавия, может быть, опустеет; тысячи начнут перебегать к нам и станут населять обнаженные пустыни Буджака. Конечно, бояре еще более нас не полюбят и будут стараться вредить нам, но что могут они сделать? В искусстве наших генералов, в храбрости наших солдат скорее найдем мы вернейший залог наших будущих завоеваний, чем в содействии малодушных и бессильных соседов наших, обеспеченных и подавленных турецким игом. Но нет, у нас и не думают о завоеваниях; мы, видно, устали от побед!»97.

Тут снова необходимо обратить внимание на роль Российской империи в этнообъединительных процессах в Дунайских княжествах. По сути, под руководством П.Д. Киселева, куратора администрации Валахии и Молдавии, после Андрианопольского мира 1929 г. начался активный процесс экономического развития княжеств, прежде всего посредством их освобождения от османского данничества. Подобная политика привела к тому, что в городах стали зарождаться зачатки капиталистических отношений. В этот период начинается популяризация румынского языка – заметим, с тенденцией выдавливания из него славянизмов со стороны интеллектуалов Валахии^98.

Н.И. Надеждин. Путешествовавший в 1839 г. по Бессарабии один из основателей русской этнографической науки Н.И. Надеждин оставил подробное описание своей экспедиции. В нем присутствует описание Кишинева, который стал менять свой облик при военном губернаторе П.И. Федорове^99. «С тех пор началось перерождение Кишинева; и теперь, в каких-нибудь пять лет никто не узнает старого молдаванского Кишенау.

Каким волшебным жезлом производится это превращение? Талисман заключается в соревновании, которое весьма искусно пробуждено в самых жителях города. Они строятся добровольно, поощряемые выгодами, которые предварительно обеспечиваются сооружаемым им домам. Это расшевелило даже евреев, которым принадлежит теперь много прекрасных и великолепных зданий. Только молдаване мало еще принимают участия в общем рвении: они продолжают довольствоваться своими безобразными “касами” (домами. – Прим. авт.), гармонирующими с их полуазиатским костюмом и полумусульманскими привычками.

Я не буду распространяться о наружности города, чтобы тем свободнее предаться впечатлениям, возбуждаемым жизнью его пестрого населения. В Кишиневе считается теперь больше сорока тысяч жителей. Все города здешнего края отличаются смешением языков и племен. Но тут мы увидели в первый раз особую стихию румунскую, во всей роскоши ее национальной самообразности.

Как нарочно для нас случился праздничный день, знаменующийся в Кишиневе общенародными гуляньями в прекрасно устроенном публичном саду. Добрый хозяин города имел любезную благосклонность сам повести нас туда. Гулянье только что начиналось. Середи сада, на широкой площадке, образуемой перекрестком аллей, гремела полковая музыка. Народ приливал густыми волнами и частью помещался кругом площадки, частью рассыпался по аллеям.

Еще многие из румунов, особенно старики, сохранили свой народный живописный костюм. Вместе с ним они, кажется, сохраняют и глубокое предубеждение против всего, отзывающегося новизной русско-европейской цивилизации. Эти кореняки, представители упорного румунского национализма, сидели безмолвно или прохаживались медленно, погруженные в самих себя. Вероятно, они уносились мыслью в те блаженные времена, когда Бессарабия оглашалась пронзительными звуками жидовских цимбал или бешеным визгом цыганского табора. О вкусах спорить нельзя: но заметно уже, что новое поколение решительно изменяет своим отцам. Почти вся аристократическая молодость одевается по-европейски, имеет или, по крайней мере, показывает европейские потребности и прихоти. Первый знак к отступлению от старины, разумеется, и здесь, как везде, подается прекрасною половиною человеческого рода. Вы уже не различите теперь по платью румунских кукониц и кукон: богатейшие из них разубраны по парижским или, по крайней мере, венским картинкам мод. Только резкая печать полуазиатской физиономии изобличает их недавнее усыновление Европе»100.

Надеждин часто «молдаван» именует «румынами». Молдаване у него скорее регионализм, при этом переселенцев из «соседних Подолии и Украины» он, по тогдашним нормам, именует «русскими»101.

На том этапе Россия видела в числе перспектив реализации балканского вопроса объединение Дунайских княжеств, но под протекторатом Российской империи, о чем открыто заявлял Николай I. Забегая чуть вперед, приведем несколько рассуждений российского императора, как нам представляется, важных: «Дунайские княжества (Молдавия, Румыния) образуют государство, под моим покровительством, и такое положение могло бы продолжаться. Сербия могла бы получить такую же форму правления. То же можно сказать о Болгарии: я не вижу причин, мешающих этой стране образовать самостоятельное государство»102. Как заметил внимательный читатель, русский император рассуждал о перспективах создания независимых от Турции государств, в том числе молдавско-волошского под его протекторатом. То есть мысли ни о каком присоединении названных территорий к России он не рассматривал. В этом контексте целесообразно привести рассуждения русского императора в 1853 г. из другого источника. «Слова царя адресованы Н.Н. Муравьеву (Карсскому). “Я уже два раза мог овладеть Константинополем и Турцией, – говорил Николай Павлович Муравьеву, – в первый раз – после перехода через Балканы, а второй – ныне. Какие выгоды от завоевания Турции произошли бы для нашей матушки-то России, то есть для губерний – Ярославской, Московской, Владимирской и прочих? Мне и Польши довольно. Мне выгодно держать Турцию в том слабом состоянии, в каком она ныне находится”103».

Возвращаясь к воспоминаниям Вигеля, целесообразно вспомнить замечания о них И.П. Липранди^104, который охарактеризовал восприятие Филиппа Филипповича как очень негативное со стороны богатейших родов Молдовы.

Вигель обладал резким стилем изложения и имел привычку давать критические характеристики тем, о ком писал, в том числе представителям молдавской элиты. Липранди пишет: «Рукопись, сделавшись известной, не могла не возбудить против него злобы, особенно лиц, как например, Рознованов, Стурдз, князей Гиков, Морузи, Суццо и других знаменитых бояр Княжеств, которые удалились временно из отечества во время гетерии, не принимали участия в управлении…»105.

Что ж, в приведенном примере с Вигелем, помимо картины непростых взаимоотношений с местной элитой, подспудно демонстрируется расхождение интересов русского наместничества и местной элиты.

Однако утверждать, что Ф.Ф. Вигель не видел в людях ничего хорошего, тоже было бы несправедливо. Вот, например, как он характеризовал Александра Стурдзу (сына Скарлата Стурдзы) в своих «Записках»: «Изобразить самого Александра Стурдзу не безделица: в этом человеке было такое смешение разнородных элементов, такое иногда противоречие в мнениях, такая выспренность в уме; при мелочных расчетах в действиях, он так весь был полон истинно-христианских правил и глубокого, неумолимого злопамятства, осуждаемого нашею верою, что прежде чем начертать его образ, надлежало бы, если возможно, химически разложить его характер. Грек по матери, он более сестры принимал участие в судьбе эллинов; молдаван по отцу, он искренно любил своих соотечественников и всегда горячо за них вступался, забывая, что они враги его любезным грекам. Едва не сделавшись в Германии жертвою преданности своей к законным престолам, он обожал ее философию и женился на немке. Желая светильник наук возжечь на Востоке, он сей священный огонь хотел заимствовать у поврежденной уже в рассудке Европы. Друг порядка и монархических установлений, он мечтал о республике под председательством Каподистрии. Друг свободы, он ненавидел Пушкина за его мнимо-либеральные идеи. Он был все; к сожалению только совсем не русский. Воспитанный в Могилевской губернии, не понимаю, как он мог приобрести запас учености, с которым вступил на дипломатическое поприще; в знании языков древних и новейших мог бы он поспорить с Меццофанти. С 1815 года сделался он известен вместе с покровителем и другом своим, Каподистрией, в 1822-м вместе с ним сошел со сцены (как где-то уже я сказал) и на покое, так же как ныне я, строил историческо-политические воздушные замки.

Мне весьма памятны его беседы со мной; ибо, вследствие их, мнения мои о делах Европы и Востока начали изменяться. Он не скрывал желания своего видеть Молдовлахию особым царством, с присоединением к ней Бессарабии, Буковины и Трансильвании. Освобождением одной Греции, по мнению его, дело на Востоке не должно было кончиться».

В других своих воспоминаниях о Пушкине Липранди дает некоторое пояснение, говоря о Вигеле: «…Он писал об этом крае (Бессарабии. – Прим. авт.) под влиянием неудовольствия за неудовлетворение безграничного своего самолюбия, и в этом случае прибегает к приписанию себе всего, что было сделано лучшего в области»106.

И.П. Липранди. Раз уж речь зашла о воспоминаниях Липранди, нельзя обойти стороной его характеристику высшего общества, которая представлена в его воспоминаниях о пребывании в крае А.С. Пушкина. В данном контексте вызывает интерес описание Липранди молдавской элиты. По его словам, «кишиневское общество слагалось из трех “довольно резких отделов”». В первом он называет «мир чиновный», во втором им выделяются молдавские бояре, состоящие из находящихся на службе и зажиточных помещиков, и, наконец, третий, «самый замечательный» отдел – из людей военных^107. Учитывая специфику наших очерков, мы обратим внимание на описание автором молдавского высшего света. В нем Липранди демонстрирует великолепное знание молдавской элиты, подчеркивает ее связь с запрутской Молдовой, выходцами откуда оказались многие помещики, в частности в годы «Филики этерии».

Наблюдения Липранди вплоть до настоящего времени являются наиболее полно отражающими годы пребывания А. С. Пушкина в Кишиневе, но, одновременно, представляют подробный источник, характеризующий нравы высшего общества Кишинева 1820-х гг.108, специфику взаимоотношений представителей русской и молдавской культуры в высшем свете области^109. Как и в последующие периоды, в этих вынужденных отношениях присутствовала определенная дистанцирован-ность и в культурном плане. Например, ряд молдавских домов Пушкин, пребыванию которого Липранди в данных воспоминаниях уделил основное внимание, избегал посещать во время обеда, из-за наскучивших ему плацинд^110. Имели место и определенные языковые различия, хотя основная масса представителей молдавской элиты владела французским языком, который с детства изучали и русские дворяне. Тем не менее известная дистанция наличествовала. Она не могла исчезнуть спустя всего 9-10 лет (пушкинская ссылка, о которой писал И. Липранди, проходила в 1821–1823 гг.) после событий 1812 г. – включения Бессарабии в состав нового имперского содержания.

Комментируя научное наследие Липранди, целесообразно привести слова Виктора Таки «Статистические и этнографические работы Липранди о Балканах также свидетельствуют о взаимосвязи между военными и гражданскими формами знания, которая возникла в середине девятнадцатого века»111.

Уход П.Д. Киселева с должности главы администрации объединенных княжеств, в связи с завершением реформ в Дунайских княжествах и назначением Турцией^112 двух господарей в Валахию и в Молдову, предопределил следующий этап в развитии этих территорий.

В Валашских княжествах наступает экономический упадок. В недрах интеллигенции возникает оппозиция^113.

Как известно читателю, события 1828–1829 гг. лишь продлили многоточие в российско-турецких отношениях. Андрианопольский мир был удобен России, но обладавшая еще значительными ресурсами, хотя и слабеющая Османская империя жаждала реванша. Следует предположить, что следующая российско-турецкая компания могла бы наступить гораздо раньше, но события «европейской весны» 1848 г., прокатившейся буржуазными революциями по странам Европы, способствовали пролонгированию начала следующей Русско-турецкой войны (1853–1856).

А.Ф. Вельтман. Примерно в это же время, когда выходит в свет работа И.П. Яковенко, читатель XIX в. начинает знакомиться с произведениями Александра Фомича Вельтмана^114, офицера русской армии, поначалу занимавшегося картографированием края по линии военного ведомства. В результате вышло в свет его исследование «Начертание древней истории Бессарабии»115, адресованное начальнику Главного штаба 2-й армии генерал-адъютанту П.Д. Киселеву.

В брошюре на четырнадцати листах достаточно подробно излагается видение А.Ф. Вельтманом исторического прошлого края. Анализ автором прошлого этих земель представляет Бессарабию как «коридор истории», на пространстве которого одни народы сменяли другие. Несмотря на ряд неточностей^116, общая картина исторического наследия Бессарабии, рисуемая автором, отвечает той исторической информации, которая использовалась при описании края историками того времени. Отдельные положения данной работы продолжают сохранять востребованность и среди современных исследователей.

Содержательный, ненавязчивый и точечный стиль, как бы вырывающий фрагменты из бессарабской повседневности, делает чтение трудов А. Вельтмана занятием увлекательным и познавательным^117.

Процесс, направленный на объединение Молдавского и Валашского княжеств, запущенный событиями 1848 г. и даже ранее, продолжался. Тут важно подчеркнуть, что он осуществлялся сверху, основная масса населения Дунайских княжеств – безграмотное крестьянство, обманутое в своих надеждах революцией 1848 г., выступало больше в качестве статиста в последующих событиях.

В данном контексте обращает на себя внимание часто забываемый документ 1858 г. Речь идет о «Конвенция относительно устройства Дунайских княжеств» (Париж, 7/19 августа 1858 г.). Принципиальность данного документа заключалась в том, что он провозглашал идею создания «соединенных Княжеств Молдавии и Валахии», которые продолжали оставаться под сюзеренной властью султана^118. Обратим внимание на следующее: в названном документе была представлена идея объединения княжеств, по сути, на конфедеративных условиях, что довольно быстро стало игнорироваться.

«Притирка» двух государств в общем котле продолжалась почти десять лет. Поднялась волна неприятия со стороны части молдавской элиты, недовольной игнорированием интересов молдаван. Проблема недовольства объединительными процессами транслировалась и представителями других государств, в частности на заседании следующей Парижской конференции (Париж, 26 февраля 1866 г.), на которой представитель России барон Будберг заявил, что, по мнению российской стороны, «подавляющее большинство молдаван желают разъединения»119.

Собственно, все закончилось гораздо раньше. Вигель в своих «Воспоминаниях» дал четкую характеристику ситуации: «Осенью не осталось ни малейшего сомнения насчет намерений всемирного завоевателя, быстро к нам приближавшегося, никаких надежд не только на продолжение с ним мира, но и на кратковременную отсрочку войны. Мы с турками сделались уступчивее, сбавили спеси и, вместо двух больших княжеств, стали ограничиваться рекою Прутом и узкою Бессарабией, мне после столько знакомою. С этим делом скорее можно было поладить; прошел даже слух, что Кутузов, столько же дипломат, как и воин, успел уже подписать о том и трактат, и Марин, более царедворец, чем поэт и воин, успел уже на этот случай написать стихи, в которые вклеил каламбур, что старик наказал мусульман и мечом и Прутом»120.

Дальнейшие события, в том числе попытка протеста против объединительных процессов со стороны молдавских активистов, привели к кровавой расправе над ними, совершенной валашскими войсками^121.

Опять же основная масса сельского населения оставалась просто в неведении относительно происходящего.

В первой половине XIX в., до начала процесса объединения княжеств и формирования румынского государства, Россия еще питала надежды на то, что ее влияние распространится на оба Дунайских княжества (см. ниже). Можно лишь предполагать, что на том этапе России было даже выгоднее усматривать валашско-молдавскую общность. Последующие события, в том числе формирование самостоятельного румынского государства, сопровождались этнообъединительным валашско-молдавским процессом, в ходе формирования новой этносоциальной общности румын, с сохранением самоназвания «молдовень» как регионализма (у запрутских молдаван). При этом население запрутской части Молдавского княжества испытало и этнотрансформационный процесс, когда запрутские молдаване, как уже отмечалось, оказались вовлеченными в процесс румынизации. Напомним, этнотрасформационные процессы, называемые в научной литературе еще этногенетическими, характеризуются сменой основного признака этноса – этнического самосознания. И действительно, со временем, после процесса завершения этнополитического строительства Румынии, запрутские молдаване стали осознавать себя частью румынского государства и идентифицировали свою этническую идентичность как румыны.

Дополним, что в ходе изменения этнического имени частью этносоциального организма (речь идет о запрутских молдаванах, которые, с образованием Румынии и при соответствующей политике, осознали себя румынами), та часть этноса, которая меняет этническое имя, испытывает этнотрансформационную сепарацию. Для той части этноса, которая сохраняет свое этническое имя и не меняет этническое самосознание, как в случае с бессарабскими молдаванами, этот процесс является этноэволюционным.

Для того чтобы полностью завершить характеристику этнических процессов периода становления и развития румынского государства, необходимо подчеркнуть, что этнотрансформационную сепарацию, пережитую запрутскими молдаванами, в их среде дополнял процесс этногенетической консолидации, под которой следует понимать процесс слияния нескольких родственных по языку и культуре этнических единиц в одну новую, более крупную этническую общность^122. В рассматриваемом случае это румыны.

Что касается бессарабских молдаван, то они оказались в совершенно иных условиях. Самым главным отличием их от запрутских соэтников было то, что они, в силу исторических обстоятельств, были исключены из процесса нациестроительства в ходе оформления румынской государственности. На государственном уровне им никто не пытался присвоить иное этническое имя^123. Таким образом, они в ходе дальнейших этнополитических процессов переживали этноэволюционные трансформации. Более того, преференции со стороны властей Бессарабия продолжала ощущать даже после 1873 г., когда она влилась в состав российских губерний^124. Сохранению молдавскости способствовала и церковная политика в Бессарабии^125, в том числе сохранение кириллического письма, в религиозной и светской литературе и в региональной периодике того времени.

Румыния же в ходе своего государственного самоутверждения латинизировала письменность и получила в 1885 г. румынскую автокефалию. Причем уже в 1919 г., при первом румынском митрополите Мироне Кристя, территория Бессарабии была подчинена Румынской православной церкви^126, несмотря на протесты Русской православной церкви^127.

Амбиции двух империй не ограничивались результатами военной компании 1853–1856 гг., ситуация подстегивалась и национальным движением, активизировавшимся за Прутом в 60-70-х гг. XIX в. Поэтому вполне объяснимым является привлечение русских офицеров для описания пограничных регионов юго-западных окраин империи. Собственно, внимание к Бессарабии со стороны военных проявляется еще с событий, связанных с 1812 г. Вышедшее в конце XIX в. «Статистическое описание Бессарабии, собственно так называемой, или Буджака» С.И. Корниловича было посвящено вновь приобретенной Россией территории и описывало ее состояние периода 1812–1828 гг.128

За 1848–1858 гг. было подготовлено порядка шестнадцати описаний различных территорий Российской империи. К концу 50-х гг. офицеры Генерального штаба охватили исследованиями большую часть губерний и областей. С 1860 г. описания стали выходить по нескольку томов в год, под общим заглавием «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба». Согласно данным крупного российского дореволюционного историка А.Н. Пыпина, к 1865 г. вышло уже более 20 описаний разных губерний и областей по общему плану^129, который был составлен в 1858 г. при департаменте Генерального штаба. Кстати, до конца Второй мировой войны данные материалы были засекречены.

Офицеры Генерального штаба. Возвращаясь к трудам русских авторов, писавших о Бессарабии и молдаванах, следует назвать труды двух офицеров Н.М. Дарагана и А.И. Защука. Оба автора – офицеры Генерального штаба.

Н.М. Дараган. Книга Николая Михайловича Дарагана увидела свет в 1849 г.130 Это было начало периода осмысления царским правительством итогов революционных событий в Европе, в том числе и в ее юго-восточном направлении.

Работа включает в себя пять разделов: общий взгляд на Бессарабскую область, местность, жители, промышленность, образованность, специальные сведения.

Автор подчеркивает особое, стратегическое месторасположение края: «…Политическое положение Бессарабии, как пограничной области государства, недавность присоединения ее к России Бухарестским трактатом 16 мая 1812 года, стратегическая важность баз и операционных линий, ею представляемых, делают в ней необходимым постоянное расположение войск»131. Подобный взгляд на Бессарабскую область во многом объясняет повышенное внимание военных к данной территории.

Давая характеристику Бессарабии, Н. Дараган разделяет ее «на две совершенно разнородные половины. Северная и средняя ее часть населены преимущественно жителями молдавского происхождения, а в северо-западной части Хотинского уезда и по берегам Днестра русняками, перешедшими из Галиции, и укоренившимися здесь с давнего времени; южная составлена из новых переселенцев различного происхождения: великороссиян, казаков, некрасовцев, болгар, молдаван, волохов, сербов, армян, швейцарцев, вертемберцев, баварцев и проч., подчиненных даже разным направлениям. Города и местечки занимаются преимущественно евреями, в обеих частях Бессарабии. Кроме того, в Бессарабии, особенно южной, находится значительное число иностранцев: они занимаются управлением колониями, ремеслами и торговлею»132.

В свойственной авторам XIX в. манере автор представляет образ молдаванина: «…Молдаваны народ кроткий и ленивый, но не лишенный способностей: ума более замысловатого нежели остроумного, более хитрого, нежели смышленого; характера более спокойного, нежели предприимчивого, страстей более сильных и быстрых, нежели глубоких и продолжительных; черты лица, большею частью красивые и правильные, имеют довольно резкий, отличительный тип, напоминающий южные физиономии»133. Одновременно автор применяет этноним «румыны» и глотоним «румынский язык»134, что дает основание сторонникам румынофильских взглядов использовать слова автора в подтверждение своей концепции^135.

В книге достаточно обстоятельно представлена культура повседневности молдаван^136, обращается внимание на специфику сезонных работ молдаван, подчеркивается своевременность введения правового регулирования взаимоотношений между владельцами земли и «царанами» (крестьянами)137.

Весьма показательно выглядит описание Дараганом привилегированного сословия бессарабских молдаван, рисуемого в середине XIX в., в основной своей массе инертным и глубоко законсервированным. Кстати, допустимо предположить, что именно благодаря этой инертности и законсервированности основная часть молдавской элиты оказалась мало вовлеченной в процесс румынизации сознания, прежде всего внутри своего сословия: «Обращаясь к владельцам помещикам в Бессарабии, нельзя не сказать, что кроме тех лучших бессарабских фамилий, которые остались в Бессарабии с присоединением ее к России и к которым принадлежат князья Кантакузины, Гики, Балшь, Стурзы, Рознаваны, Катаржи и проч., весьма немного находится в крае древних аристократических родов. Большая часть мелких владельцев принадлежит к низшему классу, из которого они вышли, пользуясь стечением обстоятельств во время смутного времени войн, и когда еще совершенный порядок не водворился в управлении. Оттого они живут, большею частью уединенно, в прежних привычках и с прежними понятиями, не улучшая своего быта, не сохраняя должной положительности в своих делах. Их дворянские выборы еще далеки от того порядка, который начертан в законе, между тем как из 4239 дворян, числящихся в крае, только 98 человек имеют право участия в выборах. Должно однако же прибавить, что время и стройность нынешнего правления, обещают, по крайней мере в молодом поколении, и из среды мелких дворян, людей образованных»138.

Рассуждая об образовании, автор демонстрирует подход, свойственный российскому аппарату управления, который распространял принцип унификации населения на окраинах российской империи, в том числе и в Бессарабии, основываясь прежде всего на религиозной идентичности. Так, давая характеристику местному населению, автор прежде всего фокусирует свое внимание на распространении греко-российских православных обрядов среди массы поселенцев края: «Кишиневская епархия приобрела уже много новых христиан в задунайских переселенцах. Ныне под ведением ее находится более семи сот тысяч христиан разных племен, обычаев и наречий. Русские, молдаване болгары, русняки, некрасовцы, составляющие народонаселение Бессарабии, подчинены одной консистории и одному архиепископу. Обряды молдаван и болгар нисколько не различествуют от обрядов грекороссийской церкви, несмотря на столь долгое их разобщение, если исключить их неприятный напев в нос, взятый от греков, да еще некоторые, самые незначительные отступления, как, например, ударение в било, особые клобуки монахов и проч. На свадьбе, крестинах, похоронах, на святки и в некоторые другие праздники есть между этими племенами свои народные обычаи, имеющие однако же общие славянские черты. Особенных обрядов, заслуживающих здесь описания, которые бы имели влияние на нравственность народа, нет ни у молдаван, ни у болгар, ни у русняков. Как люди еще необразованные, они суеверны: но между ними нет также ни особенных поверий, ни преданий, ни даже мест, особенно чтимых народом, куда бы стекались из многих селений на поклонение <…>, это должно приписать именно тому, что племена здесь поселенные, не искони живут в Бессарабии, служившей поприщем многих различных народов. Для русских, болгар, для молдаван даже, Бессарабия имеет мало национально-исторического интереса»139.

Из приведенной цитаты видно, что автор ни на йоту не отходит от поставленной цели – дать описание местности и населения на предмет его лояльности и возможности взаимодействия в случае военных действий. Н.М. Дараган, делая упор на общую православную идентичность большей части населения края, не сильно углублялся в изучение традиционно-бытовой народной культуры. Обращает на себя внимание ошибочное отнесение молдаван к некоренному населению края, равно как отсутствие у них «национально-исторического интереса» к родной земле. Подобное голословное высказывание вызывает по меньшей мере недоумение.

Собственно мнение, прозвучавшее в книге, можно было бы рассматривать как личную ошибку отдельного автора^140, другое дело, когда речь идет о серии «Записок офицеров Генерального штаба»: в этом случае подобное высказывание приобретает уже по крайней мере ведомственную точку зрения. Напомним, что в России позиция военных всегда пользовалась особым весом.

Показательны высказывания Н. Дарагана о состоянии образования в крае. К середине XIX столетия в Бессарабии уже функционировали «гимназия, с учрежденным при ней благородным пансионом, семинария, училище для детей канцелярских служителей, 6 уездных и 11 приходских и ланкастерских училищ. Частных пансионов 11, из коих “4 мужских, 7 женских и 1 еврейское”. Кроме того, в колониях и казенных селениях имеется 111 приходских училищ и 55 сельских школ и 1 учебное заведение у графини Едлинг, в котором воспитывается 30 мальчиков и 14 девочек. В этом отношении болгары и государственные крестьяне далеко опередили жителей молдавского происхождения, между которыми ни образ жизни, ни довольство не заставляют еще чувствовать необходимости грамотного воспитания <…>. Число учащихся к числу жителей области относится как 1: 80. Это чрезвычайно мало; но если исключить 500 тысяч молдаван, то выйдет, что из грамотного населения Бессарабии V учащихся в самой области^141. Это показывает, что заведений для обучения, по требованию народа, весьма достаточно, и остается только желать, чтобы молдавское народонаселение достигло скорее того благосостояния, которое допускает уже систематическое умственное развитие и рождает в нем потребность»142.

Комментарии Н. Дарагана в отношении молдавского населения вполне могут вызвать возмущение у неподготовленного читателя. Но его взгляд на местное население подтверждает наш комментарий, прозвучавший выше, о пренебрежительном отношении центральных властей и отдельных их представителей к народам окраин, вне зависимости от их месторасположения. Бессарабия – не исключение. В немалой степени на подобном отношении сказывалось владение населением русским языком. Чем меньше владел народ русской речью, тем критичнее его оценивали русские чиновники. Болгары, русины/руснаки и малороссы^143 находились в этом отношении в более выгодном положении, в связи с тем, что, являясь славянскими народами, легче приобщались к русскому языку. Немалое значение имел язык, на котором велись службы в церкви. В молдавских селах это был родной молдаванам язык.

В рукописных материалах Одесского общества истории и древностей, ЦНБ НАН Украины им. Вернадского хранится рукопись В. Курдиновского «Легенды в Бессарабии»144. Будучи сам богослужителем, автор подметил в ней один из конкретных механизмов ассимиляции русинов Бессарабии, или, как писал он, омолдаванивания села: «Поп-молдаванин, десятки лет священствуя в малорусском селе, не научивается говорить по-малорусски, а приход его <.. > научается молдавской речи, и дети уже часто забывают малорусскую речь родителей своих». Ситуацию подобного рода он отмечал даже «в отдаленных <…> селах Хотинского уезда».

В продолжение разговора можно вспомнить еще один показательный пример из творчества классика украинской литературы Михаила Коцюбинского^145. В одном из произведений его «Бессарабского цикла», в рассказе «Пекоптьор», при описании взаимоотношений молодых людей в молдавском селе, приводится диалог юноши с его девушкой, в котором молодой человек хвастается подруге, что уже выучил армейские команды на русском языке^146.

Кстати, сохранение определенных льгот, в том числе в использовании молдавского языка, способствовало сохранению языковой дистанции, особенно в общении безграмотных в основной своей массе селян-молдаван с государственными чиновниками и администрацией.

На языковом восприятии сказывалась и политика царской России. С 1828 г. ограничено хождение и использование молдавского языка в Бессарабии, а с 1873 г., после присвоения ей статуса губернии, преследования языка ужесточились. В частности, выпускавшиеся с 1859 г. «Бессарабские областные ведомости» достаточно длительное время были двуязычными, выходившими на русском и молдавском языках. Когда же они стали именоваться «губернскими», публикации на молдавском языке и вовсе прекратились. Такая же ситуация сложилась и с первым молдавским журналом «Бессарабские епархиальные ведомости» (начал издаваться с 1867 г.), первое время печатавшимся тоже на двух языках. Примерно в это время на Украине с 1863 г. было запрещено использовать «малорусский язык»147. На этом дело не остановилось, и 30 октября 1884 г. было разослано секретное распоряжение, призванное ограничить использование «малорусского наречия»148. До 1918 г. в Бессарабии не уделялось достойного внимания как молдавскому языку, так и, как мы сказали бы сейчас, языкам меньшинств^149.

А.И. Защук. Еще один исследователь в погонах – А.И. Защук 150, автор двухтомного труда «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область». Книга увидела свет в 1862 г. Скрупулезность и глубокое вникание в суть изучаемых вопросов, а также красивый стиль изложения материала сразу обращают на себя внимание читателя. Есть еще одна важная деталь. Работу отличает научный подход, это становится видно уже по предисловию, где А.И. Защук приводит историографию печатных работ и источников, опираясь на которые он подготовил книгу^151.

Описание Бессарабской области включает в себя следующие разделы: разделение области, физические свойства поверхности, гидрография, пути сообщения, климат, естественные произведения (речь идет о местных культурных растениях, животных и полезных ископемых), жители, промышленность (раздел включает в себя характеристику сельскохозяйственной промышленности, мануфактурной промышленности, торговли), образовательность (раздел «образовательность» освещает состояние религиозного и гражданского образования), отдельно рассматривается состояние нравственности местного населения (автором осуществляется анализ совершенных преступлений).

Далее автор останавливается на освещении «внутреннего и внешнего быта жителей Бессарабии», знакомя читателя с традиционно-бытовой культурой молдаван.

Последний раздел первой части «Материалов для географии и статистики» А. Защука о Бессарабской области посвящен «особым учреждениям Бессарабской области». Читатель получает возможность познакомиться с описанием положения и основных характеристик традиционной культуры и быта задунайских переселенцев, немецких колонистов, государственных крестьян.

Завершает изложение первого тома описание различных сторон жизни и повседневности Новороссийского казачьего войска.

Второй том, или, как его обозначил А.И. Защук, – вторая часть, «Материалов для географии и статистики России» подробно освещает управление краем. Рассмотрение данного вопроса автор осуществляет, давая характеристику организациям по их принадлежности к различным государственным ведомствам (Министерство культуры, Министерство юстиции, Министерство финансов, Министерство народного просвещения, Министерство государственных имуществ, Духовного управления, Военного ведомства, Ведомства путей сообщения и публичных зданий, Почтового ведомства).

Отдельно рассматриваются городские, уездные и окружные учреждения по ведомственной принадлежности. Представлены разделы с анализом податей и налогов.

Вторую часть второго тома А.И. Защук посвятил сведениям о городах и селениях края.

Несмотря на некоторую громоздкость и разбросанность материала, собранные А.И. Защуком сведения о Бессарабии представляли в середине XIX в. наиболее полную и, самое главное, комплексную картину состояния области.

Повествуя о молдаванах, Защук относит их к потомкам романизированных даков, излагая, собственно, теорию континуитета. Автор констатирует: «…Самое название румыны (римляне), сохраняемое молдавским племенем, дают повод считать их происхождение западным»152. При этом автор подчеркивает, что «происхождние молдавского племени до сих пор составляет предмет, не вполне разрешенный историческими разысканиями»153.

Продолжая эту мысль, он дает краткую этнопсихологическую характеристику молдаванам: «Это племя мирное, покойное, до сих пор не могущее забыть долгих веков угнетения; его грустное прошедшее равно отзывается в народных легендах, поверьях, и звучит в вечно унылых песнях, бесконечных, как века пережитого ими горя»154.

Здесь же А.И. Защук обращает внимание читателя на наличие еще одного этнонима, объединяющего восточнороманское население края – «волохи». Исследователь подчеркивает, что этим термином пользовались соседние народы (поляки, венгры) для обозначения румын «как и всех итальянцев». Говоря об аспаруховых болгарах, которые «первые придя с берегов Волги в эту часть Мезии, обозначили этим именем тех земледельцев и пастухов, с которыми входили в сношения. Это же слово, принятое всеми народами славянского корня: поляками, кроатами^155, богемцами и другими и применявшееся ими без разбора к древним римлянам и к латинским племенам, в средние века сделалось производительною причиною имени влахов или валахов, присвоенного большей части обитателей Румынии»156. И далее автор продолжает: «Русские же называют румынов – молдаванами, по названию княжества. <…> Бессарабские молдаване говорят испорченным латинским наречием, с примесью слов славянских. Язык их имеет корень латинский и удержал, в своем основании, более оригинальности древнего римского, нежели италиянский»157. Автор обратил внимание на сильное славянское влияние на язык молдаван посредством контактов со славянскими народами и через православную религию, использующую славянский алфавит «со времени владения князя Александра Доброго и молдавского митрополита Феоктиста»158. Защук подчеркнул, что долгое время «все церковные книги употреблялись славянские, <…> судебные акты и княжеские грамоты также писаны были по-славянски»159.

Отмечая распространение славянского влияния на молдаван, А.И. Защук одновременно констатировал отличие в других регионах, населенных волошским населением: «…Трансильванские волохи в наречии своем имеют менее славянских слов, а приняли много венгерских; волохи же, обитающие за Дунаем, в Румелии, смешали язык свой с простым греческим наречием, на котором писаны и церковные книги»160.

В заслугу А.И. Защуку следует отнести его подход к рассмотрению Бессарабии не как единого целого, а как нескольких составных частей единой Бессарабии, коей она стала в ходе ее включения в состав России. Но уже будучи единицей в составе Российской империи, она сохраняла внутри себя условное разделение на северную, центральную и южную части. Что уж говорить о левобережье Днестра, которое, как отмечалось выше, в отдельные периоды тоже носило название «Бессарабия».

Это историческое обстоятельство, вместе с активным пополнением населения края (особенно на юге) новыми поселенцами, сохранило определенную регионально-этническую разрозненность населения, говорившего на разных языках и объединяемого (в большинстве своем) в XIX – начале XX в. официальным православием и русификаторской политикой, что больше ощущалось местным аппаратом управления, нежели основной крестьянствующей массой полиэтничного населения.

Подобный расклад в немалой степени способствовал консервации этнической идентичности этносоциальных групп населения. В среде молдавского большинства (особенно) этому благоприятствовала и массовая безграмотность.

«С распространением княжества Молдавского и с появлением здесь турок, жизнь народов, обитающих в некоторых местах Бессарабии, делается более оседлою. Но вся Бессарабия, до присоединения ее к России, никогда не составляла ни независимой, ни даже одной общей области; она заключала в себе три части, бывшие совершенно отдельными:

1. Большая часть нынешнего Хотинского уезда была Райею, т. е. христианскою провинциею молдавского господарства, исключительно принадлежавшего туркам. Это была страна пограничная, где поляки вели постоянную войну с турками и молдаванами за Буковину, туркам принадлежали также Бендеры и Аккерман.

2. Нынешние уезды: Ясский, Сорокский и Оргеевский, большая часть Кишиневского, до Траянова вала, были не что иное, как запрутская часть Молдавии.

3. Наконец Буджак, т. е. нынешние уезды: Аккерманский, Бендерский и часть Кишиневского, были искони степью, большая часть обитателей которой до конца минувшего столетия не изменяла кочевому образу жизни. Последние из скитавшихся здесь племен были ногайцы, подвластные крымскому хану и Оттоманской Порте»161.

А.И. Защук достаточно подробно анализирует количественный состав населения края, обозначив численность молдавского населения в количестве шестисот тысяч лиц обоих полов^162, одновременно обратив внимание на то, что точные сведения о народонаселении в Бессарабии собрать труднее, нежели во внутренних губерниях. Объясняет это он еще и тем, что «население области не совсем и не все оседлое». Продолжая свою мысль, исследователь приводит следующий пример: «кроме переходов царан от одного землевладельца к другому, здесь есть места, где население увеличивается в ущерб населению соседних и даже внутренних губерний России. Так, например, в посадах города Аккермана в иные годы не бывает умерших. На место каждого покойника является пришелец из других губерний, принимающий имя и прозвание умершего, и таким образом население этих посадов и соседственных с ними мест Аккерманского уезда, кроме естественного приращения числом родившихся, еще увеличивается косвенным образом.

Примеры подобной населенности можно бы было указать и в других местах Бессарабии, но в официальных отчетах и таблицах найти этого нельзя…»163.

Исследователь подчеркнул значительное увеличение числа жителей края, произошедшее с 1837 по 1843 г. По сведениям, приводимым А. Защуком, в течение шести названных лет общая численность населения области увеличилась на 165,660 душ о.п., и в 1843 г. народонаселение уже составляло 719,120 душ о.п.164 Причинами столь быстрого увеличения численности жителей он называет следующие: 1) различные льготы, высочайше дарованные и выхлопотанные графом Воронцовым для насельников края; 2) основание поселений вольных матросов; и, наконец, 3) попечительство и заботливое управление областью губернатором Федоровым. «Все это увеличивало наплыв населения, <…> несмотря на то, что из области было выселено в течение этого времени до 35,000 бродяг»165.

В научной литературе (в том числе) немало ссылок на поговорку, получившую распространение в крае в рассматриваемый период: «Мама рус, тата – рус, а Иван – молдаван»166. Это требует пояснения: несмотря на то, что русская администрация боролась с так называемым бродяжничеством, отлавливала и высылала беглых в другие губернии, их приток в новороссийские земли и в Бессарабию был велик^167. Представители других этносоциальных групп зачастую записывались молдаванами, не имея никакого отношения в данному народу. Учитывая, что речь шла о беглых, число которых, как успел убедиться читатель, исчислялось тысячами (на примере выселенных), их растворение в том числе в среде молдавского населения также способствовало дальнейшему отдалению от запрутского населения и формированию региональных особенностей, в условиях, отличных от запрутской Молдовы. Причем в небольшой по размерам Бессарабии региональные особенности складывались по-разному на юге, в центре и на севере края.

Тут необходимо обратить внимание на еще одну деталь, подмеченную Защуком. Говоря о бродяжничестве как о форме преступления, он подчеркнул, что оно пользуется народным сочувствием: «…Здесь, пожалуй, бродягу не примут в дом, но никто из лиц, не обличенных полицейской властью, не будет преследовать бродягу. По статистическим выводам, в Бессарабию прибывает более 20000 беспаспортных в год^168»169.

Но раз уж зашла речь о беглых, было бы несправедливо не упомянуть еще одну страницу в истории Бессарабии, особенно ее южной части, о чем тоже писал А. Защук. В крае было принято «голосовать ногами»170, прежде всего в своих интересах. Описывая ситуацию, связанную с Южной Бессарабией, перешедшей, согласно Парижскому миру в 1856 г. к Молдавии, контролируемой Турцией^171, автор давал следующую характеристику местному населению: «Часть отошедшего населения возвратилась и продолжает до сих пор еще возвращаться в наши пределы; но вместе с тем, некоторые из местных жителей Бессарабии, пользуясь возможностью легко переходить сухую пограничную черту, отправляются в Молдавскую часть, более для того, чтобы опять явиться сюда, под видом переселяющихся выходцев из отошедшей части, и воспользоваться некоторыми правами и льготами»172.

Подробные сведения о сословиях края, вероисповедании населения дополнительно формируют общую картину идентичности последнего, в том числе молдаван. В этом контексте обращает на себя внимание замечание Защука, заимствованное им у Надеждина: «В Молдавском и Валахском княжествах сохранилась постоянно длинная-предлинная “табель о рангах”, питавшая несметное множество дармоедов, под бессмысленными большею частию наименованиями: логофетов, вестиаров, спатарей, ворников, постельников, стольников, пагарников, ключеров, медельничеров, служеров и так далее… Румынам понравилась идея наследственного облагораживания потомков через отцов, идея, развившаяся в течение средних веков на Франко-Германском западе Европы и укоренившаяся с особенною силою в соседних с ними державах: Венгрии и Польше, таким образом произошло у них то разнообразие “привилегированных классов”, которое существует теперь и в области Бессарабской»173. В словах А. Защука проскальзывает определенная ирония, в связи со сложной социальной иерархизацией молдавского сообщества, которая под турецким влиянием только приумножила «эту чиновную череду новыми степенями и знаниями: аг, сардарей и т. п.»174. Исследователь подчеркивает, что, хоть и медленно, но тем не менее название сословий подгонялось под общероссийские стандарты. Так, резеши – в основной своей массе царане (крестьяне) или свободные хлебопашцы и однодворцы – назывались до 10 марта 1847 г. мазылами и рупташами^175.

Обстоятельно А. Защук демонстрирует общинное устройство резешских поселенцев^176, что делает представителей этого сословия похожими на общинников центральной России (конечно, со своими региональными особенностями).

Обращают на себя внимание прогрессивные взгляды автора книги, подчеркивающего необходимость наделения царан землей, что дало бы им «возможность заняться устройством на ней собственного хозяйства»177 и обеспечивало бы их существование.

В книге достаточно подробно представлены основные виды хозяйственной деятельности населения края с подчеркиванием, насколько это возможно, этнической специфики хозяйственных предпочтений народов, в нее вовлеченных.

Здесь же можно встретить отдельные зарисовки национального характера молдаванина: «Местное население области – чисто земледельческое; плодородие земли, благодатный климат и легкий, скорый заработок делают здешнего селянина ленивым и беспечным. Ему незачем трудиться постоянно, как селянину северной и средней России, где земля малоплодоносна и где она замерзает более, чем на 6 месяцев в году. <…>

Здешний молдаван любит делать кейф^178 и привык, с небольшими усилиями, собирать только то, что дает ему сама природа»179. Эту мысль исследователь продолжает при описании возделываемых в Бессарабии зерновых культур: «Кукуруза (ble de Turguie, mais) составляет для молдаван Бессарабии то же, что картофель – в Ирландии, хлебное дерево – на островах Тихого океана, conditio sine qua non^180. Ежели резешь засеял и собрал две-три фальчи (фальча – 2800 кв. молдавских сажень) кукурузы, сделал запас ее так, что хватит мамалыги (polenta, род саламаты) на круглый год, он счастлив, и довольно к этому бочки вина из собственного сада, брынзы (овечий сыр) – и все его желания исполнены: он может восемь месяцев в году делать кейф, который молдаване так успешно привили к себе от своих прежних властителей»181.

Через год после выхода в свет анализируемого двухтомника из-под пера А. Защука вышла объемная публикация, помещенная в разделе «Статистика» на страницах «Записок Одесского общества истории и древностей» под названием «Этнография Бессарабской области». Это была доработанная часть большого раздела первого тома «Материалов для географии и статистики России», посвященного освещению внутреннего и внешнего быта жителей Бессарабии.

В силу ракурса темы нашей монографии обойти вниманием этот раздел было бы ошибкой. Конечно, мы не собираемся пересказывать подробные описания, сделанные автором полтора столетия назад. При желании любой интересующийся сможет это осуществить. Но на картинах отдельных сторон культуры повседневности молдаван, сказывающихся на формировании идентичности, нельзя не остановиться.

Подчеркивая превалирование молдаван над остальными жителями края («% ее жителей состоит из молдаван»), Защук пишет: «Если не в характер, то в домашнюю жизнь всех названных народностей вкрались кое-какие обычаи молдаван, а последние в свою очередь заимствовали многое от своих соседей и преимущественно от русинов, с которыми молдаване почти перемешались в северных уездах области. Таким образом, бессарабские молдаване, называя себя румынами, стали во многом отличаться от своих запрутских собратий, жителей соединенных княжеств, которые в последнее время силятся доказать свое чисто Римско-Дакское происхождение»182.

Небезынтересны рассуждения А. Защука о специфике местного молдавского населения. Не желая перезагружать текст цитатами, все-таки считаем необходимым выделить некоторые мысли автора, дабы передать дух времени и логику рассуждений исследователя. Говоря о привилегированных сословиях Бессарабии, Защук констатировал, что они «благодаря своему образованию, стоят почти наравне с теми же сословиями других мест России, тем не менее необходимо упомянуть о прежнем составе высших молдавских сословий, для того чтобы разъяснить себе характер простолюдина, который образовывается под влиянием исторических событий и отчасти под влиянием высших сословий страны»183. Далее автор отмечает продажность элиты в Дунайских княжествах, обращая при этом внимание на то, что система фанариотского режима способствовала появлению в них выходцев из разных стран: «Входя в связи с богатыми румынами или грабя их, они произвели высший слой общества, с особенным типом и характером, в жилах которого можно найти разве атомы крови властителей древнего мира». Подчеркивая специфику формирования местного элитного общества, А. Защук сделал ремарку об отношении запрутских молдаван к «бессарабским собратьям»: «…Молдаване в княжествах считают себя румынами более чистой крови, чем своих бессарабских собратий, и на это имеют, кажется, полное право»184. Далее автор поясняет, почему он пришел к подобному выводу и в чем заключалась специфика бессарабской элиты. Понимая субъективность взглядов А. Защука, тем не менее, полагаем целесообразным привести его описание местного дворянства, дающее объяснение многим специфическим чертам, резонирующим и сегодня в молдавской элите. Так, А. Защук констатировал, что с присоединением Бессарабии к России местное правительство вначале выказало излишнюю снисходительность в приеме и причислении к высшим сословиям края разных лиц, часто темного происхождения, «и через то, рядом с знатными молдавскими боярскими фамилиями, принявшими подданство России, как-то: Балыш, Гика, Стурдза, Прункул, Россет и такими же греческими омолдаваневшимися фамилиями – Псиланти, Мурузи, Катакази, Калимахи, Кантакузен, Панаиоти и еще весьма немногими другими^185, признанными в дворянстве империи, вкрались разные искатели счастья, преимущественно из Австрии и Польши, с чужими или подложными документами, купленными в Молдавии и дававшими право на причисление к дворянству. Этого последнего рода дворяне и породили первоначально странную, разноземную, разнохарактерную и разноплеменную смесь, в которой трудно доискиваться румынской крови»186. Здесь, по ходу изложения возникает вполне естественный вопрос: а не это ли был один из механизмов, тормозящих румынизацию сознания бессарабской элиты в то время? Ведь, как справедливо отметил в своей монографии Ю. Фрунташу, бессарабская элита была разрозненной по этническому признаку. Заметим, что даже молдавская элита тоже была неоднородной. Как и во времена османов, в ее среде были симпатизанты разных этнокультурных векторов ориентации: те же сторонники великой Румынии и элита, уже сфокусированная на Россию и русскую культуру.

Далее автор продолжает: «Вначале отсутствие, а впоследствии запутанность от стечения разноземных законов послужили поводом к распространению между этой разнохарактерною толпою цивилизации, в худшем значении этого слова, выразившейся, с одной стороны, в надменности, хвастливости или низкопоклонничестве, а с другой – в развитии сильного ябедничества, тяжбе (тяжб. – Прим. авт.) и процессов. Эти ябедники-дилетанты ловили в мутной воде рыбу богатства на счет доверчивого, не знакомого с крючкотворством ближнего (мнение это основано на официальных отзывах, хранящихся в архиве областного правления: фельдмаршала Прозоровского, адмирала Чичагова, губернатора Гартинга, князя Воронцова, вошедших частию в полное собр. законов Империи, т. XXXIX, № 30, 648), и пока предметы были в полумраке, люди эти успели воспользоваться незаслуженным»187.

На фоне образа представителя элиты показательно выглядит рисуемая А. Защуком природа молдаванина-простолюдина. Описывается образ, который позже, в этнопсихологии Кардинера, получит название «основной личности»188. Прежде всего в изображении молдаванина-простолюдина прослеживается авторская симпатия к народу с одновременной констатацией того, что молдаванин-простолюдин «имеет характер, испорченный порабощением, чуждый энергии и удали, склонный к мирной деятельности»189. И далее он продолжает раскрывать свою мысль: «В молдаванине южная его натура выражается порывами пылкости, мстительности и самолюбия; последнее в нем гораздо щекотливее, чем в северном жителе; впрочем, вообще простолюдин добр и сострадателен к ближнему, с которым часто готов делиться последним»190.

Любопытно наблюдение автора над ролью женщины в жизни поселянина: «Женщина-поселянка, предоставленная в хозяйстве беспечностью мужа сама себе, всегда делается расчетливою и бережливою. Скромная, послушная и покорная мужу, как главе семейства, она, так же как и малороссиянка, неуживчива с посторонними. Вот почему здесь, как и Малороссии, женатый селянин тотчас же отделяется от родных, часто в ущерб своему собственному благосостоянию»191.

В работе А. Защука отводится место описанию жилища, занятий, одежды, пищи, обычаев молдаван, их фольклора, танцевальной культуры.

Вызывает интерес раздел книги, посвященный образованию. Особое внимание автор уделяет религиозному образованию. А. Защук подчеркивает, что «места нынешние Бессарабии имеют для России особенное значение: отсюда перешло к славянам если не первое христианство, то первые богослужебные книги и обряды»192. В историческом очерке, посвященном распространению христианства в крае, автор придерживается точки зрения об определяющей роли христианства, принятого даками и затем расширившегося среди скифов. На наш взгляд, подобные утверждения представляются слишком смелыми.

Приход готов, а затем гунов не изменил ситуации. Защук пишет: «Даки – старожилы края, смешавшиеся с победителями своими, но сохранили свою веру, а отчасти и народность»193. Автор особо не заостряет внимания на этнической истории молдаван и румын, но, судя по его реплике, приведенной выше, он разделял точку зрения о континуитете.

Исследователь отмечает устойчивость христианской веры на территории Дунайских княжеств, обращая одновременно внимание на заметное влияние славянской составляющей в местном православии: «Так, еще Феоктист, чтобы не допустить своей паствы соединиться с Западною церковью (после Флорентийского собора) и утвердиться унии, убедил молдавского господаря Александра латинские буквы заменить славянскими. С того времени все грамоты господарей писались и все богослужение отправлялось на славянском языке, до княжения Василия Лупула, который велел перевести богослужебные книги на молдавский и греческий языки и употреблять их при богослужении. Впрочем, греческий язык, еще менее понятный народу, нежели язык славянский, не мог войти в повсеместное употребление при богослужении, и заменился народным языком румынов, на котором и до сего времени совершается богослужение»194.

Мобилизационная роль церкви в рассматриваемый период была огромной. Так сложилось, что церковь в Бессарабии русского периода способствовала нескольким пролонгированным процессам: как уже отмечалось, в новоприсоединенной к России Бессарабской области создается в 1813 г. Кишиневская и Хотинская епархия. Данная епархия уже не находилась в зависимости от Валашской и Молдавской митрополий, что в перспективе способствовало отдалению от румынских православных центров, активизации русификации, особенно в последних десятилетиях XIX – первом десятилетии XX в.

Однако наряду с процессами русификации, которые в большей степени имели место на окраинах империи, в том числе и в Бессарабии, в крае протекали процессы консервации культуры и укрепления молдавской идентичности в Приднестровье посредством включения в состав Кишиневской и Хотинской епархии приходов, расположенных на левобережье Днестра. Кстати, это способствовало дальнейшему освоению молдавским населением левобережного Поднестровья: особая его активность начинается в XVI в. и наращивается в последующие века, в том числе в XIX столетии^195.

А. Защук отмечал: «…Епархия учреждена в Бессарабии в 1813 году и названа Кишиневскою и Хотинскою. Но как область была тогда опустошена, а южная ее часть весьма мало населена, то по Высочайшему указу в августе 1813 года к учрежденной Кишиневской епархии причислены сопредельные с Бессарабией церкви, находившиеся в городах и селениях бывшей Очаковской степи, между Днестром и Бугом, а именно: города Тирасполь, Ананьев и Одесса, с их уездами, в которых находилось 77 церквей»196.

Процессы освоения молдавским населением левобережного Поднестровья способствовали украинско-русской аккультурации молдаван и их отдалению от запрутских соэтников, политически мобилизованных в румынскую нацию как раз в период выхода в свет книги А. Защука.

Автор обращает внимание на то, что обряды молдаван и болгар мало чем отличаются от обрядов русской церкви. Он констатирует, что, как люди необразованные, молдаване, болгары и русины «суеверны; но у них нет ни особенных религиозных поверий, ни преданий, ни даже мест, особенно чтимых народом, куда бы стекались из многих селений на поклонение^197»198.

Если со сказанным выше можно согласиться, то утверждение о том, что «для русских, болгар, даже для молдаван, Бессарабия имеет мало национального, исторического интереса», звучит по меньшей мере спорно. Объяснение сказанному автор видит в том, что «племена, здесь поселенные, не искони живут в Бессарабии, служившей приютом многим различным народам»199. Впрочем, приведенный вывод Защука свидетельствует и о том, что на момент описываемого им времени этнический вопрос в Бессарабии остро не поднимался. Льготы различным этносоциальным сообществам: молдаванам, задунайским переселенцам, немцам, швейцарцам и др. одновременно снимали этническое напряжение.

Вместе с тем было бы ошибкой утверждать, что в Бессарабии того времени не существовало этносоциальной иерархии. Она была, и на ее низовых ступенях находились цыгане, евреи, старообрядцы, но никак не молдаване. При этом все этносоциальные слои населения эпизодически испытывали всплески политики русификации.

Обращает на себя внимание значительное количество белых и черных священнослужителей, называемое автором, – 8112 (один священник на 600 прихожан)200. Столь значительное их число лишний раз свидетельствует о том, какая существенная роль отводилась православной религии в крае.

А. Защук подчеркивает положение и статус сельского священника. С одной стороны, там, где он пользуется уважением, царане обрабатывают выделяемую ему землю (обычно 33 фальчи) в складчину (клакой), за что священник угощает работников. При этом автор подметил важную деталь: «Быт сельского священника в Бессарабии ничем не лучше быта простого, небогатого царанина, от которого сельское духовенство можно иногда отличить только по одежде и бороде^201»202. Данное наблюдение важно констатацией того, насколько бессарабское духовенство было приближено к местному крестьянству своим социальным положением. Это делало его своим в среде местного крестьянства, еще больше приближая ценности православия. Дело в том, что у молдаван, как у земледельческого народа, хорошим хозяином («господар бун») считался тот, кто работал на земле. Всякого рода ремесло понималось как дополнительный навык, не исключающий главного – работы с землей. Те же, кто занимался, например, торговлей, автоматически выпадали из привычного у молдаван преставления о достойном хозяине, даже если они были богаче^203.

Автор указывает на необходимость улучшения образования среди лиц духовного звания, обучения их основам медицины, в силу малочисленности врачей (один медик на 35 000 селян)204.

А. Защук представляет подробную картину религиозного и светского образования в крае. Религиозное образование обеспечивали семинария и духовное училище. Светскому образованию он посвятил отдельный исторический очерк. В нем он обратил внимание на роль России в распространении образования среди молдаван, указав на обучение боярских детей в греческой гимназии при Санкт-Петербургском артиллерийском корпусе, «для обучения единоверных с Россиею: молдаван, болгар, греков и сербов»205.

В первой половине XIX в. в крае начинают открываться разного рода светские учебные заведения^206. Для образования низших сословий отдельные священники открывали при приходах домашние заведения для обучения грамоте^207.

Таким образом, со всей очевидностью прослеживается положительная динамика развития учебных заведений в первой половине XIX в., и, тем не менее, судя по приводимой автором статистике, в середине столетия в крае обучался только 1 человек из сорока^208.

Медленно и непросто шел процесс распространения книжной культуры в крае. Об этом Защук сообщает в отдельном параграфе. Исследователь подчеркнул, что в Бессарабии (на момент написания книги) находилась всего одна публичная библиотека в Кишиневе, открытая в 1830 г., ранее всех других библиотек Новороссийского края. При этом интерес к печатному слову долгое время был весьма скуден. Как писал сам Защук, «в это время в обществе еще мало чувствовалась потребность чтения, как видно из дел библиотеки, в 1833 году насчитывалось только 56 читателей, в 1837-м их было 48, а затем, в промежутках этих годов и даже в последующие годы цифра читателей не увеличивалась»209. К 1860 г. число читателей увеличилось в июле до 476 человек. Библиотека стала одним из центров проведения досуга. Ее огни стали светиться и по вечерам.

Любопытно, что из бессарабских пишущих людей А. Защук выделил лишь немногих, среди которых: протоиерей П. Куницкий, архиепископ Кишиневский и Хотинский Д. Сулима, экс-старший советник бессарабского областного правления В. Шостак, ученый-садовод Г. Денгинг, доктор Гриневецкий; из беллетристов он отмечает таких как Г. Гербановский, В. Побыванец и добавляет: «Следует упомянуть еще о г. Стамати <…> (Стамати-Басарабян) <…>, кроме Стамати-Басарабянина (так в тексте. – Прим. авт.\ в области существует еще другой г. Стамати, помещающий разнообразные статьи своего произведения по разным периодическим изданиям»210.

Данный список авторов призван лишний раз подчеркнуть, что на территории Бессарабии проживало очень мало пишущих личностей, в том числе молдавского происхождения. Кстати, этот факт во многом объясняет причину влияния пишущих молдаван из-за Прута (а к моменту выхода в свет книги А. Защука румынская идея уже получила ускорение)211 на грамотных бессарабцев, коих в крае было не так уж и много. Это замечание к тому, что на момент написания и издания книги А. Защука Россия не имела особой программы поддержки и развития молдавской идеи (это пришло позже). Причем внимательный Защук не упустил возможности констатировать отсутствие в Кишиневской библиотеке хотя бы одного «из изданных сочинений, относящихся до Бессарабии»212.

У авторов данной книги нет возможности (равно как нет и необходимости, в силу иной проблематики) останавливаться на анализе всех видов учебных заведений, который осуществил в своей работе А. Защук. Стоит лишь отметить, что сделал он это со свойственной ему скрупулезностью и вниманием к деталям.

Кстати, Защук неоднократно касался вопроса о достаточно открытых (в частности, торговых) контактах бессарабцев с запрутской Молдовой^213, что в немалой степени подтверждают и исследователи более позднего времени, указывая не только на торговые, но и на культурные связи молдаван двух берегов Прута^214.

Вторая часть его подробного монографического исследования посвящена освещению системы управления Бессарабией, включая ее светское, военное и религиозное направление. Здесь же рассматривается система налогообложения, приводятся сведения о состоянии городов и селений края.

Исследование А. Защука получилось объективным, подчеркивающим поэтапное аккумулирование местной власти административным аппаратом Москвы, внедрение областных органов, подведомственных министерствам внутренних дел, юстиции, финансов, народного просвещения, госимуществ, а также духовному, военному ведомствам, почтовому и путей сообщения.

По сути, население края попало под несколько административных преобразований. Первое имело место в 1812–1815 гг. Оно даровало жителям края ряд привилегий, а сама Бессарабия управлялась временным правительством, образованным главнокомандующим Дунайской армией адмиралом П.В. Чичаговым. Однако произвол местных властей и чума привели к оттоку части населения в турецкие земли, что было крайне невыгодно России. Это привело к появлению первого органического устава для управления Бессарабской областью (от 26 мая 1816 г.): «Областные правительственные места составлены из двух департаментов; советники обоих департаментов, из туземных помещиков, составляли общее собрание, под предводительством гражданского губернатора»215.

Уезды разделялись на исправничества. Исправниками избирались молдавские местные помещики. «Непосредственному управлению исправника подлежали все жители цинута (уезда). Каждый цинут или уезд, кроме того, разделялся на несколько частей или околов, которыми заведовали так называемые околоши. Низшим сословием дворян (низших однодворцев) заведовали капитаны де мазыл, а местечками управляли капитаны де тырг. Околаши, капитаны де мазыл и де тырг определялись в это звание исправниками и непосредственно от них зависели. В руках исправников были суд и расправа; суд совершался почти всегда на словах и на молдавском языке»216.

Следующий устав для управления областью утверждается Высочайшим указом 29 апреля 1818 г. Согласно ему верховный совет составляли местные дворяне, под предводительством полномочного наместника. «В нем завершались окончательно дела о жизни, чести и имуществе жителей края, и действия его продолжались до 1828 г.»217.

Очередная реформа пришлась на время правления краем новороссийским генерал-губернатором князем Воронцовым^218. Как отмечает А. Защук, «князь вполне понимал невыгоды и злоупотребления верховного совета. <…> По его проекту было составлено и представлено на Высочайшее усмотрение новое положение об управлении Бессарабской областью»219, получившее узаконение 29 февраля 1828 г. В соответствии с данными преобразованиями верховный совет был назван областным и получил совещательный статус.

Из вышесказанного становится видно, как постепенно ослаблялась власть местных вельмож и централизовалось управление краем. Но это был сложный, болезненный и, самое главное, не односторонний процесс. Исследователь В. Стати в своей «истории Молдовы» подчеркивает, сколь болезненно реагировала на изменения своего статуса местная молдавская элита, пытающаяся сохранить свои привилегии в новых условиях^220. Можно утверждать, что в определенной степени подобное поведение молдавской элиты способствовало сохранению чувства этнической обособленности и индивидуальности.

Обращает на себя внимание статья А. Защука «Этнография Бессарабской области», опубликованная на страницах одного из первых научных журналов юга России – «Записки Одесского общества истории и древностей». Эта статья по праву заслуживает называться первой комплексной этнографической публикацией, написанной в середине XIX столетия. В статье была дана краткая характеристика народов, населявших Бессарабию, а именно: молдаван, болгар, армян, греков, немцев, швейцарцев, евреев, цыган и украинцев.

Предприняв попытку разобраться в этнических истоках разноплеменного населения Бессарабии, исследователь высказал справедливое предположение о взаимовлиянии древних даков и славянских племен^221. Там же он обратил внимание на тему естественной ассимиляции представителей других национальностей, которые в ходе переселения в Пруто-Днестровское междуречье на протяжении XIX в. предпочитали записываться молдаванами.

Данному явлению имеется несколько пояснений. Пояснение религиозного характера уходит корнями еще в седое Средневековье. Так, по результатам Брестской унии 1596 г. часть русинского православного населения из Закарпатья переселилась к единоверцам, в православную Молдову. Как подчеркивал в начале XX в. В. Доманицкий, окруженные единоверцами «буковинские украинцы начали звать православную веру – “волошскою верою”, а “русская вера – это у них вера униатская, та, что у галицких украинцев”. Любопытен результат подобной расстановки понятий, приведший к тому, что «некоторые коренные украинцы начали называть себя “волохами”»222.

После 1812 г. на религиозную составляющую наложились еще и социально-экономические обстоятельства. Ссылаясь на изыскания Е. Дружининой, В. Стати подчеркивает, что представители населения левобережья Днестра и Буго-Днестровского междуречья, быстро увеличивавшегося, в ходе событий XIX столетия «заявляли, что относятся к “молдавской нации”». Объяснялось это стремлением сохранить личную свободу. Продолжая данную мысль, историк ссылается на своего коллегу В. Гросула, писавшего, что «многие русские и украинцы, чтобы не стать крепостными, объявляли себя молдаванами, закрепощение которых было запрещено. Однако чтобы записать себя молдаванами, нужно было знать этот этноним. И если беженцы из России и Украины его знали, ясно, что он был очень распространен»223.

В контексте нашего анализа Пруто-Днестровское междуречье предстает как тесная этноконтактная зона. Не случайно ее в некоторых средневековых источниках именовали «Русовлахия» и «Молдославия»224. Добавим, что левобережное Поднестровье (в ряде источников, в основном румыноязычных, – Транснистрия) длительное время, с легкой руки приближенного Екатерины II Григория Потемкина, именовалась «Молдова Ноуэ» (Новая Молдова). Данное название, впрочем, не выдержало испытания временем, возобладало наименование «Новороссия»225. Но тем не менее на данный аспект необходимо обратить внимание.

А. Шмидт. Если уж зашла речь о приднестровских молдаванах, думается, не будет лишним привести результаты изысканий еще одного офицера Генерального штаба – А. Шмидта, оставившего подробное описание Херсонской области в двух томах. В нем он критически рассматривает данные своих современников А.А. Скальковского, П.И. Кеппена и др.

Говоря о восточнороманском населении края, А. Шмидт разделяет его на молдаван и волохов. Хотя со вторым этнонимом в литературе того времени происходит еще заметная путаница. На середину XIX в. автор обозначает молдаван и волохов вторыми после наиболее многочисленных малороссиян – 75 тыс. д.о.п.226

Любопытно отношение украинцев к представителям других народов, проживающих по соседству, в том числе к молдаванам: «Замечательно также какое-то особое озлобление, обнаруживаемое украинцами в отношении евреев и немцев, колонистов, которым не хотят помогать в несчастии, но даже как будто радуются, когда кто-либо из них поставлен в бедственное положение. Эта постоянная вражда объясняется замкнутостью частной жизни немцев и евреев и исключительностью их интересов. Болгар точно также не любят малороссияне, хотя к ним менее строги, как к единоверцам. К молдаванам они более снисходительны, хотя часто смеются над ними; в селениях, где они живут, малороссияне говорят по-молдавски, и там, где их достаточно, уславливаются между собою, в какие дни должна быть в церкви служба на молдавском и на славянском языках. Это встретить можно почти во всех селениях государственных крестьян Тираспольского и Ананьевского округов. К русским хохол чрезвычайно недоверчив, особенно к солдатам, которых он называет по преимуществу москалями. Подобно тому, как великороссиянин утвердил за ним название хохла, так и он называет его кацапом, т. е. козлом»227.

Выше приведено очень точное описание межэтнических отношений, исторически сложившихся в регионе. Как уже понял читатель, отношение украинцев к молдаванам было снисходительно-терпимым. Обращает на себя внимание то, что в смешанных селах украинцы начинали использовать и молдавский язык, что свидетельствует об устойчивой этноязыковой идентичности молдаван в полиэтническом окружении.

В книге приводится подробное описание молдаван, их внешнего облика, характера, культуры повседневности. Подчеркивается, что молдаване живут на левобережье Днестра «в большем числе против валахов». Как и другие современники, А. Шмидт отметил сходство национального характера молдаван с украинцами. «Сам же ум его как бы погружен в дремоту, хотя присутствия способностей нельзя отвергать: его остроумие тяжело, замысловато, ум не прям, не силен, а изворотлив и скрытен, не всегда даже хитер, как явное следствие всеподавлявшего ига»228. Как и другие исследователи окраин империи, Шмидт смотрит на молдаванина Херсонщины свысока: «В характере молдаванина заметна еще какая-то дикость и склонность к предрассудкам и суеверию. Они покорны, по привычке повиноваться, но скрытны, скупы, склонны к пьянству, в особенности тираспольские крестьяне, <…> ленность есть отличительная черта их характера, <…> все домашние занятия возложены у них на женщин, которые вообще весьма трудолюбивы. Хозяин, если можно, сидит дома, в совершенной праздности»229 (подобное автор писал и об украинцах Херсонщины)230.

Показательна характеристика языка молдаван, данная Шмидтом: «Язык свой молдаване и валахи в Херсонской губернии сохранили до сих пор. Он есть смесь славянских слов с латинскими и итальянскими; самая азбука была принята ими славянская, а теперь заменяется русскою. Молдаване знают русский и малороссийский языки, но только по необходимости; менее всего они чуждаются малороссиян, так что между ними случаются иногда брачные союзы, хотя и редко»231.

Благодаря работе А. Шмидта читатель знакомился с различными сторонами культуры и быта молдаван левобережного Днестра, их основными занятиями, особенностями традиционной кухни и вкусовых предпочтений, одежды.

Трудно согласиться с мнением молдавских коллег В.С. Зеленчука и О.С. Лукьянец о том, что в работе А. Шмидта не содержится анализа собранных статистических и этнографических материалов^232. Комплексный подход в описании полиэтничного населения Херсонщины середины XIX в. делает работу А. Шмидта ценным этнографическим источником по изучению «Новой Молдовы», не утратившим своего научного значения и сегодня.

Обращает на себя внимание цитата из книги этнополитического характера, написанной Львом Аристидовичем Кассо^233, – «Россия на Дунае и образование Бессарабской области» (2013), в которой автор, сам бессарабский помещик, указывает на слабое представление об этом крае «в центральных управлениях». В качестве примера он приводит следующий: «“Ежегодник России”, издаваемый центральным статистическим комитетом Министерства внутренних дел, за 1910 г., перечисляя народности, заселяющие Бессарабию, не называет молдавскую, хотя она составляет больше половины всего населения Бессарабской губернии; а несколько лет тому назад Гражданский Кассационный Департамент признал Бессарабию вместе с Молдавией бывшими составными частями Византийской империи, не взирая на то, что власть константинопольских императоров никогда не простиралась севернее Дуная»234.

Данный отрывок красноречиво подчеркивает то, что спустя 100 лет со времени включения Бессарабии в состав России некоторые граждане страны, в том числе просвещенные, не особо отдавали себе отчет о том, кто живет на этой окраине империи.

П.П. Семенов-Тянь-Шанский и В.П. Семенов. В дело изучения истории, географии, статистики и этнографии народов России заметный вклад внесли отец и сын Семеновы.

Петр Петрович Семенов-старший (1827–1914) – крупный путешественник и естествоиспытатель, закончил философский факультет Петербургского университета. В 1849 г. был избран членом РГО, а в 1851 г. стал магистром ботаники, много и плодотворно путешествовал по Азии, в связи с чем в день пятидесятилетия первого путешествия П.П. Семенову было присвоено почетное имя Тянь-Шаньский. Ему принадлежит заслуга в организации проведения первой Всероссийской переписи населения в 1897 г. За выдающиеся заслуги перед человечеством именем Семенова-Тянь-Шаньского были названы многие местности в Европе, Азии и Северной Америке.

П.П. Семенов-Тянь-Шаньский оставил после себя богатое наследие. Еще в начале 60-х годов XIX столетия под его руководством было начато издание «Географическо-статистического словаря Российской Империи», продолжавшееся до 1885 г. Словарь заключал в себе «собрание географических и статистических сведений о России в форме, наиболее доступной для изучения и справок»235.

Остановим внимание уважаемого читателя только на одном издании: «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества: настольная и дорожная книга для русских людей»236. Книга вышла под редакцией сына Семенова-Тянь-Шанского – Вениамина Петровича Семенова, под общим руководством П.П. Семенова и В.И. Ламанского.

Четырнадцатый том этого издания посвящен описанию Крыма и Новороссии. В последнюю включались Херсонская, Таврическая, Екатеринославская, Ставропольская губернии, области войска Донского и Бессарабия.

Это была так называемая большая Новороссия, и включение в ее состав Бессарабии отнюдь не было ошибкой. Следует предположить, что это была своего рода реакция на формирование общего славянизированного, а точнее сказать – русифицированного пространства, в которое включалась и Бессарабия, с ее полиэтническим составом населения, в том числе – восточными романцами – молдаванами.

Как подчеркнул В. Семенов-Тянь-Шанский, «населенная, по приглашению Потемкина, самыми разнообразными этнографическими элементами, во главе с великороссами и малорусами, Новороссия начала сгущать свое население и разрабатывать под земледелие свои действенные степи со сказочной быстротой»237.

Допустимо предположить, что активизация промолдавских сил в первом десятилетии XX в. (открытие национально-демократической газеты «Басарабия», в 1907 г. – газеты «Басарабия Реынноитэ», в 1912 г. – журнала «Луминэторул», в 1913 г. – журнала «Кувынт молдовенеск» и т. п.) могла способствовать опасениям властей в связи с возможными национальными возмущениями в крае. Поэтому губерния оказалась включенной в огромный новороссийский анклав, где молдовенизм был, по-сути, растворен. Любопытно, что при презентации этноса авторы Словаря используют его название «молдаво-влахи или румыны», подчеркивая, что они составляют большинство жителей Бессарабской губернии. А далее в тексте уже применяется этноним «молдаване».

Согласно прозучавшей характеристике, «нравственность, честность, трезвость и, наконец, уважение к старшим и заветам прошлого составляют отличительные черты характера молдаванина»238.

В тексте представлены антропологические характеристики представителей молдавского народа, описаны их занятия, традиционная одежда, желище, пища, прокомментирована свадьба, семейные отношения, основные формы фольклора.

При подчеркивании православного вероисповедания молдаван одновременно обращается внимание на то, что «малоруссы дразнят молдаван: “Эй ты, тринадцатой веры” (кличка эта объясняется религиозной обособленностью и необщительностью молдаванина). С 1876 г. богослужение у всех молдаван совершается на церковно-славянском языке». При этом констатируется сохранение множества дохристианских представлений: «Все еще существуют у них домовые “стахии”, ведьмы – “стригои”, тени умерших, встающих из могил в день св. Андрея, против которых всесилен один чеснок, спрятанный в дверях и окнах, <…> молдаванин, прежде чем прикоснуться к напитку, дует на него, чтобы отогнать мертвецов»239 и т. п.

Вместе с тем следует констатировать, что отдельные сведения о молдаванах, как и о цыганах, приводятся в словаре как явно устаревшие. Например, в тексте говорится, что «проводы покойника, по-старинному – непременно даже летом на санях, запряженных четырьмя волами с рогами, перевязанными белыми холстяными полотенцами»240.

Вполне допустимо, что подобного рода практика могла иметь место, но на момент выхода словаря в свет немалое число авторов не указывали на подобного рода традицию. Одновременно, примерно в то время как начал издаваться словарь, увидела свет статья известного этнографа Д.И. Анучина «Сани, ладья и кони как принадлежности похоронного обряда» (1890)241. Вряд ли авторы Словаря позаимствовали подобную информацию из данной публикации, но категоричность их утверждения о том, что похороны осуществлялись только таким образом, не выдерживает критики и аргументов при сравнительном анализе.

Завершая рассмотрение данного источника, хотелось бы обратить внимание читателя на то, что словари на тот период представляли весьма серьезный источник информации. Основная масса людей, находившихся вне Бессарабии и незнакомых лично с ее населением, порой именно через подобные издания узнавали определенные подробности, касающиеся истории, культуры и положения того или иного народа.

Л.С. Берг. Работа Льва Семеновича Берга «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство» впервые увидела свет в Петрограде в 1918 г. Это своего рода книга-протест в связи с событиями 1918 г., когда Румыния ввела свои войска в Бессарабию^242. Напрямую в монографии об этом не говорится, но зато подробно представлены общие географические сведения, краткий исторический очерк, который завершается разделом «Бессарабия под русским владычеством». Имеются сведения об основных сельскохозяйственных занятиях населения, путях сообщения и главных населенных пунктах. В отдельной главе представлены этносоциальные сообщества, проживающие в крае, где наряду с социологическими и демографическими сведениями представлены достаточно подробные данные из этнографии каждой этносоциальной группы края.

Молдаванам, как наибольшему этнокультурному сообществу, Берг уделил немалое внимание. В его работе представлены материальная, духовная и соционормативная культура народа. Как уже отмечалось, монография Берга не случайно вышла в 1918 г., автор четко подчеркивает уникальность молдавского этноса.

Книгу Берга можно назвать энциклопедическим изданием. Он немало позаимствовал у предшественников. Но позаимствовал творчески, во многом домыслив и доведя до обобщений найденную информацию. Подводя некоторые итоги в разделе, посвященном описанию русскими авторами молдавского народа и его культуры, следует констатировать следующее:

– в первой половине XIX в. Россия получила возможность патронировать Дунайские княжества – Валахию и Молдову. Она была заинтересована в сохранении контроля над ними и содействии ослаблению Османской империи. Подобная политика создавала дополнительные условия для унификации этнического имени населения Дунайских княжеств;

– дальнейшие процессы интеграции в единое румынское государственное образование способствовали распространению этнонима «румын» на население запрутской Молдовы и консервации этнонима «молдаванин» в границах, контролируемых Россией;

– при анализе состояния этнической идентичности немалое значение имеют гетеростереотипы. На эту сторону вопроса, в частности, обратил внимание А.И. Защук, подчеркнувший, что русские «называют румынов – молдаванами, по названию княжества…»243. Здесь же следует добавить, что в рассматриваемый период еще было распространено именовать восточных романцев волохами;

– одной из причин сохранения молдавской идентичности в Бессарабии и Левобережном Поднестровье можно назвать сохранение русско-украинского культурного влияния, усиленное государственной границей Российской империи. Отдельно следует отметить политику русификации, направленную на унификацию бессарабской окраины в составе Российской империи;

– важно обозначить роль православной религии в процессах сохранения молдавской идентичности в регионе. Причем процесс влияния церкви осуществлялся зачастую опосредованно. Например, только одна независимая политика упомянутого в тексте митрополита Гавриила (Бэнулеску-Бодони) в немалой степени способствовала отдалению молдавской православной кафедры от греческой церкви и ее сближению с русской церковью. Напомним, что в рассматриваемый период в среде основной массы безграмотного населения слово пастыря играло особую мобилизационную роль;

– важным моментом, на который обращается мало внимания (в контексте рассматриваемой нами тематики), является разделенность Бессарабии на три условные части: северную, центральную и южную. Историческая судьба населения названных региональных сегментов Бессарабии различается. Несмотря на экономическую интеграцию края в общероссийский рынок и процесс унификации региона в составе империи, подобное разделение в немалой степени способствовало консервации культурных особенностей этносоциальных групп населения Бессарабии;

– нельзя сбрасывать со счетов и многотысячные внедрения в состав молдавского населения края славянского элемента. Во-первых, это часть русинов, которые зачастую идентифицировали себя как носители «волошской веры» и тем самым ассимилировались в молдавском единоверческом пространстве. Во-вторых, несмотря на то что факт миграции беглых в Новороссию и в Бессарабию фиксируется во многих источниках, до сих пор мало внимания уделяется искусственной ассимиляции беглых, записывавшихся вместо умерших молдаван в Аккермане, Бендерах, Кишиневе, других крупных поселениях края (там тяжелее было их выявить). При этом новоявленные «молдаване» привносили в молдавскую культуру славянскую составляющую, что дополнительно способствовало отдалению молдаван Пруто-Днестровья от своих румынизируемых соэтников из-за Прута;

– отдельно следует остановиться на характеристике молдавской интеллигенции и элиты. Во-первых, она была немногочисленной. Часть ее, в силу нахождения Бессарабии в составе России, была естественным образом ориентирована на Санкт-Петербург, другая часть включилась в процессы интеграции румынского пространства, что дает основание сторонникам отсутствия молдавского этноса утверждать, что у молдаван не было своей интеллигенции. Ну о том, что это не так, в частности, свидетельствует недавно увидевшая свет фундаментальная двухтомная монография В.В. Морозана «Бессарабия и ее дворянство в XIX – начале XX века» (СПб., 2018. Т. I, II. 616; 592 с.).

Образ молдаванина в творчестве русских писателей

А.Ф. Вельтман, И.С. Аксаков, А.С. Афанасьев-Чужбинский, О.Е. Накко

А.Ф. Вельтман. Говоря о научном и художественном наследии Александра Фомича Вельтмана, следует отметить его большую эрудицию и тонкое внимание к деталям (у читателя еще будет возможность в этом убедиться).

На страницах романа «Странник» А. Вельтмана можно встретить отдельные художественные описания Бессарабии и тонкие зарисовки бессарабской жизни.

Поэтически образно писатель говорит о расположении края, сразу давая понять, что Бессарабия представляет собой часть исторических земель Молдовы: «Если я буду писать, например, о Бессарабии, что она лежит между такими-то и такими-то градусами широты и восточной долготы, что она граничит с такими-то и такими-то государствами, лесом, дорогами и т. д., что ее населяют такие-то жители, что в ней столько-то цынутов, или уездов, то, мне кажется, подобным описанием я отобью хлеб у географии – этого я не хочу делать: я скажу только, что Бессарабия лежит на земном шаре в виде длинной фигуры, склонившей главу свою на отрасль Карпатских гор и призывающей в объятия свои родную Молдавию»244.

Следует напомнить, что А.Ф. Вельтман обладал тонким поэтическим чутьем. Его стихи и писательский талант высоко оценивал А.С. Пушкин. Так, в «Страннике», делясь своими впечатлениями о Бессарабии и Кишиневе, автор удачно вкрапляет в прозу свои стихотворения, создавая особую образную картину южного края, наполненную точными мазками художника, передающего нравы молдаван, красоту их женщин и специфику быта, еще находящегося под влиянием турецкого наследия (особенно в среде бояр)245.

С конца XVIII в. и вплоть до революционных событий 1917 г. русские войска в ходе сражений с турками практически постоянно находились на территории края. Во время самих военных баталий их численность, естественно, увеличивалась. В связи с этим В. Стати, изучая творчество Вельтмана, сделал любопытное наблюдение. Считаем целесообразным привести его целиком: «В “свободном романе” А. Вельтмана немало печальных романтических драм, характерных, по сути своей, для этнической истории края:

В Молдавии, в одной деревне

Я заболел…

…Лишь хозяйка,

Все целомудрие храня,

Ходила около меня…

И исповедовалась:

– У нас здесь полк стоял пехотный…

Меня любил фельдфебель ротный…

Уж кажется, прошло два года,

Парентий (отче, священник) нас благословил

И вот до самого похода

Со мной Илья Евсеич жил.

………………………………..

много слез по нем лила…

………………………………..

С полгода, как я вышла замуж.

Мне молдаванская земля

Мила: хоть здешняя я родом,

Но вылита я в москаля,

Поручика, который взводом

В деревне нашей с год стоял…246

…Не счесть, сколько только в XIX в. взводов, полков, сколько фельдфебелей, поручиков, майоров, полковников, бесчисленное количество солдат благословил, а еще больше не благословил священник Парентий, после чего сотни тысяч (так в тексте. – Прим. авт.) Марвелиц (Маргьолиц) подолгу или понемногу лили слезы и качали красивых русоволосых Ванюшек и Марусь, которых в Молдавии и сегодня многое множество. В этом шутливом, но в то же время и грустном поэтическом экспромте А. Вельтмана своеобразно отражается особая сторона этнодемографических процессов в Молдавии XIX в.»247.

Внимательный читатель может заметить, что похожая ситуация могла складываться и при турках. В какой-то мере – да. Но нельзя забывать, что когда речь идет о конце XVIII–XIX в., то подразумевается время, когда религиозная принадлежность продолжала играть далеко не последнюю роль. Конечно, и турки сманивали или увозили силой молдаванок, при этом, за исключением райя, турки бывали в крае эпизодически, а русские находились в нем практически со времени начала военных кампаний.

Мозаичность подачи информации характеризует беллетристические описания молдавской повседневной культуры: «В котором-нибудь из этих селений мы остановимся. Садитесь, гости мои, под акацию; она разливает на нас благоухание свое; столетняя липа заслонила нас от солнца. Хозяин мазил уже заботится, чтоб угостить вас. Земфира и Зоица выносят приданое свое, разноцветные ковры своей работы, стелют на траву. Они не смотрят на вас, но очи их быстры и пламенны, темно-русые волосы завиты в косу, румянца их не потушит и время, груди их пышны, все они – свежесть и здоровье!

Вот несут вам кисти прозрачного винограда, волошские орехи, яблоки, сливы, груши, дыни, арбузы, едва только снятый сот, душистый, как принесенный ореадой^248 Мелиссою. Домашнее вино легко и здорово. Чу! раздались скрыпка и кобза; два цыгана запели мититику^249; старшие дочери-невесты собираются на джок; молодые молдаване лихими наездниками толпой подскакали к ним, слезают с коней, и все становятся в кружок. Здесь вы видите, как безмолвствуют уста их, как их взоры прикованы к земле и как движутся руки, ноги и весь кружок.

Долго продолжается мититика, и наконец следуют за ней сербешты, булгарешти и чабанешти^250. Это веселее и живее»251.

Вельтману удается в одном предложении продемонстрировать полиэтничность края, с его экзотикой, добрым расположением к таким, как он, «странникам», а с другой стороны, тонко подчеркнуть, что для него, приезжего, носителя другой большой культуры, молдаване, цыгане, евреи и другие народы, мелькающие в его зарисовках, лишь экзотическая мишура русской окраины: «Устал я с дороги!.. Есть, пить, спать!.. Эй! Мой, циганешти, молдовенешти, румунешти, гречешти, формошика! ди грабе! мынкат!252».

Образы Вельтмана аллегоричны, потому они воспринимаются столь образно, оставляя в душе четкий отпечаток авторского видения предмета. Этот момент еще важен в контексте нашего разговора в том плане, что анализируется творчество носителя другой культуры, пытающегося интерпретировать культуру изучаемого народа.

В.П. Горчаков, один из близких друзей А.С. Пушкина, во время его бессарабской ссылки приводит в своих воспоминаниях описание кишиневского базара. В нем, уже в другом жанре, передается атмосфера базара Кишинева того времени, о котором писал Вельтман: «Проехав таким образом с версту, мы повернули налево мимо собора, и вскоре очутились на Старом базаре, или точнее, на образцовом для меня рынке, какого мне еще не случалось видеть.

Вся небольшая площадка самого базара и прилегающие к ней улицы были загромождены небольшими, полутемными лавками и пестреющею толпою разноплеменного народа. Тут были: молдаване и греки, итальянцы и немцы, болгары и армяне, турки и жиды, малороссияне и русские крестьяне-переселенцы, сохранившие исключительно во всей свежести свой наряд и приемы»253.

Весьма образно рисует Вельтман вступление русских войск в Молдавию в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. «Однако ж войско перешло уже границу. Отряд ген. – лейт. барона Крейца вступил в Яссы. Бым-бешлы-ага исчез, а диван-эффенди^254 и владетельный князь предались покровительству России^255.

Народ обступил полки уланские, благословляя знамена русского царя. Восторженный этерист^256 в черной одежде и клобуке кричал: “Виват, император Николай!” Руки его подняты были к небу, в правой была развернута книга предсказаний. “Лети, России светлый ангел!” – кричал он по-гречески.

“Лети, России светлый ангел!

Твой пламенник нам в помощь дан,

То предсказал нам Агатангел,

То прорицал нам Иоанн!”

“Venit, venit Moscal! Venit cavaleria di Imperat! slava luy domnodseu^257! XaXarve^258! халоса! халоса! ши ey^259 слузил государски!” – кричало одно греческое существо, тощее, как остов человеческий, служившее при князьях молдавских и видевшее на своем веку много чудес, и, между прочим, еврея-колдуна, который вызывал заклинаниями всю нечистую силу в стакан, наполненный водою… Пир горой в стакане, шум, визг и крики; <…> но вот является старшой <…> садится нечистая сила за браный стол <…> судят и рядят <…> про судьбу гадающих, про клады, про пропажу, про виноватого, про вора… Стоит еврейский колдун над стаканом с огромным Талмудом, читает молитвы, заклинания и повторяет речи нечистой силы, предсказывает и – все сбывается!..»260

В данных очерках просто нет возможности анализировать все произведения А. Вельтмана, написанные по молдавской тематике: «Радой», «Джок», «Два майора», «Костешские скалы», «Урсул» и другие, как подчеркивают исследователи, наиболее этнически насыщенные творения автора о Пруто-Днестровской Молдове^261.

Творчество Вельтмана является дополнительным ярким свидетельством значительного влияния России на общественно-политические и культурные процессы в Бессарабии и в Дунайских княжествах.

У нас еще будет возможность остановиться на освещении вклада авторов художественных произведений, отразивших в своем творчестве отдельные стороны традиционной народной культуры, вопросы идентичности и межкультурного диалога. Но здесь хотелось бы отметить роль литературного слова как популяризатора знаний или по меньшей мере представлений об определенной территории и ее населении, нравах, идентичностях последнего.

Заметим, что художественные произведения читает намного большее число людей, нежели специальную (научную) литературу, поэтому трудно не оценить ее значение при формировании представлений об истории и географии определенного региона.

Время пребывания А.Ф. Вельтмана в Бессарабии совпадает с нахождением в ней А.С. Пушкина^262. Читатель уже имел возможность убедиться в том, что писатели были знакомы и что Пушкин симпатизировал творчеству Вельтмана.

Период специфической пушкинской ссылки в Бессарабии^263 оказался насыщенным новыми творческими замыслами^264 и произведениями, вышедшими из-под пера писателя. В них он делился впечатлениями о местных народах (молдаванах, греках, болгарах и др.).

Можно сказать, что с легкой руки поэта образ жителя Бессарабии стал ассоциироваться у обывателя России с цыганами. Всем известна фраза, начинающая повествование в его поэме «Цыганы» фраза «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…»265.

В творчестве русских писателей А.Ф. Вельтмана, дружившего с ним А.С. Пушкина и других четко прослеживается идея, формирующая у читателя представление о том, что Бессарабия является русской землей, обагренной кровью ее воинов. Приведем знаменитое стихотворение А. Пушкина, адресованное Е.А. Баратынскому из Бессарабии (1822):

Сия пустынная страна

Священна для души поэта:

Она Державиным воспета

И славой русскою полна^266.

Последующие события 1848 г. – революционного европейского года – лишь ускорили дальнейший процесс духовной интеграции Валахии, Трансильвании и Молдовы. Сами результаты революций в Дунайских княжествах носили относительный характер. По сути, провалившаяся революция в Молдавии (кстати, не без участия русских войск^267) способствовала формированию отрицательного образа России в среде части местных интеллектуалов, недовольных вмешательством иностранного государства в судьбу страны.

Главный итог событий 1848 г. в Валахии и Молдавии заключается в смещении акцента с борьбы за национальное освобождение (чего удалось добиться частично) на формирование идеи объединения двух княжеств^268.

Русское правительство серьезно опасалось распространения революционного пожара 1848 г. в Бессарабии, которая и без того прослыла вольницей^269. Но действия «Южного общества» декабристов не могли не сказаться на ограничительных мерах в крае после 1828 г.

И.С. Аксаков. В ноябре-декабре 1848 г. в Бессарабии побывал писатель, этнограф, издатель, славянофил по взглядам – Иван Сергеевич Аксаков^270. У нас еще будет возможность познакомиться с его наблюдениями в разделе, посвященном русскому населению, для изучения которого (а вернее – раскольнического движения) он и был направлен в командировку.

Обращает на себя внимание скрупулезность И.С. Аксакова. В письме родителям он подчеркивает: «В Бессарабии я буду путешествовать медленнее, останавливаться в каждом городишке, в каждом значительном селении и намереваюсь вести дневник или просто писать вам письма»271. Несколько отстраняясь от темы, отметим: Аксаков был очень привязан к родителям. К отцу он обращался не иначе как к «отесеньке». Кстати, его откровения в письмах с близкими сказались на его карьере.

В связи с тем, что пребывание Аксакова в Бессарабии определялось задачей изучать историю раскола и положение раскольников, его заметки о местном населении, в том числе о молдаванах, носят отрывочный характер. Но некоторые важные замечания, касающиеся предмета нашего разговора, у Аксакова можно встретить.

Так, обращает на себя внимание следующий пассаж: «Молдаванскому движению в пользу соединения Молдавии, Валахии и Бессарабии в одно государство здесь сочувствия не было»272.

Бессарабия в зарисовках И.С. Аксакова выглядит следующим образом: «Сюда впущены все секты, здесь узаконено самое бродяжничество, словом, приняты все меры, только чтоб как-нибудь населить край, и, конечно, нигде правительство так не настряпало много, как здесь… Оно настроило городов с греческими именами, снабдило их казенными учреждениями, устроило почтовые станции, дорогу и почтовую гоньбу, пригнало стаи чиновников, и, надо сказать правду, вслед за правительством, под сенью русской силы, приходит себе сюда русский человек, как во вновь приобретенный свой дом. Как бы там ни было, но, кажется, что земля, где Россия распорядилась таким образом, едва ли отторгнется от нее»273.

В другой работе автора Бессарабия представлена как «пестрый край, населенный молдаванами, русскими, евреями, греками, армянами, русняками, хохлами и цыганами, – край, прилегающий к Турции, Молдавии и Австрии, служит издавна приютом бродягам всякого рода и местом постоянных сообщений наших русских раскольников поповщинского толка с их заграничными единоверцами»274.

В письмах родным Аксаков не выбирал выражения, ощущается его взгляд свысока на местное население в целом. Собственно, никто не говорит о том, что Аксаков должен был его восхвалять, но в его характеристике жителей края, в первую очередь молдаван, порой прослеживается откровенно негативная характеристика. Ему принадлежит выражение «молдаване – дряблый народ»275 или «молдаване, попадавшиеся мне по дороге, довольно зверообразны..»276. Он неоднократно повторяет мысль о том, что молдаване ленивы, обращая при этом внимание на то, что их женщины более трудолюбивы в сравнении с мужчинами.

Автору свойственно отмечать стремление молдаван к обустройству своего жилища: «Молдаванские хаты еще чище и красивее малороссийских; как бы ни был беден молдаван, хата его убрана коврами и разными домашнего искусного рукоделья тканями, которых даже и не продают. Впрочем, это все труды женские; женщина в этих сторонах деятельна и трудолюбива и несравненно выше мужчины. Омолдаванившийся хохол в десять раз ленивее коренного хохла. Хозяин моей хаты, отбыв подводную повинность, дня два с видом невыразимой неги пролежал за печью, говоря только от времени до времени: “Когда эти государи между собой замирятся!” Вообще вся Херсонская губерния и Бессарабия сильно истощены и разорены войною (речь идет о русско-турецкой войне 1853–1856 гг. – Прим. авт.) и неурожаем: хлеба нет вовсе, и другой пищи, кроме мамалыги (кукурузы) и то в малом количестве, нет»277.

А.С. Афанасьев-Чужбинский. Далее, при описании еврейского народа, ряда других этносоциальных сообществ, проживавших в крае, читатель еще будет иметь возможность познакомиться с фотографическими описаниями их культуры и быта, оставленными писателем-этнографом Александром Степановичем Афанасьевым-Чужбинским.

В 1856 г. правительством Российской империи был основан специальный комитет для изучения морей и речных артерий государства, проведения топографических исследований и описания положения и быта исследуемых побережий. В состав данного комитета вошли писатели А.Ф. Писемский, А.Н. Островский, М.Л. Михайлов и многие другие, среди которых был и Александр Степанович Афанасьев, известный под псевдонимом Чужбинский.

Родился А.С. Афанасьев-Чужбинский в 1817 г. в Лубянском уезде Полтавской губернии. Учился в Нежинском лицее. После продолжительной военной службы ушел в отставку и занялся редакционной, писательской и краеведческой деятельностью^278. Был активным членом РГО и Комиссии для описания губерний Киевского учебного округа^279. По заданию вышеуказанного комитета он исследовал бассейны рек Днепра и Днестра.

Для публикации результатов работы указанного комитета был учрежден специальный ежемесячный журнал «Морской сборник». В нем впервые была опубликована работа Афанасьева-Чужбинского «Поездка в Южную Россию». Позже эта работа вышла в двух томах под названием «Очерки Днепра» (Ч. I) и «Очерки Днестра» (Ч. II).

После окончания экспедиционной работы Афанасьев-Чужбинский вернулся в Петербург, где занимался в основном литературной и журналистской деятельностью. В последние годы своей жизни он работал смотрителем Петропавловского музея. Умер в Петербурге 6 сентября 1875 г. В историю украинской культуры его имя вошло не только благодаря литературной деятельности и двухтомной работе «Поездка в Южную Россию», но и многочисленным статьям по украинской этнографии, филологии, в частности по литературной критике.

К неординарной личности и творческой деятельности Афанасьева-Чужбинского относились по-разному. Измаил Иванович Срезневский достаточно высоко оценивал его вклад в науку. Полярной точки зрения придерживался известный ученый XIX столетия А. И. Яцимирский, резко отозвавшись об этнографической «Поездке в Южную Россию». Он считал его дилетантом, присвоил ему ярлык «туриста»280, не учитывая того, что это был один из первых опытов сбора этнографического материала на окраинах России и любая информация, собранная даже неквалифицированными специалистами, была важна.

Иван Франко отмечал недооценку работ Афанасьева-Чужбинского в среде украинских ученых, считавших, что «он как-то неопределенно держал себя в вопросах украинской политики: не то шел рука об руку с “громадою”, не то тянул в сторону “москалей”»281; сам Франко высоко оценивал его научные заслуги.

Тут необходимо сделать пояснение, дело в том, что Афанасьев-Чужбинский оставил весьма подробные наблюдения, посвященные украинскому населению, проживающему на Днепре (1-я часть его очерков) и русино-украинского населения Днестра (2-я часть очерков). Поэтому внимание к нему как к исследователю украинской темы не случайно. Но вторая часть его очерков помимо русино-украинцев подробно освещает жизнь и быт евреев и молдаван. Впрочем, мы еще остановимся на данной работе, когда будем говорить об изучении украинского и еврейского населения Бессарабии авторами из России.

Положительную характеристику работ Александра Степановича, с рядом заслуженных замечаний, можно встретить у украинского исследователя советского и постсоветского периода – Владимира Федоровича Горленко^282.

Богатый фактологический материал требует более детального рассмотрения труда А.С. Афанасьева-Чужбинского «Поездка в Южную Россию».

Очерковость работы Афанасьева-Чужбинского хорошо разбавлена документальным стилем (беллетристический жанр этому благоприятствует). В очерках повествуется об отдельных сторонах жизни населения Поднестровья, будь то ведение сельского хозяйства, социальная иерархия на селе, взаимоотношения местного населения с евреями, нравы, народный досуг и т. п.

Поэтому многие его описания скорее сродни подробному этнографическому дневнику этнографа-полевика. Туда попадает немало того, что не отражается в официальных отчетах и в публикациях, но что не менее ценно для представления о реальном положении народа.

Вот, например, попытка Афанасьева-Чужбинского представить положение владельческого крестьянина без прикрас: «Известно, что крепостное право в Бессарабии тяготеет над одними цыганами, составляющими класс дворовых; но собственно крестьяне свободны и живут на владельческих землях по контракту, основанному на обоюдном договоре. В силу положения, составленного землевладельцами и утвержденного правительством, помещик за землю, даваемую крестьянам, пользуется от последних только 12 днями работы в год да десятой частью от продуктов; затем не существует никаких взаимных отношений. Сельские общины избирают старосту, группируются в волости под начальством тоже выбранного головы и, по-видимому, пользуются самоуправлением под ведением земской полиции. Но в самоуправление вкралась помещичья власть, ибо помещик может наказать крестьянина за леность и грубость по закону самым незначительным количеством ударов. Казалось бы, чего и желать более. Край должен благоденствовать, и он действительно благоденствует… на бумаге, в отчетах начальства. На деле выходит совершенно другое, и нет у нас в России беднее и угнетеннее сословия, как бессарабские владельческие крестьяне вследствие злоупотреблений чиновничества и отчасти по причине доверия правительства к составителям положения о распределении рабочего времени. Двенадцать рабочих дней в год, казалось бы, какое слабое вознаграждение за землю; но эта самая незначительность и должна возродить подозрение в существовании какой-нибудь недобросовестной лазейки, без чего дворянство могло бы служить образцом гуманности и высоких христианских добродетелей. Я сам думал сначала, что владельческие крестьяне народ ленивый и неблагодарный, бедность их приписывал пьянству и непростительной беспечности, ставил им в пример прочие губернии, где крестьянин отдает половину труда, а все-таки при усердии и заботливости имеет кусок хлеба; но ближайшее знакомство с краем открыло мне глаза, и я убедился, что бессарабский крестьянин работает больше других и что личность его не избавлена ни от побоев, ни даже от истязаний. Многим это может показаться невероятным; найдутся люди, готовые опровергать меня, вооружась печатными постановлениями; но ведь я недаром жил по деревням Бессарабии. Заметьте, что везде, говоря о рабочих днях, помещик прибавит прилагательное пунктовый, а пунктовый день к обыкновенному рабочему дню относится как один к восьми или, по крайней мере, к семи… Приказчик, а иногда и сам посессор, вооруженный длинной плетью, точь-в-точь американский плантатор, присматривает за рабочими, и нередко кнут безнаказанно гуляет по спине свободного крестьянина»283.

Автор подчеркивает, что сами помещики редко проживали непосредственно в имениях, а тем более вмешиваясь в их управление: обычно они отдавали их в посессию «грекам, армянам, полякам, молдаванам, евреям и кое-где русским. Заплатив помещику порядочную сумму, посессор заботится только о наживе, и от подобного господина трудно ожидать гуманных стремлений, да и мечтать о гуманизме было бы как-то дико при взгляде на поименнованные национальности»284.

Особенно тяжело, по мнению Александра Степановича, приходилось монастырским царанам. «Ни более, ни менее заграничные монастыри владеют в Бессарабии 286,961 десятиною земли на правах помещиков и, надо сказать помещиков самых стяжательных и негуманных»285. Автор разделяет черное и белое духовенство, подчеркивая, что «собственно же молдавское белое духовенство и монахи тех монастырей, которые удавалось мне видеть, обходятся с народом хорошо и не могут похвалиться особенным благосостоянием… Священники же большей частью живут бедно, а церкви повсеместно в незавидном положении»286.

Усугублялось положение владельческого крестьянина еще и серьезным полицейским надзором: «Его приколотит голова, побъет участковый заседатель (становой), высечет и земский начальник (исправник) не только за всякий вздор, но часто и без всякой причины»287.

Особенно крестьянам доставалось от каларашей – «гвардейцев» земского начальника, разъезжающих с поручениями и приводящих в ужас «целую деревню». «Следуя куда-нибудь с приказанием, он обыкновенно приезжает в деревню, бросает свою лошадь и садится на крестьянскую, которую переменяет в следующем селе, и таким образом исполняет поручение. Но лошади его, сколько бы ни находилась она в селении, обязаны давать овса и сена. О личном угощении калараша я и не говорю: всякое продовольствие, особенно водка, доставляется ему в подобающем количестве, в противном случае в опасности не только личность хозяина, но и самого старшины». Автор добавляет: «Разумеется, все эти действия чисто произвольны; калараш не имеет ни на что права и никакой власти, но, состоя в земском суде, спешит пользоваться привилегиями, захваченными полицией»288.

Мы не случайно столь подробно остановились на цитировании Афанасьева-Чужбинского. Среди писателей XIX в. он является одним из немногих, кто очень подробно остановился на освещении социального положения бессарабского крестьянства.

Ему же принадлежит подробное описание жизни и быта молдаван, их антропологии и национального характера, языка, взаимоотношений в семье, фольклора, занятий и жилища.

Медлительность молдаван и руснаков Афанасьев-Чужбинский объяснял весьма своеобразно, а именно тем, что полевые работы и те и другие осуществляли при помощи волов, «которые, как известно, отличаются медлительностью движений»289.

Женщина у молдаван, по мнению писателя, пользовалась значительно большей свободой. Он очень высоко отзывается о красоте и чистоплотности молдаванок^290: «Молдаванки отличаются своею миловидностью, прекрасными глазами и приветливостью. В редкой деревне вы не увидите одной-двух красавиц; хорошеньких множество, так что почти можно сказать утвердительно, что между молодыми девушками и женщинами трудно встретить некрасивое лицо <…>. Кроме красивой наружности в чертах каждой, особенно молодой, молдаванки разлита необыкновенная приятность, а в глазах такая приветливость, что самый застенчивый человек не побоится завести с нею разговор»291. Им же была подчеркнута присущая молдаванам мягкость в семейных отношениях: «Я нарочно искал случая убедиться в противном и не находил его <.. > только разве в пьяном виде молдаванин побурлит немного, да и то вспышка эта ограничится энергичными ругательствами, которые, впрочем, ничего не доказывают, потому что молдаване, как и руснаки, ругаются на каждом шагу..»292.

На момент своей экспедиции по северным районам Бессарабии (это конец 50-х гг. XIX в.) Афанасьев-Чужбинский констатировал практически полное незнание молдаванами русского языка^293. При этом молдавский язык простолюдинов Бессарабии явно отличался от того, который трансформировался за Прутом. Вот как описывает этот феномен писатель: «Мне разъяснили, что бессарабские молдаване говорят не по-книжному, что современные румыны выбрасывают многие славянские слова и сочиняют новые или вводят латинские, так что статью, напечатанную, положим, в “Дунайской звезде”, не поймет житель Бессарабии, если он не образован»294.

Говоря о молдаванах края, А.А. Афанасьев-Чужбинский неоднократно проводит параллель в обустройстве их жилища, внешнем облике и манере поведения с руснаками, подчеркивая давность проживания в крае этих двух этносоциальных сообществ.

О.Е. Накко. Классическим примером русского художественного творчества изучаемого времени являются произведения Ольги Егоровны Накко^295.

Она специализируется как очеркист и беллетрист. При первом ознакомлении с ее произведениями формируется ложное впечатление об упрощенности подачи сюжетных линий. Это обманчивое впечатление компенсируется богатым и, самое главное, точным этнографизмом, которым буквально пропитаны произведения писательницы.

Творчество Накко наглядно демонстрирует огромную пропасть, которая сложилась между простолюдинами молдавского села и представителями просвещенных привилегированных кругов, к которым принадлежал прежде всего ее читатель. Суеверия, страх перед неведомым, мстительность наполняют атмосферу рассказов Накко.

Вместе с тем Накко выступает реалистом своего времени. Очень показательно звучит рисуемая ею атмосфера «бессарабской старины», как оказалось, еще сохранявшейся в памяти ее современников, когда «Бессарабия не была так населена, как теперь; кроме Фрикошен, верст на двадцать кругом их, не было ни одного их жилья»296.

Красноречиво свидетельствует о суровой бессарабской действительности замечание писательницы: «…Только люди с железной волей, несколько жестокие могли жить тогда в Бессарабии; их окружала дикая природа, дикие люди, дикие порядки, турецкие»297.

Как видит читатель, автор рисует довольно мрачную и однообразную картину бессарабской повседневности: «Первый огонек в окне помещика служил сигналом, чтобы запирать ворота, и после этого было строжайше запрещено впускать или выпускать кого бы то ни было: ни гостей, ни чужих, ни даже своих»298.

Интересны рассуждения автора о купеческом сословии греков, которых при турках было немало в Бессарабии: «В настоящее время, в деле эксплуатации Бессарабии евреи вытесняют греков. Об этом нельзя не пожалеть, потому что греки, эксплуатируя страну, сливались с ее коренным населением и вносили в нее известную долю цивилизации»299.

Показательно звучит информация о первом периоде после присоединения Бессарабии к России: «В те времена русский элемент был еще совершенно чужд в Бессарабии. Тогдашнее общество пренебрегало русскими чиновниками, избегало всяких отношений и знакомств с ними и вовсе не употребляло русского языка»300. Очень показательно звучит информация через несколько страниц. Одна из главных героинь рассказа «Фрикошены» Элянуца, по словам писательницы, когда пришли русские, была семнадцати лет (ну, может, чуть меньше), она говорила по-молдавски, по-гречески и по-немецки, а русского не знала совсем. Когда же ей исполнилось восемьдесят лет, к ней приехала правнучка, которая вообще не знала молдавского и говорила только на русском. Так менялись языковые преференции в обществе, и, что обращает на себя внимание, Накко сумела это тонко передать читателю.

В другом своем произведении – «Дочь колдуньи», переданном автором как предание, перед читателем предстают народные нравы традиционного молдавского села, где сообщество руководствуется в жизни суевериями и страхами перед колдовством. Сама героиня Ния прибегает к нему и после неудачи обращается к Богу и уходит в монастырь.

Глубоким трагизмом насыщен рассказ «Волк». В нем помимо острого сюжета читатель встречает многочисленные этнографические вкрапления, связанные с традиционными представлениями молдаван о мире сверхъестественного, о повседневной культуре народа, его ценностях.

Рассказ «Папаруда» полностью описывает сохранившийся в народе обряд вызывания дождя. Писательница зафиксировала важную деталь – двойные похороны куклы «Папаруды» в земле на поле и в реке.

Современная исследовательница творчества Ольги Накко Ирина Ижболдина справедливо отметила особый принцип представления людей и обстоятельств в творчестве писательницы: их основная линия – описание бессарабской старины, культуры повседневности молдаван. «В таких произведениях на первом плане – не судьбы и развитие характеров героев, а общественно-бытовая среда, определяющая их повседневное существование, поведение и психологию»301.

Собственно, можно было бы продолжить рассмотрение творчества писателей – таких как В.Г. Короленко, Н.Г. Гарин-Михаловский и др. Здесь в Бессарабии начинает свою журналистскую деятельность Л.Н. Толстой^302. У этих и массы других русских авторов современный исследователь «русского периода» бессарабской истории встретит немало фотографических описаний культуры повседневности и экскурсов в историю.

Русино-украинское население Бессарабии него отражение в творчестве русских чиновников и исследователей XIX – начала XX в

К вопросу о русинстве. Становление региональных этнографических изысканий и отражение жизни и быта русинов, малороссиян и запорожцев Бессарабии в трудах первой половины XIX в. Середина XIX в. – новые векторы развития региональной этнографии и украиноведения. Новый этап в истории изучения русинов и украинцев Бессарабии в конце XIX – начале XX столетия

К вопросу о русинстве. Рассмотрению отдельных аспектов культуры и быта, расселения и численности украинцев Бессарабии некоторое внимание уделялось и раньше. Прежде всего нужно отметить ряд работ В.С. Зеленчука по исследованию этнодемографических процессов в крае в XIX – начале XX столетия^303. Серьезное внимание проблеме украинско-молдавских этнокультурных контактов уделяли украинские и молдавские этнографы, изучавшие украинское население Молдавии еще в советскую эпоху: Л.Ф. Артюх, Н.К. Гаврилюк, А.В. Курочкин, О.С. Лукьянец, В.И. Наулко, А.П. Пономарев, И.В. Табак, Г.С. Шербий и др.304 В основе сбора материала лежал метод непосредственного наблюдения. В связи с этим анализу письменных источников авторы не уделили достаточного внимания. Таким же методом руководствовались сотрудники отдела украинистики Института национальных меньшинств в составлении серии сборников, посвященных истории, фольклору украинского населения края^305. Отдельные аспекты исследуемой проблематики затрагивались в работах молдавской исследовательницы О.С. Лукьянец^306. В постсоветский период активизировалось внимание к изучению украинского населения Молдовы как в республике, так и в соседней Украине.

В Институте национальных меньшинств АН Молдовы (ныне Центр этнологии Института культурного наследия) был открыт отдел истории, языка и культуры украинского населения РМ^307. Долгое время один из авторов данной книги (В. Степанов) проработал в этой структуре. В ходе изучения этнологии украинского населения Молдовы им было подготовлено несколько объемных публикаций, посвященных историографии изучения русино-украинского этносоциального сообщества, проблеме трансформации русинской идентичности в Бессарабии в общеукраинскую^308. Однако в силу ограниченного тиража эти книги практически недоступны. Собственно для того, чтобы расширить читательскую аудиторию, и был задуман этот ознакомительный раздел по проблеме.

Интерес к молдавским украинцам проявился и в среде исследователей из Украины. Из-под пера украинских коллег – Ярослава Тараса^309, Натальи Пастух и Ольги Харчишин^310 вышел ряд публикаций.

28 августа 2003 г. в Кишиневе произошло мало кем замеченное событие. В Министерстве юстиции Республики Молдова под № 2727 была зарегистрирована еще одна общественная организация – «Rusi» (Русь) с журналистом С.Г. Суляком во главе.

С.Г. Суляк – автор книги «Осколки Святой Руси», основатель и главный редактор журнала «Русин». Сергей Суляк и несколько его единомышленников пытаются доказать русскую этническую принадлежность русинов и добиться возрождения русинской идентичности в республике^311.

К русинской проблеме в Молдове необходимо дать несколько комментариев. О ней уже достаточно написано как в Республике Молдова^312, в том числе и одним из авторов этих строк^313, так и в соседней Украине, в частности в Буковине^314, поэтому повторяться нет смысла, правильнее будет рекомендовать уважаемому читателю уже опубликованное.

Хочется лишь отметить, что любое возрождение исторического наследия, даже если оно носит чисто научный характер, не исключает определенной политической подоплеки^315.

Сказанное объясняет причину быстрого включения вышеназванного периодического издания «Русин» в международную базу цитирования «Scopus». Несмотря на хороший научный уровень, как подчеркивает М.Ю. Дронов, в «Русине» «превалируют статьи не столько на русинские (карпаторусинские), сколько на бессарабские, восточногалицийские и др. темы»316. Это объясняется определенной ограниченностью источников и литературы по историческому и культурному наследию местного русинства, да и самих исследователей проблемы можно пересчитать по пальцам одной руки. С другой стороны, необходимо признать, что благодаря вниманию к теме бессарабского русинства журнал выступил своего рода площадкой для развития русинской проблематики, в связи с чем увеличилось число работ, освещающих слабо изученное направление^317.

В историографии можно встретить четыре концептуальных подхода к трактованию русинской идентичности^318: прословацкое течение (русины – самостоятельный этнос, уходящий корнями в Карпатскую Русь)319 (Magocsi 1983), мадьярофильское (русины – славянизированные венгры)320, русофильское (русины – русские, уходящие корнями в Карпатскую Русь и тяготеющие к единению с Россией)321, и, наконец, про-украинское направление (русины – этнографическая группа украинского этноса)322.

Прежде чем перейти к анализу источников, следует отметить, что с рядом из них уважаемый читатель уже имел возможность познакомиться в предыдущем разделе книги, где речь шла об освещении молдавского населения в трудах русских авторов рассматриваемого периода. В этом нет ничего странного, просто многие, писавшие в то время, останавливали свое внимание на разных народах, населявших край. Многие работы носили комплексный характер. Это объяснялось жанром отдельных трудов (например, «Материалов офицеров Генерального Штаба»), а также состоянием самой этнографической науки, в которой еще не сформировались отдельные направления, такие как молдавистика, украинистика, болгаристика и др. подобные, получившие в настоящее время всеобщее научное признание.

Становление региональных этнографических изысканий и отражение жизни и быта русинов, малороссиян и запорожцев Бессарабии в трудах первой половины XIX в. Материалы о русинах, части запорожского казачества и малороссиян Бессарабии, которые позже были аккультурированы в украинский этнос, до середины XIX столетия фрагментарны и скудны. В силу ограниченности объема в данной публикации нет возможности подробно остановиться на освещении этой проблемы.

После событий 1812 г. Бессарабия оказалась в составе Российской империи и обратила на себя значительное внимание различных военных и общественных организаций. Их чиновники и были первыми бытописателями края. Среди них следует назвать служащего государственной комиссии, коллежского асессора П.П. Свиньина, о котором уже говорилось выше. В сборе информации по Бессарабии он использовал метод анкетирования^323. В 1817 г. по поручению военного губернатора Бахметьева им была написана работа «Статистика Бессарабии», которая так и осталась неопубликованной^324. Она содержала характеристики народонаселения и его занятий, местного самоуправления. Говоря о жителях Бессарабии, автор, согласно принятой тогда официальной концепции, причислял малороссиян к русскому составу населения. А появление их на территории Бессарабии он связывал с их бегством от польских притеснений во время Унии.

Позднее была написана другая работа – «Описание Бессарабской области», опубликованная в «Записках Одесского общества истории и древностей»325. В ее основу легло предыдущее описание. Как отмечал В.С. Зеленчук, этот автор привел наиболее полные на тот период характеристики сословного состава городов и уездов Бессарабии второго десятилетия XIX в.326

Потребности экономического и политического развития России диктовали необходимость изучения ее природных богатств. Одной из первых попыток такого характера следует назвать ранние публикации П. Свиньина^327. Его материалы продолжают оставаться важным историческим источником и высоко оцениваются современными исследователями^328. Свиньин не ставил перед собой цели подробного этнографического исследования, но, уделив наибольшее внимание молдаванам, он несколькими штрихами обозначил и другие народы, в том числе и малороссиян.

Выгодное стратегическое положение Бессарабии, дающее России прямой выход на Балканы, обусловило появление и ряда работ военных чиновников. Одной из первых среди них была работа С.И. Корниловича. К ней первоначально прилагалась карта, снятая в 1817, 1818, 1819 гг.329, которая, к сожалению, впоследствии была утеряна.

Корнилович занимался также описанием истории и географии края. Согласно имперской точке зрения, автор относил малороссиян к россиянам, поэтому сведения о них помещены в разделе, посвященном русским. Появление их в крае объяснялось в книге их попыткой скрыться от рекрутства и помещиков^330. Что касается запорожских казаков, то их история была выделена в отдельный параграф. В работе также приводится значительное количество статистических сведений^331. Особый интерес вызывает подробное описание населенных пунктов Бессарабии с указанием численности населения, его социальной структуры, национального состава, профессиональных занятий и т. п.332

Приход новой эпохи в область развитиия этнографической мысли связан с созданием в 40-х гг. различных научных организаций. Среди них следует особо выделить Одесское общество истории и древностей (1839), Российское географическое общество (1845), охватившие исследованиями и Бессарабию. В сборе и анализе материалов этим учреждениям помогали местные информаторы. Особенно выделялся священник из Аккермана Иоан Енакиевич, собиравший материал по программе РГО. Его перу принадлежат две рукописи, одна из которых – «Аккерманские малороссы»333, содержащая чуть ли не первое этнографическое описание украинцев юга Бессарабии. Автор подробно остановился на их расселении, специфике языка, описал народный костюм и другие стороны материальной культуры.

Некоторые этнографические сведения можно почерпнуть и из работ известного украинского историка А.А. Скальковского, который, изучая историко-статистические материалы, так или иначе затрагивал этнографические проблемы^334. Например, он высказал ряд предположений о миграционных процессах малороссиян и молдаван в Бессарабии и Поднестровье, их контактах с другими народами^335. Автор, в частности, отмечал: «За Днестром и около Днестра, особенно в северной Бессарабии, более 10 000 душ обоего пола малороссиян дополняли тогдашнее русское население всего Новороссийского края»336.

Этнографические сведения в начале XIX столетия часто появлялись именно в статистических публикациях. Они в тот период еще рассматриваются в качестве прикладных, дополнительных. На развитии этнографической науки в крае не лучшим образом сказывались ее периферийное положение и отсутствие научных центров. Роль последних брали на себя украинские и российские научные общества^337.

Середина XIX в. – новые векторы развития региональной этнографии и украиноведения. К 50-м гг. XIX в. этнография оформилась в самостоятельную научную дисциплину^338. Одним из признаков этого стали первые этнографические экспедиционные исследования.

Новые веяния в указанный период начались и в изучении Бессарабии, чему способствовала так называемая «Литературная экспедиция»339. В ней принял участие беллетрист и этнограф А.С. Афанасьев-Чужбинский, ставший автором двухтомного издания «Путешествие в Южную Россию»340, о котором уже шла речь выше. Во втором томе немало внимания уделяется описанию различных сторон жизни бессарабских руснаков, которых автор относит к «малорусскому племени». «Бессарабские руснаки одного происхождения с галицийскими и жили здесь искони, я даже полагаю, что они не переходили ни Днестра, ни Прута, а поселились во время славянского движения в Червоной Руси <…>. Что касается языка (Афанасьев-Чужбинский называет его руснацким. – Прим. авт.), то это особая отрасль малорусского наречия, в которое вошли некоторые молдавские и некоторые турецкие слова (очень мало), но говор малорусский и, как надо полагать, весьма древний»341.

Заслуга А.С. Афанасьева-Чужбинского состоит в том, что он впервые, пусть и в форме очерков, применил метод экспедиционного этнографического исследования (хотя на тот момент данный метод еще не был в полной мере разработан), одним из первых обратил внимание на взаимодействие между народами, живущими в одном регионе, подробно осветил всю архаику материальной культуры, остановился на этнопсихологических характеристиках детей и взрослых, особенностях языка бессарабских руснаков.

В освоении края принимали участие офицеры Генерального штаба России. Так, в записках подполковника Н.М. Дарагана 1948 г. среди населения края названы русняки, пришедшие «из Галиции и укоренившиеся здесь с давнего времени»342, дунайские запорожцы, поселившиеся в 1807 г. в Кагульском и Кишиневском уездах, а также по р. Прут^343.

В 1862 г., под грифом «Материалы для географии и статистики России», вышла работа «Военное обозрение Бессарабской области», составленная А.И. Защуком, о котором говорилось выше. В ней он подробно остановился на численности населения, его национальном составе, этническом районировании жителей края. Автор уделил значительное внимание описанию материальной культуры. Он подчеркивал определенную сельскохозяйственную специализацию поселений, называл «малороссийские орудия» труда, широко используемые в тех регионах^344. Семейные обряды, поверья украинцев также были освещены в данном описании. Привлекает внимание раздел «Замечательные местечки и селения в области», в котором Защук попытался проследить историю появления некоторых населенных украинцами сел и местечек: Николаевки малороссийской, Новоселицы и др.345

К заслугам А. Защука следует отнести публикацию первой комплексной этнографической работы «Этнографическое описание Бессарабской области»346. Исследователь высказал предположение о взаимовлиянии древних даков и славянских племен. По его мнению, часть из них, русины (120 тыс.), представляла собой коренных жителей Бессарабии. Здесь же он попытался выделить группу более поздних украинских переселенцев, обосновавшихся в крае, – малороссов (6 тыс.)347.

В 1863 г. была опубликована двухтомная работа офицера Генерального штаба А. Шмидта, чьи труды уже отмечались ранее, посвященная историческому, географическому, этнографическому и экономическому описанию Херсонской губернии, часть территории которой входила в состав современной Республики Молдова^348. Помимо собственных наблюдений автор использовал исследования известного исследователя юга Украины и запорожского казачества А.А. Скальковского, публикации из различных периодических изданий, одним из первых отметил миграции населения, обращая внимание, в частности, на малороссиян, которые были «большей частью выходцы из западной Украины и частью из Полтавской губернии»349.

Материалы офицеров Генерального штаба были важны для накопления разнопрофильного материала, в том числе этнографического, но развитию науки они способствовали в относительной степени (сохранив при этом актуальность в качестве источников вплоть до сегодняшнего дня). Дело в том, что долгое время подразумевалось, что эти источники предназначены для служебного пользования, и достоянием науки они стали лишь после Второй мировой войны.

Тем не менее к середине XIX в. сведения по этнографии украинцев Бессарабии все еще носили фрагментарный характер. Накоплению этнографического материала способствовали всевозможные отчеты и описания русских чиновников и путешественников.

Сбор этнографических сведений являлся одной из задач создававшихся в то время различных научных обществ. Среди них особо можно выделить Одесское общество истории и древностей и Русское географическое общество.

Начало новому этапу в изучении украинского населения положила «Этнографическо-статистическая экспедиция в Западно-русский край», снаряженная Русским географическим обществом в 1869–1870 гг. под руководством П.П. Чубинского^350, автора строк гимна «Ще не вмерла Україна». В своем труде он рассмотрел целый ряд принципиальных вопросов украинской этнографии. Впервые сбор материалов проводился специалистом-этнографом с использованием детально разработанной программы и с приобщением к изысканиям широкого круга информаторов на местах. Работы ученого детально знакомят с особенностями внешнего облика украинцев, их одеждой, занятиями, устройством жилищно-хозяйственного комплекса, орудиями труда и способами передвижения, доносят до нас подробные сведения о традиционной пище и развлечениях бессарабских украинцев.

П. Чубинский констатировал, что руснаки – это самоназвание народа, или живущих там малороссов. Ареал их проживания, по его мнению, охватывал жителей Подолии «по обеим сторонам реки Обруч, между реками Ушицей и Сиретом, а также западного пограничья Волынской губернии, всего Владимирского уезда, большей части Люблинской губернии, Восточной Галичины, южных Карпатских гор Венгрии, Северной части Буковины и Западной части Хотинского уезда»351. Ряд традиционных элементов культуры, забытых к середине XIX столетия в других регионах Украины (прическа, одежда и др.), сохранились у бессарабских русинов и были зафиксированы этнографом^352. Он уделил большое внимание анализу языка. К 7-му тому трудов прилагалась «Программа для определения особенностей местных народных говоров в Южной России», состоявшая из 74 вопросов, с ареалом исследования 59 населенных пунктов, включая и расположенные в Бессарабии. Большое место в ней отводится «наречиям, поднаречиям и говорам» изучаемого народа «в связи с наречиями Галичины»353. Несмотря на ряд недостатков, экспедицию П. Чубинского можно смело признать школой экспедиционного метода того времени.

Целый ряд авторов второй половины XIX в. остановились на освещении населения соседней Буковины, часть земель которой (Хотинский уезд) входила в состав Бессарабии. Среди бытоописателей полиэтничного русино-украинского населения Буковины второй половины XIX – начала XX в. следует назвать труды буковинских исследователей Л.А. СимигиновичаШтауфе^354, Е. Фишера^355, служившего в австрийской жандармерии, что, кстати, подчеркивает то, что опыт привлечения служилых людей для описания фронтирных территорий был присущ не только Российской империи^356. В списке следует назвать австрийского историка и этнографа Раймунда-Фридриха Кайндля (Kaindl)357. Немало сделал для изучения буковинских русинов-украинцев Г.И. Купчанко^358 и др.

Во второй половине XIX в. значительный вклад в изучение населения Бессарабии продолжали вносить научные организации Украины и России. Одесским обществом истории и древностей в бессарабских селах была распространена программа, способствовавшая целенаправленному накоплению этнографических материалов. Информаторы на местах, особенно учителя и священники, оказали в этом значительную помощь. Они прислали обществу 32 рукописи с описанием конкретных населенных пунктов^359. Часть из них касалась характеристики молдавских сел, среди которых были и села со смешанным проживанием молдаван и русинов. В девяти случаях описывались украинские, в трех – немецкие, болгарские и гагаузские поселения^360. В рукописях затронуты вопросы происхождения бессарабских русинов и их сел, приведены примеры, свидетельствующие о миграциях и ассимилятивных процессах. Достаточно детально была освещена материальная культура – жилища, орудия труда, одежда.

Среди важных этнографических источников того времени необходимо упомянуть молдавскую, украинскую, русскую прессу и периодику. Обращают на себя внимание «Кишиневские епархиальные ведомости» (КЕВ) – первый журнал Бессарабии, начавший издаваться в крае еще в 1867 г. В 60-70-е гг. в нем было напечатано более 50 этнографических статей. Из них молдаванам было посвящено 35, русинам и малороссам – 7, болгарам и гагаузам – 7, цыганам – 1 статья. Ценность их заключается в том, что все они написаны по одному плану, что позволяет проводить сравнительный анализ. Однако степень их насыщенности этнографическим материалом различна. Информацию присылали, как правило, сельские учителя и священники, хорошо знавшие свой приход и его нравы.

Интересные этнографические наблюдения помещались на страницах «Русского архива»361, «Журнала Министерства народного просвещения»362 и многих других периодических изданий. В целом периодическая печать изучаемого периода внесла весомый вклад в расширение этнографических знаний об истории и традиционно-бытовой культуре населения современной Молдовы, в том числе украинцев.

Новый этап в истории изучения русинов и украинцев Бессарабии наступил в конце XIX – начале XX столетия, когда появились обобщающие работы, а сама этнографическая наука вступила в фазу теоретического осмысления накопленного ранее материала.

Распространению исторических и этнографических сведений, в том числе о русино-малорусском населении края, в последние десятилетия XIX – первые десятилетия XX в. продолжала способствовать периодическая печать края^363.

Интересная информация встречалась и в журналах «Юг», «Киевская старина», «Живая старина», «Журнал Министерства народного просвещения», «Исторический сборник» и других изданиях. Материалы по украинской этнографии можно встретить и на страницах «Бессарабских областных ведомостей» (с 1873 г. – губернских). Описанию русино-малороссийского населения края был посвящен ряд статей в «Записках Императорского общества сельских хозяев Южной России»364.

Государственные реформы, развитие науки и техники, появление народничества и национального движения в Украине способствовали изданию в конце XIX – начале XX в. различных пособий, в которых содержалась информация по русино-малороссийскому населению Бессарабии. Появление в этот период работ С. Потоцкого^365, Н. Могилянского^366, К. Крамаренко^367 и др. послужило зарождению этнографического краеведения – отдельного направления в изучении края. В их работах представлены в том числе описания русинов и малороссов края.

Оригинальные сведения об украинцах Бессарабии принадлежат еще одному краеведу, ученому, педагогу П.Д. Драганову. Наиболее известен он работой библиографического характера «Bessarabiana»368. Кроме опубликованных трудов сохранились и его ценные рукописные материалы. Особый интерес представляет записка «Народонаселение Бессарабии»369. Украинцев, проживающих в разных частях Бессарабии, Драганов разделял на малорусов, населяющих Бендерский, Аккерманский и Измаильский уезды, и райков, или, по-молдавски, райлян^370, заселявших «почти сплошь Хотинский и отчасти Сорокский уезд, где их насчитывалось 193 738 душ»371.

П. Драганову принадлежит заслуга еще и в том, что он, говоря о переселенцах в веротерпимую Бессарабию из Украины, констатировал принадлежность части из них к религиозным сектам, в том числе по национальному признаку – вопрос, который до сих пор слабо изучен. Так, по словам исследователя, если некрасовцы, липоване представляли собой староверов «чисто великорусского типа и речи, то молокане, штундисты – преимущественно “малороссов”»372.

К обобщающим трудам следует отнести исследования краеведческого характера П.А. Крушевана^373. По его утверждению, русины Бессарабии, которые говорили на немного отличном от малорусского языке, составляли часть огромного племени; определенная их доля проживала в крае еще до прихода Драгоша – первого господаря Молдовы.

В книге снова упоминается о переселении части русинов из Украины и Волыни в Хотинский уезд в конце XVI – начале XVII в., во время Унии и в период правления Александра Дуки (вторая половина XVII в.). Ареал расселения украинцев, по Крушевану, охватывал «почти все селения Хотинского и некоторые припрутские селения Белецкого уезда, преимущественно северной его части»374.

Появление на территории Бессарабии земских организаций способствовало возникновению еще одного местного научного центра – Краеведческого музея (1914), который вместе с Бессарабским статистическим комитетом осуществлял руководство сбором и распространением этнографических знаний, в том числе и по материальной культуре полиэтничного населения края, включая украинское^375.

Среди тех, кто внес весомый вклад в исследование этнографии Бессарабии, следует назвать П.А. Несторовского – человека разносторонних интересов, впервые осуществившего попытку комплексно осветить культуру и быт бессарабских русинов, используя накопленные в литературе сведения и собственные наблюдения. В своих работах исследователь детально остановился на их происхождении и расселении в Бессарабии, подчеркнув автохтонность части из них. Он впервые уделил большое внимание всегда сложным и актуальным вопросам этнической истории, миграционным и ассимилятивным процессам, этнокультурным взаимосвязям. В работах этнографа заметна попытка высветить характер и стереотипы поведения бессарабских русинов, которых он сравнивал с жителями центральных районов Украины и молдаванами. Значительные усилия П.А. Несторовский приложил также к описанию обычаев и обрядов бессарабских русинов, их праздников, музыки, танцев, фольклора, культуры повседневности^376. Автор отмечал нехватку учебных заведений и выступал за открытие новых^377.

В конце XIX – начале XX столетия выходят в свет различные справочные издания с информацией об этническом составе разных регионов России, в том числе и Бессарабии. В качестве примера можно привести энциклопедию «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества»378. Авторы и составители работы придерживались точки зрения об автохтонности малороссов – русняков/русинов^379, обратили внимание на миграцию в край малороссов. Говоря о землях Херсонщины, граничащих с Бессарабией, они подчеркнули, что «в этом районе малоруссы живут в близком соприкосновении или даже вперемешку с молдаванами. Молдаванин здесь говорит по-малорусски, нередко сам себя называет малорусом, малорус же <…> позаимствовал у соседа то, что наиболее подходит к его обиходу поселянина при местных условиях жизни»380.

В книге освещаются особенности традиционно-бытовой культуры украинского населения. Отмечается культурная диффузия и консервация отдельных сторон народной жизни (раскраска печей, как в Карпатском регионе и в Подолии, и т. п.).

Подобного рода обобщающие работы в конце XIX в. были очень важны и необходимы в деле распространения этнографических сведений и знаний. Содержащаяся в вышеназванных трудах информация по этнографии украинцев Бессарабии сохраняет научный интерес и сегодня.

В тот же период публиковались многочисленные работы бессарабца Л.С. Берга. Особое внимание привлекает его работа, о которой уже велась речь выше, – «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство»381. Книга была рассчитана на широкую аудиторию и подробно знакомила читателя с этнографией народов, проживающих в крае. Берг уже унифицирует названия местного населения: «Сами себя наши малорусы называют руснаками или руськими. Малорусы населяют сплошными массами преимущественно северную часть Хотинского уезда, занимая 112 сел, кроме того, в 22 селах они живут совместно с молдаванами»382.

Автор подробно останавливается на расселении «малороссов-украинцев», обращая внимание на места миграции, в том числе представителей украинского казачества^383. Он же составил десятиверстную этнографическую карту края^384. В ней исследователь тоже связывает единым этническим именем украинцы русинское и малороссийское население края^385.

* * *

Объем раздела не позволяет подробно представить накопленные сведения об истории изучения украинского населения Бессарабии. И все же даже упомянутые выше позволяют сделать ряд выводов:

1. В этнографическом изучении бессарабских украинцев прослеживаются следующие этапы:

а) первая половина XIX в. – период становления этнографической науки, характеризующийся эпизодичностью в сборе сведений по этнографии украинцев края;

б) 60-80-е гг. – время этнографических экспедиций и появления специальных работ по этнографии народов Бессарабии;

в) 90-е гг. – первые десятилетия XX в. – период появления обобщающих трудов по этнографии, повышения уровня обобщения накопленного материала.

2. Значительную помощь в накоплении, анализе и распространении этнографических знаний об украинцах Бессарабии оказали русские и украинские исследователи, к которым во второй половине XIX в. присоединились также и местные краеведы.

Этнографические материалы, которые печатались в общедоступных популярных и периодических изданиях, наряду с энциклопедическими работами обобщающего характера, способствовали распространению этнографических сведений, в том числе об украинцах Бессарабии.

3. Анализ результатов этнографических исследований говорит о том, что русины и малороссы, на которых обращается внимание в источниках, были двумя этническими группами украинского населения Бессарабии. Первая группа, русины, – коренные жители этой территории. Другая группа, малороссы, – более поздние переселенцы из Украины, особенно из Подолии и Галиции.

4. По большинству культурно-бытовых признаков украинцы Бессарабии тяготеют к двум этнографическим районам Украины – Карпатам и Подолии. Можно утверждать, что рассмотренные аспекты материальной и духовной культуры, присущие украинцам Бессарабии, являются общеукраинскими – с некоторыми локальными особенностями.

5. Распространению украинской идентичности в крае способствовало включение Бессарабии в границы России и оторванность русинов края от своих соэтников, находящихся в границах других государств. Серьезное воздействие на украинизацию населения сыграли инструменталистские рычаги, включавшие малороссов, к которым в конце века стали относить бессарабских русинов, в состав русского этноса. Это привело к тому, что к концу XIX в. число русинов в крае, по крайней мере в официальных документах, сокращается^386.

6. Распространению украинской идентичности способствовали миграционные волны из Подолии и других областей Украины, в которые были вовлечены как мирные землепашцы, так и боевое крестьянство – украинские казаки^387.

7. Одним из наиболее действенных механизмов, способствующих аккультурации русинского населения в общеукраинское культурное поле, было включение Бессарабии в процесс буржуазных реформ и создания общероссийского сельскохозяйственного рынка, что сказалось на формировании украинской буржуазной нации, в том числе ее интеллигенции, а следовательно, и активизации распространения украинской идеи на рубеже веков и в первые десятилетия XX в.

8. Длительные межэтнические контакты украинцев и молдаван, проживавших на одной территории, способствовали формированию различных этнокультурных взаимовлияний. В условиях количественного преобладания молдавского этноса доминирующей была тенденция поступательной ассимиляции украинцев молдаванами (с отдельными обратными примерами), что привело к сокращению первоначально занимаемой ими территории, изменениям в языке, одежде, этническом самосознании.

9. Середина XIX в. – это революционные события в Австрии, в которые активно вмешивается Россия. На волне этих событий и клубка австро-польско-венгерских противоречий начинает активизироваться восточнославянское население Галиции: оно оказывается в фокусе интересов названных стран как фронтирная составляющая, которой пытаются манипулировать. Так, Галиция второй половины XIX – начала XX в. представляла собой территорию развития двух направлений: русофильского и украинского. Оба имели своих идейных вдохновителей и последователей.

В этот период и Россия активизирует свое внимание к русинскому населению своих окраин. Напомним, что согласно официальной государственной концепции малороссияне тоже относились к русским. Это привело к появлению ряда работ, направленных на освещение разных сторон жизни русинов Закарпатья и бессарабской окраины России.

10. Бурление и противостояние русофильства и украинофильства в Украине, Венгрии, Словакии, Румынии, Польше, характерное для второй половины XIX – начала XX в., в последующем разгоралось и затухало в ходе дальнейших исторических событий. Оно продолжает резонировать и сегодня. Украинское население современной Молдовы попадает под влияние названных направлений.

К вопросу о русинской идентичности на границе трех империй

Из вышеприведенных примеров становится видно, что часть авторов, описывающих жизнь и быт русинов, находилась на пророссийских позициях (А.С. Афанасьев-Чужбинский, П.А. Несторовский, Г.И. Купчанко и др.). Отражая идеи великороссийской концепции, они одновременно не смогли повлиять на формирование общественной мысли, направленной на поддержание русинства. Русинство Бессарабии и Северной Буковины, попав под общероссийское воздействие, испытывало общий резонанс от процессов, протекавших в среде малороссийского массива населения.

Русины русского фронтира Бессарабии и Северной Буковины испытывали серьезное воздействие со стороны двух составляющих. В качестве первой можно назвать мощные примордиальные реалии в виде аккультурационных и ассимилятивных процессов в среде русинского населения, импульс к развитию которых поступал со стороны восточнороманского населения, чему в немалой степени способствовало единоверие и поиск русинским населением духовного единства с родственными по религиозным воззрениям, наиболее близко проживающими молдаванами.

Вхождение Русской Буковины и Бессарабии в состав Российской империи, непосредственная контактность с родственным, тогда малороссийским, сообществом и, наконец, государственная политика, направленная на унификацию этнического образа малороссов с великоросским сообществом в немалой степени способствовали стиранию этнической обособленности русинского самосознания в Бессарабии. В ходе буржуазных реформ самоидентификация русинов края развивалась в интеграционной связке с капитализирующимся и украинизирующимся во второй половине XIX в. населением малороссийских земель, на что начинают обращать внимание авторы конца XIX – начала XX в. Причем эти процессы аккультурации в среде местного русинства шли в двух направлениях в сторону прежде всего молдаванизации, а также украинизации (В. Бутович^388, Л. Берг^389 и др.)

Напомним, что еще в начале XIX в. единство взглядов на религиозную идентичность превалировало в сравнении с иными видами идентичностей. Как справедливо отмечает И. Буркут, «многие буковинцы были выходцами из смешанных семей и владели как минимум двумя языками – их национальное самосознание отличалось определенной размытостью, нечеткостью. Над ним, как в Средневековье, доминировало конфессиональное сознание. А общее для восточнороманского населения Буковины православие традиционно называлось здесь “волошской верой”. Отсюда и самоназвание “волохи”, содержащее не столько этнический, сколько конфессиональный смысл. Его рьяно поддерживали священники-румыны, которых назначали в этносмешанные села с целью румынизации славян»390. Кстати, при работе в экспедициях в украинском Буджаке автору не раз приходилось убеждаться в аналогичной практике украинских властей, назначающих в болгарские приходы священников, окончивших Львовскую духовную семинарию. Но это к слову…

Авторы специально не касаются этнических процессов, имевших место в Цислейтании, поэтому проблемы закарпатских русинов, их собратьев из Славонии и других регионов в данном контексте не затрагиваются.

Возвращаясь к сказанному выше, можно утверждать, что длительность совместного проживания на одной территории, а также религиозные миграции, особенно усилившиеся после Брестской унии 1596 г., способствовали участию русинов в этнической судьбе соседних народов: молдаван, румын и поляков. А последние в свою очередь не могли не оказывать влияния на русинское население. Обобщая выводы, сделанные многими авторами XIX – начала XX в. (А.С. Афанасьевым-Чужбинским, П.А. Несторовским, Л.С. Бергом), можно констатировать, что русинское население, попавшее под влияние восточнороманского компонента, в частности, оказалось в значительной степени подвергнуто ассимилятивным процессам. Дополняя данное утверждение, следует также констатировать, что русинское население Бессарабии и Буковины второй половины XIX – начала XX в. оказалось в значительной степени подвержено процессам украинизации.

Этот процесс многократно проявлялся через активную миграцию в Бессарабию в указанный период населения из регионов Украины. В ряде исследований В.С. Зеленчука^391 и В.М. Кабузана^392 отмечается увеличение численности украинцев края, интенсивно заселяющих Бессарабию на протяжении XIX в., что особенно усилилось во второй его половине. Дополнительным фактором выступало расселение в Бессарабии XIX в. украинского казачества, прежде всего на юге.

В немалой степени распространению украинской идентичности среди русинского населения Северной Бессарабии и Буковины способствовали контакты русинов с жителями малороссийских территорий. Спасаясь от безденежья, русины отправлялись на заработки (фальчи), в частности в Подолию, Волынь и другие регионы Украины.

Тесному культурному малороссийскому влиянию способствовал такой региональный промысел русинов, как извоз. П.А. Нестровский в конце XIX – начале XX в. оставил красочное описание быта русинов-фальчевников: «В таком обозе есть что-то старинное, чумацкое. Для полноты картины недостает только чумацких волов, которых буковинцы и другие русины для таких длинных поездок никогда не берут, заменяя их лошадьми»393. Для волов в Бессарабии не хватало земли для выпаса. Заставляла от них отказаться и их природная медлительность, непозволительная при перевозке скоропортящихся товаров, производимых в Бессарабии, в отличие от способных сохраняться долгое время, которые обычно перевозили украинские чумаки. Разбиваясь на мелкие группы, фальчевники разводили костер, на котором готовили «всегдашнее вечернее блюдо простолюдина-бессарабца – мамалыгу <…> Спят тут же у повозок на голой земле, даже в дождливую пору»394.

Возвращаясь к вопросу этнической идентичности населения Западной Украины, следует отметить следующую ее особенность: вплоть до настоящего времени там имеет место сочетание двуединого явления: борьбы за украинскую идею и отстаивание русского начала. И то и другое направление находили и продолжают находить своих сторонников^395. Феномен западноукраинской идентичности не может изучаться в однополярном измерении. Неправильным будет подобный подход и в отношении русинства, которое продолжает сохранять множественную этническую идентичность.

Тема этнической идентичности населения, проживающего на пограничье восточнославянского мира, до настоящего времени выступает проблемой не только научных дискуссий, но и серьезных политических комбинаций, что, безусловно, характеризует вовлеченность в процесс формирования национальной идентичности конструктивистского начала, с одной стороны, и инструменталистского – с другой.

При этом сомнительной представляется попытка отдельных молдавских историков идеализировать идею о возрождении общерусского сознания в среде современного украинского сообщества в Республике Молдова. Речь идет о П.М. Шорникове^396 и его идейном воспитаннике С.Г. Суляке^397, – современных продолжателях дела Я. Головацкого и Н.И. Ульянова в Молдавии. Как раз в данном случае речь идет о течении, которое сегодня оппоненты характеризуют как «политическое русинство»398.

Современные исследователи справедливо отмечают наличие в настоящее время двух тенденций в русинском движении: с одной стороны – движение народоведов-исследователей, с другой – политическую составляющую современного русинства^399, часто получающего подпитку извне.

В ряде своих работ одному из авторов (В.П. Степанову) приходилось неоднократно подчеркивать близость исторических судеб Бессарабии и Украины. И в данном случае напрашивается сравнение схожести нового мобилизационного толчка, который произошел после развала СССР, дав мощный импульс возрождению украинского и русинского начала в Западной Украине, и не менее показательного эквилибризма молдавской идеи, ищущей опору то в Кишиневе, то в столице самопровозглашенной Приднестровской Молдавской Республики.

Русино-украинско-молдавские параллели культуры общежития: трансляция и сохранение этнических ценностей и чувства добрососедства в динамике времени литературного наследия^440

К вопросу о литературных произведениях как об этнографических источниках. Об общих чертах в обрядности проживающих по соседству народов. Добрососедство как ценность, транслируемая писательским пером. Молдавские и русские писатели как трансляторы исторического наследия и культуры украинцев Бессарабии. М.М. Коцюбинский и его «Бессарабский цикл»

К вопросу о литературных произведениях как об этнографических источниках. Необходимо дать некоторые пояснения, почему возникла идея заняться анализом подобного рода источников, а для этнологической науки художественные произведения могут выступать и в качестве дополнительных письменных источников. XIX в. – это время становления и развития этнографической науки, поэтому произведения писателей представляют собой дополнительный ценный и многоплановый материал для науки XXI в. Следует также обратить внимание на слабую изученность наследия мастеров пера в этом своеобразном аспекте. И наконец, еще один момент – писатели представляют собой ту значимую прослойку общества, которая, фиксируя действительность, формирует у читателя ценностные ориентации. Иными словами, писатели и поэты, освещая традиционную культуру народа, способствуют тем самым ее сохранению, воспитывая своим творчеством. Последнее, в частности, очень важно при изучении сохранения этнического самосознания народа и формирования его образа у представителей других этнических образований.

В настоящее время мы уже можем говорить о появлении национальной эстетической культуры, художественной литературы на украинском языке, о развитии национального искусства.

Художественное слово является активной составляющей эстетической культуры – комплексной по своему содержанию^401.

Среди литературных жанров, особо привлекающих внимание, следует выделить дошедшие до нас мемуары, наблюдения писателей-беллетристов, богатое эпистолярное наследие писателей и поэтов XIX – начала XX в. Все эти жанры характеризуются прежде всего тем, что при написании текста их авторы опирались на реальные события, очевидцами которых они являлись.

Характеризуя литературные источники, их можно разделить на несколько категорий:

а) произведения, фрагментарно упоминающие быт изучаемого народа;

б) произведения, непосредственно описывающие его;

в) произведения, освещающие определенные общечеловеческие характеристики (язык, национальная культура, Родина, дом, семья, традиционные занятия и т. п.), ценностные для каждого народа и сохраняющие одновременно свой неповторимый колорит в творчестве любого национального поэта и писателя.

Градацию можно продолжить и далее, условно разделив писателей на жителей края, на побывавших в нем и мастеров пера, ни разу не бывавших на молдавской земле, но писавших о ней.

Наиболее близким к кругу обсуждаемых нами вопросов литературным жанром следует назвать очерк. По определению современных специалистов, очерк находится на стыке художественной литературы и публицистики. Он сохраняет особенности образного отражения жизни, используя средства художественной изобразительности, и в связи с этим приближается к рассказу^402. По мнению исследователя М. Щеглова, «у очеркового жанра есть свои специфические, трудно и лишь отчасти преодолеваемые слабости – отрывочность, малый охват действительности, неизбежная сжатость, локальность. Но у очерка есть такие преимущества, каких нет у многих других видов словесного художества. В нем может соединяться и сюжетный рассказ, и сценка, и статистическая выкладка, и публицистический выпад, и поучение»403.

Художественный очерк может быть весьма многолик, обладая чисто художественной и публицистико-документальной направленностью. Он может быть представлен различными композиционными разновидностями: очерк мемуарного характера, очерк-биография, лирикофилософский очерк, путевой очерк, представляющий самую древнюю разновидность жанра^404. Продолжая список жанров очерка, необходимо назвать этнографический очерк. Думается, он выделился в качестве самостоятельного направления позже, длительное же время составлял часть мемуаров (например, дневник И.П. Липранди) или путевого очерка. Например, путешествуя, тот или иной автор сталкивался в том числе с разными народами, описание которых естественно входило в путевые записки, одновременно не являясь самоцелью. Другое дело, когда автор ставит перед собой задачу осветить определенный обряд или традиционный образ жизни народа. Благодаря специфике жанра (а именно, с одной стороны – художественности, а с другой – публицистичности и фактографичности) такого рода произведение способно четко передать многочисленные психологические, нравоучительные моменты, ценностные у описываемого народа. Очерковость также снимает с автора ответственность за доскональное освещение явления, позволяя выделить лишь наиболее яркие, на его взгляд, черты.

Об общих чертах в обрядности проживающих по соседству народов. Славясь своей полиэтничностью, Пруто-Днестровское междуречье отличалось в XIX в. единым ХКТ, а значит, в определенной степени, сходством ряда элементов традиционной материальной и духовной культуры. В силу этого представляется важным изучать творчество не только писателей, посвятивших свой талант описанию отдельной этнографической группы в крае, например, украинцев, но и тех, кто осветил жизнь соседствующих с ними народов.

Результатом такого рода анализа может послужить выявление общих или частных характеристик того или иного явления материальной или духовной жизни народа, присущего либо большинству жителей полиэтничного края, либо одной из этнографических групп.

Показательным примером подобного подхода выступает анализ обычая «Pe cuptior» («На печь»), нашедшего отражение в творчестве писателей разных национальностей, описавших молдаван и украинцев Бессарабии XIX в.

Положение женщины в традиционном обществе было зависимым от мужчины. До замужества девушка была подчинена отцу, а после свадьбы – мужу. Однако традиционное право, или «волошское право», согласно которому многие века жили молдаване и украинцы Пруто-Днестровского междуречья, предусматривало защиту женщины в случае ее несправедливого оскорбления и незаслуженного унижения. Суть обычая «Pe cuptior» заключался в следующем: если родители юноши не давали согласие на свадьбу или молодой человек сам отказывался от семейного союза, то опозоренная девушка могла выступить инициатором в заключении брака. Придя в дом парня, она забиралась на печь, становясь, таким образом, членом семьи. После этого, вне зависимости от желания, родители жениха посылали сватов.

В своем рассказе «Pe cuptior» классик украинской литературы М.М. Коцюбинский описывает события, протекающие в бессарабском селе, рисуя незыблемое подчинение провинившегося предписаниям обычая.

Подобные сюжеты встречаются и в творчестве классика молдавской литературы А. Матеевича. В одном из его первых рассказов – «Осень»405 – повествовуется о том же обычае. Русская писательница О. Накко, посвятившая описанию этого края и народов, его населяющих, цикл рассказов «Из бессарабской старины», тоже описала подобный случай, произошедший в молдавском селе. Этому посвящен ее рассказ под названием «Волк». Позже украинская писательница А. Сфекела немного по-другому интерпретирует данный обычай в своем варианте «Pe cuptior»406.

Такого рода обычай в XIX в. существовал и на юге Украины^407. Аналогичные свидетельства автору довелось слышать во время экспедиции в украинские села, расположенные в северных и восточных регионах Республики Молдова^408.

Идентичность отношения к женщине, отраженного в традиционном праве у молдаван и украинцев, свидетельствует о длительных межэтнических контактах, подчеркивает общие ценности, сложившиеся на протяжении многовекового проживания на одной территории. Этот факт, в свою очередь, наложил отпечаток на традицию межэтнических браков, наиболее многочисленных у молдаван с украинцами, нежели с другими национальными меньшинствами, проживающими в крае^409.

Добрососедство как ценность, транслируемая писательским пером. Несмотря на совместное проживание представителей разных национальностей, чуткое писательское перо подчеркивало, что в полиэтнической среде сохранялись многие этнические особенности, в том числе специфика одежды, поведения. Даже в небольшом фрагменте – описании В.П. Горчаковым местного базара в Бессарабии 20-х гг. XIX в. – это хорошо видно: «Вся небольшая площадка самого базара и прилегающие к ней улицы были загромождены небольшими, полутемными лавками и пестреющею толпою разноплеменного народа. Тут были молдаване и греки, итальянцы и немцы, болгары и армяне, турки и жиды, малороссияне и русские крестьяне – переселенцы, сохранившие исключительно во всей своей свежести свой наряд и приемы»410.

Такую же многоликую картину увиденного в праздник разнонационального народа с яркой художественной характеристикой можно встретить и в «Счастье, несчастье» А. Вельтмана. В этой же книге содержится впечатление писателя о взаимоотношениях между людьми в Бессарабии: «Приехать из глухого переулка белокаменной Москвы на перекресток брожения и столкновения всех древних народов Азии и Европы и найти их потомков в такой дружбе и согласии очень приятно»411. Как отметила Е.М. Двойченко-Маркова, в «Приключениях, почерпнутых из моря житейского» Вельтман окончательно утвердил найденную им манеру реально-бытового письма, которая порывала со старой традицией нравоописательных романов в русской литературе»412.

Таким образом, анализ творчества мастеров пера позволяет остановиться на еще одной примечательной стороне проблемы – фиксации и трансляции читателю информации о межэтнических отношениях (мире и терпимости), сложившихся в полиэтнической Бессарабии. Демонстрация уровня толерантности, сформировавшегося в народе на протяжении многовековых контактов, зафиксированного и «сфотографированного» творчеством писателя, обладает сильным воспитательным действием.

Описание народа в творчестве писателей можно рассматривать еще по двум характеристикам традиционно-бытовой культуры, условно разделив ее на материальную и духовную.

Описание материальной культуры, а также антропологических характеристик народа, чаще встречается в записках путешественников, в мемуарах, эпистолярном жанре. Объясняется это тем, что данная сторона находится как бы на поверхности, она осязаема и реально видна. Для ознакомления с ней (имеется в виду поверхностного) и выводов требуется не так много времени.

Например, в своем дневнике соратник А.С. Пушкина И.П. Липранди привел описание украинца-долгожителя, которому, по его словам, было около 135 лет: «На вид Никола Истра имел лет шестьдесят, высокого роста, стан прямой, вообще сухощав, с густыми на голове и груди (по обычаю в том крае у малороссов ворот у рубашки не застегивается) волосами, желтовато-седыми, зубы целы»413.

Подобные описания часто включали в себя отдельные яркие характеристики, например, манеру традиционного ношения одежды. Так, в этом отрывке при описании внешности местного русина подчеркивается важная деталь, характерная для традиционного костюма местных русинов XIX в. – расстегнутый ворот рубашки. Последнее наблюдение находит свое подтверждение и в творчестве других литераторов того времени^414.

Следует заметить, что далеко не все молдавские писатели уделяли внимание описанию именно традиционно-бытовой стороны жизни украинцев. Среди тех немногих, кому это удалось, можно назвать Константина Стамати, известного в дооктябрьский период как Стамати-Чуря^415, писавшего на молдавском и русском языках. Воспоминаниям об охоте в Бессарабии посвящена его первая книга, вышедшая в Одессе в 1854 г. В ней автор рассказывает об украинцах, проживавших на юге края, восхищается их фольклором.

Вообще для большинства писателей более характерно описание того или иного факта, события, порой с некоторыми этнографическими зарисовками. Задачей же этнографа является выкристаллизовать их, отделив реальность от художественного оформления того или иного явления.

Молдавские и русские писатели как трансляторы исторического наследия и культуры украинцев Бессарабии. Национальность автора также имеет немаловажное значение, ибо положительно отзывающийся о народе автор другой (к примеру, соседней) национальности создает образ носителей и своей национальности, как бы характеризуя в своем лице мнение своего народа по отношению к описываемому. Конечно, в этом случае нельзя заменить коллективное (народное) представление о соседнем этносе мнением одного человека, даже гениального. Но его влияние на формирование у читателя соответствующего представления об описываемом им народе учитывать необходимо.

В этом контексте при изучении украинского самосознания и конструирования этнических стереотипов важным представляется образ украинца, формируемый в молдавской литературе. Ведь именно он, этот образ, во многом повлиял на представления об украинцах среди читающей массы бессарабцев в целом, и не только среди них.

Творчество молдавских писателей так или иначе затрагивает украинскую тематику – подвиги казаков (Г. Асаки – «Казаки», «Мазепа в Молдавии», Б. Хашдеу – «Гетман Куницкий»)416, любовную тематику (Г. Асаки – «Руксанда Доамна»).

Творчество писателей XIX – начала XX в. отражает две ипостаси образа украинцев. С одной стороны, это земледельческий народ, «мягкий и симпатический», добрый и склонный к меланхолии, этими же чертами наделялись в описаниях и молдаване. С другой стороны, рисуется военная сторона, традиционно присущая украинцам, – казачество, с удальством, силой и бурлящим оптимизмом.

В этом контексте можно привести два примера из творчества классиков украинской литературы – Т. Шевченко и Ю. Федьковича.

Так, в произведении «Гайдамаки» Шевченко несколькими штрихами представил общую судьбу украинского и молдавского народа, не раз совместно выступающего против неприятеля, причем инициативу в этом он вкладывает в уста казацкого кобзаря:

Годі ж, не журиться!

Гарно помоліться,

Братайтеся з нами,

З нами, козаками,

Згадайте Богдана,

Старого гетьмана,

Будете панами,

Та як ми з ножами^417.

Это не только гимн боевому содружеству, но очень тонко представленная сюжетная линия, подчеркивающая общую судьбу и толерантность в отношениях двух народов – украинцев и молдаван (у Шевченко – «ВОЛОХОВ»)418.

В плане характеристики межэтнической толерантности и традиционных занятий населения полиэтничного севера Бессарабии показательным является не менее известное стихотворение украинского поэта Юрия Федьковича «Буковина»:

Гуцул косу несе в росу,

Волох просо сіє,

А українець чорнобровий

Упряг круторогі,

Ореплужить, та співає,

Та молиться Богу…419

По мнению украинского исследователя А.С. Романца, «Ю. Федькович сделал значительный шаг в дальнейшей разработке молдавской тематики в украинской литературе, содействовал укреплению дружественных отношений между украинским и молдавским народами. В условиях Буковины его произведения были особенно актуальны и злободневны»420.

Рассматривая творчество писателя, исследователь справедливо отмечает большую межэтническую контактность между представителями одного социального слоя – крестьянства. Анализируя рассказ «Штефан Славич», литературовед обращает внимание на прекрасные отношения, которые сложились между молдаванами, отказавшимися платить налоги австрийскому правительству, и крестьянами-украинцами, призванными в австрийскую армию и прибывшими в село для наказания непокорных. Исследователь приходит к значимому для нашей темы выводу, подчеркивая, что Ю. Федькович справедливо отразил одну из особенностей психологии буковинского крестьянства, руководствовавшегося не национальными интересами, а интересами своей социальной (крестьянской) среды^421. Это наблюдение очень важно для характеристики нравов, царивших в традиционном полиэтническом сообществе середины XIX в.

Современные гуманитарии-буковинцы (авторы специально обобщили коллег под столь широким термином, ибо среди них имеются представители самых разных специальностей), отмечая специфичность формирования полиэтнического сообщества, длительное время в силу исторических обстоятельств замкнутого, говорят о феномене буковиниз-ма, характеризующегося прежде всего полиэтничным сознанием^422.

В отдельную категорию следует вынести труды писателей, посвященные непосредственно этнографии бессарабцев. Например, этнографические труды Б. Хашдеу, вышедшие в «Одесском вестнике» во второй четверти XIX в.: «Свадьба у бессарабских крестьян», «Предрассудки и колдовства у молдаван», «Суеверия молдавского народа», «Несколько молдавских сказок и преданий»423, А. Матеевича «Очерк молдавских религиозно-бытовых традиций», «Новый год у молдаван» и др.424

В контексте нашего разговора обращает на себя внимание попытка А. Матеевича сравнить этническое восприятие понятия праздника, по-разному понимаемого, как отмечал автор, русскими, украинцами и молдаванами.

«Русское понятие праздника имеет отрицательное значение. Народное сознание отметило этим понятием дни праздные, свободные от обычных работ и занятий. <.. > Совсем другое – малороссийское “свято”.

Это день святой, требующий освящения и, во всяком случае, выделения из ряда остальных. Конечно, это выделение, прежде всего, посредством молитв, а потом и развлечений, главным образом народных обычаев и обрядов, служащих отражением того легендарного облика, который известный праздник приобрел в религиозном восприятии народа. Здесь просвечивает вполне определенная, положительная идея религиозного долга. <…>

Молдавское понятие “сербетоаря”425 признака святости не имеет и в этом смысле является более языческим, чем малороссийское “свято”. Действительно, оно скорее из римского язычества, чем из такого же христианства первых веков, – следовательно, – гораздо древнее “свята”, <.. > у малороссов “свято” предполагает чисто христианское моральное понимание долга, тогда как у молдаван “сербетоаря” – языческо-римское, религиозно-юридическое с элементами принудительности»426.

Признавая спорность некоторых утверждений писателя, нельзя не отдать должное его смелой попытке разобраться в вопросе происхождения названия понятия «праздник». Актуальность такой попытки объяснялась еще и тем, что в XIX в. превалировала такая коллективная ценность, как религиозная идентичность.

Писательское перо обращало на себя внимание и официальных органов. Не случайно основанный правительством Российской империи в 1856 г. специальный комитет для изучения морей и речных артерий государства для описания положения и быта населения исследуемых побережий привлек для реализации этих планов писателей, в числе которых был и А.С. Афанасьев-Чужбинский, писатель-беллетрист. Он оставил после себя ряд популярных в то время произведений, среди которых – двухтомная работа «Поездка в Южную Россию»427.

Особого внимания заслуживает вторая часть его произведения «Очерки Днестра», в которой он осуществил попытку познакомить читателя с различными сторонами жизни бессарабских русинов, именовавшихся им руснаками – по местному самоназванию^428.

Одинаковые географические условия проживания и взаимовлияние культур способствовали развитию у молдаван и украинцев сходных черт. Автор подчеркивал трудолюбие и добродушие молдаван и украинцев. Пытаясь быть объективным, он также указал на ряд негативных сторон, прежде всего на пьянство и какую-то особую страсть к непристойной ругани. Данную информацию можно проверить и по другим источникам того времени^429. Одновременно отмечалось почитание старших младшими, говорилось о высокой нравственности, распространенной в украинских селах Бессарабии. Обращалось внимание на сходные черты и различия в материальной культуре украинцев Бессарабии в сравнении с молдаванами и украинцами Украины. Например, к середине XIX в. в центральных регионах Украины давно исчезли хаты, топящиеся по-черному, не носились женщинами круглый год шубки^430. Имели место и некоторые пережитки в прическе («патлы»), незначительная разница усматривалась им в предметах «малорусского и руснацкого» костюмов^431 – вероятно, жители Хотинского уезда заимствовали от гуцулов широкие пояса, носимые не только русинами (руснаками), но и молдаванами. Руснакские и молдавские девушки носили головной убор – «фес», вышитый золотом, «из-под которого висят пышные косы и стеклярусовые подвески». Тюркское происхождение названия «фес»432 свидетельствует о тюркском влиянии, прослеживающемся в культуре населения Бессарабии XIX в.

Внутреннее убранство хаты бессарабских руснаков также было сходно с молдавским, «в особенности множество ковров и ковриков, прибитых, где только представляется возможность»433.

В «Очерках Днестра» достаточно подробно представлены обычаи, праздники и обряды бессарабских украинцев. Говоря об этом, автор констатировал их значительную вариативность: «что город – то норов, что село – то обычай». Анализ этих особенностей представляет собой тему для отдельного исследования. Сам факт различий в традиционной культуре наводит на мысль о влиянии все той же этноконтактной среды на формирование особенностей традиционной культуры. На ней, безусловно, сказывались определенные миграционные и ассимилятивные процессы.

Важной характеристикой этничности является язык. Язык украинцев Бессарабии, по справедливому мнению автора, представлял собой «особую отрасль малорусского наречия, в которую вошли некоторые молдавские и некоторые турецкие слова (очень мало), но говор малорусский и, как надо полагать, весьма древний, не поддавшийся последующим переменам»434.

Беседуя с бессарабцами, Афанасьев-Чужбинский сделал большое количество записей фольклора. Многие предания, помещенные им в книге, проливают свет на архаические верования народа^435.

Современные этнические культуры прошли сложный путь развития. XIX в. характеризуется еще и активизацией женского начала в социальной жизни, в том числе и в семье. Известно, что в силу хозяйственно-экономического уклада украинская и молдавская семьи характеризовались таким понятием, как малая семья.

Постоянные заботы по хозяйству и, возможно, распространение института малой семьи вели к очень раннему взрослению детей. Писатель отмечал, что «и в образованном сословии, и у крестьянских детей строятся планы относительно будущего, не справляясь с расчетами родителей»436.

В малой семье значительно больше функций перекладывается на плечи хозяйки, многие хозяйственные вопросы решает именно женщина.

В книге А.С. Афанасьева-Чужбинского приводится диалог, ярко характеризующий взаимоотношения между мужчиной и женщиной в традиционном русинском обществе XIX в.

Осматривая окрестности у Днестра, Афанасьев-Чужбинский хотел взять проводника и зашел в первую хату в селе, где оказался свидетелем ссоры мужа с женой, которую передал в своем беллетристическом произведении. «Муж лежал на лавке и держал в руке кнут, лениво им помахивая, а жена, стоя с ухватом у печки, словно в оборонительном положении, говорила скоро и плаксивым голосом – вероятно, какие-нибудь упреки. Приход мой (Афанасьева-Чужбинского. – Прим. авт.) был причиной перемирия». Далее автор рассказывает, что отправил хозяина за водкой, а сам попытался выведать причину ссоры у его жены:

«– Ать, навязался, сам не знает чего! – отвечала она.

– Сердитый такой, что ли?

– Какое, сердитый! Просто смирен как теленок, а известно, дурь пришла в голову.

– Верно, чем-нибудь ты обидела его?

– Ничем не обидела, а вчера был пьян, сегодня захотелось опохмелиться, да нет денег – вот и все.

– За что же привязался к тебе!

– Видите ли, я недавно заработала 2 золота (30 копеек), берегу их на соль, так он требовал хоть на четвертку, а я не дала и не дам.

– И прекрасно делаешь… Только никак он собирался поколотить тебя?

– Собирался-то, собирался, да я ведь тоже неподатлива: скорее грех возьму на душу и отколочу мужа, нежели позволю ему бить меня ни за что, ни про что. Дело другое, коли виновата, перетерпишь, а то я работала, как скотина, загоревала два злота и подай ему опохмелиться» (выделено нами. – Прим. авт.).

Когда вернулся муж с водкой и мир в доме был восстановлен, А.С. Афанасьев-Чужбинский спросил уже у хозяина о причине ссоры.

«– Ать, бабские причуды, – отвечал он, махнув рукою. – Известно, у бабы волос долог, да ум короток.

Хозяйка улыбнулась, но не отвечала ни слова.

– Да в чем же дело? – настаивал я.

– Да как Вам сказать, рассердила меня и только. Вчера сосед пригласил на радостях, что засватал сына, – ну мы и выпили, знатно выпили. Сегодня просыпаюсь – горько во рту, и голова трещит; надо, значит, опохмелиться, а денег нет. Я и вспомнил, что жена заработала 2 злота, и велел ей купить четвертку, хоть осьмушку, наконец. Вот я и рассердился.

– Не купила и не куплю, – отозвалась хозяйка скороговоркой. – У нас скоро соли не хватит, а без соли труднее прожить, чем без горилки».

Тогда мужик попросил Афанасьева-Чужбинского быть судьей и начал:

«– Ведь я хозяин? – обратился муж к жене.

– Хозяин.

– Твой муж и начальник?

– Да.

– Эта хата и все, что в хате, – мое?

– Твое.

– И ты моя?

– Твоя.

– Стало быть, и два злота…

– Два злота мои, потому что я их заработала.

– Да, – заметил я, – и по-моему, деньги того, кто заработал.

Хозяин выпил чарку.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Постойте же, я начну не так. Слушай, жена! Эта хата и все, что в хате – наше?

– Наше.

– И коровы, и овцы, и свиньи, и куры наши?

– Наши.

– Стало быть, и два злота… – сказал торжественно хозяин.

– Мои, потому, что я их заработала.

– Сам черт не столкуется с бабой, как она расходится! – Хозяин ударил кулаком по столу и неожиданно пришел в грозное положение.

– Пусть будет по-вашему. А как же она смела ухватить рогач, когда я хотел постегать ее? Жена ведь должна бояться своего мужа (выделено нами. – Прим. авт.).

– И всегда буду брать рогач и все, что попадется под руку, если ты захочешь бить понапрасну: я уж тебе это не раз говорила. Коли я виновата, разве я защищаюсь? (выделено нами. – Прим. авт.).

– Еще бы защищалась.

– А бить понапрасну не дамся, вот говорю и при этом человеке. Не дамся, не дамся!..

И хозяйка бросила быстрый взор на ухват, смиренно стоявший у печки.

– Стало быть, и нечего думать о водке, пока не поправятся обстоятельства, сказал я (Афанасьев-Чужбинский. – Прим. авт.).

Хозяин покрутил головою.

– Ну, жена, видно, на этот раз надо простить тебя – поди сюда, поцелуемся.

– Как таки целоваться при чужом человеке.

– С мужем-то? С мужем хоть средь базара можно. – И супруги искренно расцеловались»437.

Конечно, на примере одной семейной пары делать выводы о характеристике семейных взаимоотношений целого народа по меньшей мере наивно. В данном случае осуществлена попытка обратить дополнительное внимание на стереотип, закладываемый литературой в представления о конкретном народе. Кстати, подобные взаимоотношения между супругами, где женщина наделяется чертами независимости, рисовал и другой известный писатель, Н.В. Гоголь (достаточно вспомнить его героинь Хиврю из «Сорочинской ярмарки» и Солоху из «Вечеров на хуторе близ Диканьки»).

Необходимо также обратить внимание на то, что образ женщины, доминирующей над мужчиной, был наделен в художественных произведениях определенными сатирическими чертами.

Современные украинские этнологи также выделяют у украинцев два начала: женское – земледельческое и мужское – военное, казачье, с походами, полукочевым бытом и т. п.438

Вероятно, такой сильный гендерный образ женщина приобрела именно в условиях доминирования мужского казачьего начала, когда мужчина долгое время находился в ратных походах. Таким образом, длительное отсутствие мужчины дома привело к усилению прав женщины.

Можно предположить, что в силу традиции женское поведение, воспринимаемое как норма в одних социально-культурных условиях, представляется необычным и неестественным в других.

Доминирование мужчины-хозяина – мужа, главы семейства (см. текст, который приводится выше) начинает проявляться когда мужчина дома, работает с землей и не отлучается надолго от семьи. И то порой женщина была согласна принять наказание только в том случае, если признавала свою вину.

Другой писатель XIX – начала XX в. П.А. Несторовский, говоря о положении женщины в традиционной русинской семье, обратил внимание на патриархальность, прочно сохранившуюся в русинской семье и ставившую русинку в полную зависимость от мужа: «она его помощница, но отнюдь не равноправный спутник жизни». Хозяйкой дома женщина могла стать лишь в случае утраты своего мужа, при малолетних детях. Причем, как отмечал П.А. Несторовский, ее авторитет как матери стоял не так уж высоко. «Случаи неповиновения ей, особенно со стороны взрослых сыновей, готовых смотреть на мать как на юридически неполноправное лицо, бывают нередки»439.

Дочь, по его словам, не была уравнена в правовом отношении с сыновьями, что практически исключало наследование ею земли. Лишь воля отца «может наделить ее родовым имуществом в виде земельного наследства», что, впрочем, нередко нарушалось сыновьями после смерти родителей^440.

В целом с этнографической точки зрения литературное наследие писателя-беллетриста П.А. Несторовского, автора книг и брошюр о местных украинцах, представляет большой интерес для современных исследователей, использующих их и сегодня в качестве серьезного научного источника. Традиционно-бытовая культура местного украинства затронута в его работах более глубоко и подробно, нежели у А.С. Афанасьева-Чужбинского. Приводится периодизация времени проживания украинцев в крае, раскрываются особенности, отличающие приднестровских русинов от буковинских, обстоятельно описываются элементы материальной и духовной культуры народа. Помимо собственных наблюдений этот автор уже использует наработки предшественников, что превращает его труд в легкочитаемое научно-популярное произведение, излагаемое в художественной форме.

Характерной чертой, присущей этнографии XIX столетия, было то, что практически все исследователи того времени обращали свое внимание на описание так называемого «типа» изучаемого народа. Это понятие включало в себя описание внешности, телосложения, характера, поведенческих стереотипов и т. п.

Не обошел это своим вниманием и П.А. Несторовский. Говоря о народном характере русинов, он отметил много общего и родственного «с нашим малорусским», подчеркнул особенности и специфику буковинских и поднестровских русинов^441. Например, знакомя читателя с двумя отнюдь не абстрактными «русинскими типами» – мужчиной и женщиной, стариком Иваном Гачжулою и бабой Параскою, образно представленными в другой его книге – «На севере Бессарабии», Несторовский создает картину жизни двух личностей, привлекших его внимание^442. Вполне возможно, что их описание и отразило некоторые черты, присущие русинам Бессарабии. В то же время, на основании их описания никак нельзя судить о русинах в целом.

При рассмотрении этнической специфики в условиях инонационального окружения важную роль играют сведения о влиянии общества на личность, о традиционных нормах поведения в семье и коллективе, воспитании детей, об общих и особенных чертах в материальной культуре русинов, их традиционных занятиях и т. п. Эти аспекты также присутствуют в творчестве писателя. Не обходит он своим вниманием и язык местных украинцев^443.

Еще одним важным направлением в анализе творчества П.А. Несторовского следует назвать его сборник фольклора «Материалы по этнографии бессарабских русинов»444.

Книги П.А. Несторовского были одними из первых и наиболее полных, обобщающих работ о бессарабских русинах. Выход в свет монографии «Бессарабские русины» не остался незамеченным, о чем свидетельствует рецензия на нее А. Яцимирского (1905)445 – автора более 200 крупных народоведческих работ, многие из которых не потеряли своего научного значения до сих пор.

Оценка заслуг П.А. Несторовского в деле этнографического изучения русинов Бессарабии вышеуказанным рецензентом была явно занижена, может быть, отчасти потому, что А. Яцимирский ошибочно недооценивал работы предшественников П. Несторовского и другие материалы, на которые опирался автор в качестве этнографических источников.

Практически все писавшие об украинцах и молдаванах подчеркивали терпимость, присутствовавшую между этими двумя народами, сходство не только в ряде элементов традиционно-бытовой культуры, но и во внешнем облике, характере, привычках. Все это свидетельствует о длительности межэтнических контактов, глубине взаимопроникновения культур, складывании в веках самосознания народа в условиях иноязычного окружения и общежития.

М.М. Коцюбинский и его «Бессарабский цикл». Несмотря на ограниченный объем, нельзя не сказать несколько слов о творчестве классика украинской литературы Михаила Михайловича Коцюбинского.

Несколько лет проживания в Бессарабии оказались чуть ли не самыми плодотворными в его творческой судьбе. В результате родился так называемый «Бессарабский цикл», включающий одиннадцать очерков и рассказов. Специалисты разделяют их на три группы^446. В первую входят три рассказа «Для общего блага», «Пе коптьор» и «Ведьма», в которых представлены жизнь, быт и обычаи молдаван. Они интересны тем, что напоминают украинскую повседневность. Верно подметил К.Ф. Попович при анализе рассказа «Ведьма»: «Все, о чем говорится в рассказе Коцюбинского, в полной мере напоминает реалии и колдовство, которые мы встречаем в творчестве Н.В. Гоголя. В этом контексте обращают на себя внимание и записки румынского ученого А. Богдана, который в 1910 году в своих комментариях к поэме М. Еминеску “Упыри” говорил, что в этом произведении и у “Вия” Н. В. Гоголя немало общего»447.

Во вторую группу включены рассказы, в которых героями являются жители Бессарабии – выходцы из Украины: «Отомстил», «На крыльях песни», «Дорогой ценой», «Посол черного царя», «По-человечески». В данных произведениях можно проследить адаптацию переселенцев, их ценностные ориентации, выделить, по возможности, специфику, отличающую их от других бессарабцев. Как много полезной информации может получить этнограф даже при анализе небольшого отрывка из рассказа «Посол черного царя»:

«…Однажды мне пришлось проезжать через небольшую “руснацкую” деревню. Уже сама деревня мне страшно понравилась – вся в садах, над ручейком, с покосившимися лачугами первых переселенцев, бежавших от барщины, и с более богатым жильем их потомков – домиками, которые, окружив лачуги, расползались из оврага по горам. К тому же и народ красивый, характерный: хлопцы, как молодые дубки, степенные и гордые, идут мимо пана, шапок не ломают; девчата – стройные, как дикие козы; старики – крепкие, жилистые; молодицы – прямо загляденье… Повернул я к «общественной хате» (помещение для приезжих чиновников), вызвал старосту, хвалю ему народ.

– Ничего, – говорит, – хорошая гуцулия…

– Как гуцулия?

– Да это руснаки из других деревень так дразнят нас, оттого, что деды наши убежали от помещиков, откуда-то из Буковины…»448.

Информация такого рода подается живым литературным языком. Она доступна широкому кругу профессионально неподготовленного читателя, получающего возможность больше узнать о случившемся историческом событии, культуре народа, его самоназвании, восприятии соседями, антропологии, традиционных чертах характера.

Возвращаясь к описываемому автором образу, следует отметить, что рисуется добрый, умеющий трудиться и отдыхать молдавский народ, имеющий много общего в своей нелегкой судьбе с русинами и украинцами того времени.

Талант писателя и наблюдательность этнографа-исследователя делают его произведения неповторимыми. Очень емко и живо описал он танец молдаван, словами сумев передать его ритм и бесшабашную удаль молодых:

«Держась за руки, взмахивая ими вверх и опуская вниз – мерно, плавно и непрерывно перебирая ногами и старательно топча ими, как добрые кони на току, молодежь, кажется, не танцует, а делает какое-то важное дело, неспешно и добросовестно выполняет заданную работу.

Туру-туру…та, туру-туру…та! – пронизывает тучу пыли все покрывающий голос трубы… А круг танцует в такт молдовеняске, ноги притоптывают, поднимаются и опускаются руки, мелькают белые платочки в девичьих руках… Пыль, растревоженная десятками танцующих ног, вырвавшись из-под медных подковок, подхваченная танцем, вздымается кверху, кружится, кружится, исполняет СВОЙ ДЖОК…

Вот она совсем закрыла танцующих, а вот вновь, как из-за тучи, показалась цепь парней и девушек и обвила картину светлыми пятнами нарядов, молодыми разгоряченными лицами» (Рассказ «Пе коптьор»).

Подобная картина, откровенно передающая настроение народа, не может оставить читателя равнодушным, вызывая симпатию к, может быть, совершенно неизвестному народу (ведь произведение могут читать не только люди, знакомые с молдавской культурой), способному так непринужденно и самозабвенно предаваться веселью.

Художественная литература, несмотря на низкую грамотность населения, получила несравнимо большее распространение, чем специальная научная, ее влияние на формирование представлений человека об окружающем мире трудно переоценить. Благодаря большему охвату населения не только Бессарабии, но и всей Украины, и России в целом подобные произведения несли в себе огромный воспитательный и образовательный потенциал. Во времена Коцюбинского литература наряду с прессой выступала как один из значимых информационных источников.

Историко-этнографическое изучение литературы важно еще и потому, что писатели порой в литературной форме озвучивают многие проблемы, бытующие в обществе, о которых, по разным причинам, в других источниках говорить не принято. Примером тому может служить проблема родного языка, которую остро чувствовал Михаил Коцюбинский. В одном из своих произведений «Хо», по мнению специалистов, примыкающего к «Бессарабскому циклу» в силу своих идейно-эстетических особенностей^449, он показывает отношение к украинскому языку части национальной интеллигенции:

«Писать мне по-украински на открытке, компрометировать меня! Открытку каждый может прочитать, каждый может увидеть. <…> Я не позволю себя компрометировать…»450.

Приспособленчество, подстраивание под временные, выгодные национальные ценности представителями интеллигенции, будь то украинской, молдавской или русской национальности (не только в дореволюционной России), отличаются от аккультурации в народной среде осознанностью процесса и его последствий. В силу привилегированного положения, настроения интеллигенции, как правило, влияют на сознание широких масс, что в свою очередь приводило и приводит порой к деформации национального сознания народа.

Русское население Бессарабии и Левобережного Поднестровья в описании авторов России XIX – начала XX в

Этапы исследования русского населения Бессарабии и краткий историографический экскурс в изучение русской этносоциальной общности в Бессарабии и Левобережном Поднестровье. Расселение и численность русского населения в Бессарабии XIX в. Освещение русских в трудах И.С. Аксакова. Русский этнограф Н.И. Надеждин. Труды офицеров Генерального штаба. Отражение особенностей русского населения Бессарабии в книге П.Н. Батюшкова. Л.С. Берг. Жизненные перипетии беглецов из русских губерний: рассказ Бессарабца «В припрутских камышах»

Этапы исследования русского населения Бессарабии и краткий историографический экскурс в изучение русской этносоциальной общности в Бессарабии и Левобережном Поднестровье. Условно время изучения русского населения Молдовы можно разделить на ряд этапов:

– 1800–1918 гг, – русский этап в изучении этнографической группы русского населения в крае (этому времени, в силу хронологических рамок нашей монографии, мы уделим особое внимание далее);

– 1918–1944 гг. – межвоенный или еще называемый в литературе «румынский период» в жизни края. В нем можно выделить такое время, как 26 июня 1941 г. – 26 августа 1944 г. – этап фашистско-румынского господства (когда изучению истории уделялось меньше внимания в связи с текущими военными событиями). За 22 года межвоенного времени румынскими властями осуществлялась попытка интегрировать Бессарабию в румынское культурное пространство.

Историческая литература, написанная в указанный период, представляла собой попытку оправдать теорию румынского континуитета, объявляя славян (рутенов/русинов; линован, русских казаков и мигрантов из центральных регионов России) пришельцами на молдавской земле. Среди подобных работ можно выделить труды И. Нистора^451 и И. Болдура^452.

Этот период характеризуется информацией общего порядка о русском населении края. Объясняется это стремлением к избеганию русской проблемы и усматриванием в русском (а точнее сказать – русскоязычном) населении возможных противников румынской власти.

– 1944–1991 гг. – советский этап. В нем можно вычленить 1986–1991 гг. – время «перестройки» в СССР, соответственно в союзных республиках, включая МССР. Этот период характеризуется формированием доминирующего мнения в российской и советской историографии о важности нахождения Бессарабии в границах Российской империи, а позже СССР; различий двух этносов – молдаван и румын и влияния русской культуры и наследия на молдавскую культуру и идентичность.

Все исторические труды советского времени характеризовались принципами пролетарского интернационализма, с вычленением классово-антагонистических противоречий в обществе.

Отдельные аспекты проблемы получили освещение в трудах Я.С. Гросула, И.Г. Будака, В.И. Жукова и др.

Специально этносоциальные сообщества изучались только в трудах советских демографов и этнографов: В. Кабузана, В. Зеленчука, А.Д. Бачинского. На исходе существования СССР успела увидеть свет книга И. Табак, ученицы В.С. Зеленчука.

– 1991 г. – по настоящее время – годы молдавской независимости. Этот период характеризуется двумя тенденциями. С одной стороны, ему свойственны усиление интереса и целенаправленность изучения русского населения края, наряду с представителями других этносоциальных сообществ региона (данное направление реализуют сами представители этноинтеллектуальной элиты нацменьшинств и их коллеги из России). С другой стороны, можно говорить о развитии на новом витке времени румынской концепции межвоенного периода, где русские представлены оккупантами, а официальная история облечена в форму «истории румын», которую изучают учащиеся Молдовы, практически уже тридцать лет^453.

В постсоветский период в отделе национальных меньшинств АНМ, а позже в институте с одноименным названием был создан один из наиболее крупных отделов «истории, языка и культуры русского населения Республики Молдова». О нем и его сотрудниках мы уже рассказали читателю в нашей первой книге из данной серии^454, поэтому повторяться нецелесообразно.

Стоит лишь с сожалением констатировать, что в современной историографии Молдовы сложились несколько направлений, которые так окончательно и не сформировались в единую общегосударственную концепцию. Назовем здесь промолдавское направление. Имея, казалось бы, все теоретические основания для того, чтобы выступать государствообразующей идеологией, данное направление не выработало механизмов для своего идеологического доминирования. Спотыкание произошло в начале 90-х гг., когда часть идейных представителей движения (В. Стати)455 поддержали переход молдавского языка на латинскую графику, тем самым создав условия для унификации молдавского и румынского языков. В последующем молдовенисты отличились тем, что, как их оппоненты румынисты, ставили всевозможные преграды развитию русскокультурного направления в республике, оставив неопределенным статус русского языка (с его формальным обозначением – язык межнационального общения), по сути, отодвинув представителей русскокуль-турной общности от возможности включаться в политическую жизнь республики.

Молдовенизм самопровозглашенного Приднестровья также обрел свои специфические черты. Он, наоборот, стал ориентироваться на русскоязычное население, сведя молдоязычность до формата семейнобытового использования (по принципу: не доволен – езжай в соседнюю Молдову). Таким образом, можно утверждать, что молдовенизм не выработал устойчивой площадки для вариативности этноязыкового выбора, что и привело к определенному дистанцированию от него национальных меньшинств и их самозамыканию на отдельных этапах современности (яркий пример – образование гагаузской автономии). В этом смысле молдовенизм мало чем отличается от румынизма, подчеркивая необходимость всеобщего овладевания государственным языком, неважно как он называется – «молдавский» или «румынский».

Со сторонниками румынской идентичности намного понятнее: они ратуют за восстановление исторической справедливости и скорейшее включение Бессарабии и, по возможности, Левобережного Поднестровья (а можно и без него) в состав Великой Румынии.

Что касается национальных меньшинств Республики Молдова, то они за годы независимости оказались значительно идеологически обработаны и из массы русскокультурного населения были разбиты по этнокультурным интересам, с соответсующими чаяниями их этнорегиональных элит, что еще больше затрудняет интеграционные механизмы в их среде, превращая представителей национальных меньшинств в маргинальную массу, мечущуюся между этнокультурными ценностями своей этничности, языковыми приоритетами в обществе и исторической памятью русскокультурного наследия.

Исходя из представленных этнополитических ориентиров и колебаний вокруг них, в республике сложилась соответствующая историография по рассматриваемому вопросу. Представим несколько штрихов для ее характеристики.

Следует отметить, что благодаря централизации интересов в изучении русского населения в отдельном научном подразделении – Институте национальных меньшинств (позже – межэтнических исследований) АНМ выделились труды Ивана Антоновича Анцупова. В советский период он больше специализировался на аграрной истории, а в постсоветское время сосредоточил свое внимание на изучении истории русского населения в Бессарабии и Левобережном Поднестровье. Его труды «Русское население Бессарабии и Левобережного Поднестровья в конце XVIII–XIX в.» (Кишинев, 1996); «Казачество Российское между Бугом и Дунаем: Исторический очерк» (Кишинев, 2000); «Русские на Очаковской земле. Исторические очерки» (Кишинев, 2003) считаются классическими в современной историографии вопроса о русском населении края.

Говоря о молдавских коллегах, нельзя не назвать глубокое исследование Н.В. Абакумовой-Забуновой «Русское население городов Бессарабии XIX в.» (Кишинев, 1996). Здесь же следует обозначить многочисленные публикации коллег по культуре старообрядчества Н.С. Душаковой, Д.И. Латышева, А.А. Болученковой, Т.В. Зайковской, А.А. Маголы и мн. др. Подробнее современная историография старообрядчества в Республике Молдова представлена в публикации А. Пригарина^456.

Следует обозначить такие труды коллег из Южной Украины – Одесщины, как книга А.А. Пригарина «Русские старообрядцы на Дунае: формирование этноконфессиональной общности в конце XVIII – первой половине XIX в.» (Одесса, 2010); коллективная монография «Буд-жак», подготовленная под редакцией группы одесских коллег А.И. Киссе, А.А. Пригарина, В.Н. Станко (Одесса, 2014).

Большую работу по популяризации исторической памяти, связанной со старообрядчеством, осуществляют представители старообрядческих общин Молдовы. Из-под их пера вышло несколько книг, освещающих историю старообрядчества края, ее видных персоналий, другие аспекты культурного наследия этой этноконфессиональной общности: Коркина А., Донцов П., Николаев Д. Древность вечно живая (Кишинев, 2002); Донцов П., Николаев Д. Третий лик (Кишинев, 2007) и др.

В постсоветские годы вышли многочисленные публикации о русском населении Левобережного Поднестровья и политике русских властей в XIX в., подготовленные историками П.М. Шорниковым, Н.В. Бабилунгой, В.А. Содолем^457 – преподавателями Приднестровского государственного университета имени Т.Г. Шевченко. Их вместе с коллегами из Кишинева В.Н. Стати, В.Ф. Степанюком, С.М. Захарией и мн. др. можно отнести к сторонникам молдовенистской концепции, направленной на подчеркивание самобытности молдавского народа^458. В числе подобных работ следует отдельно выделить книгу В.Н. Стати «Молдавия и Россия. Исторические связи и сотрудничество» (1480–1818)» (Кишинев, 2017). Данная книга важна тем, что в новом формате исторического развития российско-молдавских отношений двух независимых государств осуществлена попытка возрождения научного направления, появившегося в Советской Молдавии и ориентированного на изучение исторических и культурных связей между двумя государствами. Подобная, если так можно выразиться, традиция, получив основу в дореволюционное время, на котором мы остановимся более подробно ниже, продолжилась в советский период, оставив немалое и разноплановое наследие^459. Собственно наша монография продолжает развивать данное направление. Этому же вектору посвящена недавно вышедшая в свет книга В.И. Цвиркуна и Ф.М. Мухаметшина «Память поколений. Исследование российско-молдавских исторических связей на территории Молдовы» (Москва, 2020); исследования В.И. Цвиркуна: «Димитрий Кантемир. Страницы жизни в письмах и документах» (Санкт-Петербург, 2010), «Соратник Петра Великого. История жизни и деятельности Томы Кантакузино в письмах и документах» (Санкт-Петербург, 2015); монографии В.П. Степанова «Грани идентичностей» (Кишинев, 2010), «Этнополитическое конструирование гражданской идентичности на двух берегах Днестра (1989–2014 гг.)» (Москва; Тирасполь, 2015); «Русский Конгресс действует» (Кишинев, 2018); книга Мухаметшина Ф.М. и Степанова В.П. «Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего. Очерки постсоветского времени 1991–2020» (Москва, 2021) и др.

Разговор был бы односторонним, если не упомянуть современные труды, авторы которых избегают или обвиняют не только русские и советские власти в судьбе края, но и предъявляют претензии к русскому населению региона.

Можно утверждать, что подобного рода работы в основной своей массе выходят из-под пера адептов теории румынизма. Назовем среди них труды таких авторов, как И. Ожог, И. Шаров, И. Гуменый, И. Цуркану и мн. др.460 Сегодня можно сказать, что подобная интерпретация прошлого представляет собой официальную позицию АН Молдовы, которая, правда, в настоящее время находится в «бесстатусном положении»461.

Кстати, в современной России также имеются сторонники румынской идентичности молдаван. Среди работ такого рода укажем уже обозначенные в данной книге труды О. Грома.

Большую работу по изучению прежде всего настоящего положения русского населения Республики Молдова осуществили сотрудники Института этнологии Российской академии наук. Здесь следует указать на труды Л.Н. Чижиковой^462, Л.В. Остапенко и И.А. Субботиной^463, М.Н. Губогло. Последний, наряду с исследованием проблем гагаузского населения, уделял немалое внимание роли русского языка в регионе^464.

Серьезную работу по изучению старообрядчества осуществляют российские исследователи И.В. Поздеева, Н.В. Литвина, О.Б. Харитонова и др.

Завершая краткую характеристику историографического и этносоциального положения в республике, можно констатировать, что страна разделена не только на сторонников прорумынской и промолдавской идентичностей. На них накладываются еще и региональные идентичности юга республики, в частности АТО Гагаузия и заселенного большинством болгар Тараклийского района, а также самопровозглашенного Приднестровья, где русский фактор, наоборот, возведен в статус государствообразующего при формальном равенстве молдавской и украинской этнолингвистических составляющих.

Расселение и численность русского населения в Бессарабии XIX в. XIX в. в научной литературе Молдовы еще называют «русским». В этом, безусловно, имеется своя логика. Но вот любопытная деталь: при том, что русская политика конца XVIII – начала XIX в. во многом предопределяла судьбу края, а после 1812 г. Бессарабия и вовсе стала частью общерусского пространства, утверждать, что русское население здесь пользовалось какими-то привилегиями или особым положением, было бы неверно. Да и изучалось оно долгое время эпизодически, обычно в общей массе с другими этносоциальными сообществами, проживающими в крае.

Итак, заметки о русском населении края, особенно в первой половине XIX в., носили отрывочный характер. Оседлое русское население многими авторами оценивалось критически, в силу того, что приобретенная у османов территория, находящаяся на окраине империи, притягивала к себе многочисленных беглых, авантюристов и искателей приключений.

По данным В. Кабузана на 1818 г., в Южной Бессарабии находилось уже 16 144 украинцев и 8049 русских. Хотя, по утверждению исследователя, только в 1807–1811 гг. их бежало около 47 000 человек. Часть беглецов ушла за Прут, часть сумела расселиться в разных цинутах Бессарабии, некоторые вернулись обратно, «добровольно или по принуждению»465.

Миграции русского населения в Бессарабию продолжались с разной интенсивностью вплоть до отмены крепостного права (1861). Беглых привлекала свободная земля, отсутствие крепостничества, не последнюю роль играли благоприятные климатические условия.

В.С. Зеленчук привел слова одного из беглых поселян с. Троицкого Бендерского уезда: «Отцы наши вышли в 1828 г. из губерний Курской, Орловской. Теперь мы однодворцы, так сказать, резеши, на родине имели по 4 десятины на человека, а здесь по 30 десятин»466.

В 1807–1828 гг. в крае ощущалось массовое переселение некрасовских казаков из Турции^467. Они основали ряд поселений – Новая Некрасовка, Старая Некрасовка, селились также в городах Южной Бессарабии. Тогда же, в первые десятилетия XIX в., а также на всем его протяжении продолжалась миграция в край старообрядческого населения, создавшего здесь ряд своих поселений: Грубно и Галишовка на Хотинщине, в Оргеевском уезде слобода Старообрядческая. При этом, как справедливо отмечал В.С. Зеленчук, наряду с народной колонизацией имела место правительственная переселенческая политика^468. Противоречивые устремления, с одной стороны, освоить пустующие окраинные земли, а с другой – не превратить край в вольницу для беглых крепостных (а по большому счету, она таковой и являлась), во многом объясняют противоречивую политику в отношении к беглым из центральных регионов Украины и России, которая в разные годы не носила последовательного характера вплоть до отмены крепостного права.

Приток русского населения в Бессарабию и Левобережное Поднестровье продолжался и во второй половине XIX в., правда, с разной интенсивностью. Его спад в середине XIX в. объясняется Крымской войной и отменой крепостничества. Но в пореформенное время разного рода миграции в край усиливаются, и к концу XIX столетия русские уже составляют 123,1 тыс. чел. (6,4 %)469.

В первой половине XIX в. освещение русского населения во многом зависело от государственных интересов и задач, ставившихся перед исследователями, большинство из которых представляли различные интересы государственных структур империи того времени.

Освещение русских в трудах И.С. Аксакова. Мы уже отмечали, что первые описания русского (да и не только русского) населения носили отрывочный, эпизодический характер. В определенном смысле исключением можно назвать наблюдения Ивана Сергеевича Аксакова.

Свои общие впечатления он представил в письмах к родным, где рисуемая им картина предстает в безрадостном виде: «Но чем более наблюдаешь этот край, тем сильнее убеждаешься в его нравственном бессилии. Русские здесь – поколение беглых, враждебное России. Недавно я говорил с одним бородачом-извозчиком и, увидав его бороду, обратился к нему с радостью, как к земляку… Он на приветствие отвечал очень сухо и объяснил, что “черт ли ему в России! Там мы жили под панами, а здесь мы вольные, молдаване и евреи народ добрый, с ними жить можно”. Когда он стал отзываться не совсем ласково про правительство и царя, то на замечание бывшего тут же одного нашего офицера сказал: “Ну что ж, мы царю служим, уйдем для него Турцию населять”. Подобные же речи слышал я и от многих русских. Я спрашивал людей, самых близких к молдаванскому народу, как поступит он в случае вторжения неприятеля в Бессарабию. “Одно только верно, – отвечали мне, – что он не побежит в Россию”. Россия является для них страшилищем, страною холода, неволи, солдатства, полицейщины, казенщины, и крепостное право, расстилающееся над Россиею свинцовою тучей, пугает их невыразимо»470.

Как уже отмечалось, окраинное и недавнее нахождение Бессарабии в Российской империи делали ее по-своему привлекательной для тех, кто искал лучшей доли. Есть еще один немаловажный момент, который, думается, требует пояснения. В то время на стыке веков и империй население Бессарабии особенно остро испытывало потребность приспособиться к условиям повседневности, поэтому ничего удивительного нет, например, в том, что в первое время после 1812 г. немало семей предпочло уйти к османам за Дунай. Страх перед новым, стремление к привычному укладу жизни делали объяснимыми эти поступки.

Возвращаясь к личности И.С. Аксакова, следует напомнить, что он вошел в историографию еще и как крупный специалист по истории раскола^471. Его труды и наблюдения касаются старообрядцев разных регионов России. Но мы сосредоточим внимание на изучении им бессарабских старообрядцев. Его работа называется «Записка о бессарабских раскольниках». В ней он поясняет: «Во исполнение возложенного на меня поручения собрать сведения о настоящем положении раскольничьих дел в Бессарабии, я объездил почти всю эту область и представляю здесь все свои замечания в совокупности»472.

В названной записке Аксаков представил географию расселения староверов как в самой Бессарабии, так и в приграничных районах – «край, прилегающий к Турции, Молдавии и Австрии, служит издавна приютом бродягам всякого рода и местом постоянных сообщений наших русских раскольников поповщинского толка с их заграничными единоверцами»473.

Автор обратил внимание на то, что тайные переходы за границу империи и обратно запретить очень трудно, чему мешала сама природа, давшая, «так сказать у себя приют всем элементам бродяжничества»474. В числе прочих причин, существующих у подверженных смене места жительства, Аксаков указывает, что поселившиеся в Бессарабии «русские беглецы, сохранившие свой вольнолюбивый характер, множество разноплеменных бродяг и рыболовство в устьях Дуная делают Бессарабию вполне удобною для тайных пограничных сношений. К тому же большое число русских и иностранных колоний и пестрота вероисповеданий всякого рода производят как в православных жителях, так и в местных властях совершенное равнодушие к проявлениям тех или других религиозных мнений. Русские раскольники, какого бы ни были толка, называются здесь общим именем линован и даже иногда молокан, а невежество полицейских чиновников относительно значения каждой секты делает их еще более неспособными к особенному скрытому надзору за действиями старообрядцев»475.

Вообще автор выделяет региональные особенности сношений бессарабских линован с зарубежными единоверцами. «В этом смысле следует необходимо отличать Верхнюю Бессарабию от Нижней, или собственно от Буджака, страны придунайской. Раскольники, живущие в первой (знаменитое между ними село Грубно, Хотинского уезда), губернии западные и московское Рогожское кладбище преимущественно избирают для своих сношений Прут и речку Ракитну. Буджак с некрасовцами, с турецкими выходцами, с беглыми из России, Херсонская губерния, вообще весь южный Новороссийский край и Дон направляют свое движение к Дунаю»476.

В записке Аксакова подробно представлены сведения о старообрядческих священниках и о роли их в религиозной мобилизации единоверцев. Однако помимо религиозной стороны старообрядцы осуществляли еще и коммерческие вылазки за границу, конкурируя с местными евреями в контрабандной торговле^477. Автор констатирует: «Невольно убеждаешься, что при ловкости и хитрости, при напряженной бдительности и неутомимых стараниях раскольников, все полицейские меры к преграждению сношений и побегов, так вредных для России, оказываются совершенно недостаточными. Для этого нужен был бы сплошной забор из живых людей с неподкупною честностию; но такая благонадежная ограда, конечно, невозможна, почему и открывается необходимость в каких-нибудь других более существенных мерах»478. Добавим, что в конце своей записки Аксаков попытался внести конкретные предложения, направленные на изменение ситуации в среде старообрядцев. Следует сразу оговориться, что при всей своей патриотичности, предложения Аксакова оказались нерабочими.

В заслугу автора следует отнести его работу по вычленению русских старообрядческих поселений в крае, а также выявлению сложной внутриконфессональной системы взаимоотношений внутри поповского раскола и влияния на общую ситуацию греческого духовенства: «К этому присоединилась и нелюбовь русских к грекам, страх подпасть под зависимость греческого духовенства, наконец, и то, что новая иерархия учреждена была собственно стараниями одних белокриницких монахов, при содействии иезуитов, без участия придунайских раскольничьих старожилов. Эти дунайские старожилы, состоя под турецким владычеством, много отличаются от австрийских раскольников, подчиняющихся непременно более или менее европейскому влиянию и из коих, как известно, некоторые заседали даже в Пражском сейме. <…> Когда поставленный митрополитом архиерей прибыл на Дунай, то Серакёй не признал ни его, ни рукоположенного им попа Онисима; его примеру последовали часть Старой Славы, Каменки и Новой слободы (Новинов). Архиерей же избрал местом пребывания Журиловку, которая приняла его вместе с прочими русскими селениями в Турции»479.

Аксаков демонстрирует целую систему, сложившуюся в старообрядческой среде. Делает он это не с симпатией, но одновременно признает, что «существует крепко организованное в своих частях общество, тесно сплоченное возбужденными извне преследованиями в одно твердое целое, проникнутое ложным, но сильным убеждением и фанатизмом, ежечасно разгорающимся, дружное, не дремлющее и бодро стерегущее каждый удобный для себя случай. Огромные капиталы состоят в его распоряжении, и пожертвования присылаются из самых отдаленных краев России, чему имеется много доказательств в делах Министерства и чему я приведу только два свежих примера. Недавно одна казачка в Уральске, умирая, завещала в пользу кишиневской старообрядческой часовни свое имущество, и деньги, пропутешествовав целый год, достигли наконец верно своего назначения. В прошлом году кишиневская купчиха Пелагея Федорова Пучница, продав все свое имение, с вырученною суммою удалилась за австрийскую границу. У раскольников свой маршрут, своя почта, свой энигматический язык, свои шпионы, своя стража; но все действия их сопровождаются глубочайшею скрытностью, между тем как внешнее их поведение большею частию тихо, смирно, и они редко попадаются в полицейских проступках»480.

В заключение рассмотрения записки И.С. Аксакова хотелось бы привести слова современного исследователя А.А. Пригарина, справедливо отметившего, что о старообрядцах писали многие авторы: И.П. Липранди, И.С. Аксаков, А.А. Скальковский, Н.В. Варадинов и др. Их исследования, подчеркивает Пригарин, представляют собой «отчеты о деятельности иноверцев и возможных путях преодоления их заблуждений. При этом они выступают уникальными источниками информации из-за включенности в тексты ряда раритетных и оригинальных сведений. <.. > Аналогичных взглядов и способов подачи материалов придерживались российские офицеры П. Дараган, А. Защук, А. Шмидт и др.»481. Остается лишь добавить, что перечисленные авторы имели возможность влиять на формирование общественного мнения о населении Бессарабии и о крае в целом.

Русский этнограф Н.И. Надеждин. Путешествующий и описывающий русское население Южной Бессарабии в 1839 г. Н.И. Надеждин демонстрирует свои панрусистские взгляды: «Степь, степь и степь открывается за Аккерманом… Первая смена лошадей, через 23И версты, называется Кибабчи; вторая, через 19 % верст, Сарьяры. Обе эти станции состоят из одиноких хуторков, торчащих на безбрежной степи. Меня поразило, что жители их, исправляющие почтовую гоньбу, настоящие русские; и не просто русские, но чистые великороссияне, подмосковные великороссияне! Кажется, им очень тепло здесь, на юге. Они разодеты щегольски, в цветных рубашках, в синих суконных армяках, шляпа набекрень, сапоги с напуском, борода расчесана и разглажена – что наши мещане и даже купцы! Женщины, впрочем, может быть, ради воскресного праздника, точно куколки, в немецких писаных платьях и кофтах. Вот они, наши старинные сказки: “Доселе русского духа слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух воочию проявляется!” Что ж? Тем лучше! Никто так не обрусит земли, как чистый москаль, настоящий русский!»482.

Труды офицеров Генерального штаба. Давайте и мы, уважаемый читатель, кратко остановимся на творчестве офицеров Генерального штаба, уже знакомых нам по анализу изучения других народов, проживавших в Бессарабии.

Н. Дараган остановился на представлении двух составляющих русского населения края: староверов и ортодоксальных русских, оказавшихся в крае в силу разных причин, в том числе и из-за заработков.

Он приводит краткую историю появления в Бессарабии некрасовцев: «Раскольники большею частью старообрядцы, некрасовцы, поселенные в г. Тучкове и окрестностях. Донские казаки, бежавшие с Дону еще при Петре Великом, во время Буслаевского мятежа к 1708 году и поселившиеся за Дунаем в кампанию 1810 и 11 года. Ген. Тучков склонил их к возвращению на русскую землю, по ходатайству командира молдавской армии Кутузова им были отведены земли близ Измаила, где они и построились, составя предместье Измаила, наименованного впоследствии, в 1812 году, в память основателя Тучковым. Не мудрено, что некрасовцы, жившие целое столетие среди мусульман, сохранили свои старообрядческие заблуждения, и по возвращении в Россию думают, что одна их церковь осталась неприкосновенною от нововведений, противных истинному христианству. Признание одних старых икон и старых книг, служба на семи просфорах, не канонический напев не мешают им быть хорошими гражданами»483. Обратим внимание, что Дараган, при всем своем критическом отношении к староверам, одновременно подчеркивает их лояльность к государству и умение быть «хорошими гражданами». Кстати, подобная позиция была достаточно смелой для офицера Генштаба в условиях официального отношения к старообрядцам в России.

Более опасными он называет молокан^484. Напомним, что среди них были не только русские, но и украинцы (впрочем, в то время их относили к русскому народу, называя «малороссами»). Подобное отношение к молоканам отразилось, в частности, на характеристике населенных пунктов края. Говоря о Бендерах, исследователь отметил, что «Бендеры представляют неудобство в том, что в числе жителей находится около 1000 человек раскольников, между которыми находятся духоборы (6 челов.) и молоканы (160), не признающие священства и не поклоняющиеся иконам»485.

Напомним, что два города – Тирасполь и Бендеры, ныне относящиеся к самопровозглашенной Приднестровской Молдавской Республике, были основаны и развиты при активном участии старообрядцев.

В связи с тем, что у бендерских староверов с 1827 г. имелась своя часовня, их называли часовниками^486.

Дараган подчеркивал серьезное экономическое значение русского населения в южных городах края, подспудно обращая внимание на миграцию русских в южные регионы страны: «Аккерман есть один из очень важных торговых городов Бессарабии <…>, от этого в Аккермане находится уже теперь две гостиницы и 3 заездных дома. Они содержатся русскими, а потому совершенно отличаются от постоялых дворов в других городах Бессарабии, напоминая чисто русский быт и доказывая, что русские ремесленники находят много работы для себя в Аккермане»487.

Помимо Бессарабии русские активно осваивали просторы Левобережного Поднестровья. Их описанию посвятил свое внимание подполковник А.А. Шмидт, назвавший их первыми оседлыми обитателями Херсонской губернии. Думается, однако, что он несколько ошибся. Скорее всего он сделал свойственную его современникам ошибку, соотнося русских и малороссов в единое целое (напомним, так же поступал и Н.И. Надеждин. См.: раздел, посвященный изучению молдаван русскими авторами). Особое внимание он обратил на русских раскольников, часть представителей которых переселилась в Украину еще при Петре I. Но и здесь не везде они встречали покой, что заставляло их двигаться еще дальше в степи, «где владычество России не было еще заметно». Здесь автор дал пояснение исходу части русских раскольников из Молдавии за Днестр, в ходе русско-турецкой войны, объяснив это уговорами графа Румянцева. Автор назвал 1240 семейств, покинувших Молдавию и основавших села Калиновку, Золотаревку и Плоское (Александрийского уезда)488.

Шмидт подчеркивал, что «великорусские выходцы подразделялись на многие секты или расколы; весьма многие из них были грамотные, имели в церквах древние рукописи и книги св. Писания..»489. Однако последующие этносоциальные и внутриполитические события привели к определенным трансформациям в среде староверов, на что указал автор: «Когда вследствие завоеваний Россия упрочила будущность края, правительство нашло необходимым вреднейшие секты удалить в Таврическую губернию и на Кавказ. Образование военного поселения также содействовало выходу многих из них в другие места, перепискою в мещане или целыми обществами, так, например, образовалось селение Плоское, Тираспольского уезда. Наконец, в позднейшее время, когда граф Никитин обратил внимание на присоединение их к единоверию, семейства лиц, составлявших оппозицию, были переселены в другие округи, в села, населенные малороссиянами и молдаванами, не склонными к принятию раскола»490.

Таким образом, наблюдения Шмидта лишний раз подтверждают озабоченность властей настроениями и передвижениями старообрядцев, которые считались людьми опасными и для власти неблагонадежными^491.

Шмидт отмечает высокую конкурентоспособность «великороссиян» «опасным соперникам евреям, по своей предприимчивости, сметливости и по тому еще, что торговая деятельность первых резко отличается от торгашества последних». Сравнивая торговые отношения русских и евреев, автор находится явно на стороне первых: «Ознакомившись со всеми условиями какой-либо промышленности, москаль увеличивает размеры своей деятельности до тех пор, пока накопление его капитала превзойдет нужды оборота <…>. Еврей имеет только в ввиду дать скорейший оборот своим деньгам, каким бы ни было путем и не останавливается ни на одном предприятии. Вообще в тех местах, где основали свою торговлю великороссияне, евреям трудно укорениться, потому что они являются туда временными деятелями, не имеющими, следовательно, того кредита и опыта, какой приобрели русские долговременным трудом на одном и том же поприще»492.

Отдельным народам часто приписываются разного рода черты, которые становятся чуть ли не национальной визитной карточкой. Русским, в определенном смысле искусственно, было принято приписывать пьянство^493. Так вот Шмидт, говоря о староверах, отмечал: «Хотя русские склонны к пьянству не менее малороссиян, но оно встречается реже между раскольниками и даже местами вовсе не замечается, и ни в каком случае водка не доводится до кабалы у евреев». Одновременно автор подчеркивает, что «хмель порождает в русских большее буйство, чем в каком-либо другом народе»494.

Среди данных офицеров Генерального штаба наиболее полные сведения о населении края встречаются у А.И. Защука. Нисколько не принижая его заслуг в сборе и накоплении материала, в том числе по истории, этнографии и настоящему (на момент написания публикаций – 60-е гг. XIX в.) различных этноконфессиональных слоев населения, можно констатировать, что со второй половины XIX в. происходит процесс не только активизации накопления этнографического материала, но и появляется такое явление, как определенного рода компиляция сведений, взятых у более ранних авторов, чьи работы стали библиографической редкостью. Это тоже в каком-то смысле оправдывало этнографическую науку, находившуюся в то время только в стадии формирования.

Текст А. Защука тоже не лишен определенных заимствований, однако еще раз подчеркнем, что это не делает его менее востребованным в научном плане, но констатировать это явление необходимо. Так, при характеристике русского населения Защук использует сведения, помещенные в работу Дарагана, с той лишь разницей, что Николай Михайлович характеризует старообрядцев, несмотря на их религиозные «заблуждения», как «хороших граждан» (см. выше), а Александр Иосифович меняет эпитет, обозначая их как «трудолюбивых граждан»495.

Вообще Защук начинает говорить о славянстве с древности, вспоминая походы Святослава, дружбу Стефана Великого с Москвой, Прутскую баталию Петра Великого, Румянцевское время^496. Этому раннему времени мы уделим внимание в следующей книге (под названием «Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего. XVI – конец XVIII в.»), над которой сейчас идет работа; читатель сможет с ней ознакомиться в 2022 г.). Ну, а если возвращаться к рассматриваемому времени XIX – начала XX в., то комментарии Защука можно охарактеризовать как общие, но одновременно включающие в себя ряд зафиксированных им деталей. Он, в частности, подчеркивал, что «Южная Бессарабия издавна служила притоном беглым крепостным из Малороссии, западных и внутренних губерний России. Достигши благополучно южной Бессарабии, беглец мог свободно вздохнуть, заняться ремеслом по своему усмотрению, а прежде всего приписаться в мещане, на место какого-нибудь умершего. Общества же, состоявшие сами из людей, бежавших от крепостного состояния, редко отказывали кому-нибудь в этом одолжении. Обновившись другим именем и родством, бурлак выправлял себе бумагу, с которою и пускался по Бессарабии. Тут он был дома.

Таких бурлаков на промыслах было не десятки и не сотни»497.

Напомним уважаемому читателю, что «бурлаками» в те времена называли неженатых мужчин податных категорий. Это название постепенно превратилось в фамилию, которую и сегодня можно встретить среди жителей Молдовы разных национальностей.

Самым сподручным ремеслом, отмечал Защук, для бурлака была рыбная ловля в плавнях Дуная. Занимаясь ею, бурлаки никуда не приписывались. «Рассыпались по плавням, бесчисленным лиманам и озерам, словом в трущобу, где беглецы были свободны и в безопасности. Хозяевам заводов такие люди были под руку; бездомный бродяга, – кому он мог жаловаться на обиду, притеснение? С земскою полицией откупщикам, конечно, невыгодно было спорить, а потому, при поверке людей на заводах, все обстояло благополучно, все с законными и непросроченными видами. Таких бурлаков на промыслах было не десятки и не сотни. А чуть что-нибудь, невзгода, – недалеко и Турция. Бурлак-хозяин уделял часть, какую ему вздумалось, и оба были довольны; первый был доволен кровом, ночным отдыхом, свежей и вкусной осетриной; второй – дешевым работником. Вдобавок рыбный откуп шел рука об руку с доживающим свой век откупом чарочным^498, а для бурлака-горемыки поддержка трехпробным была уже роскошью, за которую шла его добрая доля рыбы. На таких ходулях держался знаменитый промысел дунайский; на эти же данные рассчитывал и откуп Днестровский. Но время переменчиво. Уничтожение крепостного состояния дает возможность благоразумной и самостоятельной деятельности каждому…»499.

Автор обратил внимание на следующую деталь: в некоторых селениях великороссиян, как отмечал Защук, еще встречалась соха и работа в поле осуществлялась лошадьми, что исчезает, «причем за неимением других, входят малороссийские плуги, требующие, по своей тяжести, воловьей упряжи»500. Данное наблюдение позволяет утверждать, что выходцы из центральных губерний России, о которых пишет Защук, вероятно, оказались в Бессарабии относительно недавно, практикуя привычную для России обработку земли лошадьми и сохой. Могла сказываться и этническая замкнутость на новом месте, что стиралось временем. Это подтверждает свидетельство данного автора о том, что в работе стали использовать украинский тяжелый плуг. К слову, во многих хозяйствах, расположенных вблизи немецких поселений, крестьяне использовали немецкий облегченный плуг, с которым можно было работать с применением лошадиной тяги.

Еще одно, явно не основное занятие, на которое обратил внимание А. Защук, – это ловля куропаток для продажи в Кишиневе и в Одессе. Защук подчеркнул, что с переходом Южной Бессарабии к Молдавии дунайские казаки, промышлявшие охотой и рыбной ловлей в устьях Дуная, «преобразованы в Новороссийское казачье войско и, за недостатком рыбы и дичи, вероятно, займутся ремеслом более мирным, но тем более полезным и прибыльным: хлебопашеством и скотоводством на местах нового своего поселения»501.

Защук подчеркивал, что рыболовство, до отделения южных регионов края к Молдавии, представляло собой доходную статью местного населения: «произведения Дунайских рыбных заводов шли в Молдавию, Австрию, внутреннюю Россию и Царство Польское»502.

Что касается раскольников, то они, по мнению Защука, в два раза превышали официальные цифры, которыми оперировали власти (если отталкиваться от сведений областного гражданского начальства, – 6483; а по данным духовной консистории – 6770 душ)503. В работе «Этнография Бессарабской области» Защук назвал цифру проживающих в крае русских – 20 000 д.о.п. По его утверждению, большая часть «великороссиян в Бессарабии – это ушедшие из разных российских губерний от рекрутства или помещиков. Многие из них еще и в последнее время, для избежания преследования полиции, поступают в молдавские семейства, принимая на себя имя умершего члена этого семейства»504. Заметим, что подобная практика не только серьезно мешала вести учет населения, но и способствовала ассимиляции скрывающихся лиц.

Защук перечислил наиболее известные группы раскольников: половцы, беспоповцы, духоборцы, молокане и др., остановился на особенностях вероисповедания каждого из названных направлений.

Он обратил внимание на то, что многие из раскольников перешли в Бессарабию из Турции. «Это или потомки некрасовцев, или донских казаков, бежавших с Дона за Дунай еще при Петре Великом, во время Бу-лавинского мятежа в 1708 году. После мира 1812 и 1829 годов они большею частию перешли в Бессарабию и были поселены по Дунаю и в г. Тучкове, предместии кр. Измаила, а частию разделились и по другим местам области; селение Грушевка, Хотинского уезда, издавна населено ими.

Некрасовцы, жившие целое столетие среди мусульман, сохранили свои раскольничьи заблуждения и, по возвращении в Россию, думают, что одна их вера осталась неприкосновенною от нововведений, противных истинному христианству»505.

Отражение особенностей русского населения Бессарабии в книге П.Н. Батюшкова. Уже достаточно много написано об историческом описании Бессарабии П.Н. Батюшкова. Согласно его концепции, это русский край. И он, собственно, начинает свою работу с раздела о «племенах румынском и русском» и их правах на эту землю. Иными словами, представлена концепция русского континуитета. Большое место отведено рассмотрению влияния славянской письменности на румынский язык (4-я глава). При этом в конце указанной главы автор констатирует, что «возрождение румынской школы и литературы в Молдавии и Валахии совершенно вытеснило из них в настоящем столетии (имеется в виду XIX в. – Прим. авт.) славянский язык, который сохранился и сохраняется, наравне с румынским, только в русской Бессарабии, благодаря особым историческим условиям ее жизни»506. Далее он еще подчеркивал: «Нет сомнения, что в прежние времена русская народность в крае была преобладающею по численности и что значительная часть русского населения в Бессарабии орумынилась уже впоследствии, благодаря, с одной стороны, довольно продолжительному политическому господству румын в крае и их национальной самозамкнутости и упругости, а с другой – сравнительной податливости русского населения»507.

В отдельной, 5-й главе П. Батюшков выделяет Бессарабию в качестве территории, непосредственно подчиненной владычеству турок.

Повествуя о переселении в Бессарабию славянского населения Батюшков и автохтонных русинов, и малороссов, и украинских казаков относит к русскому населению^508.

Описывая события после 1812 г., Батюшков представляет несколько потоков прибывающего в край русского населения, называя некрасовское казачество с устья Дуная. К нему же он относит и запорожских казаков, перешедших во главе с кошевым Осипом Головатым из Турции в русское подданство в 1828 г. Среди казацких поселений называет он и жителей с. Петровка с поселенцами из Курской губернии^509.

Говоря о русских поселенцах, автор отдельно выделял беглых русских людей, «бежавших сюда, кто от невыносимой барщины, кто от неприятной рекрутчины, кто просто во избежание религиозных притеснений или кары закона за преступления. Наплыв их начался еще с начала нынешнего столетия, до присоединения Бессарабии к России. Беглецы поселялись или в самой Бессарабии, или в ближайшем соседстве ее, в пределах Турции и Молдавии»510. Несмотря на регламентацию притока населения (инструкции 1816, 1817, 1820 гг.) поток беглых в Бессарабию не уменьшался до назначения в 1834 г. в Бессарабию генерал-губернатором генерал-майора П.И. Федорова, который за годы своего управления краем выслал в Россию от 35 до 48 тысяч бродяг^511. Но по Андрианопольскому миру 1829 г. от Турции отошло гирло Дуная с «беглым русским населением». Автор перечислил десять населенных пунктов, в которых, по его утверждению, проживали русские (добавим, что в ряде из них проживали и украинцы, которых Батюшков от русских не отделял^512).

Как справедливо подчеркивал Батюшков, выявить беглых было не просто. В Бессарабии был даже налажен своего рода бизнес, когда на место умершего записывали вновь прибывшего. На подобную практику указывал еще А. Защук (см. выше).

Отдельно П. Батюшков остановился на переселении в край «раскольников-старообрядцев и сектантов», которые селились в основном в Северной и Южной Бессарабии. Автор обратил внимание на то, что староверы имели тесные контакты со своими единоверцами в Турции, которые «в сороковых годах нынешнего столетия служили удобною почвою для польских интриг против России»513.

Войну 1853–1856 гг. Батюшков представляет и как благоприятную для внутренней политики России. Небезосновательно он подчеркивает, что она ускорила отмену крепостничества, что в свою очередь привело к определенному сокращению побегов в Бессарабию и «вызвало в обширных размерах обратную эмиграцию из Турции»514.

Одновременно автор подчеркивает усиление «наших раскольников-старообрядцев, называемых липованами, в отошедшую к Молдавии южную Бессарабию, куда привлекал их порядок вещей в Румынии», здесь же Батюшков акцентировал внимание на том, что румынское правительство «оказывало благосклонность всяким, враждебным России, элементам и нерасположение к друзьям ее, с целью отразить от России и упрочить за собою новоприобретенную часть Бессарабии. Поэтому и раскольники-старообрядцы или линованы пользовались особым расположением румынского правительства»515.

Важно отметить, что Батюшков, в отличие от многих писавших о крае его современников, напрямую вынес на обсуждение проблему начала сопротивления румынской идеологии на юге Бессарабии – посредством русской. Он обратил внимание на церковную политику страны^516, поиск единомышленников среди населения (под него не попали болгары, нарушение свобод которых румынским правительством вынудило их переселиться в Азовские земли), серьезное внимание к народным школам с целью «сделать их могущественным орудием для румынизации страны»517. Так продолжалось до Берлинского трактата, согласно которому Южная Бессарабия была возвращена России, но гирло Дуная с оставшейся частью русского населения остались в Румынии.

Батюшков обратил внимание на то, что в перешедших в состав России территориях юга Бессарабии сохранились некоторые следы румынского управления. «Особенно это нужно сказать о раскольниках старообрядцах, коих лжеепископ израильский Виссарион признан был русским правительством в его сане и свободно и открыто отправляет функции своего служения»518.

Автор неоднократно подчеркивал разного рода льготы, которыми обладало население Бессарабии после 1812 г. По нашему мнению, делал он это с определенной неохотой. В частности, говоря о молдавской церкви, он обратил внимание на то, что до 1871 г., когда Бессарабия стала губернией, в бессарабских монастырях и церквях богослужение совершалось исключительно на молдавском языке. В указанном году преосвященный Павел, вступив на молдавскую кафедру, «сделал распоряжение, чтобы в монастырях, где служба совершалась исключительно на молдавском языке, впредь богослужение совершалось, до времени, по завету великого старца Паисия Величковского для Нямецкой лавры, на языках церковно-славянском и молдавском и образованы были русские клиросы, и чтобы во всех монастырях заведены были школы для обучения не устаревших еще монашествующих лиц русскому языку, Закону Божьему и проч.»519.

Кроме того, Батюшков утверждал: «Если мы хотим, чтобы русское население не орумынивалось более в этом крае, чтобы Бессарабия действительно была, а не считалась только русскою губерниею, не сделалась еще более предметом румынских вожделений и даже агитаций и была органически слита с остальною Россиею, – для этого необходимо путем школы ознакомить молдаванских крестьян с церковно-славянским языком и сделать их хотя бы наполовину русскими по языку»520. Следует лишь добавить, что в истории не бывает ничего вечного, в современной Республике Молдова делается все наоборот относительно предложений Батюшкова. Таковы реалии наших дней.

Книга П.Н. Батюшкова представляет собой образчик русско-патриотического произведения, деятельно реагировавшего на активизацию прорумынских настроений в годы становления и окончательного укрепления позиций нового румынского государства, рассматривавшего Бессарабию в качестве части своей исторической территории.

Вероятно, и эта сторона проблемы способствовала тому, что Бессарабия в энциклопедии под редакцией В.П. Семенова-Тянь-Шанского была включена в Новороссийский край^521.

Книгу Батюшкова по-разному восприняли в научных кругах. Ее критиковал за тенденциозность А.И. Яцимирский, а уже в наши дни критично отозвалась ней О.С. Лукьянец^522.

Л.С. Берг. Еще одна работа, уже упоминавшаяся в других главах книги, – монография Льва Семеновича Берга «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство».

Весьма любопытную характеристику автор дает великороссам Бессарабии, ее следует процитировать. Собственно, с этих слов и начинается характеристика русского населения: «По переписи 1897 г. отмечено 8 %. Это преимущественно пришлое, городское население, не всегда по своей национальности принадлежащее к великорусам, но говорящее на великорусском языке»523. Таким образом, из слов автора становится видно, что представители других национальностей, владея русским языком, зачастую выдавали себя за русских. Иными словами, политика распространения русского слова в крае была успешной.

Как выражается автор, «коренные великорусы Бессарабии – это старообрядцы»524. Он, как и его предшественники, перечисляет основные события в судьбе местного старообрядчества, места их проживания.

Жизненные перипетии беглецов из русских губерний: рассказ Бессарабца «В припрутских камышах». Нельзя не сказать несколько слов о литературном наследии, знакомящем читателя с русскими людьми и их культурой в то, уже достаточно далекое время (в XIX – начала XX в.).

Опять же, в силу известных причин, мы не сможем подробно остановиться на анализе творчества мастеров художественного пера.

В качестве примера приведем лишь один сюжет, дошедший до нас благодаря автору, публиковавшему свои произведения под псевдонимом Бессарабец.

Благодаря деятельному участию исследовательницы Ирины Ижболдиной современный читатель получил возможность познакомиться с литературой малых жанров, творениями авторов XIX – начала XX в.525 В подборке Ижболдиной представлены произведения О. Накко, П. Крушевана, Д. Суручана и других писателей, известных читателю той бессарабской поры. Все эти авторы обладают одной особенностью: они не обманывают читателя. Нет, сказанное не означает, что в их сюжетных линиях не присутствует авторская фантазия. Но она теряется, она не видна в том огромном отражении тонкостей культуры повседневности, которыми характеризуется их художественное творчество.

При ознакомлении с произведениями названных авторов складывается общее впечатление об удивительной бесхитростности их рассказов. И это нисколько не может быть объяснено отсутствием таланта или другими подобными обстоятельствами. Причина в другом: авторы, стараясь передать все подробности народной культуры повседневности, уходя в детали, представляли, на первый взгляд, наивный и описательный сюжет, одновременно обладающий глубокой этнографической содержательностью. Кстати, и общество, которое описывается в данных произведениях, жило более незамысловатой, если так можно выразиться, простой жизнью, нежели та, которая характерна для нас.

Мы остановимся только на одном рассказе, написанном автором под псевдонимом Бессарабец^526.

Произведение называется «В припрутских камышах». Сюжет до банальности прост. Но вместе с тем он весьма объективно представляет положение беглых людей в Бессарабии, находящихся в поисках счастья. Кому-то везло, а кто-то оказывался в омуте испытаний, как герои этого рассказа.

Выше уже говорилось о том, как беглые находили приют в плавнях Дуная на рыболовных промыслах, где их практически никто не видел, кроме хозяина. Вот к такой артели, атаманом которой был, судя по имени и отчеству (Иван Антонович), русский, не любивший рассказывать о своем прошлом. Художественное изложение время от времени прерывается в рассказе документальной информацией, которая нисколько не нарушает сюжет, но поясняет происходящее и, соответственно, поведение героев. Вот один из комментариев: «Наша соседка Румыния, и будучи еще под турецкой опекой, и впоследствии, охотно давала у себя приют беглым, не справляясь об их прошлом, под непременным только условием, чтобы здесь, на новой родине, они вели себя смирно и не были каким бы то ни было образом в тягость стране. Она терпела нелегальность положения выходца, мирилась с подозрительной подлинностью его личности, его документов, если таковые предъявлялись, до одной, однако, поры, пока выходец, так или иначе, не начинал казаться опасным, короче говоря, пока он не зарывался, тогда с ним не церемонились»527.

Сюжетная линия разворачивалась следующим образом: в артель неожиданно ночью пришли «парень лет под тридцать, высокий, плечистый брюнет, с окладистой вьющейся бородкой, оттенявшей его красивое, румяное лицо чисто русского типа, с темно-серыми глазами, лукаво глядевшими из-под черных бровей. Одет он был, как одеваются кацапы, промышляющие на чужбине плотничьим ремеслом; под мышкой держал узелок, наскоро завязанный, как будто владелец его поспешно и неожиданно собрался в дорогу»528. С ним была девушка – молдаванка лет семнадцати-восемнадцати.

Они, Петр и Наталица, бежали от боера (помещика), на пути которого стал влюбленный парень. Рыбаки дали им приют – «не дать приюта бродяге же, выдать его начальству – это значило покрыть позором свою бродяжническую репутацию»529.

Помещик был богат и злопамятен, он начал поиски. В артель приезжала полиция, но девушку рыбаки надежно спрятали, а парень в ту пору отсутствовал.

В это время в окрестностях участились разбойные нападения. Артельщики смекнули, что это дело рук Петра, но ничего ему не говорили.

Полиция допрашивала артельщиков, которые ничего не сказали. Разбойничьи выходки продолжались. Полицейские устроили настоящую облаву, всех артельщиков связали, а «человек десять удалились за камыши, осторожно продвигаясь вперед – румынские полисмены особенной храбростью не отличаются»530. Там они нашли дремлющего разбойника. От шороха он проснулся. Пристрелил возлюбленную, а себя убить не успел, поскольку был оглушен сзади.

Финал таков: «Петра судили.

Судили и рыбаков, как соучастников и укрывателей.

Смертный приговор был вынесен двоим: Петру и старому атаману.

Обоих повесили в один и тот же день на косе. Трупы их были зарыты там же, а виселицы долго оставались не снятыми в назидание бродягам и перекатной голи, работавшим на пристанях, рыбачившим по Дунаю и плававшим на судах и суденышках по великой исторической реке, на берегах которой и в водах пролито, как говорят, столько человеческой крови, что можно было бы до краев наполнить ее ложе.

С той поры на косе никто не рыбачит. Рыбаки избегают это проклятое место, хотя от виселицы и следа не осталось»531.

Оставим лирическую сторону произведения, хотя и она заслуживает внимания, только лишь подчеркнем объективность представленной картины – тяжелого положения беглого люда, бесправие которого напоминает перипетии героев романа Г.П. Данилевского «Беглые в Новороссии»532.

Конечно, авторов малой прозы, печатавшихся в региональных периодических изданиях, мог читать незначительный круг лиц. К тому же напомним, что грамотность населения явно оставляла желать лучшего. И тем не менее подобные произведения в немалой степени помогали увидеть не только проблемы, с которыми сталкивалось общество, но и изнанку жизни беглых, их человеческие страдания и боль.

Подводя краткий итог сказанному в данном разделе, хотелось бы обратить внимание на огромное число нераскрытых исторических лакун, которые еще ждут своих исследователей.

Примечания

1 В церковной иерархии Молдовы на рубеже XVIII–XIX вв., как и в боярских кругах, не было единства во взглядах на внешнеполитическую ориентацию. По-прежнему были сильны константинопольские настроения, поддерживаемые фанариотским режимом в Дунайских княжествах. Однако султанский контроль православия устраивал далеко не всех, что способствовало формированию круга симпатизантов Московского патриархата. К слову сказать, подобные разночтения в настроениях имели место и в более ранние времена. Так, тайные миссии, направленные на укрепление связей с Россией, в разное время выполняли митрополиты Гедеон (1711), Вениамин (1739), Гавриил (1769–1774), Вениамин (1802 и 1807) (подробнее см.: Шорников П. Народное православие в Молдавии: Очерки истории ⁄ П. Шорников; науч. ред. В.Я. Гросул [и др.]. Тирасполь: ИСПИРР (ГУИПП «Бендерская типография “Полиграфист”»), 2018. 232 р.)

2 Ețco D. Destin Românesc. nr. 3–4. Mitropolitul (Gavriil Bănulescu-Bodoni): circumstanțe politice și oportunism. Chișinău-București, 2004. P. 38–52.

3 Ириней (Тафуня), игум. Митрополит Гавриил (Бэнулеску-Бодони) и основанная им Кишиневско-Молдавская митрополия. Апробационная статья соискателя ученой степени кандидата богословия игумена Иринея (Тафуни) посвящена личности митрополита Гавриила (Банулеску-Бодо-ни), ставшего основателем Кишиневско-Молдавской митрополии как части Русской Православной Церкви // https://bogoslov.ru/article/408560 (дата обращения: 21.12.2020).

4 Галаган М. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони и его роль в становлении просвещения в Бессарабии Иhttp://izborsk.md/mitropolit-gavriil-benulesku-bodoni-i-ego-rol-v-stanovlenii-prosveshheniya-v-bessarabii/ (дата обращения: 22.12.2020).

5 Петр Семенович Куницкий родился 8 января 1874 г. в семье священнослужителя. Свою жизнь он также связал со служением Богу. Входил в число лучших учеников-эллинистов, подготовленных митрополитом Гавриилом (Бэнулеску-Бодони). В 1798 г. Петр Семенович принял сан священника. На протяжении последующих лет продолжал обретать вес в религиозных кругах. В 1800 г. становится протоиереем в Екатеринославе. В 1803 г. П.С. Куницкий переезжает в Одессу, где обращает на себя внимание своей деятельной хваткой. Протоиерей П. Куницкий много преподавал. Известен как соратник митрополита Бэнулеску-Бодони, после Бухарестского мира перебрался вместе с ним в Кишинев. Выполнял многочисленные поручения экзарха щепетильного характера. К их числу относится написание обзорной работы «Краткое статистическое описание Заднестровской области», анализу которой уделено внимание в настоящих очерках.

После митрополита Бэнулеску-Бодони П.С. Куницкий возглавлял Кишиневскую духовную семинарию до 1821 г., после чего вернулся в Одессу. Умер в 1837 г.

6 Иваненко И. Борьба патриархатов. Митрополит Гавриил на церковном фронте русско-турецких войн Иhttps://ukraina.ru/history/20200411/ 1027360826.html (дата обращения: 21.12.2020).

7 Лукъянец О. С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начала XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 19.

8 Филипенко А. Куницкий Петр Семенович Иhttp://odesskiy.eom/k/kunitskij-petr-semenovich.html (дата обращения: 23.12.2020).

9 Иванов В.И. Протоиерей Петр Куницкий: жизнь и деятельность основателя Екатеринодарского духовного правления: документы и материалы. Краснодар: Изд-во Краснодарского государственного университета культуры и искусств, 2010. 35 с.

10 Встречавшееся в дореволюционной литературе слово «жид», обозначающее лицо еврейской национальности, использовалось практически до революции. Хотя при Александре II, особенно с 1861 г., сокращает свое применение. Всплеск его применения пришелся на начало XX в. – период предреволюционной обстановки, политики потворствования антисемитским настроениям, что привело к прецедентам физической расправы (погромы в Кишиневе, 1903, 1905 гг.; еврейские погромы имели место и раньше, на протяжении XIX в. в 1821, 1859 и 1871 гг. в Одессе, в 1862 г. в Аккермане – все они носили случайный, спорадический характер; более организованную и кровопролитную форму еврейские погромы обретают с 1884 г., после вспышки насилия в Елисаветграде).

В 20-30-х гг. XX в. в связи с проводившейся партией большевиков кампанией, направленной на борьбу с антисемитизмом, слово «жид» получает ограниченное распространение. Во второй четверти XX в. оно отражается в словарях как слово бранное и презрительное. Негативная коннотация слова и его производных в русском языке сохраняется и в настоящее время.

Слово «жид» в ряде языков (в польском – zyd, словацком – zid, в чешском – zid, – zydas, – zsido) не носит негативного оттенка и продолжает применяться в их языковой среде. В украинском языке до революции это слово также употреблялось, получив в настоящее время негативную коннотацию, как и в русском языке.

11 Куницкий П.С. Краткое статистическое описание Заднестровской области, присоединенной к России по мирному трактату, заключенному с Портою Оттоманскою в Бухаресте 1812 года. Сочиненное новоучреждаемой в Заднестровской области Кишиневской духовной дикастерии первоприсудствующим, семинарии ректором и кавалером протоиереем Петром Куницким. СПб.: Тип. И. Глазунова, 1813. С. 14.

12 Там же. С. 14.

13 Там же. С. 6–8.

14 Там же. С. 30.

15 Там же. С. 19–20.

16 Там же. С. 20.

17 Там же. С. 20–22.

18 По сути, в Дунайских княжествах крепостной зависимости в том виде, в каком она имела место в России, не было. Единственным крепостным этносоциальным сословием в крае выступали цыгане и отдельные семьи татар.

19 Куницкий П.С. Краткое статистическое описание Заднестровской области, присоединенной к России по мирному трактату, заключенному с Портою Оттоманскою в Бухаресте 1812 года. Сочиненное новоучреждаемой в Заднестровской области Кишиневской духовной дикастерии первоприсудствующим, семинарии ректором и кавалером протоиереем Петром Куницким. СПб.: Тип. И. Глазунова, 1813. С. 23–25.

20 Там же. С. 15.

21 Там же. С. 16.

22 Напомним, что на момент включения Бессарабии в состав России краем управляли наместники, из богатых греческих родов, покупавшие право на правление краем у султана. Отсюда подражание молдавской элиты внешним атрибутам поведения, свойственной культуре представителей греческого и турецкого происхождения.

23 Куницкий П.С. Указ. соч. С. 17.

24 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии. Писано в октябре 1823 г. Москва: Университетская типография, 1892. С. 30.

25 Там же. С. 34.

26 Куницкий П.С. Краткое статистическое описание Заднестровской области, присоединенной к России по мирному трактату, заключенному с Портою Оттоманскою в Бухаресте 1812 года. Сочиненное новоучреждаемой в Заднестровской области Кишиневской духовной дикастерии первоприсудствующим, семинарии ректором и кавалером протоиереем Петром Куницким. СПб.: Тип. И. Глазунова, 1813. С. 17.

27 Там же. С. 18–19.

28 Там же. С. 29.

29 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии. С. 33 и др.

30 Там же. С. 29–30.

31 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. ЕС. 397.

32 Павел Петрович Свиньин (08.06.1787-09.04.1839) – журналист, литератор, художник. Родился в семье отставного лейтенанта флота Петра Никитича Свиньина. Матерью его была Екатерина Юрьевна, урожденная Лермонтова, родная сестра дедушки великого поэта М.Ю. Лермонтова – Петра Юрьевича Лермонтова. Бабушка Павла Петровича была в родстве с А.С. Пушкиным. Выходит, П.П. Свиньин был в родственных отношениях с двумя великими русскими поэтами.

Являлся основателем журнала «Отечественные записки». Еще обучаясь в Благородном пансионе при Московском университете, проявил склонность к литературному творчеству. С 1806 г. служил в Министерстве иностранных дел. Уже в качестве дипломата совершил путешествие в Боккади-Кастро на корабле «Рафаил», в составе русской эскадры под командованием адмирала Д.Н. Сенявина. В последующем описал это путешествие. В литературном творчестве уделял большое внимание этнографическим описаниям, что делает его записки важным этнографическим источником. Оказавшись с дипломатической миссией в Америке, пишет книгу «Взгляд на республику Соединенных Штатов Американских областей», оставляет записки о путешествиях в Англию. Продолжает заниматься этнографией и в России. В 1839 г. в Санкт-Петербурге выходят в свет его «Картины России и быт различных ее народов» (Ч. I, с 40 гравюрами). Критиковался российскими западниками за то, что высказывался за сохранение самобытности России.

О разносторонности интересов П.П. Свиньина свидетельствуют его попытки занятий литературным творчеством. Автор двух исторических повестей – «Шемякин суд» и «Ермак, или Покорение Сибири». Занимался историей Петра Великого. Однако ничего из нее не опубликовал. Известен как собиратель. Ему принадлежал созданный им «Русский Музеум», в котором были представлены картины, скульптурные слепки, нумизматические коллекции, собрания рукописей и, конечно, картины. В «Отечественных записках» за 1829 г. помещена «Краткая опись» его коллекции, в которой, в частности, находились картины Шебуева, Веницианова, Воробьева, Лосенкова, Майкова, Орлова, Левицкого, Брюллова и др. Он и сам занимался живописью, в чем показал значительные успехи. Был избран академиком Академии художеств.

В биографическом словаре А.А. Половцева характеризуется следующим образом: «Как беллетрист Свиньин не возвысился над уровнем заурядного писателя. Он интересен, однако, как тип, выясняющий некоторые стороны того движения, которое происходило в русском обществе непосредственно после 1814 г., и в этом отношении многие его мысли заслуживают внимания. Если то, что он сделал, не всегда выходило удачно, то большая часть того, что он хотел сделать, было, действительно, общественной потребностью» (Русский биографический словарь. Издан под наблюдением председателя Императорского исторического общества А.А. Половцева. Русскій біографическій словарь. Т. XVIII. Сабанеев – Смысловъ. СПб.: Тип. В. Демакова, 1904. С. 221).

33 П.П. Свиньин писал: «По предложению покойного фельдмаршала князя Николая Ивановича Салтыкова был я послан Комитетом г.г. министров в 1815 году для обозрения и описания Бессарабской области»//Отечественные записки. СПб.: Тип. Н. Греча, 1818. Т. I. С. IV.

34 Другом П. Сумарокова был К. Стамати. Кстати, именно благодаря Сумарокову Стамати стал узнаваемым автором в России.

35 По подсчетам Б.А. Трубецкого, П.П. Свиньин пробыл в Бессарабии около семи месяцев, с сентября 1815 по март 1816 г. См.: Трубецкой Б.А. П.П. Свиньин в Бессарабии (Из истории русско-молдавских культурных связей в начале XIX века)//Ученые записки Кишиневского государственного университета. Т. XXXVI (филологический). С. 59.

36 Этнографическое значение публикации П.П. Свиньина освещено в уже называвшейся в тексте публикации: Лукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 8–9; Позже, в 2001 г. текст П.П. Свиньина с комментариями был перепечатан в журнале «Stratum plus»: Свиньин П.П. Описание Бессарабской области//Stratum plus. 2001–2002. № 27. С. 342–413. Эта перепечатка, особенно непроработанные комментарии к ней, вызвали критику со стороны отдельных исследователей. См.: Сапожников И. «Описание Бессарабии» П.П. Свиньина 1816 г.: поиск источников в связи с 200-летним юбилеем//Scriptorium nostrum. 2015. № 3. С. 213–214.

Помимо научной литературы интерес к исторической фигуре П.П. Свиньина сохраняется и на просторах интернета. См.: «Свиньин неугомонный!..» Иhttps://www.liveinternet.ru/community/1726655/post223180800/ (дата обращения: 26.12.2020).

37 Сапожников И. «Описание Бессарабии» П.П. Свиньина 1816 г.: поиск источников в связи с 200-летним юбилеем//Scriptorium nostrum, 2015. № 3. С. 213–258.

38 Здесь необходим небольшой комментарий. Как помнит читатель, Бессарабия, до включения в состав России, будучи в составе Молдавского княжества, находилась под протекторатом Османской империи. Эта империя являлась единственной, где официально была разрешена взятка (бакшиш). Собственно, от уровня взятки, даваемой султану, тот или иной претендент на молдавский престол (в частности, в фанариотский период) мог рассчитывать на получение фирмана на правление. Традиция дарить подарки в среде молдавского боярства была нормой. Поэтому неудивительно, что боярство, рассчитывавшее на особое положение в составе российского государства, всячески задабривало чиновника из столицы.

39 Об этом пишет Б.А. Трубецкой, со ссылкой на записки О.М. Бодянского. См.: Трубецкой Б.А. П.П. Свиньин в Бессарабии (Из истории русско-молдавских культурных связей вначале XIX века)//Ученые записки Кишиневского государственного университета. Т. XXXVI (филологический). С. 60; см. также: «Свиньин неугомонный!..» Иhttps://www.liveinternet.ru/ community/ 1726655/post223180800/ (дата обращения: 25.12.2020).

40 Подобного рода поворот в судьбе П.П. Свиньина представляется сомнительным, что подтверждают изыскания уже цитировавшегося И. Сапожникова, в которых подчеркивается, что по возвращении в столицу сведения П.П. Свиньина были благосклонно приняты, и он получил повышение по службе и «был награжден каким-то орденом, но этот факт пока не удалось конкретизировать…» (Сапожников И. «Описание Бессарабии» П.П. Свиньина 1816 г.: поиск источников в связи с 200-летним юбилеем//Scriptorium nostrum. 2015. № 3. С. 217).

41 Митрофанов А. Павел Свиньин: затравленный благотворитель//https:// www.miloserdie.ru/article/pavel-svinin-zatravlennyj–blagotvoritel/ (дата обращения: 21.12.2020).

42 Напомним, что в 30-е гг. в России оформляется два течения – «славянофилы» и «западники», во многом заложившие последующие тенденции, связанные с развитием литературы, гуманитарной науки и искусства в пореформенный период.

43 Болховитинов Н.Н. Образ Америки в России//Американская цивилизация как исторический феномен. Восприятие США в американской, западноевропейской и русской общественной мысли. М., 2001. С. 434.

44 Гром О.А. В поисках идентичности: «бессарабский вопрос» и молдавское национальное движение начала XX в. в историографической перспективе//Новое прошлое. 2018. № 2. С. 136.

45 Долгий А., Феля А. Отражение этнической принадлежности и происхождения коренного населения Бессарабии в источниках Российской империи (XIX – начало XX в.)//Materialele Conferinței «Patrimoniul cultural: cercetare și valorificare», 27 septembrie 2018. Culegere de studii. Chișinău: Editura UPS “I. Creangă». C. 25.

46 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. n., 2002. 480 p.; он же. Молдаване: Историческое и этнополитическое исследование. Кишинев: Б. и., 2008. 488 с. и др.

47 См.: https://ro.wikipedia.org/wiki/Scrisoarea_lui_Neac%C8%99u?fbclid=IwA R2410THedmrjF7LIOQOn_6UMMvXftac-j2x6P6yytSsLWpFlJlkHKx2Np8#/ media/Fi%C8%99ier: Scrisoarea-lui-neacsu-din-campulung.jpg (дата обращения: 25.12.2020).

48 Тут опять необходима поправка. Говорить можно о романском характере бессарабских молдаван. При этом бессарабцы гагаузы – тюрки; болгары – южные славяне; русины, украинцы и русские – восточные славяне. Евреи Бессарабии тоже имеют явно не романское происхождение, хотя часть из них проживала в крае с XV в.

Напомним, что после длительного сопротивления войска римского императора Траяна одержали окончательную победу над гето-дакийским государством Децебала, после чего в 107 г. н. э. была основана новая провинция Рима – Дакия. Как следствие, на ее землях со временем получили распространение латинский язык и римская материальная культура. Для укрепления своего положения на фронтире Римской империи римляне стали разбавлять остатки гето-даков многочисленными переселенцами из других провинций империи, в их числе было немалое число легионеров-ветеранов.

Бесспорным является тот факт, что население Дакии подверглось романизации, причем городское население ощутило на себе этот процесс значительно быстрее. При этом фракийские и другие племена за пределами римской провинции подвергались частичной римской аккультурации. Там получили распространение проявления так называемой провинциальной римской культуры, больше всего сказавшееся на элементах материальной составляющей.

Однако римское влияние, представляя собой важную веху в этнической истории восточных романцев, прерывается в 70-х гг. III в. Римских легионеров и романизированное население вытесняют карпы, сарматы и германские племена. На основе межэтнического этнокультурного микса формируется мощная полиэтническая Черняховская культура, включившая в себя частично и позднеримское наследие романизированного населения.

Впрочем, во время великого переселения народов черняховцы не выдержали испытания временем и оружием. В конце IV в. н. э. гуны нанесли сокрушительный удар по насельникам Карпато-Днестровских земель. Население данной территории значительно сократилось. В V–VI вв. названные территории попадают под воздействие союзов славянских племен. У славян того времени только формируются предгосударственные объединения. Их влияние прерывается воздействием кочевых племен печенегов, которых в первой половине XI в. начали вытеснять узы (торки), но и они долго не удержались. Их выдавили половецкие племена (кыпчаки, куманы) (X–XI вв.).

Во время существования Древнерусского государства Карпато-Днестровские земли были включены в сферу его интересов. С его распадом названные территории в отдельные периоды входили в состав Галицко-Волынского княжества. Кстати, из Галиции регулярно пополнялся состав поликультурного населения региона. Оттуда, с Карпат, в край проникают волошские насельники. Так называли средневековую народность, сложившуюся в IX в. из романского и славянского населения. Этот термин, равно как и средневековое самоназвание коренного населения Украины – русы, сохранявшееся до XVIII в., распространялось на все украинское население.

Тесные контакты волохов и славян способствовали созданию общих норм общежития в Карпато-Днестровских землях. В результате волохи Карпато-Днестровских земель выработали симбиоз этнических черт для формирования средневековой молдавской народности.

Кстати, у молдаван существует красивая и знаменитая легенда об основании Молдовы, в которой повествуется о вассале венгерского короля Драгоше, который охотился в Карпато-Днестровских землях за туром и повстречал в предгорьях Карпат русина Яцко. Тот сказал ему, что нижние земли не заселены. Это позволило волохам расселиться у Карпат и вниз по р. Молдова. Что касается Яцко, то он привел своих соплеменников (из Польши) и осел с ними от р. Сирет к Ботошанам.

Из вышеприведенной легенды становится видно, что у сторонников примордиальной теории есть на вооружении этнообъединительная легенда. Собственно, современные конструктивисты также привлекают к аргументации своей правоты легенду об общем происхождении.

49 Необходимо напомнить, что многочисленные похожие легенды имели хождение и среди других народов Европы. Так, литовская легенда гласит, что на месте, где когда-то охотился на тура великий князь Гедимин, была построена крепость. Так появился Вильнюс.

50 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области в 1816 г.//ЗООИД. Т. 6. Одесса: Гор. тип. X. Алексомати, 1867. С. 200–201.

51 Там же. С. 204.

52 Это только авторский комментарий. Если даже согласиться с доводами сторонников данной теории, вызывает сомнение по меньшей мере сохранение в памяти поколений стремления вернуться на свои исторические земли. За столь длительный срок пребывания в горах современной Западной Румынии и Юго-Восточной Венгрии именно те территории должны были стать материнским местом данного народа.

53 Parvan V. Getica. О protoistorie a Daciei. Bucuresti, 1926.

54 Rosier R. Romanische studien. Untersuchungen zur alteren Geschichte Rumâniens. Leipzig, 1871.

55 Бутучел P. К вопросу об этногенезе румын. Процесс романизации: историографические подходы//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2013. № 2. C. 82.

56 Федоров Г.Б. Этногенез волохов, предков молдаван, по данным археологии (историографический аспект)//Stratum plus. 1999. № 5. С. 14–74; Рабинович Р.А. Искушение «волошским орехом», или Балканские волохи и русские волхвы. Stratum Plus. 2000. № 5. С. 262–390.

57 Бутучел Р. К вопросу об этногенезе румын. Процесс романизации: историографические подходы//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2013. № 2. C. 85.

58 Как уже отмечалось выше, в современной Республике Молдова, после обретения ею независимости, в исторической науке образовалось два направления – румынофилы (П. Параска, И. Скурту и др.), являющиеся сторонниками теории исторического континуитета и включающие в общерумынское этническое пространство молдаван Республики Молдова, и молдовенисты (В. Стати, П. Шорников, В. Царанов и др.), подчеркивающие этноязыковую и историческую уникальность молдаван и отделяющие их от румынского этноса.

59 На это же указывал современник П. Свиньина П. Куницкий, вышеназванным трудом которого пользовался чиновник.

60 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области в 1816 г. С. 220.

61 Там же. С. 221.

62 Там же.

63 Там же. С. 208–210.

64 Там же. С. 209.

65 Там же. С. 210–211.

66 Там же. С. 217–218.

67 Там же. С. 220.

68 Там же. С. 224.

69 Там же. С. 224.

70 Там же.

71 П.П. Свиньин говорит о комитете, созданном князем Калимахи «для собирания всех молдавских гражданских и уголовных узаконений и обычаев, имевших силу в продолжение четырех веков, с показанием их ветвей и источников», часть которых на момент написания автором своей записки была отпечатана в Яссах на греческом языке и переводилась на молдавский.

72 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области в 1816 г. С. 224.

79 Свиньин П.П. Естественное описание Бессарабской области//Отечественный записки Павла Свиньина. СПб.: Тип. Н. Греча, 1818.

80 Напомним уважаемому читателю, что журнал «Отечественные записки» был инициирован самим П.П. Свиньиным. В первых его номерах основатель публиковал свои собственные заметки и статьи. Из-за патриотической патетики, свойственной перу П. Свиньина, журнал вызывал неоднозначное восприятие, однако его «толщина» постепенно стала привлекать солидных авторов, особенно после передачи его в аренду А. Краевскому. В журнале печатались В. Жуковский, В. Одоевский, Д. Давыдов, историк М. Погодин и др. В середине XIX в., в 1866 г. журналом начинает заведовать Н. Некрасов, которого после его смерти сменяет М. Салтыков-Щедрин.

81 Отечественные записки Павла Свиньина. СПб.: Тип. Н. Греча, 1818. С. 149.

82 Там же. С. 149–150.

83 Там же. С. 154.

84 Яковенко И.П. Нынешнее состояние турецких княжеств Молдавии и Валахии и Российской Бессарабской области. СПб.: Тип. А. Смирдина, 1828. 303 с.

90 Там же. С. 21.

91 Речь идет о времени, когда российский протекторат не распространялся на княжества.

92 Там же. С. 25–26.

93 Внимательный читатель наверняка уловил определенную схожесть рисуемой автором книги картины с проблемой современной коррумпированности политической элиты Республики Молдова, что превратилось в государственную проблему (тема ландромата, дело Плакотнюка и др.).

94 На это уже обратили внимание А. Долгий и А. Феля. Указ. соч. С. 36–37. В указанном труде И. Яковенко отмечается: «Народ валахский и молдавский, по смешению слов языка, ими употребляемого с некоторыми чужестранными наречиями, как выше сего сказано, составляет совсем отдельную нацию» (С. 86–87).

95 Crihan A. Drepturile românilor asupra Basarabiei după unele surse rusești. București: EdituraEminescu, 1995. 147 c.; Șarov I., Cușco A. Identitatea națională a basarabenilor în istoriografia rusă din secolul XIX. în: Basarabia: dilemele identității. lași, 2002. P. 21–36, а также др.

96 Филипп Филиппович Вигель (1786–1856) получил воспитание в имении князя Голицина, где общался с И.А. Крыловым. Был знаком и тесно общался с А.С. Пушкиным, знал Н.М. Карамзина, Н.В. Гоголя, К.Н. Батюшкова, В.А. Жуковского и др.

В словаре Брокгауза и Эфрона характеризуется как противоречивая личность, умевшая, с одной стороны, давать четкую и правдивую характеристику современникам, предсказывать последствия нахождения подобных людей у власти (Аракчеев), с другой – характеризовавшаяся как носитель «буйственного патриотизма», граничащего с черносотенством. В этой связи показательно его отношение к Н.В. Гоголю, П.Я. Чаадаеву, за что он получил реноме доносчика и политикана, не разбирающегося в средствах борьбы, от известного в литературных кругах С.Я. Соболевского, друга и соратника А.С. Пушкина.

Вигель признавался одним из ярких мемуаристов XIX в. в России. См.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 т. (4 доп.). М., 1890–1907. Новый энциклопедический словарь: В 48 т. ⁄ Под ред. К.К. Арсеньева. Т. 1–29. М., 1911–1916 ⁄ http://rulex.ru/01030337.htm (дата обращения: 12.04.2021).

В словаре братьев Гранат Ф.Ф. Вигель характеризуется как эрудированный и остроумный, но одновременно желчный и раздражительный человек, подвергший осуждению немалое число своих современников.

Служил в московском архиве коллегии иностранных дел, был в составе русского посольства в Китае, в Керчь-Енек являлся градоначальником, состоял директором департамента иностранных исповеданий. Много путешествовал по России. Его воспоминания рекомендуются в качестве важного источника эпохи. См.: Энциклопедический словарь Гранат: В 58 т. Т. 10. М., 1910–1948. С. 55.

97 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии. Писано в октябре 1823 г. Москва, Университетская типография, 1892. С. 35–36.

98 Позиции, направленные на очищение румынского языка от славянского влияния, прослеживаются и в дальнейшей языковой политике, после создания румынского государства.

99 На роль П.И. Федорова в изменении облика бессарабской столицы обращают внимание и современные историки. См.: Борисова Т. Наталья Абакумова-Забунова: «Европейским городом Кишинев стал благодаря незаслуженно забытому русскому губернатору Федорову»//http:// www.vedomosti.md/news/natalya-abakumova-zabunova-evropejskim-gorodom-kishinev-stal (дата публикации: 24.02.2021; дата обращения: 25.03.2021).

100 Надеждин Н.И. Прогулки по Бессарабии Иhttp://www.voskres.ru/history/ nadejdin3.htm) (дата обращения: 30.07.2021).

101 Там же.

102 Из беседы Николая I с английским послом Сеймуром 22 января 1853 года. Подробнее см.: Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856. СПб.: Полигон, 2002. С. 340.

103 Янковский Д.П. Личность императора Николая I и его эпоха. Юбилейная речь по случаю столетия со дня рождения. Варшава: Типография «Шиллер и Сын», 1900. С. 16.

104 Иван Петрович Липранди (1790–1880), генерал-майор русской армии, ветеран русско-шведской и Отечественной войн. Сотрудник тайной полиции. В годы нахождения А. С. Пушкина в Кишиневе был с ним дружен. Известен как военный историк и мемуарист. Автор воспоминаний об А.С. Пушкине и «Замечаний на воспоминания Ф.Ф. Вигеля».

105 Замечания на воспоминания Ф.Ф. Вигеля из дневных записок И.П. Липранди. М.: издание Императорского Общества истории и древностей российских при Московском университете, 1873. С. 140–141.

106 Из дневника и воспоминаний И.П. Липранди. Заметки на предыдущую статью//Русский архив, июль, 1866. С. 1216.

107 Там же. С. 1220.

108 Садиков П.А. И.П. Липранди в Бессарабии 1820-х годов (По новым материалам)//Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 6. ⁄ АН СССР. Ин-т литературы. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941. С. 266–295.

109 Из дневника и воспоминаний И.П. Липранди. Заметки на предыдущую статью. См. далее.

ПО Плацинда (плэчинтэ, рум. plăcintă) – вид печеного или жаренного на сковороде изделия, как правило из вытяжного теста (встречаются из слоеного и дрожжевого) в виде обычно круглой формы лепешки с начинкой. Получила распространение в Республике Молдова, Румынии, на юге Украины.

111 Такі V. From partisan war to the ethnography of European Turkey: the Balkan career of Ivan Liprandi, 1790–1880 // Revue Canadienne des Slavistes. Volume 58, 2016. Issue 3.

112 Обратим внимание на то, что, несмотря на Андрианопольский мир, который, по сути, гарантировал автономию княжеств, Россия и Турция имели возможность влиять на их судьбу. Так, согласно договору, господарями могли назначаться только лица из местных бояр. Что и произошло в 1834 г. под влиянием Османской империи и с уходом П.Д. Киселева.

113 Оппозицию представляли организации «Frăție» (Братство), «Asociația patriotică» (Сообщество патриотов) и «Societatea Studenților Români din Paris» (Общество румынских студентов в Париже).

114 Александр Фомич Вельтман (20 июля 1800 г., Санкт-Петербург – 23 января 1870 г., Москва) известен как российский военный картограф (уволился в отставку в чине подполковника). Занимался археологией, этнографией, языкознанием.

Начальник Исторического отделения Главной квартиры армии (1826–1831). Директор Московской Оружейной палаты (1852–1870), действительный статский советник. Член-корреспондент Петербургской Академии наук (1854), действительный член Русского археологического общества (1869).

Получил широкое признание современников как писатель (пик популярности А. Вельтмана приходится на 30-е гг. XIX в.). Участник Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Входит в когорту классиков литературы XIX столетия. Основоположник направления русского фэнтэзи.

О творчестве А.Ф. Вельтмана хорошо отзывались А.С. Пушкин, Ф.М. Достоевский, В.Г. Белинский.

Свыше десяти лет А.Ф. Вельтман прослужил в Бессарабии, истории и населению которой он посвятил ряд своих научных и литературных произведений: «Начертание древней истории Бессарабии», роман «Странник» и др.

Жизнь и творчество Александра Фомича Вельтмана привлекали еще современников писателя и разностороннего исследователя, однако сказать, что они основательно исследованы, было бы неверно.

115 Начертание древней истории Бессарабии с присовокуплением исторических выписок и карты, сочиненное Генерального Штаба Штабс-капитаном Вельтманом. М.: Тип. Семена Селиванского, 1828.

116 К неточностям можно отнести попытку автора соотнести знаменитые Траяновы валы не с римским влиянием, а с бастарнами, историю Бессарабии с династией Бассарабов и т. п. ошибки.

117 Уважаемый читаль еще будет иметь возможность познакомиться с творческим наследием А.Ф. Вельтмана в других разделах настоящей книги, в частности в параграфе 1.2. «Образ молдаванина в творчестве русских писателей».

118 Ст. I названной Конвенции.

119 См.: Гросул В.Я. Промолдавские выступления в Румынии в конце XIX столетия // Вопросы истории. 2020. № 10 (2). С. 238–247 со ссылкой на: Cristea Gh. Manifestări antidinastice în perioada venirii lui Carol I în România (aprilie – 1 mai 1866) // Studii. Revistă de istorie, 1967, nr. 6. P. 1080.

120 Вигель Ф.Ф. Записки. Miinchen: ImWerdenVerlag, 2005. C. 169.

121 Гросул В.Я. Промолдавские выступления в Румынии в конце XIX столетия//Вопросы истории. 2020. № 10 (2). С. 238–247.

122 Тавадов ГТ. Этнология. Учебник для вузов. М.: Проект, 2002. С. 196.

123 В особом положении оказалось население Южной Бессарабии, которая, в силу желания прежде всего Великобритании остановить российскую экспансию на балканском направлении, по результатам Парижского трактата 1856 г. была передана Османской империи, а в 1859 г. вошла в состав Румынии. Важно подчеркнуть, что Южная Бессарабия на момент отторжения ее от России представляла собой полиэтнический регион, где романоязычное население проживало в основном по реке Прут – от Кагул а до Рени.

Включение этой территории в состав Османской империи, а позже Румынии (1856–1878), как раз в период нациестроительства, когда этноревитализационные процессы особенно обострены, сказался на трансформации идентичности части романоязычного населения региона значительно больше, нежели пребывание всего населения Бессарабии в течение равного по времени (1918–1940) в составе румынского государства.

То, на что авторы обратят внимание ниже, представляет собой практически неизученную страницу национальных процессов современности, которая еще ждет комплексного исследования: мало кто обращал внимание на то, что именно по южной части р. Прут острее всего резонировали идеи объединения в конце 80 – начале 90-х гг. XX в. Вплоть до настоящего времени Кагульский район Республики Молдова наиболее последовательно (в том числе в силу географии) осуществляет трансграничное сотрудничество с соседней Румынией.

Сказанное позволяет выдвинуть предположение о том, что время второй половины XIX в. оказалось очень важным для формирования и самоутверждения молдавской и румынской идентичностей.

124 Вплоть до революционных событий 1917 г. российская власть рассматривала Бессарабию как национальную (молдавскую) окраину.

125 На всю территорию Бессарабии была распространена юрисдикция Русской православной церкви.

126 Напомним, что в межвоенный период Бессарабия входила в состав Румынии.

127 Крылов А. Православие в Молдавии: трудная судьба и неясные перспективы Иhttp://www.perspektivy.info/history/pravoslavie_v_moldavii_ trudnaya_sudba_i_neyasnye_perspektivy_2008-3-4-17-l.htm (дата обращения: 12.01.2021). Собственно, ситуацию, сложившуюся в церковной политике, после включения Бессарабии в состав королевской Румынии можно назвать первым опытом по расколу русского православия в крае. Второй прецедент произошел уже в годы независимости, после развала СССР. Как справедливо подчеркивает профессор А. Крылов: «Вопреки принятому в отношениях между автокефальными православными церквями правилу, по которому на канонической территории одной православной церкви не могут создаваться параллельные структуры другой, Синод Румынской православной церкви в декабре 1992 г. принял решение о создании Бессарабской митрополии». (Подробнее см.: Крылов А. Православие в Молдавии: трудная судьба и неясные перспективы.)

128 Корнилович С.И. Статистическое описание Бессарабии, собственно так называемой или Буджака, с приложением генерального плана его края, составленное при гражданской съемке Бессарабии, производившейся по Высочайшему повелению, размежевания земель оной на участки с 1812 по 1828 гг. Аккерман, 1899.

129 Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т. II. СПб., 1891. С. 306.

130 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849.

131 Там же. С. 1.

132 Там же. С. 99–100.

133 Там же. С. 99.

134 Н.М. Дараган обращает внимание на сильное влияние славянизмов в румынском языке, подчеркивая, что «азбука принята славянская. Нынче печатают и русскими гражданскими буквами». См.: Дараган Н.М. Указ, соч. С. 100.

135 Долгий А., Феля А. Отражение этнической принадлежности и происхождения коренного населения Бессарабии в источниках Российской империи (XIX – начало XX вв.)//Materialele Conferinței «Patrimoniul cultural: cercetare și valorificare», 27 septembrie 2018. Culegere de studii. Chișinău: Editura UPS «I. Creangă». C. 37–38.

136 По ходу изложения автор использует термин «молдаване».

137 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи. С. 103.

138 Там же. С. 105.

139 Там же. С. 138.

140 Здесь следует напомнить, что сам Н. Дараган, излагая в анализируемой работе краткие сведения об этнической истории восточных романцев, привел немало примеров, свидетельствующих о длительности проживания в крае их представителей и восточных славян. См.: Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849. С. 98–100.

141 Рассуждая о системе образования в Бессарабской области, Н. Дараган обратил внимание на наличие учебных заведений в немецких колониях, во всех еврейских местечках, подчеркнув, что Кишиневская еврейская школа готовила учеников для Одесского еврейского училища. Особое внимание уделил социальной иерархии учащихся. Так, дворяне предпочитали отдавать своих детей преимущественно в областную гимназию и в одесский Ришельевский лицей, а также в частные пансионы, находившиеся в Кишиневе и Одессе. Купеческие и мещанские дети поступали в приходские и ланкастерские школы. См.: Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи. С. 141.

142 Там же. С. 140–141.

143 Согласно официальной дореволюционной концепции малороссы (украинцы) наряду с белорусами и великорусами считались составной частью русского народа. См.: Реєнт О.П. Українсько-білоруські взаємини у XIX – на початку XX ст.: процес становлення//Український історичний журнал. Київ: Інститут історії НАНУ, 2008. Вип. 1(478). С. 161–169.

Что касается русинов/руснаков Бессарабии, то они в ходе аккультурации и ассимиляции пополнили состав молдавского и украинского населения Бессарабии и Буковины. Сказалась и национальная политика в их отношении. Так, согласно материалам первой Всероссийской переписи 1897 г., в крае было идентифицировано всего 67 русинов. Правда, в межвоенный период румынские источники иногда выделяли русинское население. Окончательно оно исчезло из документальных упоминаний с установлением в крае советской власти.

144 Курдиновский В. Легенды Бессарабии (рукопись) // Институт рукописей ЦНБ НАН Украины им. Вернадского. Ф. V. Д. 800.

145 О М. Коцюбинском еще будет говориться в разделе, посвященном анализу письменного наследия о русино-малоросском населении.

146 «Ион даже отпустил Гашицу, так его увлекли те непонятные чужие слова “creda” (лат., здесь: верую “русешті…” Слабое освещение восковой свечи едва освещало фигуру Иона, его опущенные до пола руки, остроносное лицо с выражением сосредоточенного внимания, широкие уста, что чудно кривились при произношении непонятных слов. Ион монотонно цедил слово за словом, а Гашица, сложив руки, слушала, как зачарованная.

– Какой он умный! – подумала она, почувствовав в груди новый прилив чувств.

– Бине? (рум. – Хорошо?) – спросил, закончив Ион.

– Таре бине! (рум. – очень хорошо!) – прошептала Гашица. – Только я ничего не поняла.

– Га! Этого и парни не понимают, не то что девчата». (Перевод с укр. наш. – Авт.) (См.: Коцюбинський М. Пекоптьор. Посол від чорного царя. Відьма (опоивідання). Ляйпціг. Б.д. «Українська надія». С. 21–22.)

147 Наулко В.І. Етнічний склад населення Української РСР. Київ, 1965. С. 31.

148 Кузьменко С. И.С. Нечуй-Левицкий в Кишиневе (по архивным материалам) // Молдавско-русско-украинские литературные и фольклорные связи [Текст]: [Сборник статей] ⁄ АН Молдав. ССР. Ин-т языка и литературы. Ред. коллегия: И.К. Вартичан и др. Кишинев: Картя молдовеняска, 1967. С. 175.

149 Грек И.Ф. Почему немолдаване не знают молдавского языка?//Независимая Молдова, 2002, 18 января; Кузьменко С. Указ. соч. С. 175.

150 Александр Иосифович Защук (1828–1905). Родился в семье отставного майора Иосифа Семеновича Защука и Анны Казимировны Галковской. В 1848 г. окончил Павловский кадетский корпус. Принимал участие в Венгерском военном походе 1849 г.

Вернувшись в Россию, продолжил образование в Императорской военной академии. Еще во время учебы был направлен в Севастополь, где принимал участие в боевых действиях с весны 1854 г. по осень 1855 г. Неоднократно был отмечен высокими государственными наградами и повышением в чине. О боевой доблести А.И. Защука, в частности, свидетельствует умелая операция, осуществленная под его командованием, когда спецотряд охотников ночью 1 октября 1854 г. выпустил боевые ракеты в коновязи английской кавалерии, чем причинил огромные потери армии противника.

Будучи тяжело раненым, А.И. Защук покидает боевые позиции и продолжает службу в Генеральном штабе. В 1862 г. составляет подробное двухтомное описание Бессарабской области, за составление которого производится в чин капитана и получает солидное денежное вознаграждение.

В последующем Защук командовал 128-м Старооскольским полком, затем 51-м Литовским пехотным полком. В 1877 г. он получил звание генерал-майора. В отставку вышел в 1880 г. Ушел из жизни в 30 января 1905 г. в Ялте, где проживал с 1885 г.

Будучи профессиональным военным, А.И. Защук проявлял постоянный интерес к науке. Был членом РГО и Одесского общества истории и древностей. Он известен как исследователь, собравший богатый материал по истории, географии, демографии, этнографии и фольклору Бессарабии, сотрудничавший с «Бессарабскими губернскими ведомостями» и «Записками Одесского общества истории и древностей».

151 Как отмечал А.И. Защук, к сбору материалов для книги он приступил в 1859 г., а рукопись была завершена в начале 1861 г. См.: Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Ч. I. Бессарабская область: СПб.: Тип. Э. Веймара. 1862. С. VI.

152 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 152.

153 Там же.

154 Там же.

155 Кроаты (устар.) – хорваты.

163 Там же. С. 181–182.

164 А. Защук подчеркивает, что сведения о численности населения, особенно в связи с переходом отдельных частей края в состав Молдовы, составлялись на основе данных, предоставленных бессарабским военным губернатором в рапорте императору в 1861 г. Она составляла 988 430 душ (см. Защук А. Указ. соч. С. 186–187). На описываемый автором период Бессарабия, за исключением ее южной части, причисляется Защуком к средненаселенным местностям России: «Бессарабию превосходят густотою населения 20 губерний, и 41 губерния уступает ей в населенности» (Там же. С. 188).

165 Там же. С. 150.

166 Об этом достаточно подробно пишет В.Н. Стати. См.: Стати В.Н. Папа – рус, мама рус – а Иван – молдаван. Молдавская этнонимика в трудах русских авторов//Русин. 2007. № 3(9). С. 15–35.

167 На это указывал и уже цитировавшийся И.С. Аксаков. Говоря о Бессарабии, он констатировал: «Сюда впущены все секты, здесь узаконено самое бродяжничество, словом, приняты все меры, только чтоб как-нибудь населить край…» (См.: Аксаков И.С. Письма из провинции. М.: Правда, 1991. С. 255).

168 Несоизмеримо малая цифра даже с указанными в официальных источниках того времени данными, что свидетельствует о вышесказанном – царское правительство было заинтересовано в освоении и края и закрывало глаза на бродяжничество.

169 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Часть 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 443.

170 Аллегорическое словосочетание «голосование ногами» принадлежит Н.В. Бабилунге, применившему его в отношении молдаван Бессарабии, бежавших в МАССР (См.: Бабилунга Н.В. «Голосование ногами» населения Бессарабии в 1940 г. – реальный референдум//Русин. 2010. № 1(19). С. 19–31.

171 Согласно мирному договору 1856 г. к Молдавии отошли Измаильское градоначальство и части Катульского, Аккерманского и Кишиневского уездов.

172 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Часть 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 186.

178 Кейф – шутливое слово, означающее безделье, отдых. Отдельные авторы XIX в. отмечали еще меланхоличность и созерцательность молдаван (А.С. Афанасьев-Чужбинский и др.), объясняя это в том числе длительным нахождением народа под турецкой зависимостью.

184 Там же.

185 В данном месте А. Защук делает ссылку, наталкивающую сегодня на размышления. Он отмечает, что местное депутатское собрание лишило его «всякой возможности узнать что-либо о бессарабских дворянских фамилиях», в связи с чем он упомянул только самые известные.

Исходя из сказанного, возникает естественный вопрос: почему офицеру Генерального штаба Депутатское собрание отказало в получении самых простых сведений? Получается, что либо у А. Защука недоставало полномочий, либо местная элита просто не хотела раскрываться перед контрольными структурами, к коим, не без основания, относились и чиновники в погонах.

186 Защук А. Материалы для географии и статистики России… С. 451–452.

187 Там же.

188 Kardiner A. The psychological frontiers of society. N. Y, 1945. «В основу личностной структуры» (basic personality structure), по А. Кардинеру, была положена формируемая на основе единого для всех членов данного общества модель миропонимания (опыта), включающая в себя такие личностные характеристики, которые делают индивида максимально восприимчивым к данной культуре и дают ему возможность достигнуть в ней наиболее комфортного и безопасного состояния.

189 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 453.

190 Там же.

195 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 42–43; 45–46 и др.

196 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. С. 379.

197 У бессарабских христиан была традиция совершать паломничество, в силу известной близости, в Иерусалим или на Афон.

198 Защук А. Материалы для географии и статистики России… С. 383–384.

199 Там же. С. 384.

200 Там же. С. 389, 391.

201 В молдавском традиционном сообществе ношение бороды регламентировалось социальным происхождением. Бороды носили только бояре. Социальные слои ниже статусом носили усы. Подобного рода внешнее разграничение продолжало иметь место и после включения Бессарабии в состав России.

202 Защук А. Материалы для географии и статистики России… С. 391.

203 Тут можно провести параллель с аналогичными ценностями, распространенными, например у украинцев Херсонской губернии. Н. Дараган в середине XIX в. писал: «Коренные украинцы привязаны к хлебопашеству и гордятся своим положением, как земледельцев; они с пренебрежением смотрят на тех, которые оставляют это сословие для каких-нибудь других занятий, считая их гуляками, хотя весьма многие обогащаются именно промысловым трудом. По той же самой причине пожилые украинцы противятся распространению грамотности между детьми, опасаясь, что они со временем оставят земледелие или, что по их понятиям еще хуже, будут избраны в должностные лица в их сельском управлении, т. е. будут поставлены против общественных интересов. Это причина едва ли не главнейшая, почему стремление к образованию, проявлявшееся в древнем казачестве, теперь совершенно угасло» (Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 494).

204 Защук А. Материалы для географии и статистики России… С. 392.

205 Там же. С. 398.

206 А. Защук отмечал: «…Вслед за попечением об образовании духовенства, правительство обратило внимание и на образование светских сословий: сначала было открыто в Кишиневе первое приходское училище в 1822 году; затем в 1824 году открыто приходское училище в г. Бельцах, в 1827 году – в г.г. Хотине и Бендерах, в 1828 году – первые уездные училища в г.г. Хотине, Бельцах и Аккермане, в 1829 году в г. Кишиневе 1 уездное училище. Для вспомоществования распространению образования, в 1831 году заведена в Кишиневе городская публичная библиотека, для всеобщего безвозмездного чтения, составлена из 2,880 томов, частью купленных на пожертвованные деньги, а частью принесенных в дар библиотеке князем Воронцовым, губернатором Федоровым и многими частными лицами. В том же году Армянское общество на свой счет открыло школу в г. Аккермане. В 1833 году, 12 сентября, открыта в Кишиневе гимназия. В 1835 году учреждено училище для детей канцелярских служителей и при гимназии – благородный пансион. Кроме того, бывшим предводителем дворянства, Георгием Балышем открыт был детский приют. В 1839 году в г. Аккермане учреждено приходское училище; в том же году еврейское общество открыло в Кишиневе мужское еврейское училище. Потом, в 1843 году, в г.г. Оргеве, Сороках и Кагуле открылись ланкастерские училища, а еще до того, именно с 1836 года, начали учреждаться частными лицами пансионы и школы для воспитания мальчиков и девочек. Из 5–6 этого рода заведений, в которых общим числом воспитывалось более 150 детей достаточных родителей, пансион девиц Ризо в Кишиневе, открытый в 1840 году для воспитания девиц, пользовался особым благоволением генерала Федорова и, под названием образцового, получал до сего времени из 10-процентного Бессарабского капитала ежегодно по 1500 руб. сер. вспомоществования от казны.

В 1841 году в Кишиневе открыт женский пансион девиц Фори, в 1842 в г. Бендерах – женский пансион г. Келпш. В 1843 в г. Кишиневе учреждены 2 частных воспитательных заведения. В 1845 году открыты евреями в г. Бельцах 3 первоначальных хедера…

Немецкие и болгарские колонисты, с самого начала своего заселения, почти в каждой колонии устраивали сельские школы.

Распространение просвещения с начала сороковых годов стало развиваться довольно быстро. В 1847 году всех детей обоих полов,

обучавшихся в бессарабских учебных заведениях, включая и южную часть области, отошедшую впоследствии к Молдавии, было 3102 души, т. е. обучался 1 из 268 душ общего населения; в пределах же настоящего очертания области обучалось в 1847 году только 2830 душ обоих полов, а через 10 лет, в 1857 году, если верить отчетам, всего в области обучалось уже 11 037 душ обоих полов, что составляет 1 из 81 общего населения области» (см.: Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. С. 397–399).

207 Там же. С. 398.

208 Там же. С. 404.

209 Там же. С. 429–430.

210 Там же С. 435.

211 Запрутская Молдова представляла собой наиболее развитый регион Молдавского княжества за все время его существования.

212 Защук А. Материалы для геграфии и статистики России. С. 431.

213 Там же. С. 360.

214 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. п., 2002. С. 246–252.

215 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 2. СПб.: Тип. Э. Веймара. 1862. С. 2.

216 Там же. С. 3.

217 Там же. С. 2–3.

218 Готовящаяся новая военная кампания с Османской империей вынудила Россию ввести наряду с гражданским губернатором края должность военного генерал-губернатора.

219 Защук А. Материалы для географии и статистики России… С. 3.

220 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. п., 2002. С. 238–239.

221 Защук А.И. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 504.

222 Доманицький В. Про Буковину та життя буковинських українців (з малюнками). Товариство «Просвіта». Київ, 1910. № 35. С. 9.

223 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. n., 2002. C. 231.

224 Мохов H.A. Очерки истории формирования молдавского народа. Кишинев: Картя молдовеняскэ, 1978. С. 88.

225 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. п., 2002. С. 224

226 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 463.

227 Там же. С. 496.

228 Там же. С. 507–508.

229 Там же. С. 508.

230 Там же. С. 487–488; 497–498; 491 и др.

231 Там же. С. 508.

232 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 23; Дукъянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 18.

233 Лев Аристидович Кассо (1865–1914) – министр народного просвещения России, бессарабский помещик. Получил высшее образование в Париже, Берлине, Гейдельберге. Преподавал в Дерптском университете, в Харьковском и Московском университетах. Доктор гражданского права, профессор. С 1908 г. руководил московским лицеем цесаревича Николая. С 26 сентября 1910 г. возглавил Министерство народного просвещения. Тайный советник (1911). Находился в серьезной конфронтации с либерально-демократической профессурой. Во время его руководства министерством была ликвидирована университетская автономия. В знак протеста многие профессора Московского университета покинули кафедры и были уволены. Вслед за московским университетом Кассо принялся за другие высшие учебные заведения страны.

Ленин характеризовал ведомство Кассо как «…министерство полицейского сыска».

Л.А. Кассо – автор книги «Россия на Дунае и образование Бессарабской области» (М., 2013. 230 с.).

См.: Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001; Советская историческая энциклопедия. В 16 томах. М.: Советская энциклопедия. 1973–1982. Т. 7, 1965.

234 Кассо Л.А. Россия на Дунае и образование Бессарабской области. М., 2013. С. 228.

235 Географическо-статистический словарь Российской империи. Т. 1. Составил по поручению Императорского русского географического общества действительный член общества Семенов П.П. СПб., 1862. С. I.

236 Россия. Полное географическое описание нашего Отечества: настольная и дорожная книга для русских людей. Под ред. В.П. Семенова; под общ. рук. П.П. Семенова и В.И. Ламанского; [Предисл. В. Семенова]. СПб.: А.Ф. Девриен, 1899–1914. С 5-го т.: под ред. В.П. Семенова-Тян-Шанского и под общ. рук. П.П. Семенова-Тян-Шанского и В.И. Ламанского. Т. 14: Новороссия и Крым: [Бессарабская, Херсонская, Таврическая и Екатеринославская губернии, области Войска Донского и Ставропольской губернии]. Сост. Б.Г. Карпов [и др.]. 1910. VIII, 983 с.

237 Там же. С. V.

238 Там же. С. 202.

239 Там же. С. 204.

240 Там же.

241 Анучин Д.Н. Сани, ладья и кони как принадлежности похоронного обряда: [с 44 рисунками в тексте]: Археолого-этнографич. этюд. М.: Тип. и словолит. О.О. Гербек, 1890. 146 с.

242 Обратим внимание уважаемого читателя на то, что в этой же серии, помимо «Бессарабии» Л.С. Берга, были выпущены книги по проблемным для молодой советской страны территориям: В.П. Семенов-Тян-Шанский – «Финляндия», Н.В. Богоявленский – «Туркестан».

243 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 153.

244 Вельтман А.Ф. Странник. 1831. С. 31 // https://librs.net/lread_163635 (дата обращения: 17.05.2021).

245 Вельтман А.Ф. Странник. День VIII. LV–LVII. С. 32–33.

246 Стихотворение из произведения А.Ф. Вельтмана «Странник». CVII. С. 63–64.

247 Стати В.Н. Папа – рус, мама – рус, а Иван – молдаван. Молдавская этнонимика в произведениях русских авторов//Русин. 2007. № 3(9). С. 23–24.

248 Древнегреческие мифологические персонажи – горные нимфы.

249 Название молдавского национального танца.

250 Названия молдавских национальных танцев.

251 Вельтман А.Ф. Странник. День XII. LXVII. С. 45.

252 Стилизованный перевод: «Эй, красавица! Цыганского, молдавского, румынского, греческого! Кушать, быстрей!». См.: Вельтман А.Ф. Странник. 1831, CLVII. С. 89 // https://librs.net/lread_163635

253 Воспоминания В.П. Горчакова. В кн.: Цялоеский М.А. Книга воспоминаний о Пушкине. М.: Мир, 1931. С. 60.

254 Бым-бешлы-ага, диван-эффенди – представители султана в Молдавском княжестве, при дворе господаря (владетельного князя) Молдовы.

255 Речь идет о результатах войны 1828–1829 гг.

256 Гетерист – участник тайного движения за независимость Греции от Османской империи.

257 Идет, идет русский воин! Идет императорская конница! Слава государю (рум.).

258 Да здравствует! (новогреч.).

259 И я (молд.).

260 Вельтман А.Ф. Странник. День XIX. CXLVIII. С. 84–85.

261 Стати В.Н. Папа – рус, мама – рус, а Иван – молдаван. С. 22.

262 Кушниренко В.Ф. «В стране сей отдаленной…»: Летопись жизни А.С. Пушкина в Бессарабии и связанных с ним событий с 20 сентября 1820 г. по 16 июля 1824 г. Кишинев: Литература артистикэ, 1990. 327 с.

263 Об особенностях ссылки писателя в Бессарабию написано немало. Достаточно напомнить, что во время пребывания в крае А.С. Пушкин пользовался возможностью вращаться в высших кругах общества, путешествовать, что представлено в заметках И.П. Липранди. (См.: Липранди И.П. Из дневника и воспоминаний//Русский архив. Историко-литературный сборник. М., 1866. С. 1031–1046.)

264 С кишиневским периодом связаны замыслы и появление таких пушкинских произведений, как «Узник», «К Овидию», «Черная шаль», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» и др.

265 Б.А. Трубецкой в своей книге обратил внимание на то, что первоначально Пушкин начал свою поэму следующим образом: «Цыганы шумною семьей в степях Молдавии кочуют», объединив запрутскую Молдову и Бессарабию. Но потом, по словам исследователя, «желая выделить часть Молдавии, находящуюся в границах Русского государства, поэт определил более точно: “Бессарабия”». См.: Трубецкой Б.А. Пушкин в Молдавии. 6-е изд., перераб. и доп. Кишинев: Литература артистикэ, 1990//http:// pushkin-lit.ru/pushkin/mesta/trubeckoj-pushkin-v-moldavii/6-cygany.htm (дата обращения: 28.08.2021).

266 Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 3. 235.

267 Так получилось, что русские войска пересекли реку Прут без ведома Николая I.

268 Сторонником подобной идеи, между прочим, был лидер молдавской революции 1848 г. М. Когэлничану.

269 Напомним о гетеристском движении, получившем распространение в Бессарабии, на действия которого российское правительство закрывало глаза в связи с тем, что в конечном итоге оно было направлено на ослабление Османской империи.

270 Иван Сергеевич Аксаков (26.09.1823-27.01.18). Родился в семье писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. Нежная любовь родителей, патриотизм матери И.С. Аксакова Ольги Семеновны (в девичестве Заплатиной) и, что немаловажно, финансовая независимость, способствовали формированию в доме С.Т. Аксакова творческой атмосферы, сказавшейся на детях. Так, старший брат Ивана Сергеевича, Константин Сергеевич, – известный историк и филолог.

Говоря устами современников (см.: Трубачев С. Русский биографический словарь. Т. I. Под ред. А.А. Погодина. СПб.: Тип. И.Н. Скороходова, 1896. С. 97–100), Иван Сергеевич был человеком разносторонних интересов. Службу начал в Правительствующем Сенате, но уже в начале карьеры его творческое начало не давало ему покоя. Тогда появляется его первое крупное стихотворное произведение «Жизнь чиновника, мистерия в 3-х действиях». В ходе карьерного роста, в 1848 г., он оказался в МВД, чиновником особых поручений при графе Л.А. Петровском. Уже на следующий год был арестован за либеральные идеи. Но благодаря вмешательству императора Николая Павловича был освобожден и направлен в Ярославскую губернию для изучения вопроса о единоверии. Не переставал заниматься литературным творчеством. Еще в 1848 г. им была написана поэма «Бродяга», признанная одним из лучших произведений писателя. Именно она стала причиной окончательного ухода И.С. Аксакова в отставку, после чего он полностью отдался творческому процессу.

Однако и на этой ниве его неоднократно подстерегали новые испытания. Так, писатель неоднократно ограничивался в праве заниматься редакторской деятельностью (правда, спустя некоторое время ему вновь дозволялось заниматься этим – до очередного запрета).

Параллельно с писательской работой И.С. Аксаков проявлял устойчивый интерес к описанию народного быта. Первый подобный опыт он приобрел в Бессарабии, куда был направлен в 1848 г. для изучения раскольнического движения. Подтверждением устойчивости его интересов служит высокая оценка научной общественности того времени его работы «Исследование о торговле на украинских ярмарках» (1859).

О патриотических взглядах писателя свидетельствует его поступление добровольцем в ряды ополчения Крымской кампании.

После войны путешествовал по славянским странам. Много издавался. Заработал славу «пророка славянофильства». Еще при жизни И.С. Аксакова, в 1886–1887 гг., вышли семь томов его произведений. Еще два тома его писем увидели свет годом позже, когда автора уже не было в живых. Заметки о Бессарабии и ее населении нашли отражение в его эпистолярном наследии.

Умер Иван Сергеевич Аксаков от сердечного приступа. Несмотря на ограничения, с которыми он сталкивался в повседневности, его творчество высоко ценили разночинные граждане. Свидетельством тому – масса людей, принявших участие в его похоронах, пришедших отдать дань уважения его патриотизму и умению небезразлично жить. Не остался равнодушен и император, приславший вдове И.С. Аксакова телеграмму с соболезнованиями. Как написал уже цитировавшийся С. Трубачев, «в основе его (речь об И.С. Аксакове. – Прим. авт.) идеалов лежала горячая неподдельная любовь к России и сродственной ей славянской семье, любовь к правде, в том виде, как она ему представлялась» (Трубачев С. Русский биографический словарь. Т. I. Под ред. А. А. Погодина. СПб.: Тип. И.Н. Скороходова. 1896. С. 100). Мысль Трубачева продолжила Т.Ф. Пирожкова в предисловии к книге И.С. Аксакова «Письма из провинции»: «Неожиданная смерть И. Аксакова в 1886 г. вызвала взрыв горести в русском обществе. Пресса была заполнена некрологами, от университетской церкви до вокзала Московско-Ярославской дороги (И. Аксаков завещал похоронить себя в Троице-Сергиевой лавре) гроб несли “как между двух живых стен”. <… >

В юности И. Аксаков боялся прожить жизнь, не оставив о себе воспоминаний. Однако слово Аксакова пережило его самого». (См.: Пирожкова Т.Ф. Вступительная статья//И.С. Аксаков. Письма из провинции. М.: Правда, 1991. С. 5; 25).

271 Аксаков И.С. Письма из провинции. М.: Правда, 1991. С. 244.

272 Там же. С. 255.

273 Там же.

274 Аксаков И. Записка о бессарабских раскольниках. С. 1.

275 Аксаков И.С. Письма к родным (1849–1856). Серия «Литературные памятники». Издание подготовила Т.Ф. Пирожкова. М.: Наука, 1994. С. 205.

276 Аксаков И.С. Письма из провинции. М.: Правда, 1991. С. 256.

277 Там же. С. 210.

278 Абрамов И.С. Из биографии наших краеведов. Памяти забытого краеведа А.С. Афанасьева-Чужбинского//Краеведение, 1926. Т. 3. № 2. С. 263–264.

279 Горленко В.Ф. Становление украинской этнографии конца XVIII – первой половины XIX столетия. Киев, 1988. С. 153, 155.

280 Лукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX вв. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 73.

281 Франко I. Олександр Степанович Афанасьев-Чужбинський//Зібрання творів у пятидесяти томах. Литературно-критичні праці 1911–1914. Т. 39. Київ, 1983. С. 29.

282 Горленко В.Ф. Становление украинской этнографии XVIII – первой половины XIX столетия. С. 155.

283 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную. Россию. Ч. II. Очерки Днестра ⁄ Собрание сочинений А. С. Афанасьева (Чужбинского). Под ред. П.В. Быкова. Т VIII. Второе, вновь пересмотренное и исправленное. СПб., 1893. С. 19–20.

284 Там же. С. 21.

285 Там же. С. 265.

286 Там же. С. 267–268.

287 Там же. С. 24.

288 Там же.

289 Там же. С. 258.

290 Там же. С. 264.

291 Там же. С. 259.

292 Там же. С. 258.

293 Там же. С. 257.

294 Там же.

295 Накко Ольга Егоровна (1832, Одесса – 1919,?) – писательница. Окончила Одесский институт благородных девиц (1857). Жена молдавского историка Алексея Накко. В 1899–1917 гг. учительствовала в п. Вилково (ныне Килийский р-н), селах Измаильского уезда (ныне Одесская обл.).

Ее дебютом как писательницы стал рассказ «Волк» (1889). Автор многочисленных рассказов и очерков. Публиковалась в газетах «Бессарабский вестник», «Новороссийский телеграф», «Одесский вестник». Герои ее произведений – жители полиэтнической Бессарабии: молдаване, украинцы, болгары и др. Сохранились воспоминания О. Накко о первых месяцах пребывания А.С. Пушкина в Кишиневе (1899), о ее встрече с Л.Н. Толстым в «Ясной Поляне» (1912). Подробнее см.: Зленко ГД. Накко Ольга Єгорівна//Енциклопедія Сучасної України: електронна версія [веб-сайт] І гол. редкол.: I.M. Дзюба, A.I. Жуковський, М.Г. Железняк та ін.; НАН України, НТШ. Київ: Інститут енциклопедичних досліджень НАН України, 2006. URL: https://esu.com.ua/search_articles.php?id=71755

296 Ижболдина И. «Живая старина» в произведениях русских литераторов Бессарабии конца XIX – начала XX вв.: исследования и материалы. Кишинев: Civitas, Б. и., 2012. С. 36.

297 Там же. С. 37.

298 Там же. С. 36.

299 Там же. С. 41.

300 Там же. С. 47.

ЗОЇ Там же. С. 26.

302 Русская литература Молдовы в лицах и персоналиях (XIX – начало XXI вв.). Библиографический словарь-справочник. Под науч. ред. проф.

B. И. Клименко. Кишинев: Inessa, 2003. С. 53.

303 Зеленчук В.С., Попович Ю.В. Население Хотинского уезда в XIX в. В сб.: (отв. ред. В.С. Зеленчук.) Этнография и искусство Молдавии (Кишинев, 1972). С. 7–24; Зеленчук В.С. Розселення та чисельність україньского населения Молдавії (XV–XIX)//Народна творчість та етнографія, 4,1978.

C. 24–30; Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. 288 с.

304 Украинско-молдавские этнокультурные взаимосвязи в период социализма ⁄ отв. ред. М.Н. Губогло. Киев: Наукова думка, 1987. 256 с.

305 Satul Petrunea la cîntec și la joc: Din istoria și poezia populară a satului Petrunea – Glodeni. Popovici C.E (redactor-șef). Chișinău, 1995. 256 p.; Співає Стурзовка: Збірка українського та молдавського фольклору села Стурзовка Глодянського району Молдови. Под ред. К.Ф. Поповича. Кишинів, 1995; В земле наши корни. История, традиции и фольклор сел Дану, Николаевка и Каменкуца Глодянского района. Исследования и материалы. Авт. и сост.: К.Ф. Попович (гл. редактор), Я.П. Мироненко (муз. ред.), Е.С. Чернега (Кожухарь) (лит. ред.), ВТ. Кожухарь, В.Д. Панько. Кишинев: Штиинца, 1997.

306 Дукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. 114 с.

307 Кожухарь В.Г. Украиноведческие исследования в Молдове (1991–2001)//Anuarul Institutului de Cercetări Interetnice. V. II. Chișinău. 2001. P. 21–25; Степанов В.П. Академические штудии в области украинистики в Институте культурного наследия АН Молдовы//Abyss (Вопросы философии, политологии и социальной антропологии) № 3(9) 2019 июль – сентябрь 2019//[Электронный ресурс]. URL: http://abyss.su/_media/ abyss_issue/9/11 stepanov_akademicheskie_shtudii-konvertirovan.pdf (дата обращения: 12.03.2020).

308 Подробнее с проблемой можно ознакомиться в монографиях одного из авторов данной книги (Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. Очерки истории этнографического изучения бессарабских украинцев. Кишинев: Pontos, 2001; Степанов В.П. Украинцы Республики Молдова. Влияние этногосударственного законотворчества, госучреждений и ведомств, этнокультурной среды на сохранение и развитие идентичности. Очерки трансформационного периода. Кишинев: Business Elita, 2007. Близкая рассматриваемой проблеме работа В. Степанова «Традиционная культура украинского населения в Бессарабии в XIX – начале XX веков. Русская историография» была напечатана на польском языке в журнале «Etnografia polska» (W. Stepanov. Zaklad Narodowy im. Ossoliriskich. Etnografia polska, 2011, 1–2. S. 155–169).

309 Тарас Я. Українці Бессарабії, Молдови в історико-етнографічних дослідженнях 11 Narodoznavchi zoshyty, 2014. № 2/116. С. 313–319.

310 Пастух Н., Харчишин О. Традиційний фольклор українців північної Молдови: актуальність і специфіка дослідження // Народна творчість та етнографія, № 2. 2009. С. 40–46.

311 Суляк С.Г. Руснаки Бессарабии. Почему им нет места в учебниках истории?//Мысль. Теория. Практика. Публицистика. 2003. № 4/22. С. 72–76; он же. Замена этнонима – прелюдия этнокультурной трансформации//Мысль. Теория. Практика. Публицистика, 2004. № 2 /24. С. 72–75; он же. Осколки Святой Руси. Кишинев. 2004. 240 с.; он же. Я горжусь, что я – русин//Мысль. Теория. Практика. Публицистика. 2005. № 2/27. С. 91–95; Шорников П.М. История русского населения Молдавии: историография вопроса. Материалы международной научной конференции «Политическая фальсификация истории как барьер на пути демократического реформирования международных отношений на постсоветском пространстве», г. Тирасполь, 28 ноября 2008 г. Тирасполь, 2009. С. 76–101.

312 Встречаются самые полярные точки зрения на тему динамики русинской идентичности – от работ, содержащих попытки доказать право на этническое возрождение русинства в Молдове и пограничных районах Украины (историческая Бессарабия) (см.: вышеназванные и другие публикации С.Г. Суляка и его единомышленников), до трудов сторонников принадлежности русинов Бессарабии и Буковины к украинскому этносу, высказывающих свои аргументы на этот счет (работы В. Степанова (см. далее); Буркут И. Русины Буковины: историческая судьба этнонима//Мысль. Теория. Практика. Публицистика. № 2/24. Кишинев, 2004. С. 65–71; Буркут И. Русинство: минуле і сучасність. Чернівці: Прут, 2009. 384 с.; Кожухарь В.Г. К вопросу о «политическом русинстве» в Молдове//Revista de Etnologie și Culturologie.V. I. 2006. C. 146–154.

Возникшая дискуссия привела к попыткам разделить, в отдельных исследованиях, различные населенные пункты Пруто-Днестровского междуречья на русинские и украинские (Романчук А., Балахнова В., Демченко О. Русины Орхейских Кодр: экспедиция 2005 г. в Булаешты. 26.02.2010//[Электронный ресурс]. URL: http://www.balto-slavica.org/forum/index. php?showtopic=3289 (дата обращения: 28.03.2020).

313 Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. Очерки истории этнографического изучения бессарабских украинцев. Кишинев, Pontos, 2001; Степанов В. Пю Украинцы Республики Молдова. Влияние этногосударственного законотворчества, госучреждений и ведомств, этнокультурной среды на сохранение и развитие идентичности. Очерки трансформационного периода. Кишинев: Business-Elita, 2007; Степанов В.П. Грани идентичностей: этногражданские процессы в среде национальных меньшинств Республики Молдова на примере украинского населения (1989–2009 гг.). Кишинев, Elan Poligraf, 2010 и др.

314 Буркут И. Русинство: минуле і сучасність. Чернівц: Прут, 2009. 384 с.; Кожолянко Г. Українці-русини Галичини і Буковини: історія – сучасність II Українці-русини: етнолінгвістичні та етнокультурні процеси в історичному розвитку. Голов, ред. Г. Скрипник. Київ, Б. в., 2013. С. 312–335.

315 См.: Тиводар М. Не будет денег – не будет русинского движения. 24.04.2016//[Электронный ресурс]. URL: http://uzhgorod.in/stat_i/2016/ tivodar_ne_budet_deneg_ne_budet_rusinskogo_dvizheniya (дата обращения: 23.03.2020). Не могу не солидаризироваться с Виктором Пащенко, обратившим внимание на сложившийся на сегодняшний день расклад, включающий также экономическую подоплеку русинской проблематики в среде творческой интеллигенции: «Есть две партии ученых – одни русинов защищают, вторые – антирусинов, и те и другие зарабатывают на этом». Продолжая мысль коллеги, хочу подчеркнуть, что такой расклад выходит за пределы Украины, о которой говорил украинский политолог (Русины Закарпатья: в поисках самоидентификации 12.02.2018 // [Электронный ресурс]. URL: https://rian.com.ua/analytics/20180212/ 1032257351/rusiny-Zakarpatye-poiski-samoidentifikaciya.html (дата обращения: 28.03.2020).

316 Дронов М.Ю. Российская русинистика на современном этапе: наблюдения историка//Новые исторические перспективы: от Балтики до Тихого океана. 2015. № 1/1. С. 28–34.

317 Шорников П.М. Русские люди Молдавского княжества//Русин. 2005. № 1/1. С. 9–40; Тельнов Н.П. О славянах Молдавии в раннем среденеве-ковье//Русин. 2005. № 1/1. С. 41–48; Рабинович Р.А. К вопросу о полиэтничности в раннесредневековой Молдове//Русин. 2006. № 4/6. С. 81–89; Руссев НД. Славянский фактор в истории средневековой Молдавии//Русин. 2006. № 4/6. С. 90–101; Жих М. К проблеме ранней истории славян Прикарпатского региона (середина – вторая половина I тыс. н. э.//Русин. 2009. № 1/15. С. 25–44; Суляк С.Г. Этнодемографические процессы в Бессарабии в XIX – начале XX в.//Русин. 2012. № 1/27. С. 6–26; он же. Полиэтничная Молдавия (по данным топонимики и антропонимики) // Русин. 2013. № 1/31. С. 95–105; он же. Русины Бессарабии в XIX – начале XX в.: к проблеме численности//Русин. 2015. № 1/39. С. 95–115; Грек И. Ф., Руссев Н.Д. Многонациональное население Бессарабии в исследованиях И.А. Анцупова и актуальные задачи изучения этнокультурных общностей Молдовы//Русин. 2018. № 1/51. С. 15–29 и др.

318 Magocsi P.R. With Their Backs to the Mountains. A Yistory of Carpatian Rus' and Carpatho-Rusyns. Budapest; New-York, 2015, 511 p.; Русины – кто они? (интервью с Петром Гецко, одним из лидеров сетевой Русинской общины) 22.08.2016//[Электронный ресурс]. URL: https://cont.ws/@ skuratoff/351999 (дата обращения: 27.04.2020).

319 Magocsi P.R. The Rusyns-Ukrainians of Czechoslovakia. A Historical Survey. Wien, 1983. P. 93.

320 Русины – кто они? (интервью с Петром Гецко, одним из лидеров сетевой Русинской общины) 22.08.2016//[Электронный ресурс]. URL: https:// cont.ws/@skuratoff/351999 (дата обращения: 27.04.2020).

321 Пашева Н.М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. М., 2001. 201 с.; Шевченко К. Держава батьки Волошина, или Как Подкарпатская Русь стала Карпатской Украиной//Исторический журнал «Родина». 2008. № 9. С. 83–89.

322 Скрипник Г., Мишанич О., Тиводар М. Українці-русини: етнолінгвістичні та етнокультурні процеси в історичному розвитку//Голов, ред. Г. Скрипник. Київ, 2013. 750 с.; Мишанич О. Від підкарпатських русинів до закарпатських українців: історико-літературний нарис. Ужгород: Карпати, 1991. 64 с.; Політичне русинство: історія і сучасність. Ідейні джерела закарпатського регіонального сепаратизму: доп. на IV Міжнар. конгр. україністів (м. Одеса, 26–29 серп. 1999 р.) І Олекса Мишанич, чл. – кор. НАН України; Міжнар. асоц. україністів, Ін-т л-ри ім. Т.Г. Шевченка НАН України. Київ: Обереги, 1999. 48 с.; Балушок В. Етногенез українців // Народна творчість та етнографія, 2002. № 1–2. С. 26–33; Балушок В. Українська етнічна спільнота: етногенез, історія, етнонімія І В. Балушок; Відп. ред. Г. Скрипник. Біла Церква: Вид. О.В. Пшонківський, 2008. 304 с.; Культура і побут населення України: навч. посіб. для вузів І В.І. Наулко (кер.), Л.Ф. Артюх, В.Ф. Горленко [та ін.]. Київ: Либідь, 1993. 284 с.

323 Дукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 8.

324 Институт рукописей ЦНБ НАН Украины. Ф. V, д. 667.

325 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области в 1816 году//ЗООИД. Т. VI. Одесса, 1876. С. 175–321.

326 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 18.

327 Свиньин П.П. О естественном состоянии Бессарабской области//Труды Вольного экономического общества Труды Вольного экономического общества. LXVII (за 1816 г.), разд. IX. 1817. С. 221–269; Свиньин П.П. Естественное описание Бессарабии//Отечественные записки. 1818. С. 134–187.

328 Сапожников И. Описание Бессарабии» П.П. Свиньина 1816 г.: поиск источников в связи с 200-летним юбилеем//Scriptorium nostrum. 2015. № 3. С. 213–258.

329 Институт рукописей ЦНБ НАН Украины. Ф. V, д. 668.

330 Корнилович С.И. Статистическое описание Бессарабии, собственно так называемой или Буджака, с приложением генерального плана его края, составленное при гражданской съемке Бессарабии, производившейся по Высочайшему повелению, размежевания земель оной на участки с 1812 по 1828 гг. Аккерман, 1899. С. 25.

331 Там же. С. 25.

332 Там же. С. 107 и далее.

333 Архив ИРГО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 5.

334 Скальковский А.А. Хронологическое обозрение Новороссийского края 1730–1823. Ч. I. Одесса, 1836; он же. Хронологическое обозрение Новороссийского края 1730–1823. Ч. II. Одесса, 1838; он же. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. 1. Одесса, 1850; он же. Хозяйственная статистика Новороссийского края. Одесса, 1853.

335 Степанов В., Романова С. Историк и этнограф XIX в. А.А. Скальковский и его вклад в изучение населения Бессарабии//Revista de Etnologie și Culturologie. V. XVIII. Chișinău, 2015. P. 40–45.

336 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. 1. Одесса, 1850. С. 211.

337 ТТукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 55, 92.

338 Гуслистый К.Г., Горленко В.Ф. О периодизации истории украинской этнографии//Советская этнография. 1961. № 1. С. 138.

339 Токарев С.А. История русской этнографии. М., 1966. С. 232–233.

340 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную. Россию Ч. I. Очерки Днепра ⁄ Собр. соч. А.С. Афанасьева (Чужбинского), под ред. П.В. Быкова. Т. VII. Второе, вновь пересмотренное и исправленное, издание. СПб., 1893; Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию. Ч. II. Очерки Днестра ⁄ Собр. соч. А.С. Афанасьева (Чужбинского), под ред. П.В. Быкова. Т. VIII. Второе, вновь пересмотренное и исправленное, издание. СПб., 1893.

341 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную. Россию. Ч. II. Очерки Днестра ⁄ Собр. соч. А.С. Афанасьева (Чужбинского), под ред. П.В. Быкова. Т. VIII. Второе, вновь пересмотренное и исправленное, издание. СПб., 1893. С. 4.

342 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. 3. Бессарабская область. Спб, 1849. С. 100.

343 Там же. С. 99.

344 Защук А. Материалы для военной географии и военной статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Военное обозрение Бессарабской области. СПб., 1862. С. 249–255.

345 Там же. С. 192.

346 Защук А. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 491–586.

347 Там же. С. 536.

348 Шмидт А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. I. СПб., 1863; Шмидт А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. II. СПб., 1863.

349 Шмидт А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. I. СПб., 1863. С. 463.

350 Чубинский П.П. Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-русский край, снаряженной РГО. Юго-Западный отдел. Т. 1–7. СПб., 1872–1877.

351 Чубинский П.П. Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-русский край, снаряженной РГО. Юго-Западный отдел. Т. 7. СПб., 1877. С. 465.

352 Там же. С. 608.

353 Там же. С. 453–523.

354 Simiginowicz-Staufe L.A. Die Volkergruppen der Bukowina. Czernowitz, 1884; Simiginowitsch-Staufe L.A. Volkssagen aus der Bukowyna. Chernowitz, 1885.

355 Фишер E. В кн.: Die Bukowina. Eine Allgemeine Heimatkunde = Буковина. Загальне краєзнавство. Науковий ред. В.М. Ботушанський. Чернівці, 2004.

356 Воротняк І. Традиційна культура румунського населення букови-ни у наукових дослідженнях австрійського періоду // Simpozionul științific international: In memoriam academicianul Constantin Popovici = Міжнародні наукові читання пам'яті академіка Костянтина Поповича. Vol. 1: Relațiile etnoculturale moldo-ucrainene = Українсько-молдовські етнокультурні зв'язки. Кишинів, 2015. С. 55.

357 Кайндль Р. Гуцули: їх життя, звичаї та народні перекази. Чернівці, 2001.

358 Купчанко Г.И. Некоторые историко-географические сведения о Буковине//Записки Юго-Западного отдела Императорского Русского географического общества. Ч. II. Киев, 1875. С. 54.

359 Лукъянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 34, 38.

360 Институт рукописей ЦНБ НАН Украины. Ф. V, д. 673–703.

361 Липранди И.П. Из дневника и воспоминаний//Русский архив. Историко-литературный сборник. М., 1866. С. 1031–1046.

362 Будилович А.С. Путевые заметки о долине среднего и нижнего Дуная//Журнал Министерства народного просвещения, CLXXVI. СПб., 1874. С. 638–681.

363 КЕВ, 1982. № 18, с. 418; № 20, с. 475; № 22, с. 511; № 23, с. 565 и др.; БГВ, 1883. № 76; БГВ, 1894. № 44; БГВ, 1901. № 186; 1903, № 30, № 36, № 38; БГВ, 1912. № 54.

364 Подробнее см.: Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. Очерки истории этнографического изучения бессарабских украинцев. Кишинев: Pontos, 2001. С. 211–224.

365 Потоцкий С. Историко-географический очерк Бессарабской губернии. Опыт родиноведения. Ялта, 1902.

366 Могилянский Н.К. Материалы для географии и статистики Бессарабии. Кишинев, 1913.

367 Крамаренко К. Элементарный курс географии. Родиноведение: Бессарабская губерния и Кишиневский уезд: С карт. губ. и карт, уезда и рис. в тексте: Для гор. уч-щ. Кишинев, 1907.

368 Драганов П.Д. Bessarabiana. Ученая, литературная и художественная Бессарабия. 1812–1912. Кишинев, 1911.

369 НАРМ. Ф. 1262. Он. 1. Д. 3.

370 Территория, напрямую подчиненная османской администрации. В Молдавии с 1538 г. – Бендерская райя, с 1713 г. – Хотинская райя. Управлялась османским правителем, который, вместе с гарнизоном, находился в крепости и следил за подконтрольными землями. В Хотинской райе, наряду с молдаванами, евреями и др., компактно проживали русины. Местное население еще называли райлянами/райкунами (производи, от слова райя). Отсюда в Молдавии современные фамилии Райлян, Райку.

371 НАРМ. Ф. 1262. Он. 1. Д. 3. Л. 2.

372 НАРМ. Ф. 1262. Оп. 1. Д. 3. Л. 1 (об.). Наблюдение П. Драганова имеет под собой реальное основание. Например, известно, что штундизм как сектантское течение возник после реформ 1861 г. в результате деятельности протестантских проповедников в немецких колониях, которые, в частности, имели место в Украине и Бессарабии XIX столетия. Неоднородность состава общин привела к образованию в штундизме разных течений. Так, приверженцами «южнорусской штунды» были в основном украинские крестьяне.

373 Имя П.А. Крушевана долгое время ассоциировалось у историков с кишиневским еврейским погромом, что, по справедливому замечанию И.П. Шорникова, не способствовало всеобъемлющему освещению этой разноплановой личности (см.: Шорников И.П. Общественно-политическая и литературная деятельность П.А. Крушевана. Автореф. дисс… канд. истор. наук: 07.00.02 (Москва, 2011).

374 Крушеван П.А. Бессарабия. Географический, исторический, статистический, экономический, этнографический, литературный и справочный сборник. Издание газеты «Бессарабец», под ред. П.А. Крушевана. М.: Тип.

А.В. Васильева, 1903. С. 181.

375 НАРМ. Ф. 65. Оп. 2. Д. 10. Л. 67–68. Д. 19. Л. 84, 85 и др.

376 Несторовский П.А. Бессарабские русины. Варшава, 1905. С. 172; Несторовский П.А. На Севере Бессарабии. Варшава, 1910.

377 Несторовский П.А. Бессарабские русины. Варшава, 1905. С. 159 и далее.

378 Ставровский Я.Ф. Исторические судьбы Новороссии и культурные ее успехи//Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга. Т. XIV. Новороссия и Крым. Ред. В.П. Семенов. СПб., 1910. С. 126–171; Алексеев В.В. Распределение населения по территории Новороссийских губерний, его этнографический состав, быт и культура//Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга. Т. XIV. Новороссия и Крым. Ред. В.П. Семенов. СПб., 1910. С. 172–228.

379 Алексеев В.В. Распределение населения по территории Новороссийских губерний, его этнографический состав, быт и культура//Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга Т. XIV. Новороссия и Крым. Ред. В.П. Семенов. СПб., 1910. С. 186.

380 Там же. С. 184–185.

381 Берг Л.С. Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство. Петроград: Огни, 1918.

382 Там же. С. 107.

383 Там же.

384 Берг Л.С. Население Бессарабии: Этнографический состав и численность (С 10-верстной этнографии, карт.). Петроград, 1923.

385 Берг Л.С. Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство. Петроград: Огни, 1918. С. 106.

386 Согласно исследованию В.С. Зеленчука, в соответствии материалам первой Всероссийской переписи 1897 г. основная масса русинов была записана украинцами и лишь 64 человека были зафиксированы как русины (см.: Зеленчук В.С. Население Бессарабии и левобережного Поднестровья. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 181). Современный исследователь С.Г. Суляк справедливо подчеркивает, что русинское население Бессарабии во время переписи отождествляли с малороссами по языку (см.: Суляк С.Г. Язык русинов Бессарабии в трудах дореволюционных этнографов//Русин. 2015. № 3/41. С. 18–19).

387 Бачинсъка О.А. Козацтво в «післякозацьку» добу української історії (кінець XVIII–XIX ст.). Київ, 2011.

388 Бутович В.Н. Материалы для этнографической карты Бессарабской губернии. Киев, 1916.

389 Берг Л.С. Население Бессарабии. Этнографический состав и численность (С десятиверстной этнографической картой Бессарабии. Петроград, 1923).

390 Буркут И. Историческая судьба галицкого и буковинского русинства. Финал//Русин. 2009. № 3 (17). С. 48–49.

391 Зеленчук В. С. С. 178–184.

392 Кабузан В.М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных районов Приднестровья (конец XVIII – первая половина XIX в.). Под ред.

В.С. Зеленчука. Кишинев: Штиинца. 1974. С. 56.

393 Несторовский П.А. По русской Буковине (Путевые заметки)//Исторический вестник. 1908. № 5. С. 682.

394 Несторовский П.А. На севере Бессарабии. Варшава, 1910. С. 167–168.

395 Клопова М.Э. Русины, русские, украинцы: национальные движения восточнославянского населения Галиции в XIX – начале XX века. М.: Индрик, 2016.

396 Шорников П.М. Парабола забвения: этническое самосознание русинов Молдавии в XX – начале XXI века//Русин. 2005. № 2 (2). С. 151–177.

397 Суляк С.Г. Осколки Святой Руси. Очерки этнической истории руснаков Молдавии. Науч. ред. П.М. Шорников. Кишинев: Издательский дом «Татьяна». 2004. 240 с.; он же. Этнокультурная идентичность русинов Севера Молдавии//Русин. 2006. № 4/6. С. 141–149.

398 Мишанич О. Політичне русинсьтво: исторія і сучасність. Ідейні джерела закарпатського регіонального сепаратизму 11 Українці – русини: утнолінгвистичні та етнокультурні процеси в історичному розвитку. Голов, ред. Г. Скрипник, НАН України, МАУ, ІМФЕ ім. М.Т. Рильського. Київ, 2013. С. 9–63; Кожухарь В.Т. К вопросу о «политическом русинстве» в Молдове//Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. 1. Chișinău, 2006. P. 146–154.

399 Буркут І. Русинство: Минуле і сучасність. Чернівці. Прут, 2009; Кожолянко Г, Кожолянко А. Исследование этнополитических процессов в Украине II Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. VII. Chișinău, 2010. P. 115.

400 В основу раздела о влиянии литературы на формирование и развитие ценностных идентификаторов положен доклад, прочитанный одним из авторов данной книги на конференции, посвященной 10-летию со дня образования Института межэтнических исследований АН Республики Молдова. См.: Степанов В.П. Традиционно-бытовая культура украинцев Молдовы в творчестве писателей XIX – начала XX в. (к постановке проблемы)//Ежегодник Института межэтнических исследований. Т. II. Кишинэу, 2001. С. 82–88.

401 Перов Ю.В. Художественная жизнь общества как объект социологии искусства. Л., 1980. С. 44.

402 Гордеева Е.Ю. Очерк//Литературная энциклопедия терминов и понятий. М.: НПК «Интелвак», 2003. С. 707–708.

403 Щеглов М. Литературно-критические статьи. 2-е изд. М., 1965. С. 17.

404 Помимо указанной работы с теорией очерка можно познакомиться в работах: Якимович Т. Французский реалистический очерк. 1830–1848. М., 1963; Журбина Е.И. Теория и практика художественно-публицистического жанра. М., 1969; Пушков Н.И. Очерковая проза. Ростов/н Д., 1979; Алексеев В.А. Русский советский очерк. Л., 1980.

405 Матеевич А. Осень//Бессарабия, 1906. № 48–50.

406 Подробнее см.: Попович К.Ф. Сторінки літопису. Кишинів, 1998. С. 216–221.

407 Борисенко В.К. Весільні звичаї та обряди на Україні. Київ, 1988. С. 142–143.

408 Личный архив одного из авторов данной книги – В.П. Степанова.

409 Степанов В. Проблема межэтнического восприятия в полиэтническом обществе (на примере северных регионов Республики Молдова) // Етнічні взаємини на території Єврорегіону «Верхній Прут». Матеріали міжнародної наукової конференції. Чернівці: Букрек, 2004. С. 360; он же. Поняття «чужий» в уявленнях молдован Півночі Бессарабії // Єврорегіони: потенціал міжетнічної гармонізації. Збірка наукових праць. Чернівці, Букрек. С. 168.

410 Из воспоминаний В.П. Горчакова//В. Кушниренко. «В стране сей отдаленной…». Кишинэу, 1999. Т. 1. С. 85.

411 Вельтман А. Ф. Приключения из моря житейского. Счастье-несчастье. М., 1863. С. 69–70.

412 Двойченко-Маркова Е.М. Молдавская тематика в произведениях А.Ф. Вельтмана // Молдавско-русско-украинские связи второй половины XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 40.

413 Липранди И.П. Из дневника и воспоминаний//Русский архив. Историко-литературный сборник. М., 1866. С. 1459.

414 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра.

Ч. II. СПб., 1863. С. 7–8; Несторвский П.А. Бессарабские русины. Историко-этнографический очерк. Варшава, 1905. С. 43.

415 Пынзару С.Г. Литература Бессарабии на русском языке//Молдавско-русско-украинские литературные связи второй половины XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 174.

416 По мнению молдавского исследователя литературы С.Г. Пынзару, легенду «Гетман Куницкий» можно назвать гимном молдавско-украинскому боевому содружеству. См.: Пынзару С.Г. Указ. соч. С. 168.

417 Шевченко Т. Гайдамаки//Кобзар. Київ: Видавництво АН УССР, 1963. С. 90.

418 Интерес вызывает еще одна фраза, произнесенная старым кобзарем: «Та я не волох; так только, был когда-то в Волощине, а люди и зовут Волохом, сам не знаю за что». Обращает на себя внимание тот факт, что человека, просто побывавшего в иноэтническом окружении, начинали среди его соплеменников звать этническим именем того народа, среди которого довелось побывать страннику.

419 Федькович Ю. Твори. Т. І: Поезія. Ч. І. Чернівці: Буковина, 2004. С. ПО.

420 Романец А.С. Молдавско-украинские литературные связи второй половины XIX века//Молдавско-русско-украинские литературные связи второй половины XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 199.

421 Там же. С. 197–198.

422 Подробнее см.: Добржанский А.В. «Буковинизм» как разновидность регионального самосознания в Австро-Венгрии конца XIX – начала XX вв.//Автро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М.: ИСБ РАН, 1997; Буркут И. Буковина у планах великої Румунії//Буковина 1918–1940 рр.: зовнішні впливи та внутрішній розвиток (Матеріали і документи). Чернівці: Зелена Буковина, 2005. С. 47–53 и др.

423 Об этом писали: Осадченко И. Болеслав Фадеевич Хашдеу – ын пресса русэ дин секолул XIX//Лимба ши литература молдовеняскэ, 1965. № 2. П. 1–5; Пынзару С.Г. Литература Бессарабии на русском языке//Молдавско-русско-украинские литературные связи второй половины XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 169.

424 Подробнее см.: Матеевич А. Избранное. Кишинев: Литература артистикэ, 1988. С. 88–313.

425 А. Матеевич писал на кириллице.

426 Матеевич А. Очерк молдавских религиозно-бытовых традиций (Праздники и их значение в молдавском быту)//Кишиневские епархиальные ведомости, 1912. № 12, 13. Отдел неофициальный. С. 336.

427 В историю украинской культуры имя А.С. Афанасьева-Чужбинского вошло не только благодаря литературной деятельности и двухтомной работе «Поездка в Южную Россию», но и многочисленным статьям по украинской этнографии, филологии, в частности по литературной критике.

К неординарной личности и творческой деятельности Афанасьева-Чужбинского относились по-разному. Измаил Иванович Срезневский достаточно высоко оценивал его вклад в науку. Полярной точки зрения придерживался известный ученый XIX в. А.И. Яцемирский, резко отозвавшись об этнографической «Поездке в Южную Россию». Он считал его дилетантом, присвоил ему ярлык «туриста», не учитывая того, что это был один из первых опытов сбора этнографического материала на окраинах России, и любая информация, собранная даже недостаточно квалифицированными специалистами, была важна.

Великий украинский писатель И. Франко отмечал недооценку работ Афанасьева-Чужбинского в среде украинских ученых, считавших, что «он как-то неопределенно держал себя в вопросах украинской политики: не то шел рука об руку с “громадою”, не то тянул в сторону “москалей”» (Франко I. Олександр Степанович Афанасьев-Чужбинський//Зібрання творів у пятидесяти томах. Літературно-критичні праці 1911–1914. Т. 39. Київ, 1983. С. 29), сам Франко высоко оценивал его научные заслуги. Положительную характеристику работ Александра Степановича, с рядом заслуженных замечаний, можно встретить у современного украинского исследователя Владимира Федоровича Горленко (Горленко В.Ф. Становление украинской этнографии XVIII – первой половины XIX столетия. Киев, 1988. С. 155).

428 Авторы данной книги придерживаются точки зрения о том, что русины Бессарабии или, как их еще называли в крае, – руснаки, являются представителями субэтнической группы отдельной части украинского народа с выделенным самосознанием, подвергшимся трансформации в конце XIX – первой половине XX в.

В этот период наряду с ассимиляционными процессами происходит и процесс консолидации представителей украинских этнических групп (в данном случае русинов/руснаков Бессарабии) в единую нацию. Так, согласно материалам первой Всероссийской переписи, в 1897 г. основная масса русинов отождествлялась с украинцами и лишь 64 человека были зафиксированы как русины (Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX веке. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 181).

Думается, в данном случае процедуре этнической консолидации способствовало не массовое изменение самосознания русинов, а неотработанность методики первой переписи населения. В силу этого, отмечая историческую значимость материалов переписи, сведения, собранные в них, нельзя возводить в абсолют. Например, перепись 1897 г. осуществлялась чиновниками по данным волостных правлений, причем основным критерием определения национальности был язык. В силу того, что русины и украинцы говорили на одном языке (малорусском, как он тогда назывался), это дало основание идентифицировать русинов с малороссами – украинцами.

Напомним, что этнические процессы протекают непрерывно, при этом им свойственны всплески и ослабления, естественный ход и искусственная стимуляция.

Спустя совсем немного времени местное украинское население испытывает на себе еще одну «шоковую терапию». Как справедливо подчеркивает украинский исследователь из г. Черновцы И. Буркут, в 1918–1940 гг. в Северной Буковине термин «русин» специально использовался румынскими властями для раскола украинского населения края. (Подробнее см.: Буркут И. Русины Буковины: историческая судьба этнонима//Мысль, 2004. № 2 (24), май. С. 65–71.) Здесь необходимо еще одно дополнение: буковинское население после 1940 г. оказалось под влиянием Советской Украины, с соответствующим распространением общеукраинской идеологии идентичности, осуществлявшейся в том числе и под влиянием официальной школы. В годы советской власти на территории Украины и Молдавии официально существовали школы на двух языках. В обеих республиках были открыты школы на языках этнического большинства: в Украине – украинские, в Молдавии – молдавские. Наряду с ними в двух республиках, как и в других субъектах СССР, функционировали школы на русском языке, в которых обязательно преподавались язык и литература этнического большинства той республики, в которой изучался русский язык. Таким образом, в русских школах Украины читался в качестве отдельного предмета «украинский язык и литература», в русских школах Молдавии соответственно – «молдавский язык и литература». Таким образом, национальные меньшинства, проживающие в республиках СССР, оказались лишенными возможности изучать язык и литературу своего народа, что в немалой степени способствовало консервации местных диалектов и самосознания. Так, украинское население Советской Молдавии оказалось лишенным украинских школ, открытых в межвоенный период на территории МАССР, но уже в начале 60-х гг. переставших существовать. Благодаря нахождению в условиях иноэтничного окружения местное украинское население сохранило самоназвание «руські люди», еще встречаемое в ряде сел Молдовы, где согласно официальным документам проживает украинское население. Одновременно термины «русин», «руснак» уже вышли из употребления в Молдове, впрочем, как и на Буковине, на что тоже обратил свое внимание И. Буркут (Указ. соч.

С. 71).

429 Купчанко Г.И. Некоторые историко-географические сведения о Буковине // Записки Юго-Западного отдела Императорского Русского географического общества. Киев, 1875. Т. II. С. 345; Несторовский П.А. Бессарабские русины. Варшава, 1905. С. 44.

430 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Ч. II. С. 16–17.

431 Там же. С. 7–8, 129; подробнее см.: Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начале XX вв. Кишинэу, 2001. С. 87–88.

432 Буровик К.А. Родословная вещей. М., 1991. С. 222.

433 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Ч. II. С. 12.

434 Там же. С. 5.

435 Подробнее см.: Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. С. 92–93.

436 Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Ч. II. С. 49–52.

437 Там же. С. 163–166.

438 Пономарьов А.П. Українська етнографія. Київ, 1994. С. 35.

439 Несторовский П.А. Бессарабские русины. Варшава, 1905. С. 147–148.

440 Там же. В то же время необходимо упомянуть наблюдение подполковника М. Дарагана, который в своей вышеназванной работе констатировал, что в середине XIX в. жители Бессарабии, используя законы Арменопуло (собравшего предания и постановления молдавских господарей в 1810 г.), распределяли наследственные имения между всеми сыновьями и дочерьми поровну (Дараган М. Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб., 1849. С. 10–11). Подробнее историографический анализ данной проблеме см. в работе: Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. С. 226–227.

441 Несторовский П.А. Бессарабские русины. С. 43–44.

442 Несторовский П.А. На Севере Бессарабии. Варшава, 1910. С. 54–63.

443 Подробнее см.: Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. С. 151–166.

444 Несторовский П.А. Материалы по этнографии бессарабских русинов. Оттиск из журнала «Киевская старина»//подшит к «Бессарабские русины». Варшава, 1905. С. 1–53.

445 Яцимирский А.И. Рецензия на книгу П.А. Несторовского «Бессарабские русины//Исторический вестник. Историко-литературный журнал. 1905, декабрь. С. 54–55.

446 Колесник П. Место «молдавского цикла» в творческой эволюции Коцюбинского//Молдавско-русско-украинские литературные и фольклорные связи. Кишинев, 1967. С. 178; Попович К.Ф. М.М. Коцюбинский в Молдавии//Молдавско-русско-украинские литературные связи начала XX в. Кишинев, 1982. С. 196–197.

447 Попович К.Ф. Сторінки літопису. С. 215.

448 Коцюбинский М. Посол черного царя. Собр. соч.: В 4 т. Т. I. М., 1965. С. 323, 324.

449 Попович К.Ф. М.М. Коцюбинский в Молдавии. С. 196–197.

450 Коцюбинский М. Собр. соч.: В 4 т. Т. I. М., 1965. С. 218.

451 Nistor I. Istoria Basarabiei I Ion Nistor; pref.: Virgil Pâslariuc. București: Humanitas, 2017. C. 212–229.

452 BoldurA. Istoria Basarabiei. București, 1992.

453 История румын и всеобщая история: Учеб, для 9 кл. ⁄ Игор Шаров, Игор Кашу, Майя Добзеу [et al.]. – Кишинев: Cartdidact, 2013 (F.E.-P. «Tipografia Centrală»). 124 p.; История румын и всеобщая история: Учеб, для XII кл. ⁄ Игор Кашу, Игор Шаров (коорд.), Виржил Пысларюк, Флавиус Соломон, Павел Чебушкэ. Кишинев: Cartier educațional, 2012. 144 с. и др.

454 См.: Мухаметшин Ф.М., Степанов В.П. Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего. Очерки постсоветского времени 1991–2020. М.: Прогресс-традиция, 2021. 416 с.

455 Тогда, кстати, прорумынское направление еще себя не проявило.

456 Пригарин А. Актуальная историография старообрядчества в Республике Молдова//Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XIX. Chișinău, 2016. C. 108–113.

457 Шорников П.М. Молдавская самобытность I Приднестровский Государственный университет им. Т.Г. Шевченко. Союз молдаван Приднестровья. Научно-исследовательская лаборатория «История Приднестровья». Тирасполь: Издательство Приднестровского университета, 2007. 400 с.; он же. Поля падения. Кишинев, 2009. 200 с.; он же. Народное православие в Молдавии. Очерки истории. Тирасполь: ИСПИРР, 2018. 232 с.; Бабилунга Н.В. Бессарабия под русским правлением. История края в жизнеописании его губернаторов в XIX – начале XX вв. Тирасполь, 2020. 244 с.; Содоль В.А. Монастыри Советской Молдавии: взаимоотношения с государством и хозяйственная деятельность (1944–1962). Тирасполь: Stratum plus. Р, 2015. 256 с.

458 Стати В. История Молдовы. Кишинев: Tipografia Centrală. 2002. 480 с.; Степанюк В. Государственность молдавского народа: исторические, политические и правовые аспекты. Кишинев: Tipografia Centrală. 2006.630 с.; Nazaria S., Stepaniuc V. Problema Basarabiei și interpretările ei în istoriografie: de la apariție la Tratatele de la Paris, 1917–1947. Chișinău: Tipografia Centrală, 2010.392 р.

459 В советский период в Молдавии была опубликована целая серия книг, объединенных идеей, нацеленной на укрепление исторических и духовных связей между Молдавией и Россией. Иногда к этому тандему присоединяли еще Украину. Несколько названий книг для примера: Дружба ковалась веками (Молдавско-украинские связи с древнейших времен до начала XIX в.) ⁄ Н.А. Мохов; отв. ред. М.П. Мунтян. Кишинев: Штиинца, 1980. 280 с.

Целая серия работ было направлена на изучение литературного наследия между социалистическими республиками: Румынско-русские литературные связи второй половины XIX – начала XX века. М.: Наука, 1964; Двойченко-Маркова Е.М. Русско-румынские литературные связи в первой половине XIX века. М.: Наука, 1966; Молдавско-русско-украинские литературные и фольклорные связи ⁄ [редакционная коллегия И.К. Вартичан, Г.Ф. Богач, К.Ф. Попович]. Кишинев: Картя молдовеняскэ, 1967. 219 с.; Молдавско-русско-украинские литературные связи ⁄ Институт языка и литературы АН МССР. Сост., вступ, ст. и коммент. П. Савка. Ред. К.Ф. Попович. Кишинев: Штиинца, 1973. 208 с.; Молдавско-русско-украинские литературные связи второй половины XIX в. ⁄ Институтул де лимбэ ши литературэ (Академия де Штиинце а РССМ). Кишинев: Штиинца, 1979. 283 с.; Молдавско-русско-украинские литературные связи начала XX в. ⁄ Попович К.Ф. (ред.). Кишинев: Штиинца, 1982. 266 с. и др.

460 Ожог И.А., Шаров И.М. Краткий курс лекций по истории румын. Кишинев: Молдавский гос. ун-т, 1992; Gumenîi I. Documente Unitatea Poporului Român. Chișinău: 2019. 393 p.; Rusnac M. Basarabia sub stăpânirea rusească (1812–1914) //https://istoriabasarabiei.wordpress.com/2009/09/20/ mircea-rusnac-basarabia-sub-stapanirea-ruseasca-1812-1914/ (дата обращения: 01.07.20); Vasilos V. Marile puteri și anexarea Basarabiei la 1812//https:// utm.md/meridian/2012/MI_3_2012/14_Art_Vasilos_Anexarea_Basarabiei_ la_1812.pdf (дата обращения: 05.08.20); Țurcanu I. Unirea Basarabiei cu România in anul 1918. Chișinău, 1998; Țurcanu I. Bessarabiana: Teritoriul dintre Prut și Nistru in câteva ipostaze istorice și reflecții istoriografice. Chișinău: Cartdidact, 2012; и мн. др.

461 В 2017 г. Академия наук Молдовы претерпела ряд реформ, в соответствии с которыми в октябре указанного года президент Молдовы Игорь Додон подписал закон, согласно которому ее отдельные структуры передаются на баланс Министерства образования, культуры и исследований Республики Молдова, а для распределения фондов финансирования научных исследований было создано Агентство по исследованиям и развитию, подчиненное правительству Молдовы.

462 Чижикова Л.Н. Этнографические особенности русского населения Молдавии//Советская этнография. 1973. № 3. С. 28–43.

463 Остапенко Л.В., Субботина И.А. Русские Молдавии: миграция или адаптация. Отв. ред. М.Н. Губогло. М., 1998. 230 с.; Остапенко Л.В., Субботина И.А., Нестерова СЛ. Русские в Молдавии. Двадцать лет спустя… (этносоциологическое исследование). М.: ИЭА РАН, 2012. 403 с.

464 Губогло М.Н. Развитие двуязычия в Молдавской ССР. Кишинев: Штиинца, 1979. 158 с.; он же. Языки этнической мобилизации. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. 809 с.; он же. Русский язык в этнополитической истории гагаузов (вторая половина XX века). М., 2004, 432 с.; он же. Именем языка. Очерки этнокультурной и этнополитической истории гагаузов. М., 2006. 498 с. и др.

465 Кабузан В.М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных районов Приднестровья (конец XVIII – первая половина XIX в.). Под ред.

B. С. Зеленчука. Кишинев: Штиинца, 1974. С. 26.

466 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев, Штиинца, 1979.

C. 115.

467 Пригарин А.А. Русские старообрядцы на Дунае. Одесса-Измаил-Москва: «СМИЛ» – «Археодоксия», 2010. С. 56–78.

468 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 172.

469 Там же. С. 178.

470 Аксаков И.С. Письма к родным (1849–1856). Серия «Литературные памятники». Издание подг. Т.Ф. Пирожкова. М.: Наука, 1994. С. 212.

471 Подробнее см.: Трефолев Л. Странники (Из истории раскола)//Русский архив, 1866. № 4. С. 602.

472 Аксаков И.С. Записка о бессарабских раскольниках. 1886. С. 3//https:// www.litres.ru/ivan-aksakov/zapiska-o-bessarabskih-raskolnikah/ (дата обращения: 12.06.2021).

473 Там же. С. 2.

474 Там же.

475 Там же. С. 3.

476 Там же. С. 2.

477 См.: очерк о творчестве А.С. Афанасьева-Чужбинского в разделе данной книги о евреях края.

478 Аксаков И.С. Записка о бессарабских раскольниках. С. 2.

479 Там же. С. 8.

480 Там же. С. 3.

481 Пригарин А.А. Русские старообрядцы на Дунае. С. 21.

482 Надеждин Н.И. Прогулки по Бессарабии. 1839. С. 345–346//http://www. voskres.ru/history/nadejdin3.htm) (дата обращения: 30.07.2021).

483 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849. С. 138–139.

484 Там же.

485 Там же. С. 146.

486 Городские легенды (часть 1) // https://bendery-ga.org/city_legends_l.html (дата обращения: 28.03.2021).

487 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи. С. 143.

488 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 530.

489 Там же.

490 Там же.

491 Амбарцумов И.В. Неправославные христианские исповедания в системе российской государственности (конец XIX в. – июль 1914 г.). Специальность 07.00.02 – Отечественная история. Дисс… канд. истор. наук. Спб., 2014. С. 126 и др.

492 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. С. 532.

493 Мединский В.Р. Мифы о русском пьянстве, лени и жестокости. М.: ООО «Издательство “Эксмо”», 2018. 660 с. и др.

494 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. С. 533.

495 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара. 1862. С. 386.

496 Там же. С. VII.

497 Там же. С. 318–319.

498 Винные (чарочные) откупа представляли собой систему налогообложения до введения акцизов. Смысл винного откупа заключался в том, что право торговли алкоголем в определенной местности получал тот, кто заплатил большую сумму в казну, за что получал право открывать питейные заведения.

499 Защук А. Материалы для географии и статистики России. С. 319.

500 Там же. С. 249.

501 Там же. С. 314.

502 Там же. С. 320.

503 Там же. С. 385.

504 Защук А.И. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. V. Одесса, 1863. С. 505.

505 Защук А. Материалы для географии и статистики России. С. 386.

506 Батюшков П.Н. Бессарабия: историческое описание. С Высочайшего соизволения издано при Министерстве внутренних дел. СПб.: Общественная польза, 1892. С. 86.

520 Там же.

521 Россия. Т. 14. Новороссия и Крым. Под ред. В.П. Семенова-Тян-Шанского. СПб.: Девриен, 1910. 983 с.

522 Лукъянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 70.

523 Берг П.С. Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство. Петроград: Огни, 1918. С. 122.

524 Там же.

525 Ижболдина И. «Живая старина» в произведениях русских литераторов Бессарабии конца XIX – начала XX вв. Кишинев: Civitas, 2012. 284 с.

526 Бессарабец был штатным корреспондентом «Новороссийского телеграфа», «Бессарабского вестника». Автор художественной прозы: «Две семьи», «Контрабандисты», «Дикарка», «Святочный рассказ», «В припрутских камышах». Подробнее см.: Ижболдина И. «Живая старина» в произведениях литераторов Бессарабии конца XIX – начала XX вв. Кишинев, Civitas, 2012. С. 220.

527 Бессарабец. В Припрутских камышах. Из недалекого прошлого//И. Ижболдина. «Живая старина»… С. 253.

528 Там же. С. 254.

529 Там же. С. 255.

530 Там же. С. 257.

531 Там же. С. 257–258.

532 Произведения Г.П. Данилевского «Беглые в Новороссии» и «Воля» («Беглые воротились»), опубликованы в журнале «Время» (1862, № 1–2; 1863, № 1–3).

Глава II

Полиэтническая русская Бессарабия: новый формат

Буджак, родина «задунайских переселенцев» – бессарабских болгар и гагаузов

Некоторые вводные сведения. Население Буджака в российской политике конца XVIII–XIX в. Первые шаги бессарабских гагаузов на новой родине. Бессарабский вопрос в международных документах второй половины XIX – первых десятилетиях XX в. Гагаузский вектор в независимой Молдове

Некоторые вводные сведения. История вхождения территории Пруто-Днестровского междуречья в состав Российской империи будет неполной, если не описать закрепление в этом регионе «задунайских переселенцев» («болгарских колонистов») – гагаузов и болгар, а также совместного проживания в Бессарабии многих народностей, культур и языков.

Но прежде чем перейти непосредственно к повествованию о гагаузах и болгарах, совершим краткий экскурс в историю Буджака. Изучив имеющуюся литературу по истории этого края, мы пришли к выводу о том, что описанием Буджака и изучением его истории занимались в основном исследователи из Российской империи, а впоследствии – советские и молдавские ученые, среди которых были и есть этнические гагаузы и болгары. В XIX – начале XX в. описание Буджака было представлено в работах А.А. Скальковского, П.П. Свиньина, П.Е. Задерацкого, А.И. Защука. Традиционный быт болгар исследовал Н.С. Державин; генералу Б.А. Мошкову, члену Русского географического общества принадлежит этнографическое исследование «Гагаузы Бендерского уезда», опубликованное в начале XX в. в журнале «Этнографическое обозрение». Описание народов Пруто-Днестровского междуречья содержится в очерках Л.С. Берга «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство». Во второй половине XX в. с развитием науки в МССР появляются научные структуры, которые занимаются изучением истории и культуры населения Молдавии. Среди имен известных историков, археологов, этнографов, фольклористов и лингвистов можно назвать В.С. Зеленчука, И.А. Анцупова, И.Ф. Грека, И.Я. Левита, С.З. Новакова, Н.Н. Червенкова, Н.Д. Руссева, С.С. Курогло, М.В. Маруневич, Г.А. Гайдаржи. Г.Н. Топузлу. В постсоветский период к изучению данной проблемы присоединяются Е.Н. Квилинкова, Д.Е. Никогло, В.И. Сырф, Л.С. Чимпоеш. В АТО Гагаузия открывается Научно-исследовательский центр, в котором также ведутся исследования в области гагаузоведения. Одним из наиболее ярких авторов является С.С. Булгар. Любопытно, что в постсоветский период выходят публикации политологической направленности, автором которых выступает И.Ф. Грек. Особенность его работ – сочетание исторического и политологического (этнополитологического) подхода. Интерес представляет также и исторический очерк о Республике Молдова экс-президента страны П.К. Лучинского, изданный на русском и румынском языках.

Историческая область Южная Бессарабия под названием «турецкий Буджак», славянский «Онгьл», Ъгьл («Угол») на протяжении более десятка веков выполняла «роль коридора истории, связывающего пространство евразийских степей с Подунавьем и Балканами»1. Общеизвестно, что проживающими на этих землях многочисленными племенами, народностями и народами до наших дней были «скифы, гетодаки, сарматы, тирагеты, бастарны, трибалы, греки, а на протяжении XX веков нашей эры – римляне, карпы, венеды, готы, аланы, западные славяне, анты, хазары, печенеги, тюрки-болгары, узы, половцы (куманы), татаро-монголы, ногайцы, евреи, русские, украинцы, молдоване, болгары, гагаузы, сербы, цыгане, поляки, немцы, французы, албанцы, вновь греки и т. д.)»2.

Политическое и этническое общество в Буджаке, как отмечают многие исследователи этих территорий, во все времена отличалось нестабильностью и постоянным «брожением». И.Ф. Грек, характеризуя постоянно меняющуюся там ситуацию в течение многих веков, подчеркивает, что «во-первых, географическая особенность Буджака – он является окраиной огромного степного пояса Евразии; во-вторых, стратегическая важность региона, обусловившая многочисленные военные столкновения за обладание им. <…> разные группы населения на отдельных исторических отрезках времени вытеснялись, истреблялись, ассимилировались более могущественными пришельцами, но, в конечном счете, самих их подстерегала такая же судьба, <…> череда одних народов следовала за чередой других»3.

Буджак всегда был «многонациональным котлом», и появление в нем «задунайских переселенцев» – болгар и гагаузов – не было случайным. При этом, как верно отмечает И.Ф. Грек, «история болгар и гагаузов связана с Буджаком еще с первых веков нашей эры и восходит к появлению здесь первых тюркских племен, ставших впоследствии одним из компонентов в этническом образовании болгар и участвовавших в появлении новой этнической общности – гагаузов»4.

Исследователи отмечают, что история Буджака была тесно связана с историей «тюркского и славянского миров», начиная с IV в. н. э. миграция тюркских племен Балкан проходила через эти земли.

До появления на Балканском полуострове северо-тюркских племен – печенегов, узов, куман – на эту территорию проникли булгары, или, как их называют в научной литературе, протоболгары или тюрко-болгары. По мнению ученых, в результате их ассимиляции славянами на территории нынешней Болгарии сложился современный болгарский этнос. Миграции печенегов, узов и куман на Балканы осуществлялись на протяжении XI в. несколькими волнами. При этом печенегов из Причерноморских (Южно-русских) степей теснили узы, а узов в свою очередь вытесняли куманы.

Исследователи полагают, что из смешения этих этнических общностей были сформированы гагаузы. Однако до сих пор в гагаузоведении не сложилось единого мнения относительно их происхождения. Здесь нам следует остановиться на имеющихся гипотезах этногенеза гагаузов. В своей статье профессор М.Н. Губогло представил различные точки зрения по проблеме происхождения гагаузов. По его мнению, существуют две группы гипотез: славянская и тюркская. Сторонники славянской гипотезы, к числу которых в основном относятся болгарские ученые, считают, что гагаузы – это отуреченные болгары, которые в период османского господства в Болгарии приняли турецкий язык, но сохранили православную веру. Данная гипотеза появилась в XIX в. До сих пор неясно, кто является ее автором. Известно, что она появилась в то время, когда элита из среды бессарабских болгар добивалась открытия школ с болгарским языком обучения в Российской империи. Для того чтобы обосновать право на получение разрешения преподавания на родном языке, болгарские активисты включили в число болгар и тюркоязычных гагаузов. Данная гипотеза не поддерживается большей частью гагаузоведов.

Тюркская группа гипотез включает в себя несколько версий. Согласно одной из них, гагаузы являются потомками турок-сельджуков, а их этноним восходит к имени султана Изетдина Кейкавуса (Кейкавус – гагауз), другие полагают, что гагаузы являются потомками куман. Эту гипотезу вначале выдвинул российский писатель и исследователь Д.В. Григорович, затем к ней присоединился болгарский историк К. Иречек. Высказывая мнение о данной точке зрения, ряд ученых говорит о ее несостоятельности, поскольку язык куман принадлежит кипчакской группе языков, а язык гагаузов – огузской. Еще одна версия гласит, что гагаузский этнос сформировался в результате взаимодействия трех компонентов – печенегов, узов, половцев, прибывших в XI в. на Балканы. Данная гипотеза разделяется большинством гагаузоведов. Любопытно, что болгарские ученые-археологи братья Шкорпилы в XIX в. выдвинули еще одно предположение, суть которого заключалась в том, что гагаузы могли быть потомками протоболгар (тюрко-болгар), то есть болгар под предводительством хана Аспаруха, мигрировавших на территорию нынешней Болгарии в VII в. н. э. Вступив во взаимодействие со славянами, протоболгары были ассимилированы в языковом отношении, но дали свое имя новому этносу, который стал называться «болгары». По мнению вышеназванных археологов, не все протоболгары были ассимилированы. Ту их часть, которая проживала на территории Добруджи и Северо-Восточной Болгарии, ассимилятивные процессы не затронули. Именно этот сохранившийся этнический массив дал начало гагаузам^5.

Данная гипотеза разделяется и современными учеными. Так, украинской гагаузовед А.В. Шабашов считает, что кроме печенегов, узов, куман в складывании гагаузской этнической общности участвовали и протоболгары. Такой же точки зрения придерживается и молдавский историк И.Ф. Грек^6.

Турецкие ученые, которые унаследовали архивы Византийской империи при взятии Константинополя в 1453 г., также писали о гагаузах. Среди их исследований в книге «Краткая история тюрок-христиан» (Hiristiyan Turklerin kisa tarihi) есть такое утверждение, что «огузы (узы) с 1036 г. начали проживать в районе Добруджа (Варна, Каверна, Балчик, Констанца) под названием Гагаузы… Они на протяжении 120 лет (1263–1383) имели независимое государство»7.

Здесь следует пояснить, что турецкий исследователь ошибочно говорит о наличии независимого государства у гагаузов. Дело в том, что это было не государство в привычном понимании, а одно из княжеств на территории Болгарии, которое называлось Добруджанское деспотство. В нем в указанный период жило тюркоязычное население, которое, по мнению болгарского археолога Г. Атанасова, впоследствии стало называться гагаузами. Правителями этого княжества были представители куманской династии – Балик, Добротица, И. Добричоглу^8.

Турецкий исследователь пишет, ссылаясь на греческие источники: «…B 1065 г. в районе реки Дунай была замечена пришедшая с севера новая группа язычников Узов и Огузов численностью до 60 тыс. человек, и после принятия православия остались под именем гагаузы»9. Подтверждение этому мы также находим в вышеупомянутой книге о том, что «в начале XI века по предложению византийского патриарха гагаузы (так в тексте. – Прим. авт.) приняли православное христианство»10.

Другой турецкий историк Ахмет Ерджиласун в своей публикации «Новые вести о гагаузах» также утверждает, что «Узы и Огузы», перейдя на лодках через Дунай, в 1065 году расселились на севере-востоке Болгарии в районе Добруджа. Смешавшись с печенегами и половцами, прибывшими чуть позже, под влиянием Византии вошли в лоно христианской православной церкви^11.

Труды М. Чакира, протоиерея, известного в АТО Гагаузия и во всей Молдове просветителя, статьи этнографического характера также являются важным источником о духовной и материальной культуре гагаузов. Он также утверждает, что «в 1064 году тюрко-узы бежали от куман и русских, перешли Дунай в округе территории Дели-Ормана (кадрилатер). Тюрко-узы (огузы), которые остались в русских краях и которые именовались каракалпаками, приняли православную христианскую веру»12.

В этом плане для подробного ознакомления читателей рекомендуем обратить их внимание на коллективное двухтомное монографическое описание гагаузов в этнологическом жанре «Гагаузы в мире и мир гагаузов», посвященное 100-летию со дня рождения востоковеда, тюрколога-османиста М.П. Губогло^13. Предлагаемая монография – «первое в мире концептуально выдержанное и богато иллюстрированное издание, наиболее полно отражающее этническую историю, традиционные хозяйственные занятия, повседневную жизнь, нравы, обычаи и обряды гагаузского народа и его вероятных предков. Оригинальная особенность настоящего издания <…> состоит в том, что часть новых данных из нарративных источников, ряд иллюстраций впервые вводится в научный оборот»14.

Данное издание можно считать, на наш взгляд, наиболее подробным этнографическим, этносоциологическим и этноисторическим описанием гагаузского народа. Наряду с этим, в монографии красной нитью прослеживается идея – именно Россия стала тем государством, которое повлияло на «окончательное осознание гагаузами себя самостоятельным народом».

Авторы двухтомного труда о гагаузах подчеркивают, говоря об историографии и источниковедении истории и культуры, что наличие в них «белых пятен» обусловлено двумя фундаментальными обстоятельствами: отсутствием письменных свидетельств о ранних этапах в истории и поздним, очень поздним, появлением их этнонима на литературных страницах и на этнополитической арене»15.

И по этой причине ими выдвигается идея о том, что «связь между вероятными (IX–XIII вв.) и более ранними (до IX в. н. э.) воображаемыми предками гагаузов залегает где-то в ареалах и недрах кочевнической цивилизации времен до новой эры, – иными словами, “нить Ариадны” становится востребованной в нахождении культурологических связей между печенегами, узами (тюрками), половцами (куманами), с одной стороны, и гуннами и огузами (тюрками), тюркитами – с другой, начавшимися движениями на Запад и районы Алтая, Южной Сибири и Центральной Азии»16.

И поскольку «этнокультурный синтез славянского и тюркского миров продолжался на протяжении многих веков в пределах причерноморских степей, Буджака и на степном ареале Балканского полуострова, гагаузы наряду с русским, украинским, болгарским и молдавским народами вправе считать “Повесть временных лет” своим родным произведением, неотъемлемой составной частью своего культурного наследия. Не знать, не любить и не восхищаться этим наследием означает, по крайней мере, равнодушие к истории народов, в том числе причастных к истории гагаузского народа»17.

В то же время в монографии отведена большая роль и авторам работ, основоположникам гагаузоведения. Среди них русский исследователь, этнограф В. А. Мошков, который одним из первых систематизировал фольклорный и этнографический материал, касающийся жизни гагаузов, используя метод всестороннего изучения культурного наследия гагаузского народа.

Гагаузский религиозный деятель, протоиерей М. Чакир являлся не только исследователем традиционной культуры гагаузов, национальных обрядов и религиозных обычаев, но и был просветителем, внося огромный вклад в повышение национального сознания гагаузского народа («История гагаузов» («Gagauzlaran istorieasa»»), 1934; «Религиозные обычаи гагаузов Бессарабии», 1934 и др.).

Выдающийся ученый Д.А. Расовский в 30-е гг. XX в. создал подробную картину расселения предполагаемых предков гагаузов – печенегов, тюрков, половцев – на Руси и их передвижения на Балканы и в ряд стран Европы^18.

Глубоко освещены эти вопросы в монографии П.М. Шорникова «Молдавская самобытность», которая носит не только теоретический и научно-методический, но и документально-прикладной характер. Автор всесторонне описывает истоки и причины геополитической ориентации народа, проживающего в Молдове, первопричины современного кризиса национальной идентичности. Убедительно показано влияние молдавского национального сознания в период русско-турецких войн, в годы Румынской оккупации Бессарабии, Великой Отечественной войны и в настоящее время^19.

Население Буджака в российской политике конца XVIII–XIX в. Политика России второй половины XVIII–XIX в. характеризуется усилиями царского правительства, направленными на объединение христианских народов Балканского полуострова, борьбой за их освобождение от османского ига. Например, в своем манифесте к народам Юго-Восточной Европы от 19 февраля 1769 г. императрица Екатерина II прямо призывает православные народы выступить против Османской империи: «Объявляем всем славянским народам православного вероисповедания, в турецком подданстве находящимся <…>. Всему свету известно, какие все христианское православное сословие принуждено претерпевать везде в турецкой державе беды и напасти, непосильные подати, разные суровости, обиды, удручения частные и безвинные убийства, утеснения святыя церкви, лишение христианского учения, соблюдены от магометанства <…>. Мы по равности к православному нашему христианскому закону и по сожалению к страждущим в турецком порабощении единоверным нам народам, обитающим в помянутых выше сего областях, увещеваем всех их вообще и каждого особенно полезными для них обстоятельствами настоящей войны воспользоваться к свержению ига и к приведению себя по-прежнему в независимость, ополчаясь, где и когда будет удобно, против общего всего христианства врага и стараясь возможный ему вред причинять»20.

Возвращаясь к истории буджакского края, отметим, что «с падением Второго болгарского царства и переходом Буджака вначале во владения молдавских князей, а затем в состав Османской империи, связи болгар и гагаузов с ним не только не прекращаются, а наоборот, расширяются за счет их переселения на эту территорию. В целом же в XVI–XVIII вв. в Буджаке преобладал тюркский этнический элемент, а именно – ногайские племена и татары, которые находились в подчинении Крымского ханства, а последние – в вассальной зависимости от правителей Османской империи»21.

Экс-президент Республики Молдова П.К. Лучинский пишет в своей книге «Молдова и молдаване», анализируя политическую ситуацию того времени: «Тогда знаменем греков, сербов, болгар, молдаван, валахов было православие. Его триумфа на Балканах с помощью России ожидали все, обратив взоры к этой державе. Такова историческая реальность, которую нельзя “исправить”. Оправдала ли чаяния православных балканских народов тогдашняя Россия, которую мы несправедливо измеряем сегодняшними мерками, – совсем другой вопрос. Истина, как обычно, находится где-то посередине: в чем-то оправдана, в чем-то нет. Но это не значит, что можно кусать руку, которую тебе протянули в час беды»22.

Нельзя не согласиться с мнением П.К. Лучинского, когда он подчеркивает, что «вся возня вокруг престолов Молдовы и Валахии была лишь поводом. Настоящую причину конфликта нужно искать в опасениях России, вызванных все более глубоким проникновением Франции на Балканы. Как ни странно, именно Франция была виновницей начала русско-турецкой войны»23.

Необходимо подчеркнуть, обращаясь к истории французско-турецких отношений, что влияние французского двора на Османскую империю укрепилось после победы Наполеона над объединенными силами России и Австрии (ноябрь 1805 г.). Тогда развалилась III антинаполеоновская коалиция, созданная при активном участии Великобритании и России (весна 1805 г.), и не состоялось возобновление военного союза между Россией и Турцией (сентябрь 1805 г.).

Таким образом, «под влиянием побед французов изменилось соотношение сил в Европе, что повлияло на ситуацию в Османской империи. <…> При дворе турецкого султана ведущие позиции заняли сторонники французской партии. Антироссийский настрой Блистательной Порты проявился сразу как в области внутренней, так и внешней политики. <…> Султан вскоре “укрепил” свою власть в Молдавии и Валахии, назначив господарями в этих княжествах французские креатуры (К. Ипсиланти и А. Мурузи. – Прим. авт.)»24.

Французская сторона много раз становилась посредником в российско-турецко-молдавских отношениях не в пользу России, всегда стремилась сохранить выгодное для себя положение в регионе в противовес России, совместно с Турцией или порознь, отстаивая интересы Османской империи, однако при этом ставя на первое место свои выгоды.

Соглашаясь с мнением П.К. Лучинского, важно отметить, что турецкий султан Селим II не только находился в фарватере французской политики, но и, «признав Наполеона императором, уклонился от вступления в IV антинаполеоновскую коалицию, военный союз Турции с Россией также был разорван. После того, осенью 1806 года, Порта окончательно закрыла Черноморские проливы для прохода российских военных кораблей. Россия потребовала от Порты отменить это решение, но турки стояли на своем»25.

В марте 1806 г. со стороны российского правительства было сделано турецкому султану предупреждение о том, что «если Блистательная Порта будет содействовать наполеоновской Франции, Россия в оборонительных целях введет войска на территорию Молдовы»26.

22 ноября 1806 г. по приказу императора Александра I русские войска вступают в Молдову – 29 ноября они занимают Яссы, а 23 ноября – Бухарест. Что примечательно, к русским войскам присоединилось двадцатитысячное формирование молдавских добровольцев. При этом турецкие воинские подразделения, находившиеся в Дунайских княжествах, без сопротивления сложили оружие. Так, без объявления началась очередная Русско-турецкая война 1806–1812 годов.

Османская империя приняла решение об объявлении России войны только в декабре 1806 г. Как пишет Ю.А. Булатов, это было сделано «лишь после того, как Наполеон устно пообещал им вернуть Крым. Однако Турции пришлось воевать против России в одиночку, и никаких союзных отношений с Наполеоном заключено так и не было»27.

В результате военных операций турки понесли невосполнимые потери, как на суше, так и на море. «В июне 1807 года под Бухарестом корпус генерала М.А. Милорадовича нанес сокрушительный удар по турецкому лагерю и обратил турок в бегство, а эскадра вице-адмирала Д.Н. Сеняви-на, применив тактику маневренного боя, разбила в Афонском сражении турецкий флот»28.

Турки опять обратились к Франции в качестве посредника, да и сами французы нуждались в передышке после ряда военных операций в Европе. «Наполеон вплотную приближался к границам Российской империи и предложил Александру I заключить мир. В этом договоре оговаривалась возможность заключения русско-турецкого перемирия»29.

В августе 1807 г. в местечке Слободзея было заключено русско-турецкое перемирие, продлившееся до весны 1809 г. А в сентябре 1808 г. в ходе очередной встречи Александра I и Наполеона он дал письменное согласие на присоединение к России Дунайских княжеств. В истории это событие было зафиксировано под названием «Эрфуртское свидание».

И как следствие этого перемирия, в 1807 г. буджакские ногайцы покинули Пруто-Днестровское междуречье, оставив почти все свои населенные пункты. Таким образом, в регионе практически не осталось мусульманского населения, земли буджакских ногайцев были переданы под управление молдавского дивана. «После Тильзитского мирного договора между Францией и Россией (7 июня 1807 г.) стало совершенно ясно, что участь Молдавии и Валахии будет решаться не между Россией и Турцией, а между Россией и Францией. И действительно в последующие годы между Францией и Россией шел настоящий торг, в котором решалась судьба и обоих княжеств, и других европейских земель»30.

В 1811 году, после проведения М. Кутузовым под Рущуком и Слободзеей победных с турками сражений в октябре того года, Верховный визирь Османской империи запросил у русского командования мирные переговоры.

16 (28) мая 1812 года после многолетних войн между Российской и Турецкой империями подписывается в Бухаресте Русско-турецкий мирный договор (называют его и как Бухарестский мирный договор). В соответствии с положениями ст. IV которого «река Прут со входа ее в Молдавию до соединения с Дунаем и левый берег Дуная с его соединения до устья Каспийского и до моря будут составлять границу обеих империй, для коих устье сие будет общее..»31.

Трудно не согласиться с выводами профессора МГИМО МИД России Ю.А. Булатова о том, что «вхождение земель Пруто-Днестровского междуречья в состав Российского многонационального государства продемонстрировало преемственность династии Романовых во внешней политике московских князей из рода Рюриковичей, цель которой – собрать под своей властью земли, ранее входившие в Древнерусское государство. Молдавская земля тем самым, не на словах, а на деле приобрела новый ракурс и стала составной частью не только внешней, но и внутренней политики Дома Романовых»32.

Бухарестский договор имел еще одно большое значение: он лишил Турцию возможности размещать в Бессарабии воинские формирования, то есть ограничил, хоть и на короткое время, противостояние России с Турцией в регионе.

Стамбул в свое время не смог решить на землях Буджака главный вопрос – заселить большие незаселенные и малозаселенные пространства: «Если города края довольно быстро стали важными частями Османской империи, то проблему степи решить, по сути, не удалось. Кочевники здесь долго не удерживались и оказались трудноуправляемыми не только для султана, но и для крымского хана. В XVII–XVIII вв. наметилось сложение самостоятельной буджакской орды, основное население которой составляли ногайские татары. Однако ее независимость периодически подавляли Османская империя и Крымское ханство, а уничтожили ногайскую общность Буджака в 1807 г. русские войска»33.

Эта проблема была решена властями Российской империи благодаря продуманной политике заселения земли Буджака разноэтническим христианским населением: в основном болгарами, гагаузами, молдаванами, русскими, украинцами. «Именно их усилиями, в которых был весьма существенен вклад “задунайских переселенцев”, Буджак уже в XIX веке преобразился в образцовый по хозяйственным меркам Европы того времени район»34.

Этнический состав «задунайских переселенцев» (душ обоего пола) представлен ниже в таблице^35:

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению материала, необходимо несколько слов сказать о тенденциях переселения и расселения задунайских переселенцев, которых в первой половине XIX в. было принято объединять под этнонимом «болгары».

Массовое переселение болгар в Бессарабию начинается с Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Оно продолжалось и в период следующей русско-турецкой войны (1806–1812). Собственно, процесс переселения представлял собой несколько волн, последняя из которых может быть датирована 1827 г.

Еще в ходе войны 1806–1812 гг. татарское население Буджака начинает мигрировать в сторону Крыма, чему способствовала русская политика. В литературе среди отдельных специалистов сложилась не совсем правильная точка зрения о том, что татары, ведя кочевой образ жизни, постоянно мигрировали. Да, они действительно перемещались, но у них были зимние стойбища, где они проводили холодное время года. Там были расположены центры торговли и обмена. Кроме того, следует отметить, что в Буджаке среди татар также проживала часть беженцев из Болгарии еще до названных русско-турецких войн.

Задунайские переселенцы, прежде всего болгары и выделившиеся позже среди них гагаузы, начали заселять оставленные татарами селения^36. Именно этим объясняется сохранение многочисленных тюркских названий, не связанных с гагаузским присутствием.

Для примера укажем ряд названий болгарских сел в Тараклийском районе современной Молдовы (Хаджикиой, Мусаит, Чалык и др.). Немалое число татарских топонимических заимствований наличествует и в гагаузской топонимии^37. В качестве примера можно привести названия ряда сел в современной Гагаузии: Чок-Майдан, Комрат, Авдарма, Гайдар, Чадыр и др. На это в свое время обращал внимание еще А. Скальковский, отметивший, что наряду с татарскими и молдавскими названиями ряд населенных болгарами сел все-таки получили болгарские названия: Камчик, Купоран, Главан и др^38.

Итак, земли Пруто-Днестровского междуречья перешли под юрисдикцию Российского государства: «…Вследствие вышеупомянутой статьи (ст. IV) Блистательная Порта уступает и отдает Российскому императорскому двору земли, лежащие по левому берегу Прута, с крепостями, местечками, селениями и жилищами, тамо находящимися, средина же реки Прут будет границею между обеими высокими империями»39.

Основные положения этого договора 1812 г., пишет российский исследователь Ю.А. Булатов, из поколения в поколение передавались в молдавском обществе и были хорошо известны всем от мала до велика. Особую удовлетворенность у жителей Бессарабии вызвал запрет турецким властям иметь свои воинские контингенты на территории соседних Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии)40.

О реакции Дивана Молдавского княжества и населения Молдавии на весть о победе русской армии в русско-турецкой войне читаем в архивных документах: «…Достигнув г. Яссы известие наполнило несказанной радостью сердца истинных и верующих патриотов Молдавии об этом новом увенчании России, православной и защитительной империи, о расширении границ ее империи. <.. > От всего сердца земля Молдавии возносит до небес славу непобедимых, прославленных, верующих и спасительных армий императорского величества России, к радости православных христиан»41.

Статья VII Договора устанавливала 18-месячный срок для переселения жителей территорий, присоединенных к России, в Турцию или, наоборот, из Турции в Россию. Россия обрела обширную территорию площадью в 45,8 тысяч кв. километров, на которой располагались 5 крепостей, 17 городов и населенных пунктов с 40 160 семействами.

Отметим, что до 1812 г. территория междуречья Днестра и Прута не имела единого управления. Источники повествуют, что она была разделена на три части: молдавскую представляли центральные и северные уезды, подчиненные молдавскому господарю и его администрации; южная часть (Буджак) находилась под властью ногайских татар; города и крепости с их окрестностями (Аккерман, Измаил, Килия, Яссы, Бендеры, Хотин) управлялись турецкой администрацией^42. Теперь, ликвидировав деление управления регионом на турецкий, татаро-ногайский и молдавский сектора, Пруто-Днестровский регион ставится под единое управление.

В 1812 г. Александр I, недовольный медлительностью Кутузова, выработал свой собственный план действий и назначил Чичагова главнокомандующим Дунайской армией, Черноморским флотом и генерал-губернатором Молдавии и Валахии. На него были возложены обязанности – принять новоприобретенные провинции, наметить первые шаги по организации и упорядочению административного устройства земель, переходящих к России по Бухарестскому договору.

Одним из первых решений генерал-губернатора было разделение новых территорий на шесть уездов (цинутов): Хотинский, Ясский (Бельский), Оргеевский, Бендерский, Аккерманский и Измаильский. При обсуждении вопроса, как назвать новую область и какой город избрать административным центром, было решено: поскольку междуречье до 1812 г. называлось и Бессарабией, и Буджаком, назвать регион Бессарабией. А при выборе центра новой области была принята рекомендация митрополита Г. Бэнулеску-Бодони, чтобы им стал г. Кишинев. Император Александр I дал на это свое согласие.

23 июля 1812 г. генерал-губернатор подписывает «Правила временного управления Бессарабией», заложившие основу управления бессарабскими землями (вступили в силу в марте 1813 г.).

Приведем только ключевые пункты этих Правил:

«– …Жителям Бессарабии оставляются собственные законы; <…> в качестве исправников будут избраны только молдаване, присягавшие на веру России, как русские. Гражданское правление состоит из двух департаментов; <…> Акты будут составляться на молдавском языке <…>. Бессарабским жителям предоставлены следующие привилегии: <.. > Все жители этой области и те, кто здесь поселится, освобождаются на три года от всех налогов <…>; Все жители области и те, кто здесь поселится, освобождаются на три года от воинской повинности^43.

29 апреля 1818 г. выходит Устав образования Бессарабской области, в котором были определены особые способы управления, верховная власть и статус языков управления: «…Бессарабия сохраняет свое состояние народа и в силу этого получает особый способ управления. <…> В области учреждается верховный Сфат из председателя, четырех членов областного правительства и шести депутатов. <…> Областной Совет рассматривает все вопросы, относящиеся к области. <…> В работе Верховного Совета используются русский и молдавский языки. <…> Правительство рассматривает вопросы на русском и молдавском языках…»44.

Таким образом, Восточная Молдавия управлялась Верховным Советом (Сфат), председателем был губернатор, рабочими языками были русский и молдавский языки, документы издавались в зависимости от их характера на указанных языках. В конечном счете, «для природных молдаван, проживающих в Пруто-Днестровском междуречье, а теперь, не сходя с места, ставших коренными жителями Бессарабии, присоединение к России означало исполнение их вековых чаяний: освобождение от турецкого ига и долгожданное воссоединение с русским народом, братским по православной вере и родственным по культуре»45.

Историки писали по поводу «Устава образования Бессарабской области», что он являлся настоящей либеральной Конституцией, по которой Бессарабия стала автономной областью в составе Российской империи^46.

Ситуация в Бессарабии в этот период не была однозначной, известно, что крестьяне целыми семьями, а иногда и всем селом уезжали из Бессарабии. П.К. Лучинский отмечает: «Именно в первые годы после присоединения бессарабские крестьяне, напуганные тем, что их превратят в крепостных по российскому образцу – в Молдове крепостничество было отменено еще в середине XVIII века – пересекали новую границу и убегали в старое княжество. <…> Несмотря на то что Россия значительно облегчила народу существование и что местные власти и лично митрополит Бэнулеску-Бодони неоднократно призывали население к нормальной жизни, массовый исход продолжался до 20-х годов, пока в крае не настало истинное, вполне ощутимое улучшение социально-экономической жизни»47.

Переселившиеся к этому времени в Буджак болгары и гагаузы оказались в двойственном положении. С одной стороны, русское правительство обещало им ряд привилегий, с другой – переселенцы столкнулись с реалиями повседневности. Молдавские помещики всячески старались их закабалить. Это также послужило одной из причин обратного исхода переселенцев за Дунай и привело к массовым выступлениям летом 1812 г., в 1814 и особенно в 1816 гг. Была даже создана специальная комиссия во главе с А.П. Юшневским и Д.П. Ватикиоти для выяснения состояния задунайских поселенцев^48.

Современные исследователи И.Ф. Грек и Н.Д. Руссев выделяют ряд причин, характеризующих массовое движение задунайских переселенцев:

«– степной Буджак, оставшийся с 1807–1808 гг. незаселенным, а его земли “пустопорожними”, с 1812 г. становился центром притяжения для выходцев из-за Дуная;

– массовое заселение Буджака задунайскими переселенцами проходило двумя путями: а) непосредственное переселение части эмиграции 1806–1812 гг., б) самовольное переселение в форме бегства задунайской эмиграции последней русско-турецкой кампании и десятилетий, предшествующих 1806 г., с помещичьих земель, расположенных северо-восточнее Буджака;

– требование обещанного М. И. Кутузовым устройства на правах Донского казачьего войска, как и фактическое их устройство в 1819 г., на правах иностранных колонистов;

– задунайские переселенцы опасались попасть в крепостную зависимость на территории Российской империи. По этой причине они отказывались переселяться в глубь России. Нежелание задунайской эмиграции оставаться на помещичьих землях Бессарабии объясняется не только стремлением быть свободными крестьянами, но также и тем фактом, что земли степного Буджака, в отличие от остальных земель Пруто-Днестровского междуречья, власти объявили казенными, то есть принадлежащими государству. Поэтому на них не могли претендовать ни власти Бессарабской области, ни местные помещики»49.

Ситуация «приглаживания» интересов задунайских колонистов в 1812–1818 гг. была изменена по воле случая и, по сути, одним человеком – Иваном Никитичем Инзовым. Конечно, это несколько утрированное утверждение, но на примере его деятельного участия в судьбе переселенцев становится очевидным то, сколь велика порой роль личности в истории. Впрочем, по порядку.

Когда был готов проект Устава и принято решение о его утверждении, столицу новой области – город Кишинев – посетил император Александр I. «Визит императора был подготовлен русской дипломатией с расчетом привлечь внимание иностранных держав – прежде всего, Англии, Австрии, Франции, Турции – на отношение (так в тексте. – Прим. авт.) России к статусу присоединенной Бессарабии <…>. Понимал значение своей миссии и сам Александр I, прекрасно знавший, что долгожданный “Устав” составлен и местные бояре ждут от него подтверждения своего равенства в правах с русским дворянством. Ждали этого визита все слои общества, пораженные возможностью воочию увидеть императора. Турецкий султан подобными визитами провинцию не удостаивал»50. Все прекрасно понимали, что визит государя является историческим событием в жизни области, открывает местному населению новые перспективы совместной жизни в составе России.

В то время главным попечителем и председателем Попечительского комитета, занимающегося делами колонистов в Херсонской, Таврической, Екатеринославской губерниях и в Бессарабской области^51, был назначен генерал-лейтенант И.Н. Низов^52. Благодаря визиту императора и прошению задунайских поселенцев, авторство которого исследователь М.В. Агбунов приписывает непосредственно Ивану Никитичу^53, 29 декабря 1819 г. вышел императорский Указ, в корне изменивший положение 27 тыс. задунайских переселенцев. Они получили статус колонистов.

Император подписал указ через шесть дней после дня рождения И.Н. Инзова. По мнению Агбунова, это был своеобразный подарок генералу-попечителю^54. В соответствии с императорским указом Министерства внутренних дел оформило специальный документ от 12.03.1820 г. о льготах и привелегиях колонистов^55.

С этого времени и до 70-х гг. XIX в. «задунайские переселенцы» пользовались правами колонистов, «что обусловило их быстрое развитие по пути прогресса в экономической, социальной и духовной сферах. По уровню благосостояния и втянутости в товарно-денежные отношения “задунайские переселенцы” значительно опережали государственных крестьян, казаков и тем более царан»56. Эволюция социально-экономических отношений представлена в трудах К.А. Поглубко^57, И.И Мещерюка^58 и С.З. Новакова^59, демонстрирующих успешное развитие поселений колонистов, значительно укрепивших материальную составляющую Буджака своим трудом и капиталом.

Другим важным событием в обустройстве нового края стало создание Бессарабской митрополии во главе с митрополитом Гавриилом Бэнулеску-Бодони.

К этому времени митрополит уже был хорошо известен в крае как авторитетный священник, служил епископом Белгорода и Бендер, в феврале 1792 г. указом Екатерины II назначался митрополитом Дунайских княжеств.

Позже, как уже отмечалось выше, Г. Бэнулеску-Бодони возглавил Екатеринославскую и Новороссийскую епархии, стоял во главе митрополии Киева. 27 марта 1808 г. указом императора Александра I он назначается членом Священного синода и его экзархом в Дунайских княжествах Молдавии и Валахии.

Новая Заднестровская епархия стала называться Кишиневской и Хотинской. А 21 августа 1813 г. Святейшим синодом ей был присвоен статус митрополии.

Г. Бэнулеску-Бодони активно принялся за строительство новых церквей, духовной семинарии, занимался наведением порядка в административном управлении митрополии, уделял внимание образованию духовенства, боролся за высокий уровень «нравственного авторитета» священнослужителей в глазах народа.

Ф.Ф. Вигель в своих воспоминаниях оставил эмоциональную характеристику задунайских поселенцев: «Что за славный народ болгары! Право, я готов назвать его цветом славянских народов. Какая деятельность в них, какое трудолюбие, какой огонь горит в их глазах! Какая веселость, смелость и добродушие написаны на смуглых лицах их! В униженной доле, в которой находятся совершенно, предались они земледелию и без помощи агрономических сочинений дошли в нем до совершенства. Сверх того, как ростовцы в Москве, так и они в Цареграде славятся лучшими огородниками и первые артишокам умели дать величину капусты. Однако, если бы случай представился, подобно Цинцинату, от сохи быстро перешли бы они к мечу для защиты родины и собственности. Вот чем отличаются они от других южных славян, склонных к хищничеству, хотя бы, например, сербов. Я любовался ими еще в Кишиневе: их там довольно, и квартал, ими занимаемый, называется даже Болгарией»60.

Первые шаги бессарабских гагаузов на новой родине. Гагаузы и болгары занимали оставленные ногайцами селения в Буджаке.

В ходе массовой колонизации Буджака задунайские переселенцы – гагаузы и болгары – обосновались в 82 колониях. Главными их центрами стали Болград и Комрат. В большинстве этих сел превалировали этнические гагаузы, остальные населенные пункты были смешанными – гагаузско-болгарскими и гагаузско-молдавскими.

Российская империя закрепила положение задунайских переселенцев изданием правительственного указа от 30 декабря 1819 г., в котором, во-первых, закреплялись за ними преимущественно казенные земли Буджака, во-вторых, были определены права и привилегии социально-экономического характера. «Жители колоний объявлялись лично свободными земледельцами с правом вечного наследственного пользования наделом в 50–60 десятин земли на семью. Это была невиданно высокая для России степень обеспеченности землей людей из крестьянской среды»61.

Наряду с этим «гагаузы проявили свойственное для их характера единство и, будучи рассеянными на начальном этапе в разных районах Южной Бессарабии, стали покидать боярские земли и расселяться компактно в центральной части Буджака, на казенных землях. Это наделяло их рядом преимуществ по сравнению не только с положением на прежней родине, но и по сравнению с коренными жителями региона»62.

Со своей стороны, колониальные власти могли рассчитывать на гагаузов не только в сфере производства сельскохозяйственной продукции земледелия и скотоводства, но и в ремесле и воинской службе, что было очень важно в этом регионе для российских властей. Для нужд русской армии производились государственные закупки, разрешалась дунайская и черноморская торговля. Этому способствовала близость Одессы, где располагался морской порт с правом международных грузовых перевозок.

Административное управление переселенцами осуществлялось созданием четырех округов – Прутского (14 селений), Кагульского (10 селений), Измаильского (14 селений), Буджакского (19 селений).

Гагаузы наряду с социально-экономическим обустройством на новых землях считали для себя приоритетом продолжение национальных традиций и обычаев своего народа, сохранение языка и культуры, а объединительным фактором этого была защита духовно-нравственных основ в жизни сообщества: они неизменно оставались в лоне православного вероисповедания.

В феврале 1828 г. в автономное устройство Пруто-Днестровского региона были внесены изменения, установленные ранее Александром I (1801–1825). Император Николай I (1825–1855) подписал закон «Учреждение для управления Бессарабской областью», предоставив Бессарабии статус области в составе Новороссийско-Бессарабского генерал-губернаторства. По сути, на юге России была создана новая административно-территориальная единица. Подобный шаг царского правительства был направлен, в первую очередь, на приближение управления этим регионом к общероссийским стандартам и создание вертикали власти в Бессарабии, подобной российской губернии^63.

Российские власти и тот, кого они назначили управлять Бессарабией, внимательно регламентировали социальные процессы в регионе, принимали соответствующие нормативные акты местного значения или обоснованно просили об этом центральную власть. Например, в 1830 г. бессарабские купцы получили статус российских купцов, была отменена таможенная линия на Днестре. В интересах сельских жителей при правлении Николая I были выпущены два закона: «Положение о царанах, или свободных землевладельцах Бессарабской области» (1834) и «Правила, утверждающие взаимные обязанности бессарабских владельцев земель и живущих на них крестьян» (1846).

Как справедливо пишут молдавские историки, «освобождение от турецкого господства, уничтожение турецкой торговой монополии, создание внутреннего бессарабского рынка – как части общероссийского, ликвидация внутренних таможен – все это было сильнейшим толчком для развития края. Под защитой спокойной жизни население переходит от преимущественного занятия животноводством к земледелию. Вскоре край занимает первое место в России по производству винограда, вина, табака, одно из первых мест по сбору зерна. <…> Край становится одним из крупных экспортеров сельскохозяйственной продукции в Европе»64.

В гагаузских населенных пунктах начинается строительство добротных каменных церквей. И главное – они строятся без государственной помощи, а за счет пожертвований сельчан. В Комрате в 1840 г. сооружается православный собор в честь Крестителя Господня Иоанна, а в 1858 г. -48-метровая колокольня в честь гагаузов, погибших в Крымской войне 1853–1856 гг.

Надо подчеркнуть, что в 1711–1812 гг. в Пруто-Днестровском междуречье не было какого-либо учебного заведения, в 1813 г. была создана духовная семинария по инициативе Кишиневской православной епархии РПЦ для подготовки священников и светских чиновников. В 1834 г. в Кишиневе открывается первая гимназия с русским языком обучения, а в 1864 г. – первая женская гимназия.

В нашем повествовании обратим внимание на еще одну важную деталь истории гагаузского народа, а именно – на становление элиты гагаузского общества, оказавшей существенное влияние на общественно-политическое, социально-экономическое и культурное развитие Бессарабии. Такие заметные личности – «национально мыслящие и стремящиеся выразить гагаузское самосознание» – сыграли важную роль в сохранении и развитии переселенцами в XIX–XX вв. своей идентичности и в укреплении духовного наследия.

Гагаузский исследователь С.С. Булгар в своей книге «Гагаузская элита Бессарабии: конец XIX – начало XX вв.», описывая элиту из числа новых гагаузских переселенцев, опирается на понятие «интеллигенция», соотнося его с пониманием об элите гагаузского народа. Он пишет: «Это ее образованная часть, в состав которой входят те, кто воплощает и обеспечивает духовную и культурную жизнь народа, сосредотачивает в себе общенациональное самосознание, выступает выразителем общенародных интересов. Именно характером и уровнем интеллигенции определяется культурное лицо общества, его симпатии, вкусы и настроения, складывающиеся в устойчивые нормы национальной культуры»65.

Он подробно описывает жизненный путь и вклад в становление гагаузской этнокультурной общности таких гагаузских и болгарских переселенцев, как Г.И. Цанко-Кыльчик, Х.А. Монастырлы, протоиерей М. Чакир, П. Капсыз, Г.Н. Жежу, К. Савелий, М.В. Дмитриевич, Д.Д. Дьяков, М.П. Губоглу, И.И. Булгар (Сельма Езтюрк), Г.Г. Кайкы, семья Танасоглу (Илушка) и др.66

При этом следует подчеркнуть, что перечисленные и многие другие лица гагаузской элиты того периода находились еще только на пути к своему становлению, однако уже имели голос как в гагаузском обществе, так и в официальных структурах власти региона по оказанию влияния «на формирование национального мировоззрения и создания гагаузской государственности»67.

Ряд исследователей показывают в своих трудах, что судьба гагаузской элиты была непроста. С.С. Булгар также отмечает, что «тот слой национальной интеллигенции, который сформировался в Российской империи после оккупации Бессарабии Румынией, оказался в очень сложном положении: незнание румынского языка препятствовало продвижению в карьере, некоторые отказывались присягать румынскому королю, другие сами отказывались работать на румынскую администрацию <…>. А те же, кто смог адаптироваться к румынским реалиям или войти в местную администрацию, в 1940 г. бежали в Румынию; оставшиеся же были репрессированы советской властью»68.

Обратим внимание на еще одну особенность гагаузского народа – наличие у него внутренней творческой силы, которая «помогла гагаузам преодолеть все невзгоды, выпавшие на их долю, выжить в условиях многих войн, развиваться в течение столетий, а в конце XX века обрести свою автономию в составе Республики Молдова»69.

Выживанию в сложных условиях гагаузского общества способствовало наличие у них морального кодекса, выработанного в ходе многовековой истории народа и основанного на национальных традициях, культуре и обычаях, а также духовном наследии предков. При этом основные понятия, входящие в кодекс чести гагаузов, сохранились в устной форме.

Первый кодекс чести в письменной форме был составлен в 1821 г. генерал-лейтенантом И.Н. Инзовым после переселения гагаузов и болгар с Балкан в Южную Бессарабию. В нем были определены правила жизни гагаузов и других переселенцев в Буджаке^70.

В начале XX в. М. Чакиром, гагаузским просветителем, был составлен моральный кодекс гагаузов, в котором определялись базовые моральные наставления и правила социальной и общественной жизни гагаузов. Например, гагаузы «не должны отвечать злом на зло, но должны делать добро, не должны быть враждебными, мстительными, жестокими, сердитыми, злыми, не держать в сердце зла, но должны быть терпеливыми, любезными и добрыми <…>, гагаузы должны быть святыми, правдивыми, людьми чести, гостеприимными и добросердечными»71.

С. Булгар справедливо пишет по этому поводу: «К сожалению, система кодекса чести гагаузов со временем подвергалась разрушению. За последние сто лет национальное самосознание гагаузов испытало тяжелые потрясения, связанные с развалом Российской империи, революцией 1917 г., румынской оккупацией Бессарабии в 1918–1940 гг. и особенностями установления советской власти в Бессарабии в послевоенные годы»72.

Бессарабский вопрос в международных документах второй половины XIX – первых десятилетиях XX в. Социальные процессы в Бессарабии были прерваны в связи с началом Крымской войны в 1853 г. В 1856 г. Россия была вынуждена признать свое поражение в этой войне и заключить в Париже договор на условиях западных стран – Великобритании и Франции, выступающих на стороне Турции.

По условиям Парижского мира Россия лишалась права выступать в защиту интересов христианских народов, подданных Османской империи, и была вынуждена подтвердить вассальный статус Молдавского и Валашского княжеств в составе Османской империи. К тому же России и Турции запрещалось держать на Черном море военный флот и создавать на побережье военные арсеналы. Таким образом, западные союзники Турции выступали за «нейтрализацию» Черного моря.

Мало того, договор предусматривал проведение новой приграничной линии на территории Бессарабии – передачу Молдавскому княжеству южных регионов Бессарабии, то есть земель, примыкающих к Дунаю и нижнему течению Прута. Общая площадь этих земель составляла 10,3 тыс. кв. километров с населением 130 тыс. человек^73.

Царское правительство считало условия Парижского мира 1856 г. несправедливыми и добивалось его отмены. Однако вернуть утерянные позиции России удалось только по итогам Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В соответствии с Берлинским трактатом, «Княжество Румыния уступает обратно е. в. императору Всероссийскому часть бессарабской территории, отошедшей от России по Парижскому трактату 1856 года, ограниченную с запада руслом Прута, а с юга руслом Килийского рукава и устьем Старого Стамбула (ст. 45)»74.

В 1859 г. состоялось объединение княжеств Молдавии и Валахии, а в 1862 г. на базе указанных территорий образуется унитарное национальное государство – Княжество Румыния. Российские власти в этот период не признавали прав Румынии на Южную Бессарабию. Мало того, официальный орган Министерства иностранных дел России констатировал, что «Южная Бессарабия в составе Румынии пребывала если не богом, то властями забытой окраиной и влачила жалкое существование, так что нынешние заявления, будто бы она составляет драгоценное национальное состояние, по меньшей мере, неуместны»75.

Когда по результатам Парижского мира Россия была вынуждена уступить Молдове южную часть Бессарабии (Измаильский уезд, с частями Кагульского и Аккерманского), местное полиэтническое население столкнулось с разным восприятием его со стороны молдавского правительства. Ниже приводится пример из рассуждений известного автора XIX в. П.Н. Батюшкова. Как подчеркивал автор, «худо пришлось жить в Румынии болгарским переселенцам в отошедшем к ней крае. По Парижскому трактату 1856 г., 40 болгарских колоний должны были перейти во владение молдавского правительства, с населением до 47 120 душ и с землей в количестве 287 207 десятин и 1778 квадратных саженей. Молдавское правительство, принимая присоединенный к нему край, пресловутой прокламацией от 7 февраля 1857 г. обещало сохранить все права и привилегии, дарованные ему Россией. Впоследствии оно вновь подтвердило эти права особым актом, данным на имя болгарских колонистов в 1858 г. Но бывший министр Молдавии Когэлничану, в бытность свою в Болграде в половине 1860 г., предуведомил колонистов, что рекрутская повинность должна быть распространена и на них. Такое известие, грозившее вообще нарушением прав и привилегий болгар, подтвержденных особым актом молдавского правительства, не могло не вызвать опасения у болгар насчет их будущности. Поэтому и отправлена была ими в Яссы народная депутация с ходатайством об освобождении болгарских колонистов от рекрутской повинности, от которой они свободны по своим правам и привилегиям. Между тем, когда эта депутация ходатайствовала в Яссах о сохранении болгарами их прав, 8 ноября 1860 г. множество колонистов гибло под оружием нескольких сот милитаров, командуемых управляющим колониями неблагодарным Танко, – и училищное здание в Болграде, куда вызваны были, по распоряжению начальства, доверенные для совещания по делу о рекрутстве, обагрилось невинной кровью. Обиженные и ослабленные, болгары переселились в 1860–1862 гг. из Молдавии в Новороссийский край, числом около 4300 семейств, или 21 500 душ обоего пола»76. (Вообще удивительно, что столь многочисленному этносоциальному сообществу власти Молдовы вообще дали возможность покинуть юг Буджака. Или решение было принято в пользу лояльного и неконфликтного населения?).

Таким образом, «ранее утерянные» территории Дунайских княжеств, в первую очередь включая Трансильванию, Буковину и Бессарабию, были объявлены и «румынским пространством», а их население, соответственно, – «этническими румынами». Что касается запрутских молдаван, «то провозглашение румынского государства обернулось для них потерей национальной идентичности: во-первых, молдавская государственность прекратила свое существование; во-вторых, из политического словаря румынского государства вообще исчезло понятие «молдавский этнос». По мнению официального Бухареста, в пограничной зоне реки Прут теперь проживали исключительно этнические румыны, а не запрутские молдаване – на правом берегу реки, и, соответственно, бессарабские молдаване – на левом»77.

П.К. Лучинский, анализируя ситуацию в бессарабском регионе в периоды ее нахождения в составе России и под румынским управлением, подчеркивает, что «современная Румыния считает акцию 1812 г. грубым захватом исторической территории румын (заметим, что Румыния как государство образовалось только в 1859 г. – Прим. авт.); с точки зрения бессарабцев, в частности, человека от сохи, это было улучшением жизни; русские в свою очередь утверждают, что освободили и экономически подняли христианский край, веками томившийся под игом басурман»78. Здесь вспоминаются слова Н. Йорги, произнесенные через сто лет после присоединения Бессарабии к России. Эти слова приводит в своей истории Молдовы Василе Стати, современный историк, которого, как мы заметили, оппоненты часто специально игнорируют, делая вид, что его не существует: «12 мая 1912 Н. Йорга взволнованно восклицает (насчет эмоций не беремся судить. – Прим. авт.) “Бессарабия не наша! – …Унизительно ли это? Воевали ли мы, были ли побеждены, от нас оторвали часть страны по договору, который мы заключили, подписали и принесли клятву на верность?.. Тем меньше мы должны склонять голову при воспоминании о разоре 1812 – и не в той Румынии, которая была половиной Молдовы (между Карпатами и Прутом – В. Стати), никто не думал, что какая-то Румыния была бы возможной…”»79.

Тем более важно, когда об этом говорит человек, который был руководителем данной страны в переходный период, когда молдавское государство в составе СССР становилось независимым суверенным государством. П.К. Лучинский подчеркивает, что интенсивное заселение края решающим образом повлияло на ускорение экономического развития, на формирование производственных сил, а также стимулировало подъем экономики в целом. Огромную роль также сыграла, с его точки зрения, общность религии русских и молдаван в становлении духовности Бессарабии^80.

Раскрывая свои выводы, он также подчеркивает, что «за три десятилетия царской власти переселили в Бессарабию, преимущественно в ее южную часть, 10 тысяч крестьян из центральных губерний России и Украины, перевезли сюда и наделили землей десятки тысяч заграничных колонистов болгар, гагаузов, греков, немцев, поляков, швейцарцев и др. Тогда же здесь стали зарождаться большие латифундии, позволявшие развивать крупное современное по тем временам хозяйство. Власти поощряли также колонизацию края евреями. Если в 1817 г. в Бессарабии насчитывалось 15 тысяч евреев, то в 1858 году их уже было 78 тысяч. <…> Благодаря естественному приросту и приезду жителей из других областей население Бессарабии увеличилось с 240 тысяч в 1812 году до 990 тысяч к середине XIX века»81.

Для сравнения приведем данные о росте населения в Бессарабии из еще одного источника: «…Если в 1817 году молдаване составляли 86,8 % от общей численности населения края, то в 1843–1844 годах эта цифра сократилась до 59 %, а в городах число молдаван было еще меньше и равнялось 26,2 %. В 1897 году молдаване составляли уже менее половины населения Бессарабии – приблизительно около 48 %. Однако речь не шла о потере молдаванами своей идентичности. На рубеже XIX–XX вв. общее население Бессарабии составляло 1 млн 935 тыс. человек, в том числе 920 919 молдаван»82.

В 1887 г. в регионе была проведена первая Всеобщая перепись населения, в которой впервые гагаузы учитывались не вместе с болгарами, а как отдельный народ. Перепись показала значительный рост гагаузов как в количественном составе, так и в плане грамотности. «В 1887 году в Бессарабии проживало 55,8 тыс. гагаузов (2,9 %) среди 10 наиболее многочисленных национальностей Бессарабии гагаузы занимали седьмое место по грамотности (11,7 % грамотных), уступая русским, полякам, белорусам, болгарам и некоторым другим народам»83.

Гагаузы Буджака, прожив с 1819 г. в Бессарабии более 50 лет в статусе колонистов, в 1871 г. стали подданными Российской империи в статусе обычных крестьян – граждан страны.

На судьбу гагаузов в немалой степени повлиял и «Договор между главными союзными державами и Румынией в отношении Бессарабии», подписанный в Париже 28 октября 1920 г. Британской империей, Францией, Италией, Японией, главными союзными державами и Румынией»84.

Договор (Бессарабского (Парижского) протокола) предусматривает «признание суверенитета Румынии над территорией Бессарабии, лежащей между нынешней границей Румынии, Черным морем, течением Днестра от его устья до места, где он пересекается с бывшей границей между Буковиной и Бессарабией и этой бывшей границей (статья I)»85.

При этом Румыния обязалась соблюдать положения Договора, подписанного в Париже 9 декабря 1919 г. главными союзными державами и Румынией и обеспечить их неукоснительное соблюдение на территории Бессарабии (статья 3). Какими были эти обязательства? Прежде всего «это обязательство обеспечить жителей без различия расы, языка и вероисповедания, теми же гарантиями свободы и справедливости, какими пользуются жители всех других территорий, входящих в состав Румынского королевства»86.

В договоре также описаны положения о принятии румынского гражданства, в том числе и гражданами бывшей Российской империи, а также о сохранении за собой недвижимого имущества лица, выбравшего гражданство не в соответствии с обозначенными в договоре правилами (читай – не принявшие румынское гражданство), «обязаны в течение последующих двенадцати месяцев изменить свое место жительства и переехать в государство, гражданами которого они являются» (статья 5)87.

В то же время статья договора предусматривает «признание Румынией в качестве румынских граждан, в силу самого факта и без всяких формальностей, граждан бывшей Российской империи, которые родились на территории Бессарабии от родителей, проживающих там, хотя на момент вступления в силу настоящего Договора они сами могут там не проживать»88.

Также предусматривается приглашение России присоединиться к Договору, как только будет существовать российское правительство, признанное подписавшими данный документ государствами. При этом в статье 3 Договора предусмотрено, что «границы, определенные в настоящем Договоре, равно как суверенитет Румынии над включенными в эти границы территориями, не могут быть поставлены на обсуждение (т. е. на арбитраж совета Лиги Наций). То же самое относится ко всем вопросам, которые могут возникнуть впоследствии при применении данного Договора»89.

Читателям следует объяснить, какова была военная и политическая ситуация в преддверии мирной конференции в Париже. Подписание 30 октября (11 ноября по новому стилю) 1918 г. Компьенского перемирия между странами Антанты и Германией положило начало завершению Первой мировой войны, способствовало нормализации мирной жизни в Европе и на Балканах. Германия проиграла войну вместе с другими странами, входящими в Четверной союз – Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией.

К осени 1918 г. Румыния попала в довольно трудное положение. Она воевала на стороне Антанты с августа 1916 г., и к завершению военных действий часть ее территории оказалась под оккупацией войск Четверного Союза (Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии). 24 апреля (7 мая) 1918 г. в Бухаресте был подписан сепаратный мирный договор между Центральными державами и Румынией в нарушение Союзного договора, заключенного 4 (17) августа 1916 г. с Великобританией, Францией и Россией (пункт 5). При подписании Союзного договора стороны обязались, во-первых, воздержаться от заключения мира, во-вторых, не разглашать сам факт достижения соглашения, особенно в части территориальных вопросов.

«Но румынский король Фердинанд, за спиной которого стоял клан семейства Брэтиану и другие влиятельные политики, в связи с изменением хода войны в пользу Антанты всячески затягивал ратификацию Бухарестского мирного договора, вызвав этим раздражение у германских и австрийских правящих кругов»90.

В своей книге исследователь истории Молдовы И.Э. Левит подробно описывает ситуацию, сложившуюся в Румынии в преддверии мирной конференции в Париже и о «решении» бессарабского вопроса на самой конференции. Румынское руководство заранее решило и вело дело к тому, чтобы раз и навсегда «покончить с автономией Бессарабии, зафиксированной актом Сфатул Цэрий от 27 марта (февраля) 1918 года о присоединении Бессарабии к Румынии. Это диктовалось как внешнеполитическими, так и внутренними причинами»91.

И.Э. Левит пишет: «…Выступая в румынском парламенте, бессарабец И. Пеливан, другой сторонник “единения” (“унири”) Бессарабии с Румынией, признавал: “Мы не забыли, что Россия была союзницей Антанты и, следовательно, решение бессарабского вопроса столкнется с большими трудностями на мирной конференции. Поэтому, чтобы расстроить действия наших противников на мирной конференции, мы сочтем нужным отказаться от условий 27 марта 1918 года”»92.

В реальной жизни для бессарабцев никакой автономии не было представлено, вся социальная, экономическая и культурная сфера общества «регламентировалась декретами румынского короля и приказами местного наместника».

1 июля 1918 г. декретом короля на территории Бессарабии было продлено осадное положение, которое послужило предлогом для сохранения цензуры печати и переписки, запрещения собраний. Почта, телеграф, телефон перешли в ведение румынской администрации. Была упразднена городская и уездная милиция, в городах она была заменена румынской полицией, а в сельской местности – румынской жандармерией. В октябре 1918 г. декретом короля были распущены Губернское земство, Краевой союз городов, городские и уездные органы самоуправления (думы, управы). Вместо них по представлению военного генерального комиссара Бессарабии генерала А. Вэйтояну, наделенного диктаторскими полномочиями, были назначены временные комиссии по управлению городами. В конце октября на Бессарабию было распространено действовавшее в Румынии судебное законодательство^93.

Антирумынские настроения населения Бессарабии были довольно сильными, и это прекрасно знали власти Румынии. В этих условиях перед властями стоял вопрос о том, как быстрее избавиться от наиболее активных членов Сфатул Цэрий. Завершающий период этого органа власти хорошо проанализирован во многих исследованиях. Заседание Сфатул Цэрий 26–27 марта (9 апреля) 1918 г. стало последним заседанием в истории Бессарабии, и существование органа было прекращено королевским декретом. Как считают многие исследователи, прекращение деятельности Сфатул Цэрий было нелегитимным.

Таким образом, как справедливо пишет И.Э. Левит, «еще до открытия Парижской конференции правители Румынии поставили ее участников перед свершившимся фактом: они включили в состав страны не только предусмотренные секретным договором 4 (17) августа 1916 года с Антантой территории, входившие до войны в состав Австро-Венгрии, но и не предусмотренную этим договором Бессарабию. <…> Не мешкая, в “Monitorul Oficial” (№ 212, 217, 219) были опубликованы декреты о включении перечисленных областей в состав Румынии, 24 января 1919 года они были ратифицированы парламентом»94.

В воззвании «Комитета освобождения Бессарабии» под названием «К народам всего мира» говорилось: «…Бессарабия неожиданно для населения и против его воли огнем, мечом и ложью была объявлена частью румынского королевства…»95. Другая организация, «Бессарабское бюро политических эмигрантов», развернула в Одессе активную деятельность против присоединения Бессарабии к Румынии. Формируется образование «Одесский комитет освобождения Бессарабии»96.

После приобретения независимости Республикой Молдова определенные прорумынские и прозападные научные круги страны стали продвигать идеи по пересмотру научного и культурного наследия страны, конструируя уже свою «национальную историю». В этой связи исторические события, повлиявшие на формирование Российского многонационального и поликонфессионального государства, начали подвергаться переосмыслению и получать неоднозначные оценки местных научных экспертов и политиков^97. Эти иные историко-культурные ориентиры, иногда представляющие собой ревизию исторических событий, несмотря на имеющиеся бесспорные договорно-правовые документы, затрагивающие интересы коренных этносов, входивших в состав Российского государства в имперский период истории, как проживающих в Бессарабии, так и переселенцев в Молдову – русских, болгар, гагаузов и других этносов, после подписания Бухарестского мира между Россией и Османской империей.

Ярким примером в этом отношении является принятое 23 июня 1990 г. парламентом страны, по инициативе Народного фронта Молдовы, Постановление под названием «Заключение комиссии Верховного Совета ССР Молдова» по политико-юридической оценке советско-германского договора о ненападении и Дополнительного секретного протокола от 29 августа 1939 года, а также их последствий для Бессарабии и «северной Буковины» дана трактовка исторических событий периода Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. и подписания Бухарестского мирного договора. По мнению разработчиков указанного Постановления парламента Молдовы, вхождение Бессарабии в состав Российского государства в 1812 г. «квалифицировалось как расчленение государства Молдова и аннексия Россией территории между Прутом и Днестром»98.

Вот как анализирует этот «политизированный казус» российский исследователь Ю. Булатов: «С позиции сегодняшнего дня становится очевидно, что Постановление от 23 июня 1990 года, принятое молдавским парламентом, было крайне противоречиво по своему содержанию, оценкам и выводам, <…> в документе явно искажалась история российско-молдавских отношений, связанная с вхождением Бессарабии в состав Российского государства»99.

Ю. Булатов отмечает, что при оценке событий 1812 г. молдавские парламентарии не проявили должной компетентности в знании существа проблемы, а их экспертные оценки оставляли желать лучшего. Заявления республиканских политиков в большей степени носили популистский характер и содержали ряд неточностей. Для обоснования своей позиции по этому вопросу ученый приводит аргументы, которые трудно опровергнуть. Среди них находятся следующие: «…B рассматриваемом историческом периоде на политической карте мира не существовало государство Молдова. Речь могла идти только о вассальном образовании в составе Османской империи, именовавшемся Молдавским княжеством:

– под аннексией подразумевается захват чужой территории тем или иным государством в результате военных действий против другого государства или угрозы захвата. Однако общеизвестно, что за всю многовековую историю российско-молдавских отношений Молдова никогда не воевала с Молдавским княжеством;

– <…> Бессарабия по Бухарестскому миру 1812 года передана Турцией в состав России. К тому же молдавское население только приветствовало смену государственной принадлежности Бессарабии от Османской к Российской империи»100.

Трудно не согласиться с вышеприведенными и другими доводами Ю. Булатова, изложенными в названной статье. Главное, на что обращает внимание читатель, что молдавские парламентарии и прорумынские политики и ученые-историки впервые с трибуны высшего законодательного органа заявили об отрицательном отношении к подписанному в Бухаресте русско-турецкому договору 1812 г., поставив под сомнение законность этого документа^101. В то же время трезвомыслящие политики, ученые и большая часть населения страны рассмотрели в этом заявлении парламента русофобские мотивы антироссийские настроения.

Авторы всецело согласны с позицией российского ученого Ю. Булатова, когда он констатирует, что «с момента заключения Бухаресткого мира и вплоть до крушения самодержавия (февраль 1917 г.), то есть на протяжении более чем 100 лет, благодаря России на территории Бессарабии воцарился прочный мир и неукоснительно соблюдался порядок, установленный центральной властью. <…> Положительная оценка судьбоносных для молдаван событий, связанных с вхождением Бессарабии в состав России, никогда не оспаривалась и не подлежала пересмотру и в годы царизма, и в годы советской власти вплоть до перестройки»102.

В то же время следует подчеркнуть, что по прошествии тридцати лет после принятие парламентом страны указанного Постановления 23 июля 1990 г., положившего начало «антироссийской программе» и многочисленным «научным обоснованиям» якобы имеющихся нарушений норм международного права как при заключении Бухарестского мира, так и многих решений руководства Молдовы, призывы «к новому прочтению» истории российско-молдавских отношений продолжаются, что до сих пор приводит гражданское общество Молдовы к постоянной политической, экономической и социальной нестабильности с трудно прогнозируемыми последствиями.

Гагаузский вектор в независимой Молдове. Анализ российско-молдавских отношений с антироссийских позиций не входит в задачи данного исследования, хотя следует подчеркнуть, что налицо ситуация, когда непродуманная политическая коньюнктура, насаждение в молдавском обществе ложной трактовки многовековых отношений между Россией и Молдовой могут привести к ослаблению исторической памяти молдаван, гагаузов и других представителей полиэтнического населения страны, создать угрозу постепенного разрушения молдавской этнической и национальной (государственной) идентичностей^103.

В данном контексте показательна этногражданская мобилизация гагаузов уже в постсоветский период, которая привела к формированию гагаузской автономии, как своего рода проявления протестного отношения к инициативам возможной утраты молдавской государственности (теме, будоражившей умы жителей республики в начале 90-х гг. и сохраняющей свою актуальность и сегодня). Вплоть до выхода в свет данной книги тема «унири» (объединения) продолжает оставаться козырной картой праворадикальных политических формирований страны.

Становление Автономно-территориального образования Гагауз Ери (Гагаузия) происходило в условиях сложной этнополитической ситуации, имевшей место в Молдове в конце 80-х – начале 90-х гг. XX столетия. Одним из базовых требований (разумеется, кроме создания автономии), которое выдвигала гагаузская элита и всецело поддерживал народ, было сохранение русского языка как языка межнационального общения. Гагаузы, равно как и болгары, проживая в границах Российской империи и затем СССР, стали двуязычными. Данный признак в свою очередь обозначил их включенность в поле русской и шире – российской ментальности.

Гагаузско-русское двуязычие впоследствии стало неотъемлемой чертой социокультурного облика гагаузов. Именно через русский язык происходило постижение и приобщение гагаузов к истории и культуре своего народа. Благодаря русским ученым – Б.А. Мошкову, В.В. Радлову, а также исследователям советского периода Н.К. Дмитриеву, Л.А. Покровской, впервые было положено начало академическому изучению фольклора и этнографии гагаузов, а также гагаузского языка.

Хотелось бы остановиться также на роли тех личностей, которые внесли весомый вклад в становление гагаузской государственности. Идеологами Гагаузии являются ученые М.В. Маруневич, Г.А. Гайдаржи, С.С. Курогло, С.С. Булгар. Следует подчеркнуть, что эти люди проявили себя в нескольких ипостасях.

Кандидат исторических наук М.В. Маруневич работала в сфере науки, занимаясь исследованием этнографии (материальной культуры) гагаузов в Академии наук МССР. Она возглавляла рабочую группу по созданию Отдела гагаузоведения в АН. Одновременно Мария Васильевна преподавала этнографию в Кишиневском государственном университете, а затем стала заведовать кафедрой общественных дисциплин в Комратском государственном университете. В период становления автономии она входила в Верховный Совет непризнанной Гагаузской Республики, возглавляла Ассоциацию гагаузских женщин. Иными словами, сочетала научную, педагогическую и общественно-политическую деятельность. Мария Васильевна участвовала в становлении гагаузского телевидения и радио, а также Национального центра научных исследований Гагаузии, который был основан в 1993 г. по ее инициативе и при ее непосредственном участии. В этом центре были разработаны и опубликованы материалы, обосновывающие необходимость создания гагаузской автономии. В настоящее время данная структура носит имя М.В. Маруневич. Мария Васильевна неоднократно участвовала в международных форумах (ООН, ОБСЕ и др.), посвященных проблемам коренных и непредставленных народов^104.

Кандидат филологических наук ГА. Гайдаржи в стенах АН Молдовы занимался исследованием гагаузского языка, является автором монографий и статей по гагаузскому языку. С его именем связано становление кафедры гагаузского языка в Кишиневском педагогическом университете им. И. Крянгэ, а также проект транслитерации гагаузского алфавита на латиницу. В течение нескольких лет Гаврил Аркадьевич преподавал лингвистические дисциплины в Комратском государственном университете. Г.А. Гайдаржи также известен как собиратель гагаузского фольклора и поэт^105.

Кандидат исторических наук С.С. Курогло в Академии наук возглавлял Отдел гагаузоведения в АН МССР. Является автором монографий и научных статей, посвященных духовной культуре гагаузов и гагаузской антропонимии. Кроме научной деятельности С.С. Курогло преподавал исторические дисциплины в Кишиневском государственном университете, а затем в Комратском государственном университете. С середины 80-х гг. Степан Степанович участвовал в общественно-политической жизни Молдовы. В конце 80-х гг. вместе со своими коллегами из АН и представителями гагаузской общественности основал общественное движение «Гагауз халкы» («Гагаузский народ»). В 1990–1994 гг. являлся депутатом парламента Республики Молдова. Участвовал в подготовке проектов в области национальной культуры. С.С. Курогло известен как гагаузский поэт^106.

Кандидат исторических наук С.С. Булгар является автором ряда научных и научно-популярных публикаций, посвященных истории и культуре гагаузов. В сферу его научных интересов входит изучение истории гагаузов, их этногенеза, истории становления гагаузской письменности, преподавания гагаузского языка в 60-е гг. XX в., исследование жизни и деятельности известных гагаузов, материальной и духовной культуры гагаузов. В период становления гагаузской государственности С.С. Булгар стоял у истоков создания общественно-политического движения «Гагауз халкы» и принимал самое активное участие в этномобилизационных процессах. С 2004 по 2011 г. он возглавлял Научно-исследовательский центр (НИЦ) Гагаузии. Под его руководством в 2006 г. были изданы очерки по истории и культуре гагаузов. В них впервые в хронологическом порядке были представлены основные этапы истории гагаузов. В настоящее время Степан Степанович заведует Отделом истории и этнографии НИЦ Гагаузии им. М.В. Маруневич. Другой областью его деятельности является литературное творчество.

За последние годы в политической жизни автономии происходят события, напрямую влияющие на сознание и поведение гагаузов. Сегодняшнее руководство Гагауз Ери во главе с Башканом Ириной Влах ведет работу, направленную на сохранение национально-культурной и православной идентичности гагаузов, придерживаясь нравственно-этических норм гагаузского кодекса чести. Еще М. Чакир, как мы уже отмечали, обозначил основные черты характера гагаузов и принципы сохранения гагаузской нации: «Название народа “гагаузы” означает дословно “люди правого слова, люди веры, держащие данное ими слово, люди, которым стоит доверять”»107.

Многие источники показывают, что наибольший ущерб самосознанию и национальным традиционным ценностям гагаузского общества был нанесен политикой румынских властей в годы оккупации Бессарабии. Например, С. Булгар подчеркивает, что «Румынские оккупационные власти в период 1918–1940 годов путем унижений, оскорблений, избиений пытались ослабить национальное самосознание гагаузов. Но они активно сопротивлялись этой политике и сохранили честь и достоинство своего народа»108.

Подтверждением тому является участие гагаузов в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., проявление мужества и героизма представителями в боях с фашистскими захватчиками. Об этих героических событиях напоминают сегодня молодому поколению Гагаузии памятники погибшим воинам Красной армии, установленные во многих населенных пунктах, а также обелиск и вечный огонь, мемориал памяти в Комрате.

Теперь позволим себе поделиться некоторыми размышлениями относительно того, почему гагаузы, несмотря на довольно сложные вызовы истории, смогли устоять и сохранить свою самобытность. На наш взгляд, значительную роль в этом сыграло пребывание гагаузов в составе Российской империи, а затем Советского Союза. Российская империя, определив для задунайских переселенцев очень выгодные льготы, способствовала их успешному социально-экономическому развитию. Буджак (центральная его часть), который до прихода болгарских и гагаузских колонистов был в значительной степени необжитой территорией, благодаря их труду превратился в цветущий, плодородный край. В советскую эпоху, невзирая на драматические события, повлиявшие не самым лучшим образом на судьбы болгар и гагаузов, происходило успешное этнокультурное развитие обеих этнических общностей. У гагаузов впервые появилась своя художественная литература на родном языке. Именно в советский период благодаря политике государства, направленной на этнокультурное развитие всех народов Советского Союза, гагаузы впервые обретают письменность, в их среде формируется гагаузская интеллектуальная элита и творческая интеллигенция – писатели, художники, композиторы. Появляются ученые-гагаузоведы – выходцы из гагаузской среды. Как было сказано выше, многие из представителей интеллектуальной элиты стали активистами движения за автономию. В этом отношении мы солидарны с М.Н. Губогло, который высказал мнение о том, что первыми идеологами создателями гагаузской автономии являлись именно ученые и писатели. Исследуя вопросы этничности в гагаузской художественной литературе, М.Н. Губогло установил, что со стороны творческой элиты и научных исследователей-гагаузоведов еще за 20–30 лет до обретения автономии велась серьезная работа по созданию этномобилизационного потенциала. Гагаузоведы, последователи Б.А. Мошкова, издавали труды по проблемам истории, этнографии и языка гагаузов. Писатели и художники транслировали этническую информацию посредством своих произведений. Одну из главных ролей в этом отношении играла, безусловно, художественная литература, которая при помощи образной речи «учила быть гагаузом»109. Ученые, писатели и художники, носители гагаузского языка и культуры, были выходцами в основном из крестьянской среды и соответственно хорошо знали народные традиции. Их произведения, написанные на родном языке, не пользовались большим спросом до начала эпохи перестройки по причине того, что массовый гагаузский читатель не был готов к их восприятию^110. Однако с наступлением трансформационных процессов в конце 80-х – начале 90-х гг., когда в союзных республиках начинается движение за этнонациональное возрождение и сохранение самобытности, литература на гагаузском языке становится востребованной. Художественная литература гагаузов как литература младописьменного народа, не имея своей традиции (в отличие, например, от литературы бессарабских болгар), основывалась на фольклоре и народных традициях. Еще в советскую эпоху писатели обозначили в своих произведениях основные элементы этнической идентичности гагаузов – представление о родине (этнической территории), о родном языке, о традициях народа и т. п. Этнологом-гагаузоведом Д.Е. Никогло было установлено, что в отличие от поэтов болгарского происхождения, которые сакрализируют свою историческую родину – Болгарию, гагаузские поэты считают священной землей исключительно Буджак. При этом в гагаузской литературе почти нет поэзии, посвященной Болгарии как исторической родине. Произведения гагаузских писателей, в которых воспевался родной край – Буджак, родной язык и красота народных обычаев, проникали в души и сознание гагаузских читателей и в условиях сложившейся этнополитической ситуации мобилизовывали их на борьбу за автономию^111.

Все это стало возможным исключительно потому, что в советский период представители гагаузской творческой элиты оставались всегда в своей этнической среде, не выезжали за пределы страны и работали на свой народ. Русский язык и русская культура, которыми свободно владело значительное количество гагаузов, безусловно, повлияли на их самосознание, но не привели к ассимиляции. Гагаузская идентичность укреплялась и продолжала развиваться. На наш взгляд, причиной этого является политика Российской империи и СССР, при которой гагаузам были предоставлены благоприятные условия для социально-экономического развития. Гагаузы, проживающие в Болгарии, Греции, Румынии, не имеют письменности, художественной литературы на гагаузском языке, школ с обучением на родном языке и тем более никакой формы государственности. В этих странах налицо ассимиляционные процессы, которые со временем неизбежно приведут к нивелированию этнического облика гагаузов. Надо сказать, что успешному этнокультурному развитию гагаузов в настоящее время способствует и политика Республики Молдова. Руководство страны позитивно относится к расширению сферы функционирования гагаузского языка, приветствует меры, направленные на сохранение культуры народа.

Однако политическая ситуация в Буджаке, который, как известно, простирается на территории Республики Молдова и соседней Украины, остается довольно нестабильной.

Весьма печальную картину будущего Буджака обрисовал в одной из своих книг И.Ф. Грек. Рассматривая Буджак как естественный географический и исторический «коридор», через который мигрировали многочисленные племена и народы с востока на запад и обратно, автор показывает, каким образом Буджак географический сыграл драматическую роль в судьбе Буджака исторического. Эта территория всегда была разделенной. Соответственно население, жившее на ней, зачастую оказывалось разделенным, находясь в границах разных государствах. Как правило, расположение Буджака на перекрестке путей, далеко не всегда благотворно сказывалось на судьбе народов: «Народы, населяющие украинскую и молдавскую части Буджака, будь то болгары, гагаузы, молдаване, украинцы или русские, оказались разделенными после 1991 г. Но даже находясь в таком политическом положении, они хотят мира и спокойствия, хорошей и счастливой жизни. Они готовы курить трубку мира, но им не дают и не дадут наслаждаться жизнью и обустроить ее так, как они хотят. Отсюда вывод: их беды – это не только их прошлое и настоящее, но и их будущее»112.

Как правило, государства, в пределах которых находился Буджак, не учитывали исторически сложившегося полиэтничного характера его населения.

И.Ф. Грек попытался обозначить возможные сценарии будущего края: Буджак в составе и суверенных Молдовы и Украины; Буджак в составе объединенных Молдовы и Румынии при сохранением украинского государства; Буджак в составе Молдовы и Румынии без сохранения Украины как государства. По его мнению, ни один из обозначенных вариантов не может быть благоприятным для всех этнических общностей региона^113.

Для улучшения положения народов, проживающих на данной территории, со стороны руководства Республики Молдова и Украины необходим взвешенный подход и принятие оптимальных решений для достижения позитивного межэтнического климата в современном Буджаке.

Очевидно, что в АТО Гагаузия делается все возможное в этом направлении. В автономии действует закон о функционировании трех языков – молдавского, гагаузского и русского. В Комратском университете открыты азербайджанский, российский, турецкий, греческий культурные центры. Руководство Гагаузии поддерживает дружеские связи с Россией, Турцией, Азербайджаном, Грецией и другими странами. В столице Гагаузии, на «Аллее славы», расположенной около здания университета, наряду с бюстами известных гагаузов (среди которых писатели Д.Н. Кара Чобан, Д.Н. Танасоглу, Н.И. Бабоглу, ученые М.В. Маруневич, Г.А. Гайдаржи) установлены бюсты других писателей и политических деятелей (таких как А. Пушкин, М. Эминеску, Д. Кантемир, С. Демирель, Гейдар Алиев, Н. Назарбаев). Этим Гагаузия демонстрирует уважение к вкладу этих личностей в общемировую культуру и дипломатию.

Руководство автономии успешно развивает сбалансированное сотрудничество с Россией и Турцией. Думается, что власти Республики Молдова могли бы использовать данную ситуацию как для совершенствования внешней, так и внутренней политики. Тюркскую составляющую политики автономии целесообразно было бы использовать для сближения со странами тюркского мира, которые также обладают положительным опытом в установлении благоприятных межэтнических отношений. Эти контакты позволили бы значительно расширить знания населения Республики Молдова о культуре и традициях тюркоязычных народов, что в свою очередь будет способствовать избавлению от предвзятых стереотипов, бытующих в европоцентричном пространстве относительно «восточного», евразийского мира.

Находясь, по сути, на стыке Европы и Азии, Буджак как географический и исторический «коридор» по определению не может быть в культурном и цивилизационном отношении жестко встроен в какую-либо геополитическую нишу. Этот край может быть своеобразным мостом, через который должен осуществляться межэтнический и межгосударственный диалог, а также транслироваться идея непреходящей ценности культуры и традиций каждого народа.

Освещение населения юга Бессарабии в трудах авторов России

Историк и этнограф XIX в. А.А. Скальковский и его вклад в изучение населения юга Бессарабии. Болгарские переселенцы на страницах трудов русских авторов. «Болгаре» П.Е. Задерацкого. Б.А. Мошков: зарождение гагаузоведения в России. Немецкие и швейцарские колонисты

Историк и этнограф XIX в. А.А. Скальковский и его вклад в изучение населения юга Бессарабии. В середине XIX столетия в изучении Бессарабии немало было сделано Аполлоном Александровичем Скальковским (1808–1898), известным историком, в то время статским советником, редактором главного статистического комитета Новороссийского края, членом Императорского русского географического общества, Одесского общества любителей истории и древностей, а также ряда других общественных и государственных организаций.

Начав свою служебную деятельность при канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора М.С. Воронцова, А.А. Скальковский дослужился до чина тайного советника. Много путешествовал, собирал и изучал архивные материалы, на основании некоторых из них им были написаны многочисленные труды по истории: «Хронологическое обозрение истории Новороссийского края» в 2 т. (Одесса, 1836; 1838), «Первое тридцатилетие Одессы» (Одесса, 1837), «Сношения Запорожья с Крымом. Материалы для истории Новороссийского края» (Одесса, 1844), «История Новой Сечи и последнего коша Запорожского», три издания (Одесса, 1842; 1846; 1885), «Наезды гайдамаков на Западную Украйну в 1733–1768 годах» (Одесса, 1845), «Болгарские колонии в Бессарабии и Новороссийском Крае» (Одесса, 1848), «Адмирал де-Рибас и завоевание Хаджибея» (Одесса, 1889). Перу Скальковского принадлежит еще ряд статистических работ: «Опыт статистического описания Новороссийского края» в 2 ч. (Одесса, 1850; 1853) – данный труд был отмечен престижной Демидовской премией, «Историко-статистический опыт о торговых и промышленных силах г. Одессы» (Одесса, 1859) и целый ряд других исследований, касающихся истории и этнографии населения юга России XIX в.114

Во многом благодаря ему в Одессе был организован исторический архив. А. Скальковский является автором многочисленных трудов по истории, археологии и статистике края, ряд которых был посвящен изучению Бессарабии и населявших ее народов.

К таким работам следует отнести двухтомное «Хронологическое обозрение истории Новороссийского края 1730–1823»115, изданное Одесской городской типографией. В нем, в частности, уделено внимание заселению и освоению левого берега Днестра украинским и молдавским населением.

Однако имя Аполлона Александровича часто связывается изучением населения юга Бессарабии. Большая работоспособность ученого привела к появлению в короткий срок крупного исследования «Болгарские колонии в Бессарабии и Новороссийском крае». В этой статистической работе указывалась численность населения, проживавшего во всех болгарских колониях в 1846 г.116

Используя сравнительный метод, автор подчеркнул сходные черты в каркасно-плетневой технологии строительства жилищ украинцев и болгар, что объяснялось прежде всего единым хозяйственно-культурным типом и отсутствием другого строительного материала.

Безусловный интерес для краеведов представляет информация А.А. Скальковского о ряде населенных пунктов юга Бессарабии (Комрат, Бешгиоз, Баурчи, Авдарма, Хайдар, Дезгинже, Кирсово, Измаил, Болград и др.), которая нашла отражение в его книге^117.

В научном анализе немалое значение имеет постоянство темы. Когда исследователь возвращается к рассмотрению одного и того же вопроса на протяжении определенного времени, у него появляется возможность выделить динамику протекающих процессов. Буквально спустя четыре года после выхода в свет монографии о болгарских колониях издается небольшая публикация автора, посвященная анализу состояния населения Новороссии и Бессарабского края^118. Анализируя динамику статистических данных из различных официальных источников, автор подробно останавливается на изменениях численности населения в южной России, рождаемости и смертности. При этом самые высокие показатели численности населения в регионе уже тогда приходятся на Бессарабию с Измаильским градоначальством – 473 680 жителей^119. В записке отмечается феномен долгожительства, автор подчеркивает, что для этого в крае наличествует все необходимое^120. Двухтомная работа «Опыт статистического описания Новороссийского края», отмеченная почетной Демидовской премией, представляла своего рода подведение итогов его многолетних исследований юга России^121.

Касаясь этнического состава Новороссии, А.А. Скальковский подчеркивал сравнительно недавнее появление там «собственно русских», констатируя в то же время длительность проживания украинцев на исследуемой территории. «За Днестром и около Днестра, особенно в северной Бессарабии, более 10.000 душ обоего пола малороссиян дополняли тогдашнее русское население всего Новороссийского края»122.

Здесь же была представлена судьба запорожского казачества, часть которого после разгона Сечи в 1775 г. ушла в Турцию. «Из числа ушедших с 1806 по 1812 гг. возвратилось до 500 душ <…>, поселившихся в Буджаке и теперь (сер. XIX в. – Авт.) известных под именем Дунайского казачьего войска»123.

Касаясь миграции населения в новороссийские земли, в частности в Приднестровье, А.А. Скальковский указал, что после Высочайшего разрешения 1792 г. молдавские бояре и чиновники в составе 26 человек основали в Тираспольском и Ананьевском уездах в течение девяти лет 20 деревень и несколько хуторов, «в которых более 4000 поселян, водворено большей частью русских, но часть была и молдаван»124. Здесь же отмечался факт заселения молдаванами малолюдного Буджака, где с 1790 по 1820 г. поселилось их до 9000, преимущественно в болгарских поселениях.

А.А. Скальковский не обошел своим вниманием и представителей еврейского населения, компактно проживавших в Южной России, в так называемой черте оседлости (полное название – черта постоянной еврейской оседлости)125. К последней относилась и Бессарабия. Важно напомнить, что евреи в России пользовались правом оседлого жительства, то есть правом приписки, с которым связывались права гражданства и традиционной деятельности (не по всей территории государства, а только в западных и южных губерниях, а также в Царстве Польском)126.

Во втором томе были представлены сведения о хозяйстве, занятиях, пище бессарабцев.

Главным занятием местных жителей А.А. Скальковский справедливо называл земледелие, указывая на то, что одной из основных сельскохозяйственных культур в Северной Бессарабии была кукуруза: «…C самых древних времен разводилась она в значительных размерах, составляя главную пищу». Более широкое распространение в губерниях Новороссийского края кукуруза получила за счет выходцев из Бессарабии, главным образом украинцев и молдаван^127. У украинцев, по словам исследователя, кукуруза еще именовалась «пшеничка», что может говорить о той жизненно важной роли, которую она стала выполнять в питании населения Бессарабии.

Используя большое количество статистических данных, автор привел цифры, свидетельствующие о состоянии различных хозяйственноэкономических направлений^128. Естественно, статистические сведения, представленные А.А. Скальковским, нужно принимать лишь как приблизительные, что подчеркивал и сам автор.

Вообще жизненный путь Аполлона Александровича поначалу был достаточно извилист. Как и многие его просвещенные современники, в годы своей молодости А.А. Скальковский увлекался либеральными идеями и даже подвергался преследованиям со стороны спецслужб. Переведясь по настоянию отца в Москву, он порвал контакты с соратниками из Виленского университета, где ранее учился, и начал выстраивать уже устойчивую карьеру чиновника, важным этапом которой стала его деятельность при генерал-губернаторе Новороссии и полномочном наместнике Бессарабского края М.С. Воронцове^129.

Как подчеркивают современные исследователи, характеризуя вклад А.А. Скальковского в теорию экономического развития южных регионов России, «А. Скальковский пытался обосновать и оправдать принципы экономической политики высшей администрации Новороссии и наметить некоторые направления ее дальнейшего развития. Дело в том, что в противовес протекционизму царского правительства, новороссийские власти стояли на позициях фритредерства. Такая политика отвечала интересам крупных землевладельцев юга Украины, которые переходили к капиталистическим формам хозяйствования и были заинтересованы в максимальном увеличении экспорта. Кроме того, на Юге не было отраслей промышленности, которые бы нуждались в таможенной защите. <…> А. Скальковский не выступал с прямым осуждением крепостничества и, в то же время, не был ярым противником его ликвидации. В решении аграрного вопроса он выступает как защитник крупного помещичьего землевладения. Основной проблемой, которая волновала помещиков Юга, было обеспечение помещичьего хозяйства рабочей силой. Именно под этим углом зрения помещики Юга рассматривали вопрос отмены крепостного права, наделение крестьян землей»130.

Исследования А.А. Скальковского не носили чисто этнографического характера. Они сочетали в себе различные исторические, географические, статистические и прочие сведения. Некоторые из них могут быть использованы при этнографических и этнодемографических исследованиях. Отсутствие этнографической проблематики как отдельного направления в работах ученого и большинства его современников характеризует прежде всего состояние этнографии, которая в первой половине XIX столетия только оформлялась в качестве самостоятельной научной дисциплины.

Во многом благодаря Скальковскому в Одессе был создан исторический архив^131. Среди документальных находок исследователя – царские грамоты Федора Алексеевича и Петра I, указы Екатерины II за 1791–1793 гг., Павла I и Александра I за 1798–1803 гг., переписка губернаторов Г.А. Потемкина и П.А. Зубова и др., а также рескрипт Екатерины на имя правителя Екатеринославского наместничества В.В. Кохановского от 7 января 1792 г., написанный ею собственноручно^132.

Как мог заметить читатель, творчество ученого в немалой степени сосредоточено на анализе состояния новороссийских земель. Земли Новороссии в то время были мало исследованы и не могли не вызывать интереса у царских властей. Серьезный политический контекст, который исторически заложен в понятие «Новороссия», безусловно, наличествовал и продолжает иметь определенное значение сегодня, когда Украина переживает далеко не простой период гражданского противостояния^133. Интерес к изучению юга России, но уже в условиях современной Украины, естественно, сохранился в контексте формирования новой, собственно украинской историографии. При этом однозначно можно утверждать, что подробные сведения, представленные в творчестве А.А. Скальковского, продолжают сохранять научную востребованность.

А. Скальковского до сих пор относят к своим как украинские историки^134, так и их коллеги из российского исторического цеха. Объясняется это прежде всего наличием большого фактологического материала, благодаря которому, несмотря на влияние времени – оно не могло не отразиться в творчестве ученого, его работы продолжают быть актуальными для научного сообщества и сегодня.

В период жизни и творчества А.А. Скальковского этнографическая наука делала только первые шаги, и для ее развития весьма важны были научные центры, которые находились под патронатом коронованной семьи и в свое название включали слово «императорский». Одним из первых научных обществ, активно занимавшихся археологическими изысканиями, этнографией и региональной историей юга России, выступало Одесское Императорское общество истории и древностей, организованное в 1839 г. Благодаря деятельности данного общества, а позже Новороссийского университета (с 1865 г.) Одесса стала одним из крупнейших центров России, которые занимались изучением археологии, истории и – в меньшей степени – этнографии юга России. Делу распространения знаний об истории и культуре региона, включая Бессарабию, способствовало периодическое издание указанного общества – «Записки Императорского одесского общества истории и древностей».

А.А. Скальковский хорошо известен как постоянный автор «Записок», в которых он затрагивал в том числе исторические события, связанные с Бессарабией и сопредельными с ней территориями.

Когда мы говорим об авторах, писавших в иную эпоху, конечно, нужно учитывать «дыхание времени» и его влияние на взгляды, распространенные тогда. А. Скальковский отражал подходы официальной историографии императорской России. Потому вполне объясним его критический подход к характеристике политики Румынского государства, который он представляет в своем исследовании под ироническим названием «Румынские доблести»135.

Говоря о Румынском королевстве, автор подчеркивает, что оно «состоит из двух отдельных частей, родных по происхождению и языку народностей, но почти всегда враждебных друг другу: Валахии и Молдавии». «Часть последней, – продолжает ученый, – под именем Бессарабия с 1813 (точнее, с 1812 г. – Прим. авт.) принадлежит России»136. Он детально исследует историю политических взаимоотношений России и Турции в деле определения судьбы Дунайских княжеств. Речь идет о международных соглашениях – Кючук-Кайнарджийском мирном договоре 1774 г. и Ясском мире 1791 г. Особое место А. А. Скальковский отводит отношениям церквей Румынии и России, что приобретает дополнительное звучание в контексте сложных процессов, которые переживает современная молдавская церковь, разделившаяся на Бессарабскую митрополию (которая в свою очередь претерпевает дальнейшие трансформации)137 и Московский патриархат^138.

Последнее время исследователи в области молдавской этнологии уделяют серьезное внимание анализу литературного наследия как дополнительного источника в области изучения традиционно-бытовой культуры населения края^139. Поэтому небезынтересно указать на ряд остросюжетных художественных произведений А. Скальковского, отражающих картину жизни Южной России XIX в.: «Кагальничанка», «Хрустальная балка», «Братья-искупители», «Мамай». В газете «Одесские известия» справедливо подчеркивается, что эти творения «не принесли автору славы беллетриста и были забыты, хотя имеющиеся там этнографические описания интересны историкам и по сей день»140.

Научное творчество А.А. Скальковского высоко оценивалось еще современниками ученого. Д.И. Багалей в предисловии к своей работе «Колонизация Новороссийского края»141 подчеркнул, что «эта страница отчасти уже даже написана в многочисленных трудах ветерана-историка Новороссийского края А.А. Скальковского; и всякий знакомый с его историческими статистическими работами, согласится с тем, что он для своего времени представлял в высшей степени замечательное явление; можно сказать, что в областной исторической литературе того времени они занимали первое место; так на них смотрела и Императорская академия наук, присуждавшая автору высшие награды (Демидовскую и Уваровскую премии). Да и теперь всякий исследователь новороссийской старины должен будет обращаться к трудам Скальковского как к богатейшей сокровищнице ценных материалов, никогда не утратящих (так в тексте. – Прим. авт.) своего значения»142.

Результаты жизни человека, помимо всего прочего, отражаются в том, кем выросли его дети. Сын Аполлона Александровича – Константин Аполлонович – зарекомендовал себя как яркая харизматическая личность. Будучи горным инженером, он немало сделал для развития отрасли. Его именем были названы шахты в Донбассе. Одновременно К.А. Скальковский считается признанным критиком балета^143. Не остался он в стороне и от вызывающей ныне серьезный интерес этнической психологии. Его перу принадлежит недавно переизданная работа «Мнения русских о самих себе»144, в которой на основе анализа русской литературы и собственных наблюдений автор осуществил глубокий анализ национальной психологии народа. Впрочем, это тема для отдельного разговора.

Болгарские переселенцы на страницах трудов русских авторов. Отдавая дань творчеству А.А. Скальковского, хотелось бы не отклоняться от избранной темы и кратко остановиться на изучении различных сторон жизни и быта представителей основной массы задунайских поселенцев – болгар. В изучаемое время слово «болгары» выступало в качестве собирательного этнонима. Так, до середины XIX в. среди них не было принято, например, выделять гагаузов (о них у нас тоже будет возможность поговорить ниже).

Сам процесс переселения, его причины и последствия хорошо освещены в литературе^145.

Одной из последних работ, посвященной данной теме, является совместный труд двух авторов И.Ф. Грека и Н.Д. Руссева «1812 – поворотный год в истории Буджака и “задунайских переселенцев”»146. Названная книга тогда вышла в преддверии наступавшего 2012 г., от которого ожидались попытки со стороны национал-радикальных сил в Молдове и в ее ближнем зарубежье поднять вопрос о несправедливости аннексии Россией Бессарабии двести лет назад. Этот извечный спор о несамостоятельности молдавской государственности не стихает. Очередной его вспышкой стал 2018 г. – дата, когда 200 лет назад Бессарабия была аннексирована Румынией.

Важно подчеркнуть, что подобные книги не только имеют значение научно-исследовательского характера, но и способствуют мобилизационным процессам возрождения исторической памяти.

Обращает на себя внимание еще ряд работ, вышедших относительно недавно. Здесь следует назвать еще одну монографию И.Ф. Грека «Буджак. История земли и населения (VII в. до н. э. – XXI в.)»147 и коллективную работу одесских коллег, с близким наименованием «Буджак: историко-этнографические очерки народов юго-западных районов Одесщины»148, в которой представлены и традиционно-бытовые аспекты жизни болгар и других народов Одесчины.

Достаточно свежие перечисленные исследования лишний раз свидетельствуют о том, что историческая судьба «задунайских переселенцев» продолжает интересовать научное сообщество. Однако, учитывая исследуемый период и заявленную в книге проблематику, мы постараемся кратко представить освещение болгар в отдельных трудах русских авторов XIX – начала XX в.

Хотелось бы напомнить уважаемому читателю, что данная книга носит очерковый характер, а стремление ее авторов представить многоликую палитру жителей края в ее этнокультурном разноцветье требует соблюдения определенного объема, поэтому данный раздел носит больше ознакомительный характер и призван представить отношение русских авторов обозначенной эпохи к колонистам и к болгарам непосредственно.

Упоминания о болгарских колонистах можно встретить также в «Описании Бессарабской области» П. Свиньина 1816 г.

Рассуждая о народонаселении края, он, в частности, подчеркнул: «По завоевании сей страны (Болгарии. – Прим. авт.) турками, болгары претерпевали от них великое угнетение: иные принуждены были принять магометанскую веру, а другие уходили в Молдавию и Валахию. Особливо во время прошедшей войны вышло их до 4000 семейств в Бессарабию, кои, большею частию, поселились в домах, оставленных татарами. Для отличения от прежде поселившихся здесь болгар, называют их Беженарами^149. Язык болгарский есть испорченный словенский, смешанный с татарским, но все они, почти, говорят по-турецки»150.

Приведенные авторские наблюдения лишь подтверждают те исторические сведения, с которыми читатель успел познакомиться выше. Несколько поверхностно звучит характеристика болгарского языка, но вот наблюдение о распространении среди болгар турецкого языка заслуживает внимания. Думается, следует осторожно подходить к утверждению о широком хождении среди болгар турецкого языка, но именно в то время под этнонимом «болгары» числились и гагаузы, родной язык близок к турецкому. Допустимо, что П. Свиньин мог сталкиваться с ними и сделать подобный вывод.

В этой же работе, которую можно назвать одним из первых описаний края в XIX в., Свиньин подчеркивает мысль (в последующем неоднократно повторяемую) о том, болгары «суть самые лучшие землепашцы». Продолжая дальше характеризовать этот народ, он отмечает: «…Очень рачительны в работе, трезвы и постоянны, но характер имеют пылкий и мстительный, и не терпят над собою начальства. Сколько болгар тих был земледельцем, столько необуздан, кровожаден с оружием в руках»151.

Следует лишь добавить, что подобные сведения были весьма важны в период их сбора. Ведь речь шла о расселении на окраине империи лояльного русской власти народа. А умение за себя постоять тогда было даже немалым плюсом, учитывая единоверие болгар и русских.

И вновь мы приглашаем вернуться к описанию этнографии Бессарабской области генерала А. Защука.

Говоря о болгарах, опираясь на труды Скальковского, автор подчеркнул, что в крае они появились, спасаясь от преследования турок. Перечислив войны с России с Турцией 1769, 1774, 1787, 1791, 1806, 1812, 1828, 1829 гг., исследователь справедливо отметил, что они сопровождались «новыми эмиграциями турецких христиан»152.

Автор справедливо указывает, что освоение болгарами Южной Бессарабии началось еще до ухода оттуда ногайцев.

В публикации подчеркивается особо лояльное отношение болгар к России: «Любовь и преданность их к Русскому престолу были так велики, что в эту войну (речь идет о войне 1812 г. – Прим. авт.) они составили даже особую милицию, под начальством ротмистра Ватикиоти, который впоследствии был наименован первым колониальным попечителем и начальником, хотя ранняя смерть не дозволила ему быть долго на этом полезном поприще». И, продолжая мысль, автор отметил: «…Лучшим же доказательством надежды их на благоденствие в русском подданстве было следующее обстоятельство. Когда, на основании IV статьи Бухарестского трактата, дозволено было всем турецким подданным, буде пожелают, удаится из России в Турцию, чем немедленно воспользовались переведенные из онной на крымские степи Буджакские ногайцы, болгаре, хотя участь их была вовсе не обеспечена (об этом мы говорили выше. – Прим. авт.) и жили они рассеяно на разных, вовсе им не принадлежавших землям, в числе более 300 семейств, остались в крае, ожидая милостивого к себе внимания русского монарха»153.

А. Защук дает подробное описание географии расселения болгарских поселенцев. Он также высоко оценил вклад в судьбу задунайских переселенцев И. Инзова. На 1821 г. Защук называет наличие в Бессарабии 8891 семейства, в которых «считалось до 46 598 душ, в том числе одних болгар до 32 000 душ обоего пола»154. В продолжение исследователь констатирует, что «в 1835 году, в 5 болгарских округах Бессарабии было уже 38 колоний и в них: “старых колонистов – 5,837”, “новых перселенцев” – 3,804, всего – 9641 семья в числе 56, 630 о.п. душ»155.

Перу Защука принадлежит описание населения болгарских колоний. В нем он рассматривает особенности болгарских поселенцев, объединенных на момент написания им своей работы одним общим именем – «болгары»: «Настоящее население бессарабских болгарских колоний разделяется на несколько различных между собой племен. У них в употреблении два различных языка, и три разныя письмена. Одни говорят болгарским и называются “черными болгарами”; это выходцы из Македонии и Румелии. Первые, бывшие македоняне, прибыли в Бессарабию в 1807 и 1812 годах и пишут словянскими литерами, между тем, как бывшие румелийцы, которые переселились в 1830 году, пишут греческими буквами. Болгары, говорящие между собою по-турецки, известны под именем Камермериев или Деревенцев. Это выходцы из Добруджи, приселившиеся в Бессарабию в 1807 и 1812 годах; они употребляют волошские письмена»156.

Любопытно продолжение авторской мысли: «Кроме того, в некоторых колониях близ р. Ялпуха, находятся так называемые “гагауцы”, которые наружностью, характером и жизнью резко отличаются от прочих болгар. По местному сказанию, это незаконные дети турок от болгарок. Гагауць кровожаден, хитер и глуп. Между болгарами также находится небольшая часть арнаутов, переселившихся сюда в 1809 и 1810 годах»157.

Итак, в этнографическом описании края А. Защука, по сути, впервые после П.Е. Задерацкого упоминаются гагаузы. Однако дальше этого автор не пошел. Его некоторая категоричность и резкость в характеристике народа объясняется отношением русской интеллигенции к народам окраин. Под «дикостью» понимался также их быт, отличный от привычного представления о естественном укладе жизни. Сказывалось и недавнее влияние на русскую культуру воззрения просветителей, которые усматривали в описаниях дикарей, которые передавались описаниям народов окраин, некую идеалистичность: «люди, живущие в естественном состоянии, не знающие стеснений и лжи культурной жизни»158. Несмотря на то что подобный взгляд оставался наследием прошлой эпохи, авторы XIX в. порой прибегали к нему, чтобы показать разницу в культурном состоянии описываемых народов окраин империи, даже в том случае, когда симпатизировали им.

Хотелось бы обратить внимание на информацию о болгарах Бессарабии, представленную в сборнике под редакцией П. Крушевана «Бессарабия», которая увидела свет на рубеже XIX–XX вв. – в 1903 г. В ней практически вся информация об этом народе заимствована у П. Свиньина и А. Защука, при этом упоминание о гагаузах уже не содержит свидетельства об их ограниченности и кровожадности^159.

В уже упомянутом труде М.Н. Дарагана представлены наблюдения автора за болгарскими поселениями. Он подчеркивает, что «истинно цветущее состояние Бессарабии представляется в трезвом и трудолюбивом славянском племени – в болгарах и еще более в немецких колонистах, поселенных по речкам южной Бессарабии, на земле тогда еще не тронутой плугом. При водворении своем они получили от 50 до 60 десятин на семейство и имели льготы, освобождавшие их от всякой казенной повинности на 7 лет, а немецкие колонисты на 20. Сверх того оставалась земля, которая отдавалась им в оброчное содержание. Они вполне воспользовались столь обширными первоначальными способами, им данными, так что южная Бессарабия, служившая еще недавно страною кочевья народов, почти не имевших никаких начал гражданственности, теперь представляет как бы огромную образцовую ферму, для жителей северных и средних уездов. Земляные, чамурные дома постепенно перестраиваются в кирпичные; подле каждого дома разведен сад; улицы и усадьбы усажены деревьями. Для отвращения пожара при каждом сельском приказе находится пожарный инструмент и бочки, наполненные водою, и у каждого хозяина различные орудия по расписанию. В каждом из селений находится училище»160.

Кстати, говоря об отношении к образованию детей колонистов, следует отметить не только особое радение в этом плане самих иностранных поселенцев, в колониях которых ситуация с образованием была намного лучше, но и доброжелательное внимание со стороны русского правительства, что подтверждают труды современных исследователей^161.

Подчеркивая пограничную особенность национального характера болгар, Н. Дараган одновременно им явно симптизирует, отмечая наряду с другими качествами их коммерческую жилку: «Болгары вообще религиозны, постоянно трудолюбивы, и бережливы до скупости; в их характере есть однако же тип азиатский. Они легковерны, склонны к самоуправию и мстительности. Нововведения принимают также медленно. Кроме земледелия, они занимаются закупкою рогатого скота для доставления в Австрию, доставкою в Одессу, Измаил и Рени пшеницы, сала, шерсти, вина»162.

Необходимо отметить следующее: предприимчивость и, что также важно, корпоративность болгар в определенном смысле дистанцировали от их поселений интересы еврейского сообщества, которое больше ощущало удобство для реализации своих коммерческих интересов в молдавских и русино-украинских поселениях.

Когда речь шла об описании молдаван и их жизни авторами XIX – начала XX в., мы затронули работу А. Шмидта, освещавшую население Херсонщины, включавшей в себя и левобережное Поднестровье, которое называлось некоторое время так и не прижившимся потемкинским термином «Новая Молдавия» (ныне на этой исторической территории расположены также приднестровские районы Республики Молдова – самопровозглашенная ПМР). Шмидт оставил свои наблюдения и о болгарах: «Болгары начали водворяться в Херсонской губернии с 1752 года, с образования Ново-Сербского поселения. Впоследствии они являлись отдельными семействами небольшими партиями и разделялись по селам, занятым молдаванами, сербами и малороссиянами, так что с течением времени смешались с ними или, по крайней мере, во многом утратили свою самобытность. При позднейших водворениях, они составляли уже целые общества, которые образовали сс. Ольшанку, Дымовку, Щербаны и другие к югу от Вознесенска, вошедшие в состав Новороссийского военного поселения, и колонии: Терновку, Кубанку, Большой и Малый Буялык, Катаржину и Парканы, где вполне удержали все свои особенности»163.

Село Парканы в настоящее время как раз находится в самопровозглашенном Приднестровье, на левобережье Днестра. Через село пролегает дорога, соединяющая города Бендеры и Тирасполь, расположенные на правом и левом берегах Днестра соответственно.

Подполковник Шмидт проявил наблюдательность, отметив, что парканские болгары сохранили свою этническую идентичность. Это действительно уникальное поселение, отличающееся даже от других болгарских поселений Буджака и левобережного Поднестровья. Условно говоря, можно утверждать, что жители, основавшие этот населенный пункт, оказались в определенном смысле в элитарных условиях. Основатели села – в основном выходцы из Македонии. Это любят подчеркнуть их потомки, обращая внимание на разные места исхода их предков и поселенцев других болгарских сел. Есть еще одно различие, в котором местные жители видят определенную элитарность своего прибытия на место поселения. Если основная масса болгарских насельников Буджака добиралась до новых мест поселения со своими семьями на телегах, везя с собой все необходимое, первые парканцы прибыли на новое место проживания на пароходах, по Днестру. Это не преминут вспомнить в разговоре старожилы села^164. Данный населенный пункт действительно характеризуется устойчивым сохранением этнорегиональной идентичности местных жителей, еще и подчеркивающих свои особенности в сравнении с болгарами других населенных пунктов юга современной Молдовы и Украины.

Специфику болгар Херсонщины Шмидт увидел в следующем: «Болгары до сих пор сохранили свои: язык, обычаи, предрассудки одежду. Грамотность между ними мало развита и они не имеют к ней большой склонности, равно как и ко всякому обучению, требующему приобретения познаний не от болгар. Они боятся влияния иных народностей и держатся точно в такой же замкнутости, как и остальные колонисты»165.

Однако далеко не все авторы рассматриваемого периода разделяли мысль о целесообразности создания поликультурного сообщества на вновь приобретенных землях. Вот как критично характеризовал ситуацию на соседней с Бессарабией Херсонщине И.С. Аксаков в письмах к родным в середине XIX в.: «Народонаселение смешанное: русские раскольники, хохлы, евреи и молдаване; далее к югу и в Бессарабии пестрота еще сильнее. Я полагаю, что слабость нравственная здешнего народонаселения имеет значение для теперешней войны. Если б эти стороны были населены цельным, коренным, туземным племенем, одушевление, нравственный отпор действовали бы и на войско, и на вождей; среда, воздух был бы другой, более укрепляющий. Здесь же русские будто на чужбине: народонаселение составлено из беглых, бродяг и иностранных пришельцев. Коренные русские здесь – раскольники, очень злые, имеющие сношение с заграничными раскольниками, раздраженные последними мерами, принятыми против раскола правительством; крестьяне-хохлы, все господские, разоренные и раздраженные; молдаване – дряблый народ; евреи – господствующее народонаселение, господствующее в нравственном смысле, на них вовсе нельзя положиться; чиновники – сброд, большею частью из польских шляхтичей; помещики – все какие-то иностранцы. Наконец, колонисты всех возможных наций, извлекающие вместе с евреями огромнейшие выгоды из настоящего положения: у них капиталы, они подрядчики. Воронцов, обогативши край, открывши источники сбыта, в то же время объиностранил, очужеземил его и обессилил нравственно. Болгаре и греки, я думаю, самое лучшее народонаселение в здешнем крае»166.

Вот так, в «многолесье» культур субъективный взгляд И. Аксакова узрел наиболее близкие для себя образы болгарина и грека. Конечно, читатель должен понимать, что приведенный отрывок отражает только субъективное восприятие увиденного данным автором.

Хотелось бы предупредить неискушенного читателя, что знакомство с письменным наследием XIX в. в немалой степени требует понимания и чувствования настроений авторов, в том числе в контексте симпатий и антипатий, формируемых обществом того времени.

Подводя краткий итог приведенным наблюдениям, можно констатировать, что болгары в русской литературе о Бессарабии XIX – начала XX в. представлены в качестве доброжелательно настроенного к России единоверческого народа, проживающего на самой окраине империи, а потому столь экзотического и таинственного.

«Болгаре» П.Е. Задерацкого. Петр Емельянович Задерацкий окончил Херсонскую духовную семинарию и Киевскую духовную академию. Занимался беллетристикой. Писал стихи, оставил незаконченный роман. Одна из его глав «Подпоручик Живановский» увидела свет спустя чуть больше лет, нежели судьба отпустила его автору^167.

В 1843 г. П.Е. Задерацкий женился на дочери протоиерея Андрея Мироновича Масиенко – Варваре Андреевне. В этом союзе родились трое детей, в том числе известный в будущем славист и историк Николай Петрович Задерацкий^168. Допустимо предположить, что интерес к истории славянства передался Н.П. Задерацкому от отца, несмотря на то что он ушел в мир иной, когда мальчику было всего три года.

Благодаря литературному таланту он как священник писал прекрасные проповеди. Как отмечает один из авторов биографии П. Задерацкого А.А. Половцов^169, они отличались «живостью и теплотою»170. Священник подготовил к изданию «Маленькие беседы к маленьким детям», которые собирался издать, но не успел этого сделать^171.

Наряду с литературными творчеством П.Е. Задерацкий занимался изучением истории Отечества. Проявлял интерес к освоению Новороссийского края^172 задунайскими переселенцами, отсюда его научный очерк под названием «Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии»173, позже, в 1882 г. эта работа была перепечатана в «Славянском ежегоднике»174. На анализе этой публикации у нас еще будет возможность остановиться более подробно. Ему же принадлежит очерк о старокиевской церкви св. Троицы^175, где он проповедовал. В примечании к этой публикации редактор отметил: «Предлагаемые Заметки составлены священником троицкой церкви о. Петром Задерацким, умершим в 1848 г. В них тщательно собрано и записано все, что может относиться к истории этой церкви и хранящейся в ней иконы Божьей Матери, благоговейно чтимой киевлянами. Полагаем, что эти заметки, набросанные легко и с живым сочувствием, не лишены будут интереса для наших читателей. <…> Как желательно, чтобы и все наши пастыри вели про себя такие же заметки о своих церквях, спасая от забвения предметы, достойные всегдашнего памятования»176.

Петр Емельянович Задерацкий ушел из жизни рано, в возрасте тридцати лет, из-за болезни легких. Как становится видно из кратких биографических сведений, П.Е. Задерацкий был человеком разносторонних интересов. Можно лишь предположить, что он мог бы еще многое осуществить, если бы не его ранний уход из жизни.

После краткого ознакомления с биографией П.Е. Задерацкого вернемся к его научному очерку «Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии».

Важно подчеркнуть, что данный очерк был издан в 1845 г., а материал собирался еще раньше – по сути, это осуществлялось по итогам массового переселения и расселения задунайских переселенцев в Бессарабии.

Причиной переселения выходцев из Болгарии П.Е. Задерацкий называет «притеснения турок (имеется в виду: со стороны турок. – Прим. авт.) и разные смуты в Оттоманской империи (в последней половине протекшего столетия)»177.

Несмотря на литературные способности автора, уже отмеченные выше, читатель вместе с тем наталкивается на определенные высказывания, не полностью раскрытые и потому требующие определенных догадок. Высказанное не является непосредственной критикой в адрес автора, а скорее демонстрирует общее состояние этнографической науки, в которой еще не сформировалось профессиональных исследователей, а методики, в том числе в виде описания, зачастую отражали чувственное и эмоциональное состояние автора в ущерб точности.

Так, исследователь констатирует, что «во многом, так например, в некоторых обычаях, в житейском быту, в языке и пр., нельзя не приметить неблагоприятного влияния на болгар прежних властителей их»178.

Заметим, что П.Е. Задерацкий не выделяет в среде переселенцев из Болгарии гагаузов, в связи с этим вышеприведенная фраза звучит двусмысленно, что, вероятно, и вызывает несколько дистанцированное отношение к автору со стороны современных гагаузоведов, которые одновременно отдают должное вкладу Петра Емельяновича в изучение задунайских переселенцев^179.

Длительное совместное проживание болгар и гагаузов в Болгарии, позже в Бессарабии, а шире – в Новороссии наложило свой отпечаток на близость их культур, что приводило даже к печальной практике слепого приписывания культуры болгар гагаузам, просто в качестве умышленного калькирования, что получило распространение в трудах отдельных современных гагаузоведов^180, что уж говорить о творчестве П. Задерацкого, творившего тогда, когда этнографическая наука делала, по сути, первые шаги, порой вслепую.

Неразделение болгар и гагаузов в очерках Задерацкого приводит его к несколько односторонним выводам. «Говорят и пишут, будто болгары отродье турок. Я не намерен опровергать этого мнения, хотя и не признаю его»181. Далее автор обращает внимание на такое важное, по его мнению, отличающее славян качество, как гостеприимство, одновременно подчеркивая сильное влияние в среде изучаемого народа христианской идентичности. «Болгарин никогда никакому христианину не откажет в приюте, охотно будет делить с ним свою трапезу. И это делает он не из низких видов корысти, не по каким-нибудь предосудительным побуждениям, – единственно, потому, что всякий христианин для него брат. Иго турецкое не только не убило, но еще более развило в болгарском племени эту расположенность к единоверцам, сообщило ей значение высшее и достойнейшее»182.

Публикация П.Е. Задерацкого своим описанием затрагивает следующие стороны традиционно-бытовой культуры задунайских переселенцев – болгар:

– жилище, стол, занятия и одежда;

– забавы и увеселения;

– нравы и обычаи;

– болгарские песни.

По сути, это составляющие материальной, духовной и соционормативной культуры болгар и гагаузов.

По взглядам П.Е. Задерацкого можно охарактеризовать как монархиста украинского происхождения. Он не чурался писать на украинском языке, в том числе поэзию (на что обращали внимание биографы), но вместе с тем в своем творчестве подчеркивал роль и значение императорской власти в отношении подданных. Это прослеживается и при его характеристике болгарских поселений. «Колонии болгарские, особенно из давнейших, находятся в отличном состоянии по всем вообще отношениям. Процветанию их способствует: наиболее милостивое внимание Отца отечества к этим новым детям Русского царства (льготы, права и имущества, предоставленные колонистам), усердная заботливость г. генерала от инфантерии Ивана Никитовича Инзова^183, истинного отца поселенцев Южного края России; также земля, занимаемая ими (нарочито плодородная и удобная, особенно на Буджаке), наконец неутолимое трудолюбие болгар, целость их нравов и скромная жизнь»184.

Говоря о занятиях болгар, П.Е. Задерацкий выделяет хлебопашество и скотоводство, в Бессарабии еще садоводство и виноделие. Автор обращает внимание на зажиточность колонистов, подчеркивая, что хозяйства молдаван им явно уступают. «Во всякой колонии можно найти не один дом, который хлебом, вином, скотом, особенно овцами – богаче иного помещичьего»185. При этом автор отмечает большое трудолюбие колонистов, что приводит к материальному достатку. Подчеркивается участие всех членов семьи, в том числе детей в хозяйственных работах «мальчики и девочки гармануют лошадьми. Любо посмотреть, как малютки, иной раз десяти и меньше, – стоят или сидят на досках, и погоняют привычных лошадок (их закладывают по три и по четыре в доску); кружат себе весь день по гумну, и будто играючи делают дело). Женщины также участвуют во всех мужских работах летом; зимою – прядут и ткут ковры, холст, сукно, мешки, чулки, все, чем одеться болгарину, во что обуться, все делает для него сама жена»186. Автор обращает внимание на принцип традиционного хозяйства, в котором важную роль играло число рук, привлекаемых к выполнению работ. Отсюда и большое число детей в семьях задунайских колонистов, что заметил П. Задерацкий.

Достаточно подробно представлены автором описания внутреннего убранства дома, одежды, народных забав и увеселений.

Автор отмечает наличие в хозяйстве переселенцев большого числа посуды из меди. «Это вещи, вынесенные болгарами из-под турецкого девлета. И в Новороссийских колониях есть мастера этого дела, особенно в Бессарабии: но заметно уже начала выводиться медная посуда у болгар, живущих между русскими»187.

Неоднократно указывая на турецкое влияние, под которым побывали переселенцы, П. Задерацкий обратил внимание на использование в повседневной культуре небольшого традиционного столика для приема пищи, получившего распространение и сохранившегося больше в Буджаке, среди болгар и гагаузов^188 и в меньшей степени среди молдавского населения^189 республики в настоящее время. Допустимо согласиться с утверждением автора о заимствовании данного предмета традиционной мебели от турок (важно напомнить, что он описывает жизнь и быт народа в первые десятилетия после миграции из Болгарии, когда наследие прежних традиций было очень велико). Однако продолжая мысль, современные адыги также используют похожий столик в своей повседневной культуре вплоть до настоящего времени. Он настолько значим для них как атрибут гостеприимства, что его изображение, вместе с хлебом на нем украсило современный герб Адыгеи. Итак, не исключая турецкого влияния, все-таки стоит предположить, что данное компактное приспособление для приема пищи (софра) имеет более широкое распространение и, вероятно, первоначально зародилось у тюркских кочевых народов, получив свое дальнейшее распространение у тех этносов, в традиционной культуре которых скотоводство играло не последнюю роль.

Если говорить о тюркском влиянии, то следует предположить, что традиция бороться обнаженными, бытующая у переселенцев, также уходит корнями в далекое прошлое. «Насчет борьбы, – отмечает автор, – замечательно то, что борцы обнажаются совершенно, и мерять силы в борьбе не отказываются иногда самые почетные старики»190.

Что касается подробного описания посиделок (болг. «седянка»), то многие их элементы имели распространение как среди болгар, так и гагаузов. Например, подчеркивание социального разделения в молодежной среде, присутствие старших родственниц (доверенных лиц) на посиделках^191. Достаточно подробно П.М. Задерацким была описана болгарская свадьба^192, отдельные элементы которой встречаются и у проживающих по соседству гагаузов. В частности, у обоих народов свадьба традиционно проходила как в доме молодого, так и молодой, что и сегодня, правда в меньшей степени, встречается в болгарских и гагаузских селах. Любопытны зафиксированные автором наблюдения архаичных традиций, уже давно забытых («хоро»).

Рассуждая о фольклоре болгар, П.Е. Задерацкий подчеркнул важную для своего времени мысль о сохранении болгарами (можно говорить шире – задунайскими переселенцами) своей исторической памяти посредством песенной культуры. «Вообще можно сказать о болгарах, что они любят петь, особенно старики любят вспоминать старину, так просто, но верно и притом подробно переданную в их национальных песнях»193.

В заключение можно констатировать, что несмотря на очерковый характер представленных в описании П.Е. Задерацкого материалов из традиционно-бытовой жизни задунайских переселенцев, до читателя дошли уникальные наблюдения автора, затрагивающие отдельные аспекты культуры повседневности болгар и гагаузов, что важно подчеркнуть – зафиксированные в первой половине XIX в., когда этнографическая наука делала первые шаги, а результаты письменных наблюдений за жизнью и бытом народа носили во многом фрагментарный характер.

В.А. Мошков: зарождение гагаузоведения в России. В отличие от П.Е. Задерацкого В.А. Мошков пишет и издается во второй половине XIX в., когда этнографическая наука вступила в новую фазу своей динамики, обладая уже апробированными методиками по сбору материала, пользуясь поддержкой научных общественных организаций, таких как Русское географическое общество, Одесское общество истории и древностей. Эти организации, созданные в 30-40-е гг. позапрошлого столетия, вступили в полноценную деятельность уже во второй половине названного века. Они издавали свои периодические издания, объединявшие усилия исследователей огромного пространства Российской империи. Во второй половине XIX – начале XX в. начинают развиваться краеведческое и этнографическое направления в музейных центрах. Растет число подобных музеев, в том числе в регионах империи. К тому времени уже сформировалась целая плеяда профессиональных этнографов, к которым по праву можно отнести В. А. Мошкова, многогранного исследователя традиционно-бытовой культуры, языка и фольклора гагаузов.

И все-таки в XIX – начале XX в. профессиональная деятельность этнографов носила эксклюзивный характер. Но наряду с небольшим числом специалистов, работавших непосредственно в науке, в тот период можно встретить немало людей, оказывающих посильную помощь этнографии. Часть из них, как многочисленные офицеры Генерального штаба и писатели, приглашенные Морским ведомством, были мобилизованы государством^194. Но среди них оказались люди, для которых наука стала настоящей музой. Таковым, по праву, является В.А. Мошков. Он, как и Л. Морган – один из основоположников эволюционизма в этнологии (адвокат по специальности), был кадровым военным, кстати, сделавшим весьма успешную карьеру. Но на протяжении всей жизни у него было еще одно занятие – наука.

О биографии В. А. Мошкова, равно как и о его вкладе в гагаузоведение, написано немало. Интерес к его личности был непостоянен, испытывая всплески и падения, что было обусловлено внутриполитической коньюнктурой.

Как писал А.М. Решетов «в докладе М.Г. Худякова “Великодержавный шовинизм в русской этнографии”, состоявшемся в Институте по изучению народов СССР 11 и 13 февраля 1932 г., была подвергнута критике и “этнографическая деятельность генерала В.А. Мошкова, получившего за свои пресловутые “труды” золотую медаль от Русского географического общества”. Но время все расставило по заслугам на свои места, и имя В.А. Мошкова как одного из видных этнографов, основоположника гагаузоведения называется в ряду ученых, внесших громадный вклад в развитие науки».

Особое внимание к творчеству В.А. Мошкова возникает в период волны этнонационального возрождения, которое ощутило на себе все население советской Молдавии в конце 80-х – начале 90-х гг. XX в. Развал СССР и образование на его основе независимых государств придали импульс малым народам в общей эйфории этноревитализации. Публикации С.С. Курогло, С.С. Булгара, В.И. Сырфа, М.М. Дерменжи, П.М. Пашалы, Л.С. Лаврентьевой и др. подчеркивают тот вклад, который внес Валентин Александрович в становление отдельного направления – гагаузоведения в этнографии народов России.

Перу В. Мошкова принадлежит ряд содержательных работ в области гагаузоведения, не утративших своего научного значения вплоть до настоящего времени^195. Среди них следует выделить его этнографический труд «Гагаузы Бендерского уезда», в котором он осуществил серьезное погружение в традиционно-бытовую культуру гагаузского народа, привел двести собранных им сказок, свыше сотни половиц, поговорок и загадок^196.

Содержание книги В.А. Мошкова охватывает основные направления классической этнографии, а именно – духовную, материальную и социо-нормативную культуру гагаузского народа. Из откровений самого исследователя становится видно, что с гагаузами он познакомился случайно. Собирая этнографический материал в полках Варшавского военного округа, он повстречал солдат, которых называли болгарами, а говорили они по-турецки. Имея, вероятно, способность к языкам, В. Мошков выучил гагаузский язык и собрал словарь гагаузского языка, который в последующем пополнил в Комратской волости Бендерского уезда.

Основные сведения, касающиеся расселения задунайских гагаузов и их основных характеристик, В. Мошков берет у Иречека^197.

Давая религиозную характеристику гагаузам, исследователь обратил внимание на их твердые христианские убеждения и сделал вывод: «… А потому некоторые из них не раз терпели преследования со стороны турок»198.

По данным В.А. Мошкова, в Бессарабию гагаузы, как оказывается пришли раньше болгар и заняли южную часть Бендерского уезда и северную Измаильского, преимущественно в бассейне реки Ялпух. Автор называет каждый населенный гагаузами пункт^199. Важно подчеркнуть, что гагаузы изначально селились большими группами по нескольку тысяч человек, на что указывает исследователь. Таким образом, крупные поселения в Буджаке стали формироваться практически сразу при его освоении задунайскими переселенцами. «Гагаузы живут, как мы уже говорили, преимущественно в бассейне реки Ялпуха огромными селами, от 2-х до 5-ти тысяч жителей в каждом. Мелких поселков здесь не встречается. Любопытно, что в Бендерском и Измаильском уездах всякий прекрасно знает гагаузов и ни за что не смешает их с болгарами, но официально гагаузы не существуют, так как со дня их переселения из-за Дуная они зачислены болгарами, говорящими по-турецки, и числятся таковыми по настоящую минуту (имеется в виду: на момент написания книги В.А. Мошковым. – Прим. авт.)»200. Остается дополнить, что современные населенные пункты потомков задунайских переселенцев в Буджаке и в настоящее время удивляют числом жителей. Например, гагаузское село Конгаз (98 % жителей – гагаузы) является самым большим селом в Европе. В нем проживает 13 406 человек. Протяженность его территории – около 8 км^201.

Из научной литературы и собственного опыта экспедиционных исследований в среде потомков задунайских переселенцев можно сделать однозначный вывод о тесных, не только исторических контактах болгар и гагаузов, но и о высокой степени доверия между этими двумя народами. Так, в экспедициях неоднократно доводилось слышать ответ на вопрос о том, представителей какого народа можно считать личшими хозяевами в округе (один из высших критериев эталонности у земледельческих народов). Важно отметить, что болгары при этом называют гагаузов, а гагаузы на первое место выдвигают болгар^202. Но так было не всегда. Вероятно, первый этап освоения новых территорий выливался и в определенную конкуренцию и противостояние между этими очень близкими по исторической судьбе и культуре народами, отличающимися наиболее ярко только по языку. Говоря о конфликтах, исследователь обратил внимание на две религиозные партии, оказывающие влияние на задунайских переселенцев, – грекофильскую и болгарофильскую. По его утверждению, гагаузы принадлежали к первой. Мошков о конфликтах только обмолвился, но и этого достаточно для понимания сложного времени освоения на новых местах проживания: «Это видно, между прочим, из тех враждебных отношений, которые наблюдаются по настоящее время в Бессарабии между тамошними гагаузами и болгарами, а также из того, что в пределы России гагаузы, по крайней мере бендерские, прибыли в сопровождении греческого духовенства»203.

Исследователь называет существовавшие на то время гипотезы происхождения гагузов. Он солидарен с точкой зрения Иречека об огузских корнях происхождения этого народа^204. Часть современных исследователей также обращает внимание на роль огузов в этнической судьбе гагаузского народа, хотя в вопросе происхождения гагаузского этноса точка еще не поставлена, сохраняется немало спорных вопросов^205. С точки зрения М.Н. Губогло, предками гагаузов выступали средневековые народы: половцы, узы, куманы и печенеги^206. Куманский след в этнической судьбе гагаузов подчеркивает Г. Атанасов^207. По мнению И.Ф. Грека и А.В. Шабашова, в этногенезе гагаузов были задействованы аспаруховы болгары (тюрки), часть которых не подверглась славянизации и осела в Добрудже, откуда с XVI в. начались миграции этого народа в тюркский Буджак^208.

В.А. Мошков уделяет подробное внимание описанию гендерных и семейных отношений в среде гагаузов. Так, описывая детские игры, он подчеркивает, что уже в возрасте 7–8 лет разнополые дети переставали играть вместе. «С этого же возраста девочке считается стыдно и неприлично играть с мальчиками. Если ее не удержат от этого вовремя старшие из ее родных, то пристыдит первый попавшийся прохожий»209. Причем автор отмечает, с одной стороны, значительно большую свободу самовыражения, свойственную мальчикам, и, самое главное, право на его проявление, а с другой – жесткую регламентацию игрового (и повседневного) поведения у девочек, девушек.

В традиционно-бытовой культуре гагаузов четко прослеживается традиционное мужское доминирование над женщиной. Показателен в этом смысле пример, приводимый этнографом и связанный с ситуацией, имевшей место у гагаузов во время трудных родов, – муж должен был вымыть руки, после чего эту воду давали выпить жене: «“Может быть, говорят гагаузы, жена когда-нибудь противилась в чем-нибудь мужу, и за это Бог покарал ее”. Чтобы смыть с себя этот “великий грех”, необходимо принести в нем публичное покаяние, необходимо доказать свое раскаяние глубочайшей покорностью»210.

Собственно, на протяжении всего жизненного цикла, описанного исследователем, – от детства до семейных отношений – культурой народа подчеркивалось традиционное подчинение женщины мужчине^211. Исследователь указывает на регулярную практику мужей и свекров применять физическую силу в отношении жен и невесток. Причем они не имели права жаловаться на подобное отношение, которое в традиционной культуре народа считалось нормой.

Одновременно с демонстративным подчеркиванием приниженного статуса женщины Мошков обратил внимание на одну, свойственную этому народу особенность: «…Вот еще какая разница от нашего великороссийского простонародья. Наш крестьянин, насколько мне приходилось наблюдать, никогда не сдерживается в разговоре, сколько бы женщин ни находилось в комнате. Самые циничные сказки и песни рассказываются и поются совершенно свободно в обществе женщин, девушек и детей, как будто бы их вовсе и не было. У гагаузов этого нет; ни один мужчина не позволит себе в обществе женщин и детей никаких нескромных разговоров. А если он хочет рассказать нескромную сказку, то прежде всего осмотрится во все стороны, нет ли женщины, или не может ли она услышать его из соседней комнаты»212.

Аналогичное поведение (как пишет Мошков, напоминающее нечто «библейское») относится к сложившейся у народа традиции не показываться сыновьям обнаженными перед отцами, равно как большим грехом и позором считалось показаться голому родителю перед мальчиками: «…B этом отношении мальчики почему-то совершенно приравниваются к женщинам»213. Возможно, подобная манера поведения представляла собой традиционную форму избегания.

Обращает на себя внимание подробное изложение автором особенностей семейной обрядности гагаузов и связанной с ней соционормативной культуры.

Из описания межпоколенных связей и иерархии взаимоотношений в семье и между родственниками становится видно, что у гагаузов получили распространение отцовские однолинейные и отцовские многолинейные семейные общины как проявление сложных форм семьи^214.

Как отмечал Мошков, «во главе всякой благоустроенной семьи непременно должен стоять какой-нибудь мужчина. Главой семейства считается дед с отцовской стороны. Если его нет в живых, то глава семейства – отец. А если и отец умер, то его заменяет старший брат. <…> Для сына обязательно вместе с женитьбой устраивать себе свой собственный дом. Но все это не мешает взрослым, женатым и отдельно живущим детям одного отца не только оказывать ему внешние признаки уважения, но подчиняться ему во всем, советоваться с ним, до весьма почтенного возраста чувствовать над собой власть отца даже в случае полной материальной от него независимости»215.

Материал, собранный В. Машковым, с сегодняшней научной точки зрения важен еще своей утраченной архаикой, которая представляет собой значимую составляющую культурной памяти народа и одновременно, под влиянием времени обращает внимание исследователей на утрату отдельных своих проявлений, действие которых осталось в прошлом^216.

Одним из подобных ушедших в прошлое проявлений выступает практика, зафиксированная ученым, – формировать круглоголовость у новорожденного^217, подход, свойственный широкой тюркской географии (и не только^218), речь идет о внимании к форме головы у новорожденного. Известно, что это практиковалось в традиционных культурах целого ряда тюркских народов^219.

Еще один пример архаики был зафиксирован исследователем в ходе изучения свадебной обрядности гагаузов: «окровавленное белье жениха и невесты не моют, а прячут и сохраняют в сундуках, потому что в нем впоследствии жених и невеста должны быть похоронены»220. Речь идет о белье после дефлорации.

Насыщенным архаикой можно назвать раздел, в котором В.А. Мошков рассматривает похоронно-поминальную обрядность изучаемого народа. Сравнение наработок автора с результатами исследований современных этнологов^221 свидетельствует о том, что многие элементы данного, наиболее архаичного комплекса из традиционно-культурного наследия, отличающегося своей консервативностью, остались в прошлом. И без помощи В. Мошкова могли быть полностью утрачены из научного оборота. К ним следует отнести, например, «бардовское» сочинительство жития умершего, которое заучивалось близкими и перепевалось из уст в уста долгое время после погребения И ПОМИНОК^222.

К огромному пласту народных знаний, практически стертых в памяти народа научно-техническим прогрессом, но сохранившихся благодаря труду Валентина Александровича. Это целый блок народных верований, затрагивающих дохристианские демонологические представления^223 (в том числе о великанах – девах и тепягёзах)224 и народное православие^225; сюда же можно отнести зафиксированные автором приметы, веру в сны; это знания в области народной медицины^226; воззрения из области зоологии^227 и др. И все-таки, как сын своего времени, несмотря на большую симпатию к гагаузскому народу, В.А. Мошков, разбираясь в их космогонических представлениях^228, использует в отношении него термин «нецивилизованный народ»229: «космографические и географические сведения у гагаузов, как у большинства современных нецивилизованных народов, представляются в виде смеси из осколков древних мифов, мифов позднейших и, наконец, обрывков современных сведений, подчерпнутых из школ»230.

Из самой цитаты становится видно, что исследователю известно наличие образовательных учреждений в среде гагаузов. Одновременно население Бессарабии в целом и гагаузы в частности выступали для русского ученого фронтирным пространством, причем такой территорией, которая на момент включения ее в состав России не обладала самостоятельным статусом. Напомним, что лишь 47 % земель, включенных в состав Российской империи, относились к Молдавскому княжеству, остальные 53 % входили в состав турецких райя и напрямую подчинялись османскому султану.

Кроме того, даже для ученых того времени гагаузы, равно как и молдаване, представляли собой своего рода экзотику и в их восприятии не очень отличались, например, от народов Севера или Сибири.

Малочисленность и длительные преследования сформировали у гагаузького народа сильную социализацию, которая отражалась на всех сторонах повседневной культуры. Многочисленные архаичные элементы культуры, канувшие в Лету, но зафиксированные ученым, перемежаются живучими народными представлениями о добре и зле, о нормах поведения. Обращает на себя внимание страх перед общественным мнением, в подробностях описанный автором на примерах его современников: «Общественное мнение является для них таким деспотом, таким страшилищем, перед которым трепещут не только люди бедные или среднего достатка, но даже деревенские богачи. В Бендерском уезде есть много богачей гагаузов, у которых состояние перевалило за сотню тысяч и которые между тем не могут расстаться с лаптями и онучами только из боязни общественного мнения»231.

Находясь в экспедиции в одном из гагаузских сел Комратского района, один из авторов данной книги столкнулся с аналогичным проявлениєм боязни общественного мнения. Оказавшись в гостях у зажиточного хозяина (как сейчас принято говорить – «сельского лидера»), члены экспедиции были суетливо приглашены хозяином в обширный погреб, чтобы люди не увидели, что он устроил застолье в рабочее время: «Потом разговоров не оберешься..!»232.

Важность исследования В.А. Мошкова приобретает дополнительный вес еще и потому, что он не просто фиксирует и передает тот или иной обряд или явление из народной жизни, а пытается дать им объяснение. Вот и в вопросе об общественном мнении исследователь попытался объяснить подобное поведение, обратив внимание на преследуемость гагаузов в Османской империи, но «если в оное время громы и молнии гагаузского общественного мнения были направлены на сохранение их обособленности в среде турок и чистоты их православной веры, то теперь они не имеют другого объекта, кроме новшеств последнего времени»233.

Важно отметить широту научного кругозора исследователя. Об этом свидетельствуют примечания к каждому из разделов книги. Там культура гагаузов сравнивается с традиционно-бытовыми особенностями проживающих по соседству болгар, молдаван, русинов, украинцев. Одновременно он проводит определенные параллели с русским и белорусским народами, с тюрками и с этническими сообществами Европы.

Исследования в области фольклористики и этнографии следуют об руку друг с другом. Лишний раз это продемонстрировал в своих изысканиях и русский генерал.

Именно В.А. Мошкову современные гагаузоведы^234 отдают пальму первенства в освещении гагаузского устного народного творчества религиозной направленности^235. Как подчеркнул в своем исследовании авторитетный фольклорист В.И. Сырф, «после В.А. Мошкова практически никто не занимался сбором и изучением гагаузских народных нарративов религиозного содержания, хотя они продолжали широко бытовать среди местного населения»236.

Имея прекрасное музыкальное образование, В.А. Мошков уделял серьезное внимание музыкальному наследию гагаузов, их танцевальной культуре.

Наряду с этим он выделял роль и значение музыкальной культуры в жизни народа: «При близком знакомстве с инструментальной музыкой гагаузов невольно приходишь к заключению, что этот народ очень музыкальный. Самое слово, употребляемое ими для обозначения мелодии, – “хава” – носит на себе какой-то поэтический оттенок, так как “хава” значит воздух»237. Одновременно автор не стесняется высказывать и свои критические комментарии, например, на предмет песенного исполнения. При этом становится совершенно понятно, что он высказывает только свою собственную точку зрения на этот предмет: «Слушая пение этого народа и ничего не зная об его способности к инструментальной музыке, можно подумать, что он самый бездарный в музыкальном отношении. Особенно заметно это, если побывать в гагаузской церкви и во время праздничного богослужения»238.

Столь скептическое отношение к песенной культуре народа тем не менее не помешало автору провести серьезную собирательскую работу, что позволило зафиксировать «образцы гагаузских сказок, песен, пословиц, поговорок и загадок по системе академика В.В. Радлова, который активно поддерживал этнографические штудии своего коллеги^239.

Исследователь охватил своим профессиональным вниманием целый спектр материальной культуры гагаузов: устройство усадьбы, традиционная народная кухня, одежда и ее изготовление, основные занятия (хлебопашество, огородничество, виноделие, садоводство и, наконец, скотоводство). В этом списке остается только назвать вспомогательные ремесла, к которым прибегали гагаузы.

* * *

Сегодня гагаузский народ воспитал целую плеяду исследователей-гагаузоведов, которые достойно несут знамя объективности в научном мире и в популяризации народной культуры, но такие личности, как В. А. Мошков, П.Е. Задерацкий, не принадлежавшие к этому малочисленному народу, но искренне ему симпатизировавшие и желавшие добра, внесли неоценимый вклад в сохранение культурного наследия этого народа, продемонстрировав человеколюбие и человечность, те качества, которые культивируют и сами гагаузы. «Значение слова, которым гагаузы обозначают понятие гостеприимства, не совсем соответствует нашему. Оно, если хотите, даже шире нашего. У нас дело идет о “госте”, т. е. о понятии частном, так как под гостем никто не понимает каждого человека, а у гагаузов гостеприимство называется “адамлык”, т. е. происходит от слова “адам” – человек в самом широком смысле этого слова, без различия его положения, национальности, языка, цвета кожи и т. д. В буквальном переводе на русский язык слова “адамлык” оно звучало бы чем-то вроде “человечности”», – подчеркнул в своем исследовании русский генерал, страстный исследователь-гагаузовед В.А. Мошков.

Генерал Мошков чрезвычайно многогранен в своем творчестве. Еще одна сторона его личности, обычно оставляемая «за кадром», – это, ни много ни мало, попытка разгадать ход закономерности исторического развития. Ему принадлежит концепция цикличности истории. Эту теорию он представил в своем труде «Исторические пророчества о будущем России»240, доведя свои предсказания до 2062 г.

Собственно, тема предсказаний не является предметом нашего анализа данных очерков. Но раз уж было упомянуто об этой стороне творчества В. А. Мошкова, думается, будет нелишне удовлетворить любопытство уважаемого читателя, представив картину современной России, рисуемую русским генералом: «Между 2000 годом и 2012 надо ожидать периода полной анархии, соответственной блаженной памяти “Смутному времени”, которым и закончится текущий исторический цикл.

Так как вслед за тем наступит Золотой век и его худшая половина, то настоящего подъема при нормальном течении общественной болезни не будет до 2062 г. Но если болезнь примет ненормальное течение, то подъем будет в течение около пятнадцати лет после 1977 г. Но не дай Бог такого несвоевременного подъема, потому что он предвещал бы нам почти сплошной упадок в течение всего следующего цикла, и, следовательно, России угрожала бы судьба древней Римской империи.

Участь, которая предстоит русскому народу в ближайшем будущем, конечно, печальна и при наших современных знаниях совершенно неустранима, а потому лучше бы было совершенно не знать ее»241.

* * *

После ухода в отставку В. А. Мошков продолжал заниматься наукой, проживая в Варшаве, откуда в силу политической нестабильности уехал в Болгарию. Его уход из жизни продолжает сохранять определенный ореол таинственности. В.А. Мошков ушел в вечность 19 ноября 1922 г., но в памяти благодарного гагаузского народа его труды продолжают жить.

В.А. Мошкова можно назвать примером феномена гагаузской пассионарности (по Л.Н. Гумилеву). Не будучи сам гагаузом, он выступил мощным мобилизатором и популяризатором гагаузской идентичности. Благодаря перу ученого о малочисленном народе, проживающем в Буджаке, узнали научные, а затем и широкие круги общественности. Не случайно столь трепетное отношение к этой личности сохраняется и сегодня, причем не только в сообществе исследователей, но и среди простых жителей Гагаузии^242.

Немецкие и швейцарские колонисты. Интерес к немецким поселенцам в научной литературе имеет свои взлеты и падения. Достаточно устойчиво он проявлялся в рассматриваемый период. Тогда, в XIX в. изучение освоения новоприобретенных территорий имело еще и важное прикладное значение. Впрочем, о трудах того времени мы еще поговорим далее.

В межвоенный период, когда Бессарабия находилась в составе королевской Румынии, интерес к теме немецких колонистов носил сдержанный характер. Информация о немцах, как о пришлом населении, встречается в трудах Н. Йорги^243, И. Нистора^244, которые рассматривали национальные меньшинства как пришлых на исконных румынских землях.

Советская Россия считала присоединение Бессарабии к Румынии аннексией, потому книги академика Л.С. Берга, вышедшие в 1918 и в 1923 гг., были направлены как раз на подчеркивание поликультурного состава населения Бессарабии, которое было сформировано в ходе исторических событий конца XVIII – начала XX в. В названных трудах Берга представлена квинтэссенция информации, накопленной в литературе указанного времени о немецких поселенцах.

Вместе с тем отношение к немецкому присутствию на указанных землях в советской литературе межвоенного периода не было ровным. По мере нагнетания противостояния перед Второй мировой войной в СССР появились работы, направленные на негативную риторику в отношении немецких колонистов^245. Приход национал-социалистов к власти в Германии еще больше дистанцировал восприятие немецких колонистов, которых стали воспринимать в качестве представителей пятой колонны фашистской Германии. Этот образ плотно закрепился в литературе советского времени. Трагизм ситуации заключается в том, что и советские, и германские власти относились к немецким колонистам с недоверием, что прослеживается в исторической судьбе последних^246.

Немецкая историография перед войной, наоборот, рассматривала переселенческие тенденции в качестве концепции «народной колонизации» Восточной Европы.

В Советской Молдавии немецкий вопрос рассматривался довольно односторонне. Внимание уделялось истории переселения, этнодемографическим процессам^247, на чем, собственно, изучение немецкого населения ограничивалось.

Всплеск интереса к теме немецкой колонизации возникает в годы перестройки и обретения союзными республиками независимости. В Молдове появляются публикации В. Пасата^248, П.М. Шорникова^249, защищается первая диссертация по немцам Бессарабии В. Киртоагэ^250.

В России выходят публикации В.М. Кабузана^251, С.В. Кретинина^252, С.В. Капустина^253, раскрывающие различные стороны исторической судьбы и культурного наследия немецких колонистов Бессарабии.

В Германии в 2012 г. появляется книга одной из потомков немецких колонистов – Уте Шмидт, с подробным анализом их жизни и быта^254. Безусловный интерес представляют труды В.Ф. Дизендорфа – выходца из среды немцев Поволжья, начавшего изучать историю своих соэтников в России, но позже эмигрировавшего в Германию^255.

Таким образом, в историографии, посвященной немецким колонистам, прослеживается определенная динамика, пиком которой можно обозначить современный интерес к проблеме.

* * *

Первая немецкая колония Тарутино была образована в Бессарабии в 1814 г. С 1815 по 1842 г. был основан ряд новых немецких поселений. В 1815 г. возникли три новых колонии – Красный, Малоярославец 1-й и Кульм; в 1816 г. – Старый Арциз, Бородино, Березино, Клястиц, Лейпциг, Бриенн, Кацбах, в 1822 г. – Сарата, в 1823 г. – Малоярославец 2-й и Фер-шампенуаз 2-й, в 1825 г. – Новый Арциз. Кроме того, были образованы такие села, как Гнаденталь (1830), Фриденсталь (1833), Денневиц (1834), Лихтеншталь (1835), Плоцк (1839), Гофнунгсталь (1842)256, Фершампенуаз 1-й, Париж^257.

В исторической памяти населения современного Приднестровья сохранились воспоминания о немецких поселенцах. Наиболее известны немецкие поселения Глюксталь (сегодня Глиное), Нейдорф (Карманово), Кассель (Великокомаровка), Бергдорф (Колосово), Гофнунгсталь. Всего в Приднестровье располагалось 41 немецкое поселение; в конце XIX в. в них насчитывалось около пяти тысяч жителей.

Историю заселения, освоения территории и проживания в XIX – начале XX в. можно поделить на ряд условных этапов:

1этап – с первой половины XIX в. до 1860-х гг. – период, характеризующийся эпизодической информацией о немцах в регионе.

II этап – 60–80 гг. XIX в. Это время характеризуется увеличением количества публикаций в 1860-е гг., что было связано с ростом числа иностранных переселенцев и в немалой степени объяснялось значительным экономическим прогрессом немецких колонистов.

В этот период немецкие поселенцы уже считаются неотъемлемой частью мультикультурного населения региона. Доказательство тому – ряд серьезных публикаций офицеров генерального штаба А.И. Защука, А.Ф. Риттиха и др.

Не будучи специально сосредоточенными на описании немецких колоний и их жителей, эти работы важны своей комплексностью, попыткой подчеркнуть поликультурный состав населения региона, с обращением внимания на его специфические особенности. Таким образом, немцам были приписаны такие традиционные качества, как точность, педантизм и определенная замкнутость, что полностью объясняется иностранным языком и иноконфессиональной средой немецких поселенцев, которые поначалу были особенно автономными в своем узкокультурном окружении. Одновременно подобные характеристики этнокультурных особенностей выходцев из Центральной Европы благоприятствовали сохранению определенных этнокультурных особенностей колонистов.

А.И. Защук, автор «Материалов по географии и военной статистике России, составленных по проекту Генштаба», «Военного обозрения Бессарабской области» и др., наиболее полно представил в своих трудах вопросы этнического зонирования немцев в Бессарабии и на прилегающих территориях, а также характеристику их материальной и духовной культуры.

Глубоким исследованием можно назвать публикацию 1875 г., автором которой является офицер Генерального штаба, член Русского географического общества А.Ф. Риттих. Это была своеобразная реакция военного ведомства на введение с 1874 г. в стране всеобщей воинской повинности. Современный исследователь В. Дизендорф, высоко оценивая данную публикацию, подчеркивает особое внимание автора, обусловленное спецификой ведомственных интересов к мужскому населению.

Бессарабия, будучи новой территорией, вошедшей в состав России, как уже успел убедиться читатель, вызывала интерес у различных военных и гражданских ведомств, в том числе статистической службы, которая в то время активно привлекала информацию из разных, порой еще не полностью оформившихся научных направлений, таких как демография, этнография и др.

Следует отметить работу А. Клауса «Наши колонии. Опыт и материалы по истории и статистике иностранной колонизации в России», опубликованную в 1869 г. В ней исследуются процессы переселения немцев в причерноморские степи. Эта книга сразу привлекла внимание многих ученых и способствовала изучению истории и жизни германских поселенцев^259. В других работах А. Клаус останавливается на освещении конфессиональных характеристик немецких поселенцев^260, организации их воспитания и образования^261.

Известный российский исследователь академик П.И. Кеппен описал места поселения и расселения немцев, их численность и традиционные занятия. Изучая Бессарабию в первой половине XIX в., он накопил богатый материал, собранный им во время непосредственных контактов с колонистами, а также из различных других источников. П. Кеппен опубликовал некоторые свои наблюдения, выводы и материалы, но большая часть документов осталась в научных архивах Санкт-Петербурга. В числе его трудов находится, в частности, знаменитый «Хронологический указатель материалов по истории иностранцев в Европейской России»262.

Более подробно о творчестве П. Кеппена и А. Клауса рассказывается в публикации А. Капустина, посвященной анализу работ исследователей немецкого происхождения по истории и культуре своих соотечественников – этнических немцев-колонистов^263.

Говоря о последних десятилетиях XIX в., нельзя не остановиться на историческом очерке Д.И. Багалея «Колонизация Новороссийского края и первые шаги его по пути культуры» (Киев, 1889), посвященном колонизации Новороссии. В нем целый раздел посвящен иностранным поселенцам, где немецкие поселенцы выделены отдельно, отличаясь от других, как подчеркивает автор, своей религиозной принадлежностью.

III этап охватывает 90-е гг. XIX в. и длится до 1918 г.: это этап обобщения накопленных знаний и появления специальных работ по истории и этнографии региона. Это было время формирования местных научных центров. Но вместе с тем, судя по работам начала XX в., видно, что этнография в российской науке по-прежнему рассматривалась как вспомогательная дисциплина^264.

Обращает на себя внимание характеристика немецкого населения региона, представленная в антологии «Бессарабец», в отдельном издании «Бессарабия» под редакцией П.А. Крушевана: «Немецкие поселенцы отличаются особым трудолюбием, терпением, честностью и аккуратностью. Они положительны, но вместе с тем робки и медлительны. Характер тихий, но упрямый и помнящий обиды. Строгие к самим себе, покорные общественным постановлениям и начальству, они стараются избегать столкновений с властями и, вообще, не сближаются с русскими.

Трудолюбивые работники, прекрасные агрономы и скотоводы, немцы живут чисто, опрятно, в довольстве, – многие даже в богатстве. Давнее переселение их на степи Буджака нисколько не изменило их патриархальных германских привычек конца XVIII века. В них нет широкой русской удали, способной все перенимать и ко всему применяться. Немец-поселенин редко заглядывает дальше межи своего участка и знает только себя да общество своего поселка. Ввиду этого, их умение и трудолюбие остаются при них и не прививаются к туземному населению»265.

Обращают на себя внимание комментарии В. Н. Бутовича к характеристике немецких поселенцев. «Немцы держатся крепко своего языка», – отмечает автор, – «по происхождению они все из Германии и громадное большинство лютеранского вероисповедания. Но есть между ними и швейцарцы, и целые колонии католического вероисповедания. Замечательно, что в некоторых колониях встречается много немцев с чисто славянскими фамилиями, как-то: Пиотровский, Якубовский, Павловский и др.; эти немцы, по местным преданиям, являются выходцами из нынешней провинции Восточной Пруссии, где, как известно, проживает много поляков (мазур) лютеранского вероисповедания, и на своей родине быстро онемечивающихся и в настоящее даже время»266.

В конце XIX в. – первых годах XX в. были опубликованы работы Д. Багалея^267, И. Сергеева^268, П. Ткачева^269, А. Фадеева^270, освещающие историю и культуру немцев в Южной России. В начале XX в. профессор Г. Писаревский, основываясь на архивных материалах, в своей работе «К истории иностранной колонизации в России в XVIII веке» провел обширные исследования, выявил причины и сам ход переселенческого движения, выделил этапы эмиграции немецкого населения в Россию, остановился на основании сельскохозяйственных колоний в регионе.

Немецкие колонисты за время хозяйствования в колониях Бессарабии содействовали развитию сельского хозяйства и ремесел. Многие их сельскохозяйственные навыки были заимствованы представителями других этносоциальных сообществ.

В каждой колонии немецких поселенцев была построена школа, которую посещали не только их дети, но и дети жителей соседних сел. И, тем не менее, иноконфессиональные ценности, использование немецкого языка, замкнутый образ жизни, не способствовали полной интеграции немецких поселенцев в жизнь края.

События развязавшейся Первой мировой войны еще больше дистанцировали немецких колонистов не только от иноэтнических соседей, к ним стали настороженно относиться и власти^271. Появились публикации, критикующие немцев России как внутреннего врага^272. Небезосновательно в годы растущей напряженности и войны судьба немцев России отчасти напоминает трагическую страницу в жизни еврейского населения: представители обоих народов были подвергнуты гонениям и погромам^273.

Следующий акт недоверия со стороны властей, уже советских, привел к репатриации немецких колонистов в 1940 г. Это, однако, страница другого хронологического периода.

Еврейская тема бессарабской повседневности в произведениях русских авторов

Евреи Бессарабии: краткие исторические сведения и экскурс в их изучение в советских и постсоветских источниках. К вопросу об изучении еврейского населения Бессарабии в XIX – начале XX в. Бессарабское еврейство в художественных жанрах XIX – начала XX в. Зарисовки традиционной жизни евреев на примере «Очерков Днестра» А.С. Афанасьева-Чужбинского. «Литературная экспедиция» А.С. Афанасьева-Чужбинского в Южную Россию. Традиционные занятия евреев Поднестровья в «Очерках Днестра». Образ еврея в этнографических зарисовках А.С. Афанасьева-Чужбинского. А.С. Афанасьев-Чужбинский о поднестровских еврейских местечках. Еврейский вопрос во взглядах князя СД. Урусова

Евреи Бессарабии: краткие исторические сведения и экскурс в их изучение в советских и постсоветских источниках. Первые еврейские поселенцы появились на молдавских землях в конце XIV–XV вв. Александр Добрый даровал евреям привилегии в торговле. Стабильное положение евреев в крае привело к миграции их соэтников из ряда европейских государств (Германии, Польши), где они были подвергнуты притеснениям. Несколько семей в XV в. переселилось из Испании, во время преследования евреев Фердинандом и его супругой Изабеллой^274. Однако было бы неверно утверждать, что евреи в Молдове постоянно находились в благоприятном положении. Средневековые нравы и религиозный фанатизм проявлялись и здесь. Так, В.С. Зеленчук, ссылаясь на Фр. Миклошича, обращает внимание на то, что в XVI в. ограничительные меры коснулись и молдавских евреев. Петр Хромой (Шкьопул) даже издал указ об их изгнании из страны, из-за конкуренции, которую они составляли молдавским торговцам скотом^275.

Уже в XVII в. евреи вновь обосновались в селениях Молдовы, прежде всего в городах. Но и в дальнейшем – в XVII, XVIII вв. – неоднократно наблюдаются преследования евреев и ограничение их в правах^276.

Непросто складывалась судьба евреев и в России. Еще в период правления Екатерины II, в 1791 г. императорским Указом была определена черта постоянной еврейской оседлости. Она просуществовала более века (перестала действовать со второй половины второго десятилетия XX в.). Вышеназванный документ определял территорию, где разрешалось проживать и вести торговлю лицам еврейской национальности.

Напомним, что черта оседлости определялась по факту второго раздела Речи Посполитой. Вошедшие в состав России ее восточные окраины, заселенные в том числе еврейским населением, подверглись регламенту проживания.

Со временем губернии, где разрешалось селиться лицам еврейского происхождения, стала напоминать латинскую букву «L», охватывая территории русской Польши, Литву и частично Витебскую губернию (совр. Латвия), Беларусь, Бессарабию и Новороссию.

Таким образом, в центральных губерниях России, а особенно в столице позволялось селиться лишь отдельным социальным категориям евреев: купцам первой гильдии, лицам с образованием – врачам, адвокатам, а также… проституткам. За длительное время существования черта оседлости получала определенные послабления, а затем ощущала новые регламентации. О ряде из них уважаемый читатель сможет узнать при ознакомлении с отдельными источниками XIX – начала XX в.

Одно время евреям не разрешалось селиться в сельской местности. Но тут необходима оговорка. В дальнейшем при переселении евреев в российские губернии стали формироваться еврейские колонии.

Когда Бессарабия оказалась в сфере влияния России, подобные колонии появились и в ней. При этом число выделяемых десятин земли для колонистов разного этнического положения варьировалось. Кроме того, над еврейскими колониями устанавливался жесткий административный контроль попечительства. Я. Пасек отмечал в своем исследовании: «Немцам и болгарам давали по 50–65 десятин на семью, позволяли самим выбирать участки. Евреям же давали по 30 десятин на семью, участки, часто самые негодные, “определялись начальством”. Немец-колонист получал землю независимо от числа душ в его семье, при этом ему предоставлялась полная свобода производства, ремесла, промысла и торговли. Еврейская же семья должна была иметь не менее шести душ мужского пола при трех работниках. Еврей-колонист был ограничен в праве на отлучку для заработков, в праве найма рабочих из христиан, без которых не обходился ни один хозяин-немец»277. Была еще одна особенность: еврейские колонисты в отличие от других не получали права на землю; подобная ситуация продолжалась вплоть до прекращения существования колоний в 1905 г.278

Несмотря на государственные ограничения, в Бессарабии с 1836 по 1853 г. было образовано 17 еврейских колоний. Уже в пореформенное время, в 1865 г. «было “высочайше утверждено” положение Комитета министров “О мерах к облегчению евреям перехода из земледельческого сословия в другие”. Оно распространялось на евреев-земледельцев, водворенных на землях в западных губерниях. 20 января 1867 г. “высочайше утвержденное” положение Комитета министров “О мерах к облегчению всем вообще евреям… перехода из земледельческого сословия в другие” распространило положение от 12 февраля 1865 г. на всех евреев-земледельцев вообще. Те, кто так и не сумел освоить крестьянский труд, получили возможность покинуть колонии на законных основаниях»279. Как убедится читатель, знакомясь с работами авторов XIX – начала XX в., этим не преминули воспользоваться многие.

В 1877 г. Попечительный комитет был упразднен. Его Еврейское отделение, которому были подчинены еврейские колонии Херсонской и Екатеринославской губерний, присоединили к Херсонско-Бессарабскому управлению государственными имуществами^280. А с 1 января 1905 г. еврейские колонии были и вовсе упразднены.

Еврейская тема в советский период в Молдавии практически не освещалась. В этом контексте можно назвать лишь труды В.М. Кабузана^281 и В.С. Зеленчука^282. Ситуация изменилась в начале 90-х гг. XX в., когда на волне указов президента о поддержке культур украинского, русского, еврейского населения республики^283 стали осуществляться конкретные шаги, направленные на содействие им. Еще раньше, с весны 1989 г. в МССР начали действовать общественные организации по поддержке еврейской культуры (аналогичные объединения формировали и представители других этносоциальных сообществ).

Под влиянием общей этноревитализационной эйфории произошли преобразования и в государственных учреждениях. При правительстве Республики Молдова создается Департамент (затем Бюро межэтнических отношений, а с 2018 г. – Агентство)284, а в системе АН Молдовы в феврале 1991 г. был создан Отдел по изучению национальных меньшинств, с 1 января 1993 г. преобразованный в Институт национальных меньшинств АНМ.

В структуру данного института были включены отделы с типовыми названиями «Отдел истории, языка и культуры…», а далее следовало название этноса или этнической группы, которую там изучали. Первоначально в институте были открыты отделы, изучающие украинское, русское, болгарское, гагаузское и еврейское население республики^285. В 90-е они представляли собой полноценные научные подразделения, в которых работали историки, этнологи, филологи и фольклористы.

Тогда в Отделе истории и культуры евреев работали И.Э. Левит (первый руководитель подразделения), С.А. Мадиевский, Л.Л. Полевой, Я.М. Копанский, сменивший Левита на руководящем посту после его отъезда за рубеж, К.Л. Жигня, И.В. Табак, М.Ш. Лемстер, несколько позже к коллективу присоединились З.Л. Столяр, Р.Я. Клейман, И.Э. Шихова и др. Первоначально для еврейского отдела, как его кратко именовали коллеги, была характерна положительная динамика в ходе расширения штатов^286 и соответственно в разрабатываемой научной проблематике. Результатом этого являлся выход в свет качественной научной продукции^287.

Но время шло, менялась коньюнктура. На смену молдонациональной эйфории пришла планомерная работа по румынизации населения, которая перманентно сталкивалась с сопротивлением промолдавских сил. Поскольку и у тех и у других имелось слабое представление о том, как вести себя с нацменьшинствами, то их лишь призывали изучать государственный язык. Что касается изучения их культур, то оно вообще отступало на задний план. Изменилось название института, он стал именоваться Институтом межэтнических исследований. Затем произошла очередная реформа АН Молдовы, и этот институт объединили еще с двумя – институтом археологии и институтом искусствоведения. Отделы при этом поредели и превратились в сектора и группы. Да, собственно, иначе и быть не могло. Полноценные структурные подразделения, состоявшие из десяти и более сотрудников, на момент написания данной книги насчитывают порой всего несколько человек. Подобная ситуация сложилась и с группой «Этнология евреев» (так называется научное подразделение в системе Института культурного наследия на момент написания книги). На сегодняшний день в ней работают всего четыре исследователя: В. Дамьян – руководитель группы, Ж. Кушнир, И. Шихова и Ю. Палихович. Часть его бывших сотрудников уехали из республики, другие ушли в мир иной, а некоторые просто поменяли место работы. Тем не менее за время своего существования еврейский сектор сделал немало^288. Увидели свет сотни статей и десятки монографий, проведены десятки научных конференций^289. Несмотря на сложности очередного витка реформирования академической науки, осложняемого пандемией, еврейское направление продолжает успешно реализовывать свою миссию.

Спектр исторических проблем, раскрытых в евреистике Молдовы, впечатляет, однако следует отметить, что тема освещения еврейского населения авторами XIX – начала XX в. в историографии представлена неполно. И это не потому, что неизвестны какие-либо источники, а вследствие весьма острых критических замечаний, которые для сохранения мирного сосуществования, особенно в период национальных бурлений, исследователи мудро предпочитали обходить.

Писать о еврейской этносоциальной общности наиболее сложно. Современное мироустройство сложилось таким образом, что любое некорректное высказывание в адрес любого народа – является поводом для обвинения в неполиткорректности и отсутствии толерантности^290.

Евреев столь долго и целенаправленно преследовали в разных странах, что к настоящему времени в мировом сообществе сложилась четкая установка – говорить о евреях хорошо, либо не говорить вообще, иначе прослывешь антисемитом. Сегодня, по сути, это практически приравнивается к фашистской принадлежности.

И здесь возникает вопрос о том, как представлять еврейское сообщество края, говоря о теме освещения русскими исследователями бессарабского населения XIX – начала XX в.: максимально объективно, как того требует историческая наука, или односторонне представляя только хорошие и положительные качества народа, о которых писали современники изучаемого времени? Понятно, что любой читающий эти строки сразу скажет, что нужно выбирать первое направление. Вместе с тем картина при этом будет несколько иной, и не те, которые захотели слышать объективную информацию, будут ее озвучивать…

Тема бессарабского еврейства требует вообще отдельной книги и не одной. Однако говорить, что данное направление получило достаточное развитие, не приходится. Было бы справедливо констатировать, что отношение к еврейскому населению в России всегда являлось отстраненнонастороженным. Причиной тому – масса факторов: религиозных, коньюнктурно-политических, экономических и, наконец, поколенческих. Да, ведь общество формировало и транслировало свои мировоззренческие взгляды на подрастающее поколение, а оно в свою очередь передавало усвоенные представления своим детям. Конечно, жизнь не стояла на месте, равно как не оставались неизменными и общественные взгляды. Но усвоенные гетеростереотипы надолго оставались в народных представлениях.

К вопросу об изучении еврейского населения Бессарабии в XIX – начале XX в. В данном разделе осуществлена попытка лишь очеркового взгляда на освещение еврейства Бессарабии пером русских авторов. Для полного исследования требуется отдельная работа. Но и в условиях ограниченного объема читатель сможет убедиться, что авторов рассматриваемого времени условно можно разделить на три категории: критично настроенных в отношении еврейства в крае и, соответственно, его симпатизантов (сразу отметим, что последних было меньше); в отдельную категорию следует вынести тех, кто пытался смотреть на проблему как бы отстраненно, нейтрализуя за сухими комментариями все, что посчитали нужным не озвучить.

Напомним, что пишущих о Бессарабии и ее населении, особенно в первой половине XIX в., было не так уж много, поэтому немудрено, что при характеристике отдельных народов читатель зачастую сталкивается с одними и теми же фамилиями.

У одного из первых бытописателей края – П. Свиньина как раз сохранились заметки о происхождении евреев в Бессарабии: «Жиды здесь двух родов. Одни польские или немецкие, наводнившие, по изгнании их из Испании, Польшу и Германию, говорящие по-немецки, а другие выходцы из Турции и Крыма, говорящие по-турецки; они друг к другу питают непримиримую вражду; польские ненавидят турецких как самаритян, а сии польских, как суеверных лицемеров и обманщиков. И действительно, турецкие жиды – караимами называемые, гораздо честнее, совестнее и опрятнее других; польские жиды суть самые вредные граждане, по всем отношениям – обмануть христианина считают они не грехом, но торжеством их веры. Сюда, равно как в Молдавию и Валахию, вошли они и поселились большею частию со времени занятия сих земель российскими войсками. И теперь в Валахии и Молдавии строго за ними присматривают и не допускают ни к каким важным делам, между тем как в Бессарабии они участвуют не только во всех откупах, но берут в посессии деревни. Их можно положить во всей Бессарабии до пяти тысяч семейств»291.

Наблюдения П. Свиньина достаточно точны. По сведениям В. Зеленчука караимы представляли собой потомков тюркских племен. Они мигрировали из Бессарабии в основной своей массе к концу XIX в. Что касается евреев-талмудистов (раввинистов), то именно они прибыли из европейских стран, небольшая же часть евреев называлась «спаниолы» – вероятно, в связи с тем, что они мигрировали из Испании. Вот они говорили на турецком языке и на диалекте испанского^292.

Мы уже отмечали значение художественной литературы не только как транслятора определенной информации, но и как своего рода «волшебного фонаря», изображающего емкие образы персонажей, переносимые на бумагу где-то на основе наблюдений, а где-то – исходя из фантазии пишущего.

В этом контексте небезынтересно проследить за впечатлениями А. Вельтмана, посетившего Кишинев в пушкинскую пору: «В некоторых домах еще светилось: я чувствовал, что пахло жидами. – Фактора! – Фактора? Фактора?293 – раздалось со всех сторон. Во всех домах распахнулись двери, и вдруг какая-то магическая сила осыпала меня жидами. – Фактора вам? в трактир вам надобно? – Да! – К Исаевне, ваше благородие! лучше нет заездного дома во всем Кишиневе. – К Голде, в.б.! – кричала другая толпа. – Куда ближе, к Голде или к Исаевне, все равно! – К Исаевне ближе! – Не верьте им! к Голде ближе! Неправда, неправда! – раздавалось с левой стороны… – Ступай налево!.. – Направо! – кричали другие.

– Вот Исаевна!

– Вот Голда!

– Где же? – Вот направо! – Не слушайте их, вот налево!

Наконец с обеих сторон в один голос раздалось: здесь! вот направо! вот налево! – и я увидел, что левую пристяжную жиды тянут в вороты налево, а правую пристяжную в вороты направо, из чего я и заключил тотчас, что Исаевна и Голда обитают одна против другой. Но толстая жидовка слева предупредила толстую жидовку справа ласковым приглашением нива (так в тексте. – Прим. авт.) в комнату, и я вступил во владение Исаевны. Вещи внесли. Жиды рассеялись, как туман. На улице опять ничего не стало слышно, кроме еврейского испарения»294.

Хотелось бы сразу подчеркнуть, что в первой половине XIX в. название евреев «жидами» редко, но еще встречалось, как наследие более раннего времени. А еще в XVIII столетии этот термин использовался в русском законодательстве^295. Это древнее русское народное название еврея. Свое происхождение оно берет от лат. «judaeus». Причем подобное наименование получило распространение не только в России, но и в ряде славянских государств^296: Болгарии, Сербии, Чехии, Речи Посполитой (позже – Польше).

Причем отрицательную коннотацию слово «жид» обрело не сразу. В «Еврейском словаре. Брокгауза и Эфрона» можно прочитать следующее пояснение на этот счет: «Ж., как презрительное название, – более позднего происхождения; оно возникло, когда, вместе со средневековой религиозной письменностью в Московскую и Южную Русь проникло представление о еврее как о коварном, низком существе. <…> В русской прогрессивной печати название Ж. исчезает, начиная с воцарения Александра II, и когда в 1861 г. малороссийский журнал “Основа” стал употреблять название Ж., это вызвало в печати и обществе глубокое негодование; по этому поводу редакция выступила с ответом, объяснив, что Ж. в народном украинском представлении не имеет общего с бранным термином Ж.»297. Таким образом, в южнорусских губерниях этот термин еще можно было встретить в отдельных публикациях на протяжении XIX в.

Приведенный фрагмент из «Странника» Вельтмана подчеркивает несколько сторон, на которые хотелось бы обратить внимание: при чтении произведения сразу ощущается некая надменность приехавшего из столицы автора в отношении любых местных жителей, это особенно касается простолюдинов, в том числе и евреев. Одновременно художественный взгляд писателя уловил важный штрих народного портрета. Речь идет о коллективизме, чем, собственно, всегда отличались еврейские поселенцы, стремящиеся держаться вместе в условиях иноэтничного окружения.

В нескольких фрагментах писатель обращает внимание на активную форму торговли, когда продавцы буквально навязывали покупателю товар, при этом не конфликтуя друг с другом: «Но вот направо и налево – лавки и магазины, наполненные изделиями Турции и Австрии. Штемпели Вены и Лейпцига, Стамбула, Измира ручаются за дешевизну и доброту.

Не довольствуясь тем, что необходимость и желание перевести деньги наполняют лавки и магазины покупщиками, сидельцы ловят вас на улице, уговаривают, влекут насильно в лавку, соблазняют дешевизной, уступкой, и, прежде нежели вы решились купить то, на что взглянули, товар уже отмеряй, взвешен, отрезан, завернут и всунут вам в руки – что же остается вам делать? – платить.

После этого верьте вышеозначенной аксиоме! Кто больше жида уверяет, что товар его ganz fain (самый лучший (идиш))? А вы принимаете все за чистые деньги.

К проезжающим мимо лавок – то же жестокое внимание, то же насильственное угождение (выделено А.Ф. Вельтманом. – Прим. авт.).

Не успели еще усталые лошади мои сделать нескольких шагов между длинными строями лавок, и уже потомки Израиля обсыпали мою бричку и набросали в нее всего, что по догадливости своей они считали нужным мне продать. Что было мне делать? Лошади мои, как будто подкупленные жидами, стали, и я должен был выслушать цену товаров: Батист, батист! – кричал рыжий еврей, – ganz gut, fain! (самый хороший, лучший! (идиш)), восемь червонцев за штуку! – Голландское полотно! – кричал другой, с витыми пейсами. – Ăch! fiinf Dukaten Stuck (Эх, пять дукатов за кусок! (идиш).)! Сукно Sedan, пятнадцать левов локоть. Шаль! бур-де-суа! четыре червонца! кэртс ди вист ку карикатурь (визитные карточки с карикатурами! (молд.))! опту-спре-зечи лей! кумпара, кумпара, боер (восемнадцать лей! купи купи, господин! (молд.))! Kausen Sie, kausen Sie, mein lieber Herr (Купите, купите, дорогой господин! (идиш))!

– Саракуди-мини (Бедный я! (молд.))!»298.

В другом своем фрагменте «Стнанника» Вельтман обращает внимание на гармонию еврейского языка: «Акустика, или физика, жидовского наречия поразила меня. Есть что-то в произношении оригинальное, и в подражании может быть выражено только посредством какого-нибудь инструмента. <…> Это очень любопытно для каждого любителя приятных звуков или мелодии выражений, особенно издаваемых устами милых женщин; но это особенная статья, которая должна быть помещена в главе о гармонии Вселенной и о хоре гениев, когда они возносят на небо праведную душу»299.

Еврейское окружение и специфика поведения произвели на писателя столь сильное впечатление, что его персонажу (а он излагает все от первого лица) приснился даже сон, в котором он, в дороге, попал в такую житейскую ситуацию, где все персонажи были еврейского происхождения, разговаривая с ним на своем языке^300.

Вельтман, безусловно яркий писатель, его талант не вызывает сомнения, но творчество свое он ориентировал на понимающего, образованного читателя. Это был писатель не для всех, во многом опережавший свое время, мастерски использовавший стиль гротеска. Отчасти поэтому его не все и понимали. Его за это и хвалил^301, и критиковал В.Г. Белинский^302. Но при этом этнографические зарисовки А.Ф. Вельтмана своей образностью помогают ощутить ту самую народную специфику, которую столь старательно пытаются рассмотреть профессиональные этнологи.

Обстоятельные и довольно критические замечания о Бессарабии оставил в 1823 г. Филипп Филиппович Вигель. Евреи в его описании подаются в нелицеприятном виде. Правда, еще современники отмечали эту критичность Вигеля, «граничащую с черносотенностью»303.

Критикуя в «Записках о Бессарабии» сложившуюся в крае систему управления, Ф.Ф. Вигель отметил в разделе, посвященном работе уголовного суда: «Так как нет здесь ни одного уголовного дела, в котором бы евреи не имели более или менее участия, и они находятся под особенным покровительством председателя уголовного суда (г. Курика. – Прим. авт.), то говоря о сем суде, нет, кажется, приличнее места описать влияние сего многочисленного и вредного народа на участь жителей Бессарабии»304.

Вигель попытался объяснить причину притока евреев из Польши, объяснив это любовью председателя уголовного суда к иудейке. «Когда старый греховодник предался всесильной страсти, сердца иудейские оживились надеждою; в старой его жидовке увидели они прекрасную Эсфирь, защитницу и подпору Израиля, и тогда, внимая молве о ее могуществе, беднейшие из них тысячами кинулись сюда из Польши. Все они прибегнули к Курику, а он, будучи тогда в тесной связи с молдаванскими дворянами, крещеными жидами, сблизил их и всеми силами способствовал их водворению; во множестве появились тогда и здешние жиды, дотоле скрывавшиеся во мраке»305.

Автор сравнивает молдаван и евреев, подчеркивая сильное давление и эксплуатацию простого населения со стороны последних: «Прежде всего занимались они мелочной торговлей и исправляли некоторые ремесла, но тут начали вступать в подряды и откупа, брать на посессию имения помещиков и стали грабить и притеснять жителей. Бедные молдаване, в течение столетий попираемые, умели сохранить однако же чувство человеческого достоинства: повинуясь всем, не позволяли повелевать собою жидам…

Размножение и обогащение их в Бессарабии настоящая зараза; к тому же надобно знать, что простые молдаване едва ли не самый непорочный народ в мире; посреди рабства сберегли они необыкновенную чистоту нравов; невзирая на худые примеры, не знают воровства, не любят пить, смирны, но упрямы как волы, ими пасомые; верность супругов и целомудрие дев почитаются самыми обыкновенными добродетелями; обольщенную наказывают, но жалеют о ней, а обольстителя преследуют до гроба, и не было примера, чтобы простой мужик продал честь жены своей или дочери. Посреди сих почтенных поселян да представят себе жидов, работающих беспрестанно, чтобы развратить их, и да пожалеют о их участи!»306.

Как сумел убедиться читатель, Вигелю свойственны определенные крайности в суждениях, так один народ у него выглядит непорочным и даже не пьющим (это молдаване), а другой выступает в качестве своего рода язвы на шее простолюдинов.

Учитывая то, что торговля в городах и местечках Бессарабии находилась в основном в руках евреев, это накладывало отпечаток на ее местную специфику. В связи с религиозными запретами еврейские лавки по субботам были закрыты, зато в воскресные дни в Бессарабии был «большой торг». Такой расклад приводил к тому, что христиане в воскресенье вместо церкви шли на базар, «и через то храмы христианские пустеют»307, – отмечал Вигель. Далее он повествует о том, что в вопрос вмешался преосвященный Гавриил, на момент написания книги Вигеля уже покойный. Интересен своей толерантностью исход дела: «Мнение его (Гавриила. – Прим. авт.) поступило на рассмотрение в Верховный Совет, в котором тогда владычествовал Курик; он долго не хотел согласиться и сделал сие только с условием, чтобы по субботам и христианские лавки были заперты».

Надо полагать, что информация подобного рода, появлявшаяся в столице империи, косвенно подстегнула очередные реформы в Бессарабии в 1828 г.

Небезынтересно остановиться на впечатлениях русского писателя и географа Игнатия Павловича Яковенко, вошедшего в историю благодаря своей книге «Нынешнее состояние турецких княжеств Молдавии и Валахии и Российской Бессарабской области» (1828).

Описывая и сравнивая турецкие (Дунайские) княжества и Бессарабию, автор приходит к выводу о том, что прав и возможностей у евреев в Бессарабии было гораздо больше, нежели у их соэтников в указанных княжествах. При этом автор явно не симпатизировал данному народу: «Упражнения пребывающих в Валахии евреев суть те же самые, как в России и других местах; одни из них занимаются торговлей, а другие некоторыми ремеслами. Но от содержания корчемных домов удалены»308. И продолжая мысль, пишет: «Совсем почти и сельские жители Валахии предохранены от тех бессовестных обманов, коими столь много разоряются земледельцы, жительствующие в Бессарабии, Польше и даже в России»309.

Ситуация в Бессарабии была вполне объяснима. Новые российские власти на момент написания книги И. Яковенко только завершили первый круг обустройства края, одной из главных задач была следующая – наполнить край людьми и начать его интеграцию в общероссийское пространство. В связи с этим в тот период существовала масса дополнительных свобод для местных жителей, власти закрывали глаза на нарушение целого ряда законов и т. п.

В 1848 г. в Бессарабию прибыл чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел, известный публицист, поэт и общественный деятель Иван Сергеевич Аксаков. Он выполнял секретное поручение своего начальника – графа Л.А. Перовского в деле изучения сектантского движения. Будучи компетентным специалистом в раскольничьем вопросе, он оставил подробную записку о его состоянии в крае. В ней, по ходу изложения вопроса, Аксаков дал характеристику и бессарабскому еврейству, отмечая, в частности, что надзор за населением и его учет продолжали оставаться в Бессарабии серьезной проблемой: «Евреи, которых льготы, дарованные Бессарабии, заставляли приписываться туда в огромном количестве, из которых немалая часть существует под именами давно умерших и множество проживает неизвестно где, без всяких письменных видов, замедляют успех составления им переписи и чрезвычайно затрудняют надзор местной полиции. Из причисленных к одному Кишиневскому еврейскому обществу 362 семейства пребывают вне города, в местах неизвестных, без паспортов и без уплаты податей, падающих огромною недоимкою на их оседлых сообщественников»310.

Ограничительные меры, принимаемые правительством даже в черте еврейской оседлости, вынуждали еврейство выживать, порой пускаясь на разного рода ухищрения и нарушения спускаемых сверху законов.

Многочисленные наблюдения, касающиеся еврейского населения, встречаются и в трудах офицеров Генерального штаба.

Так, Н.М. Дараган, говоря о населенных пунктах Бессарабии, подчеркивает значительный процент еврейского населения, обустроившегося в городах и местечках края к середине XIX в.: «Бричаны, местечко Хотинского уезда, в 50 верстах от г. Хотина, на прямом сообщении Хотина с Бельцами и Атаками (против Могилева), и Атак с Липканами и Новоселицею. Бричаны есть одно из важнейших местечек Хотинского уезда, по величине своей и торговой деятельности, чему в особенности способствует центральное его положение в уезде. <…> С удалением евреев на 25-верстную дистанцию от границы, многие из них должны перейти на жительство в Бричаны^311.

<… > Оргеев, уездный город на р. Реут, в 41 версте от Кишинева. Жителей 4309 челов. обоего пола, <…> евреев 1842. Следовательно, евреи составляют почти половину всего народонаселения^312.

<…> Сороки, уездный город при Днестре (принадлежит помещику) расположен в глубокой долине, в которую спуск весьма труден. Жителей 3259 челов. обоего пола; в том числе 2030 евреев^313.

<…> Теленешты, местечко Оргеевского уезда, в 40 верстах от г. Бельц. Жителей 2490 челов. обоего пола, <…> евреев 1499^314.

<…> Фалешты, местечко Бельцкого уезда, на почтовой дороге между г. Бельцами и м. Скулянами; жителей 2279 челов. обоего пола, из которых 1326 челов. евреев^315.

<…> Хотин, уездный город на правом берегу Днестра, в 420 верстах от Кишинева и 23-х от Каменца-Подольского. Жителей 11916 обоего пола <…> евреев 6795. <…> Все продукты в Хотине дешевле, нежели в других городах Бессарабии»316.

Автор указывал на сильное влияние евреев в Бессарабии, особенно в северной и средней ее частях: «Они имеют в своих руках капиталы, а, следовательно, почти всю промышленную деятельность края»317. Отмечая широкое занятие ростовщичеством среди «низшего класса народа», автор одновременно подчеркивал: влияние евреев является настолько значительным «для движения всех отраслей промышленности, что до сих пор нельзя привести в совершенное исполнение даже указа об удалении евреев на 25-верстную дистанцию от границы, изданного в видах надежнейшего таможенного охранения границы государства»318.

Исследователь края обратил внимание на опыт создания шести еврейских колоний, о которых уже говорилось выше, в Оргеевском и Ясском уездах, «в которых считается до 3000 душ обоего пола. Колонии эти процветают; но каждая деревня кроме землепашцев наполнена непременно множеством мастеровых и мелких продавцов»319. Тем самым автор подчеркивал этническую торгово-промышленную жилку евреев.

Характеризуя религиозную ситуацию в Бессарабии, Н.М. Дараган сообщал, что после господствующей православной религии «в области находится более всего евреев, а из христианских вероисповеданий лютеран»320.

Сведения Дарагана дополняют наблюдения другого офицера Генштаба – генерала Александра Иосифовича Защука. Автор явно не симпатизировал еврейскому населению края, но одновременно отдавал должное их умению вести дела. Как и Дараган, Защук подчеркивал, что практически вся экономика края была сосредоточена в руках евреев: «Торговая деятельность, повторяем, исключительно в руках евреев, а потому и самые выгодные места не могут похвалиться цветущим состоянием, не говоря уже о нынешней красоте и благоустройстве таких городов и местечек, о чем евреи мало заботятся. А между тем берега Днестра довольно густо населены»321.

Автор отмечал, что «капиталы, показываемые купцами, особенно евреями, в руках которых почти вся внутренняя и большая часть внешней торговли Бессарабии, далеко не соответствуют действительным капиталам, находящимся у них в обращении; ибо из купцов 3-й гильдии, весьма многие, начав торговлю с самым малым капиталом, приобретают кредит, а другие, особенно евреи, бывшие доверенными поставщиками и подрядчиками на армию в течение последней войны, приобрели огромные барыши и значительные капиталы, но не желая тратить деньги на записывание в высшие гильдии, производят торг на прежнем основании»322.

Автор указал на еще несколько местных особенностей решения экономических вопросов, где еврейское население играло не последнюю роль. Во-первых, это была широко распространенная среди лиц еврейского происхождения система брать в посессию имения: «Для избежания различных хлопот по хозяйству, многие помещики отдают свои земли в посессию, стараясь получить с имения хоть меньший, но уже верный доход, без различных хлопот. Некоторые посессоры, а также и многие помещики, в свою очередь, отдают от себя (под своим именем), по частям или целиком, имение в аренду какому-нибудь аферисту-греку, преимущественно же еврею, и тот уже, действуя именем посессора или под видом помещичьего приказчика, знает, как справляться с царанами и с земскими властями»323.

Во-вторых, у автора речь шла о широко распространенной у местных евреев практики брать на содержание почтовые станции, которые, по его словам, «за весьма немногими исключениями, содержатся евреями (при этом автор подчеркивает, что евреям по закону не дозволяется содержать почту или корчму, а также брать в посессию заселенные земли. – Прим. авт.) или берутся ими в аренду от лица, который считается почтоссодержателем. Содержание станции составляет для еврея промысел второстепенный; станция – это его стратегический пункт, где он сначала устраивает колонию из кое-как слепленных мазанок, где поселяет свой род и дополняет его приказчиками, подприказчиками, разными мастеровыми, частию безпаспортными и проч.; вместе с тем, он старается завладеть в окрестностях несколькими корчмами или взять по соседству в посессию имение под чужим именем и, с помощью одуревающих мастик (бессарабская водка, приправленная анисом), знакомится с нравами, обычаями и состоянием окрестных земледельцев, которых вскоре делает своими рабами. Зимою, когда эти простолюдины бедны и нуждаются в деньгах при взносе податей, еврей дает им взаймы, с условием уплатить будущим урожаем хлеба, табаку, вина, приплодом скота, одним словом, всем, чем земледелец бывает богат летом и осенью и чем он платит еврею за рубли – десятками рублей. Не дай Бог земледельцу воспротивиться в отдаче всего насчитанного и требуемого евреем: пропадет и последнее, скудное имущество и сам бедный семьянин пострадает лично. В руках евреев вся коммерческая деятельность Бессарабии»324.

В данном случае авторы не берутся комментировать цитированное явление, это скорее можно отнести к своего рода отпечатку времени и региональной специфике.

В-третьих, А. Защук обратил внимание на еще одну любопытную особенность достаточно длительного «пополнения» региональной экономики. Речь шла о контрабанде как источнике дохода определенных слоев населения. По словам Защука (которые в последующем времени подтвердят другие авторы) подобной деятельностью наиболее часто занимались лица еврейского происхождения: «Контрабандою занимаются преимущественно и почти исключительно евреи. Первый приют контрабандных товаров находится в ближайших пограничных селениях, особенно в местечках, населенных евреями-промышленниками: Новоселице, Липканах, Скулянах и Татар-Бунаре». Чтобы представить себе масштабы бессарабской контрабандной деятельности, достаточно представить комментарии А. Защука: «Все товары – из Новоселицы и частью из Липкан направляются в город Хотин, далее на Каменец-Подольский, Житомир и Бердичев; другая часть контрабанды, преимущественно шелковые материи и ситцы, перевозимые по линии от Липкан до Скулян, направляются в местечко Фалешты и г. Бельцы. Контрабанда юго-западной границы Бессарабии направляется в Кишинев, а южной границы – на Аккерман»325. В своей «Этнографии Бессарабской области» А.И. Защук писал: «Города Хотин, Бельцы, местечки: Новоселица, Липканы, Скуляны и Фалешты населены целиком обществами еврейских контрабандистов, укрывателей беглых и разного рода преступников». Завершая свою мысль, он подводил итог: «Много еще надобно времени и изменений в нашей администрации, чтобы улучшить понятия и быт еврейского простонародья»326.

В связи с превалированием украинского населения в Новороссийском крае, региональная специфика согласно традиции приписывала ему занятие извозом. Но говоря о Бессарабии, А. Защук подчеркнул, что этим в немалой степени занимались евреи и русские. При этом он отметил, что «наем извозчиков не так выгоден, как наем воловых подвод, потому что извозчики должны покупать овес и сено, но зато они идут не по одному пути, определенному направлением самой промышленности, а по всем направлениям и, кроме того, во всякое время года»327.

Таким образом, в заслугу А.И. Защука следует отнести его комментарии относительно традиционных занятий евреев изучаемого периода. На начало 60-х гг. XIX в. он назвал следующее количество евреев, проживавших в крае, – 78 751 чел.328.

В другой своей работе, уже упоминавшейся ранее, – «Этнография Бессарабской области» – А.И. Защук относит евреев края к числу колонистов, наряду с болгарами, немцами и др. Ссылаясь на П.П. Свиньина, он указывает количество проживавших на территории Бессарабии евреев – 5000 чел.329. Эту же цифру использует и В.С. Зеленчук^330, но при этом ссылается на Защука, а не на Свиньина. Отталкиваясь от переходящей из публикации в публикацию одной и той же цифры, допустимо предположить, что примерно такое число жителей еврейского происхождения и находилось в Бессарабии в первые годы после присоединения к России.

На начало 60-х гг. XIX в. он называет 13 еврейских колоний^331, хотя по данным современных источников в период 1836–1853 гг. было создано 17 подобных поселений. В них насчитывалось 10 859 чел., что составляло 12,5 % населения, которое занималось фермерством^332. В сложившемся отношении к евреям в немалой степени были виновны российские власти того времени, которые проявляли непоследовательную политику в отношении к еврейству, с одной стороны, усматривая в нем потенциал для укрепления окраинных территорий, с другой – периодически впадая в «запретительство и ограничения», усматривая в евреях инакомыслие и неблагонадежность, связанные с иноконфессиональ-ностью^333. Ограничительные законы выходили на протяжении второй половины XIX в. – в 1869, 1878, 1882, 1886, 1891 гг. Как помнит читатель, завершилась эта политика трагедией Кишиневского погрома 1903 г. Но, возвращаясь к колониальной странице бессарабского еврейства, следует отметить опять же вину властей, которые, с одной стороны, создали колонии и способствовали переселению в них евреев, с другой – запретили «Временными правилами» евреям селиться в сельской местности^334, а еще ранее – в приграничной полосе, что лишь способствовало коррупционным схемам и многочисленным нарушениям.

Автор обращает внимание на сильное социальное расслоение в среде местного еврейства, выделяя высокообразованную элиту: «Довольно указать, что в числе 20 медиков, состоящих в штате медицинских чиновников области, половина из евреев, а из 10 вольнопрактикующих врачей 2 из евреев. С другой же стороны, самая большая часть еврейского населения области, составляющая еврейскую чернь, еще пропитана старыми предрассудками»335.

Что касается устройства самих еврейских колоний, то Защук отзывается о них неудовлетворительно, подчеркивая отсутствие у евреев-колонистов склонности к физическому труду, распространение «мелких промыслов и мастерства», проживание большинства колонистов в городах^336.

Коль речь зашла об офицерах Генерального штаба, нельзя не остановиться на уже цитированной работе А. Шмидта. Важно обратить внимание на то, что Шмидт в описании Херсонщины (напомним, что часть ее территории составляли современные земли молдавского Приднестровья), старался придерживаться непредвзятого взгляда на изучаемую действительность. Подобный подход он пытался реализовать, исходя из патриотических соображений, «потому что истинный патриот должен, прежде всего, позаботиться об искоренении тех начал, которые ни в каком случае не могут составить чести его нации»337. Вспомним, однако, что те, кто шел на еврейские погромы, тоже не преминули именовать себя «патриотами». Поэтому к данному термину, когда речь идет о межэтнических отношениях, следует подходить осторожно.

Далее А. Шмидт продолжил свои рассуждения: «Между тем стоит только заговорить о евреях, и особенно об экономическом значении их существования, относительно прочего населения, как самая ожесточенная, не знающая границ полемика силится нам нередко доказать, что противно общим человеческим началам и вопросу придают такой оборот, как будто пишут против евреев, посягают на их человечность и пр. Я говорю здесь о евреях, точно так же, как о малороссиянах, молдаванах и пр., и говорю о тех данных, которые представляет это племя, говорю о том месте, которое оно занимает в общественной жизни края. Потому, повторяю, что я смотрю на евреев, как на всякое другое племя, входящее в состав человечества, столь склонного даже свои хорошие инстинкты обращать в отрицательную сторону, когда обстоятельства тому содействуют»338.

Как уже отмечалось, автор в тексте пытался сохранить непредвзятость при характеристике еврейского сообщества, в чем можно убедиться ниже, ознакомившись с его рассуждениями. При этом обращает на себя внимание определенный субъективизм, свойственный исследователю своего времени.

Еврейское население в интерпретации Шмидта предстает в качестве эксплуататора простонародья. По его утверждению, этому в немалой мере способствовал непонятный для других язык. Автор приводит слова старика-крестьянина: «Коли б евреям запретили при народи говорыть по жидовски, то они бы так не обдували нашего брата». Автор задается, как представляется, наивным вопросом: «почему евреи, заменившие свой родной язык испорченным немецким, не могут усвоить местное наречие»339.

Ну, начнем с того, что евреи прекрасно владели всеми местными наречиями того большинства, среди которого они проживали. Насчет «испорченного немецкого», о котором пишет А. Шмидт, тоже необходимо сделать пояснение. Евреи Бессарабии и Левобережья Днестра в повседневности общались друг с другом на народном языке – идиш, который относится к германской языковой группе и получил распространение в Центральной и Восточной Европе в X–XIV вв. В основу данного языка легли заимствования из современного немецкого языка, а ранее из средневерхненемецких диалектов и древнеарамейского языка. Поэтому, отдавая дань наблюдательности А. Шмидта, следует признать, что в данном вопросе он до конца не разобрался. Возможно, сказалась определенная предвзятость, сформированная общими тенденциями предубежденного отношения к евреям в описываемое время.

Отсюда, кстати, ошибочное утверждение А. Шмидта о массовой безграмотности евреев, что считалось в их среде «религиозным отступничеством», которое якобы поощрялось раввинами^340. В тот период в еврейской среде были распространены основы религиозного образования, что способствовало укреплению этноконфессиональной идентичности народа, его сплочению в иноэтничном окружении.

Констатируя, что в 1840 г. в губернии были учреждены губернские комитеты из местных раввинов для обсуждения средств и путей к достижению образования среди соэтников, что способствовало «устройству еврейских училищ», автор выступает против их распространения. Он пишет: «Открытие народных школ, общих для всех жителей губернии, представляется вернейшим средством для достижения единства. Различные религиозные верования препятствуют гражданскому единству только в государствах необразованных. Евреи вполне постигают пользу образованности, открывающей им еще обширнейшее поприще деятельности <…>, проведя несколько лет на одной школьной скамье, молодые люди перестали бы смотреть друг на друга сквозь призму предрассудков, накопившихся в течение веков, и можно было бы надеяться, что это обстоятельство послужит сближению и общественных их интересов»341.

Автор обращает внимание на то, что в финансовых операциях с простолюдинами евреи предпочитали натуральный обмен, именуемый «гандлеванием»: «Это относится, конечно, до мелких торговцев, а не больших капиталистов, оборот которых принимает другой вид»342. Поясняя подобный подход, Шмидт утверждает, что «этот расчет бывает почти всегда верен, потому что еврей, имея дело с простолюдином, всегда сумеет этим способом купить товар дешевле, чем за деньги; этот торговый способ известен здесь под именем гандлевания»343.

В конце 50-х гг. XIX в. на страницах «Одесского вестника» выходит работа К.Х. (вероятно, Ханацкого) под названием «Статьи из Сорок». В ней встречается следующий пассаж: «Еврей для молдавана – субъект необходимый. Все, что для него нужно, сподручно, он отыщет у еврея. Где в аренде лес – там непременно еврей; где есть пустопорожнее место для выпаса – там еврей; везде кстати и некстати прилепится еврей. Волей-неволей, а к жипун (так величают молдаваны еврея) нужно прибегнуть»344.

Наряду с ипостасью исследователя Шмидт предстает и как чиновник, который в качестве улучшения ситуации в экономической и межэтнической коммуникации к лучшему подчеркивает: «Когда еврей гандлюет, он живет на счет чужого труда, на счет чужих слабостей, и в общей сложности деятельность его вредна для той среды, которую он избрал своим поприщем. Еврей, торговец вполне полезное лицо в составе общества, как двигатель торговли и как конкурент, но только до тех пор, пока не найдет возможности обратить свои занятия в столь заманчивую не для одних евреев монополию. Впрочем, Херсонская губерния обеспечена от развития в ней слишком обширных и многосторонних монополий и большею частью именно вследствие конкуренции евреев»345.

Еще одной стороной, способствующей обогащению части еврейства, с одновременным распространением безнравственности является, как отмечали и другие современники автора, их способствование распространению пьянства: «Они, кроме распространения пьянства, на котором основано благосостояние большей части из них, для привлечения сборища нанимают нередко музыку. Под эту музыку танцуют все, и веселье принимает часто характер самой безнравственной оргии, свидетелями и даже участниками которой бывают дети»346.

«Торговая предусмотрительность евреев изумительна, – отмечал Шмидт, – они предугадывают торговые запросы и нужду потребителей часто прежде, чем эти сами ее сознают, а все правительственные распоряжения знают прежде, чем кто-либо другой, в особенности с тех пор, как им разрешено жить в столицах»347.

Автор даже допускает такое утверждение, что крестьяне там живут привольно, где нет евреев^348. Отсюда, вероятно, его попытка предложить властям рассеять концентрацию еврейского населения: «Мы полагаем, что правительство скорее достигло бы своей цели уравнением прав евреев во всей империи. Через это уничтожилось бы несоразмерное накопление их в некоторых частях империи»349.

В работе уделяется внимание устройству еврейских домов, описанию традиционной пищи, одежды. Последняя, по словам автора, перестала иметь свое изначально обязательное значение, и торговые евреи городов стали носить практически ту же одежду, что и мещане^350.

Писавший о евреях в середине XIX в. А.А. Скальковский заметил: «Край Новороссийский – это обетованная земля евреев. После западных губерний, где число их доходит до Уб части всего народонаселения и составляет всю массу городских жителей, только Новороссийские губернии и Бессарабия представляют им покойное, а главное, весьма прибыльное убежище»351.

Он также указал на формирование еврейских селхозколоний еще с конца XVIII столетия, подчеркнув, что в сельском хозяйстве в Новороссии трудилось 11 911 чел., в 15 колониях^352.

В книге Скальковского подчеркивается стремление евреев дать детям образование. «Кроме обыкновенных и доселе бесполезных духовных еврейских школ, – писал он, – мы имеем два главных еврейских училища в Одессе и Кишиневе, для обоего пола детей, где они учатся и весьма охотно: русскому языку и литературе, истории, географии, языкам и проч., делая удивительные успехи. Многие даже посещают гимназию и лицей, что уже составляет самую высокую степень гражданского нашего воспитания»353.

А.А. Скальковский является также автором отдельной работы «Еврейские колонии на Юге России в 1880 г.» (1881).

Характеризуя справочный сборник «Бессарабия» под редакцией Павла Александровича Крушевана (его еще в ряде публикаций называют одним из зачинщиков еврейских погромов в Кишиневе в 1903 и 1905 гг. 354), хотелось бы привести слова П.Д. Драганова, автора алфавитно-библиотечного указателя «Bessarabiana», в котором он отметил, что «многие главы этого весьма полезного сборника составлены несамостоятельно (почти исключительно по книгам А.И. Защука, ставшим уже библиографической редкостью^355, причем нередко повторяются совершенно устарелые сведения и ошибочные суждения)»356.

Так, в характеристике евреев края вновь подчеркивается, что «племя это <…> составляет в Бессарабии важную часть населения» по численности и «по тому, что вся местная торговля находится в его руках»357. Далее в кратком очерке идет повествование о том, как плохо ухожены поля еврейских колоний (16 из которых перечисляются списком) и отмечается, что евреи, в основном проживают в городах края^358.

Собственно, если бы не отрицательное реноме Крушевана, мы бы даже не стали включать данное произведение в очерковый анализ.

В качестве исследователя, на творческом наследии которого хотелось бы еще остановиться, следует назвать крупного ученого с широким кругозором – Льва Семеновича Берга, автора многочисленных трудов, в том числе энциклопедической монографии «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство» (Петроград: Огни, 1918).

В ней автор, как и его предшественник А. Защук, подробно останавливается на вопросе истории освоения края различными этносоциальными группами, проживающими в нем.

Говоря о евреях, Л. Берг подчеркивает, что в основной своей массе они селятся в городах: «В Кишиневе около 60 тысяч евреев. <…> Из городов больше всего евреев в Бельцах, Сороках и Оргееве (в каждом около 60 %)»359.

Впрочем, города Бессарабии, особенно Кишинев, в силу нахождения там областных и губернских властей, все больше испытывал русскокуль-турное влияние. Исследователи И. Думиника и А. Ройтман, ссылаясь на труд Шт. Чобану, приводят его наблюдение о том, что к началу XX в. «бессарабские города полностью чужды румынской душе, торговый и индустриальный Кишинев, состоящий из конгломерата национальностей, таких как евреи, армяне, болгары, греки и русские и др., не имеет точной этнографической физиономии. Через эти национальности прошлась русская культура, тем самым оторвав их от своей национальной культуры»360.

Говоря о еврейском жилище, автор сообщает интересные факты, сегодня уже забытые. По словам исследователя, устройство жилища евреев не отличается от окружающего населения^361. Тем не менее отдельные отличия, прежде всего касающиеся религиозных воззрений, имели место и были отмечены ученым. Так, на восточной стороне дома под стеклом помещали лист бумаги с текстами из Библии, с эмблемой щита Давида (два перекрещенных треугольника), с изображением львов, столбов и корон – для указания, куда повернуться лицом во время молитвы. К косякам дверей «прибивались жестяные и кожаные трубочки, в которые вкладывались пергаментные листы с текстами из Библии о единстве Божьем (мезисе), как это предписывается Пятикнижием. На праздник кущей, справляемый в память странствования по пустыне, устраивают на дворе временные небольшие сараи из досок (сикке), крытые камышом; у более же состоятельных один из постоянных сараев во дворе делается с отъемной крышей, которую во время праздника кущей снимают, заменяя камышом. Внутри этого помещения в течение праздника принимают пищу»362.

Объем не позволяет в подробностях остановиться на других трудах исследуемого периода, в которых освещается еврейское местечко. Для этого необходима специальная работа. Тем не менее, из сказанного становится видно, что источники XIX – начала XX в. содержат богатый и малоизученный материал по теме исследования. Источники, рассматриваемые в данной работе, следует разделить на труды специальных комиссий и ведомств (например, офицеров Генштаба России); произведения писателей того времени; наработки энциклопедистов, имеющих возможность обобщать и представлять данные на новом качественном уровне.

Последующие изыскания, безусловно, увеличат круг исследуемых источников.

Бессарабское еврейство в художественных жанрах XIX – начала XX в. Уважаемый читатель уже имел возможность ознакомиться с описанием культуры молдаван, украинцев в художественных произведениях авторов XIX в. В данном разделе мы попытались показать роль художественного слова в описании бессарабского еврейства.

Первую его часть мы посвятили отражению описания бессарабских евреев в «Очерках Днестра» А.С. Афанасьева-Чужбинского. Уже подчеркивалась мысль о том, что беллетристический жанр, в котором были написаны эти очерки, наиболее приближен к описанию действительности, увиденной автором во время путешествия по Днестру.

Вторая часть представляет краткое знакомство с творчеством яркого российского политического деятеля начала XX в., – губернатора Бессарабской области князя С.Д. Урусова. Здесь содержится анализ другого литературного жанра – мемуаров. Это еще одно безбрежное поле для современной историографии этнографической науки XIX в.

Мы уже не раз ссылались на ограничения объемом публикации, поэтому решили остановиться на презентации только двух, на наш взгляд, ярких и многогранных авторов конца XIX – начала XX в.

Было бы ошибкой считать, что лишь они одни достойны быть представленными в данном разделе. Однако вышеуказанные причины вынуждают нас идти на эти ограничительные меры.

Зарисовки традиционной жизни евреев на примере «Очерков Днестра» А.С. Афанасьева-Чужбинского»363

«Литературная экспедиция» А.С. Афанасьева-Чужбинского в Южную Россию. К 50-м гг. XIX столетия этнография в Российской империи обретает черты самостоятельной научной дисциплины. В то время этнографическая наука зачастую затрагивала в одном описании множество тем и направлений, которые в настоящее время изучаются в отдельных этнопсихологических, этносоциологических, этнолингвистических и собственно этнографических работах. В то время этнографические методы исследований только разрабатывались и оттачивались. В частности, одним из признаков, характеризующих становление науки, стали первые этнографические экспедиционные исследования.

В качестве примера можно привести так называемую «Литературную экспедицию»364.

В 1856 г. Правительством Российской империи был основан специальный комитет для изучения морей и речных артерий государства, проведения топографических исследований и описания положения и быта исследуемых побережий. В состав данного комитета вошли писатели А.Ф. Писемский, А.Н. Островский, М.Л. Михайлов и многие другие, среди которых был и Александр Степанович Афанасьев, известный под псевдонимом Чужбинский.

Родился А.С. Афанасьев-Чужбинский в 1817 г. в Лубянском уезде Полтавской губернии. Учился в Нежинском лицее. После продолжительной военной службы ушел в отставку и занялся редакционной, писательской и краеведческой деятельностью^365. Был активным членом РГО и Комиссии для описания губерний Киевского учебного округа^366. По заданию вышеуказанного комитета он исследовал бассейны рек Днепра и Днестра. В результате появилось двухтомное произведение А.С. Афанасьева-Чужбинского «Поездка в Южную Россию»: «Очерки Днепра», т. 1; «Очерки Днестра», т. 2. (СПб., 1861), которое, наряду с трудами других литераторов, принимавших участие в данном проекте (С.В. Максимова, Г.П. Данилевского, А.Н. Островского и др.), произвело сильное впечатление на русское образованное общество как вкладом в науку, так и (а может, даже сильнее) самим замыслом – привлечь литературные силы к той работе, которую обычно выполняли чиновники и военные. Это был один из маячков новой эпохи либерализации^367.

После окончания экспедиционной работы Афанасьев-Чужбинский вернулся в Петербург, где занимался в основном литературой и журналистской деятельностью. В последние годы своей жизни он работал смотрителем Петропавловского музея. Умер в Петербурге 6 сентября 1875 г.

Книга Афанасьева-Чужбинского «Очерки Днестра» представляет собой путевые записки, подготовленные отточенным писательским пером. В ней прослеживается определенная схема – автор интересуется жизнью и бытом Поднестровья. Потому картина поднестровской жизни выглядит у А. Афанасьева-Чужбинского многоликой, освещающей разные стороны жизни и быта полиэтничного населения региона. Критический подход профессионального этнографа может справедливо обратить внимание на некоторую поверхностность и бессистемность в освещении автором увиденного. Но, с другой стороны, мы встречаемся с эмоционально насыщенным текстом, наполненным живыми впечатлениями автора.

В одной из работ мы уже обращали внимание читателя на важность изучения литературного наследия, отметив, что именно очерковый жанр наиболее ярко освещает этнографические элементы^368. Безусловно, писатель более субъективен, нежели исследователь-этнограф, но вот что тонко подметил автор «Поездки в Южную Россию»: «Для чиновника не существует этнографии, и от этого сословия менее, нежели от другого, можно ожидать точных сведений о крае, даже числовых данных. Чиновник считает обязанностью держать себя на неприступной высоте, и весьма многие из них в разговоре с простолюдином употребляют одни лишь ругательства»369.

Сам А.С. Афанасьев-Чужбинский, говоря о своем труде, признавался, «что преимущественно жил я по правому бессарабскому берегу, а левый, или подольский, и херсонский посещал по временам, рассчитывал пожить подольше и там в свою очередь, но вскоре был отозван для исполнения другой обязанности»370.

Говоря о произведении данного автора, необходимо подчеркнуть, что он не задавался целью выделить какой-либо этнос в своем описании, которое также насыщено информацией о руснаках, русских старообрядцах, представителях других этнических сообществ, проживавших в Поднестровье. Не обошел своим вниманием он и евреев.

Еврейское население, представленное в «Очерках Днестра» Афанасьева-Чужбинского, гармонично вписывается в целостную картину поднестровской повседневности.

Напомним, что евреи в Поднестровье стали массово расселяться еще в Средневековье^371. В XVI в. их число особенно увеличилось за счет их притока из Польши и Германии^372. В XIX в., когда земли Бессарабии и Поднестровья находились уже в составе Российской империи, названная территория вошла в полосу так называемой «черты оседлости» (полное название – черта постоянной еврейской оседлости)373. Этот факт послужил дополнительным аргументом для концентрации еврейского населения в регионе.

Традиционные занятия евреев Поднестровья в «Очерках Днестра». Литературный талант писателя и острый глаз путешественника-этнографа позволили А.С. Афанасьеву-Чужбинскому сделать многочисленные меткие зарисовки повседневной народной жизни.

Он обратил внимание на то, что в России «торговля и промышленность вошли в плоть и кровь этого племени <…>, где ему не представляется другой деятельности»374.

Вот, например, как выглядит в его описании еврейская лавка: «В лавках, по большей части, сидят женщины и девушки и усердно запрашивают. По предметам, выставленным и вывешенным для показа, трудно предполагать в лавке что-нибудь особенное, но стоит вам спросить, например, тонкого полотна, изящных кружев, самой щегольской шелковой материи, английского фаянса – вас подхватят, поведут, и перед вами целые груды дорогих товаров. Разумеется, с вас запросят чудовищную цену, но, если вы знакомы с местностью и вам нужно купить, хладнокровно поторговавшись, вы можете приобрести желаемое за весьма сходную цену»375.

Говоря о торгующих в лавках женщинах-еврейках, он отметил их особое умение показать товар лицом. «Сидите вы, положим, в лавочке, где среди разного хлама нашлось несколько штук дорогого полотна, торгуя которое, вы изъявили желание приобрести хорошие чашки; через две-три минуты является откуда-то еврейка и расставляет перед вами посуду. Заикнулись вы о галстуках – какая-нибудь хорошенькая продовица явилась уже с целыми коробами французских и английских произведений. И все они показывают, примеряют вам товар. Божатся, уверяют в своем бескорыстии, лепечут между собою, и в то же время хозяйка лавки зазывает нового прохожего или приезжее семейство»376. Не обошел автор своим вниманием и торговцев-мужчин. «Мужчин-евреев тоже довольно сидит в лавках, но они как-то больше группируются где-нибудь на улице и ведут оживленные разговоры, которые, когда я познакомился с бытом города, не казались мне уже странными. Мало ли о чем им толковать между собою: в лавках могут посидеть жены и дети, а у них важнее интересы и более важная торговля, потому что в Хотин поминутно приезжают евреи из окрестности»377. Вместе с тем важно подчеркнуть, что, бывая в других местечках Поднестровья, Афанасьев-Чужбинский имел возможность видеть активную торговлю, осуществляемую мужчиной-евреем, который выступал в качестве зазывалы и продавца, в то время как его юная дочь дежурила в лавке^378.

Еще одним занятием, распространенным среди еврейства Поднестровья, была аренда переправ и перевозка грузов и пассажиров с берега на берег. Характеризуя этот род деятельности евреев, автор отмечает царящие в крае вседозволенность и злоупотребления: «Больно видеть их проделки с простонародьем, и становится непостижимым – как на большой почтовой дороге произвол откупщика может доходить до подобных размеров. Еврей, снявший переправу, рассчитывающий на большие барыши и неизвестно на что уповающий, употребляет все способы не только выдрать последний грош у крестьянина, но заставляет последнего терять иногда несколько часов времени, – и все это совершенно безнаказанно. Попробуйте пожаловаться на такого господина! Во-первых, кому вы пожалуетесь на берегу? А, во-вторых, решитесь ли вы остаться лишние сутки в городе для принесения своей жалобы? Но крестьянину это и физически невозможно по многим обстоятельствам»379. При этом А. Афанасьев-Чужбинский метко отмечает, что в данной проблеме «главную роль играет не еврейская раса (термин, часто, как в данном случае, ошибочно использовавшийся в литературе XIX в. – Прим. авт.), а просто неизлечимые откупщичьи наклонности, которые готовы обуять каждого, кто прикоснулся бы к откупу и поотведал его сладости в каких бы то ни было формах. Мне кажется, посадить на переправе не только бессарабского еврея, но и какого-нибудь мужа с бритой физиономией, постящегося даже по средам и пятницам, – и тот не преминет извлечь, что можно, и притеснить безголосую и беззащитную ЛИЧНОСТЬ»380.

Говоря о речных промыслах, Афанасьев-Чужбинский констатировал еще одно занятие, которое контролировали евреи, – это сплав леса по Днестру^381.

Подчеркивая исполнительность евреев, автор остановил внимание на описании еще одного вида традиционных еврейских занятий: «Во всяком случае большинство читателей не знает, что такое фактор, особенно в западных губерниях, в торговом городе. Это существо (необходимо напомнить, что многие выражения, использовавшиеся в XIX столетии, сейчас имеют несколько иное значение. – Прим. авт.), всегда готовое к вашим услугам, нечто вроде хозяйского приказчика, хотя и не связанного с первым отношениями, обыкновенно существующими между этими обоими классами. Когда бы Вы ни спросили – он готов, редко бывает, что дожидаетесь несколько минут, а по большей части во всякое время дня и ночи он является с улыбкой и ожидает приказания. Какое ни изобрели бы вы поручение, фактор выполнит его, знает подноготную в городе, даже в окрестности, расскажет чью угодно биографию, передаст новейшие сплетни, все отыщет, обделает. <…> иной мишурис содержит большое семейство, и все это на счет приезжающих. Но спросите вы, разве он получает порядочное вознаграждение за свои хлопоты? Весьма небольшое: злот или двухгривенный – все, чего может ожидать фактор»382.

Помимо вышеназванных занятий, евреи были традиционно известны, в том числе и в Поднестровье, в качестве искусных мастеровых. Ниже, знакомясь с текстом, читатель будет иметь возможность прочесть зарисовки автора и комментарии к ним о евреях-мастеровых, которых он не просто представил в виде скупого описания, а через диалоги и отражение деталей быта сумел перенести колорит и своеобразие образа еврея-ремесленника.

Уже в «русское» время, в частности, на границе с Австрией, одной из статей доходов была контрабанда. «Собственно в больших размерах контрабанда идет в Бессарабию по сухой границе и через Прут или по границе Подольской губернии, следуя по двум направлениям: через Хотин, где большие ее склады, и через местечко Бричаны, откуда уже развозится внутри империи. Занимаются этим делом преимущественно евреи»383, пишет Афанасьев-Чужбинский.

В Хотине, по замечанию писателя, контрабандой занимались евреи и русские раскольники^384. Одной из распространенных статей этого подпольного бизнеса был кантонский чай. Этнограф сам побывал в образе контрабандиста, упросив своего знакомого еврея Янкеля показать ему, как осуществляется этот тайный бизнес^385.

Путешествуя по Днестровским населенным пунктам, автор даже выявил определенную специфику в контрабандном нелегальном бизнесе. Например, описывая ситуацию в Могилеве, он констатировал, что она лишена той таинственности, «какая соблюдается в Хотине и Каменце». «Фуры проходят прямо, сваливают товар, если он сюда адресован, или едут дальше по назначению отправителя. Не употребляется никаких предосторожностей»386. Причину подобных различий в поведении дает в определенном смысле сам автор, высказав мысль о том, что Могилев относился уже к «внутренним городам империи»387.

А.С. Афанасьев-Чужбинский побывал и в одной из еврейских колоний – в местечке Калюс. Говоря о занятиях колонистов, автор констатировал, что «земледелие у них в плохом состоянии, а развиты промышленность, мелочная торговля и разные спекуляции, чему служат подспорьем близлежащие местечки, наполненные евреями. Мужчин почти никогда нет в колонии, за исключением дней, когда ожидают ревизора и когда съезжаются, чтобы показать свою земледельческую деятельность. Заблаговременно у окрестных царан добывают они себе и скот, и орудия напрокат, чтобы блеснуть перед начальством. Поля их, конечно, обработаны, но чужими руками и в чужую пользу, потому что еврею необходимо представлять свой участок возделанным. Тогда, говорят, – я, к сожалению, не видел этих смотров – колония представляет довольно оживленный вид и колонисты выходят в поле, где и занимают на некоторое время роль земледельцев. С отъездом ревизора, не успел еще след простыть, запрягаются еврейские тележки и колонисты исчезают на продолжительное время, кто куда попало»388.

Автор приводит слова одного разоткровенничавшегося колониста, который поначалу принял писателя за ревизора:

«– Правду сказать, еврей не может быть хорошим хлебопашцем… Мы больше народ мастеровой, торговый. Может быть, вам что-нибудь требуется из товаров?»389. Далее осматривая колонию, писатель еще раз подчеркнул: «Действительно поля обрабатывались, но, как я уже сказал выше, труд этот принадлежал царанам, и только один старичок показывал мне с гордостью на продукты, добытые собственными руками. Но и у этого старика был небольшой склад товаров, с которыми он выезжал на ярмарки и базары»390.

Данные наблюдения вступают в некоторое противоречие с исследованием современного автора Е. Брика, который, изучая еврейские колонии, констатировал их серьезную и разностороннюю развитость, в том числе и в сельскохозяйственном плане^391. Этот результат, в то же время, не исключал привлечения дополнительной рабочей силы.

Разносторонность занятий евреев подтверждает достаточно аргументированная работа М.Е. Земцова «Еврейские крестьяне», которая вышла на рубеже XIX – начала XX в. В ней, в частности, говорится о том, что в обществе «благодаря многим условиям, а главным образом, благодаря существованию черты еврейской оседлости, для всех, живущих вне этой черты, создается иллюзия, что все евреи исключительно торговцы»392. При этом автор подчеркивает, что «еврейская масса поставляет рабочую силу, чуть ли не для всех существующих профессий. Не говоря уже о массе ремесленников всех видов, евреи идут в фабричные рабочие, извозчики, носильщики, дровосеки, пильщики и даже на отхожие сельскохозяйственные промыслы. Занимаются также евреи вполне самостоятельно и земледелием. Существование в России евреев-земледельцев, или, другими словами, доподлинных евреев-крестьян, многим покажется чистым откровением: так мало осведомлены у нас в вопросах, по которым между тем имеются твердо установившиеся и широко распространенные взгляды»393.

Посетив еврейскую колонию, Афанасьев-Чужбинский обратил внимание на то, что она располагалась над самым Днестром и состояла из белых домиков с кирпичными трубами, и некоторые из этих строений находились за оградой. Автора удивило отсутствие взрослых на улице и наличие большого количества играющих детей возле домов. Он также подчеркнул «необыкновенную плодовитость евреев»394.

Описывая бессарабских евреев Сорок, автор вместе с тем отметил, что «есть, впрочем, евреи, которые покупают все, что подвертывается под руку, особенно не усвоившие еще специальной торговли, но почувствовавшие силы и возможность нажить копейку»395. Он приводит подровные описания поведения евреев на базаре, демонстрируя опыт включенного наблюдения и навыки опытного путешественника-этнографа^396.

Образ еврея в этнографических зарисовках А.С. Афанасьева-Чужбинского. Читатель начинает знакомиться с евреями буквально с первой главы книги. Прежде всего исследователь останавливается на описании их традиционных занятий. Такие зарисовки встречаются как в описаниях бессарабского прошлого, когда в Хотине стоял гарнизон турок, так и середины XIX в. – времени сбора материала для книги.

Отношение к евреям было весьма неоднозначным как в период турецкого господства, так и в «русское» время. Вот как описывает автор контроль над еврейской торговлей со стороны турок: «Чуть зашел кто-нибудь в еврейскую лавку, а уж турок и подстерегает у выхода покупателя. Узнав, что и сколько куплено, турок идет в турецкую лавку и перевешивает товар: если отпущено как следует, еврея не трогают, но если покупатель обвешен, еврея берут, налагают пеню, или, смотря по обстоятельствам, бьют по пятам, но за второй поступок ведут на виселицу»397.

Традиционные занятия торговлей и ростовщичеством сформировали тенденциозно-односторонний образ бессарабского еврея, который можно встретить в дореволюционной литературе и под влияние которого попал Александр Степанович. «Это чистая язва для простодушного и кроткого населения. Сколько ни проехал я губерний для изучения крестьянского быта, сколько ни описывал местностей, я не высказывал этого мнения. Значит, я говорю так не из нетерпимости – качества, которым, слава Богу, не обладаю, – не из каких-либо личных побуждений, но не могу скрыть истины. <…> Проживают евреи в деревнях под разными видами и предлогами. Иной имеет оседлость, другой держит на аренде имение, разумеется, частным образом и обдирает народ, третий берет на откуп дижму, т. е. десятину с продуктов, которую крестьяне обязаны доставлять владельцу, четвертый арендует мельницу, пятый закупает сады, и все они, кроме специального занятия, предаются более специальному ростовщичеству»398. Вместе с тем писатель констатировал: «Справедливость, однако же, требует сказать, что одни только евреи сообщают краю торговое движение, а без них был бы решительный застой. Теперь крестьянин, по крайней мере, имеет верный сбыт, хотя и за весьма небольшую цену»399. Следует напомнить, что проживавшие в полосе оседлости евреи находились в свою очередь на особом счету у властей. Стремление выжить выработало в их среде умение приспосабливаться^400.

Общаясь с евреями, автор обратил внимание на их взгляд на простонародье, который, по его словам, «принадлежит и большинству наших спекулянтов всех наций, даже тем, которые во всеуслышание проповедуют филантропию»401. Один из собеседников писателя заявил ему следующее:

«– Мужик никому пользы не приносит, ни торговцу, ни ремесленнику: у него все свое, домашнее, он покупает только необходимое. Деньги в его руках все равно, что умерли. Заплатил мужик подати и прячет деньги в сундуках или зарывает в землю. У него не вытащить ни копейки. Не будь откупа, всем пришлось бы плохо.

– Т. е. откупщикам? – сказал я.

– Нет, позвольте! в каждом, даже небольшом, откупе есть свои служащие, притом сколько чиновников пользуется и даровой водкой, и постоянным жалованьем… А мужик – дурак: у него надо вытаскивать деньги для оборота»402.

Останавливаясь на характеристике деятельности, в частности, бессарабских евреев, автор отмечал, что евреи в молдавских деревнях выступали «как люди, эксплуатирующие народ всевозможными способами и находящиеся в потворстве, которым обеспечивают их многие власти, смотрящие на свою обязанность с практической точки зрения»403.

Приведенные примеры лишний раз подтверждают, что, демонстрируя свою непредвзятость, А.С. Афанасьев-Чужбинский остается человеком своего времени, весьма односторонне демонстрирующим взгляды и позиции изучаемого народа.

Ему, старающемуся придерживаться консервативного либерализма, присуща общеславянофильская черта – забота о необходимости народного просвещения, которая, по мнению писателя, должна была все изменить к лучшему: «Не буду говорить касательно помещиков, потому что не доводилось слышать, но евреи получают порядочные барыши, смотря по тому – раньше или позже отбирают свою десятину. Говорят, положительно запрещено законом еврею распоряжаться крестьянским обязательным трудом, но в Бессарабии сплошь и рядом племя это получает различные льготы и открыто пользуется непозволительными привилегиями. Я далек от какой бы то ни было нетерпимости и искренно желаю еврейскому племени гражданской полноправности; но бессарабские евреи не должны входить в расчет, пока не коснется их сколько-нибудь цивилизация, пока они не перестанут жить на счет бедного земледельца вопиющими неправдами…»404.

В другом описании автор обращает внимание на неутомимую предпринимательскую хватку, присущую евреям-коммерсантам. Представляя торговые приемы одного из сынов Израиля, продающего товар на базаре, Афанасьев-Чужбинский сумел передать колорит и коммерческий дух своего героя^405.

Еще одной чертой, присущей евреям, на которую обратил внимание писатель, было умение находить общий язык со всеми народами, проживающими по соседству. Описывая ярмарку в Сокирянах, Александр Степанович писал: «Говор смешанных наречий приятно действовал на мой слух, и нельзя было не удивляться способности евреев, разговаривавших на трех языках (в данном случае речь идет о молдавском, «руснацком» – украинском и русском. – Прим. авт.) так же свободно, как на своем собственном»406. Вообще быстрое привыкание к языковой среде отличает торговые народы, которые больше и быстрее земледельцев вступали в контакт с иноэтничным компонентом.

Слушая рассказ одного из жителей Ушицы на ярмарке об историях с заговариванием змей у украинцев и тараканов у старообрядцев, писатель зафиксировал информацию о том, что старообрядцы давали пришлым иноверцам специальную посуду. При этом несколько участников разговора подчеркнули, что подобного рода посуда есть и у евреев^407.

Если сведения о «поганой посуде» среди старообрядцев подтверждаются значительным количеством источников^408 и экспедиционными материалами одного из авторов данной книги (В.П. Степанова), то информации, подтверждающей наличие в еврейской традиционной культуре Бессарабии посуды для иноверцев в иных источниках встречено не было, что заставляет усомниться в объективности подобного утверждения. У евреев была раздельная посуда для мясных и молочных блюд, но никак не для иноверцев.

Тем не менее одним из наиболее мощных идентификаторов в традиционном обществе изучаемого региона выступала религиозная принадлежность и сопутствующие ей представления о своих и чужих.

Разница в религиозных представлениях не только способствовала отдалению православных и иудеев, но и накладывала своеобразный отпечаток на культуру повседневности евреев, на отдельных элементах которой сосредоточил свое внимание писатель.

Так, говоря о внутреннем убранстве еврейского жилища, автор обратил внимание на неопрятность и специфический запах, наличествующий в еврейском доме. При этом автор констатировал, что, наряду с подобными примерами, он бывал в опрятных, чисто убранных домах колонистов^409. Эта щепетильная тема, естественно, вызывает специальный интерес. Думается, прежде всего, этот нюанс культурной специфики (представление о нечистоплотности) можно отнести к низкому по социальному статусу еврейству, которое также делилось на богатых, зажиточных и сильно нуждающихся. В подтверждение сказанному можно привести диалог, записанный А. Афанасьевым-Чужбинским:

«– Однажды я завел с этим портным разговор о содержании мальчиков и подмастерьев и заметил, что странно у такого, по-видимому, порядочного мастера видеть работников в изорванном платье и грязных рубашках.

– Иначе и быть не может, – сказал он, – все это народ бедный.

– Согласен, но и бедному можно не допускать одежду до такой степени.

– И что вы с ними сделаете? Мальчик целый день сидит с иголкой, а она ему так надоест, что, едва окончив работу, он спешит побаловать. А рубашка может ли быть чиста у нашего брата? У иного всего их две, вот поневоле и носить.

– Ведь это вредно для здоровья, а рабочему оно необходимо.

– Помилуйте, если нашему брату смотреть еще за чистотою, так и есть будет нечего. Это панские выдумки.

– Нет не панские; но евреи вообще не заботятся о чистоплотности.

– Мы смотрим за чистотою раз в неделю – в шабаш, да в большие праздники, в другие же дни нас свои осмеяли бы (выделено нами. – Авт.)»410.

В XIX в. об этнопсихологии как об особом направлении в этнологической науке никто и не догадывался, но внимание на специфику этнического характера и повседневного поведения люди обращали с древнейших времен. Поэтому в процессе бурного развития этнографического знания, в период творчества А. Афанасьева-Чужбинского, в этнографических описаниях было принято выделять так называемых «типических представителей народа», делать зарисовки народных «типов». Конечно, многие описания народного характера, встречаемые у авторов XIX в., сегодня выглядят несколько наивными, современная наука более критична и строга в выставлении оценок.

Если говорить о XIX в., то его можно назвать временем бесхитростного наделения изучаемого народа определенными «этнографическими характеристиками». Во многом этому способствовало разделение населения империи в широком смысле на славян и представителей других этнических сообществ. Наиболее показательно это выглядело на примере законодательных актов об инородцах Сибири (в широком смысле этого слова инородцами назывались все не славяне) и целого ряда законодательных документов о положении евреев (1804, 1818, 1835, 1851 и др.). Понятно, что эти зарисовки этнографических типов зачастую отличались предвзятостью, но, с другой стороны, они выделяли некоторые черты этнического характера, которые сегодня либо утрачены народом, либо о них не принято говорить. Здесь важно подчеркнуть, что меняющееся время так или иначе накладывает отпечаток на межэтническое восприятие народами друг друга. Одним оно было в период традиционного общества, иным оно является сейчас, в период урбанизации и глобалистических мировых процессов, когда человечество выработало целую систему законодательных актов, унифицирующую права этнических сообществ, способствующую правовой регламентации общественного восприятия того или иного этноконфессионального сообщества. Потому замечания автора интересны в том числе и с этой точки зрения.

«С евреями иметь дело потому хорошо, – отмечает А.С. Афанасьев-Чужбинский, что за деньги они исполняют все, что только в их власти, и не задумываются над вашим требованием, как бы ни было оно эксцентрично, и, наконец, чем оно эксцентричнее, тем еврей веселее, потому что рассчитывает на большее вознаграждение»411.

Возвращаясь к «типическим представителям», приведем еще один пример: «Хозяин мой, не помню, бывший или настоящий поверенный откупа, оказался бывалым и разумным человеком, и если не был знатоком в изящных искусствах, то обладал обширными познаниями по части разных торговых сделок и верно определял промышленное состояние окрестностей как своих, так и бессарабских. Кроме разных спекуляций он начал заниматься выделкою хорошего чернослива, на манер французского, и вскоре после моего прибытия принес мне полную тарелку отличного чернослива, далеко оставлявшего за собой буковинский»412.

Автор обращает внимание на такие черты, присущие описываемым типажам, как сметливость, сноровка, разумность:

«– Я нарочно ездил по Бессарабии и у нас, где выделывают чернослив, и видел, что не так берутся за дело, сказал он (В.С. Афанасьев-Чужбинский рассказывает о беседе с евреем, у которого остановился, проезжая местечко Старая Ушица, при впадении реки Ушицы в Днестр. – Прим. авт.).

– Где же Вы научились приготовлять на манер французского?

– Дошел своим умом. В Каменце я купил коробочку настоящего французского и все придумывал <…>. Я уже возил свой чернослив некоторым богатым помещикам в Каменец <…>. Дают лишь несколькими копейками дороже, чем за тот, который продается у нас в бочках.

– Разумеется, Вам не выгодно.

– Просто убыток… Нет, я уже придумал, – прибавил хозяин с улыбкой, которая показалась мне очень хитрою.

– И думаете получить хорошую выгоду.

– Кажется, процентов на сорок. Только вы… Знаете – это…

– Я ведь не торгую черносливом.

– Да, буду продавать за иностранный, только немного дешевле. Коробочки и этикеты плохо подделывают, да наш брат скоро научится <…>. Нет, я вам скажу, нам, торговым людям, нельзя без обмана, – говорил мой собеседник в полном убеждении, что сказал великую истину: – правдой возьмешь немного. Конечно, надо быть честным на расплату, исполнять, что обещаешь, а в товаре без обмана не бывает»413.

Из беседы с евреем-портным Афанасьев-Чужбинский привел следующий диалог:

«– Вы спрашивали насчет учеников, – сказал он, закуривая папиросу <…>. – Иного учишь как следует, а иного только по верхам. Согласитесь, если бы я всем показывал все тонкости, у меня скоро отбили бы кусок хлеба… Без хитрости не проживешь на свете, хитрить надо, – заключил он решительно»414.

В ходе обсуждения рукописи данной статьи с коллегами-иудаистами авторам пришлось услышать несколько комментариев насчет вышеприведенных диалогов: согласно Торе необходимо вести честный бизнес; никто не будет открываться перед приезжим из Петербурга; сомнительно, что об этом вообще говорили бы с малознакомым человеком; автор книги – профессиональный писатель и мастерски придумывает сценки и образы в контексте официальных представлений того времени о «еврейском национальном характере».

Допуская вариант авторской фантазии, как и в эпизоде с контрабандистами (ну кто поведет малознакомого человека показывать такое, за что можно поплатиться не только деньгами, но и жизнью?), тем не менее важно отметить, что в то время люди были более доверчивыми и открытыми. Сама культура традиционных отношений способствовала этому. Разглядев в приезжем просто путешественника, не наделенного властью, люди перед ним открывались, думая, что даже если не местный и узнает какие-либо местные тайны, они умрут с его отъездом. Наивность провинции также нельзя сбрасывать со счетов.

Наконец, следует напомнить, что беллетристический очерк, который рассматривается в данной публикации, в этнологической науке может использоваться лишь как дополнительный источник в деле изучения традиционной культуры населения Бессарабии.

Афанасьев-Чужбинский также обращает внимание на то, что портные, которые шили женские наряды, находились в большем выигрыше, нежели обслуживавшие мужскую часть населения^415.

Говоря о могилевских евреях-ремесленниках, путешественник отметил их трудолюбие, то, что они постоянно заняты, – «нет между ними ни пьяниц, ни буянов, обыкновенно расхаживающих в наших городах по праздникам и заводящих драки и ссоры от пьянства и безделья. Евреи в этом отношении безупречны. Они тоже по праздникам не работают, а если иной и выпьет лишнее, то не покажется на улицу в безобразном виде»416. В праздник, по словам писателя, особенно следили за тем, чтобы сохранить приличия. «Я никогда не видел, чтобы пьяные евреи подрались в шабаш», – свидетельствует автор, попутно отмечая, что среди этого народа распространено «в полной силе правило: “око за око и зуб за зуб”»417.

Оказавшись в среде традиционных общественных межэтнических отношений, писатель получил возможность и, что самое главное, сумел воспользоваться ею. Он остановил свое внимание на характеристике поведения и восприятия друг друга не только в среде взрослых, но и детей.

Подобного рода отношения, более завуалированные культурой полиэтничности во взрослой жизни, достаточно наглядно представлены автором во взаимоотношениях между детьми, которые бесхитростно проявляли заложенные в обществе этносоциальные противоречия. Автор, в частности, пишет: «…Я убедился, что еврейские дети не только не ведут знакомства или не вступают в игру с детьми туземцев, а напротив, стараются при малейшей возможности сделать друг другу пакость и нередко выходят на побоище. Обыкновенно поводом для ссор, как водится, служат бранные слова, неприятные каждому племени (ошибочное, но довольно распространенное выражение по отношению к определенной этносоциальной группе современников в XIX в., особенно к народам окраин. – Прим. авт.) и именно с этой целью изобретаемые, которых, конечно, в простонародье, как у взрослых, так и у детей, многое множество.

Кроме этого, молдаване еще дразнят евреев особенным способом, вероятно, перенятым от русинов. Стоит только свернуть треугольником полу платья и показать еврею, особенно между детьми – как последний выходит из себя, потому что подобный треугольник изображает свиное ухо. Но молдавским детям приходится иногда жутко; может быть, они и более задирчивы, и всегда зачинщиками в ссорах, но дело в том, что взрослые евреи вмешиваются постоянно. Довольно еврею на улице закричать “гвалт”, равносильное нашему “караул” – как в несколько минут соберется порядочная толпа единоплеменников, и поэтому и дети их прибегают к подобному средству, если не могут одолеть противников. Хорошо, если молдаване успеют скрыться вовремя, а то им частенько достается, что, впрочем, не мешает шалунам при первой же возможности возобновлять нападение»418.

Данный пример обращает на себя внимание и с другой стороны. Евреи России, будучи гонимыми и ограниченными в правах, с детства формировали в соэтниках чувство общего этноколлективного, направленного на внешнюю угрозу. Возможно, именно поэтому взрослые представители еврейского этноса вмешивались в дела шаливших детей.

А.С. Афанасьев-Чужбинский о поднестровских еврейских местечках. Автор указывает, что основная масса евреев проживала в городах и местечках. В качестве примера он приводит местечко Бричаны. Писатель обращает внимание на образованность этого народа: «О массе евреев можно судить по количеству их учебных заведений, цифра которых доходит до семнадцати»419, – подчеркивает он.

Афанасьев-Чужбинский оставил описание еврейского местечка. Говоря о Хотине, он, в частности, отметил: «Старый город, теснящийся по нагорному берегу ближе к крепости, состоит из сплошных рядов лавок и лавочек, занимающих нижние этажи домов, а в середине дворов, где битком набиты евреи, такой лабиринт разных пристроек, клетушек, переходов, что трудно добраться толку. Дворы эти в иных местах имеют один с другим сообщения, да, кроме того, под некоторыми вырыты большие погреба еще во время турецкого владычества»420.

Далее писатель рассуждает: «Близость Подольской губернии набросила и на Хотин легкий колорит своих городов и местечек. Во-первых, сами евреи отличаются несколько от бессарабских собратов, т. е. немного уступчивее, промышленнее…»421. «Хотинские мещане, – продолжает он, основываясь на собственных наблюдениях, – вследствие захвата всех промыслов и торговли евреями, не походят на мещан других городов, а скорее приближаются к сельским обывателям. Некоторые женщины только торгуют хлебом и фруктами на базаре, а мужчины по большей части занимаются крестьянскими работами»422.

В Пруто-Днестровском междуречье и левобережном Поднестровье изучаемого времени бытовал определенный стереотип, касающийся того, что евреям чужд крестьянский труд. А между тем к середине XIX в. было известно 17 еврейских колоний^423. Одновременно политика царского правительства по отношению к евреям отличалась определенной непоследовательностью (см. ниже сведения о деятельности С. Урусова). Тем не менее ряд бессарабских еврейских колоний просуществовал до Второй мировой войны^424.

Исследователь А. Боршевский отметил, что на еврейское население возлагалась вина за бедность и пьянство среди православных крестьян^425. В связи с этим целый рад законодательных актов ограничивал возможность евреям проживать в сельской местности (законодательные акты 1804, 1882, 1887 гг. и др.) и даже заниматься отдельными видами коммерческой деятельности в селах (в 1836 г. евреям запрещают содержать шинки и продавать алкоголь в Новороссии и Бессарабии^426).

Подобная политика способствовала выдавливанию евреев из сельской местности в города и местечки. Благодаря этому в культурной среде еврейства, в частности в Поднестровье, сложилась местечковая^427 еврейская культура, отличавшаяся, например, в плане быта и убранства дома от тех, которые наблюдались у евреев сельской местности^428.

Одновременно, несмотря на внешнегосударственные притеснения, бессарабское еврейство, будучи достаточно сплоченным сообществом, в условиях иноэтничного окружения и противостояния этим самым притеснениям выработало определенные механизмы выживания в сложившихся условиях. Этому в немалой степени способствовала концентрация значительной доли капитала в среде представителей этого народа. Вот как комментирует ситуацию Афанасьев-Чужбинский: «Рассадники сынов Израиля – города и местечки. Есть, например, в Хотинском уезде местечко Бричаны, в котором пять с половиной тысяч жителей, но в этом числе едва десятая часть христиан. О массе евреев можно судить по количеству их учебных заведений^429, число которых доходит до семнадцати. Ни одно из еврейских семейств не занимается земледелием, а все торгуют или живут из барышей. Теперь вопрос: чем могут торговать несколько тысяч торговцев в глухом местечке, в пятидесяти верстах от границы? Понятно, что здесь играют роль два условия: контрабанда и эксплуатация простодушных поселян, собирающихся на ярмарки»430.

На одном из элементов так называемого местечкового устройства еврейского жилища остановил свое внимание А.С. Афанасьев-Чужбинский: «Квартира оказалась такая, какой не имел я и в уездных городах, с весьма приличною мебелью, очень чистою, но украшенная множеством тех картин, о которых большинство читателей, вероятно, не имеет понятия. Это лубочные еврейские гравюры, изображающие как сцены из древней истории, так и фантазии новейших времен, где иногда евреи представлены в генеральских и полковничьих эполетах на поле битвы с неизвестными национальностями. Разумеется, неприятель везде бежит, сыны Израиля его преследуют и торжественно машут огромными саблями. Содержание некоторых картин до того неудобоприятно, что сам хозяин не мог, по тексту, написанному внизу, дать мне положительных сведений и только, указывая на голубые деревья, на зеленых верблюдов и на какие-то фигуры вроде человеческих, прибавлял:

– Это там, в Палестине»431.

Можно только догадываться, что представленные в доме еврея гравюры либо действительно не могли быть охарактеризованы хозяином дома, либо он не хотел раскрываться перед иноверцем, хотя и знатного происхождения (прибывший из Петербурга – магическое выражение для провинции. – Прим. авт.). Хотя, с другой стороны, хозяин дома раскрыл (или похвастался) перед приезжим своим секретом ведения дела. Здесь можно только предполагать, была ли тема, связанная с верой иудеев, в определенном смысле табуированной для обсуждения с иноверцами или действительно человек следовал простой традиции подражания – если подобные гравюры есть у соседей-евреев, почему не повесить такие же у себя в доме, – я ведь такой же, как они…

Говоря о еврейских местечках, автор обратил внимание на еще одну региональную особенность в занятиях евреев. Например, описывая занятия евреев Могилева-Подольского, он отметил, что «в улицах или, скорее, кривых переулках, прилегающих к горе, несколько еврейских семейств занимается свиванием желтых бумажных фитилей, употребляемых на дорожные огнива <…>. Ремесленники перепутывают переулок своими нитями, без церемонии загораживая дорогу, причем беспрерывно перебегают с места на место, сердятся, бранятся и выругают, пожалуй, и вас, если вы неосторожно зацепите хитросплетенную основу <…>. Могилевские купцы, разъезжающие по ярмаркам как местным, изобилующим в западных губерниях, так и отдаленным, везут громадное количество фитилей, продавая их за иностранные»432.

Интересно впечатление автора о преображении еврейского местечка в праздничный субботний день: «Во всех домах горит усиленное освещение, и толпы евреев и евреек расхаживают по городу с неумолкаемым говором, который, особенно издали, походит на гудение пчел в огромном улье. Все они в это время разодеты в лучшие праздничные костюмы и каждый даже своему лицу старается придать праздничное выражение». При этом автор заметил, что даже в праздник не обходится без обсуждения деловых вопросов: «.. Прислушиваясь к речам, вы поминутно услышите слова “кербель” (рубль), “копекес” (копейка), без которых не обходится ни одна еврейская беседа»433.

Не хотелось бы повторяться, но при чтении книги Афанасьева-Чужбинского порой складывается мнение об определенной поверхностности суждений автора. Во многом это объясняется спецификой подачи материала. Он транслирует увиденное, стараясь соблюсти максимальную точность, но отсутствие системности подачи материала создает впечатление очерковости и некоторой эмоциональности, чего, собственно, современная наука старается избегать (хотя в стремлении к этому не все проходит, как ожидалось).

* * *

Анализ творчества А.С. Афанасьева-Чужбинского позволяет увидеть человека очень разным, именно таким, каким было и противоречивое пореформенное время, когда он путешествовал по Днестру. Особенно остро эта полярность времени отражалась на либеральной интеллигенции, к которой можно отнести писателя^434.

Как известно, он попытался дать описание населения, проживавшего по Днестру. Это и молдаване, и русины (он их еще именует «руснаками»), и т. д. Но в описании евреев колебания автора видны наиболее четко.

С одной стороны, Афанасьев-Чужбинский предстает перед читателем в качестве просвещенного друга еврейства, ищущего пути, как облегчить этому народу жизнь, в частности видевшего «единственный способ к сближению племен и к гуманизированию массы евреев <…> в дозволении последним селиться по всей империи»435. Автор отмечает, что «племя это обладает в высшей степени торговыми способностями и умеет пользоваться малейшим случаем наживать копейку <…>. Предположив присутствие еврея вредным, не будет ли справедливее разделить этот вред поровну на все области империи, и тогда со временем он уменьшится сам по себе, а между тем с дозволением евреям селиться где угодно, много пролетариев вышло бы охотно на новые места, разнеся с собою дух предприимчивости и промышленности, и мало-помалу, теряясь в большинстве новых элементов, усваивали бы и другие начала, забывая многие недостатки, свойственные, конечно, и прочим племенам, но приписываемые обыкновенно еврейскому»436. Продолжая мысль, автор поделился своими наблюдениями: «Евреи – отличные конкуренты, и там, где они появляются, товары тотчас же делаются дешевы в силу того простого правила, что малый процент, при более частом обороте капитала дает значительную выгоду, нежели огромные проценты, если капитал лежит мертвым и ожидает больших барышей»437.

Испытав влияние либерально-народнических идей, Афанасьев-Чужбинский подчеркивал важность просвещения и образования для сближения наций. Еще одним серьезным камнем преткновения, способствующим негативному межэтническому восприятию, на который обратил внимание писатель, являлся низкий уровень жизни основной массы населения полиэтнического края в XIX в.438

С другой стороны, перед читателем предстает человек своего времени с целым комплексом негативных установок, однобоко представляющих изучаемый им народ, наделяемый такими чертами, как мздоимство, хитрость, обман, – теми устойчивыми представлениями, сложившимися в христианском мире в отношении «проклятого народа».

Нельзя сбрасывать со счетов и писательский талант А.С. Афанасьева-Чужбинского, который при анализе этнографических деталей играет как на пользу дела изучения традиционно-бытовой культуры народа, так и вопреки, способствуя за счет фантазий автора отражению не всегда объективной картины действительности. Вспомним тот же сомнительный поход автора с попутчиком Янкелем на тропу контрабандистов или описание факта «поганой посуды» для неверных у евреев.

Тем не менее, при всех неточностях и авторских фантазиях, произведение А.С. Афанасьева-Чужбинского представляет собой важный этнографический источник в деле изучения еврейской традиционнобытовой культуры, который не потерял своего научного значения.

Еврейский вопрос во взглядах князя С.Д. Урусова. Приближаясь ко второй части изложения сведений о еврейском населении, которую мы специально решили посвятить анализу беллетристического наследия, освещающего еврейство второй половины XIX в., хотелось бы несколько слов сказать о беллетристическом произведении и его авторе, снискавшем редкий в России образ юдофила. Речь пойдет о князе Сергее Дмитриевиче Урусове^439.

Справедливо и точно охарактеризовал С. Урусова современный исследователь И. Аленин: «Присмотревшись к личности Урусова, поражаешься его способности быстро входить в курс дела и предпринимать необходимые шаги по изменению ситуации к лучшему. Терпимость к инаковерующим и инакомыслящим, личное достоинство, уважение к закону и в то же время независимость взглядов чиновника его ранга в царской России были целиком несвойственны…»440.

В связи с лимитом объема мы сосредоточим внимание на анализе князем Урусовым еврейского вопроса в Бессарабии и видении им выхода из сложившейся ситуации.

Напомним, что, получив высокое назначение на губернаторство в Бессарабии, Урусов до этого не был с ней знаком вообще. Оказавшись в крае, он в короткий срок должен был войти в курс сложной внутренней специфики приграничной территории, населенной полиэтническим и разноконфессиональным населением. Следует отметить, что это ему удалось.

Естественно, в поле зрения нового губернатора попал вопрос, касающийся бессарабского еврейства.

Напомним, что страшные апрельские события Кишиневского погрома, произошедшего в 1903 г., не могли не сказаться на поведении правительства, но факт прибытия в Бессарабию в июне того же года нового губернатора, хорошо зарекомендовавшего себя при предыдущих высоких назначениях, мог быть не случаен. Однако его либеральные взгляды и позиция человека, умевшего отстаивать свою точку зрения, в частности по еврейскому вопросу, так и не встретили понимания со стороны министра Министерства внутренних дел Плеве и сторонников наведения «порядка» жесткими мерами.

Итак, князь Урусов приехал в Кишинев и убедился в том, что проблема этнического равноправия продолжает оставаться острой и болезненной злободневностью. С осуждением комментируя временные правила от 3 мая 1882 г., продолжавшие действовать на момент случившегося погрома 1903 г., князь писал: «Странно вспомнить теперь, после заявления первой Государственной Думы по поводу необходимости полного гражданского равноправия, о скромных надеждах наших евреев, в 1903 году, относительно возможности некоторого частного расширения их прав, и дарования им некоторых “льгот”, как евреи тогда еще называли ослабление применяемых к ним специальных ограничительных и карательных законов. А после того, как наше министерство, в ответ на думский адрес, не высказало по поводу вопроса о равноправии никакого возражения, странно вспомнить и о том впечатлении, которое произвела в петербургских канцеляриях моя скромная и умеренная записка, в которой не упоминалось ни об уничтожении черты оседлости, ни о праве евреев покупать имения, ни о праве их занимать государственные должности»441.

Анализируя законодательство XIX в. по еврейскому вопросу, он упоминал, что оно «представляет собой созданный влиянием различных течений водоворот, в котором крутилось русское еврейство, неожиданно получая и беспричинно теряя разнообразные права. Так, например, евреям черты оседлости, в начале XIX века, разрешено было курить вино и держать на откупе питейную продажу повсеместно; затем – только в городах; затем – опять в селах. В половине столетия винные промыслы были снова запрещены в селах евреям всех сословий, но затем сделано исключение для евреев, содержащих откупа. Через 15 лет евреи получили право торговать вином на общем основании и арендовать винокуренные заводы; через 11 лет право это было ограничено, а лет через 15 – евреи фактически были совершенно устранены от торговли хлебным вином»442.

Мы привели лишь небольшую выдержку из текста Урусова, в котором говорится о несбалансированности и ущербности русского законодательства в отношении лиц еврейской национальности. Понятно, что подобная позиция в сложных внутриполитических условиях России, привыкшей больше к карательным мерам наведения порядка, вряд ли могла понравиться властям (см. далее, как Урусов это демонстрирует на примере общения с министром Плеве).

Вряд ли последнему могли понравиться факты, приводимые автором, критиковавшим законодательство, которое сам министр проводил в жизнь (в частности, майские правила 1882 г.): «В начале XIX века “особый комитет”, ограждая население от евреев, потребовал выселения их из деревень, а через 5 лет другой комитет пришел к убеждению, что евреи в сельской местности не только не вредны, но полезны, и решительно высказался за оставление евреев на местах. Однако в 20-х годах евреев выселили из деревень четырех губерний и хотя в 30-х годах выселение прекратили, но в 40-х оно было возобновлено по соображениям “военного” характера. Затем евреев, живших в сельских местностях, перестали тревожить, пока не были изданы правила 1882 года, запрещавшие евреям селиться вне городов и местечек. Тогдашний министр внутренних дел, известный по данному ему прозвищу “Mentir-pacha”, мотивировал новое запрещение желанием правительства оградить евреев от христиан»443.

О непростой ситуации, сложившейся «на местах», в том числе в бессарабском правлении, свидетельствует приводимое ниже наблюдение, которое мог осуществить только человек, знавший всю подноготную проблемы: «В то же время, под высшим руководством губернских правлений, велась против живших в сельских местностях евреев оживленная партизанская война. Рассыпанным по губернии полицейским чинам была указана цель кампании: обращение возможно большего числа прежних жителей сел в новых поселенцев и затем выдворение их к месту приписки на основании майских правил. Что же касается средств, пускаемых в ход для достижения намеченной цели, то самые остроумные из них имели место именно в Бессарабии, а потому я буду пользоваться здесь исключительно примерами из практики бессарабского губернского правления уструговского времени^444.

В семью евреев, издавна живших в сельской местности, возвращался отбывший срок военной службы солдат. Он признавался поселившимся вновь и выдворялся на место приписки, в город или местечко, из того села, где он родился, где провел детство и юность и где безвыездно продолжали жить его родители. Второй брат, найдя себе невесту в еврейской семье соседнего села, оставался некоторое время после свадьбы у тестя. Он считался ввиду этого потерявшим право возвратиться к себе домой и, так как, вместе с тем, он не приобретал права жить в селе у новых родственников, то его с молодой женой выселяли в город. Затем доходила очередь и до отца семейства. Если он, по торговым делам, уезжал из сельской местности и отсутствие его было замечено, а пребывание в городе показано в полицейских сведениях о прибывших, то возврата в село дли него не было: он мог взять свой скарб, но обязан был вслед затем переехать в то городское поселение, к которому он был приписан», отмечал Урусов в своих «Записках» (С. 240–241).

Читатель уже заметил стремление Урусова доказывать приводимые аргументы конкретными примерами из жизни. Ниже продемонстрирован пример формализма, с которым пытался бороться автор: «Одиннадцатилетний сын небогатого кишиневского еврея, очень способный и трудолюбивый мальчик, прекрасно подготовленный ко второму классу кишиневского реального училища, не мог туда поступить ввиду установленной процентной нормы. Отец его, не жалевший трудов и расходов для образования сына, задумал попытаться поместить его в с. Камрат (так в тексте. – Прим. авт.), в местное реальное училище, о чем и стал усиленно хлопотать в учебном округе и в местном совете. Согласие учебного начальства на поступление мальчика было получено при условии, если со стороны административных властей не встретится препятствий к разрешению ему проживать в Камрате. С такого рода письменным удостоверением директора училища отец обратился в губернское правление, прося позволения поместить сына в Камрате, на квартире одного из учителей, принявшего его под свой надзор, в качестве нахлебника.

Губернское правление отказало просителю на том основании, что Камрат – сельская местность, к тому же отстоящая от румынской границы на расстоянии менее 50 верст.

Утвержденный императором Николаем I еще в 1843 году прием борьбы с еврейским контрабандным промыслом был в данном случае применен бессарабским губернским правлением, с формальной стороны совершенно правильно. Но мне было жалко мальчика, приведенного ко мне на утренний прием плачущим отцом, и к тому же я не видел от пребывания в Камрате маленького реалиста серьезной угрозы ни для государственных финансов, ни для добрых нравов и благосостояния камратского населения. Поэтому я решился на этот раз, в виде исключения, отменить наше журнальное постановление и написал новое, в котором, путем ряда софистических умозаключений, пришел к выводу, что пребывание сына просителя в Камрате не противоречит закону»445.

История не терпит сослагательного наклонения, но кто знает, если бы рассуждения князя Урусова были услышаны, возможно, колесо российской истории повернулось бы в ином направлении развития. Напомним, что в западной историографии до сих пор встречаются мнения о том, что революция 1917 г. была «еврейской революцией»446.

В заключении одного из разделов в «Записках губернатора» прозвучала позиция человека и гражданина – губернатора Бессарабии князя С.Д. Урусова: «…Законодательное признание еврейского равноправия меня нисколько не страшит. Я вижу в нем способ избавиться от развращающих нас приемов борьбы с евреями. Если еврейскому влиянию надо противодействовать, то пусть борьба происходит путем мирного соперничества и естественного развития сил. Я убежден, что русский народ не потеряет при этом ни своих материальных благ, ни своего духовного богатства»447.

Есть такой термин «испытание властью». Да, власть – это действительно жизненный экзамен. Князь Урусов сдал его на «отлично». Впоследствии, уже передав свои полномочия вице-губернатору, он отмечал: «Никогда я не чувствовал себя так хорошо, как в течение той, предшествовавшей моему отъезду, недели, когда я сдал дела вице-губернатору и, впервые после вступления в должность, получил возможность проводить время беззаботно, вне официальных отношений, освобожденным от этикета и административной дипломатии. Потеря официального положения имела для меня одни только приятные последствия, и я ни разу в эти дни не замечал по отношению к себе, с чьей-либо стороны, той перемены, которая иногда обнаруживается среди служащих при отставке правителей от власти.

Все сослуживцы, все кишиневское общество выказали мне и семье моей самые трогательные знаки внимания. Прекрасные, тепло составленные адресы, которые я получил и храню, радушное хлебосольство, которым нас проводили, всегда будут мне памятны, а сохранившиеся до сего времени неизменными дружеские связи с некоторыми бессарабскими семьями дают мне повод окончить свои воспоминания о Бессарабии мысленным приветом по их адресу»448.

Наверное, в случае с С.Д. Урусовым лучше него самого точку поставить будет вряд ли возможно.

Цыгане в творчестве русских авторов XIX – начала XX в

Цыгане в записках, заметках, описаниях русских чиновников, офицеров и исследователей. П.С. Куницкий. П.П. Свиньин и А.А. Скальковский. А.И. Защук. К.В. Ханацкий. Словари о цыганах. Образ цыган в художественных произведениях русских авторов

Цыгане в записках, заметках, описаниях русских чиновников, офицеров и исследователей. Цыгане (или, как сегодня принято называть представителей этого народа, – ромы) проживают на территории Молдовы с XV столетия. Встречаются попытки удревнить появление этого народа, когда Дакия была провинцией Римской империи. Но, как справедливо подчеркивает И. Думиника, – вплоть до XIV в. н. э. история ромов все еще остается полем гипотез^449.

Сами ромы себя цыганами не называли. В.С. Зеленчук объясняет это тем, что в этом названии была изначально заложена отрицательная коннотация^450. Как, собственно, и в словах: «арабь, мавр, фараон, тэтарь», которые применялись при наименовании ромов. Читатель наверняка заметил, что во всех перечисленных наименованиях скрыт образ «чужого», не похожего на других жителей края.

Это примерно то же, что произошло с чукчами, которых так назвали русские первопроходцы. Что же касается самих чукчей, то они таким образом себя никогда не называли, используя самоназвание «лауроветлан» – «настоящие люди».

Помимо прочего термин «тэтарь» обращает на себя внимание еще и тем, что татары и цыгане представляли собой два этнообразования, которые, в средневековой Молдове утрачивали личную свободу^451. Напомним, что цыгане в Молдавском княжестве были порабощены еще в XV–XVI вв.452

Татары, проживающие в Северном Причерноморье, нападая на Молдавию, при успешном раскладе уводили в плен, на продажу всех, кого могли увести (особенно женщин и детей). Но, когда удача оказывалась на стороне молдаван, они тоже не щадили своих врагов, обрекая их на смерть и рабство.

Допустимо, что термин «тэтарь» долгое время, кроме этнической коннотации, заключал в себе еще и подчеркивание социального, рабского положения, а также образа другого^453. А исходя из этого, подобное наименование могло распространяться на всех подневольных молдавского княжества, в том числе и ромов.

Есть еще она сторона, которая могла быть причиной применения к местным ромам данного термина. Татары, как, собственно, и ромы, были кочевым народом. Поэтому соседи (молдаване, украинцы) могли называть молдавских цыган «тэтарь», по аналогии с кочующими татарами.

Как известно, оседлые народы с недоверием воспринимали кочевников, подобное дистанцированное отношение к цыганам долгое время сохранялось в народе; да что говорить, оно во многом не изжило себя и сегодня. Это демонстрируют современные исследования этнопсихологов в Молдове, согласно которым старшие школьники, – а это будущее страны, – занижают выраженность у ромов качеств, направленных на взаимодействие, приписывают им готовность к «отвержению взаимодействия», что чревато возникновением конфликтов и разногласий, а также говорит о наличии большой социальной дистанции^454.

В.С. Зеленчук отмечал, что «на протяжении ряда веков в Молдавии, так же как в Валахии, был наиболее высокий среди европейских стран удельный вес цыганского населения»455. В народе даже сохранилась поговорка «нет молдавана без цыгана». Причем ее хождение имело место не только в самом Молдавском княжестве, но на соседних с ним землях Украины.

На территории современной Республики Молдова и Румынии проживает одна из крупных групп ромов под названием «влахи». Само название подчеркивает ее принадлежность к территории проживания румын и молдаван и берет начало в термине «волохи»456.

Когда мы говорили о русино-украинском населении края, то упоминали миграционные потоки русинского населения из Закарпатья после Унии 1596 г. Тогда, преследуемые католической и униатской церковью, православные крестьяне искали убежища у своих единоверцев – молдаван, идя жить в «волошскую веру». Такое название веры в немалой степени способствовало ассимиляционным процессам части мигрантов-славян, прибывших к единоверцам в Молдову.

Можно предположить, что название группы населения ромов «влахи» также могло благоприятствовать ассимиляции части цыган. Следует отметить, что данная научная проблема до сих пор является практически неизученной; ряд молдавских и румынских исследователей обходят ее стороной. Увы, до сих пор ощущается избегание изучения ассимилятивных процессов молдаван и ромов. Во многом оно объясняется по-прежнему сохраняющейся социальной дистанцией между цыганами и другими этносоциальными группами, проживающими в крае. Потому, если кто-то из цыган «вырывался» в другой социальный слой, он часто стремился это скрывать, дабы не стать изгоем в новом окружении.

Кстати, в XIX в. отдельные авторы, правда, вскользь, но все же затрагивали данную проблему. Например, уже цитировавшийся на других страницах книги А. Защук и его современники обратили внимание на эту проблему, правда, буквально одним упоминанием, но, тем не менее, не уделить этому внимание тоже было бы неверно. Ссылаясь на И. К-се-вича, автора публикации «Придунайские княжества»457, А. Защук высказывает следующую мысль: «в жилах молдавских бояр, кроме славянской и греческой крови, есть немалая доза крови цыганской»458.

Творивший уже в советское время В.С. Зеленчук, опираясь на исследования Л.С. Берга и В.Н. Бутовича, также подчеркивал, что часть ромов была ассимилирована молдаванами. Этим он попытался объяснить сокращение численности цыган, которые в 1868 г. насчитывали 19 тыс. человек, а по первой Всероссийской переписи их было 8,6 тыс.459 Здесь, впрочем, следует дополнить автора в том, что вряд ли за столь короткий срок – несколько десятилетий, могла произойти столь массовая ассимиляция. Думается, должна была еще сказаться внутренняя миграция цыган в центральные регионы Украины и России.

Длительное совместное проживание молдаван и ромов способствовало аккультурации, восприятию последними молдавской культуры. При этом было бы неверно утверждать, что цыгане столь массово ассимилировались. Они лишь переняли внешние формы культурных ценностей: религию молдаван, освоили их язык и т. п. Но сама культура цыган сохраняла свою самобытность и уникальность.

Ромов Молдовы в литературе долгое время делили по основным занятиям: аурарь, лингурарь, урсарь и лэешь.

После присоединения Бессарабии к России цыгане, как и другие цэране (крестьяне, но не крепостные), делились на помещичьих, то есть проживавших на помещичьих землях, и государственных, которые жили на землях, принадлежавших государству. Среди государственных цыган В.С. Зеленчук выделяет несколько основных групп, по этнохозяйственному принципу: аурарь, лингурарь, урсарь и лэешь^460.

Аурарь занимались добычей золота в горных районах Молдавского княжества. В Бессарабии они практически не встречались, а вот выходцы из их группы, наиболее обеспеченные цыгане-ремесленники, работавшие с драгоценными материалами, жили особняком в городах и местечках края. Это была своего рода элита цыганского сообщества.

Многочисленными были лингураръ, занимавшиеся обработкой дерева и продажей изделий из него. Дэешъ вели полукочевой образ жизни и занимались кузнечным ремеслом; к этому ремеслу в начале XIX в. присоединились и урсаръ (группа цыган, ходившая еще в Новое время с медведями по населенным пунктам)461.

Что касается помещичьих цыган, то они обычно не занимались обработкой земли, а чаще выступали в качестве слуг (ватраш) и музыкантов (лэутаръУ^62.

Собственно, все комментарии в отношении вышеперечисленных групп цыган В.С. Зеленчук взял у П.П. Свиньина^463. То, что приведенные данные прошли столь долгую апробацию временем, свидетельствует о сохранении ими своей объективности.

Современные исследователи обращают еще внимание на локационное разделение ромов. Например: ромы Кишинева, ромы Сорок, ромы Атак, ромы Вельц^464 и т. п. Думается, это более поздняя классификация, которая начинает «работать» после оседания ромов в местах постоянного проживания. Также это могло получить распространение от владельческих цыган, более привязанных к конкретному месту жительства.

Вообще изучение ромов Молдовы носит неровный характер. Во многом это похоже на ситуацию с изучением евреев края. В годы Советской власти ромы изучались спорадически. Опять же подходы к исследованию их культуры и истории не носили комплексного освещения. Основное внимание уделялось представлению демографической и статистической картины, где ромам уделялось не специальное внимание, а наряду со всеми. Здесь следует назвать уже цитированные в книге труды В. Кабузана, В. Зеленчука и других авторов, в том числе занимавшихся медиевистикой (А. Гонца и др.).

Советская власть стремилась своеобразно решить «цыганскую проблему». Ей действительно удалось обеспечить ромам постоянное место жительства. Но полностью уничтожить их «дух дороги» эта власть не сумела. Поездки стали носить сезонный характер. Многие при этом продолжали заниматься торговлей и перепродажей.

Советскому времени свойственна еще одна попытка кардинального решения ромской проблемы. Дело в том, что в советских документах практически не встречалась национальность «цыган». Рожденным ромам выписывали документы и выдавали паспорта с указанием национальности, превалирующей в той республике, где они проживали: на Украине они становились украинцами, в Молдавии – молдаванами, в РСФСР – русскими. Это, кстати, тоже определенная тропинка к ассимиляции, позволившая небольшой части ромов по происхождению сделать карьеру в политике, науке и искусстве.

Однако на основной массе ромов подобная бумажная ассимиляция не сказалась, они продолжали и продолжают вести привычный образ жизни, не отходя от обычаев своего народа, хотя и числясь по паспортам^465 молдаванами.

Интерес к цыганской истории и культуре активизировался в обществе в начале 90-х гг., в ходе распада СССР и формирования независимых республик. Однако и здесь процесс выстраивания нового научного направления в области романоведения затягивался больше, чем при создании аналогичных центров изучения истории, языка и культуры других этносоциальных сообществ, проживавших в республике.

Созданный в 1991 г. Отдел (позже преобразованный в Институт) национальных меньшинств долгое время не открывал в своей структуре направление по изучению ромов республики. Сказывалась инертность, да и предвзятость к ромскому народу.

Наряду с уже названными субъективными причинами имели место и объективные. Например, в республике был дефицит кадров высшей квалификации (кандидаты и доктора наук), занимавшихся изучением научных направлений цыганистики. Эта острая проблема продолжает наличествовать и сегодня.

Долго обивал пороги различных инстанций доктор хабилитат Ион Дрон в надежде открыть отдел истории и культуры цыган Молдовы (тогда, в начале 90-х гг., тенденции называть их ромами еще не было). Но только спустя год, после скоропостижной смерти исследователя его мечта воплотилась в жизнь, в 2004 г. в Институте межэтнических исследований АНМ был открыт сектор изучения цыганского населения. Это совпало с общеевропейскими тенденциями построения мультикультурной Европы и активизацией решения потребностей ромов в Европе в 2000-х гг.466

Сейчас это небольшая «группа этнологии ромов» в составе Института культурного наследия АНМ под руководством доктора Иона Думиники. По-прежнему в ней остро стоит проблема наполнения кадрами. Специалистов с высшим образованием, желающих прийти в науку на более чем скромную зарплату, увы, немного. Этнических ромов – тем более. Да и часть из тех, кто пришел работать в эту сферу, использовали сектор как трамплин для дальнейшего карьерного роста, выиграли зарубежные гранты, уехали в Европу на повышение квалификации и там и остались. С житейской точки зрения это вполне объяснимо: рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.

Хотелось бы надеяться, что благое начинание середины 90-х гг., когда был открыт отдел истории и культуры цыган, продолжит свое важное дело. В настоящее время в нем трудятся только два специалиста – И. Думиника и С. Прокоп.

С. Прокоп, кстати, занимается важной и перспективной темой – изучением литературного слова цыган и о цыганах^467.

Так сложилось, что после включения в Институт культурного наследия Института межэтнических исследований (который еще сохранял комплексность разнопрофильных специалистов) последний был переименован в Центр этнологии. В результате все сотрудники, в том числе и филологи, вынуждены были переквалифицироваться в этнологов. Поэтому в современном центре этнологии неплохо поставлено направление изучения этнических литератур, через призму этничности и идентичности.

За последние двадцать лет романология, хотя и сталкиваясь с немалыми трудностями (а спрашивается, какое направление в гуманитарном знании не испытывает проблем в наше нестабильное время?), продолжает существовать.

Возвращаясь к анализу ромского наследия в изучении населения поликультурной Бессарабии XIX в., следует высказать гипотезу, что впервые в историографии того времени начинается (пусть не планомерное, но тем не менее) освещение отдельных штрихов истории, культуры и национальной психологии ромов.

* * *

П.С. Куницкий. Одним из первых русских авторов изучаемого периода, которые упомянули ромов в своих наблюдениях, был П.С. Куницкий, отметивший в 1812 г., что «совершенными же крестьянами^468 почитались только одни цыгане и состоят в полном распоряжении тех владельцев, коим они принадлежат»469.

Автор подчеркнул христианскую приверженность цыган, «без всякой отмены и расколу», равно как у молдаван, малороссиян, греков и болгар^470. При этом, характеризуя местных жителей, Куницкий выделял хозяйственную специализацию отдельных народов: «великороссияне и малороссияне занимаются большею частию хлебопашеством и скотоводством, а греки, армяне и жиды торговлею. Цыгане же тем, что господа их делать заставляют, ибо в Молдавии они общие крестьяне»471.

Данное наблюдение интересно еще и тем, что в описываемое автором время разделение ромов на владельческих и государственных носило еще формальный характер. Молдавское правительство пользовалось на тот момент большими привилегиями, потому они выполняли то, что «господа их делать заставляют».

Как пояснял современный историк И.А. Анцупов, царские власти оставили крепостных цыган в их прежнем положении, «но если беглые крепостные цыгане из-за Прута как-то устраивались здесь, то назад уже не выдавались, а причислялись к разряду коронных»472 (то есть государственных). Таким образом, число коронных ромов имело еще один источник для пополнения своего числа.

П.С. Свиньин и А.А. Скальковский. Уже цитировавшийся нами П. Свиньин раскрывает положение цыган в крае: «По распоряжению бывшего губернатора Скарлата Стурзы, они разделены на три класса; каждая семья первого класса платит 40 левов в год; таковых семей только четыре; 2-го класса 20 левов, число их простирается до 239 семейств; сверх того, находится до 66 душ бедных и больных стариков и вдов, с коих не берется никакой дани. Подать сия именуется “даджи”»473.

Писавший о населении Новороссии и Бессарабии А.А. Скальковский обращал внимание на приспосабливаемость ромов к иноконфессиональному окружению: «В нашем крае, с весьма давних времен цыгане обитали уже в Крыму и Бессарабии. В первом были они магометане, во второй христиане греческого исповедания, по обычаю этого бродящего народа, приемлющего, по наружности, веру того народа, среди которого проживает»474.

Говоря о Бессарабии, автор замечает, что в середине XIX в. (Скальковский пишет: «в наше время») за исключением Бессарабии и Крыма цыгане нигде не живут оседло. «В Бессарабии они замечательны тем, что приписаны к земле и тогда как все тамошние поселяне (царане) пользуются личною свободою, они составляют класс крепостных людей, принадлежащих, как собственность, господарям и помещикам, от чего и именуются там коронными и крепостными цыганами. В 1812 г., то есть при занятии области русским правительством, считалось их 1140 семейств, или 3400 д. о. п., а в 1838 г. было там уже коронных крепостных цыган до 16 000 д. о. п. Впоследствии коронные, т. е. казенные, цыгане, поселенные подобно евреям, образовали особую земледельческую общину в двух селах: Каир и Фараоновка, в Аккерманском уезде, имеющую до 1583 д. о. п. Сии последние по Высочайшему указу 1839 года 29 мая, вместе с кочующими цыганами, которых было до 1600 д. о. п., причисленные к Дунайскому козачьему войску; и образованные в станицах на общих правилах этого войска, участвуют в военной и кордонной его службе»475.

Можно утверждать, что ромы Бессарабии попали под эксперимент российских властей еще с 1818 г., когда была учреждена контора коронных цыган для пресечения их бродяжничества. Эти усилия принесли определенный результат. Но меры в отношении государственных цыган усилились еще больше после 1839 г., когда их всех причислили к казачьему сословию и часть из них успешно осели на земле и даже попали в служилое казачество, о чем повествует историк.

И. А. Анцупов обратил внимание на то, что 29 мая 1839 г.476 коронные цыгане были причислены к казачеству, еще поселили 150 семей в разные станицы, а другие, числясь в войске, продолжали проживать в различных частях края, в том числе в городах. Историк ссылается на данные 1855 г., согласно которым кроме Фараоновки и Каира цыгане жили в Староказачьем (более 90 д. о. п.), а позднее в Акмангите (67 д. м. п.) и Михайловке (50 д. о. п.). Чтобы научить их сельскому хозяйству, к ним подселяли казаков из молдаван и украинцев^477.

А.И. Защук. Писавший в начале второй половины XIX в. А.И. Защук отмечал сложный процесс привыкания ромов к сельскому хозяйству и военной службе, выделяя их среди других народов, пополнявших ряды казачества того времени: «Разнородные сословия, из которых составились Новороссийское войско, как-то: бывшие усть-дунайские и буджакские казаки, греки, сербы, болгары и албанцы, служившие волонтерами при армии, и другого звания люди, в разное время причисленные к войску, свыкшись с давнего времени с местным образом жизни, не представляют теперь никаких особенностей в правах и обычаях, которые отличали бы их от прочих жителей южной Бессарабии. Одни только цыгане, много лет уже поселенные в Фараоновке и Каире и вновь водворенные между казаками в станицах, при всей заботливости о них войскового начальства, не могут быть приучены к образу жизни и правильному труду поселян. Неисправимая лень, беспечность и склонность к бродячей жизни – отличительные черты их характера; хлебопашеством они занимаются неохотно, только по принуждению и настоянию со стороны начальства, и то в самых ограниченных размерах, часто недостаточных для прокормления семейства их; скота имеют очень мало и не заботятся о приобретении его и других хозяйственных потребностей. Многолетний опыт убеждает, что из цыган старого поколения нельзя сделать поселян, которые сознавали бы пользу земледелия и заботились бы о своем благосостоянии. Многие из них во время состояния в полках на службе делаются хорошими и исправными казаками, но, возвратясь в дома на льготу, опять становятся ленивыми и беспечными»478.

Конечно, некоторую резкость А. Защука можно было бы отнести, к примеру, к определенным личным чувствам автора, связанным с симпатией или антипатией к ромам. Но помимо этого в нем говорит профессиональный военный, который четко видел изъяны, возникающие в ходе оказачивания цыган.

Итак, приписывание всех коронных (государственных) ромов к казачеству стало уникальным этносоциальным конструктом российских властей.

Если мы сейчас начнем говорить об исторических последствиях данного «эксперимента», это займет немало времени и уведет нас от поставленной задачи. Однозначно можно утверждать одно – данный опыт научил (насильственно) немалый процент ромов Бессарабии жить оседло.

Напомним лишь, что по упразднении Дунайского войска, после Крымской войны, основная масса казаков-цыган так и осталась жить в Каире и Фараоновке, часть покинула поселения, возможно пополнив сообщество своих кочующих соэтников.

Вторая половина XIX столетия характеризуется дальнейшим развитием этнографической науки, появлением более подробных описаний, посвященных отдельным народам, в том числе и цыганам.

В середине 70-х гг. XIX в. выходит в свет исследование А. Богданова^479, посвященное антропологии цыган. Работа готовилась к антропологической выставке и в большей степени посвящена московским цыганам, однако в ней автор не обошел вниманием и их бессарабских представителей. Их описание представляет собой компиляцию с опорой на А. Защука. Автор честно признался: «…Любопытные статьи о цыганах этой области помещены в местных изданиях, недоступных мне, и потому я должен буду ограничиться здесь только указанием тех фактов, кои приведены капитаном Защуком в его “Бессарабской области”, помещенной в “Материалах для географии и статистики России”, 1862»480.

В работе дублируется информация, представленная А.И. Защуком о социальном статусе цыган Бессарабии, их названиях (о которых мы говорили выше), отдельных элементах материальной культуры (одежда, жилище, повседневный быт)481.

Данное описание не принесло ничего нового в науку, но благодаря авторитету А. Богданова способствовало распространению знаний о бессарабских цыганах в России.

Кстати, в заслугу А.И. Защука следует отнести еще один момент, на который он обратил внимание и который не всегда отражают исследователи, в том числе более поздние^482, не выделявшие среди цыган помещичьих цыган монастырских. Таким образом, молдавская церковь до 1861 г. (да и после долго ничего не менялось) продолжала оставаться крупным феодалом, к землям которой была приписана часть цыганского населения края^483.

Чтобы представить себе условия жизни бессарабских ромов, достаточно привести в качестве примера описание традиционного цыганского жилища, данное А. Защуком: «Внутри жилого бурдея теснота неизъснимая: там сверх домашней посуды, земледельческих орудий и необходимого хлама, найдете козу с козлятами, теленка и иногда поросят; присоединив к этому полдюжины детей, вообразив крик их, смешанный с разноголосицею животных, можно вполне представить себе внутренность цыганского бурдея, во время бодрствования его обитателей»484.

Достаточно подробное освещение материальной и духовной культуры бессарабских ромов, их культуры повседневности делают работы В.С. Зеленчука важным источником, сохраняющим свое научное значение в современной науке.

К.В. Ханацкий. В 1865–1866 гг. на страницах «Бессарабских областных ведомостей» был опубликован цикл статей под названием «Цыгане»485 (позже вышли отдельным изданием). Его автором является К.В. Ханацкий^486. Данное исследование современный ромолог С.П. Прокоп не без оснований относит к первой целевой работе, посвященной изучению традиционно-бытовой культуре ромов^487. Она подробно и емко представила не только творческий путь К. Ханацкого, но и его вклад в цыгановедение, подчеркнув, что в своем творчестве исследователь останавливался на происхождении цыган, их миграции из Индии, традиционных занятиях и образе жизни. Кроме того, ею справедливо подчеркнута слабая изученность творческого наследия К. Ханацкого^488.

В своей публикации С. Прокоп, при характеристике отражения наблюдений Ханацкого за коронными цыганами, обращает внимание на одну любопытную деталь (со ссылкой на К. Крыжановскую). Речь идет о том, что будучи de jure крепостными, многие из них, по сути, были предоставлены сами себе: «Многие хозяева всю жизнь не видели своих рабов-цыган»489.

Подобного рода моменты, выявленные исследователями еще в 60-х гг. XX в^490 и вместе с тем вновь поднимаемые для полноты исторической картины прошлого, лишний раз подчеркивают проблему, связанную с отсутствием постоянства в деле изучения цыган края.

Словари о цыганах. В заключение хотелось бы обратить внимание читателя на еще один, можно сказать, в данном случае специфический источник информации. Речь идет о словарях, кратко информирующих читателя об основных характеристиках определенного этноса. При характеристике молдаван мы уже ссылались на энциклопедическое издание «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества» под общей редакцией П.П. Семенова и В.И. Ламанского, где имеется целый раздел, освещающий историю и культуру цыган.

В нем представлены различные теории происхождения этого народа, которое связано с Индией (доминирующая теория в современной историографии^491), в том числе дается возможность представить, почему их появление связывается с африканским континентом – с Египтом: «После нашествия Тамерлана цыгане (тишигане) ушли в Африку: оттуда часть их переправилась в Европу через Архипелаг, Ионийское море и Малую Азию (польские и западно-русские), остальные же через Персию и Кавказ дошли по Волге до Москвы»492.

В разделе о цыганах представлены их антропологические черты, основные занятия, одежда, жилище, фольклор.

В тексте прослеживается определенная пренебрежительность к этому народу, подчеркивается «характерная для цыган лень и полная беспечность». Обращается внимание на то, что «кочевая жизнь с незапамятных времен развила в них огромную наблюдательность, хитрость, пронырливый ум, умение применяться к обстоятельствам, действовать на суеверие людей, вследствие чего народ видит в них чародеев, предсказателей и искусных гадальщиков»493. Подчеркивается, что в народе существует страх смерти, «почему клятва именем умерших предков считается священной, к каковой они и прибегают лишь в исключительных случаях»494.

Несправедливо утверждается, что «если цыгане и занимаются чем-нибудь, то самым легким ремеслом: меной лошадей, торговлей, слесарным или кузнечным делом и обыкновенно конокрадством»495.

Составители обращают внимание на то, что цыгане принимали религию тех народов, среди которых обитали, при этом говорится о сохранении многочисленных дохристианских представлений: «Вера в кабалические знаки, любовь к амулетам, приносящим, по их мнению, счастье своим обладателям и изображающим луну, звезды, змей, всадников, указывают на признаки идолопоклонства»496. Поэтому, по мнению составителей, те же молдаване с недоверием относились к вероаваниям цыган. Для подтверждения приводится молдавская поговорка: «Цыган построил молельню из бронзы, которую собаки съели»497.

Отмечая текстовые недостатки данного источника, одновременно следует подчеркнуть, что словари на тот период были практически первыми массовыми источниками, знакомящими относительно широкую массу населения с народами Российской империи, в том числе и такими «экзотическими», как цыгане (ромы).

В кратких выводах можно еще раз констатировать, что Бессарабия, включенная в состав Российской империи, являлась, особенно в первой половине XIX в., экзотикой для большинства русских авторов. Впечатляло множество народов, языков и традиций, расположенных на относительно небольшой территории. Это была окраина, провинция, куда ссылали неугодных. Вспомним всем известную историю с А.С. Пушкиным.

Все это, конечно, вызывало интерес у просвещенной части общества, особое влияние на формирование представлений о крае и людях, в нем живущих, оставляли художественные произведения.

Образ цыган в художественных произведениях русских авторов. Читатель уже знаком с внимательным взглядом А.Ф. Вельтмана по описанию других народов края. Не обошел он своим вниманием и цыган.

Мы уже имели удовольствие отметить особый художественный дар писателя, но даже в произведениях, носящих беллетристический характер, он демонстрирует умение в нескольких предложениях, как художник несколькими штрихами, обрисовать жизнь народа: «По большей части они живут на краях селений в землянках, платят владетелю червонец с семьи и отправляются табором кочевать по Бессарабии на заработки. Они – или ковачи, или певцы-музыканты; скрипица и кобза – два инструмента их. Лошадиной меной там они не занимаются. Почти каждая деревня Бессарабии нанимает постоянно двух или нескольких цыган-музыкантов для джоков (хороводной пляски) по воскресеньям и во время свадеб. Почти каждый бояр также содержит у себя несколько человек музыкантов. В дополнение вся почти дворня каждого бояра состоит из одних цыган, повара и служанки из цыган. Служанки в лучших домах ходят босиком, повара – чернее вымазанных смолою чумаков, и если вы сильно будете брезгливы, то не смотрите, как готовится обед в кухне, которая похожа на отделение ада: это – страшно!

Их кормят одною мамалыгой или мукой кукурузною, сваренною в котле густо, как саламата. Ком мамалыги вываливают на грязный стол, разрезывают на части и раздают; кто опоздал взять свою часть, тот имеет право голодать до вечера. По праздникам прибавляют к обеду их гнилой бринзы (творог овечий). Зато не нужно мыть тарелок во время обедов боярских: эти несчастные оближут их чисто-начисто. Я не говорю, чтоб это было так везде, но так по большей части; по одному, по нескольким примерам я бы даже не упомянул об этом, но это – просто обычай в Бессарабии, в Молдавии и Валахии, во всяком доме, где огромная дворня цыган составляет прислугу. Страсть к наружному великолепию и вместе отвратительную неопрятность de la maison culinaire^498 невозможно достаточно сблизить в воображении»499.

Автор явно с досадой подчеркивал, что цыгане «издавна составляют собственность рабов боярских, в то время как молдаване народ вольный, зависящий только от земли»500.

В своем гротескном «Страннике» А.Ф. Вельтман делает несколько ярких зарисовок культуры бессарабской повседневности, очевидцем которой он являлся. В них фигурируют и цыгане (см. раздел «Образ молдаванина в творчестве русских писателей»).

В своем романе «Счастье-несчастье», описывая Кишинев, Вельтман констатировал: «Приехать из глухого переулка белокаменной Москвы на перекресток брожения и столкновения всех древних народов Азии и Европы и найти их в такой дружбе и согласии очень приятно».

Произведения об А.С. Пушкине в Бессарабии и о его окружении воистину бесчисленны, но не назвать знаменитого поэта в разделе, посвященном ромам Бессарабии, было бы неправильно.

Во время пребывания в бессарабской ссылке А.С. Пушкин имел возможность путешествовать по краю. Сблизился с местными ромами, был пленен красотой Земфиры – дочери одного из местных цыганских баро.

Вообще, ссылка Пушкина носила весьма специфический характер, что дает основание предположить, что он, как и его друг Липранди, выполняли специальное задание правительства. Например, известно, что греческое движение за освобождение Греции «Филики этерия» пользовалось немалой поддержкой российских властей, а сам поэт состоял в ее рядах. Цыгане, кстати, часто оказывали помощь этерийцам, в частности помогая им незаметно перемещаться.

Цыганская тема Пушкина обросла массой легенд. Согласно одной из историй Пушкин, путешествуя с цыганским табором, жил в шатре отца Земфиры. Оттуда и убежала Земфира с цыганом, а ее соплеменники водили за нос влюбленного поэта. Подобными историями пестрит Интернет^501.

И все же, благодаря слову Александра Сергеевича, уже на протяжении нескольких веков миллионы жителей Российской империи, позже – СССР, а в настоящее время – постсоветского пространства ассоциируют молдаван и Бессарабию с цыганами, которые «шумною толпой по Бессарабии кочуют»502.

В творчестве А.С. Пушкина цыганская тема и Бессарабия нашли достойное место. Об этом написано немало серьезных и глубоких исследований. В связи с этим авторы не видят смысла повторяться, следует лишь подчеркнуть, что многие стороны культуры повседневности ромов, представленные Пушкиным, лишний раз подчеркивают, что автор постарался вникнуть и разобраться не только в культуре ромов, их фольклоре, но, как тонкий психолог, сумел глубоко вникнуть в психологию народа, сканировал его эмоциональную сторону.

В заключение, необходимо констатировать, что ромология, как отдельное научное направление, нуждается в серьезном развитии. Наличествует еще безбрежное число тем и проблемных вопросов, касающихся всестороннего изучения культурного наследия этого яркого, красивого и многострадального народа. Вместе с тем важно, что направление, долгое время практически не изучавшееся, наконец сдвинулось с мертвой точки, благодаря прежде всего коллегам из Молдовы и их российским^503 и болгарским партнерам^504.

Примечания

1 Подробнее см.: Агульников С., Булгар С. История родного края: Буджак. Гагаузия. Комрат: Комратский государственный университет, 2014. С. 6.

2 Grec I. Pagini uitate ale istoriei Basarabiei de sud (1856–1861). Culegere de documente si materiale. Chișinău, 2012. P. 11 (Грек И. Забытые страницы истории Южной Бессарабии (1856–1861). Сборник документов и материалов. Кишинев, 2012. С. 11).

3 Подробнее см.: там же. С. 11–12.

4 Там же. С. 12.

5 Губогло М.Н. Этническая принадлежность гагаузов//Советская этнография. 1967. № 3. С. 159–167.

6 Шабашов А.В. Гагаузы: система терминов родства и происхождение народа. Одесса, 2002; Грек И.Ф. Буджак: история земли и населения (VII в. до н. э. – XXI в.). Под науч. ред. Н.Д. Руссева. Кишинев: Stratum Plus, 2016. С. 46.

7 Yakup Aygil. Hiristiyan Tiirklerin kisa tarihi. Istanbul, 1985.

8 Атанасов Г. Добруджанското деспотство. Велико Търново, 2009.

9 Dobruca ve Turkler. Ankara, 1966. C. 16.

10 Yakup Aygil. Hiristiyan Tiirklerin kisa tarihi. Istanbul: Mayis. 1995. S. 73.

11 Turk kulturii, Sayi 316, YIL XXVII, agustos 1989, Ankara. S. 29.

12 Чакир M. Страницы истории и литературы гагаузов. Кишинев: Pontes, 2005. С. 87.

13 Гагаузы в мире и мир гагаузов. В 2 т. Комрат-Кишинев, 2012.

14 Там же. Т. I. С. 8.

15 Там же. С. 224.

16 Там же. С. 226.

17 Там же. С. 232.

18 Расовский Д.А. Печенеги, тюрки и берендеи на Руси и в Угрии//Seminarium Kondakovianum. Т. 6. Прага, 1933. С. 1–66; Расселение половцев//Seminarium Kondakovianum. Т. II, vol. VIII. Praha, 1936. (См. также другие труды, изданные в 1935–1939 гг.)

19 Шорников П.М. Молдавская самобытность. Тирасполь: Изд-во Приднестровского ун-та, 2007. 400 с.

20 Мунтян М.П., Семенова И.В. Россия и освободительная борьба молдавского народа против османского ига (1769–1812). Кишинев: Штиинца, 1984. С. 10.

21 Грек И.Ф. Забытые страницы истории Южной Бессарабии (1856–1861). Сборник документов и материалов. Кишинев, 2012. С. 12.

22 Лучинский П.К. Молдова и молдаване. Кишинев, 2011. С. 160.

23 Там же. С. 177.

24 Там же. С. 114.

25 Булатов Ю.А. Молдавия и политика Дома Романовых во время русско-турецких войн (1710–1812 гг.) // Международная жизнь. Ноябрь 2019. С. 115.

26 Очерки внешнеполитической истории Молдавского княжества (последняя треть XIV – начало XIX в.). Кишинев, 1987. С. 386.

27 Булатов Ю.А. Молдавия и политика Дома Романовых во время русско-турецких войн (1710–1812 гг.)//Международная жизнь. Ноябрь 2019. С. 115.

28 Там же.

29 Там же.

30 Книга для чтения по новой и новейшей истории Молдовы ⁄ Ассоциация историков и политологов «Pro-Moldova». Коорд. С.М. Назария. Кишинев, 2015. С. 6.

31 Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 6. М., 1962. С. 413.

32 Булатов Ю.А. Молдавия и политика Дома Романовых во время русско-турецких войн (1710–1812 гг.) // Международная жизнь. Ноябрь 2019. С. 118.

33 Там же.

34 Там же. С. 117.

35 Анцупов И.А. Переселенческое движение и устройство колонистов//История и культура гагаузов. Коорд. С. Булгар. Chișinău: Pontos, 2006. С. 95.

36 На это обращали внимание еще авторы XIX в. См.: Защук А.И. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 514. Этот факт подтверждают и современные исследователи: Буджак: историко-этнографические очерки народов юго-западных районов Одесщины. Одесса: PostScriptUm – СМИЛ, 2014. С. 216 и др.

37 Дрон И. Словарь гагаузских географических терминов и других слов, формирующих гагаузскую топонимию, в сопоставительном освещении. Кишинев, Pontos, 2001. 244 с.

38 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. 1: География, этнография, народосчисление Новороссийского края. Одесса, 1850. С. 247.

39 Булатов Ю.А. Молдавия и политика Дома Романовых во время русско-турецких войн (1710–1812 гг.)//Международная жизнь. Ноябрь 2019. С. 118.

40 Булатов Ю.А. История присоединения Бессарабии к России. Новое прочтение темы – урок не впрок?//Международная жизнь. Январь 2020 г. С. 26.

41 Archive statului. Chișinău. Sectia senatorilor. Dosar № 4056. Fila 5. Duyba. L. Boga. Politica moldovenilor înainte de pacea de la București. Chișinău, 1932. P. 192–193.

42 Книга для чтения по новой и новейшей истории Молдовы ⁄ Ассоциация историков и политологов «Pro-Moldova». Коорд. С.М. Назария. Кишинев, 2015. С. 11.

43 Записки Бессарабского статистического комитета. Т. 3. Кишинев, 1968. С. 108–110; Poștarencu D. О istorie a Basarabiei in date și documente. 1812–1940. Chișinău, 1998. P. 64–66.

44 ПСЗРИ c 1649 года. T. XXXV, № 27357. СПб., 1830. C. 222–227.

45 Подробнее см.: Булатов Ю.А. Молдавия и политика Дома Романовых во времена русско-турецких войн (1710–1812 гг.)//Международная жизнь. 2019. № 11.

46 Подробнее см.: Руссев Н.Д. Низовья Дуная и Днестра времени формирования Валашского и Молдавского княжеств. Кишинев, 1992. С. 8–9.

47 Лучинский П.К. Молдова и молдаване. Кишинев, 2011. С. 182.

48 Грек И.Ф., Руссев Н.Д. 1812 – поворотный год в истории Буджака и «задунайских переселенцев». Кишинев: Stratum Plus, 2011. С. 67.

49 Там же. С. 67–68.

50 Лучинский П.К. Молдова и молдаване. С. 19.

51 «Положение о главном управлении колонистов южного края России» датируется 22 марта 1818 г.

52 Инзов Иван Никитич (1768–1845). Тайна рождения И.Н. Инзова остается нераскрытой. Согласно встречающимся неподтвержденным сведениям он являлся незаконнорожденным сыном императрицы Екатерины II. Воспитание получил в доме Трубецких. К этому человеку всю жизнь была расположена фортуна, и с молодых лет он пользовался благосклонностью сильных мира сего. Вместе с тем многого добился сам благодаря хорошему воспитанию и личным чертам характера, сочетающим целеустремленность и твердость.

И.Н. Инзов сделал блестящую военную карьеру. Еще будучи кадетом, участвовал в турецком, польском и итальянском походах и в войне с Наполеоном. В 1805 г. являлся дежурным генералом армии Кутузова, а в 1813 г. – польской армии Бенигсена. В 1818 г. был назначен главным попечителем и председателем Комитета о колонистах Южной России. С 1820 г. являлся и полномочным наместником Бессарабской области.

В качестве попечителя над колонистами проявил себя справедливым и строгим до суровости руководителем и безукоризненно честным человеком. Во время пребывания в ссылке А.С. Пушкина опекал его и отпустил вместе с Раевскими в путешествие на Кавказ и в Крым.

Об отношении задунайских колонистов, прежде всего болгар, к своему генералу-попечителю свидетельствует то, что они обратились на Высочайшее имя с просьбой перенести прах И.Н. Инзова из Одессы, где он скончался, в Болград – символическую столицу болгарских переселенцев. За время следования гроб с телом генерала-попечителя болгары несли на руках, ни разу не поставив его на ехавший следом катафалк. Остановка была сделана в аккерманской Болгарской церкви (ныне Свято-Георгиевский (болгарский) храм). Там настоятель Г. Удовиченко провел ритуал отпевания. С тех пор ежегодно в ноябре в этом храме проходит заупокойная служба по опекуну колонистов юга России И.Н. Инзову.

Поднося гроб с телом генерала-попечителя к специально выстроенной усыпальнице в Болграде, последние полкилометра болгары несли его, передвигаясь на коленях.

Память о деяниях И.Н. Инзова продолжает бережно сохраняться в памяти потомков переселенцев и в настоящее время. На памятной плите над склепом Инзова помещены слова «Он дал поселенцам новую жизнь в новом их отечестве».

Подробнее см.: Инзов, Иван Никитич//Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XIII; Акбунов М.В. Генерал-попечитель (жизнь и деятельность И.Н. Инзова). Арциз: Диамант, 2009. 384 с.; К 246-летию со дня рождения попечителя бессарабских болгар Ивана Инзова//https:// odessitua.com/articles/36288-k-246-letiyu-so-dnya-rozhdeniya-popechitelya-bessarabskih-bolgar-ivana-inzova.html (дата новости: 23.12.2014; дата обращения: 12.07.2021); Генерал Иван Никитич Инзов// http://valea-perja. narod.ru/index/general_inzov/0-52 (дата обращения: 15.07.2021).

53 Агбунов М.В. Генерал-попечитель. Арциз: Дипломант, 2009. С. 171.

54 Там же. С. 182.

55 «Права и преимущества, о коих упомянуто в 1-м и 2-м пунктах сего Высочайшего указа, пожалованные колонистам, и кои подробно изъяснены в Высочайшем манифесте 22 июля 1763 года и в Высочайше конфирмованном 20 февраля 1804 г. докладе министра внутренних дел, суть следующие:

1. Свобода веры по их обрядам и установлениям беспрепятственно.

2. Свобода от платежа податей и от всяких повинностей в продолжение данных им льготных лет.

3. По прошествии тех льготных лет они будут платить казне поземельную подать в первые десять лет за каждую десятину от пятнадцати до двадцати копеек в год; по истечении же сего срока подать сия уравнена будет с тою, какую вообще в том месте платят другие поселяне, на казенных землях поселенные; повинности же земские тотчас по истечении льготы повинны они нести на равных с теми российскими подданными, между которыми поселены будут, исключая воинских постоев, от которых они освобождаются, кроме тех случаев, когда воинские команды проходить через селения их будут.

4. Свобода от воинской и гражданской службы; но по собственному желанию записаться в оную всякому дозволяется. Поступление на сем основании в службу не освобождает тех, кои от казны могли бы получить денежное вспоможение, от уплаты своего долга.

5. Уплата ссудных от казны денег, если бы какие при водворении их были употреблены, по прошествии льготных лет, располагаются на последующие десять.

6. Всем колонистам дается безденежно земли по шестидесяти десятин на каждое семейство, исключая тех мест, где по редкости земель, особенные правила для раздачи оных существуют.

7. Как скоро кто из иностранных прибудет в Россию на поселение, то объявляя о желании своем, имеет учинить по вере своей и обрядам обыкновенную о подданстве России в верности присягу.

8. Дозволяется ввозить им при поселении имение свое, в чем бы оное не состояло, беспошлинно, и сверх того каждому семейству, разумея в оном мужа и жену с малолетними детьми, или двух совершеннолетних работников, или четырех женщин, один раз товаров собственно им принадлежащих по цене на триста руб.

9. Если кто, когда бы то ни было, пожелает выйти из государства, в том дается ему свобода; но с тем, чтобы сверх уплаты всего причетающегося на нем долга, единовременно внес в казну трехгодичную по состоянию своему подать.

10. Позволяется заводить фабрики, производить всякие ремесла, торговать, вступать в гильдии и цехи и везде в Империи продавать свои изделия.

11. Позволяется иностранным колонистам покупать в Новороссиских губрниях земли у помещиков, на основании правил, изъясненных в Высочайше конфирмованном 1 марта 1804 г. докладе министра внутренних дел, и оною владеть в собственность без всякой другой подати, кроме той, какую прежний владелец, по учреждению того края, за ту же землю платить; но всякий иностранец купивший землю себе в собственность, буде пожелает выехать опять из России, должен при выезде своем продать ее или уступить другому, в государстве остающемуся.

12. Сверх того, если бы какие иностранные поселенцы, по предварительному отзыву или согласию, захотели поселиться на землях частных владельцев в какой бы то ни было губернии, то владельцам дозволяется таковых принимать на добровольных условиях, для чего и постановлены особые правила, изложенные в Высочайшем указе, данном правительствующему сенату в 25 день августа 1817 г. сии переселенцы будут иметь также свободу веры и избавлены будут от воинской и гражданской службы и от всяких в казну податей, кроме той, которую помещики за них возносить должны, соразмеряя ее с тем, что поступает в казну с коренных их крестьян.

13. Для доставления вящих удобства и покровительства иностранцам, на землях казенных селящимся, имеют они поручены быть особенному начальству под названием конторы иностранных, которой и попечение о водворении их представится.

14. Если кто из прибывших на поселение окажется ослушным и непокорным постановленному начальству, или пустится в разврат, таковой, непременно, по взыскании с него должного им казне, выслан будет за границу.

15. Из земель, колонистам для водворения отводимых, никто не может ни малейшего участка без воли учрежденного над ними начальства ни продавать, ни уступать и никаких на то крепостей совершать, как о сем постановлено в грамот, всемилостивейше пожалованной в 6 день сентября 1800 г. водворенным в Новороссийском крае минонистам.

16. Колонисты имеют право переходить и в другие звания, на основании правил, изображенных в мнении государственного совета, Высочайше утвержденном 27 ноября 1812 года.

Сей письменный акт подписан рукою управляющего министерством внутренних дел и к оному приложена Его Императорского Величества министерства внутренних дел печать.

Санкт-Петербург. Марта в двенадцатый день тысяча восемьсот двадцатого года.

На подлинном подписано:

Его Императорского Величества Всемилостивейшего Государя моего Действительный Тайный Советник Государственного Совета член, Сенатор, Действительный Камергер, управляющий министерством внутренних дел и Кавалер, Граф В. Кочубей Скрепил по листам:

Директор Департамента государственного хозяйства и публичных зданий, Действительный Статский Советник и Кавалер Степан Джунковский.

У сего акта Его Императорского Величества Министерства Внутренних Дел печать»

(цит. по: Акбунов М. Генерал-попечитель (жизнь и деятельность И.Н. Инзова). Арциз: Диамант, 2009. С. 183–185).

56 Топузлу Г.Н., Анцупов И.А. Очерки истории гагаузов в XIX веке. Кишинев, 1993. С. 23.

57 Поглубко К. През равнините към Балкана. Прев, от руски Виолета Пенева, Калин Тасев. София, 1979. 180 с.

58 Мещерюк И.И. Социально-экономическое развитие болгарских и гагаузских сел в Южной Бессарабии (1808–1856 гг.) Кишинев: Б. и., 1970. 341 с.

59 Новаков С.З. Социально-экономическое развитие болгарских и гагаузских сел Южной Бессарабии (1857–1918). Chișinău: S. п., 2004. 578 р.

60 Записки Филиппа Филипповича Вигеля. Часть седьмая. Издание «Русского архива» (дополненное с подлинной рукописи). М.: Университетская типография. Страстной бульвар, 1893. С. 64.

61 Маруневич М.В. Поселения, жилище и усадьба гагаузов Южной Бессарабии в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1980. С. 6–18.

62 Казмалы И.М. Авдарма. 450 лет истории. 1563–2013. Кишинев, 2015. С. 29.

63 Подробнее см.: Бессарабский сценарий императора Александра I//Международная жизнь. 2020. № 4.

64 Книга для чтения по новой и новейшей истории Молдовы ⁄ Ассоциация историков и политологов «Pro-Moldova». Коорд. С.М. Назария. Кишинев, 2015. С. 67.

65 Булгар С.С. Гагаузская элита Бессарабии: конец XIX – начало XX вв. Кишинев, 2016. С. 3.

66 Там же. С. 9–119.

67 Там же.

68 Там же. С. 8.

69 Агульников С, Булгар С. История родного края: Буджак. Гагаузия. Комратский государственный университет, 2014. С. 6.

70 Подробнее см.: Инзов И.А. Инструкция «Об обязанностях сельских приказов»//С. Булгар. Страницы истории Вулканешты. Кишинев. 2010. С. 78–84.

71 Cakir М. Evangeliya okuyacak gagazlara nasaaf sozu //Ay boba Mikail Cakiz. Gagauzlar: istoriya, adetlar, dil hemdin I Conceptie S. Bulgar. Chisinau. 2017. S. 158–159.

72 Булгар С. Кодекс чести гагаузов – правила жизни, основанные на обычаях и древних культурных традициях народа. Комрат, 2019. С. 7.

73 Подробнее см.: Национальные окраины Российской империи: становление и развитие системы управления. М., 1998. С. 178.

74 Виноградов В.Н, Ерещенко М.Д., Покивайло Т.А., Семенова Л.Е. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. Документы и материалы. М., 1996.

75 Там же. С. 130.

76 Батюшков И.Н. Бессарабия. СПб.: Тип. Высочайше утвержд. товарищество «Общественная Польша», 1892. С. 163–164.

77 Булатов Ю.А. Русификация Бессарабии: несостоявшийся проект Дома Романовых (1828–1917 гг.)//Международная жизнь. 2020. № 9. С. ПО.

78 Лучинский П.К. Молдова и молдаване. Кишинев, 2011. С. 189.

79 Стати В. История Молдовы. Chișinău: S. п. С. 233.

80 Подробнее см.: Лучинский П.К. Молдова и молдаване. Кишинев, 2011. С. 187–189.

81 Там же. С. 189.

82 Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи (1812–1817). М., 2012. С. 216–251.

83 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 197–199

84 Приводится по: Левит И.Э. Бессарабский вопрос в контексте международных отношений (1919–1920 гг.). Тирасполь, 2012. С. 234–237.

85 Там же.

91 Там же. С. 17–18.

92 Там же. С. 18//АВП РФ. Ф. 125. Оп. 1. П. 3. Д. 30. Л. 122–124 об.

93 Документы внешней политики СССР (далее: ДВП СССР). Т. II. М., 1958. С. 52 (Цит. по: Левит И.Э. Указ. соч. С. 18).

94 Там же. С. 25.

95 Цит. по: Левит И.Э. Указ. соч. С. 33.

96 ДВП СССР. Т. II С. 403 ⁄ Цит. по: Левит И.Э. Указ. соч. С. 35.

97 Petrencu A. Suveranitatea Republicii Moldova: concept și realitate. Materialele Conferinței științifice interuniversitare on-line «30 de ani de la proclamarea Suveranității RSS Moldova, 23 iunie 2020». Chișinău, 2020. 352 p. и др.

98 См.: Законы, постановления и другие акты, принятые первой сессией Верховного Совета ССР Молдова двенадцатого созыва. Кишинев, 1990.

99 Булатов Ю. История присоединения Бессарабии к России. Новое прочтение темы – урок не впрок?//Международная жизнь. 2020. № 1 ⁄ https:// interaffairs.ru/jauthor/material/2299 (дата обращения: 23.03.2021). С. 25.

100 Там же. С. 24–33.

101 Там же. См. также: Гросул В.Я. Молдавская элита в России//Этнические элиты в национальной политике России. М., 2018. С. 245.

102 Булатов Ю. История присоединения Бессарабии к России. Новое прочтение темы – урок не впрок?//Международная жизнь. 2020. № 1 ⁄ https:// interaffairs.ru/jauthor/material/2299 (дата обращения: 23.03.2021). С. Т7.

103 В этом отношении уже немало осуществлено. Популярно об этом см.: Соловьев В. Лишь бы не было страны. Как Молдавия становится Румынией – в специальном репортаже «Ъ» Иhttps://www.kommersant.ru/doc/3585366 (дата информации: 01.04.2018; дата обращения: 21.07.2021).

104 Булгар С.С. Гагаузские судьбы. Кишинев, 2003. С. 149–151.

105 Там же. С. 146–148.

106 Там же. С. 165–167.

107 Булгар С. Кодекс чести гагаузов – правила жизни, основанные на обычаях и древних культурных традициях народа. Комрат, 2019. С. 17.

108 Там же. С. 8.

109 Губогло М.Н. Русский язык в этнополитической истории гагаузов. М., 2004. С. 159.

ПО Там же. С. 159.

111 Никогло Д.Е. Восприятие Буджака в творчестве гагаузских и болгарских поэтов//Материалы III Российско-Молдавского симпозиума «Личность и группа: векторы трансформационных изменений». Комрат, 2010 г. М.: Старый сад, 2010. С. 283–299.

112 Там же. С. 269–270.

113 Там же. С. 263–265.

114 Марченко M.I. Українська історіографія (з давніх часів до середини XIX ст.). Київ, 1959. 259 с.

115 Скальковский А.А. Хронологическое обозрение истории Новороссийского края. 1730–1823. Ч. 1. Одесса, 1836. 288 с.; Ч. 2. 1838. 349 с.

116 Скальковский А.А. Болгарские колонии в Бессарабии и Новороссийском крае. Статистический очерк. Одесса, 1848. С. 100.

117 Там же. С. 86–91.

118 Скальковский А.А. Население Новороссийского края и Бессарабии в 1851 г. Б. м., 6. г. // https://yadi.sk/dZijPFVttALGrLS (дата обращения: 25.04.2015). С. 1–10.

119 Там же. С. 2.

120 Там же. С. 1–10.

121 Издание могло быть еще более объемным, этому помешала начавшаяся Крымская война. См.: Боровой С.Я. А. Скальковский и его труды по истории Южной Украины//ЗООИД. Т. 1. Одесса, 1960. С. 179.

122 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. 1. Одесса, 1850. С. 211.

123 Там же. С подробным освещением истории данного вопроса можно ознакомиться в книге И.А. Анцупова о казачестве в Бессарабии и Днестровско-Бугском междуречье. См.: Анцупов И.А. Казачество российское между Бугом и Дунаем. С. 37–55 и далее.

124 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. 1. Одесса, 1850. С. 255.

125 Описывая еврейские поселения, А. Скальковский не только остановил свое внимание на географии их расположения, но и затронул историю их появления, а также особенности экономического уклада колоний. Вообще еврейскому населению посвящен целый блок работ автора. Его перу принадлежит также «Еврейский плен в Запорожье 1770–1772» (Киевская старина. 1884. № 1) и «Еврейские колонии на юге России в 1880 г.» (Одесский вестник, 1881). Евреям посвящено также несколько страниц в его «Опыте статистического описания Новороссийского края» (1850, ч. I).

126 Боршевский А. Защита прав еврейского населения Бессарабии во второй половине XIX века: мировой суд. Кишинев, 2011. С. 25. В своем исследовании автор отмечает: «Термин “черта оседлости” появился в годы царствования Николая I. Черта оседлости была одним из главных

инструментов российского правительства в проводимой им политике в отношении еврейского населения: с помощью черты оседлости пытались ограничить контакты еврейского населения с христианами, не допустить евреев во внутренние губернии России, изолировать их от крестьян (в эксплуатации которых, по мнению российских властей, евреи были повинны)» И А. Боршевский. Указ. соч. С. 26.

127 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Одесса. Ч. 2. 1853. С. 87.

128 Там же. С. 328 и далее.

129 Ланда С.С. Пушкин и Мицкевич в воспоминаниях А.А. Скальковского//Пушкин и его время. Выпуск первый. Ленинград, 1962. С. 275.

130 Подробнее см.: http://banauka.ru/1612.html (дата обращения: 15.04.2015).

131 Морозан В.В. Попытки создания исторического архива в Одессе

А.А. Скальковским. Вторая половина XIX в. Иhttp://www.vestarchive. ru/2013-l/2582-popytki-sozdaniia-istoricheskogo-arhiva-v-odesse-aa-skalkovskim-vtoraia-polovina-xix-v.html] (дата обращения: 15.04.2015).

132 Там же.

133 Речь идет о переходе Крыма в состав России в 2014 г. и разразившемся следом гражданском конфликте в восточных регионах Украины (Донецкая и Луганская области), сложной этнополитической и этноязыковой ситуации в Одессе и на прилегающих к Одесской области территориях.

134 Геродот Новороссийского края//Порто-Франко. 2008. № 46(942) 5 декабря.

135 Скальковский А.А. Румынские доблести//ЗООИД. Т. 20. Одесса, 1897.

136 Там же. С. 28.

137 Букарский В. Бессарабская митрополия раскололась. 09.07.2008//http:// ruskline.ru/news_rl/2008/07/09/ (дата обращения: 21.04.2015).

138 Букарский В. Конфликт цивилизаций в Молдавской Церкви//http://www. pravoslavie.ru/analit/5182.htm (дата обращения: 15.03.2015).

139 Степанов В.П. Украиноязычная пресса, литература и фольклор как рычаги мобилизации в полиэтническом обществе Молдовы//Украинцы Республики Молдова. Влияние этногосударственного законотворчества, госучреждений и ведомств, этнокультурной среды на сохранение и развитие идентичности. Очерки трансформационного периода (1989–2005 гг.). Кишинев, 2005; Никогло Д.Е., Чимпоеш Л.С. О некоторых элементах этнической идентификации в гагаузской поэзии // http://gagauzia.ucoz.com/forum/10-10-l (дата обращения: 25.10.2010); Губогло М.Н. Антропология повседневности. М., 2013; Лукьянец О.С. Художественная литература как источник этнографических сведений (первая половина XX в.) С. 19–39; она же. Мемуарная литература как этнографический источник. С. 39–69//О.С. Лукьянец. Путешествие в этнологию. В 2 частях. Ч. II. Кишинев, 2015. 180 с.

140 Тетенко М. Наше достояние. Первый биограф Одессы//Одесские известия. 2008, 17 января.

141 Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края и первые шаги его по пути культуры (исторический этюд). Киев, 1889. 120 с.

142 Там же. С. 1.

143 Скальковский К.А. Статьи о балете. 1868–1905. СПб.: Чистый лист, 2012. 574 с.

144 Скальковский К.А. Мнения русских о самих себе. Маленькая хрестоматия для взрослых. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2001. 304 с.

145 См.: Устройство задунайских переселенцев в Бессарабии и деятельность

A. П. Юшневского. Кишинев: Госиздат Молдавии, 1957. 671 с.; Мещерюк И.И. Антикрепостническая борьба гагаузов и болгар Бессарабии в 1812–1820 гг. Кишинев: Государственное издательство Молдавии, 1957. 120 с. и др.

146 Грек И.Ф., Руссев Н.Д. 1812 – поворотный год в истории Буджака и «задунайских переселенцев». Кишинев, 2011. 142 с.

147 ГрекИ.Ф. Буджак. История земли и населения (VII в. до н. э. – XXI в.). Под науч. ред. Н.Д. Руссева. Кишинев: Stratum Plus, 2016. 278 с.

148 Буджак: историко-этнографические очерки народов юго-западных районов Одесщины. Книга для чтения. Ред. А.И. Киссе, А.А. Пригарин,

B. Н. Станко. Одесса: PostScriptUm – СМИЛ, 2014. 744 с.

149 В литературе еще встречаются термины «старые переселенцы» и «новые переселенцы». Первыми называли тех, кто переселился в Буджак до 1806 г. См.: Грек И.Ф., Руссев Н.Д. 1812 – поворотный год в истории Буджака и «задунайских переселенцев». Кишинев, 2011. С. 69.

150 Свииыш П. Описание Бессарабской области, в 1816 году//ЗООИД. Т. 6. Одесса, 1867. С. 205.

151 Там же. С. 206.

152 Защук А.И. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 512.

153 Там же. С. 513.

154 Там же. С. 517.

155 Там же. С. 519, со ссылкой на «Болгарские колонии» А. Скальковского.

156 Там же. С. 520.

157 Там же.

158 Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Т. Ха. СПб.: 1893.

C. 590.

159 Бессарабия. Географический, исторический, статистический, экономический, этнографический, литературный и справочный сборник. Издание газеты «Бессарабец», под ред. П.А. Крушевана. М.: Тип. А.В. Васильева, 1903. С. 185.

160 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849. С. 104.

161 Грек И.Ф. Школа в болгарских и гагаузских поселениях юга Российской империи в первой половине XIX в. Кишинев, 1993. С. 22; см. также: Думиника И. Храм Успения Божией Матери села Кирсово. Исторические аспекты. Кишинэу: SȘB, 2012. С. 133.

162 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. С. 104.

163 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 535.

164 Из полевого дневника В.П. Степанова. Этнографическая экспедиция в с. Парканы (2009).

165 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. С. 535.

166 Аксаков И.С. Письма к родным (1849–1856). Серия «Литературные памятники». Издание подг. Т.Ф. Пирожкова. М.: Наука, 1994. С. 206.

167 Задерацкий П.Е. Подпоручик Живановский//Славянский ежегодник. Вып. V, 1882. С. VII–XIII.

168 Задерацкий Николай Петрович (1845 – 21.06.1880). На момент ухода из жизни – учитель 2-й киевской гимназии, секретарь Киевского славянского благотворительного общества. С 1876 г. издает «Славянский ежегодник» (всего увидело свет четыре издания). Его перу принадлежат биографические очерки «Иосиф Юнгман» (Киев, 1874) и «П.И. Шафарик» (Киев, 1875). Как и его отец, проявлял интерес к истории славянства. Занимался переводческой работой. Перевел «Очерк истории чешского народа» Палацкого (Киев, 1874), «Древнейшую бытовую историю славян вообще и чехов в особенности» Воцеля (Киев, 1875) и «Косово Поле», историческую повесть из эпохи покорения Сербии турками, П. Хохолушка (2-е изд., Киев, 1874). См.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона // https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%AD%D0%A1%D0%91%D0 %95/%D0%97%D0%B0%D0%B4%D0%B5%Dl%80%D0%B0%Dl%86%D0 % BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0 %B0%D0%B9_%D0%9F%D0%B5%Dl%82%Dl%80%D0%BE%D0%B2%D0 %B8%D1%87 (дата обращения: 18.10.2020).

Подробная биография Н.П. Задерацкого приведена в «Славянском ежегоднике» за 1882 г. См.: С-ко А. (вероятно, А.В. Стороженко, ред. Славянского ежегодника) Николай Петрович Задерацкий. Материалы к биографии//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. I–XXXIII. В этом же материале представлено немало сведений об отце Николая Петровича – Петре Емельяновиче Задерацком.

169 Половцов Александр Александрович (19 (31) мая 1832-24 сентября 1909) – русский историк, меценат. Один из основателей русского исторического общества. За собственные средства с 1896 г. издавал русский биографический словарь.

170 Половцов А.А. Задерацкий Петр Емельянович, священник//Русский биографический словарь. Т. 7 Иhttps://azbyka.ru/otechnik/ Spravochniki/russkij-biograficheskij-slovar-tom-7/124 (дата обращения: 17.10.2020).

171 Одна из нравоучительных бесед данного цикла приводится в биографическом очерке, посвященном сыну Петра Емельяновича – Николаю Петровичу Задерацкому. См.: С-ко А. (вероятно, А.В. Стороженко, ред. Славянского ежегодника) Николай Петрович Задерацкий. Материалы к биографии//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. XIV–XV.

172 В широком смысле понятие «Новороссийские земли» включало в себя и Бессарабию, которую позже стали выделять отдельно, как правило, присовокупляя к Новороссийским землям, подчеркивая тем самым единство юго-западных земель империи.

173 Задерацкий П.Е. Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии//Московитянин, 1845. Ч. VI. № 12, отд. I. С. 159–187.

174 Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии Петра Задерацкого//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. 201–231.

175 Задерацкий П.Е. Заметки о старокиевской церкви св. Троицы // Киевские епархиальные ведомости, 1864. № 2. С. 45–55 и др.

176 Там же. С. 45.

177 Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии Петра Задерацкого//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. 201.

178 Там же. С. 202.

179 С.С. Курогло отмечает, что П. Задерацкий освещает отдельные элементы свадебной обрядности задунайских переселенцев. Автор называет материалы Задерацкого фактологическими (Курогло С.С. Семейная обрядность гагаузов в XIX – начале XX вв. Кишинев: Штиинца, 1980. С. 5). М.В. Маруневич отмечает, что П. Задерацкий указывает на то, что медная посуда, вывезенная из прежних мест обитания, постепенно выходит из обихода и заменяется изделиями местного производства, так как к этому времени в Бессарабии были уже свои мастера-медники (Маруневич М.В. Материальная культура гагаузов XIX – начала XX вв. Кишинев, 1988. С. 52). Д.Е. Никогло указывает, что в статье Задерацкого содержатся некоторые сведения о повседневной пище задунайских переселенцев (Никогло Д.Е. Система питания гагаузов в XIX – начале XX века. Кишинев, 2004. С. 23).

180 Подробнее см.: Грек И.Ф. Серьезно о научных, морально-нравственных и этических ценностях в мире ученых Иhttps://ivangrec.livejournal.com/ (дата обращения: 23.10.2020).

181 Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии Петра Задерацкого//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. 210.

182 Там же. С. 210–211.

183 Иван Никитович Инзов занимает особое место в исторической памяти потомков болгарских и гагаузских переселенцев. В биографическом описании сподвижников императора Александра I подчеркивается: «Добрый и мягкосердный, он снискал себе общую любовь подчиненных и иностранных поселенцев. Каждого из них допускал к себе, с отеческою заботливостью входил в подробности их быта и средств и всегда являлся усердным ходатаем за правого. Управление колонистами Южной России доведено было Инзовым до возможного совершенства» (Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах. Военная галерея Зимнего дворца, издаваемая с Высочайшего соизволения и посвященная его императорскому величеству государю императору. Жизнеописания. Сочинения генерал-лейтенанта А.П. Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютанта императора Александра I. СПб.: издание И. Песецкого, 1845. Т. II. С. 29. Генерал от инфантерии И.Н. Инзов. С. 4).

При погребении Ивана Никитича Инзова один из бессарабских болгар сказал: «И мы ляжем в эту землю, в которую хороним нашего бессарабского отца – Инзова. И пока мы живы, будем помнить его благодеяние. Нет на земле такого болгарина, который бы сделал столько добра своим соплеменникам, сколько сделал для нас русский Бай Иван Инзов» (Генерал Иван Никитич Инзов Иhttp://valea-perja.narod.ru/general_inzov.html (дата обращения: 23.10.2020)).

184 Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии Петра Задерацкого//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. 201.

185 Там же. С. 204.

186 Там же.

187 Там же. С. 205.

188 Маленький столик у болгар и гагаузов носит название «софра».

189 У молдаван маленький столик на трех ножках носит аналогичное с распространенным среди болгар и гагаузов название – sofră (устар, молд.).

190 Болгаре, поселенцы Новороссийского края и Бессарабии Петра Задерацкого//Славянский ежегодник. 1882. Вып. 5. С. 210.

191 Там же. С. 208.

192 Там же. С. 211–217.

193 Там же. С. 231.

194 Напомним поверхностное и предвзятое упоминание гагаузов А.И. Защуком «Гагауз кровожаден, хитер и туп» (подробнее см. выше: Защук А.И. Этнография Бессарабской области//ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 520). Еще раз обратим внимание, что приведенная цитата подчеркивает не только факт упоминания гагаузов в научном наследии А. Защука, но и мысль авторов настоящих очерков, прозвучавшую выше, о том, что российская интеллигенция, в том числе научная элита, рассматривала Бессарабию и ее население в качестве некоей экзотики, на которую, кстати, зачастую смотрели свысока…

195 Мошков В.А. Материалы этнографические: Гагаузские тексты//Известия Общества археологии, истории и этнографии при Императорском Казанском университете. Казань, 1895. Т. 13. Вып. 2. С. 70–83; он же. Наречия бессарабских гагаузов: Тексты и словарь ⁄ Тексты собрал и перевел В.А. Мошков//Образцы народной литературы тюркских племен. Ч. 10. Изд. В.В. Радловым. СПб., 1904. X, 346 с.; XXXII, 524 с.

196 Пашалы П.М. Социально-экономические и этнокультурные основы самоутверждения Гагаузии как этнотерриториального региона Республики Молдова. Специальность: 07.00.07 – этнография, этнология, антропология. Автореф. дисс… канд. истор. наук. М., 2008. С. 7.

197 Jurecec J. Das Fiistentum Bulgarien. Wien, 1891.

198 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 6.

199 Там же. С. 11–12.

200 Там же. С. 10.

201 Поляков М. Конгаз: чем живет самое большое село Молдовы//https:// locals.md/2019/kongaz-chem-zhivyot-samoe-bolshoe-selo-moldovyi/ (дата обращения: 21.10.2020).

202 Степанов В.П. Полевые дневники 1998; 2001–2005; 2006–2007 гг. о болгарских и гагаузских селах Буджака Республики Молдова и Украины.

203 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 7.

204 Там же. С. 14.

205 Губогло М.Н. Воображаемая вероятность. Новейшие размышления о происхождении гагаузов. М., 2010. С. 249–250; он же. Огузы и гагаузы: воображаемые предки и реальные потомки//Origin of Turkmen People and Development of World Culture. Asgabad, 2011. P. 425–426; Гордлевский B.A. Государство сельджукидов Малой Азии. 1941. С. 185–186.

206 Губогло М.Н. Гагаузы//Наука и жизнь. 1967. № 10. С. 103.

207 Атанасов Г. Добруджанское деспотство. Велико Търново, 2009. С. 440–444.

208 Шабашов А.В. Гагаузы: система терминов родства и происхождение народа. Одесса, 2002; Грек И.Ф. Добруджанское деспотство Георгия Атанасова в моем и гагаузов восприятии//Добруджа. Сборник. 32/2017. Регионален исторически музей – Силистра. С. 619–630.

209 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 30.

214 Подобный подход подтверждают исследования А.В. Шабашова. См.: Шабашов А.В. Гагаузы: система терминов родства и происхождение народа. Одесса, 2002; он же. Рецензия на работу Квилинковой Е.Н. «Гагаузы в этнокультурном пространстве Молдовы (Народная культура и этническое самосознание гагаузов сквозь призму связи времен)». Кишинев, 2016. 732 с.//Историческая экспертиза. 2017. № 2. С. 209.

215 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 174.

216 В качестве показательного примера можно привести изменение общественного статуса женщины-гагаузки, особенно в годы советской власти (Курогло С.С., Филимонова М.Ф. Прошлое и настоящее гагаузской женщины. Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1976. 76 с.; Квилинкова Е.Н. О регламентации положения женщины в обычном праве гагаузов//http:// serin.su/publ/kvilinkova_e_n_o_reglamentacii_polozhenija_zhenshhiny_v_ obychnom_prave_gagauzov/l-1-0-24 (дата обращения: 15.12.2020). Но особенно ярко это проявилось в постсоветский период, в экономически сложные 90-е гг., когда женщинам оказалось легче устроиться на работу в Турции, Греции и Италии и тем самым поддержать свои семьи. Активизация экономического статуса женщины в семье, зачастую как главного кормильца, способствовала резкому повышению и ее общественного статуса. Яркий пример – беспрецедентная победа действующего главы Гагаузии Ирины Влах на выборах башкана в 2015 и 2019 гг.

Для полноты картины приведем пример из личных наблюдений. Один из авторов настоящих очерков (В.П. Степанов) в первой половине 2000-х гг. читал курс лекций в Комратском государственном университете. Тогда же стал невольным свидетелем беседы мужчин-гагузов, в которой один из собеседников предложил другому приобрести по сходной цене мотоблок. На что получил ответ, который не встретил бы понимания в среде глав гагаузских семейств во времена В.А. Мошкова: «Нужно с женой посоветоваться…»

Были зафиксированы и просто анекдотичные прецеденты. Во время сбора этнографической информации в Гагаузии в 2012 г. одна из респондентов рассказала В.П. Степанову историю соседки, которая, будучи замужем и воспитывая двух детей, уехала на заработки в Турцию, где вторично вышла замуж, но при этом поставила условие перед новым мужем, что он будет поддерживать ее детей в Гагаузии, а ее первому супругу купит автомобиль для перевозки грузов… (Материалы из личного архива В.П. Степанова).

Следует отметить, что форма финансового равноправия и даже доминирования женщины в обеспечении семьи стала в современной Гагаузии довольно распространенной. Важно подчеркнуть, что процессы экономического самоутверждения женщин Гагаузии в современности совпали с обретением государственной статусности гагаузской автономии.

217 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 30.

218 Балабанова М.А. Модификация головы как невербальный код коммуникации в традиционных культурах народов мира // https://cyberleninka. ru/article/n/modifikatsiya-golovy-kak-neverbalnyy-kod-kommunikatsii-v-traditsionnyh-kulturah-narodov-mira/viewer (дата обращения: 22.11.2020).

219 Ходжайов Т.К. Обычай преднамеренной деформации головы в Средней Азии//Антропологические и этнографические сведения о населении Средней Азии. М., 2000. С. 22–45.

220 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этногр. очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 122.

221 Никогло Д.Е., Степанов В.П. Похоронно-поминальная обрядность//Гагаузы. Серия «Народы и культуры». М.: Наука, 2011. С. 393–413.

222 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 90–96.

223 Там же. С. 205, 206, 211–213, 223, 313 и др.

224 Там же. С. 277–281.

225 Там же. С. 199, 200, 206, 223 и др.

226 Там же. С. 213–215, 217.

227 Там же. С. 261, 263.

228 Там же. С. 254–259.

229 В.А. Мошкову принадлежит концепция эволюции человеческого вида, в которой он допускает идеи, граничащие с расистскими (Супрун В.А. Проблемы экономической антропологии и учение о циклах В.А. Мошкова//Вестник Русской христианской гуманитарной академии, 2017. Т. 18. Вып. 3. С. 166). Любопытно, что заняться проблемой происхождения человека Мошкова побудило гагаузоведение. Вот как он сам об этом пишет: «Десять лет тому назад, собирая этнографический материал от солдат Варшавского военного округа, я между прочим наткнулся на представителей маленького, до тех пор неизвестного мне, народца, живущего в Бендерском и Измаильском уездах Бессарабской области, которые называли себя гагаузами. Народец этот особенно заинтересовал меня потому, что природный его язык тюркский, а между тем он с незапамятных времен исповедует православие в противоположность всем другим тюркам, в огромном числе магометанам. Он был мало кому из этнографов известен даже по имени; что же касается его языка, верования, обрядов, обычаев, преданий, сказок, песен и проч., то обо всем этом почти ничего не было в нашей литературе, хотя о происхождении гагаузов существовали уже две гипотезы. По одной из этих гипотез, неизвестно кому принадлежащей, гагаузы считались потурченными болгарами, а по другой, высказанной Иречеком, это был осколок когда-то большого народа половцев или куманов, кочевавших в 11-12-м веке в степях Южной России и исчезнувших почти бесследно после монгольского нашествия. Таким образом, мне выпало на долю счастье исследовать гагаузов с филологической и этнографической точек зрения, познакомить с ними русскую публику. Само собою разумеется, что меня лично в вопросе этом интересовало всего больше происхождение гагаузов. Если бы, думал я, мне удалось доказать, что этот народец действительно представляет собою осколок половцев, то для нашей исторической науки открылась бы огромная и совершенно новая область сведений о таких временах нашего отечества, о которых до нас дошли только краткие летописные данные. Задача мне предстояла в высшей степени важная и интересная, а потому я долго обдумывал, как бы мне приступить к ней по возможности во всеоружии современной этнографической науки. Я решил, собравши от гагаузов возможно полный этнографический материал, сравнить его с материалом, собранным у других народов и в особенности с русским. Ясно, что в верованиях, обрядах и обычаях гагаузов должны были остаться следы близких сношений их со всеми народами, с которыми их сталкивала историческая судьба. Так я и сделал. В результате моих сравнительноэтнографических исследований действительно до некоторой степени выяснилась историческая физиология этого народца. Близость гагаузов к русскому народу и в особенности к малорусам была вне всякого сомнения, не только обычаи и верования этого народца были тождественными с малороссийскими, но сходство доходило до того, что даже многие гагаузские песни оказались переводом малороссийских. Словом, в близости гагаузов к малороссам уже не было ни малейшего сомнения, но вместе с тем мне бросилось в глаза необыкновенное сходство гагаузского этнографического материала с материалом других народов, европейских и азиатских. Пока дело шло о вотяках, мордве, черемисах и татарах, удивляться было нечему, так как, подвигаясь из Азии в Европу, предки гагаузов легко могли столкнуться с этими народами в среднем течении Волги или на Урале. Точно так же можно было себе объяснить сходство их с кавказскими народцами, так как есть предположение, что кавказский народец кумыки – прямые потомки куман или половцев. Когда же в собранном мною этнографическом материале оказалась близость с эстами, латышами, литовцами, шведами, немцами, шотландцами, испанцами и другими народами Западной Европы, то я уже окончательно стал в тупик. Однако чем дальше продолжались мои исследования, тем удивление мое возрастало все более и более. В моем гагаузском материале оказалось сходство не только с верованиями азиатских и европейских народов, но и африканских, австралийских и американских. Словом, я против своего первоначального намерения, почти против воли был вовлечен в исследование так называемых международных верований и обычаев» (Мошков В.А. Происхождение человека. Вместо предисловия. Неразрешенная загадка этнографии (Доклад, прочитанный в Обществе истории, филологии и права при Императорском Варшавском Университете 4 Мая 1903 г.) ⁄ В.А. Мошков. 2062. Исторические пророчества о будущем России. 1907–1910. С. 136–137 Иhttps://www.litres.ru/valentin-moshkov/2062-istoricheskie-prorochestva-o-buduschem-rossii/ (дата обращения: 11.07.2021)).

230 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 254.

231 Там же. С. 188.

232 Экспедиционные дневники В.П. Степанова за 2012 г. (из личного архива В. Степанова).

233 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 190.

234 Сырф В.И. Легенда как вид устного народно-поэтического творчества гагаузов//Фольклор и этнография: К девяностолетию со дня рождения К.В. Чистова: Сборник научных статей. Отв. ред. А.К. Байбурин, Т.Б. Щепанская. СПб.: МАЭ РАН, 2011. С. 213.

235 Мошков В. Наречия бессарабских гагаузов//Образцы народной литературы тюркских племен, изд. В. Радловым. СПб., 1904. Ч. 10. С. 1–27.

236 Сырф В.И. Легенда как вид устного народно-поэтического творчества гагаузов//Фольклор и этнография: К девяностолетию со дня рождения К В. Чистова: Сборник научных статей. Отв. ред. А.К. Байбурин, Т.Б. Щепанская. СПб.: МАЭ РАН, 2011. С. 215.

237 Мошков В.А. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 87.

238 Там же. С. 88.

239 Решетов А.М. В.А. Мошков как ученый (к 150-летию со дня рождения) И

B. А. Мошков. Гагаузы Бендерского уезда (Этнографические очерки и материалы). Кишинев: ЕЕ.-Р. «Tipogr. Centrală», 2004. С. 455.

240 Мошков В.А. 2062. Исторические пророчества о будущем России. 1907–1910 Иhttps://www.litres.ru/valentin-moshkov/2062-istoricheskie-prorochestva-o-buduschem-rossii/ (дата обращения: 11.07.2021); он же. Новая теория происхождения человека и его вырождения, составленная по данным зоологии, геологии, археологии, антропологии, этнографии, истории и статистики. Т. 1. Происхождение человека. Варшава, 1907. 239 с.; он же. Механика вырождения. 1912 г. – начало «железного века» в России. Варшава, 1910. 192 с.

241 Мошков В.А. 2062. Исторические пророчества о будущем России. 1907–1910. С. 134 Иhttps://www.litres.ru/valentin-moshkov/2062-istoricheskie-prorochestva-o-buduschem-rossii/ (дата обращения: 11.07.2021);

242 Дерменжи М. Открывший миру гагаузов… Иhttps://vestigagauzii.md/ index.php/novosti/kultura/590-otkryvshij-miru-gagauzov (дата обращения: 02.10.2020); он же. Рассказ о В.А. Мошкове, русском генерале, основоположнике гагаузоведения Иhttps://vestigagauzii.md/index.php/novosti/ kultura/590-otkryvshij-miru-gagauzov (дата обращения: 17.10.2020).

243 lorga N. Românii de peste Nistru. Lămuriri pentru a-і ajuta in lupta lor. lași: Tipografia ziarului «Neamul Românesc» 1918. 48 p.

244 Nistor I. Românii transnistrieni 11 Românitatea transnistriană: Antologie. Ed. E Rotaru. București: Semne, 1996. 269 p.

245 Клибанов А. Менениты. М.-Л., 1931 и др.

246 Bessarabien: Deutsche Kolonisten am Schwarzen Meer I Ute Schmidt. 2, korr. u. iiberarb. Aufl. Potsdam: Deutsches Kulturforum ostliches Europa, 2012. 420 s. и др.

247 Зеленчук В.С. Население Бесарабии и Поднестровья в XIX веке. Кишинев: Штиинца, 1979. 288 с.; Анцупов И.А. Государственная деревня Бессарабии в XIX веке (1812–1870 гг.). Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1966. 262 с. и др.

248 Пасат В. Суровая правда истории. Депортации с территории Молдавской ССР. 40-50-е гг. Кишинэу: Моментул, 1998. 416 с.

249 Шорников П.М. Бессарабские немцы под властью Румынии: государство в государстве? //Проблемы национальной стратегии, 2011. № 3(8).

C. 151–158; Шорников П.М. Массовые перемещения населения Бессарабии в начале Второй мировой войны //Проблемы национальной стратегии. 2012. № 1(10). С. 159–171 и др.

250 Chirtoagă V. Etnii germani din Basarabia: evoluție demografică, social-economică și cultural-spirituală (1814–1917). Teza de doctor in istorie. Speci-alitatea: 611.02 istoria romănilor (pe perioade). Chișinău, 2018; autoreferatul al tezei de doctor in istorie. Specialitatea: 611.02 istoria romănilor (pe perioade). Chișinău, 2018.

251 Кабузан B.M. Немецкоязычное население в Российской империи и СССР в XVIII–XX веках (1719–1989). М.: ПРИ РАН, 2003. 218 с.

252 Кретинин С.В. Бессарабские немцы: последние колонисты Российской империи //Россия – Германия, 2013. № 2(6). С. 65–69 и др.

253 Капустин С.В. Переселенческое движение народов Балканского полуострова в Бессарабию и поселения немцев Буджака в первой половине XIX вв. //VI Конгресс этнографов и антропологов России. Санкт-Петербург. 28 июня – 2 июля 2005. Тезисы. СПб., 2005. С. 512.

Капустин С.В. К вопросу об этнокультурном и демографическом развитии немцев Бессарабии в XIX – начале XX вв. //Р.Ф. Кайндль. Викно в Свропупейську науку. Материали II Международного наукового семінару «Кайндлівськіі читання», Чернівці, 28–29 травня, 2005 р. Чернівці, 2005. С. 226–240; Капустин С.В. Расселение и численность немецкого населения Бессарабии в XIX – начале XX века //Материалы V Международной научно-практической конференции. Омск: Наука, 2006. С. 130–134; Капустин С.В. Освещение истории и культуры жизнеобеспечения немецких поселенцев Бессарабии и Левобережья Днестра в конце XX – первых десятилетиях XXI века в печатной научной литературе Германии //ABYSS, сетевое издание (научный электронный журнал). 2019. № 1(07) ⁄ http:// abyss.su/abyss_issue/7/start (дата обращения: 22.07.2021) и др.

254 Bessarabien: Deutsche Kolonisten am Schwarzen Meer / Ute Schmidt. 2, korr. u. iiberarb. Aufl. Potsdam: Deutsches Kulturforum ostliches Europa, 2012. 420 s. На русском языке книга была переиздана в Одессе, в 2015 г. См.: Шмидт У. Бессарабия. Немецкие поселенцы Причерноморья: Очерки. Пер. с нем. В. Шелеста. Под ред. А.И. Савина. Одесса: Optimum, 2015. 474 с.

255 См., например: Цизендорф В. Историческая демография немецкого населения России и СССР (XVIII – начало XXI вв.). Роттенбург, 2010. С. 6 //http://wolgadeutsche.net/diesendorf/Ist_demograf.pdf (дата обращения: 25.01.2019) и др.

256 Батюшков П.Н. Бессарабия. Историческое описание. СПб., 1892. С. 144.

257 Логарио И.Ф. Статистические сведения о бессарабских немецких колониях в 1861–1862 гг. //Записки Бессарабского областного статистического комитета. Т. I. Изд. под ред. А.Н. Егунова. Кишинев, 1864. С. 78–80.

258 Цизендорф В. Историческая демография немецкого населения России и СССР (XVIII – начало XXI вв.). Роттенбург, 2010. С. 8 //http:// wolgadeutsche.net/diesendorf/Ist_demograf.pdf (дата обращения: 25.01.2019); Этнографическая карта Европейской России. Составил по поручению Императорского Русского Географического Общества действительный член оного А.Ф. Риттих под наблюдением специальной комиссии из Вице-председателя ИРГО П.П. Семенова и членов: А.И. Артемьева, Е.Г. Вейденбаума, М.И. Венюкова, А.А. Куника, П.И. Лерзе, Л.Н. Майкова, В.Н. Майкова и Н.В. Христиани. СПб.: Картографическое заведение А.А. Ильина, 1875.

259 Клаус А. Наши колонии. Опыты и материалы по истории и статистике иностранной колонизации в России. СПб., 1869.

260 Клаус А. Сектаторы-колонисты //Вестник Европы. 1868. Т. 1/4.

261 Клаус А.А. Духовенство и школы в наших немецких колониях //Вестник Европы. 1869. № 5. С. 410.

262 Кеппен П.И. Хронологический указатель материалов для истории инородцев Европейской России. СПб., 1861.

263 Капустин С.В. Этнография Бессарабии глазами исследователей немецкого происхождения //Ученые записки Орловского государственного университета. 2017. № 3(76). С. 23–28.

264 Степанов В.П. Труды по этнографии населения Бессарабии XIX – начала XX вв. Очерки истории этнографического изучения бессарабских украинцев. Кишинев: Pontos, 2001. С. 237–247.

265 Альманах «Бессарабца», отдельного издания «Бессарабіа». Под ред. П.А. Крушевана. М., 1903. С. 183.

266 Бутович В.Н. Материалы для этнографической карты Бессарабской губернии (Киев, 1916). Кишинэу, 2010. С. 23.

267 Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края и первые шаги его по пути культуры. Исторический этюд. Оттиск из «Киевской старины». Киев, 1889. С. 77–99.

268 Сергеев И.И. Мирное завоевание России немцами. Петроград: Типоли-тография Н.И. Евстифеева, 1914. 94 с.

269 Ткачев П. Немецкие идеалисты и филистеры //Дело. 1867. № 12. СПб., С. 1–27.

270 Воспоминания Андрея Михайловича Фадеева. 1790–1967. Одесса, 1897.

271 Богомолов И.К. Образ противника в русской периодической печати 1914–1915 гг. Автореф. дисс… канд. истор. наук. Специальность 07.00.02 – Отечественная история. 30 с.; Бахтурина А.Ю. «Лучше пусть немцы разорятся, чем будут шпионить»: немцы-колонисты и российское общество в годы «германской» войны. С. 10 // https://cyberleninka.ru/…/luchshe-pust-nemtsy-razoryatsya-chem-budut-shpionit-nemt… (дата обращения: 27.03.2019).

272 Богдановский А. Что такое борьба с немецким засильем (цели и задачи «Общества 1914»). Петроград, 1914.

273 Савинова Н.В. Российский национализм и немецкие погромы в России в годы Первой мировой войны: 1914–1917 гг. Автореф. дисс… канд. истор. наук. Специальность: 07.00.02 – Отечественная история //http://www. dissercat.com/content/rossiiskii-natsionalizm-i-nemetskie-pogromy-v-rossii-v-gody-pervoi-mirovoi-voiny-1914-1917-g (дата обращения: 24.11.2018).

274 Защук А.И. Этнография Бессарабской области //ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 525.

275 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 63–64.

276 Там же. С. 64.

ТП ПасикЯ. Свертывание политики поощрения еврейского земледелия ⁄ Еврейские земледельческие колонии Юга Украины и Крыма Иhttp://evkol. ucoz.com/index.htm (дата обращения: 22.07.2021.).

278 Там же.

279 Там же.

280 Там же.

281 Кабузан В.М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных районов Приднестровья (конец XVIII – первая половина XIX в.). Кишинев: Штиинца, 1974. 160 с.

282 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. 288 с.

283 По каждой этносоциальной группе был издан отдельный Указ Президента. Непосредственно еврейского сообщества касался Указ Президента Мирчи Снегура «О мерах по обеспечению развития еврейской национальной культуры и удовлетворению социальных нужд еврейского населения Республики Молдова» от 12 августа 1991 г.

284 Подробнее см.: Степанов В.П. Грани идентичностей. Тирасполь, 2010. С. 271–288.

285 О метаморфозах данного учреждения более подробно можно получить информацию в монографиях: Степанов В.П. Грани идентичностей. Тирасполь, 2010. С. 257–271; он же. Русский конгресс действует. Кишинев, 2018. С. 32–37.

286 Левит И.Э. Воспоминания о Молдавской Академии наук и ее первом президенте Я.С. Гросуле. Тирасполь, 2014. С. 184; Копанский Я.М. Исследования по иудаике в отделе истории и культуры евреев Молдовы //Ежегодник Института межэтнических исследований. Т. II. Кишинэу, 2001. С. 29–33.

287 Cărțile editate de cercetătorii Grupului «Etnologia Evreilor» al Centrului de Etnologie al Institutului Patrimoniului Cultural al AȘM (1991–2014) H Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XV. Chișinău, 2014. P. 113–124.

288 Дамъян В. 20 лет группе «Этнология евреев» Центра этнологии Института культурного наследия АНМ //Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XV. Chișinău, 2014. С. 106–113.

289 Дамъян В. Три десятилетия академической иудаики в Республике Молдова Иhttps://institute.eajc.org/%D1%82%D1%80%D0%B8- (дата обращения: 23.07.2021).

290 И все-таки авторы предпочитают использовать термин «добрососедство». Он требует соблюдать границы дозволенного, что было выработано нормами общечеловеческих ценностей, но не позволяет превращать окружающее пространство в мир терпимости.

291 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области, в 1816 году //ЗООИД. Т. 6. Одесса, 1867. С. 206–207.

292 Зеленчук В.С. Указ. соч. С. 63.

293 В данном контексте – поверенный в делах.

294 Вельтман А.Ф. Странник. XLIII. 1831. С. 27 Иhttps://librs.net/lread_163635 (дата обращения: 17.05.2021).

295 Еврейская знциклопедія. Томъ седьмой. Тип. Акц. Общ. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1906–1913. С. 587.

296 Там же.

297 Там же.

298 Вельтман А.Ф. Странник. CCCXIV. С. 187.

299 Там же. XLV. С. 28.

300 Там же. CCLXII. С. 148.

301 Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 3 т. Т. I. М.: ОГИЗ, 1948. С. 81.

302 Юхнова И.С. А.Ф. Вельтман в оценке ВТ. Белинского //Фундаментальные исследования. 2015. № 2. С. 5977–5980.

303 См.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. В 86 т. (изд. 4-е, доп.) М., 1890–1907; Новый энциклопедический словарь. В 48 т. Под ред. К.К. Арсеньева. Т. 1–29. М., 1911–1916//http://rulex.ru/01030337.htm (дата обращения: 12.04.2021).

304 Вигель Ф.Ф. Замечание на нынешнее состояние Бессарабии. Писано в октябре 1823 г. М.: Университетская типография, 1892. С. 20.

305 Там же.

306 Там же. С. 20–21.

307 Там же. С. 21.

308 Нынешнее состояние турецких княжеств Молдавии и Валахии и Российской Бессарабской области. СПб.: Тип. А. Смирдина, 1828. С. 173.

309 Там же. С. 174.

310 Аксаков И.С. Записка о бессарабских раскольниках. 1886. С. 5–6 //https:// www.litres.ru/ivan-aksakov/zapiska-o-bessarabskih-raskolnikah/

311 Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849. С. 146.

321 Защук А.И. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. I. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 91.

322 Там же. С. 361.

323 Там же. С. 244. А. Защук обратил внимание на еще одну региональную особенность: «Бессарабский помещик, а тем более посессор (мы не говорим о людях образованных) по возможности стараются скрыть свои доходы, говоря, что “никому нет дела до их карманов”, а поселянин-молдаван не имеет никакого понятия о русской четверти, и показывая даже справедливо свой посев и урожай, показывает его не чевертями, а килами (каждое кило равняется 2,5 четвертям); местные же полицейские власти, не давая себе труда проверять получаемые ими сведения и обращать число кил в четверти, вписывают в таблицы данного формата доставленные им цифры» (Там же. С. 234).

324 Там же. С. 83–84.

325 Там же. С. 358.

326 Защук А.И. Этнография Бессарабской области // ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 526.

327 Защук А.И. Материалы для географии и статистики России. С. 364.

328 Там же. С. 384.

329 Защук А.И. Этнография Бессарабской области //ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 525.

330 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 64.

331 Защук А.И. Этнография Бессарабской области //ЗООИД. Т. 5. Одесса, 1863. С. 526.

332 См.: Бессарабия ⁄ Электронная Еврейская энциклопедия Иhttps://eleven. co.il/diaspora/regions-and-countries/10588/ (дата обращения: 12.03.2021.)

333 Мадиевский С. Правовое положение евреев Бессарабии к началу XX в. //Кишиневский погром 1903 года. Сборник статей. Кишинев, 1993. С. 11–28.

334 См.: «Временные правила» ⁄ Электронная Еврейская энциклопедия //https://eleven.co.il/jews-of-russia/history-status-1772-1917/10979/ (дата обращения: 23.04.2021).

335 Защук А.И. Этнография Бессарабской области. С. 526.

336 Там же. С. 527.

337 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 510.

338 Там же. С. 510–511.

339 Там же. С. 517.

340 Там же.

341 Там же.

342 Там же. С. 512.

343 Там же. Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 518.

344 К.Х. Статьи из Сорок //Одесский вестник. 1859. № 140, 141.

345 Материалы для военной географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Херсонская губерния. Ч. 1. Составитель Генерального штаба подполковник А. Шмидт. СПб., 1863. С. 518.

346 Там же. С. 520.

347 Там же. С. 512.

348 Там же. С. 514.

349 Там же. С. 518.

350 Там же. С. 523.

351 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. I. География, этнография и народонаселение Новороссийского края. Одесса: Тип. Нитче, 1850. С. 308–309.

352 Там же. С. 313–314.

353 Там же. С. 314.

354 Кушнир Ж.И. К 110-летию Кишиневского погрома. Памятные даты. Кишинев, 2013. С. 117–118; Аленин И. Князь Сергей Дмитриевич Урусов и еврейский вопрос //Сборник научных трудов Института иудаики. Вып. 3. Ред. вып. Е. Брик. Кишинев: Tipograf. «Elan Poligraf» SRL, 2013. С. 96. См. также: Кн. С.Д. Урусов. Записки губернатора. Кишинев, 1903–1904 г. Издание В.М. Саблина ⁄ Urusov S.D. Записки губернатора ⁄ Responsabil de ediție: Aurel Marinciuc: cop. I Vladimir Zmeev. Chișinău: Litera, 2004. C. 75–76.

355 Следует обратить внимание, что спустя каких-то сорок лет публикации уже попадали в разряд редких.

356 Bessarabiana: Ученая, литературная и художественная Бессарабия: [Алф. Библиогр. указ.] ⁄ Муниц. б-ка им. Б.П. Хашдеу. Сост. П.Д. Драганов. Предисл. Ю. Колесника. Кишинев: Universitas, 1993. С. 79–80.

357 Бессарабия. Географический, исторический, статистический, экономический, этнографический, литературный и справочный сборник. Издание газеты «Бессарабец». Под ред. П.А. Крушевана. М.: Тип. А.В. Васильева, 1903. С. 186.

358 Там же. С. 187.

359 Берг Л. С. Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство. Петроград, 1918. С. 134.

360 Думиника И., Ройтман А. Исторические параллели в судьбах болгар и евреев Бессарабии в XIX – начале XX вв. //Актуальные проблемы истории, этнологии, филологии и права евреев. Международная научная конференция. Кишинев, 2013. С. 143 (со ссылкой на Ciobanu Șt. Chișinăul. Chișinău: Secția din Basarabia, 1925. C. 48).

361 Одному из авторов данной книги, В.П. Степанову, в ходе работы в экспедиции в с. Рашков (бывшее еврейское местечко) приходилось слышать легенды о том, что при строительстве домов евреи помещали в стены бараньи шкуры, отчего их дома считались самыми теплыми //Экспедиционная тетрадь № 3. Экспедиция в с. Рашков, 2009 г. Из личного архива В.П. Степанова.

362 Берг. Л.С. Указ. раб. С. 137.

363 Неполный текст статьи был опубликован В. Степановым в сборнике научных трудов Института иудаики. Вып. III. Кишинев, 2013. С. 28–37. Дополненная статья «Миниатюры традиционной жизни евреев в “Очерках Днестра” А.С. Афанасьева-Чужбинского» была выпущена журналом этнологии и культурологии (Revista de Etnologie și Culturologie). Vol. XV.

Кишинев, 2014. С. 7–18. Учитывая, что названные издания имеют ограниченный круг распространения, автор посчитал целесообразным включить текст данной публикации в содержание настоящих очерков.

364 Токарев С.А. История русской этнографии. М., 1966. С. 319–322.

365 Абрамов И.С. Из биографии наших краеведов. Памяти забытого краеведа

А.С. Афанасьева-Чужбинского //Краеведение. 1926. Т. 3. № 2. С. 263–264.

366 Горленко В.Ф. Становление украинской этнографии конца XVIII – первой половины XIX столетия. Киев, 1988. С. 153, 155.

367 Там же. С. 233.

368 Степанов В.П. Грани идентичностей. Кишинев, 2010. С. 113.

369 Собрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). Под ред. П.В. Быкова. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Т. VIII. Второе, вновь просмотренное и исправленное издание. СПб., Книгоиздательство Герман Гоппе. 1893. С. 74.

370 Там же. С. 118.

371 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев, 1979. С. 64; Табак И.В. Особенности расселения евреев в Бессарабии и на левобережье Днестра в XIX – начале XX в. //Евреи в духовной жизни Молдовы. Страницы истории и современность. Кишинев, 1997. С. 157.

По мнению исследователей Е. Брик и М. Брик, еврейское население на территории Днестровско-Прутского междуречья может рассматриваться еще с Античности – с начала новой эры и заканчивая падением Римской империи. В доказательство авторы приводят примеры захоронений в Тире (ныне территория Одесской обл. Украины), захоронения на территории центра и юга Молдовы римских легионеров с надписями на иврите и т. п. См.: Брик Е., Брик М. Исторические этапы проживания евреев на территории Пруто-Днестровского междуречья //Сборник научных трудов Института иудаики. Вып. 2. Ред. вып. Е. Брик. Кишинев, 2011. С. 103. Однако тема нашей книги касается несколько иной проблематики, а этот небольшой экскурс в историю проживания еврейского населения на территории Пруто-Днестровского междуречья и Левобережного Поднестровья, свидетельствующий о наличии разных точек зрения на проблему, прежде всего говорит о давности проживания этой этносоциальной группы в указанных границах.

372 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. С. 63.

373 Боршевский А.П. Характеристика правового положения еврейского населения Бессарабии в первой половине XIX века //Сборник научных трудов Института иудаики. Вып. 2. Ред. вып. Е. Брик. Кишинев, 2011. С 115; Боршевский А.П. Защита прав еврейского населения Бессарабии во второй половине XIX века: мировой суд. Кишинев, 2011. С. 45–55.

374 Собрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). Под ред. П.В. Быкова. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Т. VIII. СПб., 1893. С. 253.

375 Там же. С. 98.

376 Там же.

377 Там же. С. 99.

378 Там же. С. 185–187.

379 Там же. С. 113.

380 Там же.

381 Тамж. С. 218.

382 Там же. С. 208–211.

383 Там же. СП.

384 Там же. С. 81.

385 Там же. С. 92–95.

386 Там же. С. 254.

387 Там же.

388 Там же. С. 193.

389 Там же. С. 194.

390 Там же. С. 196.

391 Брик Е. Бессарабское еврейское местечко – этнографические особенности //Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. VII. Chișinău, 2010. C. 98-100.

392 Земцов M.E. Еврейские крестьяне. Краткий очерк экономического положения евреев-земледельцев Екатеринославской губернии. СПб., 1908. С. 3.

393 Там же.

394 Собрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). Под ред. П.В. Быкова. Поездка в Южную Россию. Очерки Днестра. Т. VIII. СПб., 1893. С. 195.

395 Там же. С. 283.

396 Там же. С. 283–286.

397 Там же. С. 4.

398 Там же. С. 14.

399 Там же. С. 23–24.

400 Там же. С. 69.

401 Там же. С. 196.

402 Там же.

403 Там же. С. 268.

408 У старообрядцев подобная посуда для нежданных и не своих гостей называлась «поганой». См.: Душакова Н. Старообрядцы Бессарабии XIX–XX вв.: особенности культурных традиций. В: Материалы международной научной конференции «Пруто-Днестровский регион. Диалог культур», посвященной 650-летию молдавской государственности и 300-летию со дня рождения Антиоха Кантемира. СПб., 2010. С. 96; Подобная практика встречалась и в других регионах, ее нельзя связывать с конкретной местностью, это прежде всего конфессиональная установка.

См. также: Русские. Под ред. Александрова В.А., Власовой И.В., Полищук Н.С. М., 2005. С. 716–717.

409 Собрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). С. 196.

410 Там же. С. 235–238.

411 Там же. С. 152.

412 Там же. С. 172.

413 Там же. С. 171–172.

414 Там же. С. 238.

415 Там же. С. 239.

416 Там же. С. 243.

417 Там же. С. 253.

418 Там же. С. 288.

419 Там же. С. 22.

420 Там же. С. 82.

421 Там же. С. 108.

422 Там же. С. 112–113.

423 Брик Е. Еврейские сельскохозяйственные колонии в Бессарабии //Проблемы истории и права евреев. Республиканская научная конференция. Кишинев, 2011. С. 105.

424 Там же. С. 105–107.

425 Боршевский А.П. Характеристика правового положения еврейского населения Бессарабии в первой половине XIX века //Сборник научных трудов Института иудаики. Вып. 2. Ред. вып. Е. Брик. Кишинев, 2011. С. 111.

426 Боршевский А.П. Защита прав еврейского населения Бессарабии во второй половине XIX века: мировой суд. Кишинев, 2011. С. 50.

427 Брик Е. Еврейские сельскохозяйственные колонии в Бессарабии. С. 98–100.

428 Специфике еврейского местечка посвятили свои изыскания авторы книги «Штетл, XXI век: Полевые исследования» (сост. В.А. Дымшиц, А.Л. Львов, А.В. Соколова, СПб., 2008). Они тоже остановились на освещении некоторых населенных евреями пунктов, где в свое время побывал А.С. Афанасьев-Чужбинский. В частности, ими подробно описаны различные стороны традиционно-бытовой культуры евреев – жителей Могилева-Подольского. Эти авторы, как и их собрат по перу XIX века, констатировали специфику еврейского местечка как «места памяти» (со ссылкой на: Нора П. Проблематика мест памяти. Франция-память ⁄ П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999. С. 17–50), «Штетл, XXI век». С. 30. Иными словами, здесь можно говорить о «духе населенного пункта», который формирует свой образ, в том числе через культуру повседневности его обитателей, причем не виртуальных, но конкретных личностей.

Таким образом, тема еврейского местечка и его интерпретация, в составе специальной комплексной проблематики, свидетельствуют о достаточно устойчивом интересе к проблеме как со стороны авторов XIX в., так и со стороны современных исследователей.

429 Число евреев в городах и местечках было действительно значительным, но делать вывод об их количестве по количеству учебных заведений не совсем корректно. Представители этого народа всегда уделяли серьезное внимание образованию (в том числе религиозному), поэтому было бы несправедливо ориентироваться на их численность по количеству учебных заведений.

43 °Cобрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). С. 22.

431 Там же. С. 171.

432 Там же. С. 219–220.

433 Там же. С. 252.

434 На определенные колебания во взглядах ученого обращает внимание исследователь В.Ф. Горленко: «Если в «Очерках Днепра» писатель констатирует, что «малорус живет хорошо» (Горленко В.Ф., 1988. С. 155), то в «Очерках Днестра» он представляет иную картину, отмечая: «Если бы подробнее вникнуть в действия мирских властей в Бессарабии и дойти до инициаторов, можно бы написать несколько любопытных страниц о быте народа, который официально благоденствует вне крепостного права (как известно, в Бессарабии не было крепостного права как такового. – В.С.), а в сущности нес и несет иго, хитро опутанный целой системой вопиющих угнетений» (Афанасьев-Чужбинский А.С., 1863. С. 129). Подробнее о феномене «проклятый народ» См. работу: Кушнир Ж. К 110-летию кишиневского погрома. Памятные даты. Кишинев, 2013. С. При этом следует отметить, что представления о проклятом народе далеко не ограничиваются евреями. В Интернете, например, можно встретить ссылки на массу этнических сообществ, которых наделяют столь нелицеприятным эпитетом, это цыгане (http:// gypsy-life.net/mif- 15.htm (дата обращения: 01.06.2014); http://www.proza. ru/2010/08/23/301 (дата обращения: 01.06.2014), русские (http://tonkiimir. ru/viewtopic.php?f=47&t=99648 (дата обращения: 01.06.2014); http://www. ulitka.com/%D0%BF%D0%B0 % -54601.html (дата обращения: 01.06.2014). Можно назвать и другие народы, но тем не менее за евреями наряду с образом избранного народа закреплен и столь негативный взгляд, причем исторически.

435 Собрание сочинений А.С. Афанасьева (Чужбинского). Под ред. П.В. Быкова. Т. VIII. Второе, вновь пересмотренное и исправленное. СПб., 1893. С. 291.

436 Там же.

437 Там же.

438 Там же. С. 289–290.

439 Сергей Дмитриевич Урусов (1862–1937), князь, государственный деятель. Окончил историко-филологический факультет МГУ в 1885 г. Служил на выборных должностях в Калужской губернии. С 1900 г. работал в Министерстве внутренних дел, в 1902 г. – вице-губернатор Тамбовской губернии, с 1903 г. – губернатор Бессарабии. В 1904–1905 гг. – губернатор Тверской губернии.

В мае-августе 1908 г. отбывал срок в тюрьме по делу Выборгского воззвания. После освобождения занимался творчеством. В марте-июне 1917 г. – товарищ министра внутренних дел во Временном правительстве.

После революции неоднократно подвергался арестам, но без последствий. Одним из аргументов его лояльности выступало его реноме знатока «в вопросах антисемитизма». Работал в различных советских организациях не на руководящих должностях. В 1923 г. награжден Орденом Трудового Красного Знамени. Умер 5 сентября 1937 г.

440 Аленин И. Князь Сергей Дмитриевич Урусов и еврейский вопрос //Сборник научных трудов Института иудаики. Вып. 3. Ред. вып. Е. Брик. Кишинев: Tipograf. «Elan Poligraf» SRL, 2013. С. 95.

441 Кн. С.Д. Урусов. Записки губернатора. Кишинев. 1903–1904 г. Издание

B. М. Саблина ⁄ Urusov S.D. Записки губернатора ⁄ Responsabil de editie: Aurel Marinciuc: cop. I Vladimir Zmeev. Ch. Litera, 2004 (Comb. Poligrafic).

C. 236.

442 Там же. С. 237.

443 Там же. С. 238.

444 Речь идет о времени вице-губернаторства в Бессарабии Василия Гавриловича Устругова, действительного статского советника (16.01.1892-04.07.1903).

445 Кн. С.Д. Урусов. Записки губернатора. С. 251.

446 Kenneth В. Moss. Jewish Renaissance in the Russian Revolution Hardcover. Harvard University Press, 2009.

447 Кн. С.Д. Урусов. Записки губернатора. С. 276.

448 Там же. С. 294.

449 Duminica I. Originea romilor. Considerații de ordin comparativ istorico-lingvistic II Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. III. Chișinău, 2008. P. 283.

450 Зеленчук B.C. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 58.

451 Duminica I. Statutul social-juridic al romilor din Țara Moldovei in perioada medievală (sec. XV–XVIII) 11 Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. I. Chișinău, 2006. P. 233–239.

452 Oprea E. Țiganii și tătarii cu statut de dependență din Țara Moldovei in secolele XIV–XV: izvoare și istoriografie // Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XX. Chișinău, 2016. P l 15-120.

453 Как успел заметить внимательный читатель, все названия ромов (арабь, мавр, фараон, тэтарь) подчеркивали внешнюю инаковость тех, на кого они распространялись, их отличия от основной массы населения.

454 Каунова Н.Г. Этнический образ группы ромов на современном этапе //Проблемы теории и практики этнопсихологии и этнологии. Сб. науч, статей под науч. ред. В.П. Степанова. АНМ, Институт культурного наследия. Кишинев, 2012. С. 77.

455 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. С. 58.

456 Данный этноним начали подробно изучать советские историки еще в 70-х гг. XX в. Впрочем, он и сегодня вызывает интерес у исследователей.

457 К-севич И. Придунайские княжества //Библиотека для чтения. 1860. № 11.

458 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара. 1862. С. 451.

459 Зеленчук В.С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979. С. 219.

460 Там же. С. 59.

461 Там же. С. 60.

462 Там же.

463 В описании Бессарабии П. Свиньин обратил внимание: «За непостоянство и воровство, народ сей изгоняем был из одной страны в другую: сначала изгнаны цыгане из Англии, потом из Германии, откуда достигли они Валахии и Молдавии, где и отданы были в рабство боярам. Они исповедуют веру той страны, в которой обитают, почему все живущие здесь цыгане греко-российского исповедания. В Бессарабии разделяются они на три класса. Первые, так называемые “ватрас”, живут в услужении у бояр или промышляют музыкою, к коей весьма склонны. Вторые – “лингуры”, живут по лесам в подземельях, где упражняются в выделывании разной деревянной посуды; третьи – “урсары”, кочуют в своих кибитках, переходя из деревни в деревню и отправляя кузнечное и коновальное мастерство, а иногда промышляют обманом и воровством. Кроме господских цыган находятся в здешней области до 34 семейств принадлежащих короне». См.: Свиньин П. Описание Бессарабской области, в 1816 году // ЗООИД. Т. 6. Одесса, 1867. С. 207.

464 Duminica I. Romii lăieși-ciori din municipiul Bălți II Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. VIII. Chișinău, 2010. P. 90–93.

465 Правда, сейчас в молдавских документах, удостоверяющих личность (рум.: «bulletin de identitate»), национальность не указывается, но в базе данных паспортной системы такие сведения имеются.

466 План действий по улучшению положения рома и синти в регионе ОБСЕ. Organization for Security and Cooperation in Europe. 27 ноября 2003 // https://www.osce.org/ru/odihr/17558 (дата обращения: 23.07.2021).

467 Прокоп С.П. Цыганская литература Молдовы как характеристика культурной и этнической идентичности //Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. III. Chișinău, 2008. С. 202–214; она же. Цыганский и еврейский колорит в произведениях В. Даля //Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XVI. Chișinău, 2014. С. 94–104.

468 В данном контексте под «крестьянами» подразумеваются крепостные.

469 Куницкий П.С. Краткое статистическое описание Заднестровской области, присоединенной к России по мирному трактату, заключенному с Портою Оттоманскою в Бухаресте 1812 года ⁄ Сочиненное новоучреждаемой в Заднестровской области Кишиневской духовной дикастерии первоприсудствующим, семинарии ректором и кавалером протоиереем Петром Куницким. СПб.: Тип. И. Глазунова, 1813. С. 22.

470 Там же. С. 14.

471 Там же.

472 Анцупов И.А. Казачество российское между Бугом и Дунаем (Исторический очерк). Кишинев: Инесса, 2000. С. 66.

473 Свиньин П. Описание Бессарабской области, в 1816 году. С. 207–208.

474 Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. I. География, этнография и народонаселение Новороссийского края. Одесса: Тип. Нитче, 1850. С. 317–318.

475 Там же. С. 318.

476 Об учреждении цыганских поселений с этого года пишет и Дараган. См.: Дараган Н.М. Военно-статистическое обозрение Российской империи: издаваемое по Высочайшему повелению при 1-м отделении Департамента Генерального Штаба. Т. XI. Ч. 3. Бессарабская область. СПб.: Тип. Департамента Генерального Штаба, 1849. С. 99.

477 Анцупов И.А. Казачество российское между Бугом и Дунаем (Исторический очерк). Кишинев: Инесса, 2000. С. 70.

478 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 551.

479 Богданов А.П. Материалы для изучения цыган в антропологическом отношении. М., 1878.

480 Там же.

481 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 174–180.

482 Зеленчук В. С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. (Этнические и социально-демографические процессы). Кишинев: Штиинца, 1979.

483 Защук А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Бессарабская область. Ч. 1. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1862. С. 175.

484 Там же. С. 180.

485 К.Х. Цыгане //Бессарабские областные ведомости. 1865. № 33–52; 1866. № 1–3.

486 П.Д. Драганов в своей «Bassarabiane» характеризовал К. Ханацкого как одного из старейших знатоков Бессарабии, редактора неофициальной части «Бессарабских областных ведомостей» в начале 60-х гг. XIX в., автора многочисленных публикаций по краеведению и этнографии. См.: Bessarabiana: Ученая, литературная и художественная Бессарабия: Алф. библиогр. указ. ⁄ Муниц. б-ка им. Б.П. Хашдеу. Сост. П.Д. Драганов. Предисл. Ю. Колесника. Кишинев: Universitas, 1993. С.229.

487 Procop S. «Țiganii» de Constantin Hanațki – prima schiță științifică despre țiganii din Basarabia П Revista de Etnologie și Culturologie. Vol. XXVII. Chișinău, 2020. P. 79–88.

488 Там же.

489 Там же. С. 85.

490 Крыжановская К. Из истории крепостных цыган Бессарабии в первой половине XIX века //Труды Центрального государственного архива МССР. Т. 1. Кишинев, 1962. 221 с.

491 Цыгане (серия «Народы и культуры»). Редактор: Н.Г. Деметер. М.: Наука, 2018. С. 29–41 и далее.

492 Россия. Полное географическое описание нашего Отечества: настольная и дорожная книга для русских людей. Под ред. В.П. Семенова. Под общ. рук. П.П. Семенова и В.И. Ламанского; [предисл. В. Семенова]. СПб.: А.Ф. Девриен, 1899–1914. С 5-го т.: под ред. В.П. Семенова-Тян-Шанского и под общ. рук. П.П. Семенова-Тян-Шанского и В.И. Ламанского. Т. 14: Новороссия и Крым [Бессарабская, Херсонская, Таврическая и Екатеринославская губернии, области Войска Донского и Ставропольской губернии]. Сост. Б.Г. Карпов [и др.]. 1910. С. 207.

493 Там же. С. 208.

494 Там же. С. 208–209.

495 Там же. С. 209.

496 Там же.

497 Там же.

498 Пер с фр.: кулинарного дома.

499 Вельтман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии //Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. 3-є изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. /http://az.lib.rU/w/welxtman_a_f/text_0080.shtml (дата обращения: 22.03.2021).

500 Там же.

501 Дружинников Ю. Узник России. По следам неизвестного Пушкина //https://www.druzhnikov.com/text/rass/usnik/ (дата обращения 22.06.2012.). Приведем самые разные сайты для того, чтобы читатель мог убедиться, какая разная информация о Поэте ходит по сети.

Да, уже предугадываем обвинения коллег в том, что авторы ссылаются на мало проверенные источники и явно фейковые сведения. Наша книга ориентирована на историко-этнологическую направленность, и мы вынуждены констатировать, что подобные фейковые вещи большинство людей читают гораздо чаще, чем серьезные монографии. Поэтому мы их и приводим, в качестве примера, который говорит сам за себя. Вот, к слову, один из них: теория, что Пушкин – это Дюма Иhttps://www.spletnik. ru/blogs/pro_zvezd/186363_pochemu-by-i-net-teoriya-chto-pushkin-eto-dyuma (23.05.2021); Пушкин и Дюма – одно лицо? //mospravda. ru/2019/07/12/l 17873 (дата обращения: 12.03.2021) и т. п.

502 Впоследствии имели место еще несколько событий в этой связи. В 1985 г. вышел в свет художественный фильм «Возвращение Будулая» по роману Анатолия Калинина «Цыган». В главной роли снялся молдавский актер Михай Волонтир. То, что события пьесы происходили на Дону, нисколько не стерли из памяти миллионов зрителей и читателей книги (роман получил распространение во многих странах мира, но в данном случае речь идет о жителях СССР) тот факт, что Волонтир – актер из Молдавии, таким образом, субъективно укрепился образ настоящего «молдавского цыгана». Напомним молодым читателям данной книги, что в СССР не имелось столько возможностей для просмотра телевидения, а Интернета и вовсе не было в те времена, поэтому, когда на экранах появлялся новый фильм, он притягивал к экрану огромное число зрителей. Его смотрели, обсуждали, цитировали. Так было со Штирлицем из «Семнадцати мгновений весны», с «Черной кошкой» из фильма «Место встречи изменить нельзя». Так случилось и с «Будулаем». То, что главный актер, играющий цыгана, – из Молдавии, знали даже дети. Таким образом, цыганский миф Молдовы закрепился.

И тут возникает вопрос: а может, это было удобно и властям? Ведь представление о том, что молдаване – это цыгане, в немалой степени снимало в массовом сознании соотнесение их с румынами. А эта острая тема присутствовала со времени основания румынского государства.

Ну, и еще один пример. В 2006 г. кинорежисер Тигран Кеосаян по сценарию Дмитрия Иванова снял комедию «Заяц над пропастью», в которой Кишинев представлен цыганской столицей. Один из главных персонажей – 1-й секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев – путешествует с табором и т. п. Этот фильм, кстати, также укрепил в массах представление о молдавской цыганщине.

Конечно, это всего лишь зарисовки, но они формируют массовое представление, хоть и искаженное.

503 Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган. Новый взгляд. Воронеж: Институт этнологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, 2000. 334 с.; Бессонов Н.В. Цыганский альбом. М.: Белый город, 2012. 264 с.; Бессонов Н.В. Этническая группа цыган-кишиневцев //Revista de Etnologie si Culturologie. Vol. IX–X. Chișinău, 2011. C. 62–75; Смирнова-Сеславинская M.B., Цветков Г.Н. Цыгане: происхождение и культура. София-Мо-сква: Парадигма, 2009. 128 с.

504 Марушиакова Е., Попов В. Циганите в Османската империя. София: Литавра, 2000. 116 с. и др.

Заключение

XIX в. в истории Бессарабии насыщен многочисленными судьбоносными событиями. 1812 г. стал завершающим аккордом в ее судьбе, отделив ее от запрутских земель Молдовы.

Развитие края пошло по другим алгоритмам, свойственным окраинной территории Российской империи. Одной из новых характеристик бессарабских земель в XIX столетии является качественное обновление этносоциальных сообществ, проживавших в крае (задунайские переселенцы, немецкие и швейцарские колонисты, русские и украинские казаки, официально переселенные жители из русских губерний и Украины, наряду с массой беглого люда, находившегося в поисках лучшей доли), миграции из-за Дуная и обратно – это те глобальные процессы, которые, по сути, изменили этнокультурный облик края.

Край и раньше отличался полиэтничностью и поликонфессиональ-ным составом населения^1. Однако приход русских властей повлиял и на этноконфессиональную составляющую бессарабцев и жителей Левобережного Поднестровья. Не случайно в названии второй главы мы использовали выражение «новый формат». В первые десятилетия XIX в. практически исчезло мусульманское население (турки, татары). Зато увеличилось число христиан. Но помимо их подавляющего большинства в крае селились и представители других вероисповеданий. Так, большая часть немецких колонистов исповедовала лютеранство. Возросло число лиц еврейского происхождения (иудеев). Напомним, что земли Бессарабии были включены русскими властями в черту постоянной еврейской оседлости (до 1917 г.).

В изучаемое время религиозная принадлежность не только продолжала выполнять серьезную мобилизационную роль, но и выступала в качестве мощной культурной платформы.

Необходимо подчеркнуть роль и значение бессарабских православных священнослужителей в духовной мобилизации населения. Бессарабская церковь, ориентированная на Москву, как бы сама проводила границу по восточнороманскому культурному пространству, о котором писал С. Хантингтон: «Наиболее ясный ответ, против которого трудно возразить, дает нам линия великого исторического раздела, которая существует на протяжении столетий, линия, отделяющая западные христианские народы от мусульманских и православных народов. Эта линия определилась еще во времена разделения Римской империи в четвертом веке и создания Священной Римской империи в десятом. Она находилась примерно там же, где и сейчас, на протяжении 500 лет. Начинаясь на севере, она идет вдоль сегодняшних границ России с Финляндией и Прибалтикой (Эстонией, Латвией и Литвой); по Западной Белоруссии, по Украине, отделяя униатский запад от православного востока; через Румынию, между Трансильванией, населенной венграми-католиками, и остальной частью страны, затем по бывшей Югославии, по границе, отделяющей Словению и Хорватию от остальных республик. На Балканах эта линия совпадает с исторической границей между Австро-Венгерской и Оттоманской империями. Это – культурная граница Европы, и в мире после “холодной войны” она стала также политической и экономической границей Европы и Запада.

Таким образом, полицивилизационная модель дает четкий исчерпывающий ответ на вопрос, стоящий перед жителями Западной Европы: “Где заканчивается Европа?” Европа заканчивается там, где заканчивается западное христианство и начинаются ислам и православие. Именно такой ответ хотят услышать западные европейцы, именно его они в подавляющем большинстве поддерживают sotto voce, именно такой точки зрения открыто придерживается большая часть интеллигенции и политиков»2.

Обращает на себя внимание, что православие, в его проявлении в славяно-молдавском летописании и в политике церкви, особенно в первые десятилетия XX века, сыграло важную мобилизационную роль в утверждении молдавской идентичности.

В ходе становления румынского государства, в отличие от Бессарабии, в православной традиции страны наблюдается важное изменение – отказ от ведения богослужения на церковнославянском языке. В связи с этим в монастырях происходит ревизия литературы на указанном языке. Начинается отдаление от Московского патриархата. Наибольшее расхождение началось после того, как румынская православная церковь перешла на использование григорианского календаря, в отличие от бессарабских священнослужителей, продолжавших пользоваться юлианским календарем.

Важно подчеркнуть, что то самое историческое разделение, о котором писал С. Хантингтон, сохраняется в Румынии (в умах и сознании тех, кто занимается этой тематикой; основная масса населения фокусирует свое внимание на повседневных проблемах) и Республике Молдова. В последнее время вплоть до настоящего момента бушуют нешуточные страсти борьбы за румынскую или молдавскую идентичность. Рассчитывать, что в обозримом будущем что-либо изменится, не приходится.

Уважаемый читатель, познакомившись с текстом книги, обратил внимание на неоднородность бессарабской элиты, которая во второй половине XIX в. состояла из сторонников общерумынской идеи, из русских чиновников и офицеров, а также лояльного молдавского дворянства. Время и специфика вошедшей в состав России Бессарабии создали условия для вовлечения молдаван в русскокультурное пространство, отдаляя тем самым последних от идеи формирования общерумынского этнокультурного ПОЛЯ.

С другой стороны, большинство населения Бессарабии представляло крестьянство, оказавшееся под сильным влиянием слова Божьего и русского законодательства. Сказались отсутствие массового образования, наличие этноязыковых барьеров и нахождение вне процессов этнонационального строительства румынского государства, в которое оказались вовлечены запрутские молдаване. Это привело к консервации бессарабской молдавской региональной идентичности.

На специфику молдавской идентичности оказывало влияние и усиление славянского компонента в ходе добровольной ассимиляции части беженцев из регионов Украины и России в Бессарабию, которые, скрываясь от преследований, записывались молдаванами.

Вместе с тем вовлеченность бессарабских молдаван в развитие российской государственности и раскол с соэтниками из запрутской Молдовы способствовали выработке синдрома провинциальности – комплекса, который сохранился при формальной молдавской государственности в последующие годы советской власти и дает о себе знать и на современном этапе – в годы независимости Республики Молдова^3.

Продолжая разговор об идентичностях, важно отметить, что кривая молдавской этнической идентификации XIX – начала XX в. была не единственной проблемой того периода. Именно тогда осуществляется постепенная трансформация русинской идентичности в украинскую и молдавскую^4.

Тогда же происходит процесс окончательного структурирования гагаузского самосознания на землях Буджака. И первым, благодаря кому наука и читающая масса россиян узнали о существовании гагаузов, был русский генерал Валентин Александрович Мошков.

В настоящее время отдельные авторы подвергают активной критике использование формационного подхода советскими и частью современных историков, в том числе при характеристике процессов, происходивших в Бессарабии XIX – начала XX в.5

Здесь уместно привести мысль авторитетного в исторической науке автора – А.Дж. Тойнби. Говоря о западной демократии, он обратил внимание на две силы, осуществившие переворот в сознании европейских народов, – индустриализм и национализм, которые, по словам ученого, «господствовали в западном обществе два века (приблизительно до 1875 г.)»6. Продолжая рассуждения, Тойнби подчеркивал: «Возникла глубинная внутренняя потребность ощутить Жизнь как целостность, противоположную видимой повседневной изменчивости. Это чувство охватило как малые нации, так и сообщества, в состав которых входили эти нации. Такие сгущения социальных эмоций в национальных группах стали почти повсеместными, и у историков иммунитет против них был не сильнее, чем у остальных людей. Действительно, дух национального взывал к историкам с особой силой, поскольку он в какой-то мере обещал примирить индустриальное разделение труда с внутренним стремлением к целостности. Противопоставлять себя “всеобщей истории”, которая создается на индустриальных принципах, – задача непосильная даже для самого одаренного, самого энергичного индивидуума. Вот почему в поисках единства взгляда историк приходил к отказу от универсальности, ибо сужение научно-исследовательской цели неизбежно проливает новый свет на любой исторический ландшафт. Когда же он в своих поисках вновь обретал единство и в этом смысле достигал некой универсальности, могла возникнуть проблема примирения его интеллекта с его социальным чувством, но это внутреннее противоречие предполагалось снять духом национального»7.

В контексте нашего разговора слова европейского ученого важны тем, что подчеркивают роль и значение той экономической среды, в которой оказалась изучаемая нами территория Пруто-Днестровского междуречья. Попав в Российскую империю, население этих земель было вынуждено подстраиваться под те экономические процессы, которые переживало русское государство в XIX – начале XX в. Россия в плане буржуазных реформ отставала от Европы, которая, как отмечал А.Дж. Тойнби, два века испытывала воздействие капиталистических преобразований, сказавшихся и на этничности, и на национально-государственном переустройстве европейских государств в русле демократических буржуазных преобразований. В России процессы капитализации протекали в значительно более сжатые сроки, и в ходе буржуазных трансформаций в большей степени возобладали авторитарные методы распространения новых ценностных ориентиров. Только крепостничество было официально отменено во второй половине XIX столетия, в ходе начавшихся буржуазных преобразований, которые продолжались и в указанном Тойнби 1875 г. Несмотря на стремительные изменения в социально-экономической жизни, к Первой мировой войне Россия явно не успела окончательно выстроить ту новую систему сознания буржуазной нации, которую время и обстоятельства позволили сформировать в Европе. В последующем в России не преминули начаться уже другие – советские трансформации. Эти процессы, вместе с расчлененностью исторических земель Молдовы по Пруту после 1812 г., способствовали формированию мерцающей румынской идентичности среди, прежде всего, небольшой части национальной интеллигенции Бессарабии. Указанные тенденции усилились в ходе оформления и становления румынской государственности во второй половине XIX в. и подпитывались последующими историческими событиями XX столетия (политика Румынии в Бессарабии в межвоенный период), а также в годы независимого существования Республики Молдова. Впрочем, конспективно обозначенные события XX – двадцати лет XXI в. – тема для отдельной работы^8.

Возвращаясь к бессарабской идентичности, необходимо обозначить несколько принципиальных моментов, свойственных изучаемому времени – XIX – началу XX в.

Для полиэтничного края действительно были характерны добрососедские отношения между представителями разных национальностей, но бессарабская общность сложилась в большей степени как географическая идентичность, как этнорегиональная неоднородная данность. Можно даже говорить о формировании определенных общих черт материальной культуры, складыванию которой способствовал общий регион проживания разноэтнического населения.

При этом в Бессарабии так и не сформировалась единая этнокультурная общность. Нет причин предполагать, что это было сделано специально. Тем не менее поликультурное население, несмотря на совместное проживание, в то же время в немалой степени дистанцировалось друг от друга.

Имея свои привилегии, довольно замкнуто жили задунайские переселенцы. В силу языковых и культурно-бытовых особенностей сохранились немецкие колонии, столь же «камерно» внутри иноэтничного окружения проживали евреи, что также объясняется их инокон-фессиональностью и родом деятельности (торговля, ростовщичество, посессорство и т. п.).

Хочется быть правильно понятыми: сказанное не означает, что представители названных этнокультурных сообществ вообще не контактировали друг с другом. Это совсем не так. Немецкие плуги в скором времени после освоения немецкими поселенцами новых мест проживания стали весьма популярными среди передовых помещиков, а позднее и у простых поселян. Дети из соседних сел посещали немецкие и болгарские школы и т. п. Но вместе с тем болгары и украинские выходцы из Подолии и Карпат долгое время предпочитали брать себе в жены девушек из материнских сел.

Сказывалось и частое изменение границ Бессарабии: переход устья Дуная и части южных регионов края в состав Молдовы по результатам Парижского мира, а затем возращение России Южной Бессарабии в 1878 г. Выйдем, однако, за пределы изучаемого нами периода. С 1918 по 1940 г. Бессарабия находится в составе Румынского королевства. Вернувшись на короткий срок в состав уже Советской России, Бессарабия вновь оказывается, на протяжении четырех лет, под контролем уже немецко-румынских властей. После восстановления советской власти ее южные и северные регионы были переданы соседней Советской Украине.

Таким образом, бессарабская идентичность имела свою специфику. Власти и исторические обстоятельства не способствовали ее окончательному оформлению. Это, однако, не означает, что бессарабское региональное самосознание вообще не сформировалось. Показателен пример, связанный с именем Г. Котовского, отметившего в советских анкетах свою бессарабскую национальность^9. Однако бессарабская идентичность моделировалась разными политическими акторами (Российская империя, королевская Румыния, Советский Союз). В период нахождения края в составе Российской империи бессарабская идентичность не успела окончательно сформироваться. Совершенно иные тенденции бессарабцы ощутили, находясь в составе королевской Румынии в межвоенный период. А в советское время Бессарабия оказалась разделенной между Молдавией и Украиной, причем к последней в 1924–1940 гг. было присоединено Левобережное Приднестровье. В результате получилось, что представители местного населения, в том числе из южных регионов, входящих сегодня в состав Украины, иногда именуют себя бессарабцами, но это уже скорее является данью исторической памяти…

Бессарабия омывается двумя реками – с запада Прутом, а с востока Днестром. Облекая проблему бессарабской идентичности в художественную риторику (авторы имеют на это основания, так как в книге анализируются и художественные произведения, см. содержание и далее текст заключения), уместно привести слова современного популярного французского писателя Бернарда Вербера: «На дне оврага течет река. Они не умеют плавать и не могут перейти ее, но видят, что на другом берегу гораздо лучше. На другом берегу всегда лучше»10.

Как догадывается читатель, дело тут не в буквальном понимании сказанного – умении плавать или переходить реки, а в видении себя в мире и мира в себе. Бессарабцы не раз переходили и переплывали обе реки, убеждаясь в плюсах и минусах жизни за Прутом и Днестром, да и к ним прибывали переселенцы с разных сторон, но в целом эйфорическое представление о заречьях было свойственно населению этого региона и в изучаемый период, и позже. В немалой степени идеализации образов способствовали представители интеллигенции, прежде всего пишущей. Мало что изменилось и в настоящее время…

Однако проблема идентичности населения Пруто-Днестровского междуречья XIX – начала XX в. не является основной в проблематике, раскрываемой в данной книге. Ее скорее следует рассматривать как фон, позволяющий лучше понять процессы развития историографического описания полиэтнического населения русскими исследователями обозначенного времени. Правильнее было бы констатировать, что основной задачей, которую поставили перед собой авторы настоящей монографии, было представление этнографического изучения населения Бессарабии и Левобережного Поднестровья русскими исследователями.

Подобный подход был избран для того, чтобы продемонстрировать отношение авторов, пишущих о Бессарабии, к изучаемой территории и населению, на ней проживающему. Эта проблема обретает дополнительный резонанс в контексте реализуемого авторами книги проекта, финансируемого РФФИ, посвященного российско-молдавским историческим, экономическим и культурным взаимосвязям с древнейших времен до настоящего времени.

Осуществленный анализ источников позволяет выделить в истории изучения и освещения народов края в XIX – начале XX в. несколько этапов:

I этап – первая половина XIX в. (до 60-х гг.) – период, характеризующийся эпизодичностью сведений о культуре и быте формирующегося нового состава полиэтнического населения края. Это было время

становления этнографии как научной дисциплины. Данный этап характеризуется отдельными сведениями, поставляемыми со стороны чиновников, офицеров и священнослужителей, которые выполняли определенные поручения своих ведомств и оставили после себя записки и описания малоизвестного тогда края. Здесь следует назвать П.С. Куницкого, И.С. Аксакова, А.Ф. Вельтмана и др.

В указанный период (в 30-е гг.) русский этнограф Н.И. Надеждин, один из организаторов российской этнографической науки, объездил на двуколке Бессарабию и опубликовал свои записки. Это был практически первый опыт этнографической экспедиции в крае.

В 1845 г. П.Е. Задерацкий в «Московитянине» публикует первую работу, из которой читающая аудитория узнает, что среди болгарских переселенцев проживают гагаузы.

Можно утверждать, что в описании приобретенной бессарабской земли в России названные авторы были первыми. Их трудам, конечно, недоставало системности, но эти сведения все равно бесценны. Кстати, авторы более поздней поры либо ссылались на них, либо просто заимствовали их наблюдения в своих сочинениях.

К данному периоду относится появление многочисленных работ Аполлона Александровича Скальковского, заслуженно прозванного «Геродотом Новороссийского края». В его творчестве имеется немало трудов, затрагивающих историю Бессарабии и ее население.

Завершением названного периода (начало – середина XIX в.) следует считать «литературную экспедицию» А.С. Афанасьева-Чужбинского в Юго-Западный край, осуществленную этнографом-беллетристом в 1857 г.

В конце первого этапа и в начале второго появляются труды офицеров русской армии, писавших о Бессарабии и бессарабцах.

Как успел заметить читатель, российские офицеры Н. Дараган, А. Защук, А. Шмидт оставили подробные описания края и народов, в нем проживающих. Труды настолько серьезные, что без ссылок на этих авторов не обходится, по сути, ни одна исследовательская работа по XIX-началу XX в.

II этап – 60-80-е гг. – время не только реформирования страны, но и развития этнографической науки. В этот период развивают активную деятельность научные общества (Русское географическое общество, Одесское общество истории и древностей), охватывающие своим вниманием население Бессарабии и Левобережного Поднестровья, начинают работать местные органы учета и контроля, но одновременно и научного накопления данных (Бессарабский статистический комитет).

Своего рода центрами накопления научной информации становятся местные и столичные периодические издания – в Бессарабии это «Бессарабские областные ведомости», «Кишиневские епархиальные ведомости». По справедливому мнению О.С. Лукьянец, периодическая печать выполняла функции научного центра^11.

Еще одним важным событием, характеризующим этот этап становления этнографической науки в крае, было появление в начале 60-х гг. собственно этнографических работ. Первой из них является «Этнографическое описание Бессарабской области» офицера Генштаба, талантливого исследователя А.И. Защука. Его же перу принадлежат «Материалы для географии и статистики России. Бессарабская область». В них, в частности, наиболее полно на тот период были представлены описания народов, проживающих в Бессарабской области.

III этап охватывал 90-е гг. XIX в. – первые десятилетия XX в. Это было время обобщения накопленных ранее этнографических сведений, появления обобщающих работ по этнографии и создания местных научных центров. Наряду с этим, судя по работам начала XX в., можно убедиться, что в этнографии еще часто видели вспомогательную дисциплину.

Накопление этнографического материала привело к тому, что в конце XIX в. стали появляться различного рода обобщающие, синтетические работы. Среди них следует выделить многотомные труды энциклопедического характера, опубликованные П.П. Семеновым-Тян-Шанским, его сыном В.П. Семеновым-Тян-Шанским.

Выходит в свет книга П.Н. Батюшкова, по-разному воспринимаемая его современниками и нынешними исследователями.

Несколько позже, в 1918 г., была издана знаменитая работа Л.С. Берга «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство».

Этот период характеризуется появлением трудов, направленных на освещение отдельных народов края. Из-под пера П.А. Несторовского выходят книги, посвященные освещению русинского населения края «Бессарабские русины» (1905); «На Севере Бессарабии» (1910). В.А. Мошков пишет свой знаменитый труд, посвященный гагаузам Бендерского уезда(1901).

Обобщая полученные сведения, следует отметить доброжелательность авторов при характеристике всех этносоциальных сообществ, о которых они писали. В отдельных случаях можно даже встретить сочувствие к доле крестьянина. Вместе с тем нельзя не увидеть определенную надменность в отношении к местным жителям, что можно объяснить как новизной территории с особенностями населения, привыкшего к внешнему гнету, так и значительной социальной дистанцией. Все писавшие принадлежали к привилегированным социальным слоям общества, поэтому простолюдины любой национальности вызывали у них свойственное тому времени пренебрежение. Напомним слова А. Шмидта, который подчеркивал, что старался писать объективно обо всех народах «племени человеческого». При этом в характере молдаванина он усматривает «еще какую-то дикость и склонность к предрассудкам и суеверию».

Как успел заметить читатель, немалое число российских авторов XIX – начала XX в. отмечали свойственное местному населению дружелюбие. Одновременно многие из них (И. Яковенко, Ф. Вигель, А. Шмидт) обращали внимание на притеснение жителей со стороны евреев. Подобное нагнетание обстановки, производившееся сверху, в последующем (П. Крушеван) способствовало проявлению у части населения черносотенных настроений, что привело к еврейским погромам в Кишиневе 1903 и 1905 гг., а также к активизации революционных настроений среди еврейства России и Бессарабии, в том числе из-за притеснений этого народа на местах.

Несколько слов, отдельно от обозначенной условной периодизации, хотелось бы сказать о роли художественной литературы в трансляции этнических образов бессарабцев, их традиционно-бытовой культуры и фольклора.

Художественное наследие того времени несет в себе огромный пласт информации о различных сторонах жизни и быта народов Бессарабии и Левобережного Поднестровья. Мы представили вниманию читателя лишь небольшую часть яркой палитры писательского мастерства А.Ф. Вельтмана, А.С. Афанасьева-Чужбинского, А.С. Пушкина и др.

Было подчеркнуто, что рассказ, очерк, произведения мемуарного жанра и т. д. являются важными источниками в деле изучения народной культуры.

Исследователь Е. Гордеева утверждает, что художественный очерк творчески тонизирует характеры, передавая «статику» их бытия, изображает устойчивые отношения между людьми, сложившиеся в их общественной и частной жизни. Объектом «нравоописательного» анализа в художественном очерке предстает не только среда в целом или ее типические представители, но и отдельная личность, взятая в ее нравственно-психологическом аспекте. «Обобщенные», «неадресные» персонажи в очерке – один из признаков его художественности^12.

Так сложилось, что в условиях Бессарабии первой этнографической экспедицией, организованной столичными структурами страны, стала «литературная экспедиция» А.С. Афанасьева-Чужбинского. Благодаря его «Очеркам Днестра» читатель узнал о культуре повседневности полиэтнического населения, живущего на берегах реки: молдаван, русинов, украинцев, русских староверов, евреев и др., из беллетристических очерков писателя.

Отдельную страницу в сохранении исторической памяти о народе и его культуре представляет мемуаристика. Думается, достаточно привести два примера – воспоминания И.П. Липранди и «Записки губернатора» князя С.Д. Урусова.

Даже в поэтическом наследии можно встретить немало интересного, образно передающего нравы, быт и фольклор народа. Тут показательно творчество А.С. Пушкина («Цыганы» и др.).

В кратких выводах можно еще раз констатировать, что Бессарабия, включенная в состав Российской империи, являлась экзотикой для большинства русских авторов – особенно в первой половине XIX в. Это была окраина, провинция, куда ссылали неугодных. Вспомним всем известную историю с А.С. Пушкиным.

Все это, конечно, вызывало интерес у просвещенной части общества, влияло на формирование у нее особых представлений о крае и проживающих в нем людях.

Множество народов, языков и традиций на относительно небольшой территории впечатляли. Поэтому во многих описаниях рассматриваемого времени, прежде всего художественных, наличествует нотка чего-то далекого, необычного и одновременно своего, близкого, православного.

В заключение хотелось бы обратить внимание на проблему, активно поднимаемую в современной исторической науке. Речь идет о сохранении исторической памяти^13. Здесь следует отметить большое значение преемственности историко-культурного наследия. Увы, историческая наука сегодня продолжает оставаться площадкой самореализации идеологов очередных политических победителей, стремящихся представлять только ту сторону истории, которая устраивает власть. Подобный подход грозит утратой памяти поколений, которые продолжают выступать связующим звеном в сохранении многогранной культурной преемственности. Утрата памяти грозит нам тем же со стороны наших потомков, если мы не сможем научить их сохранять человечность наряду с богатейшим духовным наследием, свидетельствующим о давних исторических, культурных и духовных связях между русским народом и народом полиэтничной Молдовы.

Примечания

1. Регионы, подобные Пруто-Днестровскому междуречью, историки и археологи именуют также «коридорами истории», тем самым подчеркивая места столкновения культур и цивилизаций на протяжении длительных исторических временных отрезков. Так, на смешанный состав населения обозначенного региона обращают внимание археологи. См.: Дергачев В.А. О понятии «контактная зона» //АН СССР Институт археологии. Ленинградское отделение. Археологические культуры и культурная трансформация. Материалы методологического семинара. ЛОИЛ АН СССР. Ленинград, 1990. С. 76–82; Кашуба М.Т., Тельнов Н.П., Щербакова ТА. Алчедарское древнерусское поселение. Тирасполь: Мако, 1997. 106 с. и др.

2. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. Пер. с англ. Ю. Новикова. М.-СПб.: ACT, 2003. С. 100–101.

3. Подробнее см.: Степанов В.П. Есть ли будущее у провинции? //Материалы международной научно-практической конференции «Провинциализм: сохранение самобытности или самоизоляционизм?». Сборник научных статей ⁄ под общ. ред. проф. В.П. Степанова, С.М. Губаненковой. Орёл: ОГУ имени И.С. Тургенева, 2018. С. 223–236.

4. См.: Степанов В.П. Труды по этнографии народов Бессарабии XIX – начала XX вв. Кишинэу: Pontos, 2001. 263 с. Сегодня мы можем наблюдать попытку запуска обратного процесса – речь о попытке русинизации украинского населения края, что примечательно – сверху с воздействием внешних рычагов воздействия (пример конструкта). См.: Суляк С.Г. Русины Молдавии: право на сохранение этничности //Этнографическое обозрение Online, 2007 январь Иhttp://journal.iea.ras.ru/online (дата обращения: 22.11.2020); Суляк С.Г. Русинская идентичность в середине XIX – начале XXI вв. //Stratum plus. 2005–2009. № 6. Причерноморские этюды ⁄ Black Sea Studies. С. 586–597 и другие публикации этого автора.

5. Кушко А., Таки В. «Кто мы?» Историографический выбор: румынская нация или молдавская государственность //Ablmperio. 2003. № 1. С. 485–495.

6. Тойнби А.Дж. Постижение истории. Сборник. Пер. с англ. ⁄ Сост. Огурцов А.П.; вступ, ст. Уколовой В.И.; закл. Ст. Рашковского Е.Б. М.: Прогресс, 1991. С. 18.

7. Там же.

8. Отдельные аспекты проблемы были освещены Ф.М. Мухаметшиным и В.П. Степановым в кн.: Мухаметшин Ф.М., Степанов В.П. Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего (Очерки постсоветского времени 1991–2020 гг.). М.: Прогресс-Традиция, 2021. 416 с.

9. Мемория. Григорий Котовский Иhttps://polit.ru/news/2014/06/24/ kotovsky/ (дата обращения: 24.11.2020).

10. Вербер Б. Отец наших отцов. М.: Гелиос, 2007. С. 231.

11. Лукьянец О. С. Русские исследователи и молдавская этнографическая наука в XIX – начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986. С. 93.

12. Гордеева Е.Ю. Очерк //Литературная энциклопедия терминов и понятий. М.: НПК «Интелвак», 2003. С. 707–708.

13. Кознова И.Е. Историческая память и основные тенденции ее изучения //Социология власти. № 2. С. 23–34.

Список сокращений

АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации

БГВ – Бессарабские губернские ведомости

ДВП СССР – Документы внешней политики СССР

ЖМНП – Журнал Министерства народного просвещения

ЗООИД – Записки Одесского общества истории и древностей

Институт рукописей ЦНБ НАН Украины – Институт рукописей Центральной научной библиотеки им. Вернадского Национальной академии наук Украины

КЕВ – Кишиневские епархиальные ведомости

НАРМ – Национальный архив Республики Молдова

Бессарабские болгары. Середина XIX в. Источник: Болгары. Pauli F.H., «Les Peuples de la Russie», 1862.

Открытый источник

Мужчины-болгары (1812–1917 гг.). Из коллекции (архива) Ю. Швеца. Открытый источник

Гагаузы XIX в.

Открытый источник

Хоро гагаузов.

Открытый источник

Евреи Бессарабской губернии. Источник: Жан Рауль. Несколько народных типов России. Фотоальбом из 2-х частей. Ч. 2. Бессарабия, Крым, Херсонская, Казанская губерния и другие. Одесса, 82 с. Открытый источник

Еврей. Источник: Жан Рауль. Несколько народных типов России. Фотоальбом из 2-х частей. Ч. 2. Бессарабия, Крым, Херсонская, Казанская губерния и другие. Одесса, 82 с.

Открытый источник

Кишиневский базар начала XX в.

Из коллекции (архива) Ю. Кожокару.

Открытый источник

Еврей – разносчик бубликов.

Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Евреи-скупщики на базаре. На месте нынешнего центрального базара Кишинева.

Вторая половина XIX- начало XX в. Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Изготовление кошерного вина. Из коллекции (архива) Ю. Швеца. Открытый источник

Еврейская семья. Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Пострадавшие от погрома 1903 г. Из коллекции (архива) Ю. Швеца. Открытый источник

Продажа арбузов в Кишиневе. Конец XIX- начало XX в.

Из коллекции (архива) Ю. Кожокару.

Открытый источник

Уборка винограда. XIX- начало XX в. Из коллекции (архива) Ю. Кожокару.

Открытый источник

Дети-молдаване.

Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Молдаванин-гончар.

Фото И. Кондрацкого, 1889.

Открытый источник

Молдавский пастух в традиционной летней одежде. Из коллекции (архива) Ю. Швеца. Открытый источник

Молдаванин в традиционной одежде с переметной сумой («desaga»). 80-е гг. XIX в. Открытый источник

Жатва. Вторая половина XIX- начало XX в. Из коллекции (архива) Ю. Кожокару. Открытый источник

Молдаване в традиционной одежде.

Открытый источник

Изготовление вина. Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Убранство молдавского жилища. Молдаване в традиционной одежде.

Открытый источник

Ткачество молдавских ковров.

Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Овцеводство у молдаван.

Фото И. Кондрацкого, 1889 г.

Открытый источник

Немецкие колонисты Бессарабии. Открытый источник

13 мая 2014 г. почта Республики Молдова выпустила в обращение марку, посвященную 200-летию основания первых немецких поселений в Бессарабии.

Открытый источник

Швейцарская колония Шабо: на заднем плане – протестантская церковь. Источник: Вельможко А. Шабо – земля вина, швейцарского наследия и современной фотопаранойи. Открытый источник

Митрополит Гавриил, в миру Григорий Григорьевич Бэнулеску-Бодони (Grigorie Bănulescu-Bodoni).

Открытый источник

Павел Петрович Свиньин (1787–1839).

С портрета Е. Гейтмана.

Открытый источник

Филипп Филиппович Вигель (12.11.1786-20.03.1856).

Открытый источник

Николай Иванович Надеждин (17.10.1804-23.01.1856).

Открытый источник

Иван Петрович Липранди (17.07.1790-9.05.1880).

Открытый источник

Александр Фомич Вельтман (20.07.1800-23.01.1870).

Открытый источник

Помпей Николаевич Батюшков (1811–1892). Открытый источник

Александр Оттович Шмидт (1833–1916). Открытый источник

Лев Семенович Берг (2.03.1876-24.12.1950). Открытый источник

Александр Степанович Афанасьев- Чужбинский (1817-6.09.1875).

Открытый источник

Ольга Егоровна Накко (01.01.1840-31.12.1919).

Открытый источник

Михаил Михайлович Коцюбинский (17.09.1864-25.04.1913).

Открытый источник

Богдан (настоящее имя Тадеу) Петричейку Хашдеу (26.02.1838-25.08.1907).

Открытый источник

Александр Иосифович Защук (09.02.1828-30.01.1905).

Открытый источник

Георге Асаки (1788–1869).

Открытый источник

Аполлон Александрович Скальковский (13.01.1808-28.12.1898).

Открытый источник

Тарас Григорьевич Шевченко (9.03.1814-10.03.1861)

Открытый источник

Петр Артемович Несторовский (28.06.1870-16.03.1932).

Открытый источник

Валентин Александрович Мошков (6.04.1852-19.11.1922).

Открытый источник

Осип (Юрий) Адальбертович Федъкович (8.08.1834-11.01.1888).

Открытый источник

Алексей Матеевич (27.03.1888-24.08.1917).

Открытый источник

Сергей Дмитриевич Урусов (19.03.1862-5.09.1937).

Открытый источник

Семья липован, 1905 г.

Открытый источник

Вилковские галеры. Из коллекции (архива) Ю. Кожокару.

Открытый источник

«Типы» представителей русского населения Бессарабии.

Открытый источник

Современный памятник липованину в Вилково.

Открытый источник

Современные лодки вилковцев ничем не отличаются от тех, что изготовляли их предки в XIX в. Источник: 100 фото из Вилково. Открытый источник

Руснаки из сел Шиловец и Зарожаны, 1890-е гг. Автор фото неизвестен. Открытый источник

Дом руснаков в с. Клишковцы. 90-е гг. XIX в. Автор фото неизвестен. Открытый источник

Дунайские казаки с флагом. Источник: Cossacks without borders – Казаки без границ. Открытый источник

Цыгане Бессарабии. Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Цыгане. Вторая половина XIX в. Из коллекции (архива) Ю. Швеца. Открытый источник

Цыган-кузнец. Из коллекции (архива) Ю. Швеца.

Открытый источник

Цыганский бурдей (жилище).

Из коллекции (архива) Ю. Кожокару.

Открытый источник

В иллюстративном материале использованы фотографии из интернет-ресурсов открытого доступа. Авторы выражают признательность всем любителям старины, которые способствуют сохранению культурного наследия полиэтнического бессарабского населения и делятся своими находками.

В книге использованы фотографии представителей основных этносоциальных групп, проживавших в Бессарабии XIX–XX вв.:

Коллекция (архив) Ю. Швеца Иhttps://www.bessarabica.info

Коллекция (архив) Ю. Кожокару// https://www.bessarabica.info

Жан Рауль. Несколько народных типов России. Фотоальбом из 2-х частей. Ч. 2. Бессарабия, Крым, Херсонская, Казанская губерния и другие. – Одесса, 82 с. //http:// andcvet.narod.ru/ typ_pen/02/asd67.html

Фотоальбомы старинных фотографий молдаван (социальная сеть «Одноклассники») Вельможко А. Шабо – земля вина, швейцарского наследия и современной фотопаранойи Иhttps://topor.od.ua/shabo-v-zemlya-vina-shveytsarskogo-naslediya-i-sovremennoy- fotop агапоуі/100 фото из Вилково Иhttps://mir-mak.livejournal.com/31277.html

Добрынина Т. //http://dandimmargo.blogspot.com/2013/10/xix.html Блог-платформа livejournal.com

Фото П. Кондрацкого, 1889 г. Иhttps://zidanio.livejournal.com/24233.html

Cossacks without borders – Казаки без границ Иhttps://cowibo.blogspot.com/p/1828-68-rus.html

https://zidanio.livej ournal.com/24233.html

https://ukr.agromassidayu.com/gagauzi-kto-eto-istoriya-opisanie-foto-view-519793https://peterstamps.ru/news/2069

В книге также использованы изображения персоналий, чьи труды были связаны с Бессарабией XIX–XX вв.:

www.moldovenii.md

https://kostromka.ru/nobles/283.php

http://az.lib.ru

https://topwar.ru/170460-luchshij – rossij skij-razvedchik-xix-veka.html

https://bioslovhist.spbu.ru/

https://ru.wikipedia.org/

https://locals.md/

https://locals.md/2016/mirovyie-znamenitosti-rodom-iz-moldovyi

http://histpol.pl.ua/ru/

https://fantlab.ru/autor29215

https://www.peoples.ru/

https://bibliotecamironcostin.wordpress.com/

https://biografii.net/

http://odessa-memory.info/

http://gbm.md/index.php/2

https://fb.ru/article/459769/

Content

Мухаметшин Ф.М., Степанов В.П
Россия и Молдова: между наследием прошлого и горизонтами будущего (Очерки русского времени в Бессарабии конца XVIII – начала XX в.)

Введение

Глава I Жители Бессарабии в трудах русских авторов XIX – начала ХХ в. К вопросу об этнорегиональных идентичностях

Молдаване в творческом наследии русскоязычных авторов

Образ молдаванина в творчестве русских писателей

Русино-украинское население Бессарабии него отражение в творчестве русских чиновников и исследователей XIX – начала XX в

Русино-украинско-молдавские параллели культуры общежития: трансляция и сохранение этнических ценностей и чувства добрососедства в динамике времени литературного наследия440

Русское население Бессарабии и Левобережного Поднестровья в описании авторов России XIX – начала XX в

Глава II Полиэтническая русская Бессарабия: новый формат

Буджак, родина «задунайских переселенцев» – бессарабских болгар и гагаузов

Освещение населения юга Бессарабии в трудах авторов России

Еврейская тема бессарабской повседневности в произведениях русских авторов

Цыгане в творчестве русских авторов XIX – начала XX в

Заключение

Список сокращений