Гальцева Р.А.

Памятное

I

РАЗРОЗНЕННЫЕ ЗАМЕТКИ И ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Источник таковых – случайные записи в дневниковых тетрадях (некоторые из них, в частности, ранние, были забыты мной где-то в электричках, библиотеках и т.д.), а также картины, всплывающие в памяти, неизбежно преувеличивающие роль воспоминателя. Я не буду классифицировать их по рубрикам, а предоставлю прошлое течению времени, отображенного порой хронологически неточно.

1989

1 января

Звонил Сережа Аверинцев, помимо поздравлений с Новолетием, рассказывал о своем выступлении на редколлегии журнала «Иностранная литература». Не лучше ли, сказал он, не печатать левых неприличных вещей, а вместо них – классические консервативные, но мало известные у нас вещи – Пеги и Клоделя, например? Солидарным с ним оказался П.В. Палиевский (двусмысленный союзник). Пожелал мне, «чтобы в каждый момент я знала, какой удар нужно нанести шпагой». «И мне того же пожелай». И еще: «Чтобы Катя[1] нас по возможности радовала».

1997

8 марта

Что слово «успех» – от слова «успеть», это я вчера до конца осознала, пробежав мысленно по десятке пунктов: сдача сборника в библиографию, звонки в «Знамя», бассейн и т.д. «Арьергард» («Эон») сдала (на пределе времени), в последний момент успела-таки пройти: библиографический контроль, проверить машинную подпечатку, собрать подписи и т.д.

И всё-таки ИНИОН – alma mater: и синих чернил дали и оборотиков хорошей бумаги…

С «Записками прихожанки» в «Новой газете» – почти то же, что с моим куратором замдиректором М.П. Гапочкой; тут я должна иметь дело с боязливым и в то же время упрямым М. Шевченко (боязливым, потому что он – не без влияния шаргуновского популярного фундаментализма). А не с любезным и единомысленным сотрудником газеты О. Мраморновым, который меня и призвал печататься на религиозной странице. Но ее отобрал у него тот же Шевченко. И в редакции часами и еще, в процессе длиннейшего телефонного «беличьего колеса», я несколько раз повторяла ему, что во мне говорит преданность логике, а не некий подозреваемый им во мне критицизм. Взаимоисключающие аргументы, высказываемые Шевченко, всегда бывают у тех, кто желает брать верх, но не противоречить господствующей силе (в данном случае церковному мейнстриму). «Записки» будут читать фундаменталисты, и «как бы чего не вышло». Я: «Раз так, то, желая избавить Вас от неприятностей, забираю свои записки», – на что он возмущенно: «Ни в коем случае! Мы будем печатать»… Я сказала тут, что наши с ним изнуряющие дебаты по церковным и конфессиональным вопросам подобны моим полемикам с марксистским начальством на историко-идеологические темы. И далее я следила за трудным движением текстов… А тексты вообще, как малые дети, до выхода в свет их надо водить за ручку.

14-е марта, пятница

Умер Женя Бибихин, нежная душа. И вот постепенно выступают перед умственным взором мои вины перед ним. А последняя, – что обещала с ним повидаться и не успела. Валя, его брат, рассказывал: «Два дня назад, когда вошла в палату оживленная и шумная сестра, Женя, который никого не узнавал, вдруг тут же оживился: «Это Рената, это Рената?!». А я по совету его сестры Инны ждала два дня, когда его из загорода переведут в более близкую, московскую больницу… Завтра поеду прощаться в Хамовники. Одна буду с ним. Он был в тысячу раз мягче, чувствительней, милостивей меня. Если бы не одно распространенное пристрастие, то был бы блаженным.

16-го марта вечером в Хамовниках на отпевании у Жени было удивительное лицо – улыбка чуть с лукавинкой.

На вечерне меня угнетали также недавно обнаружившиеся фундаменталистские настроения у одной моей хорошей знакомой; тут же вышла книга «Обновленчество», книга, которую, только взяв в руки, я прониклась ужасом. На обороте дагерротипы обвиняемых церковных «либералов», расположенных вокруг прот. А. Введенского, «митрополита-апологета», на манер «Их ищет полиция», или «Не проходите мимо!», – чтобы каждый знал в лицо врагов Церкви. Что же так угнетает меня теперь, знавшей об этих «учениках антихриста» (как написал мне на бумажном листке во время одной соловьёвской конференции Аверинцев) и раньше? А то, что не высказанная впрямую и публично не сформулированная, не заявленная раньше раскольниками их позиция, еще не раскол. Только вместе с объявленным словом вещь получает свое оформление. Как в любви: пока мужчина любит молча, он еще не любит.

Помню, как в скверике у Никитских ворот, на моей родине, напротив храма Большое Вознесенье, где венчался Пушкин, мы сидели с Аверинцевым, обсуждая огорчительные факты нашей жизни. Проблемы с духовником, как найти его. Пока расскажешь, сетовал Сережа, свои бумажно-идеологические хитросплетения пройдет день. При этом все равно во все судьбоносные тонкости не посвятишь (Ирмос, 1 стих). Трагическим мы одинаково с ним считали выход у нас «Лолиты»; Сережа сказал запомнившиеся мне навсегда слова: «Это – книга, которая не должна быть написана».

Ира[2] в ответ на жажду «молодых» скорее занять «наши» места в энциклопедиях и словарях сказала: «Я не претендую на пребывание в вечности». Звонил В.М. Ошеров (из Чикаго) и сообщил: говорят в № 1 «Знамени» Г. Померанц критически высказался об Аверинцеве и о нем, Ошерове. Я говорю: Понятно, ведь у Померанца идея абстрактного, сверхстатистического Бога (даже самой понравилось).

31 марта

«Свободна, свободна!», не разгибалась над поэтическим творчеством Б. Поплавского, по-моему человеческой патологией; наглоталась, чтобы освежиться, снега на лоджии, слегла. Расплата за психическую топику поэта («вода летает», «дождь валится»)…

15 апреля

«Записки прихожанки» вышли с нарушением нашего договора с Шевченко: он присвоил мое название очередных «Записок» всей своей религиозной странице, я заявила протест и снова сказала, при таких условиях я «без гнева и пристрастия» тихо ретируюсь «с руко́писью в руках». Он снова: «Что Вы! Мы Вас очень ценим!».

Да, каждый час уносит частичку бытия, которое у меня еще продолжается, но идет, как я ежевечерне замечаю, еще и на то, что надо что-нибудь зашить или заклеить (подошву), иначе не выйти из дома. А дома, где у всех стоит компьютер, у меня непроливашка и ручка со школьным 86-м пером. Чернила кончаются, надо часто макать. Тот же – кеносис.

22 апреля

К вопросу о двух культурах: сегодня в детском саду у моей родной девочки, Марины, был показательный вечер. Она очень осмысленно читала стихи и грациозно и по-режиссерски продуманно танцевала вокруг массы детей, с подскоками топчущихся на месте. Когда, во время чая, какая-то родительница завела на магнитофоне что-то из «металлолома», Марина подошла ко мне и сказала: «Пойдем, не будем же мы такую музыку слушать!». Были в храме минут сорок, после елеопомазания ушли. Ей было все интересно, и стояла она впереди. Как печально, что обстоятельства мне так мало давали с ней видеться…

5 августа

С конференции в честь В. Максимова и журнала «Континент». «Россия должна перестать считать себя великой страной» (Ж. Нива); «она обязательно должна быть слабым государством» (накануне Г. Явлинский), и вообще никакой национальной идеи не нужно, а сверху по заказу Ельцина ее выработать нельзя (это правда, выработать нельзя, но задуматься над ней можно). И прежде всего надо скинуть наличествующую сейчас власть, т.е. того же Ельцина, а потом все отрегулируется, и мы заживем достойно (и в свои животишки, по Достоевскому). (Однако, по М. Веберу, без идеального мотива, хоть бы «отложенного вознаграждения», – никакого расцвета не бывает.)

Христианство слишком свободолюбиво, чтобы ставить пределы свободе, как это делают мусульмане: рубят руки, наказывают за непокрытые головы и т.д. И потому предоставляет другим инициативам действовать на идейно-общественной, культурной арене.

Опять к проблеме, как найти духовника, задавались мы вопросом по телефону с Аверинцевым? Пока я расскажу ему, батюшке, всё свои запутанные отношения с авторами, издателями, начальством, тут и в день не уложиться. А главное – кто поймет все эти тонкости и для чего они. Я привела случай с о. Алексеем в Вешняках, которому я описывала катастрофический затор со сб. «Неоконсерватизм», второй выпуск, с нашей с Ирой статьей «Спор вокруг общественного идеала Достоевского…», и попросила молитвенной помощи. Батюшка ответил, что Достоевский и без нас как-нибудь управится… И только один клирик, мой приятель тогда, обещал помочь, подобрал молитву «О нашествии иноплеменных», другой не нашел.

17 июня

После конференции в Лавре у нас с Ирой сложился афоризм типа из «Книги мудрых мыслей» А. Спиркина: Беглые протестанты становятся шкурниками; беглые католики – богохульниками, беглые православные – хулиганами или прислужниками власти.

18 июня

Проститься с Булатом не удается – жена в духе времени приватизировала покойного, отняла у него влюбленный в него народ. А ведь пел он не для домочадцев.

21 августа

Еду на свидание к Пушкину, на конференцию «Пушкин и мировая культура». Наслушалась много конкретики и чудаковатостей: у Майкельсона: Пушкин в «Капитанской дочке» выступает как защитник «классовых интересов»; Рецептор (20 лет уже) перепечатывает «Русалку» под углом торжества мщения и демонизма. Теперь иллюстратором поэта будет М. Шемякин и еще Э. Неизвестный в духе авангардизма (хотя есть и очень удачная скульптура – Пиета), который теперь расставляет свои создания безвозмездно уже по российской земле. Бойтесь бесплатного сыра!

Наблюдаю из окна поезда Курский вокзал: вокруг толпы пьющих существ (и сквернословящих). В России под лозунгом свободы личности проходит эксперимент на полную разнузданность. И культура ныне только подгоняет, подхлестывает вниз: а ну-ка еще давай чего-нибудь похлеще! Страна, как и весь постхристианский мир, переживает бескрайнюю раскованность. И всё это может происходить только на почве христианской цивилизации, ибо христианство слишком свободолюбиво, чтобы ставить насильственные пределы человеческому выбору… И, потеряв Бога, человек и переходит через край. С мусульманством, на почве мусульманства такие штучки не проходят.

Дозвонился Аверинцев, он в Москве, встретились в церкви арх. Михаила, проговорили больше часа. Он болел там, в германской клинике, его заразили во время операции сердца гепатитом. И еще дает о себе знать позвоночник. Рассказывал о новом своем писании «Знамений времени» – попытка объяснить, что ныне происходит (а у меня, жалкой, «Знаки эпохи», – секулярный вариант с похожей целью). Пишет не подряд, но без предварительного плана, вернее с планом-костяком, расписывает по главам. Много говорил о подосновах культуры и как бы об антитеоретических предпосылках ее, которые, между тем, долго строились, и о «незряшности» также с глубинными теоретическими корнями русской религиозной философии – мишени сегодняшнего передового философского тренда. Сережа сказал, что он занялся бы религиозной философией, если были бы тогда другие времена.

О «первокамне» в романе Уильямса: его можно разрезать, хотя морально-мистически нельзя: каждая часть равна целому. «А гады начинают его резать».

О сегодняшних монархистах: вместо вызова духу секуляризма (что у них не получается) – тотальный релятивизм.

24 сентября, среда

Встречались с Аверинцевым специально по энциклопедическому делу (и с Ирой). При этом Сережа спешил, будет где-то говорить о своих венских импрессиях, увлекся. Всё это было бы чудесно, будь это – «разговоры под вязами». А когда за нашей спиной куча неотложных дел, спешка в редакции и т.д… В итоге, мы не успеваем решить вопросы о поправках его же верстки, ради чего мы явились. Как элоквент, заряженный мыслями, он не может ограничивать себя конкретным предметом (я даже по себе это немножко знаю; иногда распространяюсь перед первым встречным, который с испугом смотрит на меня). А Сережино интеллектуальное красноречие бесценно. В итоге, у дорогого Сережи впечатление, что его рвут на части, может быть, это и так, но часто и он рвет на части недостойного собеседника. Я огорченно заметила ему, что мне бы не хотелось ощущать себя в числе «разрывающих», он с одушевлением ответил: «К человеку, делающему нечто для другого (в данном случае, для него, Сережи), это никак не может относиться!».

Общению мешает деловая наша общая загруженность (при разных ее масштабах) и его отъезды, но, повторюсь, его способность во время разговоров, требующих неотложного решения по статьям, отвлекаться на «не соответствующие моменту» пространные (но такие захватывающие) темы, путает все карты. Так что приходилось, к сожалению, иногда возвращать его к действительности.

Вручил мне заветные, еще недописанные «Знамения времени» (которые я поместила в посвященный ему после кончины сборник «In memoriam», 2004, ИНИОН РАН). Правду говоря, первый абзац мне не показался, о чем я сказала ему в телефонном разговоре, но дальше – такие зачаровывающие места! В «Записках прихожанки», которые я ему дала, ему всё понравилось, оспаривает он только главку «Принудительность свободы». Обсуждал это, т.е. собственно права свободы. Ира, участвовавшая в разговоре, заметила, что тут Сережа несколько напоминает о. Г. Эдельштейна. Обещал снова перечитать эту главку, и впечатления его оказались более благоприятными. Будет писать об этом. Будем ждать.

Сережа собирается поругать «Мастера и Маргариту» из-за расхождения со Священным Писанием; я же настаивала, что роман автора, не будучи nonfiction, по своему жанру, не претендует на «мистическое откровение» и потому не подлежит «инквизиции» (какую бы невраждебную доктрину ни захотели в нем обнаружить). Другое дело, идеологическое явление – Умберто Эко! (О да, Сережа воюет с ним). В общем, Сережа смягчил позицию: после он несколько иначе заговорил, обращаясь к переменчивости роли «М. и М.» с течением времени: «В советские времена нельзя было не радоваться фразе “чего не хватись, ничего нет”, время протащило этот роман через очень жестокое сито, и в каком-то смысле, чем дальше роман от нашего пустого времени, тем он значительнее».

Но, ни один разговор и по телефону не обходится теперь без Вены. В подтверждение того, что австрийцы и немцы – две разные нации, рассказал анекдот: один немец – это воля, два – это порядок, три – это победа; один австриец – это корректность, два – это психоаналитик и пациент, три – этого не бывает: одним окажется или хорват или словак.

4-е октября, мой день

Сегодня Сережа Аверинцев поздравил меня с тем, что мой день совпадает с днем Франциска Ассизского, это очень добрый знак, и вручил мне открытку с ликом святого. В полночь в нашем парке мне встретилась группа, наверное, каких-то особо проницательных молодых людей, обратившихся ко мне со словами: «Девушка, поздравляем вас с праздничным днем!». Ведь вряд ли они имели в виду день св. Франциска Ассизского.

10 октября

Я переживаю двойную схватку – с природой (холодно, плохо одета) и обществом: в нескончаемой борьбе с одной начальницей, интригующей против меня и против выпуска «Эона» со статьями замечательного культурфилософского мыслителя Ирвинга Кристола «К итогам ХХ века». Была созвана критическая комиссия, но… И. Кристол вышел, хотя и позже задуманного.

29 ноября

Заграничные конференции на сегодняшнюю российскую тему (глазами свободомыслящих интеллигентов), в общем, закончились, прошла эра романтизма. Помнится, как в начале 90-х В. Страда, прочитав в «Литгазете» мои рассуждения о Бердяеве, выражал желание через секретаря ССП встречи со мной, и в итоге мы сидели вечером на моей тесной кухне. Я позвала Иру и Аверинцева; был и Володя Бибихин. Страда приехал с женой Кларой. Тема – Россия, Россия, Россия! В итоге шесть конференций в Италии! Теперь, ранее избегавший общения с официальными теоретиками, сам он занял казенное место в Итальянском представительстве в Москве. Но, может быть, нам лучше никуда не двигаться, не видеть чистых и великолепных городских экстерьеров Европы, не причастных к твоей жизни, сидеть у себя на месте со своим мизерным делом. И как автору «замедленного действия» даже не отзываться на лестные предложения, если таковые возникнут.

14 декабря

В «Итогах» по ТВ объявили о выступлениях Е.П. Велихова и Аверинцева по следам недавнего «Конгресса интеллигенции», Аверинцеву дали сказать одну фразу: «Главное свойство интеллигента, – успел “озвучить” он, – быть отдельно даже от своей среды».

Нравственное беззаконие начинает наводить на нашу страну египетские казни. Чего стоят одни только техногенные катастрофы, помимо социальных неурядиц!?

Мир сошел с ума. Или мы с Ирой? Например, успех нового типа философствования М. Мамардашвили (Царство ему небесное), В. Подороги, даже Ал. Вик. Михайлова (тоже Царство ему небесное). Какой-то секрет есть у авторов и особенно – аудитории; Ира вспомнила заголовок одной моей главки «В мире ненужного». Она тоже не понимает, зачем это нанизывание слов одно за другим (бывает даже и у Михайлова)… Их философствование – медитация под каким-то наркозом. Всё это должна была бы изрекать пифия, если бы она считала себя философом. Лекции новаторов – это интеллектуальная дискотека, для людей, которые не знают, чего они хотят, и потому всё это действует на них суггестивно.

30 декабря

16 часов, только что звонил Сережа, приехал до 14-го. Не может не говорить об Австрии и австрияках. Ему надо книгу писать о них. Тут Сережа завел речь о главном: «В первой половине ХХ века, как бы то ни было, оставались надежды на воцерковление культуры и на понимание роли Церкви…». Никто, кроме одного старичка, о котором Сережа писал в «Новом мире», не знал в Израиле, где могила Бубера.

Помимо сдвига сознания, произошла перемена и бессознательного.

Сережа – в качестве «утописта» удивляется, как это сегодня люди смотрят телевизор.

1998

5 января

Я переползла в новый год со старыми долгами и пороками. Жизнь моя ушла, с одной стороны, на вежливость, с другой – на «бородинские сражения» и еще просто на мелкотравчатые разговоры; внимание к тому, что мне не нужно, скучно, изнурительно. Хорошо, что попадаются еще лица, которые считают меня (прощу себе самохвальство, но это некоторый штрих, вносящий все же бодрящий элемент в тоскливую атмосферу) человеком, заинтересованным в истине и готовым сражаться за нее.

Слышала фразу: «Мой сын женился на девушке с двумя детьми, которую он знал не один десяток лет».

11 января

Явился Сережа и прошелся шквалом по научно-литературному истеблишменту на Президиуме у историков, текст отдал мне. Ищу его. Выступал в ЦДЖ со своими стихами. Два стихотворения и перевод из Клоделя хороши, а несколько других, мне кажется, – не без искусной риторики. За столом в президиуме сидели три седовласых литератора и еще Искандер и Битов, общей слабостью которых оказалось стихописание, года, выходит, не к суровой прозе клонят.

На передачу в «Итогах» на ТВ Сережа заметил: «“Радонеж” считает, что я отрицаю законную власть патриарха». На конференции его спросили: «Вы сказали, что наше время не годится для патетики. А что для него годится?» – «Трезвость».

5 марта (мамин день)

Моя вина перед ней неискупима, главное неисправима.

Тем временем – неожиданно! – обо мне пока поступают одни приятности: после выступления по радио «София» у Сережи Николаева, чудный, чистый человек, слушатели требуют, чтобы я выступала с серией передач, а ведь они у меня не могут быть популярными – всё про идеологию толкую.

Б. Парамонов своей статьей в «Литгазете» «Рената Гальцева – немецкая девушка» вызвал вторую волну звонков ко мне (после его предыдущей статьи – «Наши новые христианки»), многие на него негодуют. А ведь он оказался, в данном, редком случае, совершенно правдивым человеком. Да, я из того, какого-то архивного, времени.

Жизнь мою тоже испортил жилищный вопрос, а точнее, земельный (приобретение «дачи» для потомков). Как банально и, главное, – ненужно.

Кеносис нарастает: нет часов, нет очков, исписаны ручки… Для чего эта жалоба? Может быть, для чего-то пригодится…

Под руководством симпатичнейшего журналиста С. Николаева выдержала второе выступление на «Софии», готовилась, тема опять же – о новой идеологии. Время ушло, по-моему, впустую. Утешаться можно только, что кому-то, как и в прошлый раз, было интересно. («Я слушала Вас, и у меня даже сердце зашлось, Вы должны сделать много передач…» – один из отзывов по телефону.) Но нет, вряд ли мое теоретизирование уместно для благочестивой аудитории «Софии».

3 апреля

По программе «Культуры» «Псковский фестиваль» увидела худшее, что можно придумать: Пушкин стал плацдармом для позорнейшего действия – оправдания антикультурного фиглярства: Моцарт-мальчишка пляшет под рок. А словеса, словеса! И присутствующему Непомнящему предстояло, как я понимаю, глядя на всё это, безмолвствовать.

16 апреля

Приглашение от ТВ: «Не хотите ли, не могли ли Вы как живой (и так далее) автор (нарочитая лесть!) принять участие в обсуждении в Госдуме проекта Федерального закона «О высшем Совете по этике и нравственности» в области кинематографии и телевидения»? «Конечно, не хочу, но буду». Пригласила с собой соратников: журналистку Н. Ларину и известную воительницу против «ювени́льной юстиции» И. Медведеву, боролись со страстью и, по откликам присутствующих, с «живостью и увлекательностью» за введение нравственной цензуры, столпом чего был никогда не цитируемый ныне Пушкин зрелых лет: «Ценсура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шаловливых ребят». Думские организаторы обещали выпустить тематический сборник с нашими выступлениями, я послала текст. Читала корректуру. Но плетью обуха не перешибешь. Сборник не вышел.

7 мая

М.М. Новоселов из Ин-та философии, бывший коллега по «Философской энциклопедии», посетовал на одинокую жизнь: «Живу, никого не видя, в замке из слоновой кости…». Я: «Где вы берете кость? А я – в башне из бетона, хожу по улицам, никого не видя и смотрю политические сериалы и шок-токи по ТВ».

Яше Гладкому, упорному атеисту, в спорах о христианстве надо сказать, что лицо «христианской национальности» – парадоксально: «плачем и рыдаем» и «радуемся и веселимся» в одно и то же время.

12 мая

В МГУ на о. С. Булгакове я уже была, теперь там же – на Бердяеве, лучше только тем, что короче.

За последние годы из неуверенных, робких марксоидов повывелись беспардонные марксистские пустомели. Однако долг перед ушедшими требуется исполнять, я вспомнила фразу в ответ на приглашение Ю. Карякина прийти на задуманную им защиту диссертации по Бердяеву: «Должен же кто-то быть со стороны покойного, я приду». И в данном случае я постаралась выполнить свой долг, как я его понимаю, выступив против марксистских интерпретаций моего подзащитного. Однако предприятие это в подобной аудитории оказалось безнадежным донкихотством.

О, как я неинтересна в обществе неинтересных людей!

При советской власти слово «Бог» было заменено словом «Свет», сегодня символ «Свет» стал восприниматься в продвинутых кругах по большей части как атавизм из царства «тоталитарных ценностей». Кто больше кощунствует?

23 мая

На престольном празднике св. Николая Угодника была у о. Алексея Гостева в Жаворонках. Пережила «опыт маленького чуда» (выражение Наташи Трауберг) – почувствовала себя как в Царствии Небесном, где о. Алексей был подобен (и позой, и видом) сошедшему с рафаэлевского «Преображения» Спасителю (прости, Господи!).

29 июня, воскресенье

Редактирование хайдеггеровского сборника в изложении Бибихина. Это все равно, что «из болота тащить бегемота»; Хайдеггер (мое определение) есть «мыльный пузырь величиной с дирижабль». (А вообще, моя жизнь, действительно, ушла на вежливость, и еще – я «в сраженьях изувечен».)

Аверинцев рассказывал об Умберто Эко и его возне вокруг Академии культуры в Париже: суетится, потому что время его проходит; он не любит Сережу, который устроил целый скандал против включения того в Академию. Эко, по амплуа заступничек «за гонимых писателей», коих хочет сделать своей мафией; Сережа даже заявил, что если Эко примут в Академию, то он из нее выйдет. И еще по поводу Теодоракиса, призывающего как раз к расправам над ними, «гонимыми» в России: «Принимать такого в Академию невозможно. Дело это обсценное. Пусть ему, Теодоракису, дадут все на свете музыкальные премии, но в Академию – ни в коем случае». Аверинцеву составила компанию американка с ее непосредственной простотой, сказавшая: «Это будет нехорошо». Сережа тогда решил, что и в случае прохождения Теодоракиса он оттуда тоже выходит, и уже готовил объяснение этого для прессы, и даже подыскивал в уме французского редактора для своего текста. Теодоракиса прокатили.

С грустью поговорили о «Новой Европе», итальянская сторона без согласования с нами, русской редакцией, поместила в журнал воспоминания литературного пакостника Вик. Ерофеева о своей счастливой советской жизни с фотографиями его и Сталина. Мы с Ирой высказали итальянцам свой протест, Сережа тоже выразил свое смущение И. Иловайской. Итальянка Джованна оправдывалась, что она в это время куда-то отлучалась. Апология бредовая: просто невозможно, чтобы всё это некраткое время подготовку материала обдумывал и исполнял корректор. Дело наше с итало-русской, международной «Новой Европой», которое начиналось так бодро и весело, еще с Вадимом Борисовым (который, глядя на исчерканный мной перевод очередного Послания Папы, сказал: «Так Вы, Рената, пожалуй, Папу в люди выведете») движется, видно, под откос. Уж очень много стало разногласий и, в частности, по идейному плюрализму, так не идущему католикам.

4 октября

Сережа, как всегда, пожелал мне то, в чем я прежде всего нуждаюсь.

11 октября, воскресенье

На Ельцина больно смотреть. Бедный Акела! Его съела Россия, которую он освободил.

России нужен был авторитет, и он подходил на эту роль, будучи по натуре национальным вождем, но его погубила беззаветная вера в ненасилие, демократию и либеральные идеалы, которые внушали ему облепившие его наставники – афанасьевы, поповы, старовойтовы, боннер и т.п., твердившие ему свое кредо и угрожавшие в случае неповиновения отлучением от себя. И он ни разу не нарушил своего либерального символа веры, страдая молча, а между тем волна критики его в СМИ в течение 90-х переросла в прямую травлю с двух полярных фронтов, в которых объединились коммунистические тоталитарии и неолиберальные диссиденты. О свирепой враждебности первых, великодушно освобожденных (по амнистии) идеологов прежнего режима, сокрушенного Ельциным, рассуждать нечего. Но нападки на президента со стороны вторых, казалось бы, его единомышленников, становятся понятными, если осознать, что квазилибералы видели будущую страну в качестве одного из рядовых европейских государств, а Ельцин мечтал о возрождении исторической России.

9 декабря

Выступаю на филологическом факультете МГУ «Кое-что новое о Пушкине», на чем настаивал Саша Богучава, мой приятель и сотрудник кафедры, требуя моей публичности. Народу была уйма, толпились в дверях. Любезно представлял меня В.Б. Катаев «как знаменитость». На дискуссии обнаружилось, что во всех департаментах России одно и то же, прежнее, – в роли руководства везде гапочки (Марлен Павлович Гапочка, зам. Директора ИНИОН – мой неотлучный цензор), да и потверже его. Бывший (!) зав. кафедрой В.Б. Кулешов – это такой камень, который можно сдвинуть с его прошлого начальственного места только в окончательное небытие. Между прочим, он начал свой отклик на доклад с того, что: 1) особенно нового открытия в моем докладе он не увидел; 2) так никто никогда не думал, и закончил тем, что 3) пожелал двигаться по этому пути дальше – к новым открытиям.

Саша Богучава сказал, что он своим присутствием все испортил, ибо заморозил уста аспирантам. (Вот, по-советски, какая сила у него до сих пор. А ведь уже не зав!) Я не растерялась, указав на истоки его затверженного в течение десятилетий материализма в отношении Пушкина. Саша пришел в энтузиазм от этого моего отпора как освободительного ветра для студентов. Студенты и аспиранты заверяли меня, что глубоко прониклись моей аргументацией в защиту Пушкина–философа. Один восклицал: «Вы правы во всем. Да не слушайте вы его!», т.е. Кулешова. Подошли и взрослые поблагодарить, среди них один худенький, совсем пожилой человек сказал совершенно неожиданную, незабвенную (пусть и совсем незаслуженную) для меня вещь, которую утаить не могу: «За всю мою жизнь я не слышал такого умного слова». Это был единственно сохранившийся на кафедре «буржуазный спец», профессор древнерусской литературы Н.И. Либан, «исключительная личность» (сказал Саша).

29 или 30 декабря

Явился Аверинцев, звонил вечером измученным голосом. И сказал трогательные слова: «Как ты?»… сказал, что просто хотел услышать мой голос. Ему заказали статью «Образ Христа в православии». Он написал, но «они» посчитали это сложным и просили упростить (дикий Запад!). Возвращаясь к Швеции: самые ужасные годы для европейской культуры были 60-е. Еще бы!

На его вопрос о нашей сегодняшней культурной сцене и политической жизни рассказала о событиях 20-летней афганской войны, ветераны которой собираются на могилах погибших, пьют из бумажных стаканчиков водку со словами «Ты (имярек) герой, тебе вечная слава», гордятся выполнением приказа, тайного убийства Амина, бывшего союзника. За повиновение таким приказам в Нюрнберге судили. Пропаганда этой войны идет под знаменем исполнения «интернационального долга».

Лужков рекламирует нашего Деда Мороза в пику «какому-то Санта-Клаусу» (т.е. самому популярному в русском народе святому угоднику Николаю). И всё-таки любопытнее всего – политика, она разнообразна, остальное – культура, впавшая в деструктивную лихорадку.

А на вопрос о себе я попросила Сережу: напиши на моем камне, что под ним лежит другой лежачий камень.

Сережа чувствует себя сравнительно ничего, но замучен переделками текстов. Не любит переиначивать свой иностранный текст в русский (и наоборот): что написано для «дикого Запада», не подходит для стреляных русских воробьев.

30 декабря

На пороге Нового года, как полагается, была в бане, парной. Можно создавать еще одну киноленту и в то же время физиологический очерк «С легким паром». Я подняла бунт против строгой казарменной организации подачи пара, позволяющей входить в парную в редкие минуты и только по команде. Самозваная надзирательница, преграждающая путь в парной отсек, кургузая и подвыпившая дама по имени Элеонора, с ругательствами накинулась на меня, желающую переступить порог парной, а другая, почему-то в шубе и шляпе, кидается ко мне, обернутой в простыню, с уговорами не обращать внимание на Элеонору, поскольку она этого не заслуживает, льстиво восклицая, какая я обаятельная и привлекательная. Тут еще одна подбежала; «Да, да!». Все перепились, не иначе. Я посмотрела на себя в большое зеркало и поняла всю комичность сцены и похвал, а потом торжественно объявила аудитории (что, наверное, было еще комичнее и несообразнее, но для меня тогда было непреодолимо): «Я никогда не буду терпеть оскорбления, подчиняться казарменным порядкам, находиться в блатном обществе, слушая ругательства. Если бы вы, – обратилась я к толпе распарившихся дам, – отказались применять и терпеть этот язык, то уже очистился бы клочок жизненного пространства» и т.д. Женщина в шубе и шляпе снова меня стала славословить как нежное неземное создание и, желая меня смягчить, восклицала: «Но знайте, что Элеонора читает стихи. А я люблю Мандельштама. Простите ее!»; Элеонора, вбегая в мыльное отделение: «Дамочка, пойдемте, я вам сделала пар!».

Поразительно, чем можно выдвинуться в толпе – стоит только в позе власть имущего предпринять какое-либо «революционное» выступление, непонятное и психологически странное остальным. А вообще, за последние годы страшно понизился уровень парной.

1999

1 января

Празднования и поздравления, и всюду металлорок. Он сводит с ума не одними децибелами, но и ритмом, который не только отупляющ, но соматически разрушителен. Это маршеобразный ритм, настраивающий на агрессивную атаку. Олег Чухонцев обо всем сразу: это не соревновательная идеология, а главари группы захвата.

Просто так встретилось в записках: Бердяев Булгакову: «А что, Аделаида (Герцык) была сегодня очень софийна?».

3 января

Вечером звонил Аверинцев, еще раз поздравил с Новым годом: «Чтобы твоя воля все препятствия побеждала». (В другой раз сказал: «Чтобы ты так же крепко держала меч в своей руке».) Еще раз вспомнил анекдот о различии между немцами и австрийцами, только один австриец теперь – пиво, а два – вальс, а в другом варианте было – «психоаналитик и пациент», а трех по-прежнему не бывает, потому что тут примешивается кто-нибудь из инородцев.

И еще Сережа рассказал анекдот из тех любимых, что сравнивают ментальность двух наций: как в конце 1-й Мировой войны в окопе два офицера, прусак и австриец, обсуждали положение вещей, когда все трещало по швам; прусак, подкручивая ус, говорит: «положение серьезно, но не безвыходно». Австрияк отвечает: «положение безвыходно, но несерьезно». «Тебе не кажется, что наступает конец света, ведь мой свет – это Европа. Америка кончилась, срам! Ирак бомбят, хорошо это или плохо, но это серьезно. И в этот момент вся Америка занята Моникой Левински. Если бы коммуниствующие пацифисты устраивали демарши, это было бы еще ничего. А тут сочетание похабства с реликтами худшего ханжеского пуританизма. На этом фоне как велик Саддам Хусейн!». Тут я заметила о парадоксальной ситуации Клинтона: нас, весь мир, уверяют, что все дело в юридической стороне, а именно, в нарушении клятвы на Конституции, присягая которой, он дал слово не врать. Что ж, проступок ужасный. Но для установления факта самого служебного романа обличители публично погрузились в раскапывание и извлечение на свет интимных подробностей прелюбодеяния, на фоне чего нравственная сторона дела скрылась из виду. Сережа с этим сразу согласился.

Мы опять возвращаемся к Ираку: «В настроениях иракцев есть то, что я не могу не уважать. И если этого не понимать, то это еще одно свидетельство безумства. Фукуяма поразил меня не рассуждениями о конце истории, а тем, что объяснял российские события не экономическими, а оскорбительными мотивировками. (Я вспомнила, что Аристотель делил все мотивировки на: 1) разумные, 2) оскорбительные и 3) вожделительные. Выбирайте, которые тут главные.) Мир сейчас довольно сильно рассердился на Америку за Ирак. Вся Европа, кроме Германии, чувствует себя слабой, на задворках».

«А что делается с исламом? Ислам кротким не был никогда. Однако террором занимались исламисты, и их презирали в исламском же мире, а теперь умма молчит. С раввином я пререкался на Святой земле, но с мусульманством знаком по рассказам родителей, которые во время войны укрывались в Средней Азии, откуда мои главные познания. Вряд ли те склонны к пререканиям».

Зашел разговор о Бахтине. «Махлин, – сказал Сережа, – занимается ужасающей бахтинской индустрией. Но меня пугает и противоположный негативистский подход к Бахтину»; привел в пример некоего иностранца. «Когда человек, совершенно не потрудившийся внимательно вникнуть в то, что говорит Бахтин о Достоевском, одним жестом отметает все, то это очень противно». Мы пришли к выводу, что «ужасающая индустрия» развернулась во всех областях умственной деятельности. Сережа: «А Гройса знаешь? Он – диктатор в Германии, впрочем, как и в России. Он всем объяснял, что Бахтин тоталитарист и сталинист. Мандельштамовская индустрия тоже есть, а так как Осип Эмильевич был человек еще более уязвимый, то, читая статьи о нем, я оглядывался на его портрет. Проблема не в том, что люди занимаются известными лицами и существенными предметами, а в том, что то, что было до них, им совершенно чужое». (Я: «Такова новая философская кухня во Франции. И мы им, новым любомудрам, платим благодарным подражанием».) В отношении истолкования поэзии – этим все больше занимается мой уважаемый антипод – Гаспаров. Оказывается, по его мнению, стихи не могут быть просто поняты, без научного посредника-толмача. Это позиция инопланетянина…» (При этом отношения С. с Гаспаровым были уважительно-дружескими, между ними был даже заключен договор: кто первый уйдет из мира, тому оставшийся напишет некролог. Гаспаров это слово сдержал.) «Характерна история одного завкафедрой литературы Венского университета, словака, который был возмущен поданным мной списком литературы для студентов – наличием в нем четырех романов Достоевского и отсутствием поэмы о Владимире Ильиче Ленине Маяковского. “Где поэма?”

В советской школе, это было в 1957 году, учительнице, которая спрашивала меня об этой поэме, я сказал, что это литературная неудача, и она все равно поставила мне пять. Вот какая разница между прошлым тоталитарным режимом и сегодняшней свободной Европой! Я тебе не рассказывал, как я встретился в Риме с одним иезуитом? Ты его, наверное, знала, он болел болезнью Паркинсона, теперь уже умер. Он написал книжку по марксизму, где разбирались различия между Иовчуком, Митиным и Юдиным. Я хотел написать поэму о том, как собирались все эти марксисты, и хотя они не верили в Бога, они обратились к Нему с просьбой послать им хотя бы одного ангела-читателя. Им был бы этот иезуит.»

14 апреля, среда

Звонил Аверинцев, приехал на неделю. На его вопрос «Как ты?», я обнаружила, что сказать мне ничего, кроме как, что втуне долгом единым живу. Сереже это тем более понятно.

На балканский кризис он смотрит близким мне образом: гораздо меньше негодования на американцев, больше – на Милошевича. «К сожалению, – высказал Сережа вполне ясную вещь, – Милошевич может служить для рекламы Зюганова». Поднялся вопрос о политике СМИ. «Журналист – это человек, думающий прежде всего о себе самом, которому сегодня требуется что-то обсценное и к тому же приватное, что хорошо пойдет». «Последствия американских действий еще трудно себе представить: американцы – бывший пуританский народ, позволяющий себе больше, чем в южных католических странах, где соблюдается мера пристойности. Самая страшная жизнь в Цюрихе: вся гнусность соседствует с Собором и университетом!». Сережу не то чтобы радует, но, наконец, не печалит австрийская новость, что главой одной из австрийских земель избран тамошний Ле Пен, господин Рамблер. «Все же это как-то уравновесит разгул левых. А китайцы хотят изобрести эссенцию молодости…». Для умножения своего населения? Или для избранных?

16 апреля

Наконец, доклад Сережи в МГПиЯ, посвященный Н. Трубецкому и евразийству в целом. Солидная дама из МИДа сделала установочный «крепкий врез» в духе холодной войны, перенеся нас в советские времена: «Как мы относимся к балканскому конфликту». Я была вне себя от подобной установки, да еще перед выступлением Аверинцева о Н. Трубецком; ощутила себя в мышеловке, как раньше, в энциклопедии, когда нас загнали в Актовый зал под предлогом совещания, а на самом деле, чтоб коллективно проголосовать за одобрение советской агрессии 1968 года в Чехословакию. (Тогда я встала и вышла из зала, что повлекло затем возмущенный донос в партбюро, – почему Гальцева ушла, я бы тоже хотела так сделать? – и скандал, который, как мог, усмирял А.Г. Спиркин, «мой заступник и защитник», который «спасал» меня, заявляя в партбюро, что ко мне в это время пришел автор. Ему я возмущенно заявила, что он обессмыслил мой поступок. Между прочим, воздержался из всего зала один человек, наш младший редактор – Маша Андриевская[3]).

Я не удержалась, чтобы по поводу установочного введения к лекции Сережи не высказаться, Сережа тоже был вне себя оттого, что до конференции даются инструкции, в каком духе надо говорить о предмете. И, когда мы переходили в большее помещение для обсуждения доклада, раздумывал о том, правильно ли он сделает, если скажет, что он думает по этому, «установочному» поводу. Я ответила: «Очень даже!». Однако этого не случилось, потому что его ярость была подорвана следующим докладом. Время – враг ярости.

Конечно, Сережа оппонировал апологетам евразийства всем своим стилем.

Раздумывал в связи с евразийством над модной в Европе темой «мультикультурализма» и над захватывающей ролью европейской (вместе с российской) «новой культуры»: «Нельзя сказать, – размышлял он, – что одна культура выше другой, но можно сказать, что одна культура сильнее другой, она способна дать ответы на вопросы, рожденные в иной культуре. Так завоевала Греция Рим (хотя римская история завоевала Грецию). Гораций – кто, как не римлянин, желающий быть греком?!». Я предположила, что сила как-то связана с высотой, с гармонией и степенью отдаленности от примитива (качественный контраст между европейской музыкой и – горловым пением, консерваторией и плясками диких племен вокруг огня…).

Сравнивая два типа евразийства: Н. Трубецкого и нынешнего, Сережа, в частности, заметил: «Сейчас никто не скажет “расовые симпатии”, но – “общие гены”». Мне пришло в голову, если Россия больше не та же: если «”лес да поле” пострадали, а уж “плат узорный до бровей” вовсе исчез», то гены малопроизводительны. Кончил Сережа сравнение фразой: «Одно дело у Н. Трубецкого – вокруг Евангелия, другое у сегодняшнего евразийца – вокруг туранства и веры в бессознательное». Это было принципиальное резюме в ответ на популярные попытки сближения двух типов евразийства.

Выходили втроем Ира, Коля Розин и я, раздумывая над тем, многие ли способны «держать меч в руке» (что постоянно, в каждый мой день рождения желает мне Сережа: «И дальше так же крепко держать меч в своей руке!»). Вечером позвонил Сережа и победно сообщил, что после конференции он устроил-таки скандал ее руководству по поводу вводного инструктажа.

В связи с военными действиями на Балканах сказал: «Что касается сербов, то надо помнить, что при Александре Втором сербы менее всего готовы были броситься в русские объятия».

И опять о культурах: «Одна только Франция кичится своей культурностью. Но сейчас у французских подростков такая гнусная ненависть ко всему, чего они не получили от отцов, что культурный климат в стране меняется к худшему. В Австрии, которая – не Вена, крепнут правые с их взглядом на основы культуры. Однако в целом, в Европе мода на «высокое безумие, быть сумасшедшим: это – красиво и несомненно… подымает ввысь».

Вспомнил опять об Умберто Эко: как Сережа на одной конференции, где он выступал с докладом, спорил с Эко по поводу феминисток и почему нынешний дух времени потерял чувство юмора, просто неизбежный при знакомстве с этим явлением. В прениях как раз выступила одна феминистка: «Я не была на докладе, – заявила она, – и он меня не интересует. Но я замечаю, что в президиуме больше мужчин, чем женщин». «Вот прекрасная иллюстрация к сказанному, вот что за содержание несет с собой феминизм!».

Завтра на заре Сережа уезжает. Вечером в этот день мы сверили свои впечатления от конференции с Ирой, они совпали.

Понимает ли Сережу западный интеллектуал? Кончилась прежняя философия на Западе, разработан новый, птичий язык. Что касается философии сегодня в России (все больше идущей в фарватере западной), то она не имеет ответов, которые выдвинуты там. Но на сегодняшнем Западе нет ответов на вопросы, которые поставлены русской философией, так же как и философией классической. Какая же философия адекватнее своей сути? По-видимому, новейшее западное философствование сильно не ответами на сущностные вопросы, но ликвидацией самих этих вопросов и подменой их измышленными, надуманными проблемами, уводящими от экзистенциально-метафизических интересов человека (начавшихся с удивления Фалеса перед Космосом и смыслом своего бытия в нем). Нечто подобное можно найти зафиксированным у Пушкина, обнаружившего еще в конце 30-х годов позапрошлого века некий «недостаток» большинства «ученых произведений»: «Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами …порицанием предшественников, новизною взглядов…»[4]. Сережа охотно поддержал эти мои соображения.

19 апреля

Вечером звонил Сережа, заговорил о Гёте: это – созерцатель, который в самом грандиозном месте природы, в крутизне гор видит Бога. А лес, судя по его «Лесному царю» – это, возможно, финальный, несколько парадоксальный для Гёте пейзаж…

Я пожелала, чтобы, приехав сюда в следующий раз, Сережа застал страну уж никак не в более унылом состоянии, а вдруг – и в более ободренном. (Хотела добавить, что желала бы увидеть его менее «новым историком», а более крестоносцем. А потом поняла, что с моей стороны это недопустимо и несправедливо. Сережа всегда был крестоносцем № 1, при этом вежливым.)

21 апреля

По поводу расстрела американскими школьниками своих соучеников в Littlestone А. Генис сделал беспрецедентный вывод: им, оказывается, не хватало отрицательных впечатлений, – вывод, не менее страшный, чем само событие. Т.е., о нехватке в мире зла – надо добавить.

С 20 по 24 мая

Конференция в ИМЛИ: «Пушкин через 200 лет». За председательским столом те же пушкиноведы: акад. Е.П. Челышев и Ф. Кузнецов, А. Панарин, специалист по «четвертичной цивилизации» досуга (по французам Дюмазедье и Фурастье), теперь увлекся, согласно моде, евразийством, и описывал поэта в этом свете; заслуженный В. Непомнящий заявил о противопоставлении двух культур: западной, «рождественской», и восточной, православной, «пасхальной» (Но какое же Воскресение без Рождества? Нет, с миром явно что-то происходит.)

После моего доклада, где я попыталась подчеркнуть не-тождественность понятий «покаяние» и «раскаяние», Валя подошел ко мне объясняться. Хорош человек, полезнейший пушкиновед, но элемент нетрезвения из-за своей роли уникального просветителя (что истинная правда) приводит его к комичным аргументам: он прав, потому что «говорит от имени самого Пушкина». Но Пушкин свидетельствовал о неизживаемой совести – «змеи сердечной угрызенье», памятные строки которой не смываются.

Приехал из Германии дорогой друг иконописец Саша (Столяров), воскрешающий для немцев их древних святых. Омрачен состоянием нашей Церкви, я – состоянием интеллигенции. Саша огорчался ничтожным духовным настроением Василя Быкова, с которым бок-о-бок жил в Белоруссии.

В Германии сегодняшний человек порабощен диктуемым СМИ «общим мнением», не имеет возможности свободно высказаться. Ни в какое сравнение этот конформизм не идет с «тоталитарно-идеологическим» прессом в брежневские (разумеется, не более ранние) времена. По сравнению с нынешним германцем наш человек даже тогда был невероятно свободен. В письме к Саше я резюмировала итоги своей жизни: жила, как птица небесная, не заметив, как будущее превратилось в прошлое Неизвестно, на чем держусь в житейском пространстве. Он меня невероятно подбадривал.

Ира недавно сообщила свои ламентации, но не о себе, а о всеобщем: «Народ не выдержал испытания кошельком», я в ответ: «А интеллигенция – свободой, политики – властью».

Вечером Саша звонил из Сергиева Посада, оказывается, он незаметно присутствовал на конференции по Пушкину и сказал: что здесь он услышал от нас двух, меня и И. Сурат, – то, чего больше нигде не услышит. (Ира еще не выступала). Мне понравилось живое выступление В. Микушевича, правда, не обошлось без странностей с фрейдистским оттенком.

А в целом, в Москве Пушкин, вроде бы, поставлен на службу евразийству, а в СПб – плюрализму и структурализму, да и фрейдизму (А. Жолковский и Б. Парамонов). Ира, посетившая конференции в обеих столицах, сказала, что она побывала в двух отсеках ада.

20 июня

По СМИ говорили об «искусстве молодых», Но, по сути, оно есть искусство душ состарившихся, расслабленных (хотя и претенциозных), ибо не тратящих усилий для понимания целого, сути, и сосредоточенных на одной вырванной и гиперболизированной черте предмета для самовыражения. Вспоминается эссе Г.К. Честертона «Могильщик», где автор, применительно к мыслительной области, замечает подобный же феномен однобокости и выдвигает формулу «полоумный импрессионизм философов». По поводу некоторых новых, «вырожденческих», по слову Иры, романов, она объяснила, что авторам стараться не для чего, потому что между умным и заумным читатель уже не может провести черту.

С 1 по 3 июля

Международная конференция в фонде Солженицына «Пушкин в зарубежье».

После конференции, где выступал и Никита Струве, на обеде в пушкинской квартире мы с ним разговорились и нашли много «общих точек»: о ситуации, а по сути – о крушении журнала «Новая Европа» из-за расхождения русской и итальянской, склонной ко всеядности, редакций. «Без вас, – заключил Струве, имея в виду русский ее отдел (Ира, Вадим Борисов и я), – никто журнал и не сделает». Однако журнал продолжал выходить, но тот ли он? Я вспомнила сколь радостно приветствовал Н. А. меня, в качестве «творца» 5-го тома “Философской энциклопедии”, когда я в начале 90-х впервые попала в Париж, тоже на какое-то теоретическое собрание. «Это – создатель “Философской энциклопедии”!», – представлял он меня кругу «Вестника РСХД (РХД)»; я решительно поправила его, перечислив замечательных коллег, участвовавших в этом деле. Мы сидели в каком-то модном кафе, принесли гору устриц, на которых я боялась даже смотреть. Была идея устроить конференцию на тему юбилея Вл. Соловьёва. Н.А согласился участвовать в ней, намеченной в Москве, в ИНИОНе 26 ноября; под конец, однако, засомневался, сможет ли прибыть сюда в это время. Я заметила, что хотя «перспективы у нас богатые» (как писалось в старом «Крокодиле» по поводу обмелевшего рыбохозяйства), но он, Н.А., переменчив, как ветер. «Это я-то, полстолетия занимающийся одним и тем же!?» – парировал Н. Струве. Подарил 178-й № «Вестника», которого у меня не было. «Вестников» в советскую эпоху мы ждали, как манну небесную. Это было не отдушиной, а распахнутым окном в тот, он же и наш, мир.

Как разочаровывают именитые европейцы; письма Бернаноса в подаренном номере все-таки многословны, и какой бриллиант там же – доклад о. С. Булгакова в 1925-ом году на 1-м съезде РСХД – ум, одушевление. Все сказанное как будто Бог надиктовал.

Около 30-го августа

Только что прибыл Аверинцев, позвонил, был очень радушен. Обычно поглощенный своим задачами, он спросил: «Что ты сейчас делаешь, пишешь?». Какое «пишешь»!

«Меня раздражает, – говорил он, – потеря памяти в конце тысячелетия и что уходит из сознания смысл. В Ватикане в отличие от папской курии социальных наук, где все еще говорят на своих языках: философия, богословие, социология, есть люди, как я, неопознанных занятий. Когда меня спрашивали об этом, я сказал, что затрудняюсь сказать, кто я собственно: филолог или, может быть, кто-нибудь еще. Вероятно, я бы занимался религиозной философией, если бы это было возможно в те времена. Вот Фоменко, он означает пропажу истории, это болезнь Альцгеймера, амнезия, перешедшая из личного недуга в общественный. Это все равно, что сказать, что у вас не было мамы; это революционный переворот в науке. У народов чудовищный зуд самообливания грязью под флагом борьбы с реликтами нацизма; сатанинский экстаз безумной, сумасшедшей лихости».

Спрашивал, за кого голосовать.

4 октября

Звонил из Германии Саша, никогда не забывая в мой день пожелать мне много сил в борьбе. Позвонил как всегда Сережа: «Я душевно с тобой. Желал бы, чтобы твои труды (какие это труды?! – я) и твои друзья тебя радовали». Я ответила, что это вот уже осуществляется в его пожеланиях.

Аверинцев в сомнениях, размышляет, действительно ли ему застилает глаза принадлежность к академическому сообществу, склонному раскланиваться перед чиновничеством?

4 ноября

Прочитала в «Воплях» № 5 статью Сережи о Трёльче. Это же австрийский Борис Поплавский, подумалось мне, или мог бы им быть! Возможно он, действительно, достоин многоплановой раздумчивости Аверинцева… Все зависит, конечно, от качества его стихов, которых я, сугубо русскоязычная, оценить не могу. Но, не подозрительна ли, подумалось мне, моя подозрительность везде находить переклички, сходства и заимствования и перекрашивание не только порося в карася, а уже и в бегемота. Не мания ли? Однако, читая некоторые статьи, проникаешься мыслью, что в иных случаях мы и не должны много понимать. Не рассчитаны они на это.

10 декабря

День моей мамы и день рождения Сережи. Ира нажелала ему много замечательных вещей, прибавив, что недаром он родился в день Знамения Господня. Я добавила пожелание «обострять» постановку вопросов, он согласился, признав пожелание уместным.

Позже Сережа по телефону за несколько часов до отлета спрашивал о положении в «Новом мире» после проведения там «мозгового штурма», на котором я была: о дальнейшем курсе журнала перед лицом резкого сокращения подписчиков. И что надо было бы тут подчеркнуть (Аверинцев был в отлучке во время «штурма»). Я в реферативном стиле рассказала, что слышала и что поняла. Руководство заявило новую установку, суть ее – в смене вех: в «гонениях» на старые интеллигентские читательские, «традиционные» кадры, на публикацию длинных теоретических, «несовременных» рассуждений, на отсутствие захватывающего молодежь «чтива» вплоть до детективов. Сережа с женой Наташей где-то прочитали или слышали, что руководство «НМ» мечтает о цветных картинках в журнале.

А. Безансон совершил переход от антисоветизма к русофобству (впрочем, и всегда таким был), а у Солженицына, вернувшегося на родину, антикоммунизм стал временно заслоняться антиельцинизмом. В неолиберальном лагере не вспоминают, кто подбивал Ельцина на суверенизацию России и даже предлагал разделить ее на 52 части. Неприятие России и развело «передовых интеллигентов» с первым ее президентом, подвергшимся травле по всем российским СМИ. Само собой вспоминается пушкинский «Полководец»: «Как часто мимо вас проходит человек…».

Прибыл из Австрии Аверинцев, делал доклад на филологическом факультете МГУ, дошел до кое-чего из нашей с Ирой тематики (в сб. «Summa ideologiae» ).

2000

1–2 января

Сережа звонил второй раз с Новогодними поздравлениями. Поговорили о смене «высшей власти», о Ельцине, которому С. симпатизирует, в частности и потому, что тот не «косит» под интеллигента, что портило Горбачева; и еще он не нервный, каков М.С., «который всегда был недоволен, когда кто-то говорил: “почему не он это говорит?!” А нервозность фатальна для политика». Путин ему не показался; только нетемпераментный и расчетливый человек мог сказать «мочить». И это делает его чужим.

Сережа спросил, что надо смотреть по ТВ.

Он смягчился к французской нации, ее самодовольству. Оно оберегает француза от свирепого самооплевывания (как немецкого, русского и прочего человека). Опять вспомнил о благословенном народе Италии, где беатификация папы Пия собрала людей вплоть до Тибра.

8 января

По поводу Ельцина: Ира сказала Сереже: «Я гляжу на лицо, мне background безразличен, тем более что многие маркированные партийные посты были субститутами государственных должностей». Да, Ельцин – строитель и в качестве партсекре-таря был фактически губернатором области. Ельцин изнутри возненавидел коммунизм, как редко кому удается, и сумел свалить его. И великодушно помилованные им его смертельные враги из коммунистического лагеря также возненавидели Б.Н. и, пользуясь подаренной им свободой, принялись все больше разжигать в обществе ненависть к президенту и команде реформаторов. В процесс яростно включились СМИ, ведущие наступление на Ельцина. Однако свою идеологическую ненависть коммунисты маскируют заботой о жизни народа, разоренного, будто бы, «развалом» страны вследствие реформ нового строя. Своего рода, «партия в условиях подполья», но вылезшие на поверхность коммунисты чувствуют уже себя в качестве хозяев положения.

Вечером позвонил Сережа поздравить с Рождеством, узнал, что я смотрю НТВ, попросил рассказать, что происходит, заодно я поделилась своими соображениями привлечь критиков России из ОБСЕ к выведению населения из воюющего Грозного. Но Сережа благоразумно не поднял перчатки.

Поговорили о рождественской службе у архангела Михаила, о броуновом движении в храме, и, конечно, Сережа перешел к очаровавшей его Вене. Я, слыша его прекрасную речь, но при этом – слабый, усталый голос; несколько раз порывалось попрощаться, но не тут-то было.

Многое изменилось, и, может быть, главное – жизнеощущение. Я заметила это, когда позвонили из «Литгазеты» и попросили ответить на вопрос, что я делаю, когда мои желания расходятся с действительностью. Оказывается, у меня изменилось само понятие содержания «желания»: некогда это было экзистенциальное упование, а ныне – долженствование. Что, вероятно, и рождает такое подчас тяжкое напряжение, ибо исход зависит от самой себя, малосильной, и не от кого больше.

14 января

Читала А. Безансона: он верит во Фрейда больше, чем в Христа.

22 января

Беда в том, что Ельцин обманулся в преемнике, который не имеет иммунитета против коммунизма, ни метафизического, ни животного, но Б.Н. не мог растрачивать свою харизму лидера ни на Селезнева, ни на Ястржембского. Он мучительно искал преемника и не нашел никого, кроме разведчика, но человека умного и делового. А у таковых есть умелость, но нет морали на идеологически чужой территории. Так Б.Н., всегда судивший о человеке по моральному критерию, тут благодушно понадеялся на наше лучшее будущее, уверенный, как он выразился, что у его преемника «есть совесть».

4 февраля

Глядя на уличные беспорядки в «сережиной» Австрии, нам, русским, никак нельзя завидовать тамошней продвинутости и цивилизованности. В этом беспощадном напоре левой верхушки, попирающей уважение к демократическим выборам, очевидна сформированная, созревшая, хотя и не осознающая себя в качестве таковой, агрессивно оппозиционная идеология. Тут антиномия между, во-первых, демократией и диссидентством, с одной стороны, ибо народ предпочитает придерживаться иного отношения к социальной действительности, чем это пропагандируется новыми затравщиками общественного мнения, и – с другой стороны, между мажоритарной демократией и – принципами классического либерализма, гарантирующими общество от произвола.

11 февраля

Сегодня Ира была на презентации булгаковского «Агнца Божьего». Там выступали клирики Иннокентий Павлов и Вениамин Новик. Она сказала: «Послушав их, становится непонятно, что занесло их в церковь, не то что в монахи».

23 февраля

М. Шемякин решил выступать в 2-х лицах: хочет украсить Москву скульптурной композицией: «Дети, страдающие от пороков взрослых» и увековечивает эти пороки в камне. Если вспомнить прошедшую его выставку в Третьяковской, то становится очевидным, что он создал производство замкнутого цикла: сам поставляет пороки, сам как бы «изобличает» их. Дети, которые еще не пострадали от пороков взрослых, погрузятся в них, посещая музеи и просто гуляя по стогнам столицы.

26 февраля

В международных переговорах с Верой Александровной Пирожковой, закаленной героической патриоткой из семьи русских эмигрантов, проживающей в Мюнхене, где она выпускает замечательный журнал «Голос зарубежья», мы снова задаемся проклятым вопросом, откуда у Запада такая злоба к России. Все наши предположения о причинах этого не казались исчерпывающими. Тут же встал другой необъяснимый вопрос – о резкой перемене «Русской мысли» И. Иловайской по отношению к России, до сих пор безусловно бывшей пророссийской. Я решила установить дату этого переворота, подняла подшивку газеты (которая доходила до нас с опозданием) и там обнаружила конкретный момент этого кульбита во взглядах. Мы обе своим глазам не поверили: в номере от 15–22 сентября Россия была права в чеченском конфликте, когда чеченские террористы вторглись в Дагестан, а в номере от 23–29 того же месяца (без объяснений и расчетов со вчерашней своей позицией) в мгновенье ока все оказалось наоборот.

О Вере Александровне я писала в одном из альманахов «Эон» этих лет, помещала ее статьи. Она приезжала на наши конференции в ИНИОН из-за границы или из Питера, где она приобрела квартиру («поближе к милому пределу»), но жила там только летом, а зимой, по причине обледенелых петербургских тротуаров, уезжала в Мюнхен.

3 марта

Был разговор с Ирой о Путине, огорчающем нас своим госпатриотизмом. Вот, кратко, к каким формулировкам мы пришли в конце концов, по поводу контраста его с Ельциным (русским мингером Пеперкорном из «Волшебной горы»). Путин – это дельный человек, но у которого не чувствуется, увы, раскаяния за прошлое страны, что так глубоко присуще Б.Н. и что так совсем недавно ярко выразилось в его словах на похоронах царской семьи. Путин не ощущает резкого контраста между коммунистическими и демократическими принципами, осознание чего Ельцину-революционеру открыло путь для освобождения нашего духа. В.В. же не пережил метанойи, он несет на себе ведомственную травму его служилого прошлого, и потому прежний режим не вызывает у него должного отвращения.

И – о Солженицыне. В совсем недавнем прошлом мы с президентским преемником, с В.В., были антагонистами, сидели на своих кухнях, ловя по «вражеским голосам» каждое слово Александра Исаевича. И потом говорили: «Он сказал!» Мы жили в условиях подполья, а В.В. был как функционер в стане торжествующих органов. У Ельцина были «ляпы» («38 снайперов», «лучший военный министр Грачев»), но они были необдуманными оговорками оратора, а не – политика и человека, и он глубоко ценил А.И.

Задаешься общим вопросом, почему в демократической России только верхний класс, т.е., по сути, видное партчиновничество, может выделять из себя кандидатов на высшую власть? В случае с Ельциным у партократической системы случилась осечка. Он вышел из-под партконтроля.

Человек вообще не до конца детерминирован, у него всегда остается хотя бы кусочек свободы воли.

21 марта

М. Максимовская по элитарно-интеллектуальному НТВ под лозунгом «Новости – наша профессия» сообщает: «Папа был на Иордане, где Моисей крестил Иисуса». Действительно новость!

27 марта

Наша с Ирой прагматичная национальная идея: у нас огромная страна и, чтобы она не превратилась в пустыню и свалку, ее надо обихаживать, а если нам это не удастся, то Бог отберет ее.

Сережа: «Ты знаешь, как встречала Папу в Бонне активная немецкая общественность?! Это похабное бесчинство эсэсовского типа в сочетании с демонстрацией сексменьшинств с их непристойностью и мощной злобой. Среди австрийского “плебса” этого бы не было, а еще лучше дело обстоит в Италии».

27 марта

Попалась прошлогодняя запись обсуждения Аксеновым, Битовым и Искандером роли Набокова в Америке. Получилось, что американское общество до Набокова жило в замкнутом быту. А он разрушил стереотипы, показывая относительность всех преград.

На какой же простор вывел он, Набоков, их, американцев, а вместе с ними и все человечество?

Искандер: «У Набокова комбинация всех пороков. Иметь роман с девочкой?…Это не плохо и не хорошо. Никакой морали».

28 апреля

Снова, почему Европа так гонит нас? Очевидно, потому, что 1) из самой страны на Запад прибывают диссиденты, развивающие пропаганду уже не столько против коммунизма, сколько против исторической России; 2) европейская пресса в руках левой интеллигенции; 3) новая Россия не отмежевалась от бывшего режима, Ельцину не дали провести процесс декоммунизации.

16 июня

Каждые несколько часов звонит Пирожкова из Петербурга (слава Богу, не из Мюнхена, а то разорилась бы в дым) и говорит целый академический час, подробно обсуждая последние события, из которых ее больше всего возмущает смягчения меры пресечения Гусинскому, вместо тюрьмы – домашний режим. На мои попытки сократить разговор (из экономии ее средств) она резко отвечает: «Давайте не тратить время зря».

19 июня

Звонила Алла Латынина, оказывается, среди некоторых прочих на мою заметку в «Литгазете» о русофобии А. Бабицкого отреагировала и руководящая вдова Е. Боннер, заявившая, что до сих пор она уважала и читала эту газету, теперь отвернется от нее. Я спросила Аллу, как она сама относится к таким заявлениям и не должна ли я чувствовать себя виновной перед ее газетой за свои нелицеприятные пассажи, она ответила, что, напротив, «очень рада» такому моему высказыванию. По «Свободе» Боннер и А. Симонов поносили меня с большим азартом.

Совсем недавно в Берлине проходил слет этих самых «меньшинств», устроивших погром в городе: под предлогом якобы гонений на них, их дискриминации в обществе; на самом деле они нацелены на смену традиционных норм аномалией и гомофилией. И им все более это удается на НТВ.

Недавно из Чикаго звонил В.М. Ошеров, переводит для «Эона» дополнительные статьи Ирвинга Кристола. Обсуждали позицию этого известного публициста и либерального консерватора, оппонента левого мейнстрима в США. Таких консерваторов (которых по пальцам перечесть) именуют правыми, а прежних правых – фашистами. А подлинный демократизм называют популизмом. И (кажется, я уже упоминала) как трудно проходил этот «Эон»!

30 июля

Позвонил Аверинцев, стал задумываться над судьбоносными феноменами нынешних времен: благодаря ТВ подменяется действительность. Прочитал несколько своих шуточных стихотворений. Его новое слово – «глупство» «Я должен повиниться, что придерживаюсь генерационного шовинизма». А в какую сторону толковать это, мы, естественно, догадываемся.

В тот же день Сережа позвонил снова, разговорились о демократии: демократия идет к концу, если уже не пришла. Она возможна только на малых пространствах (идея и солженицинская), т.е. на малых площадях, типа швейцарского кантона Ури; на больших – ее формируют, ведут за собой «либеральные умники», которые, пользуясь невиданными технологическими возможностями и устраивая шоу, выдают кажимость за реальность.

19 августа

Преображение. Поздравлял Сережа, только что прибыл. Стал больше задумываться над «нашими», т.е. политологическими, предметами. Нынешнее ТВ очень недемократично, оно подменяет подлинную реальность, создавая нужную тренду картину, и беда в том, что для нашего (а может быть, и не только) доверчивого населения то, что «показывают», то и есть на самом деле.

27 августа

Ира признавалась с испугом, что, послушав НТВ, она стала не только правой, но и реакционеркой и готова согласиться на существование «жидомасонского заговора», на который работают наши СМИ, на тайных лиц. (Довели нас!)

Начитавшись новых рецензий, пришла к убеждению, что надо покончить с витиеватостью, пронизывающей их.

28–30 августа

Явилась с соловьёвской конференции. Один из наших выступавших прошлых друзей, – как подмененный; Ира заметила, что его паламитское хайдеггерианство крепчает; он взлетел над Вл. Соловьёвым, у которого, оказывается, и метафизики-то никакой не было.

Ира: Аверинцев точен, когда речь идет о коптском, древнегреческом языке и латыни. Но менее чувствителен, когда речь идет о русском слове. О «Двенадцати» Блока: «венчик», «венец», «венок» – это все разное, для Сережи – одно.

4 октября

Последний мой день в последнем тысячелетии, он же один из веселых дней с друзьями и поздравлениями. Аверинцев пожелал: «душевных и физических сил для препобеждения врагов видимых и невидимых. И всего хорошего тем людям, кого ты любишь. И чтобы лучшие работы, которые еще не написаны, были написаны». Вот так!

2 ноября

В преддверии «праздника» 7 ноября, теперь «Дня примирения и согласия», С. Костырко обращается к нам с вопросом (я тогда забежала в «Новый мир»): «А кто должен с кем примириться?» Ира: «Если Вы красный, то с белыми, а если белый, то с красными». Я: «Неужели труднее всего будет определиться с зелеными?». Ира сказала, что это mot нужно записать.

6 ноября

Вчера звонила Пирожкова, сообщала: в Германии две газеты дали совершенно противоположные отклики на один и тот же факт, приезд в Париж Путина: одна, торгово-промышленная, что это очень хорошо, другая крупная политическая газета «Frankfurter Allgemeine Zeitung», – что плохо. Хотя в общем, в стране остается жесточайшая цензура, в дневное время еще может что-нибудь нейтрально российское прорваться, в прайм-тайм – никогда.

17 ноября

Международный комментатор и ведущий Иннокентий Иванов, побывавший на открытии в Музее изобразительных искусств им. Пушкина экспозиции Энди Уорхола, сказал: «Ничтожество и урод стал кумиром». Мы с четырехлетней внучкой Соней устроили там свой перформанс, стали громко комментировать пригодность встретившихся там изделий в быту. Например, метла и ведра, выставленные в виде артефактов, попросили у администрации продать для использования на нашей даче.

А вот еще И. Иванов о современной культуре в связи с Денисом Хопером обобщил: «Звезда должна быть странной и психопатичной, иначе она никому не нужна».

Декабрь. Откликнулась на призыв Валерия Сендерова и на свой внутренний: отправила телеграмму в связи с возвращением к прежнему гимну: «Москва, Кремль. Президенту. Вы предаете родину, возвращая нас на советскую чужбину».

20 декабря

Звонила Наташа Кайдалова из «Нового мира», долго мы сетовали по поводу пропащей жизни, потом она рассказала, что один из литературных лауреатов новейшего поколения заявил, что он «разочаровался в цинизме». Кто был этот смелый персонаж, она не запомнила.

2001

19 января

На несколько дней приехал Аверинцев на конференцию по Мандельштаму, его не слышала. Назавтра в 6 утра улетал. В связи с датой вспоминали с ним, как в далекую застывшую и «непотревоженную» еще эпоху, четверть века назад с крестными Ирой и Сережей меня крестил у себя дома о. Димитрий Дудко и как на щекотливый его вопрос о сознательности моего выбора православной веры я откровенно ответила, что принимаю ее безо всяких сомнений, но, добавила: если бы я жила в другом месте, к примеру в Италии, я бы, возможно, стала католичкой и тоже была бы в согласии с этой конфессией (но никогда – с протестантской). И вот, что неожиданно: о. Димитрий принял это с удовлетворением. Широкий человек, а ведь кажется не просвещенный интеллигентским «всеприятием» и соловь евской борьбой со схизмой, чтобы легко с этим согласиться. Аверинцев тут же с одобрением отозвался на мои слова.

По телефону же встал больной вопрос о «смене вех» в отношении гимна. Я рассказала о нашей, во главе с Мариэттой Чудаковой, борьбе против возвращения к советскому. Собирали статьи для сборника «За Глинку!», слали (о своей я уже упоминала) телеграммы в Кремль. Сборник вышел, телеграммы заказные дошли до адресата. Но…вотще. Мы с самого начала понимали, что, возможно, участвуем в экзистенциалистком акте – «действии без надежды на успех». Однако, что еще оставалось?! Сережа Аверинцев вспомнил цитату из Катона: «Делу победителя сочувствуют божества, делу побежденных – Катон».

4 февраля

По «Свободе» поют дифирамбы петербургскому театру за новую постановку «Дневник Анны», при этом якобы, по мотивам «Анны Карениной». Режиссер: «Вронский у меня нормальный парень, мужик, как я. Ему бы в пару такую же нормальную, здоровую женщину, а не наркоманку, морфинистку», как охотно подчеркивается в самой модной нынче элитарной тусовке.

Дожили! «Нет, вас бы, поставангардный режиссер, Анна не только не полюбила, но в ее дом таких, как вы, было бы “не велено пускать!”»

10 февраля

Максим Соколов написал (в «Известиях») об отсутствии у нас политических и вообще кадров. А ведь правда, заметила Ира, кадры находились только у большевиков, но это были разбойники, головорезы, а таковых политических деятелей особо искать было не надо.

А в России, конечно же, кадры есть, но они – в затаенной глубине как не способные к выдвиженчеству.

Звонила Ира, сообщала, что ей какой-то издатель передал статью известного современного мыслителя об антропологии нового тысячелетия. Текст в 18 страниц, она не могла их одолеть и сказала, что ей легче прочитать 400 страниц «Агнца Божия», чем 18 – этого автора. Какой-то претенциозно-одичалый язык, манерность, желание понравиться новому поколению – все это достигает уровня безумия.

18 февраля

Были с Сашей Столяровым на концерте его давних друзей Т. Гринденко и В. Мартынова. Но, о тоска! С начала 2-го отделения играли эстонского Арво Пярта, употреблявшего четыре ноты с включением ударов, от которых нервно вздрагиваешь (это главное впечатление). Все исполнялось будто (а то и вправду) не музыкальными инструментами, а дрынами по дереву или железу. Мартынов поверг в нечеловеческую тоску. Те же четыре ноты. Это был Уорхол в музыке. Но если можно закрыть глаза, то уши заткнуть невозможно – слышно. Звучавшие там произведения композитора – это переведенная в скрипичные звуки зубная боль. Нас поймали в клетку, ранее считавшуюся Большим залом консерватории, вырваться откуда невозможно. Нагнали много детей, которым после действия я самодеятельно пыталась объяснить, что такое на самом деле искусство.

Все музыкальное действие предварялось рекламным вступлением пылкой дамы, некой Виноградовой, с воздеванием рук и восклицаниями «о духовной жажде, горящей в каждой человеческой душе» и разжигаемой сочинениями «гениального композитора» (т.е. Мартынова). «Это какой-то Билли Грэм в юбке», – заметил Саша. Перед исполнением своего шедевра композитор лепетал некую невнятицу, что он очистил нечто «от последующих наслоений…и составил квадрат»(?)… Может быть, это и есть «черный квадрат» из четырех нот, что композитором названо «Stabat Mater». Но, быть может, придет время, он одумается… Не зря же учился.

5 марта

Конференция в Москве, посвященная Сергию Булгакову. Я невольно спровоцировала скандал, сосредоточившись в докладе на принципиальных чертах веховской идеологии у Булгакова и П.Б. Струве как на позиции консервативного либерализма, в корне отличного от нынешнего либерального умонастроения – на самом деле квази– или псевдо-либерализма. Моя попытка доказать, что это захватывающее умы на Западе, а теперь и у нас, новолиберальное течение, т.е. плюралистический релятивизм, отказавшийся от ценностных основ, мировоззренчески враждебно веховской идеологии С. Булгакова и Струве, – вызвала в части аудитории, казалось бы, собравшихся единомышленников «Вех», шквал протестов у выступавших. Правда, в то же время большинство присутствующих в зале меня тепло приветствовало. Ко мне подходили с теплыми словами: «Вы сказали самое главное и совершенным образом» и т.п.[5] Красивая женщина Татьяна из Академии наук сказала, обратившись ко всем: «Встать в 8 часов утра и приехать сюда – это я могла сделать только ради Гальцевой, и она не разочаровала меня», – но ее заглушали криками… Контраст впечатлений – страшный! До сих пор не знаю, победа это или поражение. Но до чего огорчила меня скептическая реакция Аверинцева, выразившего с места свои сомнения по поводу моего доклада! Мне он пояснил, что я «не в том жанре выступала, митинговом», и прибавил с неодобрением: «Ты что, пришла бросить в лицо этим людям вызов!?». Но кто эти люди, как не читатели РХД! Мой любимый, гениальный Аверинцев (рядом с которым все кажется топорным) «сдрейфил» перед группой модных интеллигентских знаменосцев ура-либерализма, демонстрируя свою лояльность «прогрессивной общественности» в целом, а также и широту своей позиции вообще. Поразил и Н.А. Струве, внучатый племянник П.Б., основателя «Вех», возмутившийся моим противопоставлением двух либерализмов. Я у него не успела спросить: так кто же идейный наследник П.Б. – он или все-таки я? А ведь еще полгода назад, прогуливаясь под сводами нового пушкинского музея, мы в унисон горестно рассуждали о наметившемся повороте общественного мнения назад, к реставрируемому в новой России коммунистическому тренду и о параллельном плюралистическом порыве «вперед»; о судьбе духовной свободы, обретаемой, по словам же Н.А., «человеческой личностью в христианстве и творчески реализуемой ею в культуре», а, тем самым, никак не лишенной опоры. Ведь именно эту позицию: против «безопорного» релятивного плюрализма – я и отстаивала на конференции…

Собственно повторилась история с кланом П.А. Флоренского. Когда в статье о нем в «Философской энциклопедии» я стремилась очистить облик П.А. от распространяемого семьей мнения о его служении Советской власти и, главное, – стремилась запечатлеть правду о его страдальческом конце в «Архипелаге ГУЛАГ», я действовала в противовес семейной биографии, замалчивающей этот факт. Такова была тенденция о. Андроника (Трубачева) в «Богословских трудах». Последовал скандал. Однако что бы я ни думала о его философствовании и богословии, политическую честь П.А. – страдальца берегла я. В выступлении о С. Булгакове и П. Струве я также защищала их «веховство» от переосмысления его в ином, модернистском духе.

Тот же день половина двенадцатого: Сережа позвонил, чтобы попросить прощенья «за дурное поведение на конференции», «это еще из-за погоды», которая его ввергает в бессонницу и выводит из себя. Впрочем, в конце концов, ответила я, к авторам самих «Вех» русская оппозиционная интеллигенция начала ХХ века отнеслась еще возмущен-ней; восстали даже близкие, Милюков, например. Сережа ответил: «Ведь я согласен с тобой на 95%, ты говорила самое главное. Может быть, только надо было несколько изменить тональность…а, может быть, я неправ и относительно жанра. У меня было очень плохое самочувствие». Славный он!

Вечером на моей кухне Ира и Саша, прибывший из Германии, одновременно вспомнили рассказанную ранее мной аналогичную историю с Витторио Страдой. Дело было на конференции в Милане или Венеции, когда после его доклада я выступала с аналитикой как раз той самой квазилиберальной, захватывающей цивилизованный мир идеологией, но миром не осознаваемой. В перерыве ко мне подошел Витторио (о котором я ни словом не обмолвилась в своем докладе и не имела его в виду) и, дрожа от возмущения, сказал мне совершенно поразительную фразу: «Я не знал, что Вы меня так ненавидите!» (А я-то до сих пор чувствовала себя его единомышленницей и даже «любимицей»). Объяснить это ничем не оправданное суждение обо мне можно было не иначе, как мировоззренческими мотивами.

6 мая

Папа в Греции показал чудеса смирения, но и – справедливости, великий человек. На встрече с Патриархом как душевно и мудро отвечал он на вечный у нас униатский вопрос! Папа сказал: если сегодня на Украине они неблаговидно себя ведут, то надо вспомнить, как их разоряли, – под эгидой …Православной церкви.

14 мая

«Единственный способ думать – это возражать самому себе» (Аверинцев). Новый Декарт.

17 мая

У двух особых наций сегодня совпала судьба: сводки с террористических фронтов – в Чечне и на Ближнем Востоке – почти идентичны.

И еще, как бы ни были плохи и враждебны к нам западные правительства, они на два порядка менее злобны, чем их газетчики и так называемые политологи (что, впрочем, одно и то же). Проф. Сорбонны Франсуаза Стоун, например, находит, что по интонации своих обличений России они близки Адольфу Гитлеру.

26 июля

Я угнетена своими впечатлениями от новой философии. До некоторых пор в этой дисциплине явно или прикровенно искали ответы на родившиеся в душе, уме вопросы. Сегодня, знакомясь с новейшем философствованием, судорожно пытаешься понять, откуда взялся тот или иной вопрос, с жаром обсуждаемый в этом кругу, и даже, что он вообще означает. Но поскольку не только отменена цензура, но и – здравомыслие (потому что отменены новой идеологией смысловые и логические ориентиры), то никакие претензии не принимаются.

Ира тоже размышляла на тему новейшей философии, представляющей собой «собрание странных загадок».

8 августа

Звонил Аверинцев. Сбросил, наконец, груз доклада для Страсбурга (на 20–21 сентября), да еще на французском. Он с отвагой перед тамошней аудиторией заявил о своем убеждении, что нынешний либерализм перевоспитывает человека в другое существо. А я ему – о моем давнем убеждении (о чем говорила и писала), что беспочвенный либерализм есть духовная революция. А он: «Я говорил подобное перед немцами, которые были так этим недовольны, что потребовали возврата денег на обратный проезд Наташе» (жене). Жаловался, что у него слабеет память, может быть, от изобилия принимаемых таблеток. А я его призвала торжествовать по поводу того, что не слабеет его логика и красота его письма. Сереже это очень понравилось. Зная, как он утомлен поездкой, я попрощалась с ним до ближайших календ.

В следующий раз Сережа был весь погружен в деловые, печатные связи, и как человек, знающий правила обхождения и не ограничивающий себя тематическими рамками, потратил на это часы.

27 сентября

Приехал Пьер Сулаж, знаменитейший французский художник-абстракционист (я бы сказала, «классик чернухи» в своем деле), одержимый черным цветом (вероятно, на почве чернозема, на котором он провел половину жизни в качестве сельскохозяйственного чернорабочего).

Он объяснял нам, что черным цветом увлекались «и другие великие художники, например Малевич». А представляющий его искусствовед из программы «Культура» поделился радостью по поводу того, что к старости Сулаж «вступил в эпоху энергетического расцвета и делает все больше картин все большего размера»». «Я боюсь, что они не горят», – вырвалось у меня, оттого что пришел на память дикий сартровский возглас, попавший в заголовок одной из наших газет: «Я бы сжег Мону Лизу». Вот бы где пригодился его призыв. Но сжигать жаждут лучшее, а культурным мусором как экологическим хламом занимать освободившееся место в качестве невиданных достижений и открытий. Аверинцев заметил по этому поводу: «Мир сошел с ума».

2 октября

А в газете нашего Юго-Западного округа фраза: «Руки прочь от нашего доллара! Террористы покусились на святое».

Какие перья!

4 октября

Сережа желает для меня наиважнейшего: облегчения моих рабочих обстоятельств, выхода текстов, застрявших в коридорах власти, на свет Божий.

6 ноября

10 лет назад, в 1991 г., Б.Н. Ельцин отменил КПСС. Борьба с компартией была делом его жизни. Издал указ о запрете и ее идеологии. Через год Конституционный Суд отменил его, получилось, что Зюганов прав: «компартия – это идея». А с идеями можно справиться только другими идеями. Но идея Ельцина о возрождении исторической России оказалась чужда прогрессивной интеллигенции.

2002

2 марта

Путин в беседе о национальной идее сказал: «Без великой идеи не может быть великого государства». Замечательно. Но поскольку государство наше бесспорно великое, значит, в его основании должна быть заложена некая идея (а он тогда не разъяснил, какая).

Май. На альбоме православного фестиваля значились слова Путина: «Мы возвращаемся не только к духовным и нравственным ценностям христианства, но и к вековым народным традициям». Золотые слова, но, где их следы в нашей жизни?

12 мая

На исходе Светлой недели решили встретиться у меня en trois: о. Алексей (Гостев), Ира и я. Отец Алексей заставил нас переживать, звонил неоднократно с дороги, застрял: «Начинайте без меня». Убежденная, что он на машине и навеселе, я уже не чаяла, что он доедет. Но явился. Забубенный, но такой очаровательный. Тот, кому идет небольшое подпитие, – редчайший тип избранников. Был, оказывается, на Николиной горе в компании Никиты Михалкова, которого он окормляет, арх. Тихона Шевкунова и ТВ-деятеля Добродеева: «Ну, вы их воспитывали?», – спрашиваю я. «Не получилось, Н.С. все время читал стихи и неплохо… Пушкина, да и каких-то мне неизвестных эмигрантских поэтов. Но как хорошо, что я с вами, девочки!». И о. Алексей впал в радостное ликование по поводу того, что он – в «атмосфере Владимира Соловьёва» и ничего лучшего он не мог бы придумать. Он вообще говорил так, что в очередной раз я восхитилась его пониманием сегодняшнего положения вещей, всеми смысловыми акцентами и интеллектуальной рафинированностью этого «клерикала», выпускника филологического факультета МГУ. Обсуждали насущное в Церкви: с одной стороны, традиционное засилье обрядоверчества, с другой, – проникающий туда модный, «православный плюрализм»: пример – о. Свиридов (как-то дала ему прозвище: «Иоанн Новый Богослов»), от которого в «Русской мысли» защищал мою позицию как раз о. Алексей. В ответ на мою характеристику о. Иоанна Свиридова (кстати, принявшего деятельное участие в подрыве русско-итальянского журнала «Новая Европа») как «православного плюралиста» тот разразился «разоблачительной» статьей. Вот тут о. Алексей сразу и выступил в «Русской мысли» в мою поддержку со всесторонней отповедью (статья «Между Сциллой и Харибдой»), отметив неубедительность и путаность мысли автора, при этом изрекавшего свои неудовольствия «через губу»… И снова вспомнилась служба о. Алексея в его церкви на Николиной горе на праздник Преображения, когда он, воздев руки, в белых одеяниях явился, будто с рафаэлевского полотна «Transfiguration» в Ватиканском живописном собрании. Тут позвонил В. Непомнящий: «Христос Воскресе!» – и предложил мне напечатать в издаваемом им сборнике доклад о Пушкине. А дело в том, что незадолго до этого (о чем вроде бы уже упомянуто) я вступила с ним в перебранку по поводу различения понятий покаяния и раскаяния с акцентом на последнем, чем он был раздражен. И вот предложение, широкий Валя человек и незлопамятный.

17 июля

Прибыл Аверинцев, рассказал, что ему нездоровится, сразу поинтересовался последними событиями. Узнав, что я отправляюсь в Углич, любезно сказал, что будет ждать моего возвращения, поговорим о накопившемся. Мне было очень приятно это. Но что-то в моей душе потускнело после той конференции о С. Булгакове, когда Сережа громко заявил о своем несогласии с моей критикой современной российской демократии и забвения заповедей «Вех»… Потом согласно решили мы, что современная культура – это симптом и факт личной биографии, а не искусства. Однако в результате человек создает вокруг себя необитаемую среду.

Сегодня же услышала по ТВ «Новостям» от пожарного ведомства: «Погашены затраты на погашение пожаров». А позже – уже от В. Матвиенко, третьего лица в стране, по ТВ в передаче С. Пашкова о положении инвалидов в обществе: «Мы подготовили в этом году более (такого-то числа) глухонемых».

Август. Аверинцев по телефону о демократии: он повторил, что она идет к концу, если уже не пришла. И снова: демократия возможна только малыми порциями, т.е. на малых площадях, типа швейцарских кантонов. В больших демократиях общество за собой ведут «либеральные умники», превращая ее, при сегодняшним техническом прогрессе, в шоу, в показуху…

Об эволюции интеллигенции. Мы с Ирой рассуждали о разнице между прежней интеллигенцией, чертой которой было «мысль разрешить», и сегодняшним «орденом», отошедшем от этого занятия и ушедшим в сотрясение основ не только общественных, но и морально-эстетических.

4 октября

Звонил Аверинцев и как всегда в этот день – с воодушевляющими пожеланиями; сегодня была такая формулировка: «душевных и физических сил для одоления врагов». На следующий день рассказал мне по телефону, что выступал в Страсбурге (но не в ПАСЕ) на столь близкую мне тему «Неолиберальный проект по переделке человека». Я порадовалась близостью наших интересов, но и злопамятно напомнила ему, что именно за борьбу с этой идеологической утопией формирования нового, релятивистского человека и общества, противостоящей позиции «Вех», он меня порицал на конференции в ИНРИ, посвященной наследию С. Булгакова. «Нет, – возразил Сережа, выдвигая еще одну версию несогласия со мной перед лицом присутствующих в зале возмущенных тех самых неолибералов, – я недоумевал только по поводу того, что это не совсем совпадало с темой конференции о Булгакове». Как же, – говорю я, – ведь Булгаков-веховец, и что может быть актуальнее, чем противопоставить его наследие претендующей ныне на господство психологии нового «ордена интеллигенции». В итоге, мы пришли к согласию.

Встретилось сообщение о появлении в Волгограде «космических коммунистов». Кто-то из заграничных знакомых, узнав о такой группе, отреагировал: «Ну, братцы, у вас самая крутая шиза во всем СНГ».

9 октября

Разбирая бумаги, наткнулась на критику в мой адрес со стороны А Сопровского (Вестник РСХД, № 136, с. 72–73), который, познакомившись с моими статьями в «БСЭ – III» и решив, что я – лицо советского официоза, возмутился: как это я смею тоном Фомы Аквинского упрекать Льва Шестова за недостаточную содержательность его веры и за разрыв с Логосом?!

Любителям нестесненной свободы, пусть и присягающим ветхозаветной библейской вере, импонирует крайне апофатичная позиция мыслителя (Л. Шестова), но, вдумывавшись в нее, нельзя отрицать не изжитый им волюнтаризм. Кроме того, в критике поэта А. Сопровского чувствуется диссидентский подход, который никогда не отличает философские соображения от политических позиций. Если кто-то служит в официальном учреждении, значит он представитель официоза. Но поэту не хватает воображения представить, что «советский редактор», а в данном случае и автор, участвует не в открытой борьбе с режимом, а в противостоянии ему, имея собственную «тенденциозность». И неизвестно, чья борьба драматичнее… Что могут быть не только «советские», но и «подсоветские» редакторы и авторы и вообще люди, служащие тогда.

26 октября

С 10-ти утра на конференции в Парламентском Центре с участием МГИМО, МГУ, иностранных профессоров и т.д. Организатор – В. Игрунов из «Яблока». «Круглый стол» во весь огромный прямоугольный зал. Председательствующий проф. Вагнер, тема – Новые черты в постмодернизме и новом либерализме (но не в моем смысле) и в чем-то еще. Но что такое постмодернизм по сути? Выходит, согласно выступающим, это – несколько разных признаков, составляющих клишированные блоки. Ира мне шепчет на ухо: «Черты второй половины ХХ века – ядерное оружие, сексуальная революция, падение тоталитаризма». Я: «Плюс исламский терроризм». Многих из выступающих я обозначила «жертвами либерального режима». Ира просила выражение записать.

Доклад Аверинцева, ради которого он прибыл в Москву, а Игрунов оплатил проезд с женой в оба конца, длился всего семь минут (протокол превыше всего!). Проф. Вагнер его, Аверинцева, дважды останавливал начальственным тоном. И после второго одергивания. Аверинцев прервал свою увлекательную речь на половине фразы. Торжество политкорректного эгалитаризма, который не интересуется смыслом (мыслью); для него все равны… Ира, успевшая просмотреть текст доклада Сережи, заметила приятное совпадение его мысли с той, что выражена в моей статье «Тяжба о России», которую он, кстати, хвалил, и сказала ему об этом, Сережа согласно кивнул.

30 октября

Вчера Путин великодушно пригласил Г. Явлинского в Кремль (тот самый ненавистный Кремль, которого оппозиционер публично клеймил как символ власти олигархов), чтобы поблагодарить его за вклад в освобождение заложников, захваченных террористами, и при этом за скромность поведения, («не как у некоторых»)… Б. Немцову, рвавшемуся тогда отправиться и в Беслан, и в Норд-Ост, усиленно «не рекомендовали» туда отравляться.

Всегда удивляешься воинственным нападкам главного «яблочника» на «Правое дело», «Союз правых сил», по сути, единственно близкую идеологическую позицию на общественной арене. Что это – политическая близорукость или человеческая слабость завистника? Скорее последнее, гложущее его чувство конкуренции. Те, якобы, слишком часто появляются на экране, хотя скорее это как раз относится к нему самому.

2003

11 января

Прошла бездна разнообразного времени, т.е. событий и предприятий, в частности конференция в ИНИОНе «Культурные перспективы России: угрозы и надежды». Казалось бы, на нее явились отобранные (мной) люди. И все равно, как только заговорили о цензуре, так, не считая уж Г.С. Померанца, идееносного плюралиста, присутствовавшие от какой бы то ни было ее пользы стали открещиваться. Даже Б.Н. Любимов, любимый всеми и близкий Солженицыну человек, заволновался от самой мысли о возможности нравственной цензуры, «как бы чего не вышло». Вдруг-де чиновники урежут нашу благословенную свободу творчества (хотя его лично, христианина, человека глубоко порядочного в отношении к искусству, это никак не касается).

Почему-то при обсуждении проблемы цензуры никто не вспоминает (повторюсь) о заветах зрелого Пушкина: «Цензура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шаловливых ребят». Вместо этого продвинутые интеллектуалы яростно призывают в свои свидетели Пушкина, ссылаясь на ранние шаловливые, à la «барковские» стихи поэта, никогда не предназначавшиеся им для печати, или на «Гавриилиаду», ставшую одним из предметов неизживаемого раскаяния, «змеи сердечной угрызенья».

В бытность Аверинцева в Верховном Совете он на мои вопли по поводу культурного распада, процесса публичного растления, т.е. вопроса, который, пользуясь своим статусом, он мог бы будировать в высшем законодательном органе (как он это сделал, проводя закон о свободе совести), – ответил, что задумывался над этим и постарается поднять эту тему. В ходе разговора по телефону мы, в итоге, выработали критерии цензурного запрета по пунктам: 1) сексуальные сцены; 2) демонстрация интимных оголенных частей тела; 3) обсцен-ная лексика. Аверинцев 11 раз подавал в Президиум заявки на выступления, но его не удостоили.

При советской власти в голодные годы я, дочь репрессированных родителей, оставшаяся в детстве на попечении преданной безграмотной няни – бабы Маши (ходившей по стиркам, чтобы заработать на картофель для меня и на его очистки для себя), все-таки ничего так остро не ощущала, как несвободу. Я отказалась быть октябренком, не вступала в комсомол (пока философский факультет МГУ под угрозой отчисления не отправил меня в ихнее, комсомольское ЦК для кооптирования в эту организацию), не говоря уже о партии. В школе и на факультете была открытой политической «фрондеркой», по воспоминаниям моих однокашников. (Уберегла меня от преследований дама старой выучки с кружевными воротничками, школьный директор знаменитой 110-ой школы в Мерзляковском переулке и – надо всем этим, конечно, – Высший промысел!)

И вот теперь, будто парадокс: я – противник свободы, свободы безбрежной, торжествующей, захватывающей цивилизованный мир. Люди боятся неведомого будущего, когда нужно страшиться наступившего настоящего.

Июнь

«Знамя» не взяло мое «Непреложное свидетельство» из-за некоторых идейных разногласий в отношении критически упомянутых мной близких к журналу авторов, как со вздохом объяснил мне Карен Степанян, сам этим огорченный.

28 июня

Встретила свою запись о Клоде Моне. В разговоре с Ирой: «Это предел того, что можно выразить средствами живописи; дальше уже Гоген и т.п., работающие топором, экспериментаторы. Моне – это вершина, до которой добралась живопись в качестве праздника красок и торжества живой непосредственности. Без канона, метафорики, экспериментаторства. Что говорили о Моне, не знаю, но Ира поддержала мои восприятия притом, что она ценит и постимпрессионизм…

Лозунги новой культуры: эстетически – почудней, этически – понепристойней. Вспомнила Микеланджело: «Искусство должно служить одной единственной цели: не развлечению, а нравственному совершенствованию. Если вы изберете второй путь, готовьтесь к трудностям». Единомышленник Толстого. Мне захотелось повторить некогда сказанную собственную фразу: «Дайте спокойно бороться!». С духом времени.

17 июля

приехал Аверинцев, ему нездоровится, спрашивал о текущих событиях, огорчительных.

5 августа

Ира едет в Махру к близкой приятельнице отдохнуть (т.е. поработать без самообслуживания). Я желаю ей набраться дум и чувств. «Какой там! Я буду рукопись читать для журнала». «Что ж, жаль, что рукописи не горят…», снова вспомнила я. Ира развеселилась: «Это прекрасное название для статьи. Запиши!». Что я и делаю. Вот такое название!

12 августа

Ира про вчерашний «Черный квадрат по «Культуре», под руководством Плуцера-Сарно (упивающегося лингвистической нецензурщиной, а речь шла о морали и вере), сказала: как есть поп-арт, так и появилась поп-теология. Только два человека были здесь увлекательными: о. Александр Борисов и Л. Сараскина, остальные оказались похожими на внезапно обретших речь глухонемых, но самодовольных невегласов.

24–26 сентября

Научно-богословская конференция у о. Георгия Кочеткова «Вера – диалог – общение». Н. Струве: толерантность, открытость! (Или смерть!) О. Георгий: через картину надо увидеть человека, а не наоборот. «Не должно быть унисона!» (И это проповедник единого Символа веры…) Виталий Боровой: «Я всегда говорил начальству правду, но оно правды не боится, потому что оно сильнее всех». Призвал к созданию «Всемирного союза объединения христиан», «т.е. не только в России, но и всего мира».

И зачем я «здеся нахожуся»? Ведь не вхожу ни в явные, ни в параллельные идейные структуры. Сколько было перипетий по поводу времени моего выступления. Как видно, Струве, мой теперешний недоброжелатель, вывел меня из пленарного заседания, заменив меня своей старой знакомой Шмаиной-Великановой, между прочим, очень достойным человеком. В последний момент меня как-то само собой восстановили. Кажется, я говорила о борьбе на два фронта. После доклада, который для многих был странен, получила моральную компенсацию и даже поразившее меня такое головокружительное мнение от незнакомых мне до сих пор о. Вл. Ладика и монахини Марины Самусенковой из Белоруссии, что стыдно повторять. Но в качестве показателя раскола в аудитории оно характерно: «Вы произнесли такое замечательное слово, больше никто сказать бы это не смог» и т.д. А вообще-то я попала в сплоченную военной дисциплиной и неукоснительной преданностью главе общину. Мышлением тут особенно не пахло, открывались истины типа, что Бог создал человека как свободную личность. Когда я горестно вздохнула, услышав эту фразу, мой сосед по конференции спросил меня: «Разве это неправильно?». Я: «Это слишком правильно. Чтобы быть открытием».

Об одном нашем хорошем философствующем знакомом я пожаловалась Ире: «Он говорит такие слова, которым я не могла подобрать реальности». Ира: «Да, это завеса из слов». А почитавши тексты другого, переживающего новый эволюционный этап, она сказала просто: «такого не может быть».

Около 4 октября

Звонил Аверинцев, желал, как всегда в этот день, мне чего-нибудь боевого, но как всегда в разных вариациях.

6 ноября

Вчера звонила из Мюнхена В. Пирожкова и опять негодовала на немецкие газеты с их резко отрицательными откликами на приезд в страну Путина, к которым присоединяется и английская Time. Откуда ветер дует в лицо России? Из СМИ…

11 декабря

85-летие Солженицына. Он всё же политически несколько поменялся с тех по, когда был гоним, когда мы с Ирой в честь него совершали безумные поступки, всюду пропагандируя его, «выдворенного» из страны, «предателя родины». Помню еще в буфете «Энциклопедии», когда я вошла туда, на меня все смотрели со страхом и удивлением. Оказывается, накануне по «Голосу Америки» прорвался голос Дэнлопа, сказавшего, что у Солженицына есть два единомышленника – Гальцева и Роднянская. Я так и обомлела. Это, конечно, преувеличение, но какое лестное! А вот мы увидели его во второй половине 80-х в ЦДЛ на вечере организованном бесстрашным Александром Левиным (несколькими годами позже он пригласил меня отмечать очередное солженицынское заседание). Помню, что тема моего выступления была захватившая меня как самая злободневная – об открытии второго, фронта либеральных плюралистов против писателя, свидетеля времени (где этот текст, не знаю). Только выступать с «веховскими» идеями перед этой, самой передовой интеллигенцией (ЦДЛ!) было почти поражением… Тут же из-за кулис, помнится, прибывший из-за кордона Берилович с побасенками о Солженицыне – сексоте. Взяв меня «за лацкан», он настойчиво внушал мне эту мысль; доверительная фамильярность его была оправдана нашим некогда беглым знакомством.

На конференции у В. Страды в Неаполе на тему Солженицына все как один приглашенные из России литераторы И. Виноградов, Ю. Карякин, И. Золотусский и др. (кроме Иры, Аллы Латыниной и меня) укоряли писателя за то, что он не спешил ехать в Россию перестроечную. Я встретила и узнала его, не веря своим глазам, на родной Арбатской площади, он шел, пересекая начало гоголевского бульвара, с затрапезной сеткой, в которой виднелся картофель.

Но случилась встреча неожиданная и поразительная. Месяца через три после возвращения на родину А.И. позвонил по телефону и пригласил нас с Роднянской к себе домой на Тверскую. Принял любезно и даже ласково, сказал чудесные, волшебные слова в духе Дэнлопа. Что из всех думающих сегодня людей в России мы ему ближе всего, «кое-что все-таки доходило и до Вермонта». А.И. поделился планами затеять общественный журнал и спросил, как мы отнеслись бы к сотрудничеству в нем. Мы, конечно, с радостью откликнулись на эту мысль, ведь нет ни одного органа в стране близкого направления. А.И. сказал, что он будет в ближайшее время это детально обдумывать. Тут вошла супруга, Наталья Дмитриевна, и воскликнула: «Что ты делаешь, Саня! У тебя и так не хватает сил, ты так устал и нуждаешься в отдыхе». И эта идея, такая насущная и манящая, повисла в воздухе, а потом и растворилась в нем.

27 декабря

Вечеринка-фуршет в «Новым мире», откуда шуточно я вынесла утешение на все времена. Ира Сурат подошла ко мне с провокационным сообщением: «Одна моя знакомая сказала мне: Посмотри, с какой умопомрачительной красавицей монголоидного типа беседует твой Сережа (Бочаров)?!». Несмотря на всю фантастичность этого впечатления, не более справедливого, чем монголоидность моего лица, во дни уныния и тягостных раздумий по поводу себя я тешила себя этим ирреализмом.

29 декабря

Премиальная С. Алексиевич из-за кордона, где ее издают и переиздают, выступила по радиостанции «Свобода» с таким самоопределением: «Для меня как для художника, художника III тысячелетия…»

2004

4 февраля

Сейчас за постным столом смотрела-слушала по ТВ передачу «Плоды просвещения», посвященную Андрею Платонову с участием А. Битова и других.

Сколько, на мой взгляд, велеречивого толкования этого писателя, пусть сильного пером и народным чувством, но нарочито косноязычного, большими порциями для чтения утомительного, возводимого чуть ли не ранг Пушкина. И притом нет ни намека на его неразбериху в добре и зле, в неестественности сочетания ласковости с какой-то потаенной кровожадностью. И неэтично, и не эстетично.

21 февраля, суббота

Умер Сережа, в Ирин день рождения, когда мы трапезничали, ничего не предчувствуя. Между тем, много месяцев во время его тяжелой болезни постоянно молились о его выздоровлении. Ира с тех пор стала переносить свой праздник на День своего Ангела. В эти последние февральские дни его уход ощущался мною как-то отвлеченно, именно потому, что я была целиком занята им, писала о нем (некрологи в газеты), начала составлять сборник «In memoriam». Эти занятия мне были очень трудны, потому что слишком ответственны, но они же этим заслоняли чувство утраты. Но сейчас оно соединяясь с переживаниями о кончине Феликса (Гальцева), человека и художника особенного, чрезвычайно одаренного, который неотступно присутствует в моей памяти и укорах моей совести.

14 марта

Ира – мой единственный метафизический собеседник. Был Сережа, он подхватывал мысль, но часто вел ее в свою, очень перспективную сторону. Без Иры я была бы одиноким странником по философским чащам. Но вот Бог послал!

Из воспоминаний недавнего: когда я решила издать сборник памяти Аверинцева (In memoriam), дирекция ИНИОНа, у которой план выпуска расписан по часам, благородно откликнулась на это. (Вот она какая у нас!) 19 мая в РГГУ была на вечере памяти Аверинцева, организованном Мандельштамовским обществом (т.е. П. Нерлером). Г. Померанц затеял не совсем уместный разбор несогласий с покойным по поводу недооценки им Востока. Ведь и сам «средиземноморский почвенник» Аверинцев признавался, что все, что за Уральским хребтом его не очень волнует. Слушать, кроме, как запомнилось, Ярхо, фактически было нечего, а, может быть, и по акустическим причинам, из-за плохой слышимости. А вот показанный короткий фильм, где Сережа читает стихи Мандельштама, без слез был непереносим. Воскрес такой знакомый, родной образ.

При редактировании сборника о Сереже я хотела скорректировать с Ниной Владимировной Брагинской первую фразу статьи. Она сказала мне: «Да, не ломайте Вы голову! Ничего страшного, и так все хорошо». Я инстинктивно, вдруг осознав правду высказанного, печально ответила: «Я всегда занимаюсь этим. Это моя профессия». А ведь и вправду: языков я не знаю, всех остальных предметов тоже – ни истории, ни литературы, не говоря о естественно-научных сферах (хотя в школьные годы увлекалась астрономией, вела наблюдения за метеорами в обсерватории на границе с Турцией и пр.). Но одно занятие у меня всегда было – ломать себе голову…

25 сентября

Н.В. Котрелев, известный филолог, в разговоре о готовившейся мною для энциклопедии «Русские писатели. 1800–1917» статье «Владимир Соловьев» сказал, что у него, Котрелева, по отношению к В.С. «3 500 позиций». «Куда мне с Вами тягаться! У меня только одна позиция, что в философии, и не только, “отец наш” – Владимир Соловьёв».

2 ноября

Уезжает Саша (Столяров) иконописец, мой ближний и далекий друг, в свою и мою Германию, чтобы воскрешать забытых немцами их древних святых. Всегда приезжает с ворохом всяческой изысканной еды и сосудами рейнского вина. А главное, с такими лестными для меня отзывами о моих писаниях. Вспоминал давний (но в общем типичный) скандал в редакции «Ф.Э.» вокруг статьи о Вл. Соловьёве (Саша был свидетелем по телефону), битву между мной и зав. философской редакцией за честь нашего национального мыслителя, в которой своими рецензиями помогал нам Коля Розин из КЛЭ. Зав. редакции обвинял нас с Колей в иезуитстве, обмане, игнорировании его замечаний и т.п. при подготовке и сдаче статьи в набор (что в общем не расходилось с действительностью).

2005

22 февраля

Годовщина, вечер, посвященный Аверинцеву в МГУ, показали фильм: Аверинцев о славянофильстве и евразийстве, повидались с его незабвенным образом. После фильма (который, к сожалению, прервался на полуслове) я спросила у Наташи, теперь вдовы, которой передала сборники «In memoriаm», как ей понравилось это наше издание. «Все в порядке», сказала она, и мы расцеловались. Наташа вместе с ее наперсницей Ольгой Смыка заверяли нас с Ирой, что «мы были самыми близкими Сереже людьми». Слушать это было невыразимо приятно, правда, в последнее заграничные его годы я в этом не была уверена. Однако свой дочерний по крещению долг я как-то выполняла. (И не отказываюсь от него дальше.)

3 марта

Вчера мы были в Консерватории на концерте Курентзиса. Впечатление от новой музыки: она так нелогична и неувлекательна.

Умер Папа, светлый человек, но я всегда желала ему большей твердости в противостоянии духу времени. Но каков же кадровый журналистский состав, если из «Независимой газеты» мне звонят с просьбой написать об Иоанне-Павле II? Или я уже заделалась спецом по некрологам (после поминальных откликов на кончины Аверинцева, Бибихина, Ляликова)?

Может быть, смерть Папы послужит ослаблению воинственного духа нашей церкви по отношению к католикам… Патриарх: новый понтифик может обновить взаимоотношения с нами, установить новые связи в духе и истине (но прежде – не на себя ль оборотиться?). Хороша по этому поводу телеграмма Путина, явно выразившая его настроения на сближения Церквей. Дух Владимира Соловьёва все-таки жив в верхах!

Однако несчастье нашей Церкви – ее упрямая позиция схизматизма, отторгающая ее, а вместе и всю Россию от европейской цивилизации, выросшей на общих с нами христианских основаниях.

16-го апреля

Избран Йозеф Ратцингер (как скала в бушующем море), принявший имя Бенедикта XVI. Итак, немец в Риме, немец в Патриархии РПЦ, «Немец в Кремле» (название статьи в нашей газете). В общем, наступление Тевтонского ордена!

27 августа

В храме арх. Михаила постоянная прихожанка Александра в инвалидной коляске (ДЦП) находилась обычно около выхода близ солеи. Подошел к ней подвизающийся в храме инок, высокий, видный такой, и с укором говорит ей: «Вы целые дни здесь!». Она отвечает ему лучистой улыбкой и пытается отъехать от двери. Я преграждаю ему дорогу и спрашиваю: «Вы что, упрекаете Александру за то, что она много находится в храме!?». Он, глядя в сторону: «Нет, что она тут впереди, мешает…» – «Как вы смеете это говорить больному человеку?!» Он: «Она еще здоровее нас с вами!» – и ретировался. Последним я была не менее поражена, чем началом. Когда я наклонилась к Александре, чтобы узнать его имя и пойти к настоятелю, Александра, подумав, говорит: «Я его люблю, он хороший, он собранный». Я: «Он собранный, чтобы гнать людей». Она: «Чтобы спасать друзей». И потом несколько раз спрашивала: «Здесь он?». Я: «Вы его побаиваетесь или наоборот?» Она: «Наоборот». Я могла только гадать, в каком смысле… За время пребывания Александры в церкви она из бездвижного существа, еле-еле произносящего слова, превратилось в поразительно осмысленного, с затруднениями, но рассуждающего человека, а. может быть, даже, что и – в святую… Все наши беседы оставляли во мне удивление ее духовной глубиной, зрелостью и кротостью. Помню, как я, находясь при ней, спросила, не будет ли ей одиноко, если я пойду, так как меня ожидают на улице друзья, она, утешая меня, проникновенно ответила: «Я не одинока, я с Богом».

17 сентября

В музее опять попали на вставку Энди Уорхола в ЦДХ. Соня, младшая школьница, сразу определила его: «Это же “Новое платье короля” Андерсена. Это же обманщик, он же раскрашивает фотографии, а не рисует картины» (устами младенца…). Увидев его автопортрет со всклокоченными волосами, воскликнула: «Противный неряха!». Дальше – больше. Мы устроили целый перформанс перед «композициями» из носков, чулок, дамских лифчиков и т.п. Соня: «Это нужно поместить в витрину дамского белья!». Я ей рассказала, что Уорхол начал с рекламы обуви. «Вот тут он, наверное, большой талант», – заметила она. Вообще мы снова действовали издевательски, громогласно обсуждая, какие из выставленных в качестве артефактов предметы годны для утилитарного потребления. Я узнала у администрации выставки, что организатором ее был «Отдел современных течений» (которые, боюсь, превратятся в бурный поток).

25 сентября

С. Левит выпускает книгу Г.С. Померанца под названием «В тени Вавилонской башни»[6], точно повторяющим название уже опубликованного моего эссе. Увидев обложку тома Померанца, я с удивлением спросила ее, кто же придумал это название книги? Светлана ответила, что, естественно, автор. А Померанц сказал, что сначала он хотел по-другому наименовать свою книгу… Вот и разберись в нелепом инциденте…

С 4 по 9 октября

Международная конференция «Диалог» на острове Родос. Не знаю, где был опубликован мой доклад, но речь в нем шла о критике релятивистско-плюралистической теории диалога как столкновения совершенно независимых мнений, не имеющих никакой общей исходной точки. Я доказывала невозможность такого диалога (который нынче в теоретической моде).

Не знаю, устроил ли мой доклад аудиторию религиозных интеллектуалов, но ведущий (похвалюсь!) о. Всеволод Чаплин прямо на сцене поздравил меня за «глубину мысли и отвагу». (Вот, каким я его знала в те годы!).

В целом же конференция походила на слет боевых мусульман, которые ведут словесную интифаду против «золотого миллиарда», «угнетающего остальное человечество». Идея была в том, чтобы приравнять осуждение террористов к разновидности террора. Прямо называли такое осуждение «западным терроризмом». А Европа (пожалуй, кроме католиков) со страху демонстрировала «кретинизм пораженчества». Упрела, короче, старушка. Даже раввин Москвы обвинил в конце концов Америку в срыве соглашения с палестинцами.

4 ноября

Были с Ирой в Узком в храме Казанской Божьей Матери. Отец Петр поразил анафематствованием Америки и антикатолическим фундаментализмом. Заключил свою проповедь, по сути, так: православие или смерть, подобно В. Белинскому, в свое время провозглашавшему эту дилемму в связи с социализмом.

16 ноября

Премьер-министр Фрадков изрек «Надо обустроить работу новой конфигурации».

17 и 18 ноября

Конференция о русской национальной идее в рамках Шестых международных Максимовских чтений», посвященных юбилею «Континента». И хотя мало кто говорил о предмете чтений, она редкостным образом удалась: Россия, оказалось, удивительно богатой талантами (в немолодом, увы, поколении). За исключением нескольких известных докладчиков, пылкого А. Кырлежева, не совсем стройной по мысли масштабно известной поэтической персоны и еще нескольких грузинских униатов, травивших Россию; перед аудиторией прошествовал парад вдохновенных проповедников истины христианства и достоинств русского народа, русского человека. Это – подлинно красноречивая Светлана Семенова, пушкинист Валентин Непомнящий, а также увлекательные мифотворцы с отличным слогом, как Георгий Гачев; в конце концов, историки-концептуалисты как Андрей Зубов. Даже единомышленник Непомнящего Б. Тарасов в оценке русских национальных достоинств был живее обычного; а также замечательно умный и здравомыслящий россиевед поэт Наум Коржавин; и наш любимый, еврорусский француз, проф. Жорж Нива.

Пара Гачев – Семенова представила яркую картину. По виду худенький старичок (пока не вышел на кафедру, когда поразит силой своей творческой фантазийности) и – крупная, яркая, в развивающейся красной шали и с взмывающими ввысь руками Светлана Семенова.

Высокий хэппенинг!

Если в одной семье столько талантов, то сколько же в России?!

Я очень радуюсь всем талантам, но наиболее живительна для меня – ответственность мысли, захватывающая в докладе И. Роднянской о руссофонии.

Из старого: «теологию» Хайдеггера, этого, по выражению Иры, «мистического атеиста», его апологеты хотят сделать фундаментом православного богословия. Один из выступающих на защите докторской диссертации В. Непомнящего стал упрекать его за употребление словосочетания «картина мира», забракованного Хайдеггером. Диссертант смутился, просил извинения. А Ира в коридоре сказала ретивому критику: «Это совершенно законное выражение, мы прозреваем лишь картину, а подлинник известен только Творцу. Григорий Богослов по этому поводу критиковал Евномия». «Рената, – заметила она позже, – ведь я за отсутствием тебя выполняла твою роль неуемного преследователя и дознавателя». Но я бы про Евномия и не вспомнила бы.

9 декабря

Мне понравилась формулировка Иры, после ее чтения текста одного популярного уже философа: «Я не понимаю способа его мышления, русла его мысли, С ним даже нельзя спорить, как с марсианином».

На этом мои записки обрываются моею собственной рукой. Пора и погулять, и отдохнуть…

II

НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ

с С.С. Аверинцевым (начало 90-х)[7]

С Сергеем Сергеевичем я встретилась на пороге «Философской энциклопедии» (на подходе к IV тому), где я стала научным редактором, а он – новоприглашенным автором. Завязались дружеские отношения; в традицию вошли долгие телефонные разговоры на «вечные» и животрепещущие темы. Далеко не все, оставшееся в памяти, а только то, что тут же бралось «на карандаш», предлагается ниже читателю. Но и здесь, по понятным причинам, представлена лишь часть записанного таким образом.

13 апреля 1991

Поздно, после одиннадцати вечера звонил Сережа, уезжает в Швейцарию, улетает через «полчаса-час». Выписан из больницы, но болен. Страшно спешит, но не удерживается от того, чтобы не высказаться по поводу недавней, характерно «западнической» статьи А. Янова[8]: «Он также глубоко не любит Европу, включая весь Запад, (как и Россию) и все больше и больше влюбляется в Японию, потому что – нехристианская страна. Я не западник, потому что люблю Запад. У Запада есть всегда возражение на себя самого». Говорит о вине русского православия, для которого «грех – читать западные христианские книги. (Я, вспомнив С. Булгакова: «Двери, таким образом, распахнулись для Маркса, Бюхнера, Фогта и Молешотта» С. соглашается.)

Сережа просит посмотреть и подредактировать перед набором (он сам не успевает) его выступление на одном из «круглом столе»[9]; «убрать все лишнее, растрепанное», он больше всего не любит «расхлябанности, разболтанности» (тем паче письменное не то, что устное), отнестись к его тексту «построже». Показать его жене Наташе[10], с этой «оказией» отправить ему; Наташа через месяц будет в Швейцарии. Вернется С. в июне–июле.

По возвращении: Сережа сообщил, что пишет ответ по поводу критической статьи в адрес патриарха в «Независимой газете»: «Наша современность отравлена негативизмом, что не имеет ничего общего с критикой. Наоборот, она не обеспечивает критикой, она несет в себе некритическое отношение. Такая критика прежде всего подзуживает, как будто в ней спрятана иголка, которая рано или поздно вылезет и вопьется вам в тело. И потому, помимо всех реальных оскорбительных вещей, более всех действует эта иголка». В связи с перипетиями критики С. вспомнил о своем знакомом, живущем в Лондоне художнике Кирилле Соколове: «Я смотрел, как он ругает Англию, ругает все английское и, казалось, мог бы подумать, что он англофоб, антизападник. Однако он так же ведь раздражается, живя у нас. Просто все окружающее раздражает его. Но поскольку у всякого слушающего человека есть презумпция, иллюзия, что существует положительное начало, – то считается, что раз говорящий бранит одно, значит, есть нечто, другое, что он любит. Парадигма всех: если некто бранит “их”, европейское, то eo ipso с “нашим” будет противоположное. С неистовостью “новых левых” он бранит “новых левых”, но это ему прощается – в предположении, что, по законам сердца, за этим должна стоять любовь к иному. Но ведь тон делает музыку, всю музыку сердца».

4 октября 1991

В день моего рождения, он же день памяти Франциска Ассизского, Сережа начал свои пожелания и поздравления с того, что призвал мне в помощь неослабное покровительство святого, а заключил пожеланием: быть воительницей, которая не будет, как нынче принято, призывать чуму на оба дома, но побьет оба дома, чтобы привести их к покаянию. Как всегда, поделился антропологическими наблюдениями: некоторые люди, даже не особенно ловкие, дошлые, говорят фальшивые успокоительные фразы. Другие все находят ужасным. Как важно отличаться от обоих: быть благодарным и действовать в любое время.

31 декабря, вечер

Сережа звонит из больницы (Бонн), где у него рядом с кроватью телефон. С Новым годом! Он хочет все-таки отвечать Парамонову, хотя нельзя обойти спора с В. Розановым. Имелась в виду статья Б. Парамонова «Наши новые христианки. Разлагают ли либералы из подполья основы русского бытия» («Независимая газета», 30.11.91), направленная против наших с Ириной Роднянской выступлений на «круглом столе» «Литература и христианство», опубликованных в парижской «Русской мысли» и других изданиях, включая организатора обсуждения – «Вопросы литературы» (1991, август). Помимо несправедливых нападок на друзей, которых критический автор обвинил сразу в воинствующем антилиберализме и в «розовом», либеральном христианстве, Аверинцева возмутили фрейдистские «штучки» в приложении к христианству. «Христианство, – возвещалось в статье, – крайняя душевно-духовная утонченность, возникающая как результат эксцентричного психологического опыта… Святость – это сублимированная преступность». В поддержку автор «выдвинул тяжелую артиллерию – В.В. Розанова». Потому Сережа хотел отреагировать и на его позицию: «Розанов, будучи великим писателем, был плохой психолог, потому что, по-видимому не знал о такой реальности, как воля; не знал разницы между “мне хочется” и “я выбрал”. Так и для Парамонова нет разницы между свободным полетом и свободным падением».

У С., как он сказал, есть один («полемический») прием – «простоватая хитрость»: «Когда я вижу развязного субъекта, я не показываю ему, что шокирован, а что мне скучно». Выяснилось, однако, что это не всегда годится, хотя по сути справедливо. Вот, например, С. собрался писать статью против Парамонова (он зачитал мне ее название: «Заметы стародума на полях “Независимой газеты”. Христианство как проблема и как тема»), отвечая ведь не скучной гримасой, а серьезным обличением…

6 января 1992, вечером, сочельник

Как всегда первый вопрос: «Ну, как ты?» И тут же: «Как Ира?». Поздравляет с Рождеством. В больнице карантин, никого не пускают. Завтра будут в пятый раз переливать кровь (чистка!), всего нужно семь. Во время чистки видел сон – этрусский обряд. Читает по-гречески молитвы Никодима-Святогорца, – если телевизор не мешает. С. выслушал мои рассказы о политических страстях в нашем храме[11], впрочем, характерных для большинства приходов, – страстях, бушующих под покровом социального изоляционизма, в которых к тому же сквозит очевидное презрение к политике как «грязному делу». Выслушал мои огорчения по поводу ангелической концепции человека, явно господствующей в нашей церкви: не предполагается, что человек должен дышать, что он имеет объем, что ему жарко, душно, нужно снять пальто… С. сказал: «Никто не думает, как должен двигаться причащающийся». В общем, подытожили: монофизитство – в действии. «В отличие от других мест, – продолжил С.,– у нас недостаток реальной власти Церкви компенсируется властью харизматических или лжетеократических персон. Это напоминает ситуацию с хасидами в современном иудаизме. Нет учащей церкви, но есть самозванные учителя». В пример привел одного ребе из США, претендующего на звание нового Моисея. Выслушав мой отчет о ходе дел на недавней Ватиканской конференции «Христианство и культура Европы», приуроченной к столетнему юбилею “Rerum novarum”, и о моем «поучении» Папы, что-де настало время так же отважно принять «культурный» вызов времени, как когда-то Церковь приняла «социальный» (я даже похвасталась любезным откликом на это выступление со стороны кард. Поля Пупара), С. развеселился. По поводу отношения клириков к культуре он вспомнил, как несколько лет назад, кажется в Москве, при крещении взрослой женщины священник сказал: «А вот плевать мы будем в сторону книжной полки. Вот от чего Вы “отрицаетесь”!». Сказал это без юмора, а с победительной веселостью…Меж тем культура, как и все, должна знать свое место; но, вообще говоря, мы впадаем в иллюзию, что мы выбираем между культурой и отсутствием культуры; нет, мы выбираем между хорошей и совсем плохой культурой. Как мы не можем говорить без грамматики, так мы не можем жить без культуры. Все то пространство, из которого мы выключили культуру, будет занято не нейтральным или апофатическим элементом, а элементом бесчеловечным … Еще никогда не доходило до такого отрицания самой идеи критериев, как сегодня…В 20-е –30-е годы было больше критериев; поколение кубистов <признавало> какие-то всеевропейские критерии, знало, пусть и заблуждаясь: это – культура, а это – нет. Могло быть возвращение к классике, как у Фаворского (которого я не так уж почитаю). Была игра по каким-то правилам, может быть, они были даже безумными. Но ситуация, когда объявляют, что правил вообще нет, когда объявляют источником правил себя, является приглашением ко всеобщему самозванству. Признается по сути все, кроме гармонии».

23 января

Два дня назад С. вернулся из больницы, 37,4, истомлен долгой болезнью; интересуется нашей политической ситуацией, за переливами которой ему из больничной палаты трудно было следить. К тому же он убежден, что время дилетантов прошло. Так, о реформах Гайдара судить не берется. После августа 91-го метафизическая политика должна смениться конкретной, а он не следил за газетами. В ответ на мое описание «текущего момента» и огорчительной эволюции РХДД (Российского христианско-демократического движения) в сторону противостояния новой власти и союза с лжепатриотической оппозицией, что может надолго загубить идею христианской демократии в России, Сережа, разделивший эти опасения, заметил, что за границей, в Англии проявляли большой интерес к РХДД и его об этом спрашивали. «Во всех случаях, сближение с Бабуриным мне совсем не нравится». А позже добавил: «Я бы с величайшей осторожностью отнесся к идее оппозиции, а тем более к союзу с Бабуриным. Это союз не за что, а против чего. Г. Попов на IV Съезде предлагал антигорбачевский союз с Алкснисом. Слава Богу, не прошло». Вспомнили из Солженицина: «Волка на собак в помощь не зови». И вообще: «Главное сегодня: толкать под руку правительство – грех, потому что оно единственная реальная, хотя, может быть, и зыбкая надежда… То последнее, что я думал о политике, я сказал в “Литературной газете”[12]. Да оградит нас Бог от призраков. Там скрытая полемика против Боннер и Баткина. Бывают геологические перевороты, по поводу которых нелепо ликовать или потрясать кулаками…Самое плохое свойство империи, что она порождает антиимперскую идеологию. Она слишком связана, с одной стороны, с теократией, с другой стороны, с пародией на нее. Империи не могут ужиться друг с другом, они сживают со света друг друга. А сегодня: снявши голову, по волосам не плачут. СНГ – единственный способ спасти то, что еще можно спасти. Разговоры о Союзе безнадежны, по-видимому, уже с 89-го года, не позже первой половины 89-го, но точно, что в 90-м было уже поздно. А о V Съезде смешно говорить: там баранам сказали, что они бараны, что их нет; они поблеяли и разошлись. С V Съезда, на котором голосовали о ликвидации Съезда и Союза, можно мечтать уже не о Союзе с большой буквы, но хотя бы о союзе с маленькой буквы – экономическом, экологическом, культурном и т.п. Что касается упреков в несостоятельности договоров с Кравчуком, то можно напомнить: вексель, выданный даже преступниками и с преступными целями, может быть предъявлен к оплате. И коммунистам их векселя были только что предъявлены (по поводу умозрительно нарезанных национальных республик и провозглашенных на бумаге суверенитетов). Единственная странность, что до сих пор никто не сказал, что при всей возможной разности мнений, в качестве основы суждения должна быть принята некая юридическая концепция, которой можно было бы руководствоваться. Так, если все бывшие республики – колонии, то они никак не могут претендовать на присвоение военных баз, а могут только говорить о сроках выведения их с территории, поскольку принадлежат эти базы метрополии». Кто-то звонил Сереже, расспрашивая его о ситуации с ядерными вооружениями и их размещением, ситуации, которую С. назвал головоломной. С. ответил: «если атомная база на территории колоний, то они не могут претендовать на нее. И на меня можно сослаться».

Звонок в конце января, С. все еще заграницей. Когда я пожаловалась ему на странную для «Новой Европы» публикацию итальянцами в № 1 (пусть и в их версии журнала) опуса пропагандиста нечестия, критика «гиперморализма» русской классики, короче – Вик. Ерофеева, Сережа тоже этому неприятно подивился[13]. «При всей широте мы должны иметь направление, в самом в широком смысле христианское… И какие-то вещи должны быть отторгнуты. Этим мы ведь никаких гонений не устраиваем, ибо у людей есть другие возможности печатать свое. Сегодня не годится старая политика неразборчивости. Надо поднимать бедный андерграунд из подполья! Сейчас объединение с андерграундом абсурдно. Нужна если не агрессивность, то определенность по отношению к нему. Не каждое направление нам подходит».

У Сережи есть задание от Жоржа Нива – о Хомякове. «Хочу разговор о славянофильстве начать с Европы. Они ведь не каприз или курьез, а общеевропейское умственное движение. Те же вопросы, что в Европе, но реализовывались несколько иначе. Те вопросы, за которые у нас взялись светские богословы, там решали бы патеры и пасторы». … С. перешел к сравнению христианской и мусульманской земных стратегий. «Как несхожа геополитика христианства с геополитикой ислама. Христианство, как это ясно из реальности пятидесятницы, может оставить одну местность и перенестись в другую. Задумаемся над тем, что самые святые места – семь церквей, которым писал апостол Павел, – заняты нехристианами. А сегодня у нас удивительная ситуация: все как бы верующие, даже художник-кощунник, расписывающий светские картинки поверх икон. Хотя бы кто-то был неверующим».

14-го февраля

Вечером звонит Сережа уже из кунцевской больницы, где находится со 2-го февраля, хочет поздравить с приближающемся Сретением и прочитать два новых стихотворения; одно, посвященное московскому гербу[14]:

«Стар и мал»

Не в расцвете сил, не средовеки –

Стар и мал здесь Божьи человеки.

Тихо птицы над крестами реют

Адовы врата не одолеют” и т.д.

Другое стихотворение – о России[15].

Жесткие навершия ветвей,

Что кресты на холмах могильных…

Первым С. писал «О России», много вычеркивая, второе, «Стар да мал», сразу сложилось.

Вообще-то он устал лечиться. Но главное, что здесь он без семьи и без друзей. Слушал по радио выступление Аксючица (у С. теперь есть двухпрограммный приемник): «даже не столько смысл (это само собой), сколько тон, самоуверенность, удивляет». Снова приходит в «бешенство» (подчеркнул это слово) от андерграунда: никаких норм и правил! Очевидно, «отчитываясь» за ненаписание своего ответа Парамонову, рассказывал, как его порывы возмущения на то, что ему попадается в одной газете, уже излившиеся на нескольких начальных страницах, прерываются попавшимися на глаза еще более возмутительными статьями.

13 августа

Уже с дачи, из Переделкино: обещает дать в «Новую Европу» то, что он пишет для немецкого «Меркурия» по истории церкви на советском этапе. «Я иначе хочу писать для нашей печати, чем для немецкой, поэтому мне нужно еще несколько дней для переделки и дописывания этого текста. Может быть, отдам числа 21–22[16]. Внутренне занят одной работой, из которой может возникнуть нечто для меня важное, – об аппиевом свидетельстве о Христе»[17].

17 августа с дачи

Сережу удручает двойничество ХДД (Аксючица, Константинова, Анищенко) да и некоторых кругов православной церкви. Ира прокомментировала: «Аверинцева все больше пугает исламизация православия через борьбу со свободой совести. При этом они не ссылаются на ислам, а ищут отцов в Иосифе Волоцком и единомышленников – в Иване Ильине. Но Ильин не говорил о борьбе со свободой совести, а – с разбойниками, захватившими Россию. Мечтают возродить такого рода симфонию, которая позволила бы силою бороться с конкурентами».

19 августа

С. поздравляет из Переделкина с днем Преображения. Дети пришли из храма расстроенные радикализмом священника, дерзавшего оспаривать патриарха. Я Сереже рассказала о моих прениях с другим батюшкой, из Тропарева, по поводу высказанных им на проповеди воззрений на демократов, коммунистов, а также на христианские конфессии. Он посоветовал мне обратиться в Данилов монастырь, «там вам все скажут». Я его спрашиваю: «А разве я расхожусь во взглядах с патриархом?». О. Антоний неколебимо повторяет: «Идите в Данилов монастырь». В ответ С. рассказал, как «один иностранец высказал свое беспокойство, не установится ли в России лжетеократия архиереев?». С. ответил: «Нет, нет, нам грозит лжетеократия лжестарцев» и добавил уже мне: «Ты же знаешь, что архиереев у нас никто не послушается».

23 августа

Переделкино. Сережа огорчен «нелепой» статьей в «Известиях» об итальянском городе Бари, где хранятся мощи святителя Николая. «В то время как католики по доброй воле отдали часть крипты православным и теперь там есть православный престол, в то время как они открыли экуменический институт, изучающий наследие Киреевских, что есть тоже жест доброй воли, у нас это все замалчивается. Но выверенных фактов у меня для возражений “Известиям” нет, на даче не могу их достать. А детали очень важны».

6 сентября, утро

Звонок из Переделкина. «Я скажу тебе: вроде бы пустяк, а, с другой стороны – дело очень серьезное». Наблюдая за новым подростковым поколением, С. поражен, как резко меняются у них вкусы при выходе из детства. Еще вчера отрок признает только Моцарта и презирает «роки», а вот проходит всего ничего, и он уже слушает и защищает их. «Вспоминая свое раннее прошлое, я вижу колоссальную разницу. Я никогда не угождал современности. Не очень мной любимый Гумилев – автор очень близких мне строчек:

Я вежлив с жизнью современной, Но между нами есть преграда.

Когда я был подростком, мне все не нравилось, но мои сверстники мне не нравились больше всего. Подростком я готовил себя к полному одиночеству, и когда вдруг, позже наступило время общения, – это был подарок. У меня оказались друзья, жена, я читаю лекции… Книги иностранные я читал больше, чем русские, но я уважал русскую классику. Я вообще уважаю авторитеты…легализованные».

В конце 20-х чисел сентября, по телефону мы вернулись к обсуждению соловьёвской конференции, в которой оба участвовали. Мы восстановили такую картину. В первом заседании (23 сентября), говорят, выступал Кравец, всех напугал и сам испугался, и ретировался, избавившись от возмущенных вопросов. С. вспомнил, как развязалась полемика с «князьями церкви». Отец Валентин Асмус уверял, что антихриста Соловьёв писал с себя (старая история!): те же многознание, художественные способности и т.п. Вообще, говорил о нем с неприязнью (что зачастую сквозит у клерикально облеченных лиц по отношению к «вольнообязанным»). Тут ввязалась я, возражая предшествующему выступающему: Соловьёв действительно был многоодаренный человек, способный и к самопародированию, но что в данном случае версии отца Валентина мешает одна «небольшая закавыка», очевидная из текста «Трех разговоров»: антихрист всем хорош, только имени Христа не выносит, в то время как Соловьёв, напротив, без Христа ни шагу.

Но еще более несообразным задаче показалось выступление отца Александра Шаргунова, напоминавшее по стилистике инквизиторский суд, при очевидной разнице талантов: обличающего клирика и – обличаемого мыслителя. Мы присутствовали при попытке наложить печать на уста и на саму мыслительную способность, дарованную человеку Богом. Везде-то, согласно о. Александру, успел Соловьёв быть вредоносным еретиком. Начал он катить свой «ком обвинений» с того, что не так страшно прямое богоборчество, как тонкая подмена. Главный дефект Соловьёва, оказывается, – смешение тварного с нетварным, Софией. В подтверждение, в качестве христианского авторитета цитировал нашего «турецкого игумена» Леонтьева, не упоминая о том, что тот был на 90 процентов восторженным поклонником Соловьёва. Говорил о «нечистоте» Соловьёва (но кто же боролся с «нечистотой», если не Соловьёв!?). Был и перл, – хотя и не новый: «Соловьёв соблазнил не только православных, но и католиков». Был и итог: соловьёвская мысль – не главная в русской мысли. (А что же главное? Космизм?) «И вообще, кто ему дал право говорить от имени Церкви!?». Я позволила заметить отцу Александру: Соловьёв никогда не выступал от имени Церкви, при том, что много говорил о Церкви. Но главное, человеку отец Александр оставляет право мыслить, но до тех пор, пока дело не доходит до вопросов существенных. Он накладывает запрет на философию, на размышление человека, отнимает свободу совести, данную Богом, оставляет одну церковную теологию для церковных людей. Тут вступает Сережа, который еще раньше предложил мне переписываться, благо мы сидели рядом, и я прочитала выведенные церковнославянской вязью два слова: «учители уныния» и еще одно, более грозное. Его возражение касалось «эмоциональной» стороны – взгляда отца Александра на человеческое сердце. Начав с характерного для С. дипломатического реверанса («я не поправляю, а дополняю»), он вскоре «вошел в раж»: «Как же отец Александр представляет себе отношения между Спасителем и грешниками? Если грешник не способен любить, то приход Христа на землю бессмыслен». И тут символически и/или промыслительно вдруг в зале потух свет. Позже Сережа поделился со мной мучившим его вопросом: «Почему о. Александр состоит в “Обществе Соловьёва”? Я же не состою в обществе Горького, хотя, вероятно, отношусь к этому писателю лучше, чем о.А.Ш. к Соловьёву».

14 июня 1993

Звонил Сережа, он только что приехал из европейских весей, рассказал о выступлении на католическом коллоквиуме в Германии под руководством кардинала Пупара, который попросил его говорить о будущности христианства[18]. С., как он сказал, выступал «в духе Савонаролы». Начал с Новалиса: о христианстве и Европе. Констатировал, что сегодня «сексуальная революция» перешла из разрешительной стадии в террористическую. «В мире нынешнем надо бороться за право не быть сумасшедшим». Есть еще, правда, оазисы, которые хранит Бог. Но пустыня будет расти, и мы, христиане, должны к этому приготовиться, приготовить пути Богу. Согласился с тем, что было сказано в нашей с Ирой «Summa ideologiaе»: плюралистический релятивизм эксплуатирует чужой базис – правовой демократии – и долго на этом не продержится. Но Бог может изменить все в лучшую сторону. Кончили разговор так: «Пустыня или нет,– сказал Сережа,– но ведь мы будем бороться?!» –«Конечно! Несомненно!»

8 сентября

Сережа поздравляет с Днем ангела. «Я очень люблю этот день – День ангела также моей мамы, моей жены, праздник Владимирской Божьей Матери – покровительницы нашей семьи. Моя покровительница – икона Знаменья; покровительница Маши[19] – Иверская, потому что она родилась в этот же день; по Григорианскому календарю – это день Рождества Богородицы.

30 октября

«Кто такая эта твоя критикесса?»! – спросил Сережа, который натолкнулся на разносную статью «Наследие о.Павла Флоренского: А судьи кто?» в том же, 165-м, номере «Вестника РСХД», где были опубликованы два его стихотворения. И огорченно добавил: «Нет такого журнала, с которым можно было бы согласиться». И нам обоим трудно было представить, чтобы в этом особенном, христианском, любимом журнале могла появиться ждановщина. «Другое дело, – сказала я, – что в последнее время нет-нет, да и появятся в нем велеречивые благоглупости “с Востока”. Но ведь это понятно: как отказать? “Миллионы лет томилась душа, так поди же, душенька, погуляй”. “В каком-то смысле, – заметил С., – то, что эта дама написала о Флоренском еще комичнее. Я не знаю ни одного богослова, который пользовался бы такого рода адвокатами: так и представляешь ее, окруженную богословами…» Тут я вспомнила, как один из вырвавшихся на волю – погулять на страницах этого журнала, с какой-то обидой обличал меня, посмевшую в «Философской энциклопедии» проявлять независимость при тоталитарном режиме, рассуждая в тоне Фомы Аквинского. Сережа даже развеселился и вспомнил, как в каком-то давнем номере «Вестника» он «прочитал венок сонетов одного заключенного поэта из нашего архипелага, где тот с торжеством рисует картины восстания народов против России. Когда чуть ли не во время перехода улицы о. Иоанн Мейендорф спросил меня о моем впечатлении от этих стихов, я ответил, что человек, который просит, чтобы на его родную землю пришло кровопролитие и мечтает принять в этом участие, /страшен/, и я не знаю, как это можно печатать в христианском журнале».

Поговорили о критиках в свой адрес. Сережа сказал, что даже не читает их. «Одна знакомая звонила из Питера и сообщила, что меня назвали глупым. Я, может быть, глуп, ответил я, но не до такой же степени, чтобы волноваться о том, что обо мне пишут».

Россия и идеология

Интервью журналу «Демократический прегляд»

(Беседа с Ренатой Гальцевой)[20]

1998 г

Э. ДИМИТРОВ: Рената Александровна, в конце 60-х, на рубеже 60–70-х годов, тогда в бывшем Советском Союзе произошло событие, которое вышло за рамки допустимого, а по своим последствиям его трудно переоценить. Я имею в виду выход в свет четвертого и пятого томов «Философской энциклопедии», оказавших такое влияние и за рубежом, в частности у нас. Вы тогда были редактором этих томов, и здесь, в Москве, много людей подчеркивали Вашу личную роль в издании этих томов, которыми была пробита брешь в официальной советской идеологии. Как это выглядело изнутри, как вообще это дело Вам удалось?

Р. ГАЛЬЦЕВА: Как удалось, я ответить не могу. Это в конечном счете вопрос историософский; на такие вопросы ответить невозможно, потому что последние причины уходят куда-то в непрозреваемую глубь. А практически, наверное, дело в том, что мы не задумывались совсем над тем, что можно и чего нельзя. Действовали как бы в отсутствии обстоятельств. Нам каким-то образом повезло и с замглавного Спиркиным тоже: хотя с точки зрения философии он не был нам полезен, но он был полезен как защитник от давления сверху, как буфер между нами и высшими инстанциями. И он тоже преисполнился какого-то респекта перед тем возможным неординарным трудом, который в итоге получится. Собственно наша редакция на этапе четвертого-пятого томов представляла собой, как я писала уже в своих воспоминаниях «Это был наш маленький крестовый поход»[21], состояла из самых разнородных лиц. Но нашлось несколько человек, если считать с двумя редакторами из «Краткой литературной энциклопедии», которые почему-то почувствовали себя такими же бессознательными аутсайдерами. По игре случая возобладал «субъективный фактор». Если социология, диамат, истмат находились в какой-то более непосредственной зависимости от текущей идеологии, то мы, научные редакторы разделов истории, философии, русской и западной этики, эстетики, решили, по наивности своей, по непуганности (нет! мы уже тогда были стреляные воробьи…), выпали, что называется, из времени. Такое вот дерзновение овладело нами. В общем, благодаря тому, что каким-то чудом мы обзавелись удивительными авторами, авторами, которые совсем не были осенены философскими регалиями. И находили таких странных лиц, как, например, Дмитрий Николаевич Ляликов – специалист по фрейдизму, психоанализу и др. темам[22], который был кандидатом наук по экономической географии. Или Вильям Васильевич Похлебкин, который занимался в Институте истории скандинавистикой и был изгнан за свою нестандартность, а теперь еще он поэт кулинарии, пишет о тайнах «хорошей кухни» и эмблематике[23]. Или Ирина Роднянская, которая явилась ко мне за тогдашним самиздатом, мы познакомились и подружились, и она стала одним из плодотворных авторов. Точно так же С.С. Аверинцев, тогда еще аспирант.

И вот собралась компания каких-то полунеофициальных лиц, даже и по своему образованию не относящихся непосредственно к нашему делу, но которые собственно и стали соратниками этого дела. А оно требовало непрестанного сражения и нестандартных приемов. Например, в своей деятельности приходилось доходить и до прямых правонарушений, например, проникнуть в типографию и тайно кое-что подправлять в тексте красным карандашом, подделываясь под почерк вышестоящего контролера. Помимо надсмотрщиков из редколлегии, над нами стояла еще научно-контрольная редакция (НКР, мы называли ее КНР, т.е. Китайская Народная Республика), которая, конечно, жесточайшим образом нас обличала, все ставила под вопрос и требовала переделки. В итоге всеми правдами или неправдами, это все вышло. И потом «наверху» не знали, что нам выдавать – государственную премию или путевку в края не столь отдаленные.

Но когда наступила перестройка, отменившая идеологическую диктатуру, то мы оказались в общем в таком же положении, как и раньше, когда работали под советским режимом. Потому что наступил «праздник» для других, скажем, постмодернистских идей. К тому же все лица, которые нами руководили, остались на местах и даже поднялись выше. Они стали еще более ведущими лицами, замдиректорами, директорами и издателями. Так что в этом смысле никакого освобождения не было. Разница мировоззрений, личный «вкус» начальства оказывал еще большее давление. На пятом томе Большой советской энциклопедии 3-го издания стало ясно, что статьи не смогут сохранять пристойный вид. И тогда я ушла в академический институт ИНИОН, где и работаю по сей день. Наверное, провидение нам послало какой-то прорыв в виде IV–V томов «Философской энциклопедии». Проводя в статьях свое экзотическое для тех времен христианско-идеалистическое мировоззрение, мы действительно совсем не ориентировались на то, что от нас требуется, а только старались всеми возможными способами, путем военных хитростей, обойти препятствия, будучи настроены следовать девизу, пришедшему, кажется, через Наполеона: «Делай, что должно, а там видно будет».

Э.Д.: Как, по Вашему, почему был возможен такой идеологический пробел? Как вообще это допустили?

Р.Г.: В том-то и дело, что окончательному объяснению это не подлежит. Знаете ли, в то время я писала какую-то заметку о том, «что такое философия», вдруг решив отозваться на призыв журнала «Вопросы философии». На мои размышления в редакции мне сказали: «Все это очень интересно, но это же совершенно никуда не может пойти». А тут, с «Философской энциклопедией», это почему-то прошло. Отчасти дело было и в самом жанре: мы собрались под обложкой академического издания, как бы справочного. А чем занято справочное издание? Оно собирает факты, оно констатирует события и, разумеется, никому в голову поначалу не приходило, что под фасадом «энциклопедии» можно вообще выкидывать идейные фортели сознания. Но это тоже не объяснение, это лишь одно из помогавших нам обстоятельств.

Э.Д.: Почему как раз на рубеже 60-х, в начале 70-х годов произошел какой-то перелом в сознании русской интеллигенции, возврат к религиозно-философской проблематике русской философии?

Р.Г.: Я бы не сказала, что это началось в области официальной философии. Наверное, пора было человеческой душе из пустыни выходить к питающему источнику, во многом это был сердечный порыв. Ищущая интеллигенция пошла в церковь. Но одновременно с этим обнаружилась явная дивергенция среди нашего интеллигентского слоя, потому что, что касается шестидесятников, то это было совсем другое дело. Эти люди были одушевлены демократическими идеями, идеями прежде всего освобождения от тоталитаризма. Мы с ними были единомышленниками на очень узкой полосе, до определенных пределов, что очень быстро обнаружилось. В Политехническом, на выступлениях кумиров молодежных поэтов Вознесенского и Евтушенко, я никогда не была. На меня, на мою работу над энциклопедией существенное влияние оказали лекции Аверинцева, которые он читал на историческом факультете. Туда набегала масса народа, и, наверное, аудитория Евтушенко отчасти совпадала с аудиторией на истфаке. Но настроения были совершенно разные, потому что здесь была попытка вернуться к основам нашей культуры, а там и в театре на Таганке, а также в «Новом мире» Твардовского витал главным образом пафос свободы (который сегодня вылился, увы, в пафос «рассвобождения»). На истфаке и, я надеюсь, в «Философской энциклопедии» шло культурное возрождение, а не как таковой порыв к свободе, а вообще-то надо учесть и то, что острые зубы коммунистического режима поистерлись и наступала эпоха «позднего реабилитанства», эпоха «застоя». И этот застой репрессивного, но обессиленного режима позволял подпольно, полукатакомбно, существовать чему-то, напоминающему попытку «позднего ренессанса». Разлад среди русской интеллигенции, заложенный в конце 60-х, проявился намного позднее, когда Россия вступила в такой же радикальный осевой момент своей истории, как в 17-м году, когда в начале 90-х открылась возможность повернуть обратно, в русло своей органической истории и культуры.

Трагедия в том, что в нашей российской истории истина нашего бывшего существования, наших традиций, общая с традициями Европы, разошлась с появлением новой идеологии абсолютной свободы, абсолютной независимости и вечной оппозиционности, все больше торжествующей сегодня на Западе, а теперь и в России; вернее – вырывающей почву из-под России. Наиболее традиционную часть общества это заставляет снова смотреть назад, в эпоху, когда единящая истина существовала, пусть она была даже ложной, люди уже в это не вдумываются, – важно, что она опиралась на что-то, кроме свободы, которая служить опорой не может, а в глазах народа свобода очень скоро скомпрометировала себя, показав свое неприглядное лицо распада. Ведь мы уже несколько лет живем при безопорном релятивизме и беспочвенном плюрализме. Это отталкивает простых людей, оборачивает их назад.

Заметьте, что коммунистическая идеология не смогла искоренить из эмоционального сознания идеалы и нравственные представления, тысячелетие окормлявшие народ, идеология отпечаталась больше всего на политических взглядах. Она не довела человека до нравственного разложения, она не захватила сердца, потому что она была закамуфлированной и спекулировала на высоких, вечных ценностях. Если посмотрим какой-нибудь советский фильм и если снимем этот колпак, эту идеологическую нахлобучку, то окажется, что действующий там герой – это герой со всеми положительными поведенческими качествами. Это просто человечный герой. У него изъята область Божественного, но он таков, каким он должен был бы быть, если бы воспитывался самым тщательным и правильным образом. Сейчас простой россиянин особенно тоскует и ностальгирует по временам, когда человек был человечным, когда он не представлял собой такого брутального, бестиального типа, более того – растленного и извращенного. Люди этого не принимают, и поэтому проявления новой тотально рассвободигельной идеологии они объясняют заговором каких-то злостных сил против России и ее будущего – молодежи. По существу, демократический режим у нас не только не прижился психологически, но в народном сознании его идея погублена, хотя это не значит, что большинство захочет назад к коммунистам. Беда в том, что реформаторы не смогли соединить себя ни с какой общей идеей, а ведь так не живет ни одна нация – ни в Европе, ни в Америке, где есть американская мечта. Каждая нация живет своим каким-то представлением о достоинстве. А мы сейчас живем ничем.

Э.Д.: Из Ваших занятий по изучению идеологии сложилось ли какое-то единое понятие о ней? Каково Ваше понятие об идеологии – это во-первых. И во-вторых, считаете ли Вы, что есть некая типологическая разница во взглядах на роль идеологии в России и в западной культуре?

Р.Г.: Понятие тотальной идеологии родилось в ХХ в. и не похоже ни на что… Это действительно некий Левиафан Новейшей истории. Исследователи идеологии XX в. пытались постичь этот феномен по аналогии: ее считали то видом науки, то искусства, то философии, то веры (особо часто). Но не являясь ни тем, ни другим, ни третьим, ни четвертым, она заменяет их все. Это идея со своей целеполагающей логикой, ИДЕО-логикой, мобилизующей сознание и волю и устремляющей их к радикальной переделке мира по «новому штату» (выражение из Достоевского). На место старого мира тотальная идеология стремится возвести сущностно новый, т.е. утопический порядок вещей. Утопия, без которой не обходится глобальная идеология, жила в человечестве всегда, однако реализоваться смогла только вместе с рождением этой новой «формы общественного сознания», как бы выразился Маркс. Но действует ныне эта форма на пространстве христианской ойкумены, утратившей, однако, незыблемость христианского миросозерцания. Теряя по мере секуляризации внутренюю опору, сознание Нового и особенно Новейшего времени стало искать ее вовне, в устроении «рая на земле». Усилия и упования, прежде направляемые на стяжание достойной «жизни будущего века», на трансцендентный идеал, теперь переносятся на возведение новой Вавилонской башни. Ослабевающая вера освободила место для своего субститута, но также – и в определенной мере вызвала его к жизни, ибо взыскание мира справедливости в ней было изначально заложено и требовало удовлетворения[24]

Э.Д.: Вторая часть вопроса была: по-Вашему, существует ли типологическая разница роли идеологии в России и в Западной Европе?

Р.Г.: Я думаю, что Россия – это полигон для западных идеологий. Вы знаете, тут существует разделение труда. На Западе изобретают, а здесь воплощают. У Достоевского даже есть такое выражение «вакантная нация». Я думаю, что Россия существует, в частности, и для того, чтобы показать западной цивилизации, миру, чтo он собственно изобретает. И его тем самым как-то спасать. Так же как некогда мы спасали его от татаро-монгольского нашествия, так в XX в. мы спасаем Запад от его собственных экспериментальных прожектов. И тем не менее Россия – это одна из христианских наций в семье христианских народов Европы, оказавшихся более продвинутыми по пути секуляризации (секулярного прогресса). Страна хоть и прожила две трети века под атеистическим тоталитарным режимом, но, оставаясь в «подмороженном» состоянии, сохранила больше памяти о христианском этосе, чем свободная Европа. Так, она в большей степени сохранила готовность к самопожертвованному служению высшей идее, а соответсвенно и веру в нее, объединяющую народ и народы, что истребляется в духовной жизни Европы и Америки силами всех передовых СМИ. А теперь – и наших тоже. Выдержит ли Россия испытание новейшей, безыдейной, идеологией, утопией «нового дивного мира» О. Хаксли? От этих переживаний у нее нет защитных механизмов в виде гражданских институтов, которые могли бы работать некоторое время по инерции, не давая общественному организму ощущать на себе последствия моральной деградации.

Э.Д.: У Достоевского очень часто встречается выражение: «и идея съела его»… Как, по-Вашему, человек должен справляться с идеями, чтобы они его не съедали, чтобы он не стал функцией своей собственной идеи, идеологии?

Р.Г.: Конечно же идея идее рознь. Служение матери Терезы, в конце концов, тоже можно увидеть в свете одной идеи. Однако поскольку за этой идеей стоит великий порыв сердца, то сказать, что подвижницу и святую XX в. «съела идея», уже никак нельзя, хотя мать Тереза посвятила всю жизнь без остатка одному делу. У Достоевского обличаются головные, абстрактные «идееносцы», выносившие свою идеологику в безлюдном подполье. Непосредственный гарант от идеологического увечья Достоевский видел в неотрывности от матери-земли и народа, в том, чтобы «жизнь полюбить прежде смысла ее». А последний, исчерпывающий гарант, как можно понять писателя, – в том, чтобы проникнуться духом Христовым. И сегодня, может быть как никогда еще за новую историю, ум человеческий так не нуждался в христианизации, в том, чтобы его снова окрестили.

Э.Д.: Судьба России в ХХ в. является ли, по-Вашему, прямым следствием идеологических споров в русском обществе конца прошлого и начала этого века? Ведь есть попытки объяснять совершившееся как прямой выход, непосредственнный результат этих споров и идей.

Р.Г.: С этим я не могу не согласиться. Безусловно, интеллигенция – это двигатель идеологического прогресса. Но мы все хотим понять, как создалось и оформилось некое идейное устремление и каковы причины, которые могли к этому привести. Так, по поводу начала и истоков гаданий очень много, чрезвычайно много гипотез и объяснений – откуда вести вот этот самый счет, который привел к отрицательному умонастроению и в конце концов к революции. Одни отсчитывают от Анны Иоанновны, другие от Петра. Тут очень много разных начал: когда лишили дворянство привилегий, или когда оставили разночинство неангажированным, без возможности самовыражения на общественной сцене и т.д. , когда власть сосредоточила выработку всех дальнейших путей российской истории в своем кругу… Но в итоге действительно идеи правят миром, это правда. В итоге действительно идея разрушила Россию. Идея сама сосредоточила в себе очень много энергий из разных слоев, из разных сфер российского общества. Но все-таки из факторов реальной истории нельзя исчерпывающе объяснить ее перелом, история российская была побеждена идеей.

В жизни ощущалась таинственная и добрая интрига[25]

Интервью

Работу в Философской энциклопедии в самые махровые советские времена Рената ГАЛЬЦЕВА вспоминает как лучшее время своей жизни, потому что это была жизнь «в тылу у врага», «маленький крестовый поход». Тогда же, многим рискуя, она занималась самиздатом русских религиозных философов: «Откуда-то из-за границы давали книгу, Рената приходила к опечатанному ксероксу и, что-то заплатив, внушала кому-то из работников охраны ксерокса, что это очень нужно для России», – вспоминает литературовед Ирина Роднянская. Сегодня Рената ГАЛЬЦЕВА в интервью «НС» говорит о том, почему, приходя в Церковь, многие художники и писатели начинают писать «хуже», как можно попробовать не бояться старости и что уносит человеческое сердце в высший мир.

Где надо было побывать Канту

– Наверное, как и большинство людей Вашего поколения, вы росли в неверующей семье? Когда началось переосмысление?

– Дело в том, что я не росла в семье как таковой, если не считать, что после ареста родителей – отца, расстрелянного вскоре как «враг народа», и матери, осужденной как «член семьи», – я не оказалась на улице или в детдоме. Меня взяла к себе старая малограмотная няня, баба Маша, жертвенная натура, но без явно выраженных религиозных убеждений. Школьная среда, хотя школы мои и находились в арбатских переулках, способствовала «переосмыслению» косвенным образом, через русскую литературу, которая культивировалась в старших классах как главный предмет среди всех остальных. Я не могу обозначить переломный момент в процессе моей христианизации. Она шла как-то постепенно. Свою роль сыграло и «звездное небо над нами» – Планетарий, куда я старшеклассницей бегала по всяким поводам: и в астрономический кружок, и на лекции, и на дежурство при телескопе (кажется, 50 копеек за смену). А в девятом классе, чтобы быть поближе к небу, я отправилась в экспедицию – наблюдать в Ашхабадской обсерватории за метеорами, на какой высоте они «чиркают» по небу. Вот где надо было побывать Канту, (а кстати, и Лермонтову), там каждая звезда, как слеза ребенка!

Решительная метанойя произошла на этапе «Философской энциклопедии», четвертого и пятого томов. Сама работа при философии требовала выйти за рамки секулярного мышления, которое связывало руки, т.е. мысль, стопорило ее движение, не давало уяснить суть человеческого существования и смысл человеческой истории. Вдохновляли меня и новые друзья, в частности Ирина Роднянская, ставшая энциклопедической сподвижницей, и знакомство со священником Николаем Эшлиманом.

– Меняется ли человек в течение жизни? Вы менялись?

По первому вопросу – бабушка надвое сказала. Некоторые за одну жизнь проживают несколько жизней. А кто-то наоборот – неизменен.

В себе я начала замечать перемены после крещения, во взрослом состоянии. Это очень интимная тема. Перед моим внутренним взором стали возникать картины из моего прошлого, о которых раньше я вроде и думать не думала. Причем так явственно и неотступно. Беда оказалась в том, что исправить было уже ничего нельзя – по причине отсутствия «адресата». Жизнь с тех пор лишилась прежней беззаботности. Но вот парадокс: христианство же открыло передо мной такой простор и для ума, и для сердца, что стало неизмеримо интереснее, бодрее жить, в жизни ощущалась какая-то таинственная и добрая интрига.

На одном деревянном кладбищенском кресте мне запомнилась надпись: «Спешите делать добро». И мне хочется добавить: «Спешите исправлять зло» – пока есть по отношению к кому.

– Какое время Вашей жизни вам кажется наиболее значимым, куда Вы хотели бы вернуться?

– Это времена последних томов «Философской энциклопедии», о которых я уже упоминала. Мы переживали эпоху Sturm und Drang в ситуации «из-под глыб». Пусть не для всех в редакции, но «это был наш маленький крестовый поход». Это был эксцесс наперекор популярному mot Черномырдина: хотелось (кому-то), как всегда, а получилось (с нашей точки зрения), как лучше. Не так давно в телепередаче «Тем временем» обсуждалась знаменитая статья А.И. Солженицына «Жить не по лжи». И как это часто случается в формате talk show, сразу взвихрилось столько толкований и вариантов лжи, что исчезла из вида суть дела. Между тем Александр Исаевич имел в виду не вульгарную, обыденную ложь и не ложь во спасение (ради других), а ложь в общественно-политической жизни, ложь, при помощи которой гражданин поддерживает лживый режим ради своего благополучия, продвижения по службе и т.д. Он имел в виду ситуации, когда отказ от идеологического сотрудничества не грозит ни пытками, ни расстрелами. Мы так, собственно, и старались поступать в своем деле, противоборствуя господствующей идеологии. При этом ухищрения и обманы, на которые мы ради этого шли, вовсе не ощущались как нечто недолжное. Напротив, каждая успешная операция отсвечивала доблестью; развился даже спортивный задор. Это была ложь, направленная на подрыв Лжи. Это была стратегия жизни в тылу у врага, которая так хорошо была усвоена и освоена самим Солженицыным, стратегия, оправданная высокой целью. Мы свою – пусть локальную – задачу понимали именно так, и потому этот период жизни остался несравненным.

Мертвый, чающий воскресения

– Согласны ли Вы с теми, кто говорит, что культура сегодня умирает?

– Я всегда помню слова Владимира Вейдле, замечательного искусствоведа и философа культуры: искусство – не больной, ожидающий врача, а мертвый, чающий воскресения. Диагноз этот был произнесен во второй половине тридцатых годов прошлого века, который еще успел подарить нам так много прекрасного и значительного. Однако уже тогда было достаточно трупных пятен, которые сегодня покрыли огромную поверхность тела культуры. Не замечать этого может только тот, кто сам уже пережил превращение, потянулся душой к новому мейнстриму и, как в нестареющей пьесе Ионеско «Носорог», примкнул к топочущему стаду однорогих. «Они такие красивые!» – восклицает невеста героя пьесы. Эстетическая идея помрачилась сегодня массово и радикально, отвратительное стало привлекательным; красота и уродство поменялись местами. Этого, мне кажется, не могут не знать даже незрячие и неслышащие. <…> Пропасть между культурами, втянувшая западные веяния, пролегла в России в постсоветскую эпоху, когда человек, а тем более художник, творец, был выпущен на свободу, освобожден от стесняющих его уз. Он стал сувереном, верховным существом во Вселенной. Но вот парадокс: с каким наслаждением он изобличает и растаптывает сам себя. Зритель, читатель и слушатель аплодируют издевке над своим человеческим образом. Смысловой вакуум рождает чудовищ.

Путь художника

– Почему, как Вам кажется, некоторые художники и писатели, приходя в Церковь, начинают писать хуже? Православная среда убивает мыслящую личность?

– Если представить это дело схематически, то оно, по-моему, выглядит так: пережив обращение, творческий человек погружается в новый мир и отходит от прежнего, где он черпал вдохновение, образы и язык. В этом открывшемся мире поэт чувствует себя новичком, язык еще не родился; у него выходит ученическое переложение догматических истин. Новый образный язык выработается позже. Далее, художник призван служить красоте, а не Богу, Богу, как справедливо утверждает Жак Маритен, он служит как человек. Но у прозелита, окунувшегося в мир веры, новое откровение поначалу затмевает ту непреложную для творца «артистическую мораль», главная заповедь которой – «благо произведения» (выражение опять же Маритена). Он жертвует ею во имя новой преданности. Оттого в это переходное время он пишет «хуже». Вообще, мне кажется, художник, поэт не может быть неколебимым ортодоксом, он не может не ощущать люфта, не чувствовать за спиной крыльев для свободного полета. Но я знаю, что христианство открывает перед человеком, а равно и перед художником, такие горние пространства, без которых он остается близоруким.

«В мире ненужного»

– Вы следите за литературными и философскими новинками?

– Я рада бы окунуться в поток текущей литературы, да не судьба. Поверьте, каждый раз с полным расположением и предвкушением умственных и эмоциональных удовольствий я принимаюсь за новоиспеченный роман – и почти каждый раз приблизительно на второй странице мне встречаются такие словосочетание или сцена, после чего пропадает всякое настроение читать дальше. Мне себя жалко. Конечно, бывают и исключения. Но в общем, я неудавшийся читатель передовой литературы.

Что касается философии, тут положение сходное. С формальной стороны философия превратилась в фабрику штамповки кандидатов и докторов, которые озабочены не столько «проклятыми» метафизическими вопросами, сколько проблемами своего физического бытия. Существуют, впрочем, и бескорыстные любомудры. Но поскольку, с одной стороны, время философских систем прошло и все идеи уже высказаны, а с другой – опустело место Абсолюта, то остается бескрайнее поле для сочинения разного рода идейных конфигураций. Обычно все начинают с нуля. Нынешняя философия приобрела черты исповедальности, неожиданно сочетающейся со страстным и хаотическим обличением социального и мирового порядка вещей. Между тем философия, если она занимается своим делом, должна предъявлять по возможности доказательный продукт мышления. Но вот беда – спишите это на счет моей ограниченности, – но я совсем перестала стараться постичь, чего добивается новейшее философствование. Оно ищет ответы на искусственные, не существующие для этой дисциплины вопросы и дает ненужные, скособоченные ответы на вопросы известные и глубоко исследованные. Главку о продукции модных у нас западных философов я в своей книге назвала «В мире ненужного»[26].

Но самое загадочное в том, что происходит на «полюсе вкуса» (по выражению Канта), кто оказывается способен распутывать таинственные умственные тенета; из каких нечеловечески проницательных слушателей набирается передовая аудитория. Никого не смущает, что на первой же странице модного опуса торжествует такая логика: «Если бытия не было и его не будет, то, значит, оно есть».

За редким исключением – П.П. Гайденко, Н.В. Мотрошилова, А.Л. Доброхотов – можно констатировать, что в нашей философии последних десятилетий еще раз «распалась связь времен». Культовые по сей день инакомыслившие фигуры, воскрешаемые на телевизионных философских посиделках: М. Мамардашвили, А. Зиновьев, Ю. Щедровицкий (к которому я отношусь с личной благодарностью), Ю. Карякин, бывший сотрудник журнала «Проблемы мира и социализма», – никто из них не был продолжателем ни русской, ни классической философии. Не заметно у них и стремления к общему духовному ориентиру. Удивительно, но сегодня, на умственном просторе, к русской философии обращены острия штыков: она не проходит «по критерию научности». В академических формах не продолжаются неоценимые традиции Сергея Аверинцева. Из исследовательской деятельности оказалось исключенным взыскание смысла.

Подземный крот истории

– Вы часто пишете статьи на злобу дня? Чем философу интересна современность?

– Сейчас я пишу не часто и только в журналах. Я поняла, что очень мал коэффициент полезного действия от моих публицистических потуг. Всякая современность интересна, а сегодняшняя современность особенно увлекательна, поскольку она совпала со «временем перемен» и даже – исторического перелома. Мне очень интересно разгадывать тайную пружину этого осевого момента, искать и найти, по Гегелю, подземного крота истории, который ее перенаправляет или движет дальше, под уклон. Для меня таким движителем всегда остается идеология, явная она или потаенная. И вот в наше время, когда укрепилась традиция все неожиданные и шокирующие феномены, появляющиеся в социальной и культурной жизни, приписывать пережиткам «проклятого прошлого», наследию советского времени или – в последние годы – «лихим девяностым», я пришла к выводу, что тут мы встречаемся с симптомами некоего нового феномена, идущего из будущего. Я поняла, что вместе со свободой мы подхватили кое-что еще.

Как в новелле О. Генри «Дороги, которые мы выбираем». Там, помните, почтовый экспресс остановился на полустанке, чтобы набрать воды для дальнейшего движения, и вместе с водой подхватил еще кое-что, т. е. двух гангстеров. Я попыталась доказать, что в нашей жизни укрепляется совершенно новая, пусть и не сознающая себя в таком качестве, идеологическая система. Однако своих единомышленников среди публично действующих лиц я пока как-то не встречала. И вообще позиция между двух станов – коммунистическим и неолиберальным – непопулярна.

–Вы разделяете мнение, что современная молодежь гораздо хуже, чем двадцать лет назад?

– Прежде всего, каково бы ни было молодое поколение, его дефекты, коли они есть, нужно отнести на счет старшего поколения. Современный молодой человек может быть весьма хорош во многих отношениях: он образован по части электроники, прекрасно владеет английским, у него цивилизованные повадки, он элегантен. Но общаясь с ним, вы вдруг наталкиваетесь на неожиданные подводные камни, которые на первый взгляд вроде бы несущественны. В его разговоре промелькнет несколько слов и выражений… нет, ничего непотребного. Но это словоупотребление – какое-нибудь «по-любому» – начинает разрушать всю иллюзию общности. И не напрасно. Окажется, что его вкусы и предпочтения – к примеру, фильм «Аватар» или модные рок-группы, за альбомами которых он считает своим долгом следить, романы нашумевших писателей и тому подобное – выдают в нем представителя некой новоявленной культуры. А все дело в том, что он живет вне связи с той культурой, которая худо-бедно, но все же присутствовала в жизни нашего, европейского ареала, считалась достойной, нужной. (Кстати, признаюсь, я тоже неравнодушна к некоторым саундтрекам русского рока.) Но этот милый молодой человек скучает в обществе классической музыки, ему длинны толстовские романы. Однако и он не показатель, он выше среднего уровня, в массе же своей молодежь просто не умеет разговаривать.

Можно констатировать, что между новым поколением и всем громоздящимся за нашей спиной культурным Монбланом образовалась пропасть. И именно это решает культурную судьбу сегодняшних подростков. В ее гроб ЕГЭ вбивает решающий гвоздь. Есть среди подрастающего поколения микроскопический по численности народ из «ботаников» и «филологов», зреющих благодаря невероятным усилиям семьи в тепличных условиях заповедников. Они составят славу, а кому – пока еще неизвестно.

– Что посоветуете современным тридцатилетним?

– Мне кажется, что в этом поколении существует некий разрыв, некое несоответствие между, простите, духовной и материальной субстанциями. По политэкономии нас учили о «неравномерности развития капитализма». Этот термин хочется приложить к развитию и сегодняшнего индивида. При душевном инфантилизме у него раннее физическое взросление. Такой несвоевременный опыт закрывает недоспелое личностное формирование, мешает духовному движению. В назидании пушкинского Бориса Годунова своему сыну все на эту тему сказано. Трудно вернуть человека, определившего свои предпочтения, к состоянию первоначальной восприимчивости. Призывать тут к чему-либо бесполезно. Но если потаенная тоска от пустоты жизни тревожит, а она ведь как-то должна давать о себе знать, то, может быть, попробовать оглянуться назад, окинуть придирчивым взором свои поступки, моменты решающего выбора и что-то перерешить. Ну, и для тех, кто бесповоротно «собой доволен» (по формуле из «Пер Гюнта»), не все безнадежно, его может чудесным образом посетить озарение.

Окно в высший мир

– Вы боитесь чего-нибудь? Как думаете, можно ли научиться не бояться – старости, например?

– Я боялась разных вещей: в юности – небытия, потом – потустороннего бытия. Теперь боюсь перехода туда. Боюсь быть малодушной в самый главный, последний момент жизни. Как душа справится с этим трудом? К тому же этот момент – он может растянуться. Потом боюсь беспомощности, которая налагает на других бремена неудобоносимые. И вообще, окажутся ли таковые рядом… Как не бояться старости? Может быть, не оставлять своего дела, а если почему-либо это уже недоступно или его не было, то есть ведь в старости утешительные обязанности – по отношению к внукам. Ну если и эти обстоятельства не сложились, то для всякого человека всегда остается отрада – красота. Она восхищает человеческое сердце, то есть уносит его в высший мир. Она есть окно в этот мир. И она есть везде, природа не устает «красою вечною сиять». И культура – тоже. А то – при маломальском достатке, в подражание заграничным пенсионерам – взять да и отправиться хотя бы в недальний вояж. Как воспел этот идеал Пушкин:

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права…

В интимные сферы общения другого с Богом у меня нет прав вторгаться – а то посоветовала бы стремиться к святости, как и себе.

– Как Вам удается сохранять силы, бодрость и энергию?

– Я не знаю, удается ли мне это, а если когда и удается, то, возможно, по беспечности, точнее, азартности. А еще благодаря тупой, упрямой вере в свое дело.

– Что Вам кажется в нашей современной жизни самым безобразным и самым прекрасным?

– Самым прекрасным – свобода и самым безобразным – свобода: свобода, ставшая в оппозицию к истине и смыслу.

III

«ЭТО БЫЛ НАШ МАЛЕНЬКИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД»[27]

К 25-летию «Философской энциклопедии»

Человек не зависит

от обстоятельств,

но страдает от них

Мой афоризм

Мы на весу, Мы только на мосту…

Мария Андриевская

Переступив порог «Философской энциклопедии» (а дело было на переходе от третьего тома к четвертому), я сразу попала в водоворот «Любви». Статья шла вдогонку за третьим томом по разделу «Этика» Юрия Николаевича Попова, тоже только что явившегося сюда из издательства «Искусство». В ней писалось: «Любовь – одно из возвышенных чувств, свойственных человеку. Как чувство общественного человека Л. имеет социально-исторический характер; это – одно из самых ярких выражений природы, ставшей человеком… В Л. между мужчиной и женщиной проявляется… “не только данное природой, но и привнесенное культурой”» («Воспоминания о В.И. Ленине», т. 2, 1957, с. 483). Л. является своеобразным мерилом того, «в какой мере сам он (человек. – Р. Г.) в своем индивидуальнейшем бытии является вместе с тем общественным существом» (К. Маркс). Инстинктивное влечение, исчерпывающее все содержание отношений самца и самки у животных, в процессе развития социальных отношений и семьи перерастает в осознанное…» и т.д.

Мы взялись «править» текст, а вместо Ленина, многочисленных Марксов – Энгельсов, Клары Цеткин и Луначарского подыскали подходящего Гегеля. Сочиняли мы не на виду, а неподалеку, под стенами нашего бульварного издательства (Покровский бульв., д. 8), в уютном палисаднике, сидя на бревнах, сваленных в углу. Почему-то и в дальнейшем основная работа шла не за столами или хотя бы на садовых скамейках, а именно на бревнах или еще – на платформах метро, под страшный грохот поездов. Очевидно, это символизировало маргинальность и даже подпольность нашей деятельности. А атмосферу ее воскрешает надпись на еще одной одноименной статье, позже по какому-то другому поводу отправленной соратником из «Краткой литературной энциклопедии» Николаем Пантелеймоновичем Розиным: «Посылаю “Любовь” по почте: пока не самиздат». Наш состряпанный вариант вызвал в ближайших верхах искреннее неприятие. И дело было даже не в выкинутых классиках марксизма – дискуссия разгорелась вокруг «влечения», пункта, можно сказать, беспартийного. Один из старших товарищей, старожилов редакции, даже усмотрел в новой формулировке: «чувственное влечение выступает здесь лишь как повод для проявления Л.» – просто-таки издевательство над человеческой природой. Конец дебатам был положен директивной запиской зам. главного Александра Георгиевича Спиркина заведующему редакцией Захару Абрамовичу Каменскому:

«З.А. Не подпускать никого близко к любви. Хватит. Никаких больше обсуждений. Срочно перепечатай мои каракули. Буду в понедельник.

17/VIII. А.Спиркин.

P.S. Пусть эта статья идет без редактора, под мою ответственность!»

Это было боевое крещение. Поражение? Да, безусловно, если иметь в виду окончательную редакцию пункта, вокруг которого завязалось основное сражение. Но и – победа, если иметь в виду общий ландшафт итогового текста (см. соответствующую статью в третьем томе).

Стратегии у нас не было никакой, все держалось на дологической общности – без чего, увы, немыслим успех никакого «общего дела», тем более неподзаконного. Предстояла десятилетняя кампания с острыми стычками, затяжными схватками, тяжелыми переходами, что потребовало изобретательной тактики (выходящей за пределы легитимности), но рождавшейся также на ощупь, в зависимости от обстоятельств. Мы знали, чего не должно быть, а уж что получится, Бог весть…

Между тем обстоятельства были известные. На дворе стояло время «застоя», стершихся начальственных зубов, но не-разжимающихся клешней. Только безраздельный идеологический догматизм мог облекаться в столь комичные формы, сам того не замечая. В диссертациях защищались истины вроде: «Если в дореволюционных плачах выражались скорбь и отчаяние угнетенного трудового народа, то наши современные плачи, причитания советских людей воплощают здоровый оптимизм, бодрость и радость труда». Что же касается родной философской дисциплины, то здесь была дисциплина, как может быть только на передовой идеологического фронта. Все порывы и потуги комиссаров от марксизма, легально волновавшие философскую гладь, были связаны с отцеживанием комара в единственно верном вероучении. На конференции по «Бытию и сознанию», проводимой высшим теоретическим официозом страны (они же зубры нашей редколлегии) – конференции типичной – были ясно очерчены допустимая степень свободы мысли и философский уровень, с которым мы принуждены были иметь дело в работе над ФЭ. Судите сами по фрагментам из дискуссии: «Осмелюсь предложить свою гипотезу, – высказывался один из присутствующих законоучителей, – спираль (диалектическая. – Р. Г.) при коммунизме должна распрямляться». «Надо покончить с догмой, что сознание отстает от бытия», – смело комментировал другой. И далее: «Культ личности, воровство и другие подобные явления антагонистичны социалистическому строю – так что мы не отказываемся от антагонистических противоречий», «Кое-что мы должны знать твердо; не надо ехать в Гватемалу, чтобы знать, что надстройка зависит от базиса» и т.п. В заключение председатель конференции, наш Главный – Ф.К. Константинов: «Когда мы обсуждали эти доклады, я все боялся… Публики теперь не та, теперь и с трибуны могут стащить (новейшее веяние. – Р. Г.), но, слава богу, все обошлось…»

Однако «публика», средний потребитель высших материй, тоже подчас не отставал в идеологической натасканности. В Институте истории искусств (сегодня – искусствоведения. – Р. Г.) тогда еще рядовой сотрудник института Сергей Аверинцев в рамках политпросвещения читал в секторе балета и оперетты лекцию «Католицизм и протестантство» (ростки подпольного либерализма!). По окончании прозвучал вопрос: «Скажите, Сергей Сергеевич, а что реакционней? Католицизм или протестантизм?».

Новобранцы ФЭ, – коими, кроме меня с Ю. Поповым, были: логик М.М. Новоселов, «диаматчик» Э.Г. Юдин, испаноязычный знаток текущей философии в СССР С.Л. Воробьев, а позже, в качестве младшего редактора, филолог М.И. Андриевская, – влились на подходе к четвертому тому в ряды научно-редакционных «дедов». Как перед новоиспеченными навигаторами, перед нами расстилалась пучина от долготы, обозначаемой буквой «Н», до конца алфавитных пространств. А над нами, как Великий благодетель из замятинского романа «Мы», витал уже упомянутый Главный редактор член ЦК КПСС сталинский сокол Ф.В. Константинов, которого, бывало, умел обезвредить, симпатизирующий нам, странным упрямцам, наш непосредственный начальник А.Г. Спиркин.

Однако более ощутима была эскадрилья партноменклатурных истребителей – членов редколлегии ФЭ (см. титульный лист любого тома). Над каждым из нас были закреплены свои надсмотрщики из Parteigenossen, которых нужно было как-то обезвреживать. Одно из средств – организация громоздкого затратного по времени мероприятия – общественного обсуждения на издательском Научном Совете (см. оборот титула). Тут надо было решить загадку Василисы Премудрой (из русской народной сказки): разыскать такие фигуры, которые, с одной стороны, были бы официальными функционерами, весомыми для Совета, а с другой – еще не потерявшими какой-то кураж и способность сочувствовать сомнительному делу. Такие «промежуточные» кадры были на вес золота, при том что на полное «понимание» с их стороны рассчитывать не приходилось. На этапе пятого тома мы затеяли «эпохальное» мероприятие по снятию с дистанции унаследованной мною от предыдущего редактора мякинообразной статьи о Владимире Соловьёве. Званых и незваных на Совет собралась тьма гостей. Текст нами приговоренной статьи был роздан приглашенным заранее. Но… разве можно быть уверенным в том, что отчубучит тот или иной упрошенный явиться к нам визитер. Заслуженный диалектик, в прошлом пострадавший за гегельянские увлечения, Э.В. Ильенков чуть не потопил нас совсем, не просто отвергнув обсуждаемый вариант статьи о Соловьёве, но и заклеймив его самого – как повторявшего «зады шеллингианства». А когда критика спросили, хорошо ли он знаком с мыслителем, он категорично ответил, что не надо пить всю бочку вина, чтобы знать его вкус. С трудом удалось переломить ход дискуссии и вывести ее куда следует, т.е. принять резолюцию о создании новой статьи на месте данной.

И все-таки главным барьером на пути движения наших текстов, главной запрудой и самым мелким фильтром для них было, конечно, не ближайшее редакционное начальство и даже не синклит верховных жрецов идеологии, которые не всегда успевали за нами, хитрецами, уследить и устраивали разносы, когда было уже поздно, но – звено среднее, НКР, научно-контрольная редакция (которая именовалась у нас «КНР»), санпропускник, без проверки и подписи которого статья не считалась подготовленной для прохождения дальнейших инстанций. Часто текст попадал в безысходное, казалось, «колесо сансары». Поля статей, возвращавшихся с допросов, были иссечены кровавыми рубцами – жирными красно-коричневыми карандашами (эта правка называлась «коричневой чумой»). «Разграничение и конфликт “миров сущего и должного”? А есть такие миры? А что такое “автономные, безусловные ценности”? От чего “автономные”? “Сущий” и “действительный”, “должный” и “идеальный” – не идентичные понятия в марксистской философии» – вот дословные резолюции «КНР». Настоящее бедствие заключалось в том, что наш куратор, любила философствовать со своей жертвой как мыслящий, интеллигентный человек с другим мыслящим человеком. Это были истощающие словопрения, при одной мысли о которых (а они всегда «были при дверях») нападала цепенящая тоска, вы вспоминали Цинцинната Ц. из «Приглашения на казнь», которому предстояло протанцевать тур вальса со своим палачом. Продуктивнее, да и веселее было не вовлекаться в философские танцы, а войти в образ Швейка или кота Бегемота из тогдашнего бестселлера М. Булгакова («Мастер и Маргарита»). Но однажды, когда из «КНР» в редакцию вернулись сплошь исчирканные «Вехи» (для третьего издания БСЭ) с обвинительным вопросом на полях: «А где ленинская фраза об обливании ими (веховцами) социал-демократии помоями?» – чаша терпения переполнилась, и я устремилась за помощью к Л.С. Шаумяну, фактическому руководителю Научного Совета, потомку одного из 26 Бакинских комиссаров, но известному своей галантностью. Очевидно, мое отвращение к цензорам было настолько выразительно, а вопрос: «Неужели мы, в энциклопедии, не можем обойтись без помоев?» – столь укоризненным, что Лев Степанович широким вельможным жестом вопрос мой разрешил, жирным красным карандашом перечеркнув крест-накрест паутину вражеских заметок. Я поблагодарила его за скорую помощь «красного креста».

«Нигилизм» прошел несколько центрифуг, получив от каждого из «либеральных» членкоров общее одобрение и в устной и в письменной форме, но оговорки в каждом из таких одобрений всегда снайперски били по тем «уязвимым» местам, на которых статья стояла. Далее редактор, мы т.е., отобрав список приемлемых для учета замечаний, посылал их (своему) автору со стратегической запиской сказочного мудреца-наставника: «Прочти, исправь, уточни и жди часа своего. Бог не выдаст – свинья не съест. (Но ведь Он иногда и попустительствует.)» А то, что ни под каким видом невозможно было учесть, приходилось аргументировать на многостраничных «Ответах на замечания на статью…». У одного видного филолога по поводу процедуры прохождения статьи вырвалось: «Так это все равно, что диссертацию защитить!».

То, что нельзя было изъять-заменить из полученного по наследству от предыдущих редакторов, нужно было дополнить-дописать и тем парировать наличный дискурс. Так было, к примеру, со «Славянофилами» и «Хомяковым», написанными суровым материалистическим и ревдемократическим пером. Позвонила проникновенному знатоку «усадебных писателей» В. Кожинову с предложением написать о своих героях. А он мне: «Вы с Роднянской – жорж-зандки, а я знаю, что ничего из этого не выйдет» (в смысле – текст его не пропустят), – и спел по телефону куплеты из «Цыганской венгерки» Ап. Григорьева. Пришлось сочинять самим.

Апробированные авторы, бойцы философского фронта, не понимали, почему они, монопольные специалисты, должны уступать свои позиции. Ради чего же они, завкафедрами, завсекторами, доктора, членкоры и т.п., губили свою бессмертную душу? Почему университетский профессор по «новейшей буржуазной философии» – а уж по французской просто эксперт! – В.Н. Кузнецов должен получать от ворот поворот по воле каких-то неведомых, только что вылупившихся птенцов и в ответ на его законные авторские претензии вынужден выслушивать их возмутительные возражения: мол-де, у вас получилась не столько «французская философия», сколько «французское рабочее движение»? Профессор писал по начальству; хорошо, что – ближнему, опять же Спиркину: в редакции ФЭ неблагополучно, есть редакторы с несоответствующими взглядами. Донесение вышло пространнейшее.

О всех казусах и операциях здесь и не упомянешь. Чего стоят маневренные действия Ю. Попова во имя прохождения беспрецедентного корпуса теологических статей! Однако есть среди военных кампаний, сотрясавших редакцию, такая, которая и в свое время побивала все рекорды скандальностью и десятилетия спустя громко резонировала, обрастая устными и печатными вымыслами. Это эпизод вокруг статьи о П.А. Флоренском. Трудности начались с самой ее предыстории: авторы заранее оправданных надежд, С. Аверинцев и Д. Ляликов, писать – благоразумно! – отказались. Надо было браться за оружие самим, – что было, как видим, вынужденной практикой в ФЭ (потому на вопрос: «что вы пишете?», резонно было отвечать: «то, чего не пишет никто»).

Когда статья «П.А. Флоренский» была, наконец-то, написана и подготовлена к печати, в ее судьбу вмешался родственный фактор (семейная монополия на именитое лицо – явление сегодня распространенное в отношении ушедших от нас культурных и политических деятелей). Военные действия открыло донесение Спиркину, которое потомок героя статьи вручил адресату прямо на дому ни свет ни заря, отчего тот является в редакцию в неурочный час во взъерошенном виде, прямо как изображено в пьесе Маши Андриевской:

Боевой эпизод из обороны пятого тома

Истинное и правдиво рассказанное происшествие, случившееся с Философской Энциклопедией в високосном году (в последний год неспокойного солнца?)

Картина первая

Редакция философии. 10 часов утра. Все на месте. Входит Спиркин (с портфелем).

Спиркин. Здраа-а-а…

Эрик Григорьевич (Юдин). Чему обязаны, Александр Георгиевич, таким редким счастьем видеть вас тут в столь баснословно ранний и, я бы сказал, еще только предшествующий пробуждению сознания час? (Э.Г. Юдин намекает на название популярной тогда книги А.Г. Спиркина «Происхождение сознания». – Р. Г.).

Спиркин. Этим счастьем ты, Эрик, как и все остальные наши товарищи, как и я сам, обязан несчастью. (Выговорив это веское слово, молча поворачивается спиной, чтобы повесить пальто и затем извлекает из портфеля конверт. Читает.)

Пафос врученной инвективы таков: взгляды автора статьи «П.А. Флоренский» Р. Гальцевой не соответствуют «официальному взгляду» (это была чистая и единственная правда в документе), поскольку верный сын Родины, «занимавший в советских учреждениях руководящие посты», рассматривается тут с точки зрения белоэмигрантских критиков, засевших в Париже, – Бердяева, Зеньковского, Лосского. <…> Парадокс состоял в том, что в отношениях с наследниками мы оказались в той самой ситуации идеологического противостояния, какая сложилась у нас с начальством. Мы с родственниками добивались противоположных вещей: нам хотелось оклеветанных наших философских предков представить, выражаясь велеречиво, «в подлинности голой», «откопать живых мертвецов» (по выражению Льва Шестова), погребенных под толстым слоем идеологических напластований. А семье, оказывается, был нужен заслуженный подданный режима. Нам – восстановить философский взгляд на мыслителя и, конечно, – истину о его судьбе, обнародовать тщательно скрываемый факт его гибели; ей – факт этот не афишировать. Если можно понять самого Флоренского, писавшего в 1922 году свое апологетическое письмо «В политотдел», в котором проглядывала попытка убедить органы в том, «что он старался добросовестно делать на государственной службе свое дело» (в конце концов, мы тоже делали «свое дело» на государственной службе в ФЭ), – ведь он писал это перед лицом грозящей расправы, и она-таки наступила, – то как понять попытки стилизовать о. Павла в конформном, советском духе уже в новое, нерасстрельное, время? И вступать в борьбу с Энциклопедией, желавшей его от этой вынужденности очистить и воздать должное его человеческой трагедии? И борьба эта – с ожесточенными дебатами, дополнительными разысканиями и выкладками, с вовлечением в процесс в качестве арбитра философского патриарха А.Ф. Лосева, – затянувшаяся до предельных типографских сроков, окончилась на энциклопедическом этапе благосклонным письмом А.Ф. («его я свято берегу»), одобрявшим в конце концов эту статью. <…> Так, в общем достойно, завершилась эта недостойная эпопея. Хотя резонанс от нее, повторим, переживает десятилетия.

Но какие же авторы писали нам в энциклопедию? Не все же мы сами, действующие преимущественно по принципу пожарной команды. Авторская команда, которая набиралась нами, была по официальным стандартам никуда не годной. В редакции появился, впоследствии ставший народно любимым теоретиком кулинарии, Вильям Васильевич Похлебкин, уволенный из Института всеобщей истории (за оскорбление какого-то начальства), похожий на скандинавского шкипера, знаток североморского ареала, но пишущий «для себя» очерки по истории эмблематики и уже задумывающийся над секретами «чая», «пряностей» и «хорошей кухни». Как-то однажды он энергично вошел в редакцию с сумкой, набитой разными коробочками, и на вопрос, «не хотите ли чаю», ответил, что только что с редактирования своей книги «Чай». «Ну и что, там вы имели дело с литерами, а тут с живым напитком!». Оказалось, что редактирование происходило в Министерстве пищевой промышленности, за столом с большим самоваром. Заваривали разные сорта чая, принесенного автором, и таким образом апробировали правоту его утверждений в книге. В.В. вынул и открыл свои многочисленные коробочки с такими чайными образцами, которых вы никогда бы не вообразили; один из чаев представлял собой белые пушистые комочки из Китая, наподобие одуванчиков. Мы с трепетом окружили В.В., склонившись над его экзотическими экспонатами, как вдруг вблизи возник наш кабальеро с трубкой, Сережа Воробьев. В.В. вскрикнул, замахал руками, коробочки попадали, пушинки разлетелись по комнате… Оказывается, в присутствии чая нельзя курить, дым моментально впитывается в чайную субстанцию. Кстати, Похлебкин поделился огорчениями: редколлегия Минпищепрома зарубила первую фразу книги «Нет ничего более противоестественного, чем сочетание чая с сахаром». (Да… это вам не философская редакция, которая сама освобождала автора от привычного, а тем более от советского, штампа – что вызывало у этого автора после знакомства с нашей редактурой боязливый вопрос: а пропустят ли статью в таком, немарксистском, виде). В.В. был пригородником и ездил из своего Подольска (где время от времени незапиравшийся дом его с обширнейшей библиотекой подвергался набегам неразумных аборигенов), везя с собой очередную порцию норвежской, а впоследствии финляндской и шведской философии.

Привели к нам и Сергея Сергеевича Аверинцева, поначалу еще аспиранта (чьи статьи «Новый Завет», «Откровение», «Предопределение», «Теология» и многие-многие другие составили славу ФЭ). Появился в редакции и Виталий Аронович Рубин, китаевед, вроде бы человек благополучной судьбы, но не соответствующий ей по своему блестящему уму и перу. Одним приятелем был приведен математик Сергей Сергеевич Хоружий, вскоре порадовавший нас статьей «Ничто». Невзначай поднялась к нам из КЛЭ выпускница Библиотечного института, переквалифицировавшаяся к тому времени в ма-лопечатаемого литератора, Ирина Бенционовна Роднянская, которая так и осталась до конца соратницей нашего дела. Забегала в редакцию и Наталья Леонидовна Трауберг, внося еще одно измерение: в воздухе веяло Бонавентурой и Франциском Ассизским. Поговорив часа четыре с Сережей Воробьевым о Терезе Авильской (см. ее статью в V томе), она вдруг спохватывалась и с восклицанием «Томику английский!» (что значило – заниматься с сыном языком) исчезала до завтра.

Один из сотрудников старого редакционного состава, мыслящего и действующего «как положено», вскоре ушедший на повышение в Академию общественных наук при ЦК КПСС, как-то не без добродушной снисходительности заметил: «Что-то, я вижу, вы все каких-то чудиков собираете…».

Как же собиралась нами эта пестрая и ширящаяся со временем компания филологов, историков, искусствоведов, математиков, а иногда в виде исключения – и остепененных философов? Совершенно непонятным образом, путем слухов; она, можно сказать, соткалась из воздуха. Конечно, созывая по дорогам и весям, выманивая из нор и ниш, мы звали этих любомудров на пир, скромный по своим масштабам, ограниченный строго отпущенным количеством печатных знаков (букв), но зато не ограниченный в возможностях произносить на нем неказенные речи.

В 60–70-е годы в нашей культуре наряду с табелью о рангах, где перемешались недостойные с полудостойными, а также и с некоторыми достойными, существовала и катакомбная жизнь. И если кто-то из живущих не на свету, как, например, М.М. Бахтин, попадал в конце концов при жизни в число известных лиц, то это не было правилом. Так, о Дмитрии Николаевиче Ляликове прознали за границей скорее, чем дома, как об интересном специалисте по психоанализу (самоучка!). Между тем этот человек, не занимавший никакого официального места к тому времени, когда мы с ним познакомились, был действительно крупным ученым. Каким бы загадочным и интригующим ни являлся этот человек сам по себе, его «профессиональная пригодность» стала очевидной сразу, и ему, специализировавшемуся, как потом оказалось, по Колумбии кандидату географических наук, было назначено плыть Колумбом по неизведанным философским водам.

Д.Н. входил в редакцию как-то боком, глядя куда-то вдаль, на видневшееся через огромные окна небо, на крыши домов на той стороне Покровского бульвара и на верхушки древесных крон. В руках у него был старый, казалось вечный, кожаный портфель со столь же таинственным и неожиданным содержанием, как и носивший его владелец. Оттуда вытаскивались с обтрепанными краями блокноты и помятые листки, на которых были занесены последние сведения и факты, поразившие Д.Н., не знавшего в своих интересах пространственно-временных границ. Подчас, когда он узнавал что-то уж нестерпимо жгучее и неотложное, то при всем своем отвращении к телефону прибегал, бывало, и к нему. И тогда в двенадцатом часу ночи в коммунальной «вороньей слободке» у Никитских ворот, где я жила, мог раздаться пронзительный звонок, и далекий, заглушаемый шумом идущих через Тайнинку электричек голос Д.Н. взволнованно сообщал, а точнее, приподнято вопрошал: «Вы знаете, какие новости с крито-микенскими раскопками?!».

Из этого же портфеля, из которого ранним летом могли являться вдруг букетики ландышей, был вытащен впервые увиденный всеми нами сборник «Новый град» Г.П. Федотова. Из этого же тайника Д.Н. как-то достал истрепанную тетрадь, заполненную столбцами, и стал читать никому тогда (в годы торжества шестидесятников) не известное георгиеивановское:

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, Бога нет…

Читал он совершенно поразительно: с грозными ударениями и отчаянною четкостью ритма, читал, как читает поэт свое, а не декламатор чужое. Вслед за вызывающей чеканкой первого с тоской и недоумением почти проборматывалось второе, теперь всем известное:

Эмалевый крестик в петлице

И серой тужурки сукно…

Стиль работы Д.Н. с редакцией был такой. Обычно, когда сроки кончались, он приходил с еще не оконченным текстом, даже иногда с наброском, но ничего вам не вручал, а вместо этого без предисловий заводил разговор о каком-нибудь камне преткновения, который встречался на его авторском пути. Оказывались мы достойными собеседниками или нет, мы были нужны для дальнейшего расследования как люди хотя бы сочувствующие взятому курсу. И вообще, выходя из своего кабинетного затворничества, Д. Н. должен был встречать каких-то лиц, коллег, которым дело мысли было бы тоже важнее всего. Иногда отсутствие Д.Н. становилось катастрофическим. Конечно же, пропал, забыл, увлекся букинистическими раритетами! Приходилось выезжать на пленэр, в Тайнинку, Рабочая, 16. Как подходило название станции и как не подходило имя этой улицы для расположившейся на ней двухэтажной ляликовской дачи, таинственной, темно-бурой, покрытой патиной… Д.Н. оказывался дома, в кабинете. Он встречал вас так, будто вас только и ждал. Обнаруживалось, что сидел он именно за энциклопедическим «уроком», но что-то надо было еще дописать, дорешить. И если дело было летом, мы выходили в сад, устраивались с бумагами где-нибудь на чурбаках и включались в процесс взаимной маевки, словесной эстафеты, где каждый по очереди пытался как можно более обострить углы обсуждаемого предмета. Д.Н. умел чувствовать прелесть всякой «проблематизации»; не будучи метафизиком по своим главным интересам, он легко воодушевлялся поисками предельных причин. Он был редчайшим исключением среди эрудитов (особенно историков), для которых привычка к работе с разнообразием эмпирических фактов плохо совмещается с исканием первоистоков и первосущностей. Да, он мгновенно резонировал и – воспользуемся незаконными ассоциациями, возникающими в русском языке, – размышлял над резонами, так сказать, «по требованию». Чужая мысль зажигала в нем собственную, вызывая фейерверк. Когда его впоследствии устроили в ИНИОН (Институт научной информации Академии наук) то, не успев переступить его порога, сразу же погрузился в исследование американского психоисторика Роберта Лифтона «Смерть в жизни: пережившие Хиросиму», страшно увлекся и, закончив реферат, сообщил, что Лифтону «до гениальности не хватало совсем немножко… я добавил». И в этих словах не было никакого самомнения, ибо Д.Н., заинтересованный только в сути дела, даже не сознавал их возможной нескромности, он простодушно доложил о том, что сделал все, что мог. В этом служении предмету и заключен секрет его текстов, которые, не будучи образными и, так сказать, художественно изощренными, остаются всегда захватывающими. Он сосредоточивался на интеллектуальной сути и при этом обладал завидной твердостью руки.

Творческая отзывчивость на импульс со стороны приводила к тому, что Д.Н. эксплуатировал всякий, кто этого хотел, – при одном, правда, условии, что в качестве конечного продукта эксплуатации «фирма» должна была принять то, что производил он по собственному разумению, без расчетов особо повлиять на идейный тонус ляликовского текста, приспособить его к курсу официоза. Д.Н. никогда не искал «заказчиков» и «рынков сбыта» своей продукции, да и, по-видимому, не производил ее без толчка извне. Он представлял собой не частый теперь национальный тип «сокровенного человека», «лежачего камня», мечтательно углубленного в свое. Этим своим, помимо давно вошедшего в его жизнь (очевидно, по жизненным же причинам) психоанализа, часто было размышление над каким-нибудь высоким анекдотом истории. Д.Н. очень любил такие анекдоты как эстет и коллекционер. Но мне кажется, что дорожил он подобным анекдотом, потому что тот свидетельствовал не только о разнообразии, богатстве и причудливости исторического бытия, но и – о таящихся тут неординарных возможностях уклонения от детерминизма. Между прочим, он увлекался эзотерикой и был чуток к чудесам, однако его невозможно было провести на мякине намеренной многозначительности. Однажды, уже в ИНИОНовском нашем бытии, на Якиманке, кем-то вслух зачитывался текст одного автора, пропагандировавшего эзотерическую восточную мудрость и упивавшегося неизреченностью коана «Как звучит хлопок одной ладони?» Стоявший тут же Д.Н., немного подумав, со сдержанной насмешкой ответил: «Как пощечина».

Были и другие отдушины в броне детерминизма, кроме экзотики и гнозиса. Между прочим, подобралась компания: помимо Дмитрия Николаевича в нее входил Андрей Борисович Дмитриев (называемый в издательстве «Андреем Великим»), великий магистр словарных указателей, включая и пространный «Предметно-именной указатель» к нашему пятитомнику. Он старался выискать все возможные сочетания философских понятий, и когда ему говорили, что, к примеру, выражение «абсолютизация истины» не стоит вносить в указательный список как логически сомнительное, А.Б. отвечал свое обычное: «Иначе пропадет». Так верил он в силу указателей. Третьим в компании оказывался Дмитрий Павлович Муравьев, серьезный литературовед и безработный филолог, пострадавший за мужественную защиту Синявского и Даниеля и нашедший пристанище среди авторов КЛЭ. В общем, два Димы и Дмитриев, образовавших некое бродячее мужское братство, рыцарский орден книги; оно же – и кофейное братство, даже более – союз гурманов, дегустаторов португальских вин (в то время появились доподлинные «порт-вейны», а по Москве раскинулась сеть кофейно-винных закутков и рюмочных). Теперь никого из них уже не встретишь ни на Арбате, ни на Кузнецком… Ушел круг этих людей, уникальным образом соединявших в себе новую умудренность с застенчивым, но истовым служением культуре. <…>

Как-то было справедливо отмечено, что сам замысел ФЭ обязан своим рождением антисталинской «оттепели». И действительно, для старого состава редакции эпохальность задачи состояла в «очищении» советской философии от «сталинского догматизма». Для нас же – в очищении от всей этой философии и от ее философов.

Мы варили два супа в одной кастрюле.

В чем же был наш прорыв? Конечно же, борьба шла за мысли, взгляды, подходы, факты (репрессий, в частности), за титулы, в конце концов. В связи с князьями Трубецкими приходилось доказывать, что княжеского титула посмертно никого не может лишить даже Генсек. Увы, «Mein Kampf» разгорался по любому поводу и требовал слез, хитростей, противоправных действий. Когда вышел пятый том, Аверинцев и сказал мне фразу, которая вынесена в заглавие этих воспоминаний.

Однако концентрацией всей борьбы, ее апогеем была битва за слова и за обертоны слов. Специфика тогдашней ситуации состояла в том, что все подлежало оценке в терминах оруэлловского новояза: если сборник «Вехи» – то «контрреволюционный», если западное общество – то «буржуазное», если религия – то «опиум для народа»; все глаголы тоже были расписаны. Мы прорывали блокаду. Вместо «контрреволюционный» мы ставили «антиреволюционный» (поймет ли, о чем речь, человек новейшей формации?), вместо «буржуазное» – «позднебуржуазное». Мы написали «революционное возбуждение», где требовался «революционный подъем» (и только однажды, в статью «Степун», проникла, за моей спиной, новоязовская фраза: «С враждебных позиций рассматривая сов. строй…», за которую не перестает быть стыдно).

Дело наше было аутсайдерским. Так или иначе, последние тома ФЭ – это тот парадоксальный случай, когда, вопреки знаменитой формуле нашего экс-премьера В.С. Черномырдина, задумывая энциклопедию, хотели как всегда, а получилось как лучше.

На старой площади, в идеологическом отделе ЦК, не знали, то ли наградить пятитомник Ленинской премией, то ли взамен издать контрэнциклопедию, а эту изымать. Рассказывали, что особенный гнев вызван был принципиальнейшей и пространнейшей статьей А.С. Аверинцева «Христианство» и, почему-то, небольшим и не существенным для Большой идеологии моим «Счастьем». В последнем случае раздражала романтическая приватность: «А где же марксистское понимание счастья?» (вечный вопрос). В общем, не было бы несчастья, да «Счастье» помогло. А ведь и вправду, существуя в ФЭ, мы могли убедиться в том, что «вся-то наша жизнь есть борьба», а следовательно, и счастье (прямо по Марксу) в борьбе. В случае с вызывающим теологическим корпусом статей, по-видимому, подмогло фантастическое награждение их автора, молодого ученого, премией Ленинского комсомола в 1968 году (разумеется, не за участие в энциклопедии). В итоге санкций все же не последовало.

В народе выход последних томов был воспринят как знамение перемены курса в Кремле. В редакцию время от времени вбегал с вопросом человек из провинции, чтобы подтвердить свою догадку: правда ли, что в Центре уже отменили марксистскую философию? Голоса из свободного мира – и, что еще парадоксальней, из христианских, даже иезуитских, изданий – высказывали неколебимое убеждение в участии тут высшего Государственного промысла. Ему приписывались успехи и заслуги независимого философствования, а нам – роль исполнительных клерков. Еще огорчительней было встретить прямой укор от соотечественника, эмигрантского философа-публициста С. Левицкого. Приписав моей статье о Бердяеве (в БСЭ-III) «стереотипную», «идеологическую ругань», он тут же ломает голову над тем, «какие мотивы вызвали изменение тона» (значит, не все так «стереотипно»?!): попустимая ли это «дань послевоенному патриотизму» или это «следствие идеологической директивы?» («Новый журнал», Н.-Й., № 129, 1977, c. 225). Не пришло автору «Трагедии свободы», поклоннику Бердяева, в голову, что «добились мы освобожденья своею собственной рукой». В любимом «Вестнике РСХД», правда, уже в позднюю эпоху прорвавшихся плотин и нахлынувшего в журнал бурного потока сочинений из России (прямо по Розанову: миллионы лет томилась душа, так поди же, душенька, погуляй), один здешний литератор в № 136 за 1982 г. c какой-то обидой и недоброжелательностью отметил (по поводу статьи о Льве Шестове в V томе ФЭ) отсутствие привычного марксистского подхода. Но увидел он тут лишь «фантастичный» «курьез» и повод прочитать мне нотацию – как лицу из «советского официоза», рассуждающему в «тоне Фомы Аквината». (Вот так официоз!) Советскому диссиденту не хватило инакомыслия и фантазии, чтобы мыслить вне зависимости от официоза.

Для нас выход V тома был явлением праздничным, подарком судьбы, беспочвенным даром небес. Время было чужим – и мы ему посторонние. На дворе стояли поздние шестидесятые. Меж тем, к окончанию работы становилось все заметнее, что варилось в энциклопедии не два супа, а несколько супов в одной кастрюльке – многосекционной, но под общей крышкой. Пузырились теории структур и систем – зачастую на месте окрошки диамата, а марксистски окрашенная социология подогревалась в отсеке истмата. До поры до времени мы могли существовать, как в ГУЛАГе, где русский националист дружил с бендеровцем. Но крышка чуть приподнималась, и постепенно выяснялись не только расхождения позиций, но и противоречия и даже взаимоотрицания.

«Вот и сбылися мечты сумасшедшие»… Свобода, как чудо, явилась воочию, предстала de facto, а не только в мировоззрении. Что же дала свобода по сравнению с былой несвободой? «Классовые ценности» заменены «ценностями общечеловеческими» (ура!), мы можем беспрепятственно подбирать «пшеметники» к существительным, сказуемые – к подлежащим. Так пришло наше время?

Нет, свобода любит и поощряет тех, кто славословит ее одну, не очень интересуясь остальным.

Идут два праздника. На сцене, перед нами – племя молодое, с незнакомыми, невиданными еще ликами свободы. Над нами по-прежнему старые знакомцы, ревнители марксизма и классовых ценностей, хотя и в не прежней силе… и не в прежнем обличье; пережив нынешнюю революцию и не пережив ни одной ротации, большинство старых начальников и столоначальников возвышаются на тех же кафедрах и в тех же креслах. Если не продвинулись выше. А те, кто продвинулся совсем высоко, покинув все земные места, оставили их новому боевому авангарду.

Нет, на нашу улицу праздник все еще не пришел.

А может быть, и не должен прийти?

Спор – вопреки участникам?[28] (Негасимые разногласия)

Не так давно в печати выражалось недоумение: почему, дескать, молчит «вермонтский изгнанник», когда «взбаламученная Россия» ждет от него вмешательства в нынешнюю неразбериху? И почему он наложил временное вето даже на перепечатку здесь своей публицистики? Мы не уполномочены отвечать за того, кому адресованы эти вопросы, но думаем, что нетрудно догадаться о причинах такого, совсем не «демонстративного» самоограничения со стороны писателя. Ему гражданский мир в родной стране дороже самовыражения – до сих пор он не давал повода думать о себе по-другому. Именно потому, что Россия «взбаламученная», каждое слово, сказанное им в минувшую политическую эпоху применительно к тогдашним конкретным обстоятельствам и поступкам конкретных лиц, может быть невзначай подхвачено мутным потоком и послужить не миру, а раздору.

Солженицын-полемист и прежде учитывал «исключительную накаленность чувств» в общественной среде; тем более учитывает он ее теперь.

Но, оказывается, можно заставить заговорить и того, кто не собирался этого делать; правда, косвенно переданное слово прозвучит искаженно.

В февральской книжке «Знамени» опубликованы «Уроки А.Д. Сахарова» –несколько принадлежащих ему документов, связанных с его судьбой и общественной позицией. Центральное место в этих «Уроках» отведено тексту «О письме Александра Солженицына “Вождям Советского Союза”». Настолько, по замыслу редакции, центральное, что в подборке даже нарушен хронологический порядок сахаровских высказываний и мысли 1974 г. опережают мысли 1972-го. Публикуя отклик на не получившее у нас огласки выступление, редакция журнала заверяет в своей готовности «напечатать само письмо Александра Исаевича Солженицына, чтобы читатели могли сопоставить точки зрения двух выдающихся мыслителей нашего времени», готовности, однако, не реализуемой из-за вышеупомянутого «вето». Но корректная отговорка не снимает с журнального предприятия некоторого налета неблагообразия: можно было бы и не изолировать читателя полностью от солженицынского первоисточника, не понуждая судить о нем по полемическому пересказу, вдобавок из уст человека, навеки умолкнувшего и потому сегодня безгласного в отношении давних своих слов. Ведь теперь всякий, кто склонится принять тезисы Сахарова, тем самым поневоле присоединится к памятной формуле: «Я Солженицына не читал, но с ним категорически не согласен».

Солженицынскую публицистику печатать без разрешения автора нельзя. Но ее можно цитировать, чем чрезвычайно энергично пользуются все течения нашей общественности. В подборке «Уроков» вполне обоснованно отводится достаточная журнальная площадь ценным комментариям академика В.Л. Гинзбурга к драматическому документу, открывающему всю публикацию. Неужели не хватило хотя бы такого же места, чтобы прокоментировать те или иные возражения Сахарова выдержками из самого Солженицына, позволяющими понять, к чему эти возражения относятся и как откликнулся на них писатель?

Прежде всего, из изложения Сахарова читатель вряд ли уяснит, насколько рассчитано «Письмо вождям» на восприятие его адресатов («Сам адрес “Письма” не допускал достаточно глубокого обоснования моих предложений», «В зависимости от моего адресата я должен был снизить аргументацию всю», – замечал впоследствии Солженицын). По сравнению с другими программными выступлениями писателя в «Письме» акцентировано именно то, что может если не тронуть сердца, то хотя бы затронуть инстинкты «вождей», – предполагаемую в них память о национальном происхождении и их чувство самосохранения. Отсюда на первый план выдвинуты экологическая опасность, китайская угроза и, конечно, российское разоренье. Именно подчеркивание этих тем вызвало коррективы Сахарова без учета с его стороны специфики документа. Если Сахаров в те же времена обращался к тем же адресатам, предполагая в них некоторую долю социалистического «идеализма», то Солженицын адресуется к «крайним реалистам» (его слова), пользуясь единственным каналом связи, который в отличие от связей идейных, быть может, еще не вполне перекрыт, – общностью по природному факту рождения.

Без комментария читатель вряд ли объективно разберется и в главнейших пунктах спора. Он останется при мысли, что Солженицыну, стороннику «авторитарности», чужд избранный Сахаровым «единственный благоприятный для любой страны демократический путь развития». Здесь не худо было бы сообщить разъяснение Солженицына, который по этому поводу огорчается, что ему «приписано вместо сомнений о внезапном введении демократии в сегодняшнем СССР полное отвращение к демократии вообще». И далее аргументирует свой взгляд, ссылаясь на мнение участника сборника «Из-под глыб» М. Агурского, предупреждавшего в 1974 г. «о величайшей опасности межнациональных войн, которые затопят кровью рождение у нас демократии, если оно произойдет в отсутствие сильной власти». Короче, в «авторитаризме» писатель видит мост для мирного перехода от тоталитаризма к демократии – точка зрения, и сегодня серьезно обсуждаемая (притом – под негодующие возгласы именно «правых популистов»: см. хотя бы почту «Нашего современника», № 2, 1990).

Комментарии тем более этически необходимы, что всякий, получив возможность сопоставить с сахаровским текстом подлинные высказывания Солженицына, вероятно, по поводу многих упреков «Письму вождям» воскликнет вместе с его раскритикованным автором: «ничего подобного там нет»! «Изоляционизм»? Да нет же, отказ от агрессии, национальное самоограничение, «выбор вглубь, а не вширь», чтобы, как пишет в другом месте Солженицын, перестать «пригребать державною рукой соседей, желающих жить вольно и сами по себе», чтобы, как сдержанно объясняет он то же самое «вождям», отбросить «чуждые мировые фантастические задачи», идеологизированную тактику. «Общины добровольцев-энтузиастов… патриотов, воодушевленных национальной и религиозной идеями», получающих от государства все преимущества в первопроходческой хозяйственной деятельности? Хорош этот план или плох, но в «Письме вождям» его попросту нет; да и странно было бы видеть в Солженицыне, ценителе Столыпинской реформы, идеолога общинного землепользования. «Мечта Солженицына… оботись простейшей техникой, почти что ручным трудом», безусловная вражда к научно-техническому прогрессу? А у Солженицына, который, оказывается, верит в «динамичность» и «изобретательность» западной цивилизации, находим, напротив, угаданную им самую передовую по нынешним понятиям «экономику негигантизма, с дробной, хотя и высокой технологией», которая впрямь уже обещает на Западе выход из тупика индустриализма, а нам, по Солженицыну, открывает перспективу «инженерно украсить» осваиваемый русский Северо-Восток. Исключение страны из мировой торговли? Нет, желание видеть свою родину не в числе слаборазвитых экспортеров, вывозящих исключительно природное сырье: «У нас было бы много других хороших товаров для расплаты, если бы наша промышленность тоже не была бы построена главным образом на… идеологии». Сейчас, когда стало очевидно, что распродажа недр народ не богатила и даже нефтедоллары нам, в отличие от любого эмирата, не пошли впрок, предупреждение Солженицына о том, что не всякая «мировая торговля» благодетельна, было бы уместным примечанием к тезисам Сахарова.

Но, главное, читатель ничего не поймет в этой дискуссии 15-летней давности и в ее нынешнем разрешении, если не узнает, какой момент спора сам Солженицын считал центральным. Это – роль Идеологии, которую, по мнению Сахарова, его оппонент преувеличил и которую, по Солженицыну, преувеличить невозможно. Если бы тогда Андрей Дмитриевич согласился с автором «Письма вождям» в этом пункте, он вряд ли стал бы так настаивать на «националистической и изоляционистской направленности мыслей Солженицына» и не противопоставил бы им с такой энергией свое заявление: «Я глубоко убежден, в отличие от Солженицына, что нет ни одной важной ключевой проблемы, которая имеет решение в национальном масштабе…» (а не исключительно в мировом). Но ведь упираясь в Идеологию, утвердившуюся на нашей земле, писатель думал не только о «стране», но, может быть, прежде всего о «мире»: если «вожди» Идеологии откажутся, «весь мир от этого – только выиграет» (из «Письма вождям»). И позднее: «Вся орбита земной жизни изменится, когда произойдут изменения в советском режиме. Это сейчас – узел всей человеческой истории».

События наших дней утвердили уверенность Солженицына в том, что ключ к мировым судьбам спрятан в пределах одной отдельно взятой страны. Он взывал к властям: отдайте вашим соперникам идеологическое лидерство в коммунистическом мире, «пусть китайские вожди погордятся этим короткое время». И вот лидерство отдали как будто, отдали – и не «гордятся» ли нынче им китайские вожди на площади Небесного Спокойствия, между тем как вся Европа заодно с нами вздохнула с облегчением? Рекомендация оправдала себя. И Андрей Дмитриевич напоследок посвятил силы осуществлению именно такой перемены, борясь на депутатской трибуне против идеологической партийной монополии, за передачу власти Советам и за открытое соревнование идей (предложено еще в «Письме вождям»); в итоге он сблизился с Солженицыным и в этом главном пункте их взаимопреткновения, на практике убедившись отнюдь не в ритуальном, а в реальном значении самой идеологизированной статьи нашей Конституции – «шестой» – и выступив за ее упразднение тогда, когда это встречалось в штыки.

В связи с этим –последнее сожаление по поводу знаменской публикации. Разве можно вырывать ничем не поясненный эпизод из контекста долговременных, развивающихся отношений между двумя исключительными людьми? В 1973 г. Солженицын опубликовал свой отклик[29] на сахаровские «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968), досланный в виде частного письма автору трактата еще в 1969 г., непосредственно после его выхода. Примечательно, однако, что четыре года спустя полемика эта адресуется уже не Сахарову, который «далеко ушел в своих воззрениях, в практических предложениях», а обращена к «массивному слою образованного общества», каковой «еще коснеет» в старых мыслях. А год спустя, отвечая на ту самую критику, что представлена сегодня в «Знамени», Солженицын радуется возрастающему приближению оппонента к его позициям и говорит: «Я хочу надеяться, что еще через 6 лет область нашего совпадения удвоится». В 1975 г. полемика между ними знаменательно прекратилась[30], и лишь искусственно возбужденное эхо все раздается в прежних «массивных слоях», буксуя «на тех мыслях, которые Сахаров прошел, миновал».

Надо ли говорить, что исчерпалась полемика, но не иссякло взаимное заступничество перед гонителями, взаимное понимание нравственного порыва другой стороны? Если Сахаров называет Солженицына «гигантом борьбы за человеческое достоинство» (и об этом теперь знают читатели «Знамени»), то Солженицына волнует «глубокое нравственное переживание», движущее Сахаровым и не вмещающееся в «расхожий язык», в «расхожие наши понятия»; он пишет о трагическом сердце Сахарова. А когда (как раз в разгар их полемики) решался вопрос о присуждении Сахарову Нобелевской премии мира и Жорес Медведев сеял сомнения относительно этой выдвинутой писателем кандидатуры (не примешалось ли, мол, к сахаровской деятельности «разжигание войны»?), Солженицын вскипел против попытки «опорочить нашего национального героя». И сегодня общественным мнением страны уже начинает осознаваться нераздельность «двух национальных фигур огромного нравственного масштаба и примера, способных объединить русскую, и не только русскую, интеллигенцию» («ЛГ», 21 февраля 1990). Их общее стояние на передовой значительней преодолеваемых и преодоленных разногласий!

Неужели разногласия эти потребовалось воскресить для того, чтобы они работали на некое новое размежевание? Ныне, читаем мы, «распадение культуры надвое сохраняется, но демаркационная линия проходит совсем не там, где раньше» («Знамя», № 1, 1990, с. 209), не между официозом и оппозицией, а между русскими «самобытниками»-фундаменталистами и остальным цивилизованным человечеством, идущим единым демократическим путем. В списки первого лагеря, где собраны весьма разномастные персонажи, от Константина Леонтьева в качестве предтечи до Нины Андреевой в качестве завершительного звена (вера в Бога и вера в Сталина здесь расценивается как единосущная вера в разных, но равно фундаментальных «отцов»), – в эти списки Солженицын пока еще не внесен. Хотя вопрос о том, «аятолла» он или «не аятолла», уже наклевывается («Знамя», № 1, 1990, с. 207). Но месяц спустя публикацией одного из «уроков Сахарова» нас подталкивают к мысли, что место Солженицына не среди демократов, а скорей среди «отечественных хомейнистов», что с Сахаровым они находятся по разные стороны новопроведенной «демаркационной линии». Раз «самобытник» (то есть желает для своей родины столь же «особого пути», каким идут, например, Англия, или Япония, или любая свободная страна, не потерявшая лица), значит, тоталитарий!

Мы же хотим восстановить прежнюю человеческую логику: кто за свободу и кто за истину, как Сахаров и Солженицын, находятся вместе, а те, кто эти вещи противопоставляет, рискуют оказаться по другую сторону черты.

P.S. Уже за чтением гранок этой заметки мы, подписчицы «Знамени», получили свежие мартовские книжки журнала и обнаружили там отличную статью молодого саратовского критика об «Архипелаге ГУЛАГ». В ней, в частности, говорится о «триединстве правды – свободы – веры» в солженицынском творении; о том, что «в наших литературных спорах» следовало бы не упускать шанс, «воспользоваться тем объединяющим началом правды, которое несет в себе слово Солженицына», о том, наконец, что «самого Солженицына бесполезно “располагать” в “левоправой” (“прогрессистской – фундаменталистской”, “западнической – почвеннической” и т.д.) системе мировоззренческих координат».

Что ж, мы искренне рады, что «Знамя» дает на своих страницах место суждениям и настроениям, столь близким к нашим, побудившим обратиться в «ЛГ» с настоящей репликой. (А мы-то, грешным делом, опасались, что призывы немедленно выбрать один из предложенных в январском номере журнала «стульев» и не рассиживаться «между» будут звучать отсюда все настойчивее.) Но все-таки огорчение, связанное с характером публикации «уроков», не развеялось…

P.S.2. Вскоре в той же «Литературной газете» в ответ на наши соображения раздался раздражительный окрик Е.Г. Боннэр «Не занимайтесь мифотворчеством!», в котором надо было бы заменить одну букву: «ф» на «р».

В строю и вне строя[31]

К 90-летию Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР и 40-летию Института научной информации по общественным наукам РАН

Но боюсь: среди сражений

Ты утратишь навсегда

Скромность робкую движений,

Прелесть неги и стыда!

А.С. Пушкин

Благословенный ИНИОН, «Первый в мире, второй в Союзе» (как острили в советское время) гуманитарный институт, приют униженных и оскорбленных, гонимых и неприкаянных (подчас претенциозных творцов) из поколения дворников и сторожей, но и нашедших малозаметные ниши в истеблишменте юношей бледных со взором горящим, жадных до идейно-политических вестей из-за бугра, и просто – для отсидевших сроки. Задуманный как флагман зарубежной информации для высших инстанций и пропаганды передовой идеологии для рядовых научных и учебных кругов, он, Институт научной информации по общественным наукам АН СССР, представлял собой издательский симбиоз, выпускающий для узкого читательского круга, «Для служебного пользования», политико-философские заблуждения врагов, и на широкие просторы – «краснознаменные сборники», так именовалась у нас информация для второго, учебного эшелона читателей.

Между тем, жизнь тут била ключом, палуба флагманского корабля (как место встречи работодателей, то есть штатных сотрудников реферативных отделов, и работающих по трудовому договору референтов, а также их встречи между собой и с читателями) являла собой живое, бурлящее пространство, где шла стихийная, нерегламентированная жизнь; где на каждом шагу встречались группы разгоряченных диспутантов, захваченных каким-то крайне насущным и безотлагательным предметом: под большой парадной лестницей, около книжного прилавка, у каталогов или в холле и прямо посреди коридоров, – в общем, там, где люди заставали друг друга. Быть может, после курилки Ленинской библиотеки, это был второй (а то и первый?) дискуссионный клуб.

А как же протекала под этими сводами деловая жизнь? Начнем с показательного для ее уяснения начала. Дело было в Отделе научного коммунизма… Да простят мне читатели этого текста: я буду говорить о себе (не совсем о себе, а, в конечном счете, совсем не о себе) не только потому, что, как признавался герой «Записок из подполья», «порядочный человек» с наибольшим удовольствием говорит о себе, но и по совершенно банальной причине – потому, что происходящее вблизи и при твоем участии помнится более ярко и выпукло, чем общезначимое, но отдаленное. Итак, дело было в Отделе научного коммунизма, который одним своим названием, казалось бы, служил охранной грамотой в глазах начальства. Совсем недавно получил он это гордое имя, будучи раньше безликим «Реферативным отделом», куда я пришла с заранее согласованным с тогдашней дирекцией проектом «Достоевский за рубежом» (в связи с юбилеем писателя): издавать рефераты (и переводы) знаменитых работ о нем – Р. Джексона, М. Бубера, А. Камю, Р. Веллека, Э. Васиолека, Вяч. Иванова и др., – не публиковавшихся на русском языке. Сборник был подготовлен и двинулся в путь, но… внезапно был остановлен на первой же станции: обсуждения в Отделе. А обсуждение проходило так. Вслед за первым взявшим слово и заявившим, что сборник скучен, что нет единой концепции, что «под нашим грифом такое не выходит», началась цепная реакция в том же духе, а именно – в духе «превращенной формы» объяснений, когда для камуфляжа подлинной (идеологической) мотивировки используется другая (мнимонаучная). Но «политика» все же прорывалась: «заказчик будет недоволен». И хотя мнения присутствующих разделились, завотделом поблагодарил чутких и ответственных, проявивших бдительность коллег, выступивших под девизом «надо беречь Отдел», а нам с И.Б. Роднянской (она в это время тоже была научным референтом ИНИОНа[32]) он предложил подумать над переформатированием содержания выпуска. После долгого согласования с руководством было решено предпослать сомнительной зарубежной когорте бесспорный продукт, который служил бы паровозом для малоподвижного состава, – иначе говоря, подготовить выпуск «Достоевский в социалистических странах» с предисловием («крепким врезом») какого-либо политически надежного знатока русского писателя. Задание было выполнено. Однако в конечном итоге паровоз двинулся один, без состава, чьи пассажиры так и остались невъездными – до тех пор, пока позднее они не вышли в широкой или специальной российской печати. Но, увы, уже не к нашей (институтской) вящей славе.

Это был печальный и настораживающий опыт. Легкой судьбы и дальше не выпадало ни одному не «краснознаменному» изданию. А ведь речь шла о якобы неподцензурных изданиях «Для служебного пользования», рассылаемых проверенным лицам по спискам, то есть об особой сфере, куда не нужно заглядывать Главлиту (то есть цензуре).

Каждый такой сборник или обзор должен был пройти очистительную процедуру: огонь марксистской критики, воду недружественных отзывов, медные трубы отрицательных вердиктов. Требовалась выработка более замысловатой стратегии, готовность к использованию чрезвычайных мер, в числе коих наиболее приемлемой оказывалась добыча внешнего отзыва или даже ходатайства, а в случае необходимости – и организация научно-общественных обсуждений с подобранными гостями. И здесь специфика была в том, что надо было найти таких защитников и заступников, которые были бы авторитетными функционерами и одновременно симпатизантами нашего (по самому их статусу не близкого им) дела – казус contradictio in adjecto, противоречия в терминах. Сочинялись формулировки, обосновывающие в письменной и устной – на личных приемах в высоких кабинетах – форме непомерную важность и несравненную злободневность затеянного нами предприятия.

Догадка прибегнуть к подобной методе родилась после окончательного решения вопроса о судьбе Достоевского в ИНИОНе (поскольку, несмотря на фиаско, мы не унимались). Первым адресатом был выбран сам директор ИМЛИ Б.Л. Сучков, вторым – сам редактор Полного собрания сочинений писателя в 30 томах, верховный главнокомандующий армии отечественных достоевистов, ленинградец Г.М. Фридлендер. В подмосковном санатории он принял инионовского ходока «с рукóписью в руках», где говорилось, в частности:

«Глубокоуважаемый Георгий Михайлович!

…В течение нескольких лет мы занимались подготовкой серии реферативных сборников под условным названием “Достоевский за рубежом”; первый и пока единственный из этих выпусков “Исследования творчества Ф.М. Достоевского в социалистических странах” – был издан в прошлом году, послан Вам и, надеемся, благополучно дошел. Остальные работы сгруппированы по следующим темам» (они перечисляются). <…> Эта серия, как и большинство изданий нашего института, предназначена для специального пользования (т.е. рассылается по особым спискам). Состав сборников был апробирован Б.Л. Сучковым, который их завизировал, поставив гриф ИМЛИ; но с кончиной Бориса Леонтьевича мы потеряли энтузиаста-покровителя и профессионально заинтересованное лицо; в результате, это издание застопорились.

Может быть, у Вас возникнет интерес к находящемуся в нашем распоряжении материалу (не менее 30 авторских листов), прошедшему все стадии подготовки к печати, но пока лежащему втуне. Здесь были бы возможны два варианта: издание вспомогательного типа в рамках Вашего начинания и на базе Вашего института (совместно с нашим) – или, при Вашей поддержке и ходатайстве, что могло бы вдохновить наше руководство, далекое от этих тем, – издание под грифами двух институтов – ИМЛИ и ИНИОН, причем на типографской базе последнего.

Прилагаем оглавления намечающихся выпусков. Если наши чаяния вызовут у Вас отклик, то в любое удобное для Вас время мы рады были бы встретиться с Вами, имея при себе тексты рефератов и переводов. 20.01.77 г.».

Далее шли наши адрес и телефоны. И – тщетные ожидания.

Однако другого пути не было. «И, как гусей торопливых станицы, / Летели исписанные страницы» обращений, воззваний, призывов (часто вручаемых лично). И этот хлопотный метод в конечном итоге себя оправдывал, являя победу над детерминизмом системы.

Вот, к примеру, фрагмент из нашей переписки с внешними и внутренними инстанциями по поводу лишь нескольких тематических сборников.

«В Советский оргкомитет по подготовке ХVII Всемирного философского конгресса, директору Института философии В.В. Мшвениерадзе», к которому я обращалась с основательно фундированным призывом вступиться перед нашим институтским начальством за гонимый сборник из серии «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.» Представьте себе, у сановного философа нашлось, что весьма нетривиально, достаточно воодушевления (вечная ему благодарность!), чтобы обратиться к директору ИНИОН В.А. Виноградову с убедительным ходатайством, оканчивающимся внушительным резюме: «…Сборник переводов “Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ века” (вып.1), служащий неотложным задачам компетентной критики, положительно оценен научной общественностью. Теперь мы ожидаем выхода в свет второго сборника, который представляет сегодняшнюю социально-эстетическую панораму и посвящен влиятельным в интеллектуальных кругах Запада концепциям искусства, выросшим на католической почве: от “ортодоксального неотомизма” (Ж. Маритен, Г.К. Честертон) до авангардизма (Ортега-и-Гасет) и левого критицизма (Г. Бёлль). Насущность этой работы подчеркивается и близящимся VIII Всемирным эстетическим конгрессом (август 1980 г.), в порядке подготовки к которому выполнение этих переводов было бы чрезвычайно желательно». (Подпись: В.В. Мшвениерадзе).

Это обращение было большим подспорьем в деле продвижения выпуска. И – по протоптанной дорожке заодно о другом застрявшем сборнике: «В Советский оргкомитет по подготовке ХVII Всемирного философского конгресса, директору Института философии В.В. Мшвениерадзе» – ходатайство о забракованном в Институте сборнике «Образ человека ХХ века», содержавшем эссе К.С. Льюиса и Г.П. Федотова, исследования о «новом типе мыслителя», о «воспитании» посредством идеологической речи» и т.п. Были признаны неподходящими и содержание его, и заглавие. (Под наименованием, которое было названо «туманным», ныне беспрепятственно выходят общеинститутские сборники.) Более того, тогдашний завотделом философских наук Института в своем отзыве, адресованном на имя нашего куратора, заместителя директора по гуманитарной части Марлена Павловича Гапочки, среди прочих претензий предлагал: «Снять или отредактировать более тщательно материал Федотова Г.П. “Ecce homo”, где содержатся антисоветские высказывания (см., например, стр. 57, 60, 63)».

В ответном письме на мое воззвание В.В. Мшвениерадзе писал Гапочке: «В соответствии с Планом мероприятий по подготовке ХVIII ВФК в Вашем Институте подготовлен сборник “ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА ХХ ВЕКА”, Отв. ред. Гальцева Р.А. Оргкомитет знаком с содержанием сборника и считает его необходимым для работы членов советской делегации, участвующей в Конгрессе. В связи с этим Оргкомитет просит Вас ускорить выпуск вышеназванного сборника и выделить часть его тиража (150 экз.) для нужд подготовки к Конгрессу <…>. Мы будем весьма благодарны, – если данному труду будут предоставлены условия наибольшего благоприятствования, иначе говоря, быстрейшего выхода в свет. И второе, чтобы часть тиража сборника (хотя бы около 100 экз.) была резервирована за Оргкомитетом». Колымага выехала-таки из непролазной колеи. Но за ней следовали еще целые обозы… И потому депеши продолжали лететь.

Председателю Отделения литературы и русского языка АН СССР академику Е.П. Челышеву (1979–1980 годы) и заведующему Отделом философии ИНИОНа И. Ракитову (1976 год) с просьбой о поддержке начинаний, зловредная суть которых заключалась в замене реферативного жанра переводческим. (Этот пункт был одним из ключевых в разногласиях с М.П. Гапочкой.)

Заместителю Председателя РИСО АН СССР А. Л. Яншину. После подробного обоснования всей насущности и актуальности нашей серии («Судьбы искусства…», вып. 2) в свете опять же близящегося Международного, но уже эстетического конгресса (август 1980 года) в заключение говорилось: «Эта недавно завершенная работа нуждается в Вашем одобрении и поддержке, как и вообще вся наша переводческая инициатива, поскольку вопрос о целесообразности такого информационного жанра, как перевод (а не только реферат), все еще остается для нашего Ученого совета дискуссионным». Была ли поддержана эта просьба, я уже не помню.

Директору Института философии АН СССР Б.С. Украинцеву, который в ответ на наше обращение апеллировал к Председателю Отделения философии и права АН СССР академику-секретарю А.Г. Егорову по поводу все тех же выпусков «Судьбы искусства…» с просьбой (поддержанной также нашим директором В.А. Винградовым) включить в план и «утвердить издание сборников рефератов и аналитических обзоров работ, отражающих основные линии развития и кризисных явлений западной эстетики. <…> Соответствующий Проект постановления прилагается».

В Ученый Совет Института философии АН СССР В.М. Межуеву (1975 год) за поддержкой одного из первых наших застрявших изданий: «Современные концепции культурного кризиса на Западе» (работы Д. Белла, Х.Г. Кокса, Ж.М. Доменака, Л. Уайта, П. Тиллиха, Р. Гвардини, М. Хайдеггера). «Подготовленный Отделом научного коммунизма сборник, – убеждает администрацию ИНИОН в ответном письме член Ученого Совета Межуев, – представляет несомненный теоретически-информативный интерес для всех специалистов, работающих в области теории культуры и критики идеологии. Сборник восполняет существующий в настоящее время пробел в советской философской литературе <…> Безусловно, существует настоятельная необходимость издания такого сборника, а также продолжения информационной работы в данном направлении».

ВНИИ системных исследований АН СССР и ГКНТ Ш.А. Гумерову в защиту того же тонущего сборника переводов («Судьбы искусства …», вып. 2). «Особенно удобным для философа-теоретика, работающего в области культуры и духовного производства, – говорилось в ответном послании, – представляется принятый в последнем из сборников серии жанр комментированного перевода с проблемной вступительной статьей. Было бы весьма желательным, чтобы Ваша деятельность в этом направлении продолжалась, восполняя немалые лакуны» и т.д.

Члену редколлегии «Нового мира», заведующему отделом критики В.М. Литвинову (1979 год). Откликаясь на наш призыв о поддержке все того же 2-го сборника «Судьбы искусства…» (который был послан в редакцию журнала «на отзыв»), адресат направляет на имя Директора ИНИОН В.А. Виноградова (копия: Отделу научного коммунизма) красноречивое ходатайство с заверениями о ценности этой работы, «отличающейся высокими достоинствами как со стороны научной, так и со стороны стилистической подготовки текстов <…>, трудов, пользующихся мировой известностью и совершенно необходимых для расширения идейного и интеллектуального горизонта литературного критика и исследователя литературы».

Директору Института философии Грузии академику Грузинской АН Н.З. Бакурадзе (письмо второе, вослед уже оказанной однажды помощи; 1985 год). Речь теперь идет о другом забуксовавшем сборнике: «Глубокоуважаемый Николай Зурабович! <….> Спасибо за покровительство! Но я, подобно старухе из “Сказки о золотой рыбке”, обращаюсь к Вам с просьбой (которую прошу оставить в силе только при отсутствии каких-либо внешних или внутренних напряжений). Регулярно каждый подготовленный мной сборник, на этапе проплывания “меж крутых берегов”, переживает навигационные препятствия, когда ему требуются мощные буксиры. Вот и сейчас, в случае с материалами по русской мысли (этот элемент у нас, как известно, в самом большом загоне), наступил такой этап, из которого могли бы вывести сборник письма-запросы из ведущих философских учреждений страны. Так вот, не смогли ли бы Вы написать такое письмо и послать его на имя заместителя директора ИНИОН АН СССР М.П. Гапочки (копия: Отдел научного коммунизма Я.М. Бергеру), в котором выражалась бы целесообразность дельнейшего выпуска сборников по культурологии».

И директор Грузинского института философии отвечал по нужному адресу: «На протяжении последних лет наш Институт является постоянным потребителем научно-информационной продукции, издаваемой ИНИОН: серий “Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.”, “Неоконсерватизм в странах Запада”, “Работы М. Хайдеггера по культурологии” и мн. др. < …> Недавно нам стало известно, что в рамках Вашего Института в числе прочих интересующих нас материалов по проблемам философии культуры, разрабатываются темы, связанные с критическим анализом общественно-религиозной утопии первых десятилетий ХХ в. (П.А. Флоренского, Н.А. Бердяева и других русских мыслителей). В связи с нуждами нашей плановой научной работы обращаемся к Вам с просьбой подготовить и для нас обзоры по указанной тематике».

Ученому секретарю Всесоюзного научно-исследовательского Института искусствознания В. Ряполовой, откликнувшейся на обращение развернутым ходатайством в Отдел научного коммунизма: «Как и ряд сотрудников нашего Института, я недавно ознакомилась со сборниками “Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.”, подготовленными в вашем Отделе. Представляется, что это очень нужная и серьезная работа, имеющая большую ценность для ученых-гуманитариев. < …> И выбор текстов, и переводы их, и сопроводительные статьи и комментарии свидетельствуют о высоком академическом уровне издания. Хотелось бы надеяться, что в дальнейшем читатель получит возможность познакомиться с новыми сборниками этого типа». И т.п.

Заведующему Сектором эстетики Института философии АН СССР проф. М.Ф. Овсянникову по поводу опять же многострадальной серии «Судьбы искусства…». В своем «Отзыве – рецензии» он, обращаясь к дирекции нашего Института, в частности, писал: «Вот уже несколько десятков лет наша философская общественность оперирует в связи с эстетическими проблемами именами О. Шпенглера, М. Вебера, М. Хайдеггера, Х. Ортеги-и-Гасета, К.-Г. Юнга и др. До сих пор знакомство с их эстетическим наследием, не изложенным на русском языке, остается делом крайне затруднительным, что в свою очередь осложняет задачи компетентной критики. А тем не менее эти имена остаются вехами на пути современной западной мысли. <…> Несомненна необходимость издания задуманной серии, а также продолжение информационной работы в данном направлении». Позднее, 15 июля 1980 года М.Ф. Овсяников обращался по поводу особо заторможенного 2-го выпуска «Судьбы искусства…» к В.А. Виноградову от имени Научного Совета по проблемам эстетики при Президиуме АН СССР со словами о неотложной необходимости его (и подобных ему дальнейших изданий) в связи с грядущим IХ Международным эстетическим конгрессом.

Вице-президенту АН СССР П.Н. Федосееву. И так далее…

Надо не забыть и о непростой в прошлом судьбе журнального издания «Эон. Альманах старой и новой культуры», один из выпусков которого «Ирвинг Кристол. На перекрестке тысячелетий» еще ждет своего выхода[33]. И – о свирепствах на стадии библиографического контроля…

В общем, поднимался целый вихрь перекрестных потоков теперь уже между высокими внешними и внутренними инстанциями, когда в дело включались «мобилизованные» академики. Директор Института философии Б.С. Украинцев был доведен до того, что в одном из писем академику-секретарю АН СССР А.Г. Егорову прямо указывал: «Обязать Отдел научных публикаций ИНИОН опубликовать сборники Отдела научного коммунизма (1, 2, 3-ий выпуски “Судьбы искусства…”, 40 а. л.) в сроки, минимально предусмотренные техническими возможностями Издательского отдела и установить тираж в размере 2 000 экз.».

Но высшего накала достигали конфликты, которые развертывались на ближних рубежах, без апелляции вовне и, как правило, не оставляли после себя письменных документов (а только эпизодические зарубки в памяти). Бывало, собеседования в кабинете начальства занимали целый день. В первой его половине шел разбор концепции, в которой не нашел себе место марксистский подход, но чаще дискуссия шла вокруг отдельных словосочетаний (типа: почему «революционное возбуждение», а не «революционный подъем»?) и отдельных слов («Почему Вы, Регина, – как часто именовал меня Марлен Павлович, – вместо нормального слова “буржуазный” употребляете какое-то неестественное – “позднебуржуазный”?). Да, борьба всегда шла за слова (как и в «Философской энциклопедии»). Мой цензор уезжал в идеологический Отдел на Старую площадь. А я, получив указания, оставалась под дверью, стараясь придумать свой, менее травматический вариант переделки.

Со Старой площадью была связана уникальная судьба еще одного нашего издания, явившего казус полного «отчуждения» труда (не предполагаемого даже Марксом). Речь идет о сборнике «Новые философы», сенсационной семерки правых, которая нежданно-негаданно, на фоне все новых и «новых левых», возникла во Франции в конце 70-х (подобно «великолепной семерке» «Вех» – в России начала века). Своим рождением она прежде всего обязана переведенному на Западе «Архипелагу ГУЛАГ». Собрание рефератов этих «детей Солженицына»: А. Глюксмана, Б.-А. Леви, М. Клавеля и др. было издано у нас в Институте в начале 80-х в количестве 6-ти экземпляров и обсуждено в Идеологическом отделе ЦК, пожелавшего познакомиться с новыми идейными врагами и дать этим клеветникам достойный отпор. Но не увидено ни одним глазом редактора-составителя.

Помнится, выход для безнадежно увязшего обзора «Раскол в консерваторах (Ф.М. Достоевский, Вл. Соловьев, И.С. Аксаков, К.Н. Леонтьев, К.П. Победоносцев в споре об общественном идеале)» был найден на путях еще одной методы – подловить момент, когда наш куратор отправится в отпуск, и принести работу на подпись замещавшему его должностному лицу: зам. директора Л.К. Шкаренкову, автору книги «Черные флаги белой эмиграции», тем не менее благосклонному к нашей продукции, или другому зам. директора – Л.С. Кюзаджа-ну, готовому помочь, но разгадавшему маневр и заметившему мне с укором, что такая система ставит его в щекотливое положение перед коллегой и даже может поссорить. Тем не менее, «Раскол…» таким образом вырвался из плена. И все-таки, я вспоминаю Марлена Павловича с теплым чувством: он был джентльменом, образцом хороших манер и не злопамятным человеком. Когда, при распределении научных рангов, встал вопрос о моем разряде, он повел себя по отношению ко мне, досаждавшей ему беспрестанно не одно десятилетие, самым великодушным образом.

Был момент, когда вся плановая продукция застопорилась, включая очередной выпуск «Судьбы искусства…», и надо было задумываться над своей собственной судьбой. М.С. Горбачев уже произнес свою судьбоносную фразу «Общечеловеческие ценности выше классовых», означающую отмену крепостного права марксистской идеологии и открытие эры свободы мысли. Но прежняя инерция еще никуда не делась. И руководитель нашего отдела Я.М. Бергер, держа в руках очередной, полученный им на подпись сборник «Формирование идеологии и социальная практика», в который входила работа «Summa ideologiae», резюмировал свое впечатление от знакомства с ней в таком стиле: Вы, Рената Александровна, придумали это для самиздата или для тамиздата, но не для здесь-издата.

Требовалась в лучшем случае радикальная переработка. Параллельно идущим в то время на международной арене Женевским переговорам у нас шли свои пять туров переговоров с Я.М. Бергером – первый и последний – втроем, с участием соавтора Ирины Роднянской. Начало было безнадежным, я почти впала в отчаяние. Более важной вещи, думалось мне, мы еще не писали. К тому же, я чувствовала ответственность за вовлеченного в это предприятие соавтора (для которого эта работа была нештатной, неплановой). Аргументация зрела днем и ночью. Собеседования шли по часу-полтора. Но какие это были собеседования!? «В этой борьбе, – заметила Роднянская, – мы потеряли не только женственность, но и человечность». Когда наши контраргументы не имели воздействия и надо было смиряться, неотменимым принципом оставалось одно: вычеркивать, но не вписывать. «Summa» вышла из битвы сильно потрепанной[34]. Тут сама пришла на ум (как-то несообразно обстоятельствам) ламентация Пушкина из письма П.А. Вяземскому в марте 1823 года: «Цеховой старшина находит мои ботфорты не по форме, обрезывает, портит товар; я в накладе, иду жаловаться частному приставу; все это в порядке вещей…»[35]. «Порядок вещей» в нашем случае не предполагал апелляций к «частному приставу».

Я пришла в Институт, когда все, о ком остались яркие впечатления, были уже в сборе. Или – на подходе. Это было особое, с непреходящими либеральными традициями, место. Это были интересные времена. На службу принял меня тогдашний директор крупный синолог и закоренелый либерал Л.П. Делюсин для работы по теме: «Достоевский в зарубежных исследованиях» (о чем уже упоминалось). Собственно, не было еще никакого Института информации, а была тогда Фундаментальная библиотека общественных наук АН СССР и помещалась она (еще до Якиманки, о которой пелось в капустниках «Одену джинсы я наизнанку, пойду работать на Якиманку») в роскошном особняке в аристократическом уголке Москвы, близ родного Арбата, на перекрестке Малого Знаменского переулка (тогда ул. Маркса – Энгельса) и ул. Знаменки (тогда ул. Фрунзе).

Впервые поднимаясь по мраморным ступеням парадной лестницы, я среди собравшихся наверху сотрудников различила знакомую фигуру Дмитрия Николаевича Ляликова, коллегу по «Философской энциклопедии»[36] и популярного в интеллектуальных кругах мудреца и знатока Востока Григория Соломоновича Померанца, принятого в штат еще предшественником Делюсина В.И. Шунковым. Он был тоже давним знакомцем: по философским собраниям и той же «Философской энциклопедии», в свое время спасшим нас от собирателей подписей под письмом в защиту Синявского и Даниэля, которым решительно объявил: «Не заваливайте эту малину».

В тот день, повторюсь, Григорий Соломонович, стоя в центре круга, знакомил собравшихся с бездонной глубиной восточного любомудрия. «Как звучит хлопок одной ладонью?», – обратился он со знаменитым коаном к остолбеневшей публике… «Как пощечина», – не задумываясь, отвечал Д.Н. Ляликов. Он писал увлекательные рефераты по психоанализу и проблемам иррационального. По поводу одного из захвативших его авторов, американца М. Лифтона, автора книги «Пережившие Хиросиму», Д. Н. простодушно заметил: «Ему совсем немного не хватало до гениальности, я добавил».

В библиотечном «белом зале» на втором этаже я сразу же заметила женское лицо редкой привлекательности и обаяния, с сияющими глазами. Это была Майя Улановская, политкаторжанка советских времен, в 1951 году в восемнадцатилетнем возрасте осужденная на 25 лет по нашумевшему делу «молодежной террористической организации» (а на самом деле – группы, ставившей своей задачей «восстановление ленинских норм») и освобожденная в 1956-м (после разоблачения культа личности). К сожалению, через 20 лет, в 1976 году она уехала из России в Израиль вместе с мужем, известным правозащитником Анатолием Якобсоном, стоявшим у истоков «Хроники текущих событий», литератором, поэтом-переводчиком, преподавателем литературы в прославленной 2-й московской математической школе, и – сыном, бывшим подлинной причиной отъезда семьи из СССР: тот остро переживал нарастание политики антисемитизма в стране. Тогдашний подросток, Александр Якобсон ныне – профессор римского права в Иерусалимском университете, отдававший силы и общественной деятельности. Майя, долговременная сотрудница этого университета, – автор книг «Свобода и догма. Жизнь и творчество Артура Кёстлера» (Иерусалим, 1996) и (в соавторстве с матерью Надеждой Улановской) «История одной семьи» (СПб., 2005), а также многочисленных переводов с английского (в частности, знаменитых произведений Кёстлера: «Воры в ночи», «Приезд и отъезд» и нашумевшего исследования «Тринадцатое колено: хазарское царство и его наследие») и – с иврита и идиша.

Вот ее воспоминания из книги «История одной семьи» о временах, проведенных во ФБОНе – ИНИОНе: «Тем временем (речь идет о 1964 годе. – Р. Г.) клюют Солженицына. В библиотеке, где я работала, т.е. во ФБОНе, назначена встреча с писателем. У нас приличное учреждение с либеральными традициями, но в последний момент встречу отменяют. Отменяют встречу и в других учреждениях, но в Институте Азии и Африки – состоялась.

А у нас – позже – состоялся вечер памяти Ахматовой (1966 г. – Р. Г.). Директор просит не читать неопубликованных стихов. Подождав, чтобы он вышел, я во всеуслышание читаю “Реквием”, и дрожь пробегает по спине у меня и у собравшихся, когда слышаться строчки:

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлюпала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.»[37]

Правозащитница Люда Алексеева (Людмила Михайловна, ныне Председатель Московской Хельсинской группы) тоже бывшая наша – «пристроена» к нам, в Отдел научного коммунизма в 1971 году, на должность машинистки будто бы «по рекомендации» Органов, чтобы быть у них на глазах. Вскоре она, выпускница истфака МГУ, стала в Отделе литературным редактором. Вспоминается, как, работая над очередным сборником, Люда горячо убеждала его ответственного редактора: «Надо понизить Богородицу, чтобы нам не понизили Бога!» (речь, понятно, шла о запретных прописных буквах). Рукописями в ту пору обменивались вручную, подчас у нее на дому, на ул. 25-ти Бакинских комиссаров. Квартира поражала, начиная с прихожей: и она, и длинный коридор представляли собой экспозицию кошачьих портретов – тех кошек, которых хозяйка собственноручно вырастила, а затем раздала в хорошие руки. Люда водила экскурсии по кошкотеке, объясняя темперамент и индивидуальные склонности каждой представленной здесь особы. Нынешнюю обитательницу квартиры Люда рекомендовала нам как существо нечеловеческого ума. Вообразите, рассказывала она, собрались мы с мужем в лыжный поход и перед уходом, как всегда, проверяли наличие кошки (мало ли что, живем высоко). Искали полтора часа, умаялись, но тщетно. И только, когда стало ясно, что с походом опоздали, и когда, освободившись от амуниции, спрятали лыжи, зверь вышел из бездны (откуда же еще, если все наличные укрывища были обшарены?). Дело было в том, что зверь не любил отлучек хозяйки из дома, особенно ради эгоистических удовольствий.

Не оправдавшая ожиданий Органов, Людмила Михайловна не только не сократила масштаб своей правозащитной помощи политзаключенным, но, напротив, только расширяла ее, привлекая к делу и сочувствующих из нашей среды. В 1977 году ей пришлось выехать из страны, она уезжала в Штаты. Накануне отъезда ее дом был окружен бездвижными нарядами милиции и спецслужб, внутри было тоже многолюдно, но по контрасту чрезвычайно оживленно и кипуче. Я попросила передать Александру Исаевичу Солженицыну – увесистый, увы, – 5-й том «Философской энциклопедии», и Люда любезно согласилась. Мне хотелось в ответ на его в целом справедливое замечание о том, что в советской энциклопедии (в данном случае упоминалась БСЭ) «ни одной строки нельзя à priori считать истиной»[38], порадовать великого

«отшельника» приятной вестью о «продукции» философской редакции «Советской энциклопедии» как некой «незаконной комете», в конце концов, только уравновешивающей законный баланс между правилом и исключением. Позже, не помню когда и с кем, уезжающим в Штаты, я передала для Александра Исаевича некий выпущенный в ИНИОНе сборник (могу только гадать, какой).

В сопроводительном письме к нему говорилось: «Александр Исаевич! Конечно, это не та литература, которая Вас интересует, но примите сборник как еще одну весть отсюда о единодушии с Вами. Прежняя дошла ли? В 1977 году я послала Вам с Людмилой Алексеевой V том “Философской энциклопедии”, “это был наш маленький крестовый поход” (речь идет о двух разделах, Вы сразу поймете – каких). Вы видите, что не каждое слово в здешних энциклопедиях – ложь. Но Вы безусловно правы: советским энциклопедиям верить нельзя, ибо подобный прорыв детерминизма – всегда только опыт маленького чуда. Каждое Ваше слово бесконечно радует нас как совершенное выражение того, что зреет на тесных московских кухнях <…>. О союзниках Запада – большой вопрос. По положению – они нам, “инакомыслящим”, союзники, да, но по сегодняшнему их сознанию… <…> Последнее десятилетие обнаружило новые симптомы. С любовью и благоговением Р. Г.».Как сложилась судьба этих оказий, мне до сих пор узнать не пришлось.

Здесь уместно будет откликнуться на поразивший меня (и не только меня) пассаж из недавних воспоминаний Ю.М. Кублановского[39]. Обратившись к событиям двадцатилетней давности, Кублановский обличает «идеологическую раскаленность» «неисправимой московской интеллигенции» начала 90-х, чьей демонстративной представительницей он избрал, в частности, меня: «Солженицын еще не успел и до Москвы добраться, а Рената Гальцева, разочарованно отрубая: “Уже ясно, с кем он”».

Задолго до 90-х, с того момента, как я вообще узнала о Солженицыне, не было, пожалуй, ни одного принципиального высказывания, где бы я ни противоборствовала релятивизму «идеологически раскаленных» «наших плюралистов», где бы я ни апеллировала к классическому, консервативному либерализму А.И. Солженицына, всегда оставаясь на его стороне. В 1990-м году на конференции в Неаполе «Ленин: Траектория революции» я вступила в прения с горячими критиками «бездвижной» стратегии Александра Исаевича, не вовремя «застрявшего» за границей. Одним из таких критиков был как раз упоминаемый Кублановским вместе со мной и Роднянской (тоже попавшейся под горячую руку воспоминателя) Ю.Ф. Карякин (но я была не «с ним», а он – не «с нами»). В том же 1990-м Е.Г. Боннэр в реплике «Не занимайтесь мифотворчеством»[40] источник, обрушилась, иначе не скажешь, на нашу с И. Роднянской статью «Спор – вопреки участникам?» («Литературная газета», 1990, 7 марта), где мы высказывали категорическое несогласие с распространенной в интеллигентской среде критикой Солженицына (опять же: почему-де молчит «вермонтский отшельник», когда «взбаламученная Россия» ждет от него вмешательства в «нынешнюю неразбериху»). Не соглашаясь с «уроками А.Д. Сахарова» («Знамя», 1990, № 2), оспаривавшим ключевую роль идеологии в общественной системе, мы предлагали усвоить «уроки Солженицына», содержащиеся в его глубокой, философской публицистике.

Борьба Солженицына на два фронта: против тоталитарного коммунистического режима и против неожиданно образовавшейся вокруг писателя враждебной среды, несмотря на ее свободолюбивые установки, – была всегдашней темой моих высказываний. И я постоянно размышляла над самим феноменом возрождающегося печально знаменитого «ордена интеллигенции» (который идет у Кублановского под наименованием «московской интеллигенции») с его характерной беспочвенностью и «прогрессивностью», принявших новые черты.

Все мои доклады и статьи, посвященные социальной и мировоззренческой позиции Солженицына в противовес его идеологическим антиподам, публиковавшиеся в журналах («Новый мир», «Посев», «Континент» и др.) и сборниках за более чем два десятилетия, перечислять вряд ли стоит, но вот некоторые названия: «А.И. Солженицын: борьба на два фронта», «Один из эпизодов наступления на Солженицына как интерпретатора русской истории», «Российское обустройство: Возвращаясь к Солженицыну», «Солженицын: Пророческое величие», «О либеральной интеллигенции в современной России», «Возрождение России и новый “орден” интеллигенции»[41]. И Александр Исаевич отвечал доверием. Сразу после приезда в Москву он пригласил нас с Ириной Роднянской к себе, на Тверскую, 12, чтобы обсудить российские дела и поговорить о нашем общем будущем, причем никаких разногласий и вопросов о том, «с кем он», не возникало. Более того, повторюсь, Александр Исаевич предложил совместно издавать журнал, – возможно, как раз тот «культурный русский журнал с тиражом в 25 тысяч экземпляров», о котором как о несбыточном предприятии мечтает в своем дневнике Кублановский. И только Наталья Дмитриевна, войдя в кабинет, прекратила дальнейшее обсуждение этой захватывающей идеи, представляя трезвее нас всех степень занятости Солженицына.

Я была неизменным сторонником Александра Исаевича, его дружинником и всегдашним критиком противной стороны. И никто не может предъявить мне ни одного противоположного факта. (То расхождение мнений, которое существовало у меня с Солженицыным, как и с абсолютным большинством соотечественников, – отношение к личности Б.Н. Ельцина – не было предметом публичных разногласий, не отмежевывало меня от позиции Александра Исаевича, ставя «по другую сторону баррикад»). Не могу представить, к чему может быть привязана приписанная мне Кублановским реплика – «разочарованно отрубая», – вскрывающая, выходит, какое-то мое двурушничество.

Среди претерпевающих и претерпевших, приходивших за договорной реферативной работой в ИНИОН, помню бедствующую мать семейства Наталью Горбаневскую, знакомую с восточноевропейскими языками. В тот день в редакционном портфеле ничего не было, кроме книжки о торжестве демократии в Народной республике Болгарии (НРБ), что-то вроде того. Я не без смущения вынула эту пропагандистскую брошюру, осознавая всю издевательскую нелепость предлагать таковую отбывшей срок в психушке за выступление на Красной площади против ввода войск в Чехословакии. Но гостья не стала долго раздумывать. И чтобы понять ее, тоже долго думать не надо.

Пришла в Отдел на должность литредактора, тоже из «Философской энциклопедии» (как и мы с автором Ляликовым), выпускница филологического факультета МГУ, дочь философа и богослова Ивана Михайловича Андриевского Маша (Мария Ивановна) Андриевская, как бы явившаяся из тургеневских усадеб, безукоризненная романтическая душа, мастер тонкой акварельной флористики и поэтесса, автор двух романов и литературоведческих статей, рано покинувшая этот мир. Стихи ее, частично опубликованные в альманахе «Поэзия» (1986, выпуск 44) с предисловием С.С. Аверинцева, а затем и вышедшие отдельно в сборнике[42], не забываются. Вы поймете правду этих слов хотя бы из такого примера:

Я неспрошенный камень старинных былин,

Искрошившихся слов не прочесть,

По которым в краю богатырских равнин

Узнавали: позор или честь.

Я неспрошенный камень

И с криком внутри

Затаился в траве у дорог,

И некошенный пламень

Цветочной зари

Догорает у каменных ног.

Маша была близкой приятельницей Сергея Аверинцева. Можно гордиться, что в тех самых буксовавших наших сборниках опубликованы рефераты и комментированные переводы, принадлежащие его перу.

Побывала сотрудницей Отдела и Наталья Крымова, крупный театральный критик и театровед. Вместе с коллективом она успела приобщиться к субботникам: поездкам на овощную базу для перезагрузки кочанов капусты, а также и в отдаленный колхоз-побратим для сбора урожая. Помню, нас высадили из автобуса на свекольное поле. Моросил дождь, нужно было выдергивать из густой жижи за торчащие хвостики ботвы свекольные заморыши. Набрав по полмешка таковых, мы победоносно возвращались в столицу. При этом экспедиция послужила значительному расширению нашего театрального кругозора. Благодаря Наталье Крымовой мы досрочно посмотрели в Доме кино незабываемый «Рим» Феллини.

Промелькнул А.М. Пятигорский, всячески яркий, с чарующе замысловатой языковой стилистикой, наскучивший категориями европейской культуры индолог, вскоре обосновавшийся, однако, в Лондоне и ставший всеевропейским гуру.

И по сей день Институт не истратил порох в своих пороховницих, но о присутствующих не говорят. Сделаю исключение для коллеги по Отделу, для человека-оркестра, Светланы Левит, которая одна представляет собой целый институт, выпустивший 275 изданий[43]. И какого кругозора! Это – философия, культурология, социология, языкознание, история, искусство – весь гуманитарный корпус.… И нужно ли что-то добавлять, если в нашем ИНИОНе – директором Юрий Сергеевич Пивоваров.

Веселое было время. В ходу было стихосложение, образцы коего хранятся у меня в папках. Но вот один, в котором подтрунивание его автора над близкой мне дисциплиной, ее терминологией, сочетается с амбивалентным влечением к ней (ср. ниже название его стихотворного сборника): «Я налил в стаканы этость, / На закуску взял я чтойность, / Закурил я сигаретость, / Погрузился я в запойность» [44]. Б. Орлов. Апрель, 1986 года.

Вовлеченные в стихию информационной работы по отражению (в обоих смыслах) социополитических новинок из-за бугра и ощущая себя перед лицом контролеров из Академии общественных наук «над пропастью в РЖ»[45], мы нуждались в развлечениях (отвлечениях) и выделывали разные антраша. Вот одна из выдумок. Как-то, в начале 70-х мы с Ирой Роднянской задумали составить библиографическую карточку на якобы только что вышедший труд «Unisex society», автора коего нарекли именем Вольфрам Рюкзак, чтобы затем составить реферат для журнала. И даже нафантазировали содержание труда. Очень веселились. Однако все так и застыло на стадии сомнительно «благих порывов», согласно некрасовскому определению. А ведь осуществи мы эту задумку, так бы и пошло, никто не стал бы проверять, есть ли такой труд. Поразительно, но вскоре на Западе этот термин, «unisex», родился и прижился.

Анекдотов случалось множество. Вот как я впервые попала за кардон: шел 1988-й год. Меня пригласили в г. Бергамо, Италия, на конференцию, посвященную П.А. Флоренскому. Предстояло пройти еще действующий санпропускник, партбюро. Но обязанности оно выполняло теперь механически, без души. «Вы были раньше за границей, где-нибудь… в странах народной демократии?» – «Нет, не была нигде, но… я готова проехать через Бухарест или Будапешт». Удовлетворенные моей покладистостью, экзаменаторы дали мне отмашку.

Еще не вышел указ о запрете пользоваться электрочайниками на производстве, и у нас вовсю отмечались личные и общественные юбилеи. Помню один день рождения, празднуемый на Якиманке с большим размахом и охвативший целый этаж. Кто-то в угаре праздничного веселья задал несообразный вопрос виновнице торжества: «Алла, скажи, а сколько тебе лет?» – «Сколько, сколько!? Сколько всем, столько и мне!». С тех пор я тоже руководствуюсь этим заветом.

И все-таки, что бы ни казалось взыскательному взгляду, заметки мои – юбилейные.

Что же дальше?

Несмотря на нечто памятное и существенное в нашем прошлом, интересно рассмотреть, куда ушло от него настоящее и заметить на фоне прежнего основные экзистенциальные и социальные тренды. Интересно, как из ростков и побегов радикальных перемен в жизненном мире они разрослись на просторе в густые заросли. И это ожидаемо. Ведь при отсутствии системной реакции, без настойчивого противодействия неблагоприятному наличному «статус кво» отрицательные тенденции только накапливаются и развиваются.

1

Так, что касается внутренней ситуации России, то становится все очевиднее, что она находится в состоянии политического раскола за счет растущих реставрационных настроений. В последние десятилетия беззастенчивой, ожесточенной пропагандой коммунистических идеологов, укрепившихся в средствах массовой информации, а также в вузах и номенклатуре, в сознание народа все более внедряется ностальгия по советскому прошлому. Дело перешло все границы: идет процесс реабилитации всемирно-исторического садиста, организатора геноцида русского и других народов России. А народ в свой жажде «сильной руки», которая навела бы порядок в стране, и, может быть, не меньше – в тоске по былому величию, все больше поддается ядовитому облучению и теряет нравственную восприимчивость к чудовищным злодеяниям коммунистического режима.

Но есть и новые «нюансы». По сравнению со вчерашним днем, в самое последнее время, несколько подустав от навязчивого прославления «вождя народов», господствующая пропаганда принялась за реанимацию его подзабытого прародителя, «вождя мирового пролетариата», В.И. Ленина (следуя афоризму А. Барбюса: «Сталин – это Ленин сегодня». Значит, Ленин – это Сталин вчера.). Однако в толковании этих фигур их нынешними критиками фигурирует поразительное идеологическое смешение: обе они в демократическом лагере иногда равно именуются «бандитами» или вообще уравниваются между собой в своей деятельности. Ан, нет! Здесь разные жанры в едином проекте. Один – кровожадный восточный властитель, разоритель России, время от времени сотрясающий воздух апелляциями к марксизму, который он ловко соединил с инородным ему патриотизмом; другой – пожираемый идеей мирового пожара, переворота всех основ человеческого бытия, начиная с России, и именуемый в народе – гласе Божьем – анчуткой! (И ведь никто не обещал, что антихрист явится в одном экземпляре.) Превозносятся «уникальные достижения» принудительно-истребительного режима, которые Россия бескровно и с триумфом достигла бы на своем эволюционном пути.

Так, под иерихонские хрипы громголасных ведущих из популярных «ток-шоу», предоставляющих зеленую улицу по-большевистски напористым бойцам, эти программы выливаются подчас в некое куликовское побоище, где на инакомыслящего (приглашенного в качестве «чучела врага», – Л. Радзиховский) набрасывается свора защитников Октября и врагов «преображенского» (по слову Солженицына) августа 91-го.

Народ, пропитанный господствующей на популярных массмедиа атмосферой, где ему внушается, что строить на костях, – есть норма, дело обычное, становится бесчувственным и бесчеловечным; моральное сознание погружается во тьму. Это тот самый народ, о котором доктор Ф.П. Гааз писал: «Удивительная добродетель у русского народа – милосердие». И думаешь, для кого написан «Архипелаг Гулаг»…

2

Естественно, что параллельно это действо сопровождается все возрастающей ненавистью и клеветой в адрес освободивших Россию событий двадцатипятилетней давности, на которых и списываются все неудачи заторможенной сегодняшней социально-экономической и политической системы. (Все это напоминает анекдот советских времен, когда гражданина, возмущавшегося пустотой магазинных полок, забрали в милицию за то, что он «занимается антисоветской пропагандой», поносит нынешнюю власть, тот воскликнул: «Да что вы! Я ругал Дом Романовых, который за триста лет правления не сумел обеспечить свой народ».)

Однако энергичным политическим агитаторам, по сути, самодеятельным оккупантам значительной части массмедиа, никто не ставит препятствий и не доводит до сведения, что воспеваемый и реанимируемый ими тоталитарный режим – пал именно на почве банкротства и законно сменился полярным ему демократически строем, что закреплено в Конституции РФ. Более того, – что произошла смена формаций. А потому, с правовой точки зрения, реставрационная пропаганда, нацеленная, по сути, на смену существующей системы, есть подрывная, антигосударственная деятельность.

Но одерживающие пропагандистскую победу на общественной сцене ожесточенные политики и публицисты выставляют в качестве подрывников государственного строя ту демократическую оппозицию, которая, каковой бы она нынче ни была, формально как раз и есть законная наследница новой российской республики. Хитрый закон о запрете на пропаганду идеологического экстремизма, по замыслу нацеленный на укрощение либеральной оппозиции, уместен как раз в отношении противоположного коммунноидного лагеря.

3

Благодаря пропаганде реставраторов, надеемся, не выражающих курса власти, понятие «либерализм», отождествленное с коварным «западничеством», уже утвердилось в обществе в качестве вреднейшего образа мысли, и тем самым борцы с либеральным мировоззрением выставляют себя врагами личной свободы и свободы как таковой. Судите сами, какой общественный строй вытекает отсюда.

Беда тому обществу, которое вычеркнуло понятие «либерализм» из своего позитивного лексикона и, больше того, сделало его главной идейной мишенью, ассоциированной с антизападничеством и разжигаемым антиамериканизмом, т.е. отказом от своего места в тысячелетней христианской цивилизации.

Однако «красная» идеология почувствовала нужду в помощи со стороны.

Как некогда, в страшные годы, на переломе войны Сталин ухватился за гонимую доселе церковь как за последнюю духовную опору, так и нынче обрыдлая уже марксистская идеология, потерявшая веру в себя, не говоря о безразличии к ней народа, стала нуждаться в «духовной скрепе» и нашла ее в непререкаемой силе патриотизма, в симбиозе с которым коммунизм образовал железобетонный фундамент для дальнейшей воинственной пропаганды. (В том самом патриотизме, ненавидимом и гонимом «вождем мирового пролетариата». Кто еще так ненавидел Россию, как он?! Разве что зарубежные «основоположники учения»?) Ведь лишь в безвыходных, военно-критических ситуациях вожди вспоминали о «национальной гордости великороссов» и, в конце концов, оседлали ее. Так в обстоятельствах истощенной социалистической экономики основоположник новаторской системы был вынужден ввести на время капиталистический НЭП.

Трудно не заметить, что этот русский гигант мысли, Ильич, стал постепенно реанимироваться, оттесняя царившего до сих пор в общественной атмосфере и в зубах навязшего «верного ленинца», властолюбивого изверга Джугашвили, воплощавшего эту ненависть в реальность. Возможно, в ближайшее время на сцене в качестве главной фигуры, но уже виновной в неудачах коммунистической системы, появится Троцкий…

4

В этом же русле апологетики прошлого в течение последних пятнадцати лет чуть ли не на законодательном уровне прописывается исповедание «единого и неделимого потока» российской истории; оно вкачивается в сознание масс как единственно патриотический взгляд на историческое прошлое. Подобный взгляд апеллирует к ложному тезису, что уважение к нашей истории состоит будто бы в признании ее единства и единой памяти о ней. Да, помнить надо все, но разной памятью! А, воздавая каждому по заслугам, не выстраивать все этапы и вождей с царями в одну шеренгу как равно достойных и при этом не перевирать их деяния. Надо помнить серийных человекоубийц, как помнят их музеи Освенцима и концлагерь Соловецкого монастыря. Канцлерин ФРГ Ангела Меркель, именно дорожащая своей историей, не ставит памятников Рудольфу Гессе, а развеивает его прах над неким озером во избежание повода для нацистских сборищ»[46]

На самом деле, под благородными мотивами включается в эволюционный ход нашей истории убийственный для России семидесятилетний мучительный период уже не-государства, а сконструированной «утопии у власти», кроваво перевернувшей всю российскую жизнь и к тому же провозгласившей агрессивный курс на мировую революцию. Ведь от нее (вопреки определенным толкователям, приписывающим эту идею троцкизму, проводящим параллель курса Сталина с термидорианским контрреволюционным переворотом во Франции конца ХVIII века) «вождь народов», по необходимости провозгласивший «строительство коммунизма в одной отдельной стране», никогда не отказывался, как и его преемники, вуалирующие ее идеей «интернационального долга» (несмотря на роспуск им Интернационала). Задача концепции «единого потока», повторим, – под благовидным, патриотическим предлогом растворить в «едином потоке» этот противопоток и тем закамуфлировать его преступления[47].

Любопытно, что на этой доктрине сошлись враждебные стороны: коммунно-патриотов и западников, более того – Запада в целом. И ведь, в сущности, ничего удивительного. Если мы сами настаиваем на сплошной преемственности российской истории, включая разрушительный режим ее самооккупации, то, как страны, пережившие оккупацию этим режимом, будут отделять Россию от Советского Союза?! Разница, однако, само собой разумеется, в различных оценках этого кентавра: для одних – это благое время, для другой стороны – империя зла. То, чем гордится сегодняшний поклонник возраставшей мощи СССР, наводившего страх на весь мир, не может не пугать те же страны «народной демократии» и прибалтийские республики бывшего СССР. Сегодня за рубежом поднялась волна сокрушения советских идолов, что у нас, в новой России было символизировано в 91-м году торжественным свержением «железного Феликса». И это логично и справедливо. Однако за последнее пятнадцатилетие вызревает прямо противоположная тенденция – не сваливать с постаментов каменных истуканов, а пытаться восстанавливать или устанавливать их, включая и таких исторических садистов (из одной компании с Джугашвили), как Иван Грозный.

И пока мы не признаем коренного антагонизма между Советским Союзом и Россией и продолжим не признавать новый статус нашей страны, – мира ни в нашей стране, ни во всем мире не наступит. И это подтверждается отношением к нам со стороны «цивилизованного мира».

5

Но исток разгорающейся в последние годы борьбы против России не только в этом ее идеологическом упорстве, но, главным образом, притязанием на глобальное доминирование со стороны Соединенных Штатов, на пути чего единственное препятствие – наша обширная, все-таки европейская страна, которой пугают как угрозой для безопасности США (как раз распространяющих свое сомнительное присутствие по всей земле). При этом начало сегодняшнего этапа противоборства, превратившегося в травлю России и даже «джихад» против нее (по выражению С. Станкевича) в основном отсчитывается от 2014 года, с так называемой, «аннексии» Крыма и в ходе защиты населения юго-востока Украины. И хотя подобные эпизоды несостоятельны в качестве обвинительных в адрес нашей страны как подрывника американской безопасности (ибо где Украина, а где Штаты!?), западная сторона не озабочена аргументацией, – тут в ходу директивный постулат:

«Русские дестабилизируют ситуацию в мире». Между тем, ясно как день, что одно дело – период «холодной войны», когда СССР своей захватнической политикой и намерением:

«мировой пожар раздуем!», – «дестабилизировал ситуацию в мире», когда свободному миру противостоял тоталитарный коммунистический строй, и другое – свергнувший ее антипод, Российская Федерация.

Уже много лет западный мир со слепым упорством игнорирует новую формацию страны и в частности – правоту ее поведения, якобы угрожающего Украине. А между тем именно на российской стороне множество аргументов, подтверждающих законность ее действий в отношении Крыма и юго-востока Украины. Вот вкратце упомянем об этих аргументах изложенных также в моей статье «Очевидное невероятное»[48]). 1) Прежде всего столетиями России приходилось защищаться от вражеских набегов из Крыма. Вспомним свидетельство Г.Р. Державина в Гимне Российской Империи «Гром победы раздавайся» (1762–1795): «Уж не могут орды Крыма/Ныне рушить наш покой»); 2) Присоединение полуострова к Украине, совершено тоталитарным жестом непререкаемого волюнтариста генсека Н. Хрущева. (А.И. Солженицын в 1991 году писал, что «все границы СССР были нарезаны советскими вождями произвольно…»); 3) По сути, урезывание Украиной автономного статуса Крыма; 4) Согласно Международному праву, в случае вооруженного госпереворота заключенные договоры лишаются силы: 4) Это случай подтвержденного Международным правом, в котором принцип народного волеизъявления приоритетней принципа государственного суверенитета и потому всекрымский референдум законно определил судьбу полуострова; 5) Беззаконная ликвидация на Харьковском совещании договора о нейтральном статусе Украины и объявление о ее присоединении к Европейскому Союзу, – что грозит для России утратой черноморской акватории. Не поминаю уже о международных прецедентах типа Косова. 6) При распаде Империи отдельные образования, входящие в нее, могут законно остаться в ней (что вошло в законодательство методом прецедента).

Однако, повторим, Запад глух к этим аргументам (как, кстати, и наши ток-шоки, в которых вместо обращения к неоспоримым доказательствам, часто звучит одно декларативное «Крым наш!»).

Но так как местоположение Украины с ее внутренними проблемами, повторим, далековато от проблем Америки, то ее пропагандой изыскиваются все новые мнимые свидетельства для нападок на Россию как подрывника американской демократии. В последнее время выдвигается обвинение нашей страны в принципиально недоказуемом кибервмешательстве в избирательный процесс США и так далее.

6

К сожалению, однако, в последние годы у западного мира появилась серьезная причина для недоверия к России: это – ее отход от демократии и новые черты социально-экономического состояния, конкретнее, ее сдвиг в сторону мобилизационной государственно-корпоративной системы, которая все больше представляет собой сплав между силовыми структурами, криминальным миром и крупным капиталом, олигархией.

Да, и сама российская внешняя политика стала отворачиваться от демократического мира и испытывать влеченье, род недуга к диктаторским режимам, в числе коих, увы, тоталитарный загон КНДР. Старая любовь не ржавеет.

Беда, однако, в том, что демократия (имеющая в наши дни тенденцию скукоживаться и отождествляться с популизмом) и в высших политических сферах США стала попираться изнутри силами Конгресса и Палаты общин – ядра политического истеблишмента страны, Президент, верховная власть Штатов, загнан в угол и под альтернативной угрозой импичмента ему диктуют, что и как ему делать. Фактически две ветви власти путем монополизации законодателями исполнительного органа смещают основанную Отцами-основателями президентскую республику в сторону парламентской.

Но мотивы целенаправленного антироссийского курса не могут сводиться ни к борьбе за рынки сбыта (в конце концов, не в деньгах счастье, да и Россия не исключительная конкурентная страна на земном шаре), ни к страху перед ее военной силой, значительно уступающей вооружению Соединенных Штатов, – что часто звучит на ТВ.

Итак, налицо две причины противоборства Америки с Россией: это – и страх перед элементами реставрации СССР в России, и амбиции властной элиты США, сосредоточенной в Конгрессе, на господство их в мире.

7

Но ныне произошла маленькая непредвиденная заминка на этом пути в связи с избранием нового президента. Предыдущий глава страны Б. Абама вместе с Конгрессом видел величие США в господстве над миром, нынешний, Д. Трамп, иначе мысливший величие страны, видевший ее благо не в конкурентной борьбе с нашей страной, а в. преобразовании внутренней политики своей страны, оказался, таким образом, в одной упряжке с Россией.

Президент Трамп выступил своего рода диссидентом, подобно Б.Н. Ельцину, сражавшемуся с системой и оказавшемуся перед вызовом также законодательного органа, претендовавшего на высшую роль в государстве («Вся власть принадлежит Верховному Совету!», Р. Хазбулатов). Симметрична и антипрезидентская позиция СМИ в обеих странах; вспомним травлю Б.Н. Ельцина со стороны средств информации. Как присягнувший либеральным принципам он не позволял себе отвечать ни на один их оскорбительный выпад. Разница между президентами скорее в натурах: Б.Н. не способен был отступать и маневрировать.

8

В каждой из этих стран законной власти противостоит сила, сама претендующая на верховную власть. В России, как мы уже упоминали, есть тенденция, подтачивающая ее гражданский статус. Оседлав массмедиа, на центральных телеканалах и в других СМИ, эта, сегодня реставрационная, сила беззастенчиво ведет подрывную пропаганду против демократического строя, очерняя события 91-го года и, по существу, пропагандируя возврат к прошлому как к эпохе правды и благоденствия. Стыдно за Россию, когда слушаешь поощряемые ведущими популярных токшоу расхристанные и оскорбительные по отношению к нескольким приглашенным инакомыслящим как к «чучелам врагов» (выражение Л. Радзиховского) и даже расистские речи наших милитаристских проповедников, тупо игнорирующющих элементарную историю, потрясающие глухих к элементарным фактам родины Архипелага Гулаг[49].

Они только обостряют вражду к нам со стороны внешнего окружения.

Возникает любопытная параллель: в СССР объявленная «диктатура пролетариата» осуществлялась партийной элитой, названной Дж. Оруэллом «inner Party». Сегодня похожую роль выполняет доминирующая у нас руководящая группа массмедиа. В Америке вместе со СМИ эту роль исполняет Конгресс, являясь правящим органом, которого можно по аналогии назвать «inner State».

9

Нетрудно констатировать, что в мире углубляется раскол по всем линиям. Новое, широко распространяющееся явление – сокрушение памятных постаментов, а также разжигание «культурных войн» (по американской терминологии), которые на самом деле являются и идеологическими, и религиозными.

Ныне США переживают непредвиденные события, хотя и аналогичные тем, что происходят на других, недалеких от нас территориях, в частности, переживших советскую оккупацию. Речь идет, понятно, о некой эпидемии сноса памятных постаментов чтимых исторических лиц. На первый взгляд, сходны идеологические мотивы этого камнелома в разных концах света: в обоих случаях борьба идет «за освобождение». В результате идеологического пересмотра своего прошлого бывшие герои свергаются с постаментов, срываются все их символы. Но есть существенная разница в мотивах этого движения.

В ближней, Восточной Европе, ярче всего на Украине, повальный слом изваяний идет в процессе освобождающей декоммунизации; я бы сама в этом поучаствовала, не обратись их декоммунизация в русофобию и прямую борьбу с Россией. (Если на то пошло, всем этим советским изваяниям, как на Украине, так и в России, обладающим хоть какой-то художественной ценностью, место в некоем загоне-музее пережитого прошлого, а для тысяч стандартных изваяний вождей – остановиться на принципе по одному репрезентативному образцу от каждого типа изделий.

В Америке совсем другое дело, там взялись реанимировать гражданскую войну между Севером и Югом полуторовековой давности (спохватились!) и начали «освобождать» страну от памятников тем, кто сражался на стороне Юга. Совершенно очевидно, что атмосфера вспыхнувшей сегодня ненависти со стороны «освободителей» инициировалась президентом Обамой, еще до ухода его с поста, и дальше разжигается демократическим истеблишментом, в руках которого главный рычаг обработки общественного мнения, опять же – массмедиа. В результате, в общественном мнении не только США, но и «цивилизованного мира» вообще, подверженного левому соблазну, раздувалось апологетическое отношение к радикально и расово настроенным активистам и – враждебная настроенность к власти президента-консерватора Трампа (который рискнул назвать их «леваками», за что поплатился). Их, – а это сплотка между афроамериканским движением, радикальными левыми активистами и асоциальными слоями – именуют «борцами за свободу», а республиканских либеральных консерваторов – ультраправыми, а часто и просто «фашистами». Притом, что фашистскими погромами на улицах отличаются именно «леваки».

Сокрушители постаментов добрались и до Колумба, виновного в том, что он открыл континент «для западного капитализма». Тут прибавляется и еще один расовый, помимо афроамериканского, индейский мотив против Колумба как послужившего вытеснению коренных жителей с их континента.

10

Сегодняшнее «освободительное движение», устраивающее колоссальные погромы в американских городах, нарушает и решение Конгресса в 1866 году о гражданстве, согласно которому негры уравнены с белыми: всякий, кто родился в стране является полноправным гражданином Соединенных Штатов. Было провозглашено примирение бывших враждующих сторон; законодательным образом закреплено равное почитание героев – северян и южан, равное отношение к участникам войны, к погибшим и пострадавшим, равное обеспечение и одинаковые пенсии. Конечно, память о гражданском размежевании тлела все эти годы и прикровенно разделяла нацию, пока противники политики новой президентской власти в целях ее смещения не прибегли к раздуванию тлеющего костра.

В России раскол нации – самый глубокий, не за земельное право и имущество, а принципиальный, идеологический. Водораздел проходит не между черными и белыми, а между красными и белыми, красными в сплаве с военно-патриотическими. И это включает все остальные размежевания. К примеру, что касается огромной массы крикливых и льстивых любителей родины, то поскребите «патриота», и вы найдете в нем красного.

В отличие от американской ситуации, у нас не может и не должно быть примирения между ними, красными и белыми, как примирения жертв и палачей. Для начала необходимо провести инициированный еще Б.Н. Ельциным, процесс декоммунизации с расследованием преступных деяний, совершенных насильственно насаждавшейся утопией.

11

Еще один из углубляющихся расколов, поразивших общества западной ойкумены, включая, соответственно, и наше, – это, конечно, раскол в искусстве и жесточайшее противодействие новейшего культурного мейнстрима, выраженного в актуальных артефактах, новой плюралистической идеологии и морали, – традиционным нравственным и эстетическим нормам. В Америке это противоборство называют «культурными войнами», являющимися по сути религиозными.

Под истрепанными знаменами свободы творчества радикальные новаторы ведут широкую, именуемую обновлением, популяризацию «складных чудовищ», живописных издевок над человеческим образом, позорных ремейков классики, провокационных перформансов… Ширится соревнование по непристойности, нецензурности: кто дальше прорвется по пути порнографии. Прогресс налицо: вчера выпускали на театральные подмостки стайку обнаженных женских тел, сегодня уже – когорту мужских. Идет торговля телом. И еще, конечно, – кто сильнее размахнется и ударит по священным символам. Большинство не приемлющих таковой культурный процесс в передовых сферах, именуется ретроградным и даже мракобесным. И впрямь такая «культурная война» в основании своем – есть война религиозная.

«Культурная война» у нас приобрела форму, скорее, подспудного раскола между «молчаливым большинством» вместе с православной церковью и – «творческим авангардом». Начнем с того, что создатели Вавилонской башни прогрессивной продукции апеллируют к священному праву творчества. Но напрасно – оно постмодернистскими деятелями присваивается незаконно. Все дело в том, что у их «творчества» отсутствуют его сущностные черты (творческая спонтанность, художественная интуиция, «живорожденность произведения», упорное рабочее усилие и другие признаки), вытесненные тенденциозными конструктами, сомнамбулическими видениями сюрреализма по развоплощению образа мира и разоблачению человека под знаменами новизны и самовыражения. Перед нами не творчество, не искусство, а нечто такое, что трудно и назвать…акционизм, переходящий в прямое хулиганство. Весть, которую оно несет с собой, – не что иное, как растерзание бытия. Есть не только морально-эстетическое, но и законодательное основание, которое должно защищать человеческое сообщество от разрушительных сил в сфере культуры и духа вообще, лишать такое творчество права на публичную жизнь.

Вот кое-что из законодательства: Международная Конвенция (1950, 1952, 2004 года) «О защите прав человека и основных свобод» (ст. 10) предписывающая ограничение их в целях «охраны здоровья и нравственности». Конституция РФ (часть 3, ст. 55) тоже: об ограничении «прав и свобод человека… в целях защиты конституционного строя, нравственности и здоровья…», что должно быть обеспечено государством. Недавний указ подчеркнуто запрещает оскорбление религиозных чувств. (И где же этому «обеспечение»?) Да достаточно только прочесть название международной Декларации 1948 года о правах и достоинстве человека! (Не в издевательских ли оно карикатурах на человека в актуальном искусстве?). «Фундаментальные права в своем изначальном состоянии, – разъясняет доктор юридических наук профессор НИУ Высшей школы экономики М.А. Краснов, – уже включают ограничения на нравственные аномалии или индифферентность к ним. Есть и правовая защита человеческого сообщества «от нравственно-разрушительных сил в сфере культуры…Государство должно охранять…моральные императивы, свойственные культуре данного общества», «чисто нравственные правила могут иметь значение законодательных постановлений», ибо «существует естественная норма»[50], которая «общепризнанна». «Будучи именно разрушительной силой, – пишет далее юрист М.А. Краснов, – или антиномистами (противозаконниками), активисты публичных культурных извращений, включая пропагандистов гомофилии, должны быть квалифицированы как «угроза социальному миру».

Странность, однако, в том, что эти «правовые императивы» и «нравственные нормы» остаются вне поля зрения юридически-государственных инстанций, законодательно ответственных за их поругание…

Но «естественная норма» – это норма, на которой возникла христианская ойкумена и которая ныне запрещается в разных западных странах. В Германии, при господстве «христианского демократизма», Рождество празднуется как рождение неизвестно кого, а Пасха – как «День яйца». В США Рождество переименовывается в Holiday season (Праздничный сезон) и т.д. Нательные крестики долой! Но, да здравствуют творцы уродств и, конечно, гомофилы, родители № 1 и № 2!

12

Когда беспрестанно и враждебно упоминаются «европейские ценности», то непонятно, о чем идет речь: о тех ценностях, на которых и которыми жила двухтысячелетняя европейская цивилизация, или о сегодняшних, враждебных им «ценностных» жупелах…

И с тревогой в заключение отметим очевидную вещь: что последнее время свидетельствует о дальнейшей и ускоренной дехристианизации доброго старого миропорядка.

Осень – зима 2017.

1

Катя – моя внучка, в детстве дружившая с детьми Сережи Машей и Ваней.

2

Роднянская Ирина Бенционовна, литературный критик, а также исследо ватель русской религиозной философии; в нескольких работах – соавтор Р.А. Гальцевой.

3

О ней я писала в статье «Это был наш маленький крестовый поход» // «Знаки эпохи». М. – СПб., 2008. (Позднейшее прим.), а также в обзоре «В строю и вне строя».

4

Пушкин А.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1947. Т. 5. С. 247.

5

Вспоминаю не похвальбы ради, а чтобы обрисовать уже сложившуюся у нас напряженную ситуацию: раскол между двумя мейнстримами в интеллигент ском сознании.

6

Померанц Г.С., Миркина З.А. «В тени Вавилонской башни» М., Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. – 368 с. (Серия «Humanitas»)

7

Знамя. – М., 2006. № 10.

8

Янов А. Философия побежденных // Странник, 1991. Вып. 1, 2.

9

Речь идет о его выступлении на конференции «Евразийская идея: вчера, се годня, завтра» в Комиссии по делам ЮНЕСКО.

10

Его жена Наталья Петровна.

11

Церковь арх. Михаила в Тропарево.

12

«Литературная газета», 1991. 25 сент.

13

Он состоял членом редколлегии этого журнала, выходящего на двух языках.

14

См.: Аверинцев С. Стихи духовные. Киев, 2001 (в разделе «Ангелы народов», гл. «Московские стихи». С. 46).

15

См. там же. С. 55.

16

Статья была опубликована под названием «Мы и наши иерархи – вчера и сегодня» в «Новой Европе», 1992. № 1.

17

По одной из легенд, ап. Петр, которому во времена Нерона грозила мученическая смерть на кресте, бежал из Рима и на Аппиевой дороге встречает Христа. Он обращается к нему с вопросом «Куда идешь, Господи?» (лат. «Quo vadis, Domini?»), и слышит ответ: «В Рим, чтобы быть снова распяту». Поняв, что этим предрекается его собственная смерть, Петр возвращается в Рим, где и подвергается распятию.

18

Русская версия доклада, прочитанного по-немецки 30 мая 1993 года в Клигентале близ Страсбурга, опубликована в «Новой Европе», № 4, под заглавием «Будущее христианства в Европе».

19

Дочь Аверинцева.

20

Демократический прегляд. – София 2001/2002. Кн. 48. С. 431–440.

21

Гальцева Р.А. Это был наш маленький крестовый поход // Знамя. М., 1997. № 2. С. 161–172; то же: Знаки эпохи. Философская полемика. М., 2008.

22

См.: Дм. Николаевич Ляликов. Работы по философии, психологии и культуре (энциклопедические статьи). М.: ИНИОН АН СССР, 1991.

23

В марте 2000 г. был жестоко убит грабителями. (Позднейшее примечание.)

24

См. также: Гальцева Р.А., Роднянская И.Б. Summa ideologiae: Торжество «лож ного сознания» в новейшие времена. Критико-аналитическое обозрение за падной мысли в свете мировых событий. М.: Посев, 2012.

25

Нескучный сад, 2011. № 4. С. 48–52.

26

Гальцева Р. Знаки эпохи. Философская полемика. М.; СПб.: Летний сад, 2008. С. 365–372.

27

Знамя. – М., 1997. № 2. С. 161 (в сокращении). Опубликована по-французски в издательстве Fayard. Ouvrage dirige par E. Etkind, G. Niva, I. Serman, V. Strada. Середина 2000-х, и в других изданиях.

28

Литературная газета, 7 марта 1990 г. В соавторстве с И. Роднянской.

29

Солженицын А.И. На возврате дыхания и сознания // Из-под глыб. – М.: Рус. книга, 1992. С.5–21.

30

В сборник основных публицистических работ «О стране и мире» (1975) А.Д. Сахаров не включил отклика на «Письмо вождям».

31

Новый мир. – М., 2013. № 7. С.153–164.

32

И.Б. Роднянская пришла в Отдел в 1971-м году, сразу вслед за мной, и зани малась, помимо участия в упомянутых сборниках, реферированием закрытой литературы, написанием замечательных аналитических обзоров по работам П. Сорокина, Ш. Эйзенштадта, А. Кестлера, по проблемам молодежной кон тркультуры 60-х, дискуссии вокруг эволюционизма и креационизма и многим другим; а ушла из штата в 1976 году, когда заведующий отделом предложил ей заняться левой, социалистической литературой для реферативного журнала открытого пользования.

33

Сборник статей Ирвинга Кристола опубликован в серии: «ЭОН. Альманах старой и новой культуры». – М.: ИНИОН РАН, 2014. Вып. X.

34

В том виде, как она была задумана, работа вышла позже: Гальцева Р.А., Роднянская И.Б. Summa ideologiae: Торжество «ложного сознания» в новейшие времена. Критико-аналитическое обозрение западной мысли в свете мировых событий. – М.: «Посев», 2012.

35

Пушкин А.С. ПСС: В 10 т. – М.: Издательство АН СССР, 1949. Т. 10. С.57.

36

См. раздел: Голоса родных и друзей. Ляликов Дмитрий Николаевич. Работы по философии, психологии, культуре. (Энциклопедические статьи). – М.: ИНИОН, 1991.

37

Улановская Н., Улановская М. История одной семьи. – СПб.: ИНА ПРЕСС, 2005. С.270.

38

Солженицын А. Слово на приеме в Гуверовском институте. – Оксфорд, 24 мая 1976. – В кн. Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. – Париж: YMCA-Press, 1981. С.270.

39

Кублановский Юрий. «Десятый». – «Новый мир». – М., 2013. № 3.

40

Боннэр Елена. Не занимайтесь мифотворчеством / Литературная газета. – М., 1990, 2 мая.

41

М.: Летний сад, 2008. Особенно: именной указатель.

42

Андриевская М.И. Стихотворения и поэмы. – М., 1992.

43

В настоящее время вышло в свет около 500 изданий.

44

Борис Сергеевич Орлов, главный научный сотрудник ИНИОН, в 1990-е – организатор и председатель Российской социал-демократической партии, автор поэтической книги: Орлов Борис. «Неповторимость бытия. Из тетрадей “шестидесятника”». – М.: «Апарт», 2010.

45

Реферативный журнал, регулярно издаваемый нашим отделом.

46

Гальцева Р.А. Эпоха неравновесия. Общественные и культурные события по следних десятилетий. М.– СПб., 2016. С. 311.

47

Примером доведения до абсурда цементирование истории явилась статья Р. Арифджанова «Охранители государства» (Аиф, 2017. № 15. С. 10), где шеф жандармов Бенкердорф был включен в один ряд с шефом ВЧК Дзержинским. Сам очерк об Александре Христофоровиче Бенкендорфе очень неплох (как и он сам), но увидеть его в компании чекистов…?!

48

Гальцева Р.А. Эпоха неравновесия … С. 137–147).

49

На одном из токшоу «Право голоса» обсуждался недоуменный вопрос: зачем упомянутым выше странам понадобилось бежать на Запад, под покров Северо Атлантического Альянса как гаранта безопасности, когда они уже состояли под покровом Варшавского договора? Рассуждающие просто забыли, что этот договор «обеспечивал безопасность» путем подавления восстаний, вводя тан ки в Венгрию, Чехословакию и грозя этим же другим подопечным землям.

50

См.: Краснов М.А. Смысл конституционально-правовой апелляции к нрав ственным категориям в контексте европейской культуры // Journal of Сonsti tuonalism and Human Rights. 2011, Vilnius. № 1. С. 32 и слл.

Content

Гальцева Р.А.
Памятное

I РАЗРОЗНЕННЫЕ ЗАМЕТКИ И ВПЕЧАТЛЕНИЯ

II НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ с С.С. Аверинцевым (начало 90-х)

Россия и идеология Интервью журналу «Демократический прегляд» (Беседа с Ренатой Гальцевой) 1998 г

В жизни ощущалась таинственная и добрая интрига

III «ЭТО БЫЛ НАШ МАЛЕНЬКИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД» К 25-летию «Философской энциклопедии»

Спор – вопреки участникам? (Негасимые разногласия)

В строю и вне строя К 90-летию Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР и 40-летию Института научной информации по общественным наукам РАН

Что же дальше?

1