Франчиска

ПРЕДИСЛОВИЕ

Николае Бребан (род. в 1934 г.) принадлежит к молодому поколению писателей, которое пришло в румынскую литературу в начале 60-х годов.

Писатель пробовал свои силы сначала как новеллист. В 1965 году выходит его первое крупное произведение — роман «Франчиска». О романе заговорила критика, он был высоко оценен, и Н. Бребан удостоился премии Академии СРР.

Автор поставил перед собой задачу показать, что путь к социализму — это не только коренные экономические и социальные преобразования, но и нелегкий путь пробуждения в человеке нового сознания. И путь этот бывает сугубо индивидуален. Жизненный опыт героини романа Франчиски невелик и весьма своеобразен, но выводы, на которые наталкивает Франчиску жизнь, глубоко характерны и типичны. Франчиска росла в семье священника, принадлежащего к церковной администрации. Чиновники в рясах были больше заняты делами земными, чем общением с богом, но, облачась в рясу, они как бы надевали на себя и моральные вериги. Вот в этой-то среде, где ложь и фальшь были искуснее и утонченнее, чем где бы то ни было, и происходит постепенное прозрение девочки Франчиски.

В основе ее прозрения природные качества: врожденная непримиримость к лицемерию, острая наблюдательность. И эти просто человеческие качества позволяют ей увидеть, что́ скрывается под маской порядочности и даже добродетели в семье, внушают отвращение к лицемерию буржуазной среды и подготавливают к восприятию морали открытой, основанной на глубочайшем уважении к человеческой личности, на которой и зиждется социалистическое общество.

Рассказывая о судьбе Франчиски, Бребан затрагивает и другую важную тему — тему необратимости исторического процесса: социалистические отношения во всех сферах общественной жизни органически не терпят остатков изжившего себя капиталистического уклада. История мельницы, приобретенной матерью Франчиски, наглядно показывает, что частная собственность, стоит ей только укрепиться, начинает саморазвиваться вроде злокачественной опухоли и извращает нормальные отношения между людьми. Но частная собственность оказывается в конце концов инородным телом в системе социалистических отношений и отторгается обществом, которое навсегда искоренило принцип частной наживы и эксплуатации человека человеком.

Социалистическое общество основано на принципе коллективизма, но это еще вовсе не значит, что он сразу проникает и утверждается в сознании всех людей, показывает автор. Пример этому другой персонаж романа, чернорабочий-сезонник Купша. Бывший крестьянин, Купша приходит на большой завод с психологией раба. Вековой эксплуатацией он приучен к бессловесному подчинению даже внешним атрибутам власти, пусть они выражаются только в записной книжке, в которой нарядчик ведет учет проделанной работы. Чтобы стать полноправным членом нового, социалистического общества, Купше нужно в первую очередь ощутить свои возможности, обрести человеческое достоинство. Это он может сделать только через труд, так как никакие словесные разъяснения ему не помогут. Но к труду Купша долгое время относится только как к способу заработать на хлеб насущный. Вынесенное из дебрей буржуазной эксплуататорской морали убеждение, что для человека злейший враг человек, преодолевается им тяжело и только тогда, когда, овладев «технической премудростью», он начинает работать самостоятельно. Пробуждение человеческого достоинства является для Купши самым большим и самым трудным шагом на пути к естественному восприятию социальных основ нового общества. Купша находится еще в плену старых понятий об обществе. Для него, всю жизнь тяжким трудом боровшегося с голодом, заработок квалифицированного рабочего пока еще является самоцелью. Но общество, рабочий коллектив, пробудившие его достоинство, непременно внушат ему чувство общественного сознания. К этой мысли логически подводит автор все повествование о Купше.

Не менее значительное действующее лицо в романе Бребана — Килиан. Рисуя образ партийного работника, автор также отступает от определенной установившейся традиции. Он показывает своего героя не столько при исполнении служебных обязанностей, сколько в общении с Франчиской и Купшей. Но читатель ощущает силу примера настоящего коммуниста, который понимает всю глубину своей ответственности за каждого человека, ибо общество, активным строителем которого он является, и создается ради Человека.

Ю. Кожевников

ГЛАВА I

На медицинском пункте было двое — Килиан и фельдшерица Франчиска. Вокруг стояла какая-то неестественная тишина. Они вполголоса переговаривались между собой. Лишь иногда железная дверь медпункта содрогалась и до них доносился грохот из тележечного цеха. Фельдшерица, совсем юная девушка, выглядела необычайно красивой. Кожа ее лица была совершенно гладкой, глаза будто нарисованы плавными четкими линиями, пышные волосы казались тяжелыми. Но особое очарование придавала ей фигура. На первый взгляд девушка представлялась подростком, слишком худым, высоким и даже болезненным. Когда же Франчиска шла, фигура ее преображалась, она вдруг становилась необычайно пропорциональной и гармоничной, руки и длинные ноги обретали удивительную плавность, почти музыкальность движений. Килиану было лет около тридцати. Ладно скроенный и крепко сшитый, он выглядел даже тяжеловатым. Девушка вела себя непринужденно, не обращая на него внимания. Она кипятила иглы, перематывала бинты, распаковывала большие коробки с медикаментами, потом с отсутствующим видом листала старый иллюстрированный журнал. Килиан стоял у раскрытого окна, прислонившись к стене, и говорил. Происходило это что-то около пяти часов пополудни в сентябре 195… года. Вопреки тишине и спокойному, даже безразличному отношению собеседников друг к другу в каждом их жесте ощущалась напряженность, выдававшая чувство стесненности.

В кабинет вошла работница, высокая, худая, с большими руками. Ей попала в глаз металлическая стружка. Пока фельдшерица занималась ею, в медпункт ввалились двое парней, видимо сварщиков, судя по их огромным, немнущимся кожаным фартукам. Один из них растянулся на клеенчатой, покрытой белой простыней кушетке возле двери, другой остановился около него, продолжая громко разговаривать и смеяться. Женщина ушла, фельдшерица отпустила парней: у обоих было воспаление глаз. На несколько минут Килиан и Франчиска снова остались одни. Потом зашел старый рабочий с пышными усами, потом еще двое рабочих, и так в течение получаса все время кто-нибудь приходил, и мужчины и женщины, кто с мелкими травмами, кто за рецептом, кто за советом.

Килиан вдруг встал и, даже не попрощавшись, вышел. Фельдшерица, занятая делами, не заметила этого. Отпустив очередного пациента и оставшись одна, девушка прильнула к окну в надежде увидеть Килиана, но того уже и след простыл.

Они познакомились около двух месяцев назад на вечере художественной самодеятельности, организованном в огромном зале столовой, после которого были танцы. Стояло лето, было очень жарко, небо, белое от звезд, казалось, окаменело над этой частью мира. Сотни людей ели и пили за столиками, танцевали, входили и выходили из зала, смеясь и разговаривая, или же просто смотрели на танцующих, на белые стены, украшенные гирляндами из цветной бумаги. Килиан пришел поздно, когда программа давно закончилась. Он все еще был на заводе, когда случайно услышал, что в столовой танцуют. Войдя в зал, он направился к буфету. Сначала Килиан попросил рюмку цуйки, которую и выпил, опершись на стойку. Но цуйка показалась ему плохого качества, и он взял пива. Справа был бар, и как продолжение его стояли придвинутые друг к другу столы, на которых лежали бутерброды и холодные закуски. В конце этого импровизированного буфета продавались сладости, пирожные, торты, лимонад, и вот там-то стояла она, обслуживая вместе с другой женщиной, несколько старше ее, редких покупателей. Там же, рядом, был свободный столик, правда, без скатерти и стульев, на нем стояло несколько грязных стаканов и расплывались маленькие лужицы от пролитых напитков. Раздобыв стул, Килиан присел к этому столу. Через некоторое время к ней подошел высокий юноша с густой шапкой черных волос и пригласил ее на танец. Она сняла передник и, оставив подругу одну обслуживать покупателей, пошла танцевать. На ней было простое платье темного, даже мрачноватого цвета, но тонкие, неожиданно гибкие линии девичьей фигуры сразу же бросались в глаза. Она шла не торопясь, с каким-то достоинством переступая стройными ногами, и тело ее едва заметно покачивалось в такт движению. Килиан некоторое время удивленно смотрел на нее, а потом отвернулся и сразу же забыл. Он видел еще несколько раз, как она проходила в сопровождении того же юноши, но почти не обращал на нее внимания, будучи занят чем-то другим. Он действительно забыл про нее и был очень удивлен, когда она вдруг обратилась к нему:

— Ты здесь никого не знаешь? Сидишь и пьешь это жидкое пиво… Тебе грустно? — И тотчас же вторая женщина засмеялась, а вслед за нею и она. Килиан повернулся и некоторое время удивленно глядел на нее. В конце концов ему надоело молча смотреть на смеющуюся девушку и он вежливо улыбнулся. — А ты очень мил! — продолжала она, вызывающе поглядывая на него. — Ты мне что-то очень, очень напоминаешь. Хочешь, скажу, на кого ты похож?

— Я слушаю, — ответил он и кивнул головой, не подозревая, что за этим последует.

— Ты похож, — продолжала она, бросив быстрый взгляд на подругу, — на одну вещь, которая мне была дорога в детстве: на деревянную утку, которую я катала на красных колесиках, такую пеструю и смешную…

Она не закончила фразы, потому что вторая женщина, постарше, с волосами, выкрашенными в неопределенный цвет, расхохоталась, и тогда она, казавшаяся еще подростком, как бы заразившись весельем подруги, тоже засмеялась, продолжая смотреть на него так же вызывающе. Пока Килиан собирался ей что-нибудь ответить, подошел юноша, с которым она танцевала, и снова увел ее. Оставшись один на один с крашеной женщиной, Килиан хотел было что-то сказать, но та вдруг притворилась страшно занятой и напустила на себя такую серьезность, что он предпочел промолчать. Он попросил еще две бутылки пива. Было невыносимо жарко, неподвижный воздух, казалось, плыл какими-то раскаленными слоями, и Килиан испытывал неутолимую жажду, которую недостаточно холодное пиво только разжигало. Он выпил обе бутылки, хотел было заказать цуйки или еще чего-нибудь крепкого, но раздумал и собрался уходить. Как раз в этот момент Франчиска задала ему второй вопрос, столь же неожиданный, как и первый:

— Не хочешь потанцевать? Пригласи меня, и я соглашусь!

И Франчиска сделала левой рукой какой-то неопределенный грациозный жест. Другая женщина удивленно взглянула на нее и вновь непроизвольно расхохоталась. Килиан поднялся с подчеркнутой вежливостью, и она отправилась с ним танцевать, сохраняя на лице выражение милого удивления, словно в то время, пока они танцевали, подлинное ее существо оставалось за буфетом рядом с крашеной женщиной и хохотало до слез.

Выйдя из кабинета фельдшерицы, Килиан, не задерживаясь на заводе, отправился прямо домой и лег, намереваясь проспать до самого утра, чтобы несколькими часами сна восполнить три бессонные ночи, проведенные в беспрерывных заседаниях и за составлением квартального отчета, который затребовали с них дополнительно. Но около половины одиннадцатого его разбудил телефонный звонок. Это был Тома Бикэ, секретарь райкома. Потом не прошло и десяти минут, как позвонила Франчиска.

— Я в аптеке, — сказала она, — жду тебя, спускайся.

Килиан оделся и через несколько минут был внизу, у дежурной аптеки, помещавшейся на углу в том же доме, где он жил и где обычно Франчиска поджидала его. По привычке они направились пешком, обмениваясь на ходу незначительными фразами, к Парку Свободы, туда, где обычно бывали вдвоем с тех пор, как познакомились. Начиналась осень, в парке было немноголюдно. Всего несколько пар сидело, уединившись на скамейках в тени, из-за чего аллеи казались неестественно пустынными. Килиан и Франчиска представляли со стороны самую обычную парочку. Они шли медленно, но нетрудно было заметить, что они направлялись к какому-то определенному месту. На черно-зеленом фоне, освещенном многочисленными неподвижными и холодными фонарями, четко выделялись две фигуры, решительно двигавшиеся по середине аллеи. Килиан, довольно плотный мужчина, был одет в слишком широкий старый дождевик с пелериной, которая хлопала у него на плечах. Франчиска в поношенном плаще, полы которого она придерживала рукой, так что плащ плотно облегал ее чуть-чуть удлиненную фигуру, шла рядом с ним. Они медленно обогнули один из многочисленных маленьких заливчиков, которые образовывало искусственное озеро среди парка, прошли мимо «лебединого замка» (домика, покрытого черепицей, со множеством окон) и вышли к каменному мостику, переброшенному на крохотный островок среди озера, где возвышался минарет. Здесь на расстоянии метра от земли была натянута колючая проволока и висела табличка: «Проход воспрещен!» Франчиска легко переступила через это препятствие, Килиан же зацепился дождевиком за колючки проволоки и стал дергать полу, заставляя подпрыгивать дощечку, на которой было начертано запрещение. Франчиска быстро наклонилась и осторожно отцепила его дождевик.

— Это почти входит в программу наших прогулок, — сказала она, смеясь. — Нужно было бы снять табличку заранее, чтобы не нарушать общественный порядок.

— Скажи, пожалуйста, зачем ты позвонила мне? — спросил он раздраженно. — Я целую неделю пытался встретиться с тобой, и мне никак не удавалось. Сегодня же, когда я решил отоспаться…

Она вновь рассмеялась, сопровождая смех множеством жестов, которые скорее были свойственны девочке, чем женщине.

— Зачем я тебя позвала? — На мгновение она сделалась задумчивой. — Мне бы не нужно было тебе это говорить, пусть бы ты был, каким я хочу… Но я все-таки скажу тебе… — И она опять задумалась на несколько мгновений, хотя и знала заранее, что хочет сказать.

— Какое снисхождение! — произнес Килиан без тени улыбки, но Франчиска почувствовала, что ему стало весело.

Тем временем они дошли до минарета, тонкой и не очень высокой башенки, окруженной со всех сторон стеной, и сели на траву возле самой воды за кустами, скрывавшими их от гуляющих по аллее. Перед ними была вода, отражение минарета, а там, на другом берегу озера, свисали темные ветви деревьев. С другой стороны, на мысу, находился ресторан. Его окна отбрасывали на воду лучи света, похожие на длинные раскаленные стрелы, через которые перекатывались небольшие, ровные, чуть шелестящие волны озера. Сад, разбитый вокруг ресторана, и танцевальная площадка были теперь пусты. Осенью ресторан всегда прозябал, превращаясь в некое подобие буфета с несколькими столиками, официанткой, буфетчиком и бродячим музыкантом, в репертуаре которого было весьма ограниченное количество песенок и романсов, почти неузнаваемых в его исполнении. Летом, когда Килиан и Франчиска часто стояли здесь на берегу, они всегда смотрели на этот далекий мыс, стремясь разгадать еле различимые движения людей за столиками или на танцевальной площадке, прислушиваясь к музыке, доходившей до них так же, как и свет, прерывистыми волнами. Действительно, песни и знакомые мелодии порою доносились оттуда с неодинаковой силой, как бы пульсируя, подобно тому как доносится музыка с большого белого корабля, проходящего вблизи берега, или из дома с закрытыми окнами, когда зимою дует резкий порывистый ветер.

— Стало грустно, — заявила Франчиска, усаживаясь, — нужно было бы сходить как-нибудь и посмотреть, что делается в этом ресторане. Пока мы дружим с тобой, мне все время не хватает музыки. — И она слегка засмеялась, не желая придавать словам слишком печального оттенка.

— Уже на протяжении двух месяцев, — отозвался он, не глядя на нее.

— А два месяца — это много? — резко спросила Франчиска, оборачиваясь к Килиану.

— Зависит от обстоятельств, в данном случае — да. Мы были все время вместе, а это ужасно. То есть я непрерывно бегал за тобой…

— А я? — удивилась она, ожидая, что Килиан улыбнется, хотя уже знала его натуру, которая поначалу показалась ей слишком суровой.

— Ты? — в свою очередь спросил Килиан, подымая брови. — Я не знаю, что делала ты. Думаю, что-нибудь делала.

Она вновь засмеялась мелким принужденным смехом, похожим на повизгивание маленького зверька. Франчиска давно заметила, что Килиану не нравится, как она смеется, но это ее мало трогало. В отличие от него она обладала сангвиническим, открытым характером и была неспособна долго молчать или пребывать в неподвижности.

— Сказать, зачем я вызвала тебя сегодня вечером? — Килиан не ответил, хотя Франчиска довольно долго выдерживала паузу. — Я позвала тебя, — продолжала она, — чтобы мы вместе обсудили одно весьма важное дело.

Килиан неожиданно громко и как-то неприятно рассмеялся. Сколько раз Франчиска ни слышала этот смех, он всегда заставлял ее отводить глаза и хмурить брови.

— Весьма важное? — переспросил Килиан и дважды иронически хмыкнул, не обращая внимания на то, что девушка явно раздражена. Потом он легонько толкнул ее локтем. Эту привычку Килиана, как и его смех, Франчиска тоже еле выносила. — Мне кажется, барышня, что теперь в нас просыпается временно задремавший классовый дух. Правда?

Она бросила на него быстрый недоуменный взгляд, и хотя была еще раздражена, подумала: «Действительно правда. Он вовсе не такой простак». Несмотря на то, что Франчиска отмечала это уже сотню раз, она не переставала удивляться его уму, так же как все еще удивлялась его крупной фигуре, разнице их лет и их дружеским отношениям.

— Ты не веришь, что я могу сказать тебе что-нибудь серьезное? — спросила она, не глядя на него и притворяясь равнодушной.

— Почему же, нет, — отозвался Килиан, — но когда ты об этом говоришь… ты такую рожу корчишь!..

— Во-первых, никакую рожу я не корчу! — с возмущением отрезала Франчиска.

— Хо-хо-хо! — вновь засмеялся Килиан, похлопывая себя по коленям большими, квадратными ладонями. — Ты всю зиму заставишь меня смеяться. Ну хорошо, скажем лучше, рожицу! — И он правой рукой взял ее за подбородок, пытаясь повернуть ее лицо к себе. Но его жест показался ей грубым (у Килиана действительно была тяжелая рука, не привыкшая к тонкому обращению), она резким движением высвободила голову и повернулась к Килиану спиной. Он смотрел на нее, улыбаясь, смутно подозревая, что именно вызвало ее раздражение, но ее жесты, по-детски угловатые, казались ему порой смешными, хотя он всегда, как и сейчас, старался подавить смех.

— Знаешь, я хочу поговорить с тобой обо мне, — заговорила она без всякого перехода. — Вот зачем я вызвала тебя.

— Угу! — хмыкнул он с обычной суровостью. — Значит, о вас, барышня?

— Да, — подтвердила она, словно не слушая его. — Мне кажется, что наша дружба вступает в новую фазу. Первый период кончился, теперь наступает или что-то лучшее, или… худшее.

— Что ты говоришь? — задумчиво переспросил Килиан, глядя в землю прямо перед собой.

— Да, — продолжала она торопливо, но отчетливо, что было вообще характерно для ее манеры говорить, — мы сейчас похожи на зелень, на весь этот парк: мы находимся между летом и осенью. Я уже обращала твое внимание…

— Да. — Брови Килиана поползли вверх. — Обращала внимание. Между летом и осенью, — повторил он, стремясь вникнуть в смысл этих слов, хотя думал совсем о другом.

Франчиска несколько мгновений искоса и подозрительно смотрела на него, пытаясь угадать, воспринимает он ее всерьез или нет. Однако неподвижное лицо Килиана с крупным орлиным носом ничего не выдавало, и Франчиска продолжала, не в силах удержаться от резкого подергивания плечами — этого детского жеста, который казался таким не соответствующим суровым и правильным фразам, произносимым ею:

— Останемся мы друзьями или нет, но я хочу рассказать о последних годах моей жизни, вернее, о том моменте, когда я почувствовала к тебе симпатию.

— Да? — без всякого выражения произнес Килиан, захваченный, как обычно, ее характером, в котором легкомыслие и детскость смешивались с суровой и, в общем, прозорливой зрелостью.

Вся ее манера разговаривать, точные и законченные фразы, произносимые с оттенком назидательности, заставляли собеседника все время быть начеку. Это «стремление к нравоучениям пожилой, одинокой, немного желчной учительницы», как однажды в самом начале их знакомства выразился Килиан, и вместе с тем живой ум в ее двадцать два года — все это придавало Франчиске особое, порой волнующее женское обаяние.

— Да, — подтвердила она, — ты единственный человек, который может хоть что-то понять. — Сообразив, что она сказала, Франчиска взглянула на Килиана, пытаясь угадать, обиделся он или нет. Но, как обычно, она ничего не прочла на его лице и тут же совершенно неожиданно разразилась детским громким смехом. Она смеялась и играла с кожаным шнурком на правой туфле, то развязывая, то завязывая его, стремясь сделать бантик как можно ровнее. Килиан сидел все время неподвижно, и после долгих минут молчания она вдруг быстро, отчетливо заговорила:

— В первую очередь я хочу рассказать тебе о моем отце, потом о матери и моих трех сестрах. Две из них старше меня, одна моложе. Вполне понятно, что я постараюсь быть как можно более краткой и касаться только самой сути.

Произнося эту фразу, она продолжала играть со шнурком, глядя на свои руки каким-то отсутствующим взглядом.

— Самая суть? — ворчливо переспросил Килиан. — Это не такая простая вещь. Впрочем, сейчас уже довольно поздно.

— Это ничего не значит, — сказала она равнодушно.

Килиан уголком глаза следил за Франчиской, слегка удивляясь ей и продолжая в то же время обдумывать важный вопрос, который должен был обсуждаться на следующий день в десять часов утра на совещании с инспекторами по охране труда. Франчиска быстро заговорила.

— Моя семья — типично мелкобуржуазная, — заявила она. — Я начала понимать свою семью еще в первых классах гимназии, но взбунтовалась против нее только в последних. Разрыв с родными произошел два года назад, когда меня послали в медицинское училище.

— Разрыв… — повторил Килиан, не глядя на нее.

— Конечно, — поспешила подтвердить Франчиска, — я вовсе не лицемерка. Я откровенна и все время стремлюсь к тому, чтобы говорить только о главном. Мой дядя — епископ, а отец был священником, не обыкновенным священником, а чем-то вроде духовного чиновника-администратора. Моя мать — племянница епископа, а у сестер нет никаких занятий, они как были, так и останутся игрушками в руках матери. Я говорю, подразумевая старших сестер, потому что младшая, Анишоара, еще почти ребенок.

Килиан расхохотался, но, увидев, как возмущенно, почти гневно она повернулась к нему, постарался подавить смех и, приняв свою обычную позу, решительно махнул рукой, чтобы она продолжала.

Франчиска же серьезным сосредоточенным взглядом проследила за взмахом его руки, словно разлагая это движение на кинематографические кадры, и, как будто не поняв этого жеста, принялась пристально рассматривать правую ладонь, словно видела ее впервые, и с таким выражением лица, какое бывает у детей, когда они столкнутся с большим ежом, неожиданно выбежавшим из кустов. Килиан ждал, когда же Франчиска заговорит, не глядя на нее.

— С другой стороны, я не буду тебе говорить о религиозности и антирелигиозности, — вновь заговорила она без всякой связи с предыдущим, — даже о религии, которая на первый взгляд, согласно логическому суждению, должна была бы составлять основу нашей семьи, а также и моей жизни до настоящего времени. Пусть это тебе даже в голову не приходит!

— Нет, мне это и в голову не приходит! — хмуро и сухо откликнулся Килиан.

— Хорошо, — продолжала Франчиска, совсем не отдавая себе отчета в том, что все это звучит пародией на какой-то доклад, чего, кажется, не замечал и Килиан, который словно бы заранее знал, что духовенство и весь церковный аппарат не что иное, как особого рода буржуазия.

— Таким образом, — продолжала невозмутимо Франчиска, — речь идет о типично буржуазной семье, как я уже говорила. И я счастлива, что это так, потому что благодаря семье, родственникам и знакомым, а также благодаря самой себе, мне удалось хорошо узнать мелкую буржуазию и в какой-то степени буржуазию вообще.

Моего отца называли добрым человеком, хотя его доброта тонула в добродушной, но непреодолимой склонности к спиртному. Его женитьба была достаточно выгодной сделкой, потому что моя мать была в то время любимой и очень энергичной племянницей епископального советника, которому прочили большое будущее. Отец же был всего-навсего сыном бедного чиновника, только что окончившим семинарию, невидным из себя середнячком, каких тысячи. Однако ему повезло, кто знает, как это произошло (я, вроде бы знаю в общих чертах об этом, но не хочу входить в малозначащие детали), ему выпал случай, и он им воспользовался. И вот, — Франчиска вдруг изменила тон и, подняв вверх левую руку, с детским высокомерием произнесла: — я являюсь плодом случая, плодом «честной» семейной сделки, заключенной в лучшем классическом буржуазном стиле… Ты не подумай, — сказала вдруг быстро она, переменив резкий и назидательный тон, — ты не подумай, что я какое-то бессердечное чудовище, змей о семи головах, ребенок, который не любит своих родителей. Пожалуйста, не думай так, — настаивала она, хотя Килиан не произнес ни слова, продолжая слушать с суровым, хмурым лицом, — я их люблю, и родителей и сестер, хотя все они сплошное ничтожество. Но это уже парадокс.

Для того чтобы истина стала тебе яснее, нужно объяснить характер сделки, которую совершил отец, выбрав маму в подруги жизни. Я хочу сказать, что вначале это была жалкая идея, почти без шансов на успех, смешная, вроде лотереи. Ведь в момент трезвости (я хочу сказать — дерзости), когда отец решился просить руки племянницы епископального советника… — Здесь Франчиска споткнулась и долго смеялась, видимо, довольная своим наивным каламбуром. — Этот советник находился у епископа в опале и, насколько я помню, был даже послан в монастырь, хотя и был человеком весьма способным, что, как известно, в буржуазной среде означает быть блестящим, бесстрастным, уметь сухим выйти из воды. В епископии шесть советников, а у моего дядюшки имелась еще целая куча племянниц, претендовавших на его покровительство. Сверх того, финансовые дела у дядюшки были весьма запутанны, что часто бывает у полковников, префектов, примарей, то есть у тысяч чиновников на всем великом континенте, который именуется буржуазной администрацией. Я только хочу показать тебе, что шансы моего отца были действительно жалкими и шаткими. Но не имея никаких других, он решился, и вот родилась я. И вместе со мною существуют, дышат и мучаются миллионы живых существ, являющихся плодом того или иного стечения обстоятельств, во всяком случае плодом погони за каким-то возможным шансом, сколь бы он ни был шаток и иллюзорен, но никак не чувства. В конце концов моему отцу повезло, и повезло довольно неожиданно: советник вышел из монастыря, то есть был призван на свой прежний пост, епископ вовремя умер, советника избрали епископом, но самое главное, что мама среди других тринадцати или пятнадцати племянников и племянниц оказалась самой любимой. Таким образом на лотерейный билет выпал громадный выигрыш! Странно, что все эти дела не скрывали от нас, детей, как скрывали многое другое. Видимо, полагались на общее слабоумие всех нас, отпрысков подобных «благородных» махинаций. И нужно заметить, между прочим, что этот расчет вообще был правильным. Никто ничего не знает, даже не подозревает. Никто, во всяком случае очень немногие. Но одна весьма важная сторона этой сделки мне бросилась в глаза с самого начала, я хочу сказать, еще в первых классах гимназии, когда я стала, как уже говорила, интуитивно чувствовать и пыталась докапываться до сути вещей. Если я, икс, игрек рождены в результате подобной сделки, похожей на все другие деловые соглашения, то почему ожидают от меня, рожденной фактически по необходимости, чтобы я была похожа на своих родителей, на обе стороны, вступившие в сделку, чтобы я питала такое же непоколебимое уважение и огромную дочернюю любовь к ним, как и дитя, рожденное по любви, естественно и чудесно? Я остановилась на этой части моей исповеди, потому что для меня именно отсюда все и началось: сомнения, первая трещина, потом первая уверенность в своей правоте, вначале едва намеченная, но ставшая впоследствии моим убеждением.

Франчиска встала, и спустя несколько секунд Килиан услышал какой-то шорох. Он проследил за ее движениями и увидел, что она кидает камешки в большую лягушку с серыми пятнами на спине, затаившуюся среди обрубков дерева. Франчиска продолжала кидать камешки, пока наконец лягушка не спряталась в траве. Тогда Франчиска повернулась и зашагала прочь от берега. Килиану ничего не оставалось, как встать и последовать за ней.

Килиан проводил Франчиску до дому (она жила недалеко от парка). На прощание она, строгая и вся какая-то напряженная, поцеловала его в губы, а потом громко крикнула:

— До свидания! До свидания, хмурый селезень! — и засмеялась своим отрывистым смехом.

Килиан слегка ухмыльнулся, помахал ей рукой и зашагал в другую сторону. Было что-то около часа, а до дому был не ближний путь: он жил около бульвара Скиту-Мэгуряну. Но Килиан не торопился. Не успел он сделать нескольких шагов, как его нагнал грузовик, и Килиан, вспомнив, что час уже поздний, что он уже несколько ночей не спал, что завтра с утра его ждет множество дел, остановил машину. Когда грузовик тронулся, Килиан непроизвольно высунул голову в окно, посмотрел на ясное, лишь слегка затемненное небо, на огни, оттенявшие красоту этой сентябрьской ночи, от которой он был вынужден отказаться. Потом он улыбнулся, вспомнив слова, сказанные на прощание Франчиской, и, откинувшись на спинку сиденья, вновь пережил за несколько минут первый вечер их знакомства.

…— Ты не хочешь танцевать? Пригласи меня, и я соглашусь! — сказала она тогда на балу в огромном зале столовой и с детской грациозностью сделала какой-то ненужный жест, а он молча поднялся и повел ее танцевать. По дороге они натолкнулись на того высокого юношу с пышной гривой, с которым она танцевала несколько раз. Увидев их вдвоем, тот в замешательстве остановился, а потом бросился в противоположную сторону. Франчиска расхохоталась с той непосредственностью, которая удивила Килиана, и долго еще громко смеялась, совсем по-детски. Килиан выждал, когда она перестанет смеяться, не подавая никаких признаков нетерпения, как обычно, серьезный и даже немножко хмурый. Как неожиданно расхохоталась, так же она и оборвала смех и столь торжественно подала ему холодную руку, что Килиан вновь удивился.

— Я хотела от него избавиться, — сказала она откровенно. — Спасибо за услугу, которую ты мне оказал. Ты очень милый селезень!

— Это мне доставило удовольствие! — ответил он без тени улыбки.

— Я тоже так думаю, — заявила она с той уверенностью и смелостью, которые с самого начала поразили Килиана. — Наверное, не каждый день ты встречаешь таких девушек, как я.

— Действительно не каждый, — признался Килиан.

— И, вероятно, в скором времени и не встретишь, — рассмеялась она, не дожидаясь его ответа. Этот смех мог бы показаться возмутительным и надменным, если бы это смеялась не она, вся какая-то гармоничная, такая естественная в своей непосредственности.

— Больше не хочешь со мной танцевать? — спросил Килиан.

— Конечно, нет! Во-первых, ты мне совсем не нравишься, а во-вторых, мы с тобой рядом выглядели, наверное, очень смешно. Ты такой неловкий и тяжелый.

— Спасибо за ту легкость и смелость, с какой ты мне это говоришь, — по-прежнему серьезно сказал он. — Ты говоришь мне правду, не щадя меня, и это значит, что ты видишь во мне сильного человека.

— Да, — подтвердила она и стала оглядываться вокруг.

— Ты права, — сказал он, — я думаю, что все люди за нашей спиной хохочут над парочкой — лебедь и селезень.

— Ты так думаешь? — равнодушно спросила Франчиска.

— И поэтому я хочу как можно скорее прервать этот единственный случай, о котором говорила ты. Как ты правильно заметила, со мной подобного уже давно не случалось, и надеюсь, что вскоре не случится.

— Ты сердишься?

— Да! — подтвердил он.

Франчиска больше прислушивалась к звучанию его голоса, чем вникала в смысл произносимых слов.

— Ты такой серьезный, — заговорила она после непродолжительной паузы, — что если бы я умела рисовать, то изобразила бы тебя и подписала: «Карикатура на серьезность!»

— Скорее уж шарж! — первый раз за все время улыбнулся он и, церемонно поклонившись, пригласил: — Пойдем выпьем чего-нибудь? Или ты предпочитаешь пирожные?

Франчиска взглянула на него, пытаясь угадать, не насмехается ли он, но, не заметив ничего на его застывшем лице, быстро согласилась:

— Нет! Я лучше выпью вместе с тобой!

Килиан заказал цуйки, и они выпили.

— Ты где работаешь? — спросила она.

— По профессии я наладчик.

Она взглянула на его руки.

— Но теперь, — заметила она, — ты больше не работаешь. Руки у тебя словно лопаты, но теперь это белые лопаты, как в пекарне.

Он тоже посмотрел на свои руки.

— Ты права, вот уже несколько лет эти лопаты находятся не у дел.

— А чем ты теперь работаешь?

— Вот этим! — Он слегка постучал себя по виску.

— Ага! Ну и как, получается?

— Не сказал бы, чтобы очень. Если бы я прежде больше упражнялся, вот, вроде тебя…

— Меня? Откуда ты знаешь, что я «упражнялась»?

— Не знаю. Просто так, чую.

— Правда? — отозвалась она, не скрывая, что ответ ей понравился.

— Когда ты допьешь цуйку, можешь встать и уйти, если хочешь.

Она удивленно подняла на него глаза, но, увидев, что он улыбается, проглотила резкое слово, которое уже вертелось на языке. Вместо этого она сказала:

— А у тебя неожиданно теплая улыбка. Почему ты мне так улыбаешься?

— Чтобы сделать тебе приятное.

— Не понимаю.

Килиан не торопясь допил рюмку, потом повернулся и стал оглядывать зал. Заметив, что она пристально смотрит на него, ожидая ответа, он воскликнул:

— Ого! Тебя любопытство заело. Хорошо, я скажу.

Он выпил еще рюмку и загляделся на танцующие пары. Из-за столика, стоявшего возле стены, поднялся высокий худой мужчина, весь в черном, и что-то крикнул Килиану. Тот встал и направился к нему. Франчиска некоторое время следила за Килианом. Вокруг стола, к которому он подошел, сидело семь-восемь человек, мужчины и женщины. Как только он оказался рядом, все разом заговорили (это можно было только наблюдать, потому что стол стоял довольно далеко, а вокруг был такой шум, что услышать что-нибудь было просто невозможно). Франчиска видела, как сидевшие за столом искали стул для Килиана, усаживали его, как он все время говорил, удивительно быстро размахивая руками. Франчиска осталась за столиком, ожидая его. Она еще раз танцевала: к ней опять подошел юноша с пышной прической и пригласил ее. Минут через десять Килиан вернулся, чтобы расплатиться и забрать сигареты, забытые им на столе.

— Ты все еще здесь? — удивился он, засовывая пачку в карман и намереваясь вернуться к своим знакомым.

— Да, я еще здесь, — отвечала Франчиска резко и сухо, не скрывая какой-то особой напряженности.

Он взглянул на нее.

— Действительно, я вел себя не очень вежливо. Ты меня извини, с манерами то же самое, что и с умом: нужна длительная тренировка, упражнения, чтобы реагировать точно и не задумываясь.

— Дело не в манерах, — тихо и гордо сказала она, — это слишком просто. Я жду ответа.

— Ответа? На что?

Франчиска тонко улыбнулась, не глядя на него, отчего улыбка казалась несколько презрительной.

— Я спросила тебя, почему ты улыбаешься мне, словно ребенку, и ты ответил: чтобы сделать мне приятное. Почему? — спросила я.

— Почему? — переспросил Килиан и присел за столик. — Я хотел сказать, что хотя ты уже и не ребенок, но в тебе осталось еще много детского, ты часто двигаешься, говоришь, как ребенок. Вот я тебе и улыбнулся как ребенку, чтобы тебе было приятно.

— Ах, вот как! Спасибо. — Франчиска встала и хотела уйти.

— Подожди. — Килиан взял ее за локоть. — Посиди еще несколько минут. Я очень сожалею, но не могу пригласить тебя за тот столик.

Она повернула к нему побледневшее и удивленное лицо.

— А я вовсе этого не желаю. Я тебя дожидалась, чтобы ты мне ответил на вопрос. Ты мне ответил. Теперь я должна вернуться к буфету. Это моя обязанность.

— Ладно, оставь ты это. Подожди несколько минут. Сядь!

— Вовсе нет никакой необходимости быть вежливым со мной! Это тебе не доставит удовольствия.

— Это не из вежливости, — ответил он, — не очень-то я привык к ней, чем-чем, а этим похвастаться не могу. Садись!

Франчиска взглянула на Килиана. Его лицо выражало решительность и сосредоточенность, и она перестала сопротивляться.

— Я посижу несколько минут, потом пойду, — сказала она, усаживаясь. — Между нами нет ничего общего.

— Действительно, — согласился он, — я рабочий, коммунист, а ты, наверное, выросла в мелкобуржуазной семье, а то и повыше. Возможно, ты работаешь здесь, на заводе, в качестве обслуживающего персонала, служишь в конторе, медицинской сестрой, а может… фельдшерицей?

Как бы застигнутая врасплох, она смотрела на него, а он улыбался ей на свой манер, одними губами.

— Ты не должна удивляться. Я угадал наполовину. Мне нравится твоя настойчивость, твое стремление узнать то, что тебя интересует. Но, по правде говоря, здесь было не любопытство. Тебя задело, что я не ответил на твой вопрос.

Франчиска сидела прямая, холодная и без всякого выражения глядела на него. Килиан слегка наклонился к ней:

— Меня не обманешь выражением лица. Ты моргаешь большими глазами, а про себя думаешь: «Вот ведь что странно: чурбан чурбаном, а рассуждает!»

Она продолжала смотреть так же холодно и неподвижно, а потом вдруг громко рассмеялась. «Как белка заверещала», — подумал он.

— Ты вовсе не чурбан! Вовсе не чурбан!

— Правильно, — согласился он, — я не чурбан.

Она оборвала смех.

— Послушай, ты действительно не просто так. Знаешь, ты очень хорошо умеешь располагать к себе людей, когда этого хочешь.

— Да, знаю, — подтвердил он, — когда хочу.

— Ты не просто так, — повторила она, — ты сильный человек.

— Да, — сказал он, — я человек, который борется.

— Скажи, пожалуйста, — вдруг быстро заговорила она, — почему ты изменил свое обличье, почему ты не скрываешься под личиной мелкого собственника из деревни, румяного и спесивого, как ты это делал сначала?

— Я не привык скрываться. Это ты меня видела таким.

— Нет! — воскликнула она и даже не удержалась, чтобы не притопнуть ногой под столом. — Ты меня не обманешь! Теперь ты ведешь себя со мной как с равной.

— Да, — признался он без обиняков. — Я верю, что ты честный человек. А это не такое простое дело для людей, подобных тебе.

— Только поэтому ты еще сидишь здесь за столом?

Несколько мгновений Килиан смотрел ей в лицо.

— Не знаю, почему я еще здесь сижу. Ведь ты тоже осталась, не так ли?

Некоторое время они молчали. Потом она встала:

— Теперь ты должен вернуться к своим друзьям, они тебя ждут, а я к буфету.

— Хорошо, — согласился он, и Франчиска пошла с таким холодным видом и такой решительной походкой, что он заподозрил, будто она ждет, что он удержит ее.

Франчиска вернулась к столу со сладостями и прохладительными напитками, к немолодой женщине с крашеными волосами. Но не прошло и десяти минут, как подошел заведующий и объявил, что она может быть свободна, так как двоим здесь делать нечего. Было около двенадцати, и уже через полчаса Франчиска выходила из столовой. На аллее, которая вела во внутренний двор завода, против бараков, где находилась школа техминимума, она столкнулась с Килианом, поджидавшим ее.

— Ты меня еще не забыл? — иронически спросила она.

— Нет, — ответил он и с обычным своим суровым видом зашагал рядом с нею.

— Наверное, тебе стало скучно там, за столом, и ты решил отправиться домой.

— Нет, там скучно не было. Наоборот, очень интересно. Двое из той компании мои старые, хорошие друзья.

— Значит, я тебя интересую? — все так же иронически продолжала она. — Тебя интересуют девушки из буржуазных семей?

Килиан не ответил. Так, молча, они дошли до трамвайной остановки и успели прыгнуть в отходивший вагон. Народу в трамвае было мало. Килиан продолжал молчать.

— Ты чего такой надутый, как будто дремлешь? — спросила она с притворным равнодушием. Он не ответил. Тогда она рассмеялась: — Тебе хочется спать? А ведь я не знаю даже, как тебя зовут. Меня зовут Франчиска Мэнеску.

— Килиан, — ответил он.

— Килиан? Очень приятно. Ты чем-нибудь расстроен? Нет? Да?

Он не отвечал. Килиан сосредоточенно смотрел в окно вагона, и мысли его были настолько далеко отсюда, что он просто, наверное, забыл о девушке.

— Сегодня вечером, — начала она, не замечая его отсутствующего вида, — меня приглашали в один дом: что-то вроде вечеринки. Должна тебе сказать, что хотя мне недавно исполнилось двадцать два года, меня еще соблазняют легкомысленные приключения. Я уже около двух лет живу в Бухаресте и с самого начала решила наотрез отказаться от всего блестящего и соблазнительного, но не являющегося главным в жизни. У меня есть одна-единственная подруга, библиотекарша. Она гораздо старше меня, я думаю, ей года тридцать два, совсем некрасивая, но очень умная. С ней и с ее другом, человеком очень странным, который часто болеет, я иногда встречаюсь вечерами или по воскресеньям. Она родилась в семье железнодорожника, но имеет два диплома. Мне кажется, что она очень несчастная женщина, она такая слабая, но и в гимназии и в институте она должна была сама содержать себя, давая уроки, работая, ведь дома у нее оставалось двенадцать братьев. Однажды в минуту откровенности она мне сказала: «Я, Франчиска, всю свою жизнь страдала от голода, я и теперь испытываю какой-то органический голод». Понимаешь? Ты, наверно, понимаешь это лучше, чем я. И, странно, хотя эта женщина родилась в рабочей семье, она буржуазна до глубины души!

Так разглагольствовала Франчиска, окруженная, словно кольцом, тяжелым молчанием Килиана, который не смотрел на нее, не отвечал ей, как будто он был совершенно один, и кольцо это, казалось, сжимается все больше и больше. Не желая признать себя побежденной полнейшим равнодушием Килиана, которое давило ее, словно камень, она продолжала говорить, стараясь быть сдержанной и холодной.

— Да, да, она буржуазна до глубины души. Это интересное, но не столь уж необъяснимое явление, если иметь в виду… — Килиан мысленно улыбался, слыша эти холодные нравоучительные фразы, которые Франчиска произносила, то покачивая правой ногой, то рисуя пальцем на стекле какие-то невидимые фигуры. — …если иметь в виду резкий и, что более важно, болезненный переход этой женщины из одной среды в другую, в ту, которая представлялась для нее запретной. Это явление типично для многих румынских интеллигентов из низов, какое-то обесчеловечивание, засушивание. Показательно и то, что друга она себе нашла из буржуазной среды, и не из мелкой, а из «высшей интеллектуальной буржуазии», даже «с претензией на аристократизм», как мне кто-то сказал. Он сын университетского профессора, очень хилый, вечно больной, он не обладает ни ее глубиной, ни ее умом, но она, как это ни странно, будучи женщиной исключительной, старается всячески удержать его при себе, потому что это льстит ее тщеславию человека, втершегося в буржуазную среду. Конечно, для нашего времени это анахронизм!

Франчиска резко, по-детски, дернула правым плечом, сохраняя в то же время неподвижное, холодное выражение лица многоопытного человека, то выражение, которое она сознательно предписывала себе. В этот миг Килиан одним взглядом проник в самую глубь ее существа, словно через толщу зеленоватой и прозрачной воды, и то, что он неожиданно увидел, потрясло его, схватило будто тысячью рук, хотя по внешнему его виду, все такому же хмурому, ничего нельзя было заметить.

— Они мои друзья, — видя, что Килиан даже не шевельнулся, продолжала Франчиска, ощущая все возрастающее напряжение этой их первой немой схватки. — Возможно, что тебе это вовсе не кажется столь интересным, но, уверяю тебя, это только по моей вине. Я очень плохо рассказываю, как-то отрывочно, порой даже все перевираю. Почему я дружу с ними? Очень просто: это льстит моему самолюбию. В нашем довольно странном трио я самая сильная. Тебе не кажется, что я слишком хвастлива? — Килиан и на это не ответил, и она продолжала: — Да, я самая сильная, и порою мне становится их жалко за их горькую бесплодную судьбу людей, раздавленных, слабых, которых даже самый лучший друг эксплуатирует, обирает и в конце концов убьет… Да, нет смысла быть фальшиво сентиментальной: убьет тем, что покинет их. А порою я убеждена, что все это они прекрасно понимают, и тогда мне кажется, что на меня глядят с такой подозрительностью и враждою, с какой довольно часто смотрели на меня дома. Тогда я без всякого страха пристально смотрю на них, и они прячутся, она за спину своей вечной педантичности, а он прикрывается какой-то расслабленностью, тонким скептицизмом. Да, это их убежище. Сначала они на меня производили впечатление, они казались мне сделанными из настоящего серебра, но не прошло и года…

— Ты где работаешь? — вдруг прервал ее Килиан.

— На медпункте тележечного цеха, — быстро ответила удивленная Франчиска.

— Тебе где сходить? — Килиан встал.

— На конечной.

— Очень хорошо, а мне на следующей. Спокойной ночи. Еще увидимся.

Он протянул ей руку, которую она машинально пожала, еще не оправившись от изумления: более получаса она говорила с ним, и вдруг он так внезапно ее покидает.

Так прошел их первый вечер.

На другой день после того вечера, который Килиан провел в Парке Свободы с фельдшерицей, когда она начала рассказывать о том, как порвала со своим классом (а этот рассказ будет тянуться до конца книги), он позвонил ей по телефону и сообщил, что не может с ней встретиться. Франчиска знала, что в подобных случаях он задерживается в городе на целый день, потому что, если он был на заводе, то обязательно, хотя бы раз, забегал взглянуть на нее, как бы ни был занят. В этот вечер она звонила ему, и последний звонок был поздно ночью, но его все не было дома. Утром он сам позвонил ей, пользуясь любезностью семьи, жившей с Франчиской в одной квартире и имевшей телефон, и предупредил, что зайдет после обеда, так как Франчиска работала в этот день во вторую смену.

Около четырех часов Килиан направился в тележечный цех. Проходя мимо железобетонного каркаса вновь строящегося инструментального цеха, он оказался свидетелем маленького происшествия. В углу нового цеха высилась куча старых железнодорожных рельсов, сложенных здесь еще год тому назад. Человек пятнадцать чернорабочих-сезонников перетаскивали эти рельсы за вагонный цех. Как раз в тот момент, когда Килиан проходил мимо, соскользнувший рельс придавил ногу одному из рабочих. Вместе с другими Килиан бросился ему на помощь. Ничего страшного не произошло, рабочий упал довольно удачно, однако Килиан распорядился, чтобы другой рабочий помог потерпевшему и проводил его на медпункт к Франчиске. Раненого уложили на кожаную кушетку возле двери, а тот, кто привел его, вернулся на работу.

Франчиска, кончив перевязывать какого-то рабочего, подошла к раненому, лежавшему на кушетке, и осмотрела рану, тянувшуюся вдоль большой берцовой кости. Рана оказалась поверхностной. Франчиска промыла ее, продезинфицировала, в то время как Килиан сидел на табурете и наблюдал за ней. Раненому было лет тридцать, но он принадлежал к тому разряду людей, которые выглядят несколько старше. Был он высокий, худой, костлявый, смуглый, лицо его избороздили морщины. Руки с огромными, словно расплющенными ладонями выглядели непомерно длинными. Но человек этот производил впечатление необычайно сильного.

Обработав рану, фельдшерица села к столу и стала заполнять регистрационную книгу.

— Как зовут? — спросила она потерпевшего.

— Ион Купша, — прозвучал ответ.

— Где работаешь?

— Во дворе, на монтаже, — глухо проговорил Купша.

— Чернорабочий, сезонник, — добавил Килиан.

— Сезонник, — повторил Купша, не взглянув на Килиана.

Девушка снова подошла к рабочему и принялась бинтовать ему ногу. Купша спокойно следил за ее руками, но когда нога была уже наполовину забинтована, он остановил Франчиску.

— Смажьте немножко маслом! — попросил он хмуро.

— Чем смазать? — переспросила фельдшерица. — Маслом?

— Мазью, помажьте мазью, — тихо пояснил он, глядя вниз, на конец бинта, который держала в руках Франчиска. Взгляд его был таким неподвижным, что глаза казались закрытыми. Веки его изгибались толстой складкой под прямыми и блестящими бровями.

Девушка некоторое время неподвижно смотрела на него, потом вняла просьбе и принялась разматывать бинт. Килиан не отрываясь смотрел на рану, на то место, где кожа была содрана, отчего она походила на сплющенный яркий цветок.

— Зачем тебе нужна мазь? — спросил Килиан, но Купша ему не ответил.

Франчиска наложила на рану кусочек бинта с мазью. Купша следил за ее руками и, кажется, был доволен их механическими, не слишком торопливыми движениями.

Окончив перевязку, Франчиска сказала:

— Полежи с полчасика на кушетке и отдохни. По правде говоря, тебе бы не стоило сегодня работать.

— До каких пор вы там работаете? — спросил Килиан, заметив, что Купша собирается уходить.

— Пока не стемнеет.

— Можешь оставаться, — сказал Килиан, — сегодня не имеет смысла идти на работу. А то еще сломаешь ногу.

— Начальник считает все наши рельсы, — отозвался Купша, — так что я уж лучше пойду.

— Лучше не ходить, — как-то устало проговорила Франчиска. — Вот видишь, ты хромаешь. Можешь упасть, еще хуже будет.

— Ничего, — пробормотал Купша, — скоро пройдет.

Франчиска стала готовить шприц, чтобы сделать укол работнице, уже ожидавшей ее, и не слушала больше Купшу.

— Можешь еще посидеть здесь, — повторил Килиан, видя, что тот все еще намеревается уйти.

Говорил он с кажущимся равнодушием, почти не глядя на рабочего, но Купша чувствовал, что Килиан проявляет к нему внимание, и хотел избавиться от этого внимания, как от чего-то бесполезного.

— Я пойду, — произнес он доброжелательно и слегка кланяясь, — я пойду, а то мне срежут оплату. Вот только сделаю несколько шагов…

— Приходи завтра на перевязку и не прикасайся к ране! — бросила ему вслед, не глядя, фельдшерица.

Купша слегка поклонился вместо ответа и вышел. Спустя несколько минут вслед за ним вышел и Килиан. Когда он подошел к куче рельсов, то увидел, что Купша уже поднял рельс вместе с парнишкой лет семнадцати, худым и лохматым, и они оба несут его к тому месту, где нужно было аккуратно сложить. Килиан взобрался на другую кучу рельсов, закурил и стал дожидаться их возвращения. Между двумя рядами цехов громыхал старый локомотив с дизельным мотором, таща за собой два вагона. Пожилой машинист, одетый в чистый комбинезон, вылинявший от многочисленных стирок, стоял, высунувшись из окошечка, и равнодушно взирал на суету заводского двора. Его маленькое сморщенное и дряблое лицо словно расплылось в улыбке, на нем, казалось, застыло странное выражение детской радости.

— Эй! — окликнул он молодого рабочего, который ехал ему навстречу на автокаре, груженном фланцами. — Застегни штаны!

Тот поднял голову, стараясь понять, что ему крикнул машинист.

— Да не там, а на спине! — старик засмеялся тихим ровным смешком.

Рабочий, красивый здоровый парень, ничего не ответил, равнодушно сплюнул через левое плечо и резко остановил автокар перед воротами в цех.

— Эй, Фане, эй! — закричал машинист сцепщику, который бежал перед локомотивом.

Сцепщик остановился и повернулся к нему. В это время к локомотиву подошел какой-то с виду совсем молодой служащий с бумажками в руках и повелительным тоном что-то прокричал машинисту. Тот, не двигаясь с места и все время глядя на сцепщика, резко остановил локомотив, так что вагоны оглушительно лязгнули буферами. Потом он спустился с локомотива и вместе, со служащим направился к железным воротам цеха, о чем-то ожесточенно споря. Мимо строящегося цеха непрерывно, словно заведенные, неторопливо и расчетливо двигались люди, переносившие рельсы. И хотя это движение не прекращалось ни на минуту, казалось, что куча рельсов не уменьшалась. Рабочие поднимали, тащили и с оглушительным грохотом бросали рельсы, так что взметались сухие листья и пыль, а куча казалась все такой же огромной и тяжелой, словно застывшей, так что все усилия этих рабочих выглядели напрасной, бесполезной и утомительной игрой.

К рельсам подошел высокий человек в рубашке ярко-зеленого цвета и фуражке, сдвинутой на затылок. Вокруг него столпились рабочие. Он вытащил из большого нагрудного кармана карандаш и записную книжку и начал что-то отмечать. Килиан подошел к нему и спросил:

— Рабочий Ион Купша поранил ногу. Почему вы его заставляете работать?

— Да? — механически переспросил человек с записной книжкой. Он не знал, кто такой Килиан, и потому удивленно, хотя и внимательно посмотрел на него. — Где Купша? — повернулся он, отыскивая глазами рабочего.

В этот момент Купша как раз возвращался назад вместе со своим напарником, и Килиан заметил, что как только Купша увидел бригадира, отмечавшего выработанные часы, тут же попытался скрыть хромоту.

— Ты чего работаешь? — набросился начальник на Купшу. Резкий тон, каким он привык разговаривать с рабочими, видимо, составлял неотъемлемую часть его непререкаемого авторитета. — Ты чего работаешь, если ранен? Что с тобой случилось? А ну-ка, покажи мне. — И его голос прозвучал мягче, нарочито подчеркивая внимание и как бы демонстрируя перед рабочими гуманность начальства. Бригадир с записной книжкой мгновенно перестал играть роль хозяина, ту роль, которую он возложил на себя сам. Купша хотел было поднять штанину. Вокруг него, вытягивая шеи, уже толпились рабочие, хотя многие из них были свидетелями несчастного случая.

— Не нужно! — вмешался Килиан, обращаясь больше к бригадиру, чем к Купше. — Проставьте ему время!

«Пережиток прошлого, — подумал про себя Килиан, наблюдая за бригадиром, листавшим записную книжку, исписанную крупным и неровным детским почерком. — Типичный пережиток, упрямый и живучий, хотя и бессильный. Таких еще сотни тысяч, и они опасны вдвойне, потому что, сопротивляясь нам, они делают вид, что во всем с нами».

— Сегодня ты выработал десять часов, — сообщил начальник своим обычным визгливым тоном.

— Напишите ему двенадцать, — сказал Килиан, заметив, что в остальные дни большинству рабочих было записано по двенадцать часов.

— Двенадцать, — согласился «шеф», не осмеливаясь противоречить.

Килиан повернулся к Купше. Тот смотрел на него своим обычным отчужденным взглядом, но в его глазах проглядывал инстинктивный животный страх, словно перед ним находился совершенно чуждый человек, принадлежащий к привилегированному классу и обладающий силой и возможностью сделать любое зло. Килиан оглядел всю группу рабочих, собравшихся вокруг бригадира, продолжавшего отмечать выработку, среди которых большинство были крестьяне, одетые в разномастную, самую грубую и поношенную одежду, и вдруг перед его глазами встала картина из времен его давно минувшей юности: на опушке чеса вечером, после дождливого, но теплого осеннего дня группа крестьян, работавших на валке леса, склонилась над бумагой, которую им показывает управляющий. Килиан даже вспомнил скользкую глинистую землю под ногами и мокрую, расшитую цветами кожаную куртку одного крестьянина. Сходство этих двух сцен было настолько разительным, что Килиан чуть было не улыбнулся.

«Интересно, — подумал он, — как один мир продолжает существовать внутри совсем другого мира. Да! — Килиан что-то мучительно соображал, невольно шевеля губами. — Вот ведь в чем дело, вот в чем: это те же крестьяне, только на социалистическом заводе!»

Эта неожиданная мысль поразила его своей очевидностью, и Килиан словно окаменел, взволнованный возникшей ассоциацией, своим открытием, неотразимой правдой этой мысли, ее страшным воплощением, промелькнувшим перед его глазами за несколько секунд или даже за несколько десятых секунды. Как и всякая истина, фраза: «Здесь один мир продолжает существовать внутри совсем другого мира» — обладала как бы чудесными свойствами: стоило ее приложить к каким-либо фактам или явлениям или даже к общему суждению о них, как тут же самым неожиданным, самым невероятным образом изменялся порядок этих фактов и явлений, менялась основа суждений, поражая своей достоверностью и убедительностью. Сделав это открытие, Килиан в первые минуты растерялся, когда коснулся этой волшебной палочкой того, что находилось прямо перед его глазами, взглянул сквозь эту призму на бригадира в твердой фуражке, на Купшу и фельдшерицу, на всех сезонников, работающих на заводе, на многих рабочих, которых он знал, на множество людей, встречавшихся ему в жизни, и здесь, на заводе, и в разных местах, где довелось ему работать до войны, и на фронте, и на партийной работе. Килиан коснулся волшебной палочкой своих понятий об обществе, о жизни вообще, и большие этапы, через которые он прошел, привели его сюда, где он находился сейчас. Вскоре нашлось и объяснение, которое он некогда упорно искал, всем своим многочисленным успехам, а особенно поражениям; десятки более или менее важных вопросов, раньше повисавших в воздухе, как бы автоматически нашли свое естественное разрешение, словно подчиняясь какой-то неслышной сложной команде, и в то же время вызывая другие вопросы, еще более многочисленные и сложные. Это было какое-то фантастическое движение, необычайно активное и логичное, это была гигантская лавина, которую порождает почти не ощутимое движение воздуха, заставляющее сдвинуться с места тонны снега и льда, находившихся до этого в устойчивом равновесии, которые потом сметают скалы и целые леса, преграждают реки, разносят в щепки дома и сбрасывают людей в пропасти, изменяя незыблемый и гордый горный пейзаж.

«Все это происходит и с Купшей. — Килиан вернулся к одному из первых объектов, на которые он взглянул сквозь призму поразившей его новой идеи, пытаясь на этом примере, стоявшем прямо перед глазами, проникнуть в самую глубину ее. — Купша, вероятно, батрак, который, как и многие другие, пришел в город в поисках работы, понуждаемый нищетой. Всю свою жизнь до настоящего времени он прожил в буржуазной действительности, и он сам в основном и чувствует и думает применительно к этой буржуазной действительности, которая была реальностью до позавчерашнего дня, а для него продолжает существовать и сегодня.

Погрязший в этой действительности, он пришел на завод, на социалистическое предприятие, и живет здесь, среди нас. Он чувствует себя, как у хозяина, и бригадир является для него самым маленьким представителем этого хозяина, как он воспринимает руководство завода. И случайно, а может, и не случайно, «начальник с книжкой» и есть тот человек, которого Купша предполагал здесь встретить: он первый непосредственный представитель власти, с которым Купше приходится иметь дело. Конечно, и этот маленький начальничек живет, раздваиваясь на эти две действительности. «Что будет, — подумал Килиан и невольно улыбнулся, глядя на Купшу, который тихо и сосредоточенно сидел на камне и завязывал шнурки ботинок, поставив рядом с собой неведомо откуда появившуюся торбочку в черную полоску, — что будет, если подойти к нему и сказать, что он здесь хозяин?»

В первый момент у Килиана было желание подойти к Купше и объявить ему эту известную всем истину, но он сообразил, что это бесполезно: сколько нужно будет усилий, чтобы заставить Купшу понять то, что является естественным и реальным! И Килиан прошел мимо Купши, который сделал вид, что не заметил Килиана, точно так же как и тот притворился, что не обращает на него внимания.

«Тяжело, — думал Килиан, направляясь к медпункту, — чертовски тяжело. А с другой стороны, это не мое дело. Этот Купша до того увяз в грязи, в которой он жил, что если даже и начнет вылезать из нее, то все равно ног он не вытянет. В конце концов это не мое дело!»

Но когда Килиан открывал дверь в кабинет Франчиски, он неожиданно понял, что это именно его дело и даже больше — это сущность его профессии. На его лице появилась жесткая ухмылка, как бывало всегда, когда он принимал для себя какое-либо решение или брал внутреннее обязательство. Килиан даже выругался, мысленно произнеся на какой-то мотив одно из привычных ругательств, словно это был святой и неизменный обряд, помогавший ему в тяжелые минуты.

На этот раз Килиан опоздал на медпункт всего лишь на несколько минут. От Франчиски он отправился вместе с секретарем парткома и двумя работниками Центрального Комитета, которые вот уже несколько дней были на заводе, в райком партии, где должно было быть заседание. Часа через три он добрался до дому и, как был одетый, повалился на кровать. Килиан принялся было читать какие-то материалы, необходимые для лекции в партийной школе при заводе, где он числился лектором, но не прошло и получаса, как заснул. Около одиннадцати его разбудил телефонный звонок Франчиски.

— Поднимайся! — буркнул он отрывисто в телефон и снова принялся за чтение, даже не пошевелившись в постели.

Килиан жил на втором этаже большого дома в переулке, выходившем на бульвар Скиту-Мэгуряну возле самого парка Чишмиджиу. Квартира его состояла из огромной комнаты, маленькой прихожей, ванны и кухни.

В этой непомерно большой комнате Килиан всю свою мебель расположил в глубине, подальше от двери: белую железную койку, какие бывают в больницах, большой шкаф, старинный и тяжелый, с многочисленными дверцами, новый круглый стол, а также четыре самых обычных, тоже новых, стула. На полу лежал вытертый деревенский ковер. В изголовье кровати на кухонной табуретке стоял приемник марки «Филиппс». Но прежде чем попасть в этот угол, нужно было пересечь первую половину комнаты, где находилось четыре необычайных и странных, по крайней мере по сравнению с остальной скромной мебелью, предмета, а именно: расстроенный концертный рояль, написанная маслом копия с картины Рубенса «Снятие с креста» в пышной золотой, потрескавшейся раме, занимающая-почти всю стену, очень строгие, сделанные из дорогого дерева книжные полки, совершенно пустые, вздымавшиеся до потолка, и, наконец, огромная бронзовая люстра с двенадцатью электрическими рожками, подвешенная к потолку. Все эти вещи, на которые теперь уже никто не претендовал, принадлежали бывшему хозяину дома, занимавшему в последнее время эту комнату. Мрачные и причудливо застывшие, ожидали они последнего суда. Койка, на которой лежал Килиан, освещенная большой настольной лампой, казалась из дверей какой-то далекой-далекой и как бы приподнятой, словно невиданное судно, пересекающее длинный и мрачный канал.

Франчиска открыла дверь, и из бесконечной глубины громадной комнаты на нее устремился молчаливый взгляд Килиана, который показался ей благодаря яркому пятну света необычайно, словно даже не по-земному торжественным, так что Франчиска застыла на месте смущенная, почти испуганная. Иногда Килиан зажигал огромную бронзовую люстру, которая неожиданно вспыхивала всеми своими двенадцатью рожками, и простаивал долгие минуты, рассматривая картину. Это обычно успокаивало его, вызывая в нем ощущение вневременного всеобъемлющего взгляда на человечество, подобно тому как в детстве, когда он плавал на лодке, люди снизу казались ему ромбовидными, суживающимися к голове, а все предметы — пятнами с расплывчатыми контурами, похожими одно на другое. Франчиска с восторгом принялась рассматривать эту очень хорошую, хотя и потемневшую от времени копию и тут же заговорила о картине, о фламандской школе, о Возрождении вообще со свойственной ей педантичностью прирожденной первой ученицы, как в шутку называл ее Килиан, что не мешало ему внимательно слушать ее и поражаться живости ее ума.

Франчиска принесла с собой пакетики с сахаром и кофе и тут же прошла на кухню. Вернулась она уже с готовым кофе, которое разлила поровну. Прихлебывая из чашки, она принялась наугад вытаскивать из кипы то брошюру, то толстую книгу без обложки: у Килиана не было библиотеки в подлинном смысле этого слова, но множество книг было навалено повсюду, особенно около кровати. Франчиска никогда не пыталась навести порядок у Килиана. Как обычно, она уселась на первый попавшийся стул и погрузилась в себя. Франчиска обладала свойством отключаться от окружающей ее обстановки, когда ее внимание сосредоточивалось или на книге, или на Килиане, или на ее собственной персоне. Она имела привычку пристально рассматривать то лодыжку, то руки, перчатки, туфли, линии на ладони — и все это по-детски сосредоточенно и в то же время вполне серьезно. Полистав несколько минут толстую книгу без обложки, которая оказалась «Одиссеей», переведенной в прозе Ловинеску, она вдруг с встревоженным видом уставилась куда-то в пространство.

— Что с тобой? — спросил Килиан.

— Слышишь? Мне кажется, это мышь. Там, за роялем.

— Мышь? — переспросил он, напрягая слух, но ничего не слыша.

Наверно, это действительно скреблась мышь, потому что Франчиска продолжала напряженно прислушиваться. Несколько позднее во время кратких пауз, которыми перемежался рассказ Франчиски, тех пауз, которые наступали внезапно, словно это был реальный звук тишины, Килиан тоже услышал дважды беглый звук, словно играли на тончайшей струне миниатюрной скрипки, который тут же исчезал, стоило только перенапрячь слух.

— Мне кажется, — начал Килиан явно мрачным тоном, поднимая глаза от брошюры, которую он читал, — мне кажется, что ты преследуешь меня с эгоистическими целями. Хочешь навести порядок на своем «складе старья». В течение двух месяцев нашего знакомства мне не довелось видеть тебя столько раз, сколько я вижу тебя с тех пор, как ты начала мне рассказывать «пленительную повесть о детстве и юности». Раньше мне казалось, что ты привидение, потому что мне никак не удавалось более или менее долго удержать тебя рядом с собой. Да и теперь ты продолжаешь казаться мне привидением, хотя я провожу с тобой все свободное время. Я думаю, что ты считаешь меня скорее идеей, чем человеком во плоти и с нервами.

— Не знаю, — ответила Франчиска, глядя на него необычайно серьезно. — Это меня не интересует. Теперь ты мне нужен.

— Да, — печально подтвердил он, — я знаю, что нужен тебе. Думаю, что и ты мне нужна, иначе непонятно, как это мы бываем вместе. Однако порою, я должен это тебе сказать откровенно, мне хочется взять тебя тихонько за шиворот и выставить вон со всеми твоими сложными проблемами и отшлифованными фразами.

— Это совершенно невозможно, — холодно возразила она. — Ведь мы любим друг друга. Ты меня любишь.

Килиан взглянул на Франчиску так, словно ее точное и ясное определение вызвало у него только досаду.

— С другой стороны, — прервал он молчание, — я чувствую, что и ты меня любишь. Только я не тот мужчина, о котором может мечтать девушка, подобная тебе, я не…

— Это все пустые мечты! — прервала она Килиана с тем безразличием, с каким с самого начала вела весь этот разговор, и с тем хорошо скрытым желанием навести Килиана на другую тему, более важную для нее в этот вечер. — Конечно, и у меня были подобные мечты, но они были пустыми, а вот ты — это действительность.

— Знаешь, что меня удивляет в тебе, — сказал Килиан, — это огромная самоуверенность, с какой ты определяешь все, что тебя окружает, даже самое себя. Это — большая сила.

— Меня же иногда поражает та тяжеловесность, с какой движешься ты.

Килиан принялся за уже остывший кофе.

— Тебе не нравится, что я все говорю прямо? — спросил он с таким же безразличным видом, как и Франчиска.

На самом деле они оба с нетерпением ожидали, когда же начнется ее повествование, но по какому-то молчаливому соглашению все откладывали это, продолжая равнодушный разговор о том, что уже давно было ясно для них. Это было похоже на жизнь на вулкане, когда они оба, предчувствуя, что вскоре от них потребуется необычайная собранность, беспечно играли, относясь, как к безделкам, к самому главному, самому серьезному, что было между ними. Это было нечто вроде передышки, расслабленности, которая сближала их, и в то же время шутливое, полунасмешливое отношение друг к другу бросало дерзкий вызов самому главному, что теперь составляло их жизнь.

— Скажи мне, — повторил Килиан, — что тебе не нравится во… — Тут он вполне серьезно показал пальцем на себя.

— Это твоя манера шутить?

— Да, — подтвердил он, — и я хочу, чтобы ты тоже ответила шуткой.

— Не хочу, — необычайно серьезно произнесла Франчиска. — Сегодня вечером ты не очень-то смел. Все время стараешься избежать того, что я хочу тебе сказать.

— А это необходимо?

— Необходимо. Ты еще спрашиваешь!

Он поманил ее к себе. Франчиска послушно села рядом с ним, и тогда Килиан обнял ее. В первый момент она воспротивилась этому, но Килиан крепко сжал ее в объятиях. Это было что-то нескончаемое, вечное, что-то имеющее значение само по себе. Франчиска вырвалась из объятий, вскочила и несколько мгновений, выпрямившаяся и неподвижная, стояла перед ним. Лицо ее пылало, глаза были полны удивления. «Какими сложными стали самые простые вещи, — думала она, — какой силой обладают они. Кто этот человек, что он из себя представляет?»

Килиан встал с кровати, прошел мимо нее, пересек комнату и зажег бронзовую люстру с двенадцатью светильниками.

— Что ты делаешь? — тихо, с дрожью спросила Франчиска.

— Да будет свет! — провозгласил Килиан. — Теперь можешь начинать свой доклад.

— Доклад… — машинально повторила она и потом вдруг с какой-то горечью воскликнула: — Почему ты сказал «доклад»?

— А разве ад, — равнодушно отозвался он, шагая по комнате, — это не спектакль? — Килиан нагнулся, что-то поднял с пола и быстро проговорил: — Я знаю, как ты страдаешь. Не будем больше говорить об этом.

— Сегодня я тебе ни слова не скажу! — почти выкрикнула она.

Килиан сел на свой новый стол, заскрипевший под его тяжестью, и с улыбкой посмотрел на Франчиску. Она напряженно, почти враждебно взглянула на него. Не выдержав молчания, она коротко спросила:

— Что это значит?

Килиан, большой, неподвижный, продолжал рассматривать ее, потом широкой ладонью похлопал по плечу. Франчиска инстинктивно отстранилась. Тогда он рассмеялся.

— Можешь уйти, — сказал он, — так будет проще.

«Лжешь! — думала она, глядя на него с неприязнью. — Лжешь, ты же знаешь, что я не могу уйти!»

Франчиска сделала несколько торопливых шагов к двери. Килиан остался неподвижен. Он ждал, когда хлопнет дверь, хотя и был уверен, что этого не случится. В свою очередь Франчиска прекрасно сознавала, что она не уйдет. У самой двери она резко остановилась и замерла. Прошло несколько секунд, потом в тишине громыхнул стул, на который наткнулся Килиан, заскрипел паркет под его ногами.

«Теперь ты должна вернуться, — подумала Франчиска, — ты должна превозмочь ложную гордость, снова, как и раньше, подойти к нему, ведь он сильнее и правда на его стороне. Это справедливо, и он мне не облегчит даже тяжести последнего шага, который я сделаю к нему».

— Пойди сюда! — прозвучал голос Килиана, и Франчиска вдруг явственно ощутила, что любит его.

— С этого времени… — начала она рассказывать, сев на кровать в очень неудобной позе. Спина ее упиралась в стену, и Килиан попытался помочь ей, подложить подушку или усесться более удобно, но она столь решительно воспротивилась, что он не стал настаивать и опять уселся на край стола, тоже не в очень удобной позе. — С этого времени, — повторила Франчиска, играя белым легким угольником, который нашла среди книг, — я попытаюсь и себя включить в число действующих лиц той истории, которую тебе рассказываю. О мое фантастическое детство! — вдруг воскликнула она с тем удивлением, которое никак не соответствовало ее манере говорить, сухой и торопливой, ее четкому выговору, назидательной интонации. — Итак, — Франчиска чуть заметно улыбнулась, — число действующих лиц увеличится на одно. Я тоже стану действующим лицом.

Килиан, как обычно, сидел неподвижно, с отсутствующим видом, так что у Франчиски создавалось полное впечатление, что она одна и может говорить совершенно непринужденно. В то же время она чувствовала его поддержку, и, когда уставала, сбивалась или даже пугалась чего-нибудь, уравновешенный Килиан всегда оказывался рядом, и она без всякого удивления вдруг обнаруживала его среди своего призрачного одиночества, глаза ее вспыхивали от радости, и на какое-то мгновение она ощущала, что вся тянется к нему.

— Я тебе кратко рассказала о зародившихся во мне сомнениях, о возникшем чувстве протеста, когда я узнала, что брак моих родителей был сделкой. Окружающие ожидали, что я эту сделку буду воспринимать совершенно по-иному, то есть не с деляческой, буржуазной точки зрения. Моим первым чувством было изумление, но такое изумление, которое не прошло и по сей день, изумление ошеломляющее и все возрастающее со временем, как перед абсолютным абсурдом. Это было мое первое потрясение. Теперь я должна рассказать тебе, какой же была наша жизнь.

Первый факт.

Мой дядя, как я тебе уже говорила, был епископом. Отец же — самым заурядным священником, хотя и имел одно важное качество, а именно был женат на племяннице этого епископа, и не на какой-то там племяннице, а на самой любимой, то есть на настоящей хозяйке епископского дворца, поместья и всей епархии. Епископский дворец, поместье, епархия — от всего этого, кажется, веет ароматом средневековья, но это ложь. Я, как и многие другие, тоже была обманута этой тонкой и мрачно мерцающей позолотой фабричного изготовления, которая якобы олицетворяет величие и незыблемость.

Мы жили в одном крыле епископского дворца, бывшего на самом деле длинным двухэтажным домом, несколько более длинным, чем здание банка, и более мрачным, чем налоговая палата. Позади дома находился большой двор, посыпанный песком, с цементированными дорожками, и еще один двор, хозяйственный, с конюшнями, курятниками и так далее, а за ними — огромный парк. В раннем детстве я была очарована всей этой роскошью, мне казалось, что я родилась в какой-то избранной, благородной среде, по ту сторону добра и зла, вне мирской суеты и мелких чувств. Вот, сцена, запечатлевшаяся в моей памяти необычайно ярко: августовский вечер, я, моя мама и старшая сестра сидим во дворе. Моя мать была высокая, красивая, очень живая и темпераментная женщина (говорят, что я похожа на нее). Обе мои старшие сестры, Сесилия и Мария, почти совсем не похожи на мать и на меня. Они были настолько лишены индивидуальности, настолько были мягкими (речь идет не о мягкости вообще, а о беспомощности), что все время казались тенью моей матери, постоянно во всем копировали ее. В тот августовский вечер мы втроем сидели во дворе и со стороны, вероятно, напоминали картину, контуры которой расплывались в теплой вечерней дымке. Другая моя сестра, Мария, сидела дома и читала один из тех замусоленных романов, к которым даже прикасаться было неприятно. Третья сестра, Анишоара, уехала в город Б. к дедушке со стороны отца. Мы сидели так, что угол дома скрывал от нас ворота, и поэтому не заметили, как к нам подошли двое мужчин: какой-то господин и молодой священник, который недавно познакомился с нашим семейством. У священника был необычайно белый крутой лоб и маленькие, но как-то притягательно поблескивающие глаза. Второму, седовласому, оказавшемуся преподавателем местной гимназии, было лет под сорок.

Преподавателя привел этот новоявленный друг семейства, поскольку мне предстояло вскоре поступать в гимназию. Оба мужчины подсели к нам, и начался весьма светский разговор о чем угодно, только не обо мне и не о школе, то есть не о том, что было истинной причиной этой встречи. Я с удивлением заметила, что моя мать вдруг утратила всю свою сухость и превратилась в чуткую, грациозную женщину. Это настолько поразило меня, что в какой-то момент удивление переросло в испуг. Я ощутила страх, как перед чем-то неведомым и грозным. Мама почувствовала, что со мной происходит, хотя и истолковала превратно причину моего испуга, и несколько раз гладила меня по голове, стараясь успокоить. Только теперь я стала понимать, что она вела двойную игру: она стремилась понравиться обоим мужчинам, но каждому по-разному. Священника, которого она впоследствии захватила в длительный и прочный плен, мать одаривала всей своей обворожительностью, а учителю, на которого нужно было произвести мимолетное впечатление ради не столь уж серьезного дела (составить мне протекцию при поступлении в гимназию), предназначалось лишь очень хорошо разыгрываемое внешнее внимание. Единственный человек, который мог догадываться об этом (не об игре вообще, а о степени ее кокетства), был священник. У учителя должно было создаться впечатление, что ему оказывается по крайней мере равное, если не большее внимание. И я почти уверена, что мама, с ее необыкновенной ловкостью и самообладанием, несколькими как бы случайными жестами оставила бедного учителя в заблуждении, что он-то и является ее избранником. Правда, я должна сказать, что с той поры учитель больше не появлялся в нашем доме. Но в этой игре был и оттенок искренности, поскольку к священнику, который должен был стать и действительно стал ее любовником, она уже тогда чувствовала влечение. Я этого еще не понимала и все время переживала страх перед чужой, неизвестной женщиной, столь внезапно появившейся и заключившей, как видно, расчетливое соглашение с моей матерью.

Не прошло и месяца, как я поступила в первый класс гимназии, где мне снова довелось встретиться с этим седовласым учителем, по фамилии Войня. Он преподавал географию, и в первое время я его даже не видела. Это был, попросту говоря, палач, который прекрасно себя чувствует в роли педагога, но вовсе не потому, что его призванием является воспитание нового поколения. Вопросы воспитания таких людей вовсе не интересуют, они чужды им, как любому бакалейщику или маклеру. Люди, подобные Войне, по развитию не выше своих учеников и пользуются своим положением, чтобы дать волю звериным инстинктам. Я всегда сравнивала Войню и еще нескольких учителей, которых мне довелось встречать в гимназиях, с охранниками в фашистских концентрационных лагерях. Я убеждена, что только место, где они находились, и ограниченность их власти не позволяли им дойти до зверств. Господин Войня был подлинным тираном, перед которым трепетали все, особенно младшие классы. Позднее я узнала, что в это время он жил с директором гимназии, женщиной весьма видной, но глуповатой, чем и объяснялась его безграничная власть над другими учителями. Долгое время я просто не могла понять его, настолько он не был похож на того человека, который приходил к нам. В классе он появлялся с зеленой указкой наподобие хлыста, тонкой и гибкой. Этой указкой он водил по карте, повешенной на доску, стучал по кафедре, когда приходил в ярость, и ревел так, что дрожали стекла, а случалось это довольно часто. Бил кого-нибудь он очень редко, почти никогда, но своим ревом и окриками держал нас в вечном страхе. Он был с воображением, утонченным садистом, одним из тех искусных преступников, которые никогда не оставляют следов своих преступлений. Вот, к примеру, один из его приемов. Без всякой на то причины, избрав своей жертвой какую-нибудь ученицу, он месяц-два, а иногда даже год упорно преследовал ее своей жестокостью, принимавшей порой форму особой внимательности, явная бесцельность и бессмысленность которой могла свести с ума любую чувствительную натуру. Начинал он примерно так: «Номер семьдесят восьмой чего-то желает?» Через десять минут как гром среди ясного неба раздавалось: «Семьдесят восьмой номер, встать!» Спустя еще пять минут звучало: «Номер семьдесят восемь, можете сесть. Разрешаю до конца урока заниматься чем угодно». И все это произносилось с улыбкой, которая ничего, кроме страха, не вызывала. В конце урока он приглашал: «Семьдесят восьмой номер, пойдемте со мной». В коридоре, по дороге в канцелярию, он читал семьдесят восьмому номеру ласковую бесконечную нотацию. Но следующий урок, как только Войня входил в класс, начинался с окрика: «Номер семьдесят восемь!» Предлог для наказания такому человеку найти всегда очень легко, и он в конце концов кричал: «Выйдите вон на десять минут!» Когда же номер семьдесят восемь возвращался в класс, то учитель обращался к нему участливым тоном: «Вы пропустили такой интересный рассказ!» Однако это не мешало Войне заставить несчастную девушку простоять до конца занятий в углу класса у нас за спинами. В начале следующего урока он вызывал ее к доске, равнодушно выслушивал и ставил десятку[1]. Нужно сказать, что очень редко его жертвы не имели высших отметок по его предмету, и это тоже сбивало с толку, поскольку ученицы зачастую не были достойны этих отметок и сами сознавали это. Вот так и вертелась эта адская машина, настойчиво, с неистощимой фантазией, нагоняющей ужас, со все новыми и новыми придирками. Очень редко Войня прибегал к явным жестокостям, то есть к физическому наказанию, видимо понимая, что их воздействие не будет столь разрушительным, как моральное издевательство. Хотя я припоминаю один случай, который произошел при проверке тетрадей с сочинением на тему «Границы Румынии». Войня остановился перед одной из учениц, девочкой из деревни, которая по свойственной ей бережливости изложила всю эту тему на одной четвертушке большого листа в тетради для чертежей. Он несколько раз равнодушно постучал по парте, потом защемил пальцами кожу на шее девочки и осторожно, очень осторожно, сначала показалось, что даже ласково, стал оттягивать ее, спрашивая: «Как тебя зовут?.. А отца?.. А мать?..» И каждый раз Войня потихоньку натягивал нежную кожу, так что когда дошел до соседей из третьего дома, на шее девочки показалась кровь. Войня неожиданно прервал допрос, с недоумением посмотрел на руку (я думаю, что он сам удивился тому, что сделал) и послал девочку в медпункт. Все с изумлением смотрели на него, и, насколько я могу припомнить, он даже слегка покраснел, во всяком случае тут же прекратил проверку тетрадей. Теперь ты должен понять, к чему я все это веду. После месяца пребывания в гимназии у меня появилось подозрение, а спустя полгода я была твердо убеждена в том, что этот ужасный человек покровительствовал мне, однако не так, как своим жертвам, а просто и естественно. Должна признаться, что это покровительство сначала стало очевидным фактом для меня, а потом и для остальных. Среди сильных и противоречивых чувств, испытанных мною тогда, самым главным было презрение к этому низкому преступнику, которого купили такой дешевой ценой: единственным приемом в епископском дворце и несколькими фальшивыми жестами. Мне не забыть того крика, который вырвался у меня тогда: «Вот кто, вот кто защищает меня!»

Еще один случай.

В то же время, в первые месяцы моего пребывания в гимназии, у меня появилась подруга. Она была дочерью банковского служащего, начальника отделения или что-то в этом роде, во всяком случае мы обе хотя и смутно, но достаточно отчетливо ощущали, что принадлежим к одной среде. (Видишь ли, я только сейчас отдаю себе отчет, что ощущение той среды, к которой я принадлежала, то есть ощущение классовой разграниченности, появилось у меня раньше, чем какие-либо убеждения и мысли, и сопутствовало всем более четким и наивным чувствам моего детства.) Первую мою подружку звали Марилена. Это была маленькая, кругленькая, необычайно живая девочка, «концентрическая окружность», как я, втайне досадуя, называла ее про себя. Веселость была свойством ее характера и проявлялась без каких-либо внешних поводов. Что бы ни случалось с ней, она всегда была в хорошем настроении. В ней было что-то заразительное, добродетельное и в то же время очищающее. Она напоминала статуэтку в стиле рококо, символизирующую смех. Особым умом она не отличалась, мысли у нее были самые банальные, в учебе она была полнейшей посредственностью, но вот смех, ее смех звучал с необыкновенной оригинальностью и силой. Я, как тебе известно, человек по натуре холодный и в то же время экзальтированный. Я схожусь трудно, но зато отдаюсь дружбе полностью. Так было и на этот раз: мы стали неразлучными. Как это случается в пору юности, мы взаимно любили друг друга вовсе не за все те достоинства, которые и делают нас людьми, поскольку и эти достоинства и даже наши характеры вырисовывались еще весьма смутно, — мы любили друг друга за определенные качества, которые открывали друг в друге или просто приписывали друг другу, как, впрочем, это делает большинство детей. Мальчишки, например, становятся друзьями потому, что один из них, скажем, хорошо играет в футбол, а другой обладает прекрасной коллекцией марок. Так и мы подружились с Мариленой, она из-за того, что я была первой в классе по математике, а я потому, что она умела заразительно смеяться. Я не шучу, она действительно испытывала ужас перед математикой и уважала меня именно за то, что я была такой равнодушной, такой бесстрастной к враждебному и сложному «богу математики», который подчинялся мне с такой необычайной покорностью. Она открыла и возвеличила во мне это качество, сделав из него объект подлинного поклонения, я же в свою очередь открыла в ней веселость и тоже подняла ее до уровня культа. Таким образом мы друг для друга стали алтарями. И даже теперь абстрактное понятие «смех» я представляю себе как живое воплощение Марилены тех времен. В отроческие годы дружба формирует твою будущую личность, знаменует начало твоей свободы. Между одеревенелыми и душными часами, проводимыми в школе и дома, тяжелыми, монотонными, гнетущими, дружба с Мариленой была для меня убежищем, где я могла укрыться и почувствовать себя свободной. Не знаю, ощущала ли и она нечто подобное, но для меня Марилена стала означать «свободную зону», реальное преддверие угадываемого и гигантского континента, открытую мною территорию с прозрачным, бодрым и свежим, словно мои самые чистые помыслы, воздухом. Все, что в то время я открыла как благородное и гуманное, все это я тщательно отделяла от зла, тьмы, лжи и располагала в этом убежище. Со временем я собрала здесь целую сокровищницу, воздвигла нечто вроде белой высокой колокольни, с которой разносился особый звон. И этим звоном был смех Марилены. Наша дружба, такая многозначительная, как понимала ее я, сделала меня гордой, почти заносчивой, восторженно-надменной.

Как-то вечером (я помню, был конец марта, мокрый, пронизывающий холодом, серенький день) мы возвращались с матерью от дяди, ее брата, старого холостяка, который жил в одиноком домишке на окраине города. Мы шли по аллее Браниште, широкой улице, обсаженной по обеим сторонам старыми липами, от которых даже днем на ней было почти совсем темно. Примерно посредине эту улицу пересекала железная дорога, отгороженная от нее шлагбаумами. Мы как раз приближались к переезду, где было немножечко светлее, чем под липами, когда я увидела две женские фигуры, которые подлезали под опущенный шлагбаум. Мне показалось, что это две крестьянки в своих бесконечных юбках несут большую белую, плетенную из лозняка корзину, наполненную глиняной посудой, — такой она выглядела тяжелой. Я наблюдала, как они боязливо перебегали через рельсы (одна из них все время отставала), и вообразила, что довольно часто бывает со мной, как внезапно появился поезд, как в испуге замерли ошеломленные женщины, как они в полной растерянности бросились бежать, уронив корзину, и как одна из них, та, которая под тяжестью корзины все время немного отставала, попала под паровоз. Потом я быстро отбросила этот финал, хотя и оставила поезд, их бегство, визг, перевернутую корзину и наше искреннее сочувствие, мое и матери. От этих торопливых и путающихся мыслей меня бросило в дрожь, я переживала воображаемое происшествие. В это время мы как раз подходили к шлагбауму, а обе женщины двигались нам навстречу. Вполне понятно, что ничего не произошло, все было тихо под фонарем, слегка покачивающимся над железнодорожным полотном. Только все явственнее слышалось тяжелое дыхание женщин, приближавшихся к нам, да поскрипывание гравия у нас под ногами. Я даже ощутила некоторое разочарование оттого, что вокруг все было так спокойно. В тот самый момент, когда мы поравнялись с женщинами, я вдруг узнала в «крестьянке», которая все время немного отставала, Марилену. Всего лишь одно мгновение видела я ее профиль, но он выступил перед моими глазами очень отчетливо, потому что я смотрела из темноты на свет. У Марилены было сосредоточенное, отвлеченное, неожиданно серьезное и даже враждебное выражение лица. Я вздрогнула от испуга и в то время, как мы удалялись друг от друга, двигаясь в противоположных направлениях, я тысячу раз мысленно оборачивалась назад, разглядывала Марилену со всех сторон, возрождала ее к жизни, даже толкала ее в бок, стремясь вызвать тот звук, который символизировал мою чистоту и мою гордость, — смех Марилены. Я была почти уверена, что она меня тоже видела, хотя ничем этого и не обнаружила. И это заставило меня пережить несколько тревожных часов в ожидании рассвета.

В школе, как только мы увиделись, я тут же спросила о том, что меня интересовало. После первых же слов она посмотрела на меня как-то неестественно подозрительно и ничего не ответила. Несколько дней длилось это напряженное молчание. Каждый раз, когда я намекала на происшедшее, а это я делала тысячу раз на дню, каждый раз она, словно животное, пряталась в свою нору, инстинктивно защищаясь. Только на пятый день, после яростной, беспощадной борьбы, в которой я оказалась сильнее, она, обессиленная, побежденная, уже равнодушная ко всему, решилась признаться.

«Мы ходили, — ответила она на мой вопрос, — чтобы вместе с мамой отнести секретарю гимназии, который живет недалеко от улицы Браниште, корзину с сосисками и домашней колбасой, ведь у нас недавно зарезали свинью».

«А зачем это?» — спросила я.

«Зачем? — пожала Марилена плечами. — Не знаю, зачем. Так нужно».

У Марилены, у бедной Марилены было безошибочное чутье: с этого момента она стала самой обыкновенной, ординарной подружкой. Но какое дело было мне до нее, когда идея, для которой я пожертвовала всем прозрачным и кристальным, что было во мне, когда свободная территория оказалась фактически давным-давно покоренной, вассальной. Нет, мои действия вовсе не были непосредственными, чистыми, фантастическими, они были в полной зависимости от той социальной лестницы, которая возвышалась надо мной и подавляла меня своим презрением и силой. Смех Марилены платил подать в виде корзины колбасы самому крохотному, самому жалкому человечку — колесику социальной машины. Отсюда, с самого низу, из этого подвала человечества, путь до вершины, к подлинной свободе показался мне тогда непомерно тяжелым, невозможным, утопическим. Это было второе происшествие, которое так же, как и первое, может показаться тебе незначительной деталью, сильно преувеличенной разгоряченным воображением. Но насколько все это было реально! Войня, опекающий меня палач, смех Марилены, этот заранее подавленный бунт! Случай с Мариленой многое объяснил мне в поведении людей, находящихся на низших ступенях того мелкобуржуазного общества, к которому я принадлежала. Но я хочу тебе рассказать и о той буржуазии, которая была наверху. Все нужно воспринимать в единстве, как пол и потолок одной комнаты, построенной из тех материалов, которые попались под руку. С детских лет я была существом весьма положительным и всегда имела наклонность создавать для себя, пусть второпях и из чего попало, какие-то точные ориентиры, по которым я могла определять свой путь.

Так вот — третий случай.

Это было в сорок четвертом году, в конце второго школьного семестра. Стоял май, было жарко, пьянил густой, крепко настоенный весенний воздух. Я прибежала домой и стремительно поднялась на крыльцо. Все двери в квартире были распахнуты. Думая, что дома никого нет, я принялась громко петь. Тонким голосом напевая что-то неопределенное, я подошла к двери в гостиную, которая, как и другие, была распахнута, и заглянула туда. То, что я увидела, изумило меня: посередине комнаты за большим прямоугольным столом, обычно вызывавшим у меня почтительное чувство, поскольку за ним всегда собирались взрослые, весьма серьезные люди, к которым мне в подобных случаях разрешалось приближаться всего на несколько шагов, сидели мои родители с каким-то неизвестным господином. Я мгновенно поняла, что это, должно быть, весьма важная персона, заметив, как церемонно ведет себя мать и как неестественно строго держится отец. Все трое одновременно повернули головы в мою сторону, и это медленное движение было проделано, казалось, в совершенно иной, более разряженной атмосфере. Внимательно и как будто устало они смотрели на меня, долго-долго не сводя глаз. Мое удивление, что я застала кого-то в гостиной, сменил страх: я вспомнила, с каким шумом ворвалась в дом, и ждала, что мать поднимется из-за стола, отведет меня в нашу детскую и будет строго отчитывать таким холодным тоном, что я в конце концов расплачусь и стану просить прощения. (Даже мое унижение в подобных случаях должно было быть умеренным и проявляться тактично.) Но случилось что-то удивительное: мать изменила своему собственному характеру, как это произошло и в тот вечер, когда у нас был с визитом Войня в сопровождении молодого священника с высоким белым лбом. Она показалась мне совершенно чужой женщиной, которая не решалась обнаружить, что она моя мать, или вовсе забыла об этом. Я снова почувствовала ее отчуждение. Видя, что все трое продолжают в каком-то странном оцепенении взирать на меня, я хотела было удалиться, но тут мать подала мне короткий знак, нечто вроде изящного и весьма вежливого приглашения подойти, что опять глубоко взволновало меня, так как до сих пор подобным образом меня не подзывали. Подойдя к столу, я вдруг испытала поразительное чувство: мои родители показались мне чужими людьми, а вот третий, совершенно незнакомый человек, который смотрел на меня с тонкой дружеской улыбкой, показался мне старым другом, которого я вот-вот должна узнать и броситься в его объятия.

«Поздоровайся с господином Пенеску, — сказала мать. — Он приехал к нам из Бухареста».

Я протянула господину Пенеску руку и, присев в маленьком реверансе, взглянула на него. Судя по всему, это был важный господин. С первого взгляда я поняла, что он принадлежит к сливкам общества. Он держался естественно, с чувством собственного достоинства, движения его были спокойны и уверенны, что резко отличало его от какой-то замороженности и напускной важности моих родителей. Он поднялся и, пожимая мне руку, улыбнулся, словно сообщник, желающий сказать: «По воле случая, барышня, я стою выше вас, но это не мешает, смею вас заверить, выглядеть вам в моих глазах необычайно привлекательной! Воистину удивительна, — как бы продолжала говорить его улыбка, — ваша природная утонченность в этом городе, где (да пусть это останется между нами) так много хмурых и грубых людей!»

Господин Пенеску был высоким, худым, стройным мужчиной, с тонкими чертами лица. На левой руке он носил перстень (я заметила этот перстень с большим камнем в виде геральдического герба у него на безымянном пальце, где все мужчины затерянного провинциального городка, в котором жила я, носили одинаковые золотые кольца, свидетельствовавшие о союзе этих хмурых, лишенных всякого воображения людей с женщинами той же породы). Благородный, неблестящий перстень господина Пенеску как бы свидетельствовал, что он сочетался браком в совершенно ином, высшем мире, в мире, полном утонченных чувств и музыки. Я заметила, подняв глаза, что кожа на его голове отсвечивала матовым блеском, при этом он умел так искусно зачесывать остатки своих волос, что лоб его казался необычайно высоким. Подобную благородную голову я видела в одной французской книге, где был изображен придворный времен Людовика XV, играющий на флейте посреди салона.

Как я узнала через некоторое время, господин Пенеску бежал из Бухареста от бомбардировок, а так как родом он был из высокопоставленной семьи и служил главным секретарем какого-то министерства, то ему была предоставлена квартира у нас. В городе было довольно много беженцев из Бухареста, первые появились примерно за год до его приезда. Я всегда была счастлива, когда к нам хотя бы на несколько часов приходил посторонний человек. Тогда и отец, и мать, и обе мои старшие сестры совершенно менялись, стремясь не ударить в грязь лицом перед важным гостем. Таким образом в наших обычных семейных взаимоотношениях, отличавшихся особой строгостью и косностью взглядов, вдруг возникал островок, очертания которого вырисовывались тем рельефней, чем значительнее был посетитель. Вот таким-то путем я и прошла школу социальных отношений! На этот раз моя радость достигла предела: наш гость принадлежал к самому высокому кругу и должен был оставаться у нас весьма продолжительное время. Естественно, что с самого начала я смотрела на него как на союзника.

И действительно, господин Пенеску решительным образом изменил атмосферу в нашем семействе. Мой отец, как я уже говорила, был человеком несколько блаженным, ограниченным, лишенным всякого авторитета, ему доставляло удовольствие исчезать время от времени в винном подвале епископа, откуда он возвращался еще более блаженным, еще более беспомощным и наивным. Щеки его тогда пылали, а голубые красивые глаза глядели словно издалека и в них светилась безграничная радость, как будто он открыл для себя, как чудо, простую, до смешного простую истину, которую, однако, все до него незаслуженно отрицали. В такие минуты мы, дети, необыкновенно любили его; мать же воспринимала это по-своему, она, превращаясь в карикатуру на самое себя, вытягивалась, широко раскрывала глаза и несколько дней ходила столь торжественно холодной, вознесясь над всеми человеческими страстями, что все мы ощущали словно укор в свой адрес. Ее презрение к мужу, презрение женщины, хорошо владеющей собой, становилось настолько явным, что мой отец совсем сникал, окончательно теряя авторитет священника и главы семейства, он опускался до нашего уровня, играл и разговаривал с нами, чему мы, конечно, были очень рады. Через несколько дней отношения родителей восстанавливались, и все начиналось сначала. С того дня, как господин Пенеску поселился у нас (а он прожил в нашем доме почти четыре месяца), прекратились походы отца в винный подвал и отец казался нам чужим человеком, хмурым и суровым, а порою даже и жестоким. Мать же моя вдруг неожиданно расцвела! Ее необычайная энергия, лишавшая ее женственности, вдруг куда-то исчезла, и она стала тонкой, ласковой, обаятельной, глаза приобрели влажный блеск, а голос с глуховатым металлическим тембром зазвучал необыкновенно красиво. В этих переменах, точно так же как и в торжественных жестах отца, было что-то неестественное, что слегка пугало нас, детей. Мои старшие сестры, как это издавна повелось, копировали мать. И это тоже производило впечатление: действительно, было похоже на чудо, когда два серых, безликих существа (мне всегда думалось, что их самостоятельности хватало только на то, чтобы как-то тянуть существование) вдруг оказались наделенными таким даром имитации, что изменили сами себе! Безликие, они вдруг приобрели выразительность, яркость. Вот какой силой обладал господин Пенеску! Все вокруг него приобрело гармоничный, хотя и несколько холодный, вид.

Господин Пенеску вставал около девяти часов и с утра исчезал часа на четыре (потом я узнала, что он эвакуировался со всем министерством), домой он возвращался раньше меня. После обеда он ненадолго засыпал, потом сидел в библиотеке. По вечерам прогуливался по парку, реже с епископом, чаще всего с нами. Раз или два в неделю он до позднего вечера задерживался в городе. Когда прошла первая неделя и господин Пенеску освоился, он сблизился с Марией, одной из моих старших сестер. Хотя он вел себя весьма сдержанно, все это заметили сразу же и, может быть, даже раньше него самого, потому что он был в центре внимания. Не знаю почему, но мне казалось, что, узнав об этом, все облегченно вздохнули, хотя само собой было понятно, что Пенеску не захочет жениться на дочери простого протопопа (это был чин, который общество даровало моему отцу в благодарность за то, что он согласился жениться на племяннице епископа).

Пенеску стали сажать за столом рядом с Марией, их оставляли по вечерам вдвоем в парке и даже на самое Марию стали смотреть другими глазами. Все это делалось так явно, вызывающе, так торопливо и грубо, что мне, сама не знаю почему, казалось, будто устраиваются похороны. Хотя было совершенно ясно, что происходит нечто постыдное, все, а особенно мои родители, притворялись довольными, облагодетельствованными, и у меня было такое впечатление, что они где-то про себя, втайне, действительно были довольны. Я тогда обладала тонкой интуицией и часто вспоминала сказочного дракона, который ежегодно требовал от жителей какого-то города человеческой жертвы. Сколько бы я ни читала эту сказку, каждый раз меня охватывала дрожь и я всегда представляла себе, каким великим должно было быть горе людей, которые ежегодно вынуждены были приносить в жертву человеческое существо. В то время мне впервые пришла мысль, что если эти люди были похожи на тех, среди которых росла я, то они должны были из страха притворяться счастливыми, а под этой личиной притворного счастья они скрывали удовлетворение тем, что им так дешево удалось откупиться. Но в сказке по крайней мере не говорилось, что дракон был не только сильнее людей, но и хитрее их!

Короче говоря, в течение трех недель Пенеску все настойчивее и настойчивее ухаживал за Марией. Мария, как и другая моя сестра, Сесилия, была совершенно безликим существом. В то время ей минуло девятнадцать, но так как шла война, она не поступила в университет, а занималась тем, что без всякого разбора с сосредоточенным упорством глотала нудные романы. Когда появился Пенеску, то она, подражая матери, изменилась до неузнаваемости. Это настолько поразило меня, что я подумала: если для моей матери в этой изменчивости был какой-то смысл и ее преображение преследовало вполне осознанную цель, то Мария сделала это совершенно инстинктивно и сама испытывала удивление. Так покорные овцы прыгают в пропасть за бараном, вожаком стада. На краю такой же пропасти была теперь и Мария, прогуливаясь в сумерках рядом с Пенеску по аллеям большого парка. Пенеску, казалось, был очарован ею, ее нарядами, ее смехом, ее жестами, ее искусно разыгранной женственностью. Все это напоминало мне восхищение зрителей, приветствующих аплодисментами каждое движение актера и не подозревающих, что все его обаяние создано холодной и невидимой рукой режиссера. Я не знаю, почему Пенеску предпочел Марию Сесилии, ведь они, по крайней мере насколько я помню, были похожи одна на другую как две капли воды. Сесилия, как и Мария, во всем копировавшая мать, тоже расцвела с появлением у нас в доме Пенеску. (Я и впоследствии наблюдала, как сильная личность, словно магнитом, притягивает к себе безликие персонажи, существование которых также необходимо хотя бы для того, чтобы обнаружить эту магнетическую силу.) Однако, как я помню, Сесилия по сравнению с Марией была немного ханжой и вела себя подчеркнуто сдержанно и сурово. Я подозреваю, что все это она делала в пику Марии, которую уважали в семье за ее страсть к чтению (Сесилия не могла долго держать в руках книги). Возможно, что именно эта анемичная склонность к религии, которую выражала Сесилия, и показалась Пенеску менее привлекательной, чем томная меланхолия Марии. Заметив, что ей предпочли сестру, Сесилия проявила взрыв религиозного энтузиазма, восхищаясь нашим дедом-епископом, который даже и не подозревал, насколько сложными могут быть пути зла в этом мире.

Чтобы четко себе представить все, что последовало за этим, я должна вернуться немного назад. Когда я рассказывала тебе о единственном посещении нашего дома учителем Войней, я уже упоминала о молодом священнике, который вскоре стал другом нашей семьи и которого мать попыталась по-настоящему привязать к себе. Священник этот, Вирджил Петрашку, не был высокого роста, но фигура его казалась внушительной. С первого взгляда бросались в глаза какая-то особенная гибкость его тела и выпуклый белый блестящий лоб, который настолько выделялся, что даже маленькие серые, невыразительные глаза, поблескивавшие под этим крутым куполом, приобретали необычайную силу обаяния. Вскоре Петрашку перебрался в нашу епархию, покинув по собственному желанию высокий пост, занимаемый им в городе О., где у него произошел крупный скандал, который удалось замять без ущерба для его репутации. Как священнику с высшим теологическим образованием, ему и в нашем городе предоставили видный пост, но он, сам на себя наложив покаяние, предпочел стать мелким служащим в канцелярии епископии. Этот жест произвел на местное духовенство именно то впечатление, на которое и рассчитывал Петрашку. Он вел себя в новой должности с такой непринужденностью и доброжелательством, что его ставили в пример другим как образец поведения. Он как бы говорил окружающим: хотя я и не виноват, но если надо мною появилось облачко подозрения, я должен искупить даже воображаемую вину, чего бы это мне ни стоило. Таким образом враги Петрашку получили двойной удар: во-первых, все подозрения в его адрес были решительно отметены, во-вторых, благодаря этому добровольно наложенному на себя покаянию он приобрел ореол, который должен был способствовать его будущему продвижению по службе. Все это говорило о том, что Петрашку был умным и решительным человеком.

Он был женат на очень красивой женщине выше его ростом. Когда она появилась в нашем городе, ее без всяких споров признали первой красавицей. Насколько я помню ее, она с такой же легкостью могла бы занять главенствующее место и в большом городе, в Бухаресте например. Это была мягкая женщина, во всем подчинявшаяся своему мужу, который, как было видно, женился на ней по любви. У них было двое детей, два сына, старший из которых был мне ровесником.

Обе семьи, то есть Петрашку и наша, до знакомства казались спокойными и счастливыми. В нашем семействе главной фигурой была мать, в другом — Петрашку. Когда же они встретились и слишком сблизились друг с другом, то обе эти ячейки, эти семьи распались, одна из них вынуждена была покориться воле другой. Наиболее сильной семьей оказалась наша благодаря матери, которая сумела подчинить себе Петрашку, а также и благодаря отцу, который позже, под влиянием различных событий, весьма неожиданно и почти неправдоподобно переменившись, стал играть главную роль в судьбе обоих семейств. Действительно, как ты сам убедишься, мой отец примет на свои плечи заботу об этих семействах с того самого момента, когда и мать и Петрашку исчерпают все свои возможности, он стремительно взлетит вверх, но потом рухнет вниз, калеча и самого себя и всех, кто следовал за ним. Это будет устрашающая картина, метеоритный дождь, который погубит и его, и наши семьи, и еще тысячи и тысячи семейств, и мужчин и женщин, весь буржуазный класс. От этой невиданной катастрофы спасусь только я одна, лишь одна я останусь живым человеком! — Произнося эту фразу, Франчиска со свойственной ей детской дерзостью подняла правую руку вверх. С улыбкой, застывшей на губах, она ждала чего-то, глядя на Килиана, который молчал и не поднимал на нее глаз. Потом постепенно напряжение ее прошло, рука упала вниз, плечи опустились. Через несколько минут она продолжала рассказывать, как и прежде, ровным, отчетливым голосом:

— Спустя месяца два после того, как Петрашку начал служить в епископии, и он и его семья стали появляться у нас в доме. До приезда Пенеску, примерно около года, ничего особенного не случалось, все, казалось, текло нормально, как между двумя добропорядочными буржуазными семьями, которые наносят друг другу визиты по воскресеньям и в дождливые вечера. Я и моя сестренка Анишоара подружились с сыновьями Петрашку, и, пока взрослые играли в домино или пили вино и лакомились домашними пирожными, мы бегали во дворе или по парку, отыскивая ежей, собирая улиток и цветы. Два партнера, моя мать и Петрашку, изучали друг друга, может быть, колеблясь, нарушить им или нет условный круг мелкобуржуазной морали. Возможно, что они так бы и колебались до бесконечности, если бы приезд Пенеску не ускорил ход событий.

Первую неделю после появления Пенеску Петрашку и его семейство не появлялось у нас. Спустя неделю или дней десять Пенеску начал ухаживать за Марией, хотя и едва заметно, но весьма явственно для нас, поскольку мы следили за ними с неослабевающим вниманием. И вот тогда-то я и ощутила то состояние всеобщего облегчения, о котором уже говорила тебе. Именно в эти дни Петрашку снова появился у нас, сначала один, потом со всей семьей. Недели через две наша жизнь вошла в обычную колею: взрослые играли в преферанс, лото, пили вино, ужинали, а мы, дети (по правде сказать, и мы, самые младшие, уже не были такими детьми), бегали по двору, приставали к доброму дедушке епископу, чтобы он рассказал нам какую-нибудь притчу, что он часто и делал; пили чай в своей комнате. Пенеску большую часть времени проводил вместе со всеми, но когда взрослые усаживались за игру, он, выждав какое-то время, приглашал Марию в парк. У них всегда для этого находились различные предлоги. И когда их высказывал с легкой иронией над собой Пенеску, они выглядели настолько джентльменскими, что их необходимо было уважать, и поэтому все только улыбались и соглашались с ними. Пенеску прогуливался с Марией, иногда читал ей из французских поэтов прошлого века, но чаще всего разговаривал с ней. Порою он загорался, его лицо и жесты приобретали особую выразительность, а я, все время на расстоянии следившая за ними, страшно завидовала счастью своей сестры, которая, по-видимому, слышала такие изумительные рассказы. Пенеску вел себя вполне естественно, как человек чувствительный, влюбленный в женщину, которая ему необходима, и все вокруг относились с уважением к тонкости его чувства, к тому, как постепенно оно нарастает, к его постоянному стремлению как-то замаскировать неожиданную идиллию, хотя эта маскировка была весьма прозрачной вуалью, необходимой и признанной всеми условностью. Но все вокруг жестоко ошибались. Все, что нам казалось естественным в поведении Пенеску, было ему совершенно несвойственно, и, как мне пришлось впоследствии убедиться, все мы в это время, успокоенные и неведающие, жили на вулкане, готовом вот-вот взорваться. Лишь гораздо позднее, когда я начала разбираться в человеческих характерах, я поняла, что Пенеску был человеком пресыщенным, как и вся буржуазная знать, и в данном случае он старался восстановить согласно наилучшим романтическим образцам классическую любовную идиллию. Обычно же в отношениях с женщинами он был грубым, нахальным и примитивным. Всю же эту игру с Марией он, конечно, затеял от скуки.

Как я уже говорила, после небольшого перерыва наша жизнь вошла в свою колею. Взрослые разговаривали, пили вино, мы, дети, играли, а Пенеску и Мария обменивались взглядами и все более горячими и продолжительными рукопожатиями. Возможно, что изредка они и целовались, хотя я убеждена, что Пенеску позволял себе это чрезвычайно редко, внушая Марии ложное чувство того, что он борется с собою. Но наша жизнь уже не была такой, как прежде! Внимательный взгляд мог бы обнаружить признаки ее распада. Я и хочу рассказать, как я осознала эту незаметную, но решительную перемену.

Жена Петрашку, женщина красивая и нежная, которая часто играла и разговаривала с нами, полюбила меня и Анишоару. (Ах, она всегда мечтала о дочерях!) И вдруг она отдалилась от нас, стала холодной, даже враждебной. Моя сестра Анишоара, девочка не очень умненькая, но с чистым сердцем, не замечала этого. Я же ощутила перемену, которая произошла с Марией (это было ее имя, но мы ее звали тетечка Мэриуца), с самых первых, едва приметных признаков и стала приглядываться к взрослым. Действительно, между ними что-то происходило.

Моя мать и Петрашку, такие разные по характеру, испытывали друг к другу, как я говорила, необычайное влечение. И это влечение было настолько велико, что по крайней мере два человека, тетечка Мэриуца и мой отец, не могли его не заметить. Это было похоже на шок, поразивший всех четверых. Их реакция на этот необычайный факт была одинаковой, то есть все они опасались выражать свое отношение к нему, предпочитая, чтобы все между ними оставалось без изменений, но причины, заставлявшие их вести себя подобным образом, были различными. Тетечка Мэриуца была женщиной, питавшей глубочайшее уважение к строгой, хотя и явно условной мелкобуржуазной морали (она действительно жила ее законами) и потому была уверена, что Петрашку и моя мать мыслят подобно ей и не решатся нарушить условные рамки, в которых они живут. Тетечка Мэриуца, хотя и знала все, но притворялась «умной», предпочитая не обращать внимания на то, что, по ее убеждению, никогда не перейдет границы приличия. Мой же отец, в свою очередь заметивший «сближение двух по-разному заряженных электрических тел», скажем так, и «короткую, но мощную молнию, связавшую их на мгновение», был более дальновиден, чем тетечка Мэриуца, в предвидении того, как будут протекать события, но он никак не проявлял своего отношения из страха перед моей матерью, перед Петрашку, перед епископом, перед всеми людьми, среди которых он жил. Он был самым одиноким из всех четверых, поскольку ни разу не обманывался на их счет на протяжении всего долгого периода, начавшегося с назначения Петрашку в наш город и закончившегося появлением Пенеску. Хотя внешне все казалось спокойным, мой отец с часу на час ожидал, что произойдет что-то непоправимое, и он первый понял, что приезд Пенеску должен ускорить ход событий или придать им другое направление. Но два главных героя — мама и Петрашку — всячески старались подчеркнуть добропорядочность отношений. И это нетрудно объяснить: поняв с самого начала, что их влечение вовсе не обычное стремление к какой-нибудь интрижке, а что-то более высокое, они и страдали от этого, и колебались, и боялись, что произойдет нечто такое, с чем они уже не смогут справиться, и тогда все пойдет вразброд, а может быть, даже и разрушится. В этом состоянии они были похожи на Ромео и Джульетту на балу у Капулетти, когда неведомая сила притягивала их друг к другу и в то же время они опасались сделать хотя бы малейший жест, который выдал бы это, из страха перед тем, что должно было произойти потом. И мать и Петрашку предчувствовали неотвратимо приближающуюся катастрофу, но причиной этой катастрофы вовсе не была их любовь, которая подобно несчастному случаю могла повлиять только на их личные судьбы: причина ее таилась в совершенно иных и более властных законах жизни.

Хотя все четверо и сознавали приближение великого разлада, однако вели себя по-прежнему. Но с появлением Пенеску и особенно после того, как он начал ухаживать за Марией, положение изменилось. Однажды я невольно услышала разговор между родителями. Это было как раз в то время, когда тетечка Мэриуца стала проявлять первые и весьма еще робкие признаки охлаждения ко мне и Анишоаре, когда мне еще казалось, что я ошибаюсь, надеясь, что ее перемена по отношению к нам не имеет никакого основания, что все это придумала я сама.

«Как бы там ни было, — продолжал отец разговор, к которому я до этого внимательно не прислушивалась, — все это достаточно ненормально».

Мы все трое находились в детской: мама вязала шаль, прислонившись спиной к печке, отец шагал взад и вперед возле окна, выходившего во двор, а я сидела за столом и готовила уроки.

«О чем ты хочешь сказать?» — равнодушно переспросила мать, считая петли.

«Об отношениях между девочкой и этим приезжим».

Эту фразу отец произнес по-венгерски, как они привыкли объясняться, когда хотели скрыть от нас, детей, суть разговора. Действительно, венгерский я знала слабо, но они забывали о моей сообразительности и догадливости.

«Не понимаю тебя», — ответила мать по-румынски, не придавая большого значения этому разговору и не отрываясь от вязания.

«Это дело весьма серьезное!» — продолжал настаивать отец по-венгерски.

«Почему это серьезное?» — отозвалась мать по-румынски, снова давая понять, что не придает значения разговору. Вообще она очень тонко, но постоянно подчеркивала свое презрительное отношение к умственным способностям отца.

«Эта связь уже начинает быть постыдной», — ответил отец, опять по-венгерски.

«Какая связь?» — воскликнула мать, на этот раз уже по-венгерски, притворяясь удивленной, чтобы еще больше подчеркнуть, что этот вопрос она не может воспринимать серьезно.

«Это скандальное ухаживание за Марией. Приезжий — весьма опасный человек».

«А ты только сейчас заметил?» — усмехнувшись, ответила мать по-румынски, продолжая внимательно следить за ловкими и быстрыми движениями своих рук.

«История становится уже серьезной», — продолжал спокойно и мягко отец, переходя на румынский язык и словно не замечая пренебрежительного тона матери.

«И только сейчас ты этим возмущаешься?» — спросила мать.

В действительности Пенеску ухаживал за Марией уже около трех недель.

«Именно сейчас, — ответил отец, — пока еще не поздно».

«Что ты хочешь этим сказать?» — после продолжительной паузы, во время которой она считала петли, спросила мать.

«Пока еще не произошло непоправимое».

«Непоправимое? Я тебя не понимаю», — по-прежнему равнодушно и неторопливо отозвалась мать.

«Ты прекрасно понимаешь», — так же мягко, но не сдаваясь, продолжал отец.

Последовала короткая пауза.

«Что тебя вдруг укусило?» — спустя некоторое время бросила мать, не поднимая глаз от работы, однако прекрасно видя, что отец продолжает ходить возле окна и, следовательно, ждет продолжения разговора.

«Разве это нормально? Я хочу предотвратить позор!» — Вторую фразу отец произнес по-венгерски.

«Позор? — переспросила мать на том же языке, потом произнесла по-румынски: — А как ты хочешь предотвратить?»

«Я думаю вмешаться», — сказал отец.

При этих словах мать в первый раз оставила вязанье и с удивлением взглянула на отца, не произнеся, однако, ни слова. Я как-то вскользь уловила ее взгляд и впервые ощутила, что предметом этого разговора является такая тема, о которой я и не подозревала.

«Я вмешаюсь в это дело», — повторил отец спустя некоторое время, видя, что мать снова взялась за вязанье.

«Вмешаешься? — произнесла мать и засмеялась отрывистым пренебрежительным смехом. — Почему же ты хочешь вмешаться?»

«Почему?» — переспросил отец и задумался, словно вдруг позабыл, о чем шла речь.

Эта какая-то неестественная пауза, а также удивленный взгляд матери насторожили меня.

«Я не желаю, чтобы с Марией случилось несчастье», — ответил после продолжительного молчания отец, опять переходя на венгерский язык.

«Ничего не может случиться», — отрезала мать.

«И все же, — настаивал отец все так же тихо, словно просил прощения, однако не отступая, что было довольно неожиданно, — и все же, если что-нибудь случится?»

«Ничего не случится, — тем же равнодушным тоном, который стал звучать вызывающе, отозвалась мать. — Она уже достаточно взрослая. Я тебя не понимаю».

«А я вмешаюсь», — продолжал упорствовать отец.

«И чего ты будешь вмешиваться?» — повторила в свою очередь мать.

Весь этот разговор показался мне бесполезным, даже глупым. Я продолжала прислушиваться, но какое-то время не слышала ничего. Потом я вдруг обратила внимание, что скрип паркета прекратился и затихло постукивание спиц. Я быстро обернулась и так же быстро вновь уткнула нос в лежавшую передо мной тетрадь. Я ощутила, как у меня вспыхнули щеки, как громко забилось сердце. Мои родители стояли и напряженно смотрели друг другу в глаза. И тут я заметила, что моя мать, всегда такая сильная и гордая, под взглядом отца, который, видимо, хотел этим подчеркнуть глубокий смысл казавшегося незначительным разговора, мгновенно покраснела, как лицо ее и руки покрылись красными пятнами, а пальцы, державшие вязанье, задрожали. Я и сейчас вижу, как дрожат в ее руках длинные алюминиевые спицы с пробками на концах и, словно две индикаторные стрелки, через особую систему механических рычагов обнаруживают и делают зримыми тайные движения сердца. Через какую-то долю секунды мне стал понятен смысл бессвязных реплик, мне неожиданно стало ясным и оправданным холодное отношение жены Петрашку к нам. Действительно, моей матери было безразлично, случится ли что-либо непоправимое с ее дочерью, а если бы это было и небезразлично ей, то она все равно не могла бы защитить дочь от Пенеску. Они с самого начала обрекли Марию на жертву, и удивление матери было вызвано именно тем, что отец своими словами нарушил молчаливо принятое соглашение. Потом она вдруг поняла, что же именно хотел он сказать, и вот тогда-то покраснела и руки ее задрожали. Она покраснела и задрожала не перед моим отцом, не перед условностями морали, во имя которой говорил он, а потому что она любила, и отец неожиданно, сам того не ведая, заставил ее увидеть и понять, что же такое, произошло с ней за последнее время. Ведь отец мой говорил не об отношениях между Марией и Пенеску, а о ее собственном чувстве к Петрашку, которое заметила его жена, тетечка Мэриуца. Но мой отец все же не ошибался, когда хотел вмешаться в отношения Пенеску и моей сестры, потому что он ощущал, может быть, весьма туманно, интуитивно, однако вполне справедливо, что между появлением Пенеску в нашем доме и чувством моей матери есть какая-то, а возможно, и самая прямая связь. Пенеску принадлежал к другому кругу, более высокому, чем наш, более сильному. Он был идеалом, к которому стремились все окружавшие нас люди, он принадлежал к крупной буржуазии! И он принес с собой, как это мне стало ясно позднее, более широкие взгляды, иную, более притягательную мораль, по сравнению с которой наши умолчания, наша омертвевшая мораль казалась какой-то провинциальной, неэлегантной гримасой. Во всяком случае его мораль, мораль Пенеску, была более сильной, поскольку она принадлежала более мощному социальному слою, которому мелкая буржуазия пыталась подражать и к которому она испытывала постоянную зависть. И эту перемену в атмосфере нашей жизни Пенеску внес не только тем, что он явно стремился ухаживать за Марией на глазах у ее родителей, но и еще раньше, своими первыми жестами, может быть, даже тогда, когда он с церемонностью, полной юмора, пожал мне руку и как бы сказал: «Меня поражают, дорогая барышня, люди этого городка странным отсутствием юмора, своей неприятной закоснелостью! Да, моя нежная подружка, — как будто говорили его сдержанные и благородные жесты, — да, да, я удивлен, я, можно сказать, даже уязвлен тем, с какой серьезностью они относятся ко всем своим поступкам, а также к понятиям, определяющим достоинства и обязанности гражданина. О, вполне понятно, я не против тонкости, правды, чести и вообще человечности, но ради бога, почему у этих людей так мало юмора! — Я как будто и сейчас слышу его приятное грассирование. — У англичан чувство юмора является почти эквивалентом добропорядочности! Я согласен уважать мораль, которая идет от бога, но давайте делать это с юмором! На страшном суде… — И здесь я очень, отчетливо вижу господина Пенеску с его неизменной улыбкой в уголках тонко очерченных губ. — На страшном суде, я уверен, господь бог, слушая длинное перечисление моих достоинств и недостатков, остановит меня усталым жестом и ласково спросит, обводя взором сонм святых: «Скажи, сын мой, в своей грешной земной жизни обладал ли ты чувством юмора? Не истолковывал ли ты порою мои законы безо всякого воображения, как это делали жители скучного городка X.? Знай, что я могу простить все, только не отсутствие такта и юмора!»

Здесь Пенеску должен был засмеяться, и я словно слышу его смех, высокий и чистый, выдающий и его высокомерие и тонкую иронию по отношению к самому себе.

В конечном счете, я не знаю точно, каким образом Пенеску способствовал тому, что взаимное влечение моей матери и Петрашку, столь тщательно скрываемое, вдруг проявилось с такой силой, — могу только с уверенностью сказать, что проявилось оно сразу же после его приезда. Для этого достаточно было искры, и эту-то искру и заронил Пенеску со свойственной ему деликатностью и решительностью. Через некоторое время его туманная роль во всей этой истории прояснилась и значение его стало возрастать, так сказать, в геометрической прогрессии.

К тому моменту, когда мой отец вел с матерью разговор, о котором я уже рассказывала, тщетно пытаясь воспротивиться ходу событий, развертывавшихся необычайно быстро, моя мать и молодой священник с глазами фанатика уже отказались от буквы морали, в которую верили все окружающие, чем и обнаружили передо мной и ее фальшь и ее несостоятельность, и бросились навстречу друг другу, невзирая ни на что и ни на кого. Они мне казались двумя зубчатыми колесами, двумя огромными колесами, абсурдными и вместе с тем вполне реальными, настолько реальными, что их вращение сопровождалось каким-то непрерывным неземным скрипом. Это были какие-то колеса без спиц и без осей, вращающиеся на воздушных валах, не имеющих опор. И описывали они не круг, а какую-то неправильную спираль, подобную той, какую описывают колеса в ночном кошмаре, двигающиеся свободно, беспорядочно, в разных направлениях. Это были колеса, олицетворяющие связь между Пенеску и Марией и между Петрашку и моей матерью! Для меня это было началом кошмара наяву, это было первым реальным чертежом абсурдного мира, в котором я жила и о котором я получила столь ясное представление.

Была вторая половина июня, занятия в школе закончились, прошло уже больше месяца после приезда Пенеску. Однажды, примерно в четвертом часу дня, я отправилась навестить свою соученицу. Мы поговорили, и вскоре я уже возвращалась домой. Эта девочка хорошо училась, я тоже, и она хотела подружиться со мной, как это часто бывает в школе, когда дружат не из-за достоинств характера, а в силу неписаного закона среди учеников: первые ученики водятся между собою, средние между собою, и так далее. Я сначала приняла это предложение о дружбе. Моя соученица, о которой я говорю, по отношению ко мне вела себя так, как будто хорошие отметки являлись достаточным предлогом, чтобы нам быть вместе. Подобную дружбу, столь часто встречающуюся в жизни, я отвергала. Вот это-то я без всяких околичностей и объяснила ей за какие-нибудь пятнадцать минут, уверенная в том, что найду себе другую подругу.

Было жарко, как это бывает в середине лета в городе. Я тихо брела домой. На улицах было пустынно, и время, казалось, забыло, в каком веке мы находимся. Я не знаю, хорошо ли ты знаком с небольшими провинциальными городами, но если тебе довелось пожить в одном из них хоть некоторое время, то ты должен был заметить кое-какие особенности; их замечали многие и даже воспевали поэты. Я вот о чем хочу сказать: в глухом провинциальном городке на каждое время года выпадает по меньшей мере по одному дню (следовательно, таких дней бывает хотя бы четыре ежегодно), когда с какой-то остротой испытываешь ощущение безвременности. Таким образом, бывает осенний день, летний день, когда осень и лето представляются в таких безличных, затасканных декорациях, что ни данную осень, ни данное лето никак нельзя связать с определенным временем, когда осенний или летний день кажутся существующими сами по себе, плавающими как бы вне времени. Да, это странно. Происходит какой-то процесс абстрагирования. Но я возвращаюсь к рассказу. Итак, в тот июньский день, когда я вернулась домой, лето вдруг обнаружило себя с такой очевидностью, а однообразные краски города, по которому я шла, никак не контрастировали с ними, были такими пассивными по сравнению с расцветшим летом, что у меня создалось странное впечатление, будто я иду через лето, как проходишь через старинный и нежилой дворец, которого уже давно не касается течение времени.

Дома никого не было, всюду стояла тишина, двери везде были распахнуты, и какое-то чувство расслабленности охватило меня, когда я вошла в нашу детскую и растянулась на кушетке, на которой обычно спала Анишоара. В стекло распахнутого во двор окна назойливо билась муха. Я прислушивалась, пока она не преодолела это обманчивое прозрачное препятствие, потом задремала. Не думаю, чтобы я забылась больше чем на десять минут. Разбудил меня шум передвигаемого в гостиной стула. Несколько секунд длилась тишина, которая при удушающей жаре показалась бесконечной. Я уже забыла о разбудившем меня шуме, как вдруг до меня донеслись следующие слова:

«Я удивлена! — Это был голос матери, и я уловила, что она немного задыхается, словно от физического усилия. — Не знаю, как мне понимать ваш поступок!»

За этим последовала короткая пауза, потом послышались размеренные твердые шаги матери, приближающиеся к двери, ведущей из гостиной. В этот момент я перепугалась, что меня могут увидеть, но не решалась пошевелить даже рукой. Я так и замерла в том положении, в каком застали меня слова матери, и остро почувствовала весь ужас этого неожиданного происшествия. Почти у самой двери гостиной шаги матери затихли, и вновь послышался ее голос:

«С этой минуты я вычеркиваю из памяти ваш странный поступок и хочу, чтобы мы никогда об этом не говорили».

Мне почудилось, что мать повернулась, чтобы выйти из комнаты, но тут вдруг прозвучал тихий, но отчетливый смех Пенеску. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, хотя с самого начала догадывалась, что мать обращается именно к нему. Потом послышался шум какой-то борьбы, продолжавшейся довольно долго. Я была так взволнована и напугана, что потеряла реальное представление о времени. На несколько секунд воцарилась тишина, которая еще больше взволновала меня своей неестественностью. У меня было такое ощущение, словно тела находившихся в соседней комнате слились в жестоком объятии и будто бы нить моей собственной жизни вот-вот оборвется. Затем я услышала шум легкой борьбы, гораздо более короткой на этот раз, и вслед за этим шаги матери, направлявшиеся в сторону, противоположную двери. Возможно, что Пенеску попытался насильно обнять ее. Потом, как мне кажется, он вновь сделал шаг, чтобы приблизиться к ней, потому что вновь послышался ее четкий и необычайно строгий голос:

«Если сделаете еще хоть шаг, я закричу. Прошу вас, не загораживайте дверь».

После короткого молчания я опять услышала его сдержанный высокомерный смешок (о, как я ненавидела тогда этот смех!) и его первые слова:

«Хорошо, я вас послушаюсь и не буду приближаться».

Говорил он тихо, сдержанно, почти холодно, что резко контрастировало с нервной дрожью в голосе моей матери.

«С другой стороны, — продолжал он, — в том, что я буду послушен, нет никакой моей заслуги. Ведь я знаю, чем закончится это героическое сопротивление».

«Вы знаете, чем закончится мое сопротивление?» — вдруг неожиданно громко закричала мать, так что на мгновение я испугалась, как бы не услышал ее кто-нибудь во дворе.

Пенеску не ответил. Я услыхала только его смех, это ровное «ха-ха-ха», в котором звучало непоколебимое высокомерие. Наверное, мать приняла это скрытое оскорбление близко к сердцу, потому что ее низкий голос прозвучал тихо, подчеркивая каждое слово:

«Вы, господин Пенеску, вы… вы…»

«О-о! — произнес тот, видимо, подняв слегка правую руку и сопровождая этот жест легкой улыбкой, покорившей меня при первой встрече. Я отлично помню, что Пенеску был человеком большого обаяния и, если он этого хотел, умел несколькими простыми жестами произвести впечатление почти на любого человека. — Не будем опускаться до грубостей, сударыня! — И он снова засмеялся, но на этот раз приятно и вкрадчиво. — С другой стороны, — продолжал он через несколько секунд совершенно изменившимся, холодным, грубым голосом, — вы позволили себе оскорбить и унизить меня. Более того, почти в течение месяца я был просто объектом насмешек, меня выставляли на посмешище людям, закосневшим в тупости!»

«Я не понимаю!» — ответила мать спокойно, но с оттенком досады, которую я ощутила в ее неожиданно суровом и обвиняющем тоне.

«Ничего, — с насмешкой и тонким высокомерием отозвался он, — если вы не понимаете, я вам объясню!»

«Прошу вас!» — голос матери прозвучал холодно и надменно, как бы отстраняя всякую попытку к доверительному объяснению.

«Очень просто. В тот миг, когда я перешагнул порог этого дома, я ощутил присутствие сильной личности и ваше особое очарование. — Пенеску как бы в нерешительности выждал несколько мгновений (хотя в общем-то он никогда не колебался), потом продолжал безразличным тоном, словно прислушиваясь к своим словам: — Меня взволновало, как я уже сказал, ваше очарование, столь неожиданное в этом затерянном уголке, и я приблизился к вам, сударыня, но я ошибся, как ошибается тот, кто, приближаясь к зеркалу, спотыкается о какую-то скучную мебель, отражающуюся в нем».

Пенеску вновь выждал несколько секунд — таков был его обычай: перемежать слова паузами, когда он, казалось, хотел услышать мнение собеседника. Но паузы он делал для того, чтобы взвесить, что ему надлежит сказать дальше, так как знал великую силу единожды произнесенных слов.

«Так вот, — продолжал он, — около месяца я вертелся, как влюбленный попугай, вокруг мадемуазель Марии, девушки весьма порядочной, но которая, кроме умения неожиданно хорошо имитировать вас, вряд ли, как мне кажется, имеет какие-либо достоинства. Я вел себя как дилетант, меня нужно было бы выпороть. — Здесь Пенеску остановился, и я уверена, что он улыбнулся. — Я стоял на коленях перед какой-то девочкой со смешным чувством, веря, что я прикасаюсь к оригиналу. А вы, уважаемая сударыня, вместе со своим семейством и друзьями вдоволь хохотали над этим простофилей, который носит фамилию Пенеску». — Последние слова Пенеску произнес так же холодно и сурово, как и начал свою речь.

«Я не очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать, — ответила она. — Мне кажется, что вы играете словами. Что же вы хотите теперь? Чтобы мы продолжили этот совсем не подходящий разговор?»

«Как? — вдруг воскликнул он, и я вздрогнула, так как он впервые повысил голос. — Вам не нравится этот разговор? Вы пытаетесь убежать от ответственности за ту жалкую роль, которую вы заставили меня играть в течение месяца перед столькими людьми?»

Некоторое время мать молчала, видимо, пораженная претензиями этого человека. Потом она сказала:

«Я не согласна с вашим взглядом на вещи. Ни на секунду я не допускала, что кто-то попытается обмануть вас. Во всяком случае, если я в чем-либо ошиблась перед вами, прошу меня извинить. Это все, что я могу вам сказать», — гордо закончила она.

«Принимаю ваши извинения!» — произнес Пенеску наигранным тоном.

Мать выждала, потом, видя, что он молчит, пошла к дверям гостиной, вероятно, мимо него. Пенеску не пытался удержать ее, но когда она подошла к двери, он сказал:

«Минуточку!»

Мать остановилась, и тогда Пенеску спокойно и отчетливо произнес:

«Ты будешь принадлежать мне. Ты будешь моей».

Я замерла, услышав эту фразу. Наверное, и моя мать испытала нечто подобное, потому что некоторое время я не слышала никакого движения. Потом она вышла из гостиной, прошла мимо двери, которая вела в детскую, где находилась я, и, миновав довольно длинный коридор, по деревянной лестнице поднялась на второй этаж.

Вечером, а также весь следующий день я замечала, что моя мать не демонстративно, однако решительно избегает Пенеску, а он в свою очередь не пытается приблизиться к ней. На третий день вечером мы сидели с матерью вдвоем в глубоких плетеных креслах во дворе возле большого каменного фонтана, где обычно в летние вечера собиралась вся семья. Столик, около которого мы сидели, и кресла были поставлены рядом с гигантской головой одного из трех львов, окаймлявших круглый водоем. В середине фонтана каменная сирена опиралась на обломок скалы, из которой должна была течь вода, но водоем уже долгое время стоял пустой и сухой, его стенки потрескались, кое-где покрылись лишайником, сквозь трещины пробивалась трава.

В тот вечер, о котором я рассказываю, у фонтана сидели только мы двое; мать, как обычно, что-то вязала, я читала книгу. Мои старшие сестры ушли в город, а Анишоара играла в парке. Кроме большого парка, начинавшегося позади дома, был еще сад, примыкавший ко двору и отделенный от него невысокой железной решеткой, где было проложено несколько цементированных извилистых дорожек, между которыми росли молодые ели и боскеты туи. По ним любил прогуливаться епископ, добрый дедушка, в сопровождении викария или еще двух священников.

Несколько раз мимо нас проходил отец, занятый какими-то своими делами, время от времени шествовали священники, входившие и выходившие из епископии, или пробегал служка. Так мы сидели около получаса, как вдруг к нам подошел Пенеску. Он, как всегда, был подчеркнуто элегантно одет. Я как сейчас помню, шея у него была повязана шелковым платком. Он попросил разрешения сесть рядом с нами и закурил сигару. Некоторое время он спокойно курил, лишь изредка делая какие-то незначительные замечания, на которые мать отвечала односложно или даже просто кивком головы. Она ничем не давала понять, что мне нужно удалиться, наоборот, я чувствовала, что она этого не хочет. Я со своей стороны после невольно подслушанного разговора три дня назад все время искала предлога, чтобы быть рядом с нею, намереваясь при случае защитить ее или самой найти у нее защиту. Через некоторое время фразы Пенеску стали удлиняться, утрачивать свою безликость, и вдруг я оказалась свидетельницей горячего спора, фактически скрытой, но кровавой битвы. Пенеску, видимо, чувствуя, что мама не позволит ему оставаться с ней наедине, а также как очень умный человек (в те времена мне казалось, что он невероятно умный), решил воспользоваться этим случаем, чтобы доказать всю необычайную силу своего ума. Действительно, ему нужно было преодолеть моральное сопротивление моей матери, что было не так-то легко, а в те времена мне казалось просто невозможным, учитывая ее сильный характер. Кроме того, эта необычная атака, подлинное наступление, должна была все время маскироваться, облекаться в невинную, даже привлекательную форму, рассчитанную на сознание ребенка моего возраста. Нужно отдать должное: Пенеску блестяще провел этот поединок, но он не учел двух весьма важных обстоятельств. В первую очередь того, что я была невольной свидетельницей его грубого, неприкрытого натиска на мою мать, а во-вторых, несмотря на всю свою необычайную проницательность, он хотя и жил уже довольно долго в нашем доме, но не заметил, что я не просто двенадцатилетняя девочка со средним умственным и духовным развитием. Не будь у меня этих двух преимуществ, которые не учел Пенеску, я действительно не поняла бы, что присутствовала при великой и кровавой битве. Меня до сих пор охватывают ужас и отвращение при воспоминании о нахальстве этого человека, попытавшегося поставить на колени женщину на глазах ее несознательной бессильной дочери.

«…С тех пор как я здесь у вас, у меня было несколько странных переживаний, подобных тому, что я испытываю и сейчас», — говорил Пенеску в тот момент, когда я прервала чтение и, не поднимая глаз от книги, начала прислушиваться к разговору.

Он сделал одну из своих обычных пауз и с улыбкой посмотрел на густые кроны деревьев в парке. При этом лицо его было таким светлым и спокойным, таким отрешенным, что на мгновение мне показались абсурдными и мой страх перед ним и мое отвращение к нему. Казалось, что он давным-давно забыл, о чем начал говорить, как вдруг с отсутствующим меланхолическим взглядом и неизменной полуулыбкой на губах он продолжал именно с того места, на котором прервал свою речь.

«Так вот, — заговорил он снова, — теперь у меня есть единственное и необычайно простое желание: я не хочу больше быть генеральным секретарем, не хочу возвращаться в Бухарест на ту улицу, по которой грохочут экипажи и где живу я. Я хочу остаться здесь, среди вас, стать каким-нибудь мелким буржуа, так чтобы меня никто не знал. Моя жизнь приобретет ту размеренность, с какой одно время года следует за другим, мои желания станут скромными, мои страсти на самом деле будут лишь оболочкой подлинных страстей. Я буду знаком с весьма ограниченным кругом людей, которых ежедневно буду приветствовать с подчеркнутой вежливостью, а они в свою очередь меня. Так мы, на самом деле ничтожные человечки, будем воздавать друг другу королевские почести. Между прочим, несколько дней назад я познакомился с бывшим вашим префектом…»

«Димитрие́вичем», — подсказала мать, заметив, что Пенеску никак не может вспомнить его имя.

«Да, — подхватил он. — Димитрие́вичем. Вы заметили, как здоровается этот маленький, лысый, сухой старичок? Это поразительно! Я вам сейчас объясню: увидев вас, он останавливается, резко снимает шляпу, которую, как я подозреваю, только для подобных случаев он и носит, поднимает ее как можно выше, его маленькое морщинистое личико приобретает необычайно суровое выражение, а губы начинают шептать бесконечные формулы вежливости вроде: «с глубочайшим уважением», «имею честь», «мое почтение», «приветствую вас», «желаю здравствовать», «примите мои уверения», «низко кланяюсь»… И этот непрерывный, все время варьирующийся поток течет, пока ты проходишь мимо него. Поравнявшись с ним, ты здороваешься и идешь дальше, и он, остановившийся, чтобы приветствовать тебя, тоже продолжает свой путь, но двигается спиной вперед, вернее, задней частью, тощей и острой, словно угол. Если случайно обернуться, то увидишь, как он удаляется к тебе лицом, согнувшись в полупоклоне, а если он заметит, что ты обернулся, то вновь начнет помахивать шляпой, которую все время держит приподнятой над головой, и опять потечет поток: «С глубочайшим уважением… имею честь…»

«Ха-ха-ха!» — засмеялась мать, и я быстро уткнулась в книгу, чтобы скрыть улыбку.

«Я понимаю его, — продолжал Пенеску с той же тонкой, безмятежной улыбкой. — Этот человечек чрезвычайно серьезно относится к приветствиям, и я убежден, что он питает глубочайшее уважение к своему весьма простому открытию, поскольку оно и возвысило его до ранга уездного префекта. Теперешний префект игнорирует подобные мелочи и не тратит на них много времени».

«Вы хотите быть циником», — сказала мать, все еще улыбаясь.

«Нет, на этот раз нет. Какая в этом необходимость? Если бы во всей стране или на всем континенте был бы один этот человек, я бы не заметил его, но Димитриевич вовсе не какая-то забавная фигура, он фигура представительная. Он самый приспособленный человек в нашем обществе, а следовательно, самый сильный. Он даже сильнее меня, и поэтому я его вновь призову на пост руководителя этого уезда».

«Хорошо. Но ведь Димитриевич, ведь это… это…»

«Не, нужно, — прервал мою мать Пенеску. — Не утруждайте себя. Он предвестник. Да, да, предвестник! Вот поэтому-то он и ценен для нас. Что такое крысы, бегущие с корабля? Предвестники. Чем является приток карьеристов в политическую партию? Предвестием. Что означает подъем или падение денежного курса? Предвестием. Даже эта грандиозная война, что она такое, если не предвестие? Вот почему нам столь необходим этот Димитриевич. Вы, сударыня, должны были бы поздравлять его с днем рождения и ежегодно преподносить подарки. Вы должны были бы даже приближать свое мраморное личико к этому сморщенному кошельку, который заменяет ему лицо, и с благодарностью целовать его. Да, — вполне серьезно настаивал Пенеску, заметив, что мать взглянула на него с недоумением, — именно так вы должны были бы поступать, ибо он охраняет ваше добро».

Поскольку мать продолжала смотреть на него в полном недоумении, Пенеску рассмеялся, и мать, словно почувствовав облегчение, засмеялась тоже. Но я запомнила эти слова.

«Вот таким именно образом вы и хотели бы начать жить с этих пор?» — вернула его мать к основной теме разговора.

«О! — воскликнул Пенеску. — Только не забираясь столь высоко. Я мечтаю быть самым заурядным мелким буржуа. Вы знаете, у меня дома нет даже пары удобных домашних туфель».

Мать взглянула на него и рассмеялась. Засмеялся и он, но глаза его оставались холодными и внимательными, так что мне захотелось крикнуть ей: «Берегись!»

«Вы и недели не выдержите!» — сказала мать.

«Это правда! — признался он. — Вы угадали. Я думаю, что неделя — это даже много».

«В таком случае что же остается от вашей теории?»

«Теория моя весьма обоснованна. Обратите внимание на одну частность: я жажду раствориться в полной безвестности; с того момента как совершенно неожиданно забрезжило это чувство, мне необходимо компенсировать его».

«В чем заключается эта компенсация?» — не прекращая вязания, все так же равнодушно спросила мать в вдруг, поняв тайный намек, покраснела, прежде чем Пенеску успел ей ответить.

Пенеску в свою очередь не торопился с ответом. Какую-то долю секунды он смотрел на мать сквозь полуопущенные веки, довольный тем, что дичь так стремительно приближается к расставленным сетям.

«Компенсировать это низкое состояние, — отчетливо произнес он и, окинув все вокруг своим надменным взглядом, закончил: — должно что-то возвышающее, светлое. Я нашел это возвышающее и светлое. Ради него-то я и жажду занять столь низкое положение».

«Вы убеждены, что не ошибаетесь?» — спокойно спросила мать, но голос ее прозвучал чуть хрипловато.

— Нет, нет, я не ошибаюсь. Сам себя я очень редко обманываю! — И Пенеску отрывисто засмеялся своим бездушным смехом.

Мать вздрогнула и склонилась над работой. Пенеску оборвал смех.

— И все-таки в течение месяца я обманывал себя, — продолжал он, лениво улыбаясь мне. — Я пытался обнимать простое отражение. Я был ослеплен! — воскликнул Пенеску и сделал легкий учтивый поклон в сторону матери. Та на мгновение подняла голову и без всякого выражения на лице посмотрела на него, зато я в эту секунду испытала какое-то смутное чувство, какой-то страх, который хотя и исчезал порой, но всегда возвращался все с новой и новой силой.

«Возможно, — после короткой паузы холодно и сдержанно произнесла мать. — Довольно часто эту компенсацию мы находим слишком поздно».

По губам Пенеску скользнула едва заметная пренебрежительная улыбка. Закинув ногу на ногу и устремив безразличный взгляд на носок ботинка, он возразил ей:

«Я не понимаю этого выражения: слишком поздно! Оно не создано для людей моего круга. Я никогда не слышал подобного выражения. Разве оно существует, сударыня?»

Мать снова посмотрела на него, пытаясь улыбнуться, но нервно опустила голову и быстро проговорила:

«Существуют положения, которые изменить невозможно».

«А почему их нельзя изменить?» — с наигранным простодушием спросил Пенеску.

«Почему? — повторила мать, не глядя на него. — А потому, что когда кончается какое-либо одно состояние, то вновь возникает еще несколько преград».

«Да-а? — протянул Пенеску, словно разговаривая с ребенком. — Поговорим о таких преградах. Это очень интересно».

«Общество является такой преградой», — сказала мать, не поднимая глаз.

«Совершенно верно. Общество — это преграда. Но в данном случае общество — это и есть я. С семнадцатого века в этом отношении ничто не изменилось. Следовательно, хотя преграда и существует, но в данном случае ее нет. Вы прекрасно знаете, — продолжал Пенеску, слегка наклоняясь к матери, — что это так».

Она инстинктивно подняла на него глаза, но тут же опустила, быстро пробормотав:

«Да, да, общество даже…»

«Общество — это условность, — произнес он с неожиданной мягкостью, которая, казалось, только испугала мою мать. — Общество — это не что иное, как граммофонная труба. Оно ничего не может, кроме как распространять мнения какого-либо одного человека».

«Хорошо, — криво улыбнулась мать, — но мы-то говорим не о мнении, а о морали, о какой-то…»

«Да, да, — прервал он ее, и нарочитая ласковость его тона, в котором звучало пренебрежение, заставила вздрогнуть меня. — Мораль не что иное, как приказ. Вот я объявляю: все, что ни сделает эта моя рука, — и Пенеску поднял левую руку, — все морально! Вот, пожалуйста! — Он, не вставая, потянулся и отломил с ближайшего куста тонкую веточку. — Пожалуйста! — удовлетворенно откинулся он на спинку кресла, разглядывая ветку. — Совершив какой-нибудь поступок, стала ли рука моральной или аморальной? Конечно, нет! И знаете почему? Потому что это я определяю, каков этот поступок. И вот я хочу, чтобы все содеянное этой рукой считалось моральным».

«А если кто-то придерживается иного мнения?»

«Другого мнения? Я его убью! — И тут на губах Пенеску заиграла самая привлекательная, самая обезоруживающая улыбка. — Я уничтожу его, и это действие моей руки тоже будет считаться моральным. Разве это не просто до смешного? В подобных вещах люди опасаются слишком пылкого воображения…»

«Вы циник!» — сказала мать, пытаясь быть веселой, но голос плохо ее слушался.

«Циник? — с неподдельным удивлением спросил Пенеску. — В этом вопросе очень трудно быть циником, даже невозможно!»

«Хорошо, хорошо, — быстро, с присущей ей обычно энергией перебила его мать. — Но все-таки существует человек, который питает ко мне сильное чувство и защищает меня…»

«Вполне понятно, существует муж, законный муж, — так же доброжелательно продолжал Пенеску, а я была поражена той смелостью, с какой он произносил передо мною столь откровенные речи, и не могла понять, то ли он совсем ни во что меня не ставит, то ли считает себя слишком сильным. — Он будет защищать вас, сударыня, но не будет защищать вашу мораль по той простой причине, что вы, будучи частным лицом, не имеете морали. Иначе, нужно это признать, произошла бы полная неразбериха! Он действительно защищает мораль, но мораль общества. Вас он будет защищать до тех пор, пока вы будете согласны с этой моралью. Он является законным представителем общества, следовательно, моим представителем, потому что я, Пенеску, тот человек, который говорит в граммофонную трубу, а он всего лишь мой союзник, il est mon domestique[2]».

Заканчивая свою речь, Пенеску пристально смотрел на мою мать с теплой, немного виноватой улыбкой, словно хотел извиниться за то, что вынужден говорить привлекательной женщине эти бесполезные и неприятные слова. Пока он говорил все это, я неотрывно, пристально смотрела на него, он же на меня не взглянул ни разу. Мне казалось, передо мной какая-то чудовищная картина, и страх, охвативший меня, возрос до ужаса: под покровом тихого, ласкового вечера два изменчивых силуэта обменивались фразами и взглядами, а мне казалось, что я вижу дикие корчи двух существ, сцепившихся в кровавой борьбе, невиданную схватку, в которой одно еще до победы было победителем, а другое еще до поражения — уже побежденным.

«Вы сильный человек!» — после долгого молчания вдруг заявила мать, слегка откинувшись на спинку кресла, напряженно и внимательно вглядываясь в Пенеску, словно исходящая от него сила невольно притягивала ее.

«Это верно, — согласился тот, улыбаясь, как великосветский человек. — Но эта сила будет защищать вас. Более того, хотите вы этого или не хотите, она уже служит вам, она уже унижается перед вами, а это страшная вещь!»

Пенеску произнес эти слова все с той же улыбкой, и, услышав их, я сразу же вспомнила Войню и ту бесчеловечную силу, которая охраняла меня. В ужасе я посмотрела на Пенеску, на его тонкое, удлиненное, выразительное лицо, на котором застыла бесконечная улыбка, и, к своему собственному изумлению, почувствовала, что оно, несмотря ни на что, привлекает меня. Я думаю, что подобное чувство испытывала и она, то есть моя мать. Тысяча мелких жестов, оттенков во взгляде и тембре голоса, которые она всячески старалась скрыть, но которые прорывались с удесятеренной силой, выдавали ее колебания, ее чувства к этому человеку.

«Я счастливая жена, — защищалась она с присущей ей уверенностью. — У меня четверо детей, таких различных и таких замечательных! — Каких только необыкновенных аргументов не находилось у этой женщины! — Они моя гордость! — продолжала она, и глаза ее вновь засверкали с ясной твердостью. — Они моя опора! Чем взрослее и сильнее становятся они, тем…»

«Да, да», — подтвердил Пенеску, заметив, что она не намерена заканчивать фразу.

В этот момент моя мать с видом победительницы взглянула на него, и он как бы не выдержал этого взгляда, но вовсе не потупил глаза, а медленным, ленивым движением отвел взгляд куда-то в сторону. Потом, совершенно неожиданно, он протянул руку и, не глядя на меня, погладил меня по голове как-то необыкновенно ласково. Это тронуло меня, и я тихо опустила голову, но сердце мое колотилось так сильно, что моя мать, продолжавшая быстро вязать свитер, я уверена, слышала, как оно билось. Пенеску все так же нежно несколько раз погладил меня по голове, и эта ласка все глубже и глубже проникала в мое существо, покоряла меня, путала все мои ощущения. С признательностью и самоотверженной покорностью подняла я на него глаза, и он в свою очередь улыбнулся мне, поглядев на меня с каким-то мечтательным равнодушием, с каким взирали римляне на рабов, натиравших им ноги миртовым маслом.

«У вас красивые и умные дети, сударыня, — проговорил он. — За это я восхищаюсь вами. Воспитание, которое вы даете им, превосходно. Сначала, должен признаться, мне показалось, что вы слишком строги, но теперь я вижу, что вы умело формируете их характеры. В Париже, говорил Стендаль, можно встретить элегантных людей, но настоящие характеры только в провинции. У ваших детей, я уверен, будет характер, возможно, такой же сильный и прямой, как и у вас».

«Это единственное, чего я желаю. — Лицо матери порозовело. — Это будет мне платой за очень многое. Именно характером мои дети должны быть похожи на меня!»

«Вы снова меня победили! — произнес Пенеску, слегка кланяясь ей. — И который уже раз? Это опасно — побеждать человека, столь сильного, как я!»

Мать вздрогнула, он смотрел на нее таким теплым, таким чистым взглядом, что она сказала:

«Вы очень умный человек. Ваша проницательность порою пугает меня. Вы можете смеяться надо мной, — тут она взглянула на него и улыбнулась, — но я все время испытываю желание одернуть платье, чтобы оно сидело лучше на мне, словно… во всяком случае, если бы вашей силой обладал не такой прямой человек, как вы, а неведомо кто… Вы необычайно благородный человек, господин Пенеску!»

«Благодарю вас!» — ответил тот, слегка покраснев и пристально, почти жадно глядя на мою мать.

Она заметила этот взгляд, смутилась, но быстро справилась с собой и произнесла, улыбаясь:

«Вы нас быстро забудете, как только вернетесь в Бухарест. Вы занимаете слишком высокий пост, у вас есть круг избранных друзей, я думаю, вы знакомы со многими красивыми и умными женщинами».

«Это действительно так, — подтвердил он, устремив туманный взгляд куда-то вдаль. — Это одно из немногих моих удовольствий. Провести час с людьми моего круга или вечер в ресторане, поездка на машине, смех, какой-нибудь концерт… даже прогулка пешком по Бухаресту, старая приятельница, которую долго не видел и вдруг неожиданно встретил, или красивая незнакомка, которая идет, прищурив глаза и не замечая ничего, а ты на какую-то долю секунды привлекаешь ее внимание… все это было очень и очень давно. — Он коротко и резко взмахнул рукой. — Всего этого как будто не бывало, все стало неправдоподобным, ведь сейчас война, ненависть, разрушение, гниение, воздушные тревоги, дома, расколотые пополам. Интересно, — продолжал он, глядя все так же отрешенно, — что жизнь наша устремилась к каким-то крайностям. Здесь у вас гораздо больше стабильности. Может быть, это и определило постоянство вашего характера, его силу, которую никто не может одолеть!»

Пенеску вновь посмотрел на нее с вежливой улыбкой. Мать не отвернулась и ответила ему, чувствуя себя в полной безопасности. И действительно, он казался теперь неопасным: воспоминания о довоенных временах как-то смягчили черты его лица, придали им печальное и даже трогательное выражение. Моя мать уже не опускала перед ним глаз и непринужденно, с присущей ей живостью отвечала ему, он же, казалось, примирился с новой ситуацией, с этим своим поражением, и без колебаний занял предоставленное ему место друга, даже доверенного лица, не скрывая при этом едва заметного разочарования и сожаления, которые проявлялись порою в его пронзительных, жадных взглядах. Моя мать, видимо, чувствовала это сожаление, которое он прикрывал деликатностью, и, желая как-то отблагодарить его, стала с ним особенно внимательной и общительной.

Более месяца длились эти новые отношения между матерью и Пенеску. С каждым днем они все больше сближались, и Пенеску показал себя с совершенно иной стороны, удивив сложностью своего характера и особенно своим безупречным поведением в роли доверенного лица матери и всех нас. Даже Мария, которую он покинул, прежде чем добился победы, до конца осталась очарованной его неотразимым воодушевлением, изобретательностью, свободой. В течение месяца мы все были счастливы. Этот человек непрерывно разрушал одну за другой строгие перегородки сухих условностей, среди которых двигались мы до сих пор, почти ежедневно открывал нам иной, более естественный и легкий мир, привлекательный своим разнообразием. И это давалось ему весьма простыми средствами: то он устраивал длительные прогулки на извозчиках, то мы проводили целое воскресенье на винограднике какой-то знакомой дамы, то организовывал вечерний карнавал в парке, то одаривал подарками. Однажды точно так же, как это происходит в «Гамлете», он пригласил в дом известную театральную труппу, находившуюся на гастролях в городе Т. (в наш городишко бухарестские труппы обычно и не заглядывали). В этой труппе были и известные актеры, и все они в парке играли только для нашей семьи и нескольких друзей пьесу Мольера. Вполне понятно, что после этого актеры два дня жили в нашем доме как гости. Подчинив своему желанию целый театр, Пенеску, между прочим, показал, насколько велика его социальная власть, которую он совершенно бескорыстно поставил на службу моей матери и ее семье. Однажды, возвратись из Бухареста, куда он ездил регулярно, Пенеску привез троих своих знакомых. При всем внешнем различии между собой они были очень похожи друг на друга «голубой кровью», которая производила на наше провинциальное общество ошеломляющее впечатление. Один из них был высокопоставленным чиновником вроде Пенеску, другие, муж и жена, были потомками бывшей господарской фамилии. «Потомки», так я их называла про себя, были людьми какими-то безликими и обтекаемыми. Единственное, о чем они говорили с удовольствием, это было путешествие в Германию, которое, несмотря на тотальную войну, они недавно совершили. С непонятной мне педантичностью они все время перечисляли имена, названия городов, музеи и прочее. Чиновник, невысокого роста и очень живой, в отличие от них, сразу же всем понравился своим неиссякаемым юмором. (Впоследствии я часто замечала, что люди, физическим складом похожие на этого чиновника, имя которого было Лауренциу, то есть невысокие и живые, круглые, обладали весьма развитым чувством юмора. Еще тогда мне пришла в голову мысль, которую я потом часто проверяла и в которую окончательно уверовала теперь, что в мире существуют вполне определенные типы людей.) В следующий раз с Пенеску приехали из Бухареста еще два приятеля: скульптор и критик. Но они показались мне какими-то хмурыми и менее интересными, чем «потомки» и Лауренциу. Помимо самих визитов этих значительных лиц, а особенно скульптора, имя которого, как я помню, было окружено славой и заворожило всех нас, несмотря на его чуть ли не враждебное выражение лица, самое большое впечатление производило то, что все эти высокопоставленные лица знали нас до того, как входили в наш дом, им были известны даже некоторые подробности о матери или, например, обо мне, а это доказывало, что Пенеску говорил им обо всех нас с искренней симпатией. С другой стороны, все эти блестящие гости держались с нами на равной ноге. Они вели себя с той аристократической вежливостью, которая позволяла опускаться до уровня нижестоящих, сохраняя вместе с тем холодность и достоинство по отношению к равным. Благодаря этому все мы испытывали некоторое время неожиданное головокружение, как будто наши тела утратили свой вес и все мы оказались на планете, где сила притяжения меньше, чем на земле. У всех нас, разумеется, в разной степени, было то удивительное мечтательное состояние, когда мир кажется прекрасным, когда все, что раньше представлялось невозможным и враждебным, вдруг становится простым и доступным, и это способствовало тому, что каждый про себя стыдливо отвергал свои прежние, оказавшиеся столь поспешными и наивными, суждения и представления.

И в центре этого нового мира стоял Пенеску, высокий, сильный, вечно улыбающийся, излучающий вокруг себя, словно солнце, неиссякаемое благородство. Но самым удивительным было то, что даже любовное влечение моей матери к Петрашку, которое своим появлением возбудил Пенеску и он же приглушил на некоторое время той самой грубой сценой, о которой я уже говорила, при новых взаимоотношениях вспыхнуло вновь. Я даже убеждена, что Пенеску дал ей понять, что она может приблизить к себе Петрашку, и это с его стороны было решительным шагом, свидетельствующим о полном отказе от притязаний на нее и о полной доверительности в отношениях. И действительно, мать и Петрашку сблизились снова (его семья все это время бывала у нас), хотя все пока сводилось только к взглядам, случайным прикосновениям, кратким минутам уединения, украденным у «общества». Пенеску в качестве высшего проявления благородства начал опекать эту зарождающуюся любовь, необычайно умно и тактично, регулируя незаметный для других подъем нового чувства. Моя мать при прикосновении волшебной палочки любви расцвела, как будто раскрылся бутон. В это время она была похожа на огромный экзотический цветок редкого растения, расточавший странное и болезненное очарование.

Все это длилось недель пять.

Во время каникул я привыкла вставать очень рано, часов около шести, брать с собой ковер и книгу и отправляться в парк. Здесь в укромном уголке находилась забытая беседка, вся заросшая плющом, где стояло несколько плетеных стульев, столик и узенький проваленный диванчик. Летом, по утрам, я пробиралась сюда и спала еще часов до девяти, потом, растянувшись на траве возле беседки, начинала читать. Однажды утром, это было в середине августа, я проснулась в беседке довольно поздно. Взяв коврик, я расстелила его позади беседки среди старых и молодых елей. Было очень жарко, насекомые жужжали и стрекотали в траве и в воздухе, и я опять заснула. Я проснулась около полудня. После этого третьего сна я чувствовала себя расслабленной, даже усталой. Придя в себя, я услышала звонкий и громкий голос матери, который звал меня:

«Франчиска!»

Я ответила и получила приказание принести ее работу, лежавшую в ящике ночного столика. Я отправилась в дом, а мать растянулась на моем коврике, желая полежать рядом со мною, чего до сих пор она не делала никогда. Как и все дети, увлекающиеся приключенческой литературой, я любила облекать таинственностью каждое даже самое обыкновенное движение, потому-то я очень редко ходила по главной аллее. Я побежала не прямо к выходу из парка, а свернула налево по высокой траве в тень густых елей, как вдруг заметила Пенеску, который буквально вслед за матерью следовал к беседке. Увидев его, я остановилась и стала осторожно следить за ним. Я хотела испугать его, выскочив у него за спиной, и выбирала удобный момент. Но в это время он успел скрыться за беседку. Несколько секунд я была в нерешительности, потом услышала голос матери, ее отрывистый смех, потом опять ее голос. Пенеску я не слышала, и поскольку последнее время очень редко видела его, я осталась на месте. Я была влюблена в Пенеску. Меня увлекла окружавшая его атмосфера, обещавшая какой-то иной, высший мир, который, хотя и был предназначен только для меня, однако перепадал мне весьма скудными порциями. Чувство, которое я испытывала, было довольно банальным, но представление, составленное мною об этом человеке, совершенно необычным. Хотя мне исполнилось всего двенадцать лет, я единственная во всем доме, а может быть, и во всем городе, ценила необыкновенную подвижность его ума, его «дьявольский ум», как говорила я тогда. В нашем городе, в окружении епископа было достаточно умных людей, докторов, окончивших иностранные университеты, но в лице Пенеску я встретила впервые нечто вроде «ума в себе», который существует словно ослепительное пламя, вырывающееся неведомо откуда. Пенеску был на удивление мало образован, но несколько раз я присутствовала при его разговорах с викарием епископа и была поражена тем, как Пенеску выходил победителем из споров о таких произведениях, которых он не читал. Он выжидал, когда его противник сформулирует основные мысли той или иной книги, которые защищает, а потом с необычайной амбицией, присущей ему, начинал выявлять противоречия, существующие между этими идеями, и делал это столь наглядно, что рушилась вся аргументация его собеседника. В спорах, носивших общий характер, ему было еще легче, так как и здесь его метод оставался прежним.

Пенеску никогда не высказывал своих мыслей, он всегда выслушивал мысли противника, а потом, пользуясь хорошо обоснованным логическим построением, обнаруживал в них неожиданные, но истинные противоречия, чем просто-напросто сбивал с толку. Для него это была только игра, поскольку он ничего не опровергал и ничего не утверждал. Он только играл, и порою весьма блестяще, точно так же, как он это делал и с собственной жизнью и с людьми, зависевшими от него. У него была непреодолимая страсть к игре, к тому, чтобы испытывать свои силы. Он обладал врожденным умом, и обычно противники были слабее его, как, например, в случае с Марией, и тогда он ради интереса помогал противнику, с тем чтобы его труднее было одолеть. В игре, которую он вел, самым блестящим ходом был тот, когда он, чувствуя себя побежденным, покидал поле боя, прежде чем ему наносили последний удар. И в подобных случаях происходило нечто странное: хотя он отступал побежденным, униженным, победитель после непродолжительного торжества сам падал на землю, не выдерживая необычайных усилий, затраченных им для достижения победы. Я бы изобразила его в виде Люцифера, ангела зла, который в момент своего низвержения в хаос поворачивает голову и пристально смотрит на изгоняющий его архангелов, которые по мере его исчезновения теряют то высочайшее равновесие, которое он придавал упорной борьбе, и сами тонут в огненном море, хотя и продолжают еще замахиваться на Люцифера мечами.

Чтобы вернуться к рассказу, я должна тебе сказать, что и я, наделенная от рождения умом, сначала была ослеплена этим его оружием, и оно казалось мне тем более привлекательным, что не употреблялось ради какой-нибудь материальной выгоды, определенной цели. Зло, которое он приносил, проистекало из-за того, что он был консерватором, и вся его необыкновенная сила не могла сделать ничего иного, как только подчеркнуть абсурдность мира, в котором мы все жили, она была не чем иным, как очень едким красителем. Из разговоров, которые Пенеску вел с викарием, я усвоила две вещи: во-первых, внутри каждой системы или представления наряду с той силой, которая поддерживает эту систему, постоянно существует и другая, которая подтачивает ее (эту мысль, более четко выраженную, я встретила позднее у Гегеля); во-вторых, два предмета или явления, между которыми существует три или семь известных видов связи, имеют еще и невидимые связи, и некоторые из них являются главными; и проницательный ум может их открыть. Вот почему наряду с ужасом, который мне внушал Пенеску после той сцены в гостиной, невидимой свидетельницей которой я была, он внушал мне также и огромное уважение.

Я подкралась к беседке и тихонько вошла в нее. Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, я опустилась на пол и прислонилась спиной к стенке, покрашенной в зеленый цвет. Я хотела послушать несколько минут, а потом уйти. Но я просидела там неподвижно более часа, словно придавленная всем тем, что услышала и пережила.

«…Скоро я уеду, — услышала я немного грустный голос Пенеску, — покину этот остров…»

«Остров?» — переспросила мать и беспричинно засмеялась. Возможно, Пенеску сделал какой-нибудь жест.

Я ничего не видела, только слышала и поэтому была вынуждена, как и в тех случаях, когда мои родители говорили по-венгерски, восстанавливать общую картину по доступным мне отрывкам. Моя мать смеялась каким-то пульсирующим смехом, который то замирал, то возникал с новой силой, и от этого непривычного смеха, такого ясного, такого звонкого, вызванного совершенно неведомой для меня причиной, моя кровь бурно забилась в висках.

«Остров, остров! — сурово повторил он и замолчал. — Вы здесь живете как на острове. Мне бы хотелось не уезжать отсюда, остаться здесь!»

«Зачем говорить об отъезде? Мы все здесь так вас любим. Вы необыкновенный человек!»

«Вы любите меня?»

«Более того, — моя мать говорила с воодушевлением, какого она никогда не проявляла, — вы та ось, вокруг которой теперь вращаются все наши жизни. Сколько бы раз я вас ни встречала, меня охватывает какое-то невыразимое чувство, которое я никак не могу вам объяснить. Как будто бы меня стиснула железная рука, которая и притягивает и отталкивает одновременно и отрывает от земли с какой-то невероятной силой».

«Странно, — тихо, так что я едва расслышала, пробормотал он. — Как вы вспыхнули! Ведь вы холодная, уравновешенная натура, все ваши эмоции скрыты. Значит, я могу это принять в качестве подарка?»

«О, более того, более того!»

«Значит, вы меня любите?» — повторил он.

Мать не ответила, и после непродолжительной паузы Пенеску продолжал:

«Да, вы любите меня. Вы все живете на острове и любите меня».

«Почему на острове?»

«Не знаю. Здесь еще сохранились самые простые вещи или по крайней мере воспоминания о простых вещах. Здесь еще есть люди, которые верят в истину или по меньшей мере помнят об истине. Здесь еще встречаются люди, которые выступают против собственных интересов во имя абстрактного понятия, именуемого честью, или хотя бы помнят о подобных поступках. Да, здесь еще существуют дикие и простые люди, подобные сильным и одиноким колонистам Америки».

«Почему вы сказали «абстрактное понятие, именуемое честью»?»

«Очень просто. Не нужно краснеть, это очень хорошо, что вы спросили об этом. Нет, я теперь не думаю, что вы живете на острове, мне теперь кажется, что я вошел в будуар восемнадцатого века, который таинственным образом сохранился до наших времен. С левой стороны в алькове кровать, прикрытая тяжелым шелком, возле огромного окна с изящно закругленным занавесом прикреплены к стене два серебряных подсвечника, в противоположной стороне, как раз там, где стоите вы, находится пузатое бюро, несколько дисгармонирующее с остальной мебелью, отделанной тонкой золотой инкрустацией…»

«Хорошо, хорошо, — прервала она его, смеясь. — Вы вошли во французский салон времен какого-нибудь Людовика. Здесь же находятся и шпаги, и большие золотые монеты, и кружева».

«Нет, нет, не совсем так. Вы забываете пузатое бюро. Эпоха настоящих Людовиков пришла в упадок. Это тяжелое бюро без золотой отделки — наша первая победа. Здесь заключаются сделки, здесь еще работают, здесь еще читают даже Библию, благодаря этому полированному дереву еще живут подлинные страсти, искренние радости, происходит порою подлинное и сильное движение умов. Серебряные подсвечники, кровать под шелковым покрывалом — это фальшь, ложь, гниль, при самом легком движении воздуха они рассыплются в прах и рассеются. Это небольшое бюро, темное и хмурое, на слегка изогнутых ножках, подобно рогу Децебала[3], нашего славного предка, давшего великое и мощное начало нашему родословному древу».

«Ха-ха-ха! — как-то лениво засмеялась мать. — И бюро — это мы, наш город, а наш дом — это будуар?»

«Нет, вы меня неправильно поняли. В ваших гостиных еще стоит это бюро, но оно так же недолговечно, как два-три века тому назад были недолговечны серебряные подсвечники, кровать и стулья, отделанные золотом. При самом легком дуновении ветерка эта мебель, этот «рог Децебала» рассыплется в прах. Да, вы любите меня, но я открыл дверь в комнату и застыл от удивления, увидев там бюро, старое, забытое, почти исчезнувшее с лица земли, бывшее когда-то таким роскошным».

«Оно там стояло? — спросила мать, слегка рисуясь и подделываясь под голос девочки. — Вы мне его покажете?»

«Никогда, — ответил он тем же суровым тоном, каким говорил и до сих пор. — Я сам его видел какую-то долю секунды. Когда я открыл дверь, оно рассыпалось прахом и исчезло. Это было что-то ошеломляющее, вроде вспышки молнии. На том месте, где стояло бюро, осталось лишь пятно, сохранилось одно лишь воспоминание. Вот оно-то и есть абстрактное понятие, о котором я говорил».

«Как это понять, что оно и есть та самая абстракция? — продолжая начатую игру, все с той же детской наивностью спросила мать. — Ведь вы же сказали, что здесь есть люди, которые поступают согласно абстрактному понятию, именуемому честью».

«Нет, — усмехнулся он, — это выглядит не столь красиво. Здесь встречаются люди, которые хранят память об этом понятии. Но я уничтожил и эту память! — Последнюю фразу Пенеску произнес как-то особенно жестко, потом продолжал: — Вскоре мы расстанемся. Наша дружба разрушится».

«Наша дружба? — повторила она, немного помолчав. — Наша дружба — одно из величайших благ, дарованных мне… Ваш отъезд не может прервать ее».

«Это так, — подхватил Пенеску, отчеканивая слова. — Она не может кончиться подобным образом… Так, значит, вы говорите, что она одно из благ, дарованных вам?»

«Да, она принадлежит мне, и я ее особенно ценю».

«Ха-ха! — сухо засмеялся он, и возможно, что моя мать вздрогнула, как вздрогнула я, словно от порыва ветра. — Теперь мы действительно близки: вы вложили свои чувства в кого-то или во что-то, и это кто-то — что-то станет вашим благом».

«Да!» — подтвердила она, но голос у нее слегка дрожал, словно тонкое полотно.

«Совершенно верно! — воскликнул он. — Мы оба думаем одинаково: сначала нужно вложить капитал, потом извлекать доходы».

«Ха-ха-ха! — рассмеялась мать, пытаясь принять вид наивной девочки, но вдруг почти выкрикнула: — Скажите, чего вы хотите?»

«Немногого, очень немногого, — прервал он ее. — Вы почувствовали это, и я уже счастлив. Вы унизили нашу дружбу, когда сочли ее за благо, за свою собственность».

«Это самое ценное, что у меня есть!» — едва слышно прошептала она, обескураженная его суровым, почти жестоким голосом.

«Мы близки друг к другу, — тихо повторил Пенеску. Мне казалось, что он склонился к матери и говорил это прямо ей в лицо. — Мы более близки, чем могли бы быть когда-то… более близки, даже если бы… ох, я испугал вас! Почему вы так неожиданно испугались? Вы знаете, это случается весьма не часто. Подобное качество у женщины редкость, и оно даже действует возбуждающе!»

«Прошу вас, прошу вас, — забормотала мать, — не говорите в таком тоне. Это мне напоминает тот случай после обеда…»

«Извините меня, — ответил он, не скрывая своего лицемерия. — Меня взволновала ваша женственность, какое-то очень яркое проявление ее. И я был очень рад тому, что на какой-то миг она принадлежала мне. Почему вы так смотрите на меня? — спросил он после короткой паузы. — Да, да, вы на мгновение принадлежали мне, вся целиком, и помимо вашей воли».

«Я не унизила нашей дружбы!» — заявила мать.

«Нет, нет! — торопливо возразил Пенеску. — Это неправильно сказано. Нужно так сказать: я не унизила сознательно нашей дружбы! Вот в этом-то и заключается вся разница между нами. Мы оба унижаем все, к чему ни прикоснемся. Это похоже на то, что кто-то бродит по огромному залу, заставленному вазами и драгоценными вещами, и при каждом движении разбивает одну за другой драгоценности. Разница только в том, что в зале, где бродите вы, полная темнота. Результат же одинаков. Может быть, даже более плачевный, ха-ха-ха! Что с вами? — спросил он вдруг властно. — Почему вы встали? Сядьте немедленно!»

После минуты молчания Пенеску заговорил неожиданно печальным тоном:

«Вы думаете, что я вас упрекаю? Вы ангел. А ангелам дозволено порою унижать некоторые вещи. Не следует слишком пугаться того, что я вам сказал. После моего отъезда, после неизбежного моего отъезда в этом зале, где вы блуждаете, протянув руки, и натыкаетесь на вазы, разбивая их, станет светло. Да будет свет! И тогда вы заметите поразительную вещь: всю жизнь вы превращали ваши благородные чувства и мысли в валюту, в деньги, в нечто такое, что можно поместить как капитал, чем можно спекулировать, чем можно обладать. Это и значит унижать вещи, это значит немедленно прекращать их существование, в то время как они могли медленно отмирать в течение целой геологической эпохи или даже не умирать совсем. Унижать — вовсе не значит только уменьшать. Поэтому-то я на мгновение пережил безмерную, глубочайшую радость. Я пережил поразительную вещь: ангел с такой белой кожей, с такими круглыми и прозрачными, как чистый мрамор, плечами думает так же, как и я, испорченный, вконец развращенный человек, балансирующий над пропастью цинизма…»

«Нет-нет! — закричала она так, что я даже вскочила со своего места. — Я не верю ни одному слову, это клевета, я не верю…»

«Не верите? — в свою очередь закричал он, и я услышала, как он вскочил. — Не верите тому, что я говорю о себе? Не верите тому, что я в то же время являюсь и…»

«Нет-нет! — прервала его снова мать, испугавшись, что он будет нанизывать один эпитет на другой. — Я не верю ни единому слову, ничему из этого поношения… Пойдемте отсюда, мне кажется…»

«Нет! — ответил он и, видимо, как-то грубо остановил ее, потому что я услышала тихий испуганный вскрик. — Я должен показать вам, я должен подвести вас к этому зеркалу, чтобы вы могли заглянуть в самые глубины низости…»

«Моей низости?» — растерянно спросила мать упавшим голосом.

«Моей низости! — закричал Пенеску, и в голосе его, как это ни странно, прозвучало торжество. — Речь идет только обо мне. Солнце, звезды светят теперь только для меня, весь мир существует теперь только для меня…»

Некоторое время я слышала прерывистое, возбужденное дыхание их обоих.

«Вы сказали, — говорил Пенеску уже более спокойно, пытаясь справиться с неровно бьющимся сердцем, — вы сказали, что наша дружба одно из лучших ваших благ?»

Мать не ответила, видимо, только кивнула головой, потому что Пенеску продолжал:

«Вы говорите также, что наша дружба не может разрушиться, не может кончиться с моим отъездом из этого города…»

«Да, — отвечала мать, — она имеет для меня настолько большое значение, что я не думаю, что…

«Вы правы, — с какой-то нервозностью прервал он ее, — вы совершенно правы. Она не может кончиться просто моим отъездом. И все-таки наша дружба разрушится, но не благодаря моему отъезду, я сам ее разобью здесь, сейчас, на глазах у вас».

Прошло несколько быстрых секунд, но таких напряженных, что мне почудилось, будто меня подбросило куда-то вверх и я дышу разреженным, пьянящим воздухом. Потом я услышала ее пронзительный стон, который замер на какой-то жалобной ноте, похожей на неземной вздох. Я встревожилась, но тут же раздался голос Пенеску, спокойный, повелительный и сильный, который просто пригвоздил меня на месте. В эти мгновения мне действительно казалось, что весь мир слушает суровый, холодный, беспощадный голос этого человека.

«Вы будете моей, — отчетливо произнес он. — Вы будете моей!»

«Как?!» — послышался приглушенный крик матери, видимо, ее удивление превозмогло ее страх.

«Вы будете моей, — повторил он, — будете моей собственностью! Почему вы молчите? — прозвучал его вопрос через некоторое время. — Почему вы так краснеете, почему так испуганно смотрите на меня? Вам кажется ужасным, несправедливым все, что я говорю?»

Теперь голос его звучал ласково, и мать, обманутая этой лаской, негромко заговорила:

«Хорошо-хорошо, но наша красивая, чистая дружба, ваш благородный отказ…»

«Вы думали, что я отказался от своих желаний после того случая? Но ведь вы замечали, не правда ли, мои тайные взгляды, жадные, ненасытные, которые вовсе не соответствовали тому, как благородно и незаинтересованно я вел себя на протяжении довольно долгого времени, когда мы находились в дружеских отношениях?.. Вы должны были заметить некоторые мои жесты, выдававшие мое желание, некоторые фразы или обрывки фраз, которые я быстро хотел замять, боясь обнаружить то, что должно быть тайным. Разве всего этого вы не замечали?»

«Действительно, все это я замечала, — ответила мать, и голос ее неожиданно оживился, — я замечала и эти недомолвки и ваши попытки поднять в моих глазах цену нашей дружбе, что свидетельствовало о вашем большом благородстве, которое теперь вы так безуспешно пытаетесь…»

«Замолчите! — оборвал он ее. — Это все вздор. С того самого дня, когда я высказал вам свое желание, я от него не отказывался ни на минуту! Я не только не отказался, — в его голосе зазвучало раздражение, — но мое желание, моя воля возрастали тем больше, чем тщательнее я вынужден был их скрывать, потому что они не были подавлены. Тогда я стал вашим другом, я придумал эту красивую дружбу не из уважения к вашей личности, а из уважения к своему желанию. Ради того, чтобы вы сильнее уверовали в эту лживую дружбу, я позволял себе время от времени предательские жесты, алчные взгляды исподтишка. Но я их быстро заглушал, чтобы придать естественность игре, чтобы вы сами стремились уловить эти жадные тайные взгляды, потому что они-то и придавали абсолютную доподлинность иллюзии, что якобы я отказался от посягательств на вас. Поверив в то, что я побежден, вы перестали защищаться, вполне понятно, не сразу, и с каждым днем стали приближаться ко мне, подстегиваемые мыслью о моем благородном отказе. Весь этот механизм чрезвычайно прост и естествен: отказав мне в любви, вы должны были предложить мне дружбу, хотя бы формальную, которую, как вы думали, я не приму. Но я, к вашему удивлению, принял, и тогда вы, будучи великодушной, решили, что меня нужно вознаградить, и одарили меня подлинной, глубокой, безграничной дружбой. Отныне мое поведение должно было быть очень простым: мне нужно было только разыгрывать дружбу, не забывая, однако, о тайных взглядах, о различных быстро подавляемых жестах, мне нужно было только разукрашивать, разнообразить, все время придумывать для вас великую дружбу, ваше же поведение становилось таким, каким желал я. С каждым часом вы все больше приближались ко мне, раскрывались передо мной, бросали одно за другим все ваше оружие, и вот в один прекрасный день предстали передо мной божественно обнаженной и безоружной. Вы предложили мне себя в качестве друга, как друг вы бросили оружие, но я не принимаю вас как друга, я беру вас как любимое существо. Я делаю, что хочу, я очень силен, я знаю цветы жизни, умею их рвать и могу ими владеть. Это и есть расплата за адскую жизнь, которую я веду. Право брать то, что я хочу взять, дано мне во искупление врожденного проклятия быть сверходаренным и ясновидящим в этом лживом и абсурдном мире. Я вместо всех вас переживаю кошмар этого мира, я мучаюсь за миллионы глупцов страданиями этого ада, через который вы идете с глупой и бесчувственной улыбкой, я плачу за всех вас, моя кровь течет рекою во искупление не только моей незначительной жизни, но и ваших жизней, жизней тысяч, миллионов бесчувственных, недостойных людей, глупцов и скотов…»

Здесь пронзительный крик Пенеску достиг такой силы, что не мог не сорваться, и все вдруг закончилось неожиданным приступом смеха. И этот хохот тоже разросся до того, что я услышала, как Пенеску упал в траву к ногам моей матери, и тело его корчилось в каких-то нечеловеческих конвульсиях, словно вокруг него стояли черные и мрачные монахи инквизиции и неподвижными каменными взглядами смотрели на него. И эти взгляды были настолько пристальными и тяжелыми, такими нечеловечески пристальными и тяжелыми, что, казалось, держали в огромных железных клещах тело лежащего на земле человека и медленно разрывали его на части, столь медленно и спокойно, что каждый мускул его тела отрывался, словно лепесток какого-то цветка, а каждый даже самый маленький нерв взрывался, словно падающая звезда.

До меня доносился глубокий, нервный, подобный электрическим разрядам хохот Пенеску. И вдруг со мной случилось нечто неожиданное: я потеряла сознание. Я не упала и мгновенно пришла в себя: весь обморок длился, наверное, несколько секунд. Когда я пришла в себя, я стояла на ногах, держась рукою за один из тонких столбиков, поддерживавших беседку. Видимо, я инстинктивно протянула руку и ухватилась за него, с усталым любопытством разглядывая трещины и зеленый мох, которым он весь зарос. Это были тяжелые, какие-то смутные минуты, когда откуда-то издалека до меня доносился прерывистый лающий хохот Пенеску, который лежал на траве в нескольких шагах от беседки. Вдруг я услышала неверные шаги, и мимо меня быстро промелькнула мать. У меня не было даже сил, чтобы обернуться и посмотреть ей вслед, но я отчетливо слышала, как удалялись ее шаги, как скрипел песок, слышала даже, как стучали камешки, которые она задевала носками туфель. Мало-помалу шаги ее стали более ровными, более уверенными, как вдруг, совершенно непонятно почему, она бросилась бежать.

Она бежала, отдаляясь от того места, где сидел наводящий ужас, но побежденный человек. Однако настоящим побежденным была она, и ее уверенные, торопливые шаги, все больше и больше удалявшиеся и наконец затихшие совсем, несли ее навстречу ее собственному падению. Это и есть третий случай, «случай с Пенеску», — сказала Франчиска и поднялась.

ГЛАВА II

После того вечера, когда Килиан познакомился с Франчиской на балу, устроенном в заводской столовой, они не виделись целую неделю. Два дня он был занят с иностранной делегацией, еще три дня у него отняли поездки в Плоешти и Брашов все с той же делегацией. Когда же он вернулся на завод, то на него навалилось столько дел, что он забыл о Франчиске. Дважды он вспоминал о ней, один раз на каком-то заседании, другой — по дороге в Пойяна Цапулуй, но радостное чувство, возникавшее при этом, тут же исчезало, как только он думал об ее интеллектуальности, которая успела утомить его, хотя они были знакомы всего несколько часов. Но во вторник, около половины третьего, выходя из профкома завода, помещавшегося в низком здании напротив второй проходной, он увидел, как Франчиска вышла с завода и подошла к юноше лет двадцати пяти, низкого роста, с выцветшими волосами, который поджидал ее. Хотя после их знакомства прошло всего семь-восемь дней, ее неожиданное появление поразило Килиана.

Франчиска и поджидавший ее паренек направились в сторону главной проходной, где была конечная остановка трамвая, связывавшего завод с городом. Килиан торопливо зашагал по заводу. Через полчаса он вылез из машины на улице Логофета Тэуту, возле бойни, отпустил шофера и начал искать дом номер 134. Он нашел его без труда и через старые ржавые железные ворота вошел во двор. Домик был совсем небольшой, в три окна, выходивших на улицу. Штукатурка на нем местами обвалилась, и построен он был, судя по виду, лет пятьдесят тому назад. В глубине вытянутого двора находилось другое здание, нечто вроде виллы, с полукруглыми окнами, в котором румынский стиль причудливо перемешивался с мрачным урбанистическим стилем. Подобное смешение могла изобрести только тупая фантазия разбогатевшего купца. Килиан поднялся на несколько ступенек и оказался перед обшарпанной темной дверью, застекленной матовыми стеклами. На стене была кнопка звонка, но Килиан не решился прикоснуться к ней, думая, что звонок не работает, — такое впечатление заброшенности производил на него весь дом. Рассматривая красную кнопку, Килиан вдруг почувствовал безмерную усталость, напряжение последних дней навалилось на него и вызвало нерешительность, которую он испытывал перед звонковой кнопкой в этом сером, разрушающемся доме, притулившемся по соседству с новой, недостроенной виллой, но такой безобразной, что оба эти здания казались одинаково старыми. Прошло несколько долгих секунд, Килиан взял себя в руки и устало коснулся звонка. К его удивлению, звонок громко и неожиданно мелодично зазвонил на весь дом, но никто не появился, чтобы открыть дверь. Позвонив еще раз, Килиан решил обойти дом и обнаружил открытую дверь, которая вела в кухню, где крепкий старик с повязкой, прикрывавшей левое ухо, мыл в железном корыте овощи. На кухне стояли большой буфет с разбитым стеклом, засиженным мухами, и два прямоугольных стола, на которых были навалены грудой мокрые овощи, брынза, яйца, буханки хлеба, мясо. Килиан вошел в кухню, осторожно перешагнув через порог, и только тогда старик заметил его, повернувшись к нему всем телом. Он держал помидор и очищал его от семечек. Килиан обратил внимание на его большие желтые руки с черной каемкой под ногтями. На газовой плите жарился кусок мяса, с шипением разбрасывая вокруг капли подсолнечного масла. Большая кухня, как и весь дом, выглядела старой, неприбранной, грязной. Старик был высокий и крепкий, хотя лет ему было шестьдесят пять — семьдесят. Ветхая шелковая рубашка в полоску на нем пестрела пятнами от пота и наскоро пришитыми заплатами из другого материала. На ногах у него были домашние соломенные туфли, которые, расхаживая по кухне, он волочил за собою, скорее от небрежения или лени, чем от старости, — таким сильным и здоровым он выглядел.

— Чего вам надо? — спросил он Килиана.

— Я ищу Франчиску Мэнеску, — ответил Килиан, следя за тонкими пальцами старика. — Она здесь живет или в доме во дворе?

— Ее нет дома, — буркнул старик и опять всем телом повернулся к корыту. Отложив помидор, он вытащил из груды грязных приборов, лежавших на буфете, позеленевшую вилку и перевернул мясо на сковородке. Там же, на буфете, стоял стакан с вином. Вылив вино на мясо, старик вернулся к корыту. Заметив, что незнакомец все еще стоит у двери, он сказал:

— Нет ее дома! Дома ее нету!

— А могу я подождать? — спросил Килиан, не отрывая взгляда от старика.

— Подождите! — буркнул старик. — Подождите во дворе!

Килиан помедлил несколько минут, прежде чем выйти. С того момента, как он вошел в этот дом, с ним происходило что-то странное: все его движения словно разладились, вся усталость, накопившаяся за последние дни, как бы вылилась наружу, и он, как и перед красной кнопкой звонка, почувствовал какое-то удовольствие от своей нерешительности и пассивности. Он испытывал ощущение столь ему не свойственной мягкой лени. Это удивило Килиана, человека настолько энергичного, что он мог пренебрегать и жарой и холодом, когда это было необходимо. Его забавляло подобное состояние, которое он испытывал очень редко, и поэтому Килиану хотелось его продлить. Когда старик громким и решительным голосом предложил ему подождать во дворе, он продолжал стоять на месте и наблюдать, как тот мыл и чистил помидоры, время от времени переворачивая жаркое железной вилкой. Вскоре с сумками и сетками в кухню вошли две женщины. Одна из них, необычайно толстая, едва переводила дух. Она настолько разморилась под палящим солнцем, что, пока вытирала одну щеку, пот обильно выступал на другой, так что ей приходилось, тяжело дыша, непрерывно вытирать то лицо, то шею платком в зеленую полоску. Не успев войти, обе женщины принялись торговаться со стариком из-за яиц и брынзы. Цены на продукты были бессовестно высокими, но когда одна из женщин притворно умильным голосом попробовала снизить цену, старик, которого они называли «дядя Алеку», подошел к ней, ни слова не говоря, вынул из ее сумки десяток яиц и, не дав женщине опомниться, отнес их в одну из кладовок, примыкавших к кухне. Потом он забрал хлеб, лежавший на столе, и мясо, тоже отнес в кладовку и запер ее на ключ. Женщина была удивлена и вместе с тем раздражена. Она попыталась было отказаться от своих слов, но старик заявил ей:

— Хватит! — И стал по-деревенски сметать ладонью крошки и остатки овощей со стола. — Все! Лавка закрыта! Идите, идите!

Толстая женщина, тяжело дыша и непрерывно вытирая пот, вышла во двор, другая же, переступив порог, остановилась, не желая отказываться от яиц, и снова заговорила обиженным и наигранно кокетливым тоном:

— Ну, дядя Алеку, ну чего ты так разошелся из-за каких-то семидесяти бань?.. Ну, неси яйца, я ведь всегда покупаю у тебя… Ну, давай же, давай…

— Иди к черту! — отрезал старик, решительно махнул на женщину рукой и уселся за стол.

Женщина слегка покраснела и, оскорбленная, вышла во двор. Старик бросил на Килиана быстрый мрачный взгляд и прохрипел:

— Неряхи, черт их подери! Грязнули!

Килиан повернулся и вышел. На улице он медленно и неуверенно зашагал в сторону Дымбовицы. Дойдя до реки, он оперся о покрашенную в зеленый цвет решетку и стал равнодушно смотреть на лениво текущую мутную воду, по которой плыли, отливая фиолетовым и красным, большие масляные пятна. Внизу, почти у самой воды, спали молодые мужчина и женщина. Он спал на боку, прикрыв лицо от солнца старой почерневшей соломенной шляпой, а женщина на спине, подогнув одну ногу и положив правую руку на грудь мужчине. На нем были комбинезон и ботинки, она же была одета по-деревенски. Ее юбки в сборках и платок на голове совсем не соответствовали палящему зною. Эта пара в ее неподвижном движении казалась неестественной. Килиан все время ждал, что они вот-вот встанут и пойдут. Но только рука женщины, лежавшая на груди мужчины, то чуть-чуть поднималась вверх, то опускалась вниз в такт дыханию спящего. Это было единственное живое движение, которое заметил Килиан, сколь пристально в них ни вглядывался.

Простояв на набережной с полчаса, Килиан вернулся к дому, где жила Франчиска. Одно из трех окон, выходивших на улицу, было распахнуто. Поднявшись по ступенькам, он увидел, что и дверь с мутными стеклами тоже открыта. Франчиска была дома, и Килиан после положенных вежливых фраз пригласил ее пойти прогуляться. Не прошло и пятнадцати минут, как они уже спускались по улице Логофета Тэуту. Почти незаметно дошли они до набережной, потом до моста Подул Извор и попали в парк Чишмиджиу. Но сухая симметрия пересекавшихся аллей, множество всякого народа на длинных скамьях и на асфальтированных дорожках не понравились им. Молодежь, громко шлепая, веслами, гоняла тяжелые лодки по маленькому пруду, тщательно одетые старички читали старинные, неведомо кем написанные книги в толстых переплетах; со скучающим видом гуляли по аллеям солдаты; красивые женщины в скромных платьях сопровождали очень старых или очень толстых мужей; стайками ходили девушки, скорее всего текстильщицы или швеи, утомительно шумные, одетые по последней моде в кричащие платья, но из дешевой материи. На отдаленных скамейках, где был уголок для детей, матери вязали цветные свитера, переговариваясь между собою какими-то безликими, тихими голосами. Среди них, как и всегда, сидело несколько одиноких женщин, достигших великого перелома в возрасте — сорока лет. Какой-то смутный инстинкт тянул их к матерям или нянькам, которые наблюдали за детьми, заставляя целыми часами сидеть на скамейках в этом уголке парка. С хмурыми лицами, напудренными щеками, потухшими глазами, в которых изредка проблескивало что-то животное, смотрящими испуганно и упорно куда-то внутрь, они были похожи на тех птиц, которые каждую осень, по каким-то причинам отбившись от стаи, остаются зимовать, как искупительная жертва для тысяч других птиц, улетающих на юг. Одинокие и одичавшие от страха, нахохлившиеся и ослепшие, ждут они неведомого времени года, которое должно принести им гибель.

— Какая здесь сутолока, — заметила Франчиска. — Все эти люди словно вырвались из какого-то зала, из горящего здания. Это какой-то животный коллективный страх остаться без воздуха, без травы и солнца.

Килиан равнодушно смотрел себе под ноги и, когда она взглянула на него, ожидая, что он ответит, проговорил:

— Почему ты замолчала? Продолжай, я слушаю тебя.

— Ты слушаешь меня, но снисходительно, не так ли? — заметила Франчиска. — Ты усмехаешься про себя и улыбаешься ласковой умной улыбкой, настолько умной, чтобы скрыть свой ум…

— Почему? — спокойно ответил он. — Ты более образованна, чем я. Ты и выражаешься более свободно. Кроме того, ты честный человек.

— Откуда ты знаешь? — быстро, даже резко спросила она.

— Потому что ты работаешь, — неторопливо ответил Килиан, с трудом удерживаясь от улыбки. — И самое главное, работаешь здесь, на заводе, хотя и жила в другом городе.

— Может, у меня дома нечего есть, и тогда в этом нет никакой честности.

— Не верю, — коротко ответил он.

Франчиска была в простом зеленоватом платье. Ее длинные волосы, которые она не привыкла собирать в прическу, падали почти до плеч. Ее стройная, очень пропорциональная фигура в непрерывном, еле уловимом движении привлекала внимание. Килиан же был низкого роста, плотный. На нем были широкие парусиновые брюки и белая рубашка с большими карманами на груди, которые топорщились от каких-то бумажек и пачки с сигаретами. По сравнению с его тяжеловатой походкой все движения ее казались нереальными, словно в легком сне какая-то невидимая сила деликатно направляла ее вперед, а она лишь переступала ногами, чтобы придать этой силе грациозную форму. Эта близость, дружба с Килианом все время заставляли ее ощущать какую-то скованность, которую она никак не могла преодолеть. Сколько раз она чувствовала огромное желание повернуться и убежать от него. Тогда она иронически поглядывала на него, чувствуя взгляды проходивших мимо людей, которые с неприкрытым восхищением рассматривали ее, а потом провожали глазами, становилась вдруг невежливой, даже грубой.

— Знаешь что? — сказала Франчиска. — Мне кажется странным, что я гуляю с тобой по парку.

— Совершенно верно, ты женщина красивая! Давай присядем здесь!

Килиан остановился возле скамейки, на которой уже сидела одна парочка. Франчиска, казалось, о чем-то задумалась, потом проговорила, минуя скамью:

— Нет, нехорошо. Ты знаешь, о чем я сейчас думаю?

Килиан вопросительно взглянул на нее.

— О том, что вместе мы последний раз.

— Понимаю, — ответил он. — Ты действительно красивая женщина. После полудня это несколько необычно для нас обоих.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты уже сама сказала. Обычно ведь ты хорошо понимаешь меня. И говоришь ты лучше, не спотыкаешься на словах, как я.

— На этот раз я не желаю отгадывать никаких загадок.

— Тогда оставим это, — предложил он.

— Странно, — проговорила она, — порой ты нагоняешь на меня скуку, порой оскорбляешь, раздражаешь, а иногда даже внушаешь страх. А теперь я иду рядом с тобой именно ради этого, потому что мне стало страшно идти по проторенной колее, потому что мне хочется еще раз пережить ощущения боязни и даже страха. — Поскольку Килиан не отвечал и лицо его было неподвижно, Франчиска ничего не могла понять и продолжала: — Может быть, ты мне не веришь, но люди притягивают друг друга разными качествами: кто теплом, кто обаянием, кто красотой, кто самопожертвованием. Но самое сильное притяжение — это когда человек внушает страх, даже ужас. Давай сядем здесь.

Франчиска остановилась и показала на большой прямоугольный камень на обочине дорожки, косо торчавший из земли, из-за чего, по всей вероятности, никто и не занял его. Не дожидаясь согласия, она уселась, Килиан последовал за ней. Франчиска сидела на высоком конце камня, Килиан чуть пониже, но так близко к ней, что ощущал ее тепло сквозь тонкое полотно платья. Порою руки Франчиски касались Килиана, и это волновало его.

— Продолжай, — попросил он.

— Что именно?

— О притягательности страха, ужаса.

Франчиска улыбалась, тщательно разглаживая тонкими пальцами сборки на юбке.

— Я пошутила, — сказала она, — все это глупости. Какой неудобный камень. Булыжник какой-то…

— Тогда встанем, — шевельнулся Килиан.

— Не нужно, — возразила она. — Именно поэтому я его и выбрала. Я не хотела сидеть на гладкой скамье с вытертой спинкой. Я хочу, чтобы тебе было неудобно сидеть на шершавом камне, на остром ребре возле меня.

— Камень такой же шершавый и для тебя.

— Для меня он менее шершавый, даже почти гладкий, ведь я сама выбрала его. Кроме того, то, что я могу заставить тебя терпеть или по крайней мере сидеть в неудобном положении, согнувшись в три погибели, доставляет мне такое удовольствие, что сама я уже ничего не чувствую. Ты мне веришь?

— Я испытываю неудобство гораздо меньшее, чем тебе кажется! — ответил Килиан, слегка ухмыляясь.

— Почему? — спросила Франчиска.

Он пожал плечами.

— Мне кажется, что все вокруг нас лопаются от смеха! — заявила она и, достав из сумочки бумагу, ловко и быстро начала мастерить из нее кораблики, шапочки, петушков.

— Смеются? — переспросил он. — Почему ты так думаешь?

— Очень просто, — отвечала она, погруженная в свое занятие. — Мы так смешно выглядим рядом друг с другом. Я похожа на веревку, а ты…

— А я на узел. Правда?

— Я не хотела оскорблять тебя.

— При чем тут оскорбление? Ты мне понравилась с самого начала.

— Только сначала? — рассмеялась Франчиска.

Килиан строго посмотрел на нее. Франчиска в свою очередь бросила на него вопросительный взгляд, но, почувствовав, что он ничего не ответит, наклонилась и стала выбирать на дорожке овальные камешки одинаковой величины.

— Почему ты молчишь? — спросила она через некоторое время. — Мне скучно. Расскажи что нибудь. Неважно что… Попробуй доказать какую-нибудь нелепость.

Она подняла глаза и заметила, что он с тем же застывшим непроницаемым выражением лица продолжает пристально глядеть на нее.

— Ты тяжелый, очень тяжелый человек, — проговорила она голосом капризной девчонки, продолжая тщательно подбирать камешки. — Я помню, как мы ехали в трамвае в тот вечер, когда познакомились… Я говорю, говорю, а ты так серьезно меня слушаешь, словно ты каменный кондотьер верхом на лошади, где-нибудь на маленькой площади… Почему ты такой суровый? Неужели то, что я рассказываю, требует такого внимания, такого напряжения?

— Что ты будешь делать с этими камешками? — спросил Килиан.

— Не знаю. Чего-нибудь придумаю, когда их будет много… Наша любовь начинается как-то скучно. Мне хочется зевать!.. Ты очень упрямый?! — повернулась она к Килиану.

Тот не ответил. Мимо них по аллее проходили люди, но Франчиска и Килиан не замечали их. Солнце склонялось к закату, и непрерывная бесконечная процессия теней, проходивших мимо, скользила по камню, где сидели двое.

— Выбирай! — спустя некоторое время предложила Франчиска. Она разровняла перед собой небольшую площадку и выкладывала на ней из отобранных камешков монограммы, рожицы, какие-то дома. — Выбирай: хочешь, расскажи мне что-нибудь смешное, или, если хочешь, я буду тебя терзать и мучить. Мне приятнее, конечно, причинять тебе зло, все больше и больше кружить тебе голову! Но я вовсе не эгоистка, — добавила вдруг она и засмеялась, склонив голову на плечо и любуясь фигурками, которые выкладывала из камешков и тут же разрушала. — Я могу пожертвовать собой ради тебя и рассказать что-нибудь такое, что тебя развлечет… Ты не отвечаешь?

— Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради меня, — ответил он безо всякой улыбки, но быстрый взгляд, который он бросил на Франчиску, как бы говорил, что ему все это смешно.

— Почему ты живешь врозь со своей женой? — спросила она, продолжая играть камешками. — Она такая невыносимая женщина?

Килиан вновь взглянул на Франчиску и пожал плечами.

— Ты опять не отвечаешь? — продолжала она. — Или молчание у тебя имеет особое значение? Может, оно служит ответом? Хорошо, — быстро приняла она решение. — Мне все равно, что означает это молчание, на которое я все время натыкаюсь. Я заставлю тебя радоваться тому, что ты находишься рядом с умным человеком… Да, да, — подтвердила она, выкладывая из камешков длинный изгибающийся хвост какого-то странного доисторического животного. — Я буду разговаривать с тобой, не претендуя на то, чтобы услышать твой голос или увидеть выражение твоего лица. Может быть, ты молчишь из-за какой-то слабости, из-за страха. Ну, хорошо, я тебя заставлю пережить радость оттого, что ты находишься рядом с сильным человеком. Я сильный человек! Я буду отвечать вместо тебя, отвечать по-настоящему, более того, я буду воображать и жесты твоих рук, и неожиданные улыбки, и резкие повороты головы… Хочешь, попробуем эту игру? — Франчиска резко повернулась к нему, и он ей ответил ласковой улыбкой, словно ребенок. В парке стемнело и человеческих силуэтов, мелькавших повсюду, стало еще больше, словно они набежали со всех сторон в этот узкий парк, разлинованный по сухим канонам геометрии, с аллеями, залитыми толстым слоем асфальта, с вытянутыми в одну линию деревьями, подстриженными в виде огромных зеленых шаров. Зажглись многочисленные фонари, развешанные среди деревьев и вдоль низкой изгороди, увитой ползучими растениями, и их свет, просачивающийся сквозь зеленую прозрачную листву, придал парку какой-то анемичный вид.

— Здесь почти неприлично, — проговорила Франчиска, поднимаясь с камни и оглядываясь вокруг. — У меня такое ощущение, что все здесь создано для того, чтобы скрыть постыдную страсть, которая имеет весьма ограниченное право на существование.

Они вышли из парка и пошли вверх по бульвару, запруженному народом. Вверх и вниз мчались трамваи с таким грохотом, словно распахнулись двери кузнечного цеха; устало и безнадежно сигналили машины, на которые толпа не обращала никакого внимания, переплеснув за границы обоих тротуаров, двигаясь в широких лучах света, лившегося из витрин, окон ресторанов, от кинореклам. И никто не замечал над головой крутого фиолетового купола неба. Выстояв длинную очередь за билетами, они попали в кино. В зале они стали свидетелями маленького происшествия: две женщины поссорились между собой. Одна из них, неведомо из-за чего, дернула за ухо мальчишку лет девяти, а мать, вступившись за своего ребенка, награждала ее такими эпитетами, которые по своей грубости далеко превосходили физическое наказание, доставшееся шалуну.

Шел французский фильм, имевший успех у широкой публики благодаря пикантным любовным сценам. В зале было очень жарко, тесно, многие стояли, прислонившись к стенам, громко комментируя происходящее на экране. Килиан шумно дышал, все время ерзал на стуле, который под его тяжестью раздражающе скрипел. Все это нервировало Франчиску. Несмотря на жару она была неподвижна и спокойна. В двух трагических захватывающих эпизодах публика громко смеялась, смеялся и Килиан, из-за чего Франчиска почувствовала вдруг к нему острую антипатию. Ее молчаливая неприязнь была настолько велика, что Килиан ощутил ее и перестал смотреть фильм.

— Я хочу уйти! — неожиданно заявила Франчиска.

Не дожидаясь его ответа, она поднялась и вышла, заставив весь ряд подняться на ноги. Килиан последовал за ней, не понимая, что произошло, и намереваясь тут же вернуться обратно. Когда они вышли на улицу, он с удивлением увидел, что Франчиска улыбается.

— Я думала, что ты останешься, — сказала она, — потому так быстро и вышла. В воздухе как будто пахло кровью. Ты этого не почувствовал?

Теперь они спускались по бульвару вниз и скоро оказались у здания юридического факультета. Килиан пригласил ее в маленькую закусочную, называвшуюся «Факультетский буфет». Войдя в помещение, они оказались в той же удушливой атмосфере, из какой только что вырвались. Все столики были заняты, с трудом отыскали они место в глубине помещения на некотором возвышении, отделенном от остального зала балюстрадой, куда нужно было подняться по деревянным ступенькам. Здесь расположилась целая семья: отец, мать и две девочки, четырех-пяти лет, но они вскоре ушли, оставив Франчиску и Килиана почти одних. Остался только бедно одетый старик, сидевший за их столиком. Он пил цуйку и изредка поглядывал на них маленькими желтыми глазками. Килиан хотел заказать вина и закуску, но Франчиска так категорически произнесла: «Ром!», что он чуть не расхохотался.

Обслуживала их очень красивая женщина славянского типа, немного полноватая, со светлым, словно луна, лицом, большими блестящими глазами и мягкими волосами цвета старого меда. У нее была мягкая плавная походка, и она двигалась между серых столиков, за которыми сидели потные тяжелые лица, квадратные и ромбовидные, словно высоко поднятая икона.

— Что за народ собрался здесь! — заметила Франчиска, глядя с возвышения вниз. — Все в каком-то напряжении, будто охвачены паникой…

— Может, все они выбежали из зала, где возник пожар, — подхватил Килиан, повторяя ее мысль.

— Вот-вот, именно так! — согласилась она, и глаза ее заблестели.

Нахмурившись и не обращая внимания на иронический взгляд Килиана, Франчиска смотрела вниз, на людей, заполнивших зал, которые громко переговаривались, пили, пели песни, клевали носом. Прошло несколько минут, а Франчиска все так же напряженно глядела в одну точку. Килиан взял ее за руку. Она подняла глаза и с таким удивлением посмотрела на него, словно только что пережила внезапный провал памяти. Килиан не шевельнулся, и они так и застыли, подобно деревенским молодоженам на плохой фотографии, снятым на фоне картонных ширм, украшенных двойным бордюром из рогов изобилия и гирлянд, между которыми асимметрично расположены амурчики. И вдруг на фоне этой «фотографии», серой, выцветшей и потрескавшейся, послышался смешок сидевшего напротив старика, прозвучавший так, как будто кто-то постучал вилкой о нож. Франчиска быстро выдернула руку и посмотрела на старика так же внимательно, как она рассматривала сидевших внизу, в зале.

— Странно, — произнесла она без всякого перехода, — вы очень похожи на моего дедушку, который был учителем в Блаже.

Она продолжала внимательно, но с уважением изучать старичка, но тот, бросив на нее быстрый конфузливый взгляд, вызывающе отвернулся. Франчиска слегка покраснела, а Килиан произнес:

— Мы и пяти часов не провели вместе, а ты начинаешь смущаться…

Франчиска перевела взгляд на него, ожидая, что он скажет дальше.

— Я хочу сказать, — продолжал Килиан и на секунду смешался, — что больше не буду обращать внимания на то, как ты выглядишь… Первое впечатление, которое ты произвела на меня, когда я тебя увидел за столом с пирожными и прохладительными напитками, начало как-то тускнеть!..

— Ты мне об этом уже говорил час тому назад…

— Правильно. Ты меня спросила, нравится ли мне, как ты выглядишь, и провела рукой по плечам и…

Тут Килиан в нерешительности запнулся — он хотел сказать: «И вдоль всего тела». Эта неожиданная нерешительность Килиана, всегда владеющего собой, заставила Франчиску вздрогнуть. В эту минуту она остро сожалела о той неприязни, которую испытывала к нему в переполненном и душном зале кинематографа, о том, что хотела убежать от него.

— Ты мне ответил, — заговорила она быстро, боясь, что он не догадается, что же происходит с ней, — ты мне ответил, что не можешь осознать, потому что все стало туманным. Да, ты именно так и сказал: «Все теперь взволновалось».

— Думаю, что взволновалось навсегда, — отозвался он с беспокойной улыбкой. — Еще час тому назад я ничего не различал. Теперь же постепенно начинают вырисовываться… лицо, ресницы, линия шеи… такие, какими я их буду видеть всегда!

— Это уже на что-то похоже! — засмеялась Франчиска. — Начало такое, будто ты заявляешь свои права на меня! Я кажусь тебе красивой, значит, привлекательной?

— Да, — ответил Килиан, не понимая, чему она смеется, — ты становишься красивой!

— Поэтому ты и схватил так грубо мою руку? — спросила Франчиска, все еще смеясь и искоса поглядывая на старичка, который продолжал сидеть отвернувшись.

— Я не хотел тебе сделать ничего плохого.

— Во всяком случае, я думаю, что ты с трудом удержался, чтобы не хлопнуть раза два меня по спине… этой широкой, словно лопата, ладонью! — Франчиска продолжала смеяться и глядеть на старика, который, казалось, был весь поглощен тем, что видел где-то в углу зала. — Как бы там ни было, — продолжала она слегка насмешливым тоном, — после твоих слов я снимаю с себя всякую ответственность за бурю чувств, которую вызвала сама, потому что не я делаю это… Я, подлинный мой облик, затуманился, стерся, и вместо него, вместо действительности появился нежный облик, привлекательный, лишенный жестокости… Я, Франчиска, фельдшерица, всего лишь постамент для этого образа. В том, что ты говоришь, Килиан, есть что-то оскорбительное. Ты что же, выдумываешь меня заново?

Глаза Франчиски блестели от смеха. Ее забавляло то удивление, с каким Килиан слушал ее.

Килиан замотал головой, и уши у него внезапно покраснели. Отрывистый смех Франчиски зазвучал насмешливо. Старичок быстро повернулся в ее сторону, и Франчиска замерла, словно ее перепугал насмерть взгляд его желтых глаз, скользнувший быстро, как искра.

Мимо них медленно прошла официантка, «славянская красавица».

— Тебе нравится эта женщина? — спросила Франчиска.

— Да, — ответил Килиан, не поднимая глаз.

— Я с самого начала подумала, что она тебе нравится. Она действительно красивая женщина. Она очень красивая женщина! — повторила Франчиска и уставилась на старичка, который так сосредоточенно рассматривал что-то внизу, в зале, что и удивленная Франчиска посмотрела в ту сторону. — Да, она красивая женщина! — вновь заговорила она, как будто бы специально для старичка. — Стройная полная фигура, крутые бедра, большие выпуклые глаза блестят, как фарфор, черты лица правильные, выражение, на редкость спокойное — такая ясная, чистая красота! Скажи, Килиан, скажи, что тебе нравится эта женщина, ее красота!

— Да, нравится, — признался Килиан, не глядя на официантку, которая все еще стояла неподалеку от них. — Я тебе уже говорил!

— Я так и знала! — с видом победителя воскликнула Франчиска, так что старичок вскинул на нее испуганные глаза. — Я так и знала! — гордо повторила она, заставив и Килиана поднять голову и внимательно посмотреть на нее.

— Можно вас на минуточку? — окликнула Франчиска официантку, и в ее голосе опять прозвучала какая-то нота высокомерия.

Женщина обернулась и подошла к ней. Франчиска внимательно смерила ее взглядом снизу вверх. Официантка выжидательно и с удивлением глядела на нее, потом покраснела.

— Вы красивая женщина! — заявила Франчиска.

Старичок вновь без всякой причины захихикал тем же металлическим смешком, каким он смеялся, когда Килиан схватил за руку Франчиску.

Франчиска даже не взглянула на старичка, хотя и нахмурилась, услышав его смех. Но в тот же самый момент со свойственной ей способностью резко менять настроение Франчиска улыбнулась официантке. Та тоже смущенно улыбнулась, потупилась, и все ее лицо, шея и плечи залились краской, отчего она сразу подурнела.

— Разрешите вас спросить, вы не из Молдовы?

— Я из Брашова. — Женщина подняла голову, пытаясь овладеть собой.

— Вы крестьянка, не правда ли? — продолжала спрашивать Франчиска, наблюдая с легкой улыбкой, как та пытается одолеть свое смущение.

— Нет, я не крестьянка. Мой отец был кожевником в Брашове.

Тут официантка овладела собой, резко расправила плечи и лицо ее обрело обычный цвет. Она по профессиональной привычке хотела было обрезать Франчиску, но та так открыто улыбнулась ей обезоруживающей улыбкой, что официантка промолчала.

— Как вас зовут? — спросила Франчиска.

— Эмилией.

— Эмилия? — протяжно повторила Франчиска, неведомо чему удивляясь. — Эмилия? — повторила она еще раз и снова улыбнулась.

Официантка была старше Франчиски, солидней, опытней, пожалуй, даже более суровой, так как привыкла к грубостям клиентов, но непосредственность и самообладание Франчиски, а особенно ее улыбка, выводили эту женщину из равновесия и заставляли краснеть.

— Хотите заказать чего-нибудь? — пытаясь преодолеть обаяние Франчиски, с какой-то натугой спросила она.

— А меня зовут Франчиска! — заявила Франчиска так сердечно, что попытка официантки перейти на корректный тон не удалась. Смутившись, она быстро кивнула головой и хотела было уйти, но Франчиска все так же просто, доброжелательно и тепло, как говорила и до сих пор, предложила: — Мне бы хотелось прийти сюда, когда будет поменьше народу. Мне хочется поговорить с вами, даже подружиться. Вы не будете сердиться, если я буду вас звать Эмилией?

Официантка, хотя и повернулась уже, чтобы уйти, застыла на месте, словно против своей воли, застигнутая врасплох этим предложением. Она настолько растерялась, что даже не кивнула головой в знак согласия. Франчиска сидела, слегка откинувшись на спинку стула, в полупочтительной позе, и с улыбкой смотрела на официантку, а Эмилия, растерянная и покорная, стояла перед ней, словно ожидая от этой худой смуглой девушки, смотревшей на нее широко открытыми проницательными глазами, какого-нибудь знака, чтобы покорно склониться перед ней и подставить лицо для ласки.

— А я тоже из Трансильвании. Подойдите к нам попозже, и мы вместе выпьем вина! — сказала Франчиска и чуть кивнула головой, давая понять, что больше не задерживает официантку.

Эмилия улыбнулась, покраснев, и продолжала стоять, ожидая, не скажет ли Франчиска что-нибудь еще, но поняв, что та все уже сказала, неловко повернулась и ушла. Франчиска следила за ней, как она ходила между столиками, собирала грязные тарелки, стряхивала скатерти. Потом она наклонилась над столиком, за которым сидели одни мужчины, вслушиваясь, что ей говорили. На какой-то миг официантка подняла голову и посмотрела наверх, туда, где сидела Франчиска, отыскивая ее глазами. Та инстинктивно обернулась и ответила широкой дружеской улыбкой. Смущенная Эмилия резко отвернулась.

Франчиска медленно повернула голову и перехватила взгляд старичка, следившего за ней. Она нахмурилась, хотела ему что-то сказать, но тот скромно отвел глаза.

— Я заговорила с этой женщиной, — обратилась она к Килиану, — только ради того, чтобы тебе доставить удовольствие. Она тебе нравится гораздо больше, чем я.

Килиан молчал. Старичок, забыв о себе, удивленно уставился на Франчиску. Тогда она повторила, словно призывая его в свидетели:

— Килиан, ты должен признаться, что эта женщина, официантка Эмилия, кажется тебе красивее и нравится больше, чем я.

Килиан чуть заметно кивнул головой и взял Франчиску за руку. Она медленно высвободила свою руку, спрятала ее под стол и, склонив голову, довольно громко и отчетливо проговорила:

— Нельзя. За нами наблюдают.

Килиан бросил короткий взгляд на старичка, который пристально смотрел на него, моргая веками, лишенными ресниц. Застигнутый врасплох, старичок так резко вздернул голову, что его нижняя челюсть отвисла, будто она была искусственной и держалась только тонкой и морщинистой кожей щек. Увидев его изумленное лицо с открытым ртом, Франчиска расхохоталась, забарабанив ладонями по столу, словно ребенок. Старичок беспокойно заерзал, зашевелил губами и тоже засмеялся, но, когда Франчиска наклонилась над столом, желая что-то ему сказать, он так быстро повернулся к ней боком, что даже сдвинул стул. Это был очень подвижный, бедно одетый человечек с маленькими бегающими глазками, почти лысый, с огромным лбом, изборожденным морщинами. Он все время пил цуйку и, хотя заказывал ее небольшими порциями, выпил за полчаса около пол-литра. Чувствуя, что на него глядят, он несколько раз быстро поворачивался к Франчиске, но тут же отводил глаза. Франчиска улыбнулась ему, но старичок сделал вид, что не заметил, только заерзал на стуле с недовольным, хмурым видом. Видя, что старичок не обращает на нее никакого внимания, Франчиска, улыбаясь, громко сказала Килиану:

— Пьет много, а не пьянеет. Кажется пришибленным, а на самом деле хитрый.

Старичок обернулся, удивленный ее бесцеремонностью. Франчиска все еще смеялась, ожидая, что тот, уязвленный и оскорбленный, сделает ей какое-нибудь резкое замечание. Старичок действительно хотел сказать ей что-то, видимо ехидное, но заметив, что в ее широко раскрытых глазах искрится смех и что сама она спокойно ждет спектакля, в котором он должен был принять участие, проговорил тонким, но не лишенным приятности голосом:

— Мне кажется, что я вам мешаю, вы сердитесь на меня. Я вас оставляю вдвоем!

Высказав это весьма любезно, он вежливо посмотрел на Франчиску. Та взглянула на Килиана, потом на старичка.

— Действительно, вы мешаете, беспокоите нас, — проговорила она отчетливо и самоуверенно, еле удерживаясь от смеха. — Вам бы лучше уйти, но на ваше место придут другие, более шумные и беспокойные.

— Вы сказали, что я похож на вашего дедушку! — сказал старичок, которого, как оказалось, страшно шокировало это сравнение.

— Да, — ответила Франчиска, — вы похожи на моего дедушку, который был учителем в Блаже. Но в этом нет ничего оскорбительного. Я вовсе не хотела вас обидеть!

На лице Франчиски появилась такая теплая и обезоруживающая улыбка, что старичок, как заметил Килиан, застыл на месте и опустил голову. Несколько долгих секунд сидел он в этой позе, как вдруг решительно поднялся. Франчиска вздрогнула и через стол схватила его за руку.

— Умоляю вас, не уходите! Я прошу у вас прощенья за все, что сказала, не подумав. Я вовсе не намеревалась вас обидеть.

Старичок наклонился к ней, словно хотел что-то сказать, но потом молча сел, причем все движения у него были очень точными, но какими-то механическими, как у заводной куклы.

— Спасибо! — поблагодарила Франчиска, но старичок хмуро смотрел куда-то в сторону. — Если бы вы ушли, я бы чувствовала себя униженной. Иногда, правда, очень редко, на меня что-то находит, и я не могу удержаться, чтобы не сказать кому-нибудь, даже незнакомому человеку, что-то обидное и в самом неподходящем месте!

Старичок все продолжал сидеть нахмуренный, будто чем-то недовольный. Он не произнес за это время ни слова, только заказал проходившей мимо официантке еще рюмку цуйки. Потом он вынул из кармана пиджака круглую жестяную коробочку, в которой лежали какие-то белые таблетки, и проглотил одну, не запивая. Заметив, что Килиан и Франчиска внимательно следят за ним, он вдруг покраснел и закашлялся. Франчиска с покровительственным видом обернулась к Килиану и стала медленно гладить его правую руку, которой он держался за стакан, стоявший на столе. Килиан сидел неподвижно, но сердце его колотилось так, что он испытывал чувство, весьма близкое к страху, отчего все тело его напряглось и стало твердым как железо. Франчиска быстро убрала руку и, наклонившись к старичку, проговорила:

— Благодарю вас, благодарю вас от всей души!

— Вы не сердитесь, — сказал старик, но вдруг запнулся, закашлялся неведомо отчего и снова насупился так, что его лоб стал похож на разлинованный лист из ученической тетради.

— Не нужно ничего говорить, — быстро произнесла Франчиска и коснулась его плеча.

Старик резко отвел плечо, но Франчиска легко и дружелюбно рассмеялась, словно предвидела этот жест, как будто бы доставивший ей удовольствие. С не свойственной ей покорностью она продолжала:

— Нет, нет, вы не обидели меня, хотя мне бы даже хотелось, чтобы вы обидели, и я таким образом смогла бы искупить часть своей вины перед вами, мои необдуманные слова!

— Если вы будете продолжать в том же роде, я встану и уйду! — заявил старичок, охваченный каким-то беспокойством.

Его маленькие, глубоко спрятанные глазки все время бегали, разглядывая сидевшую перед ним пару. Килиан слегка коснулся руки Франчиски, словно хотел сказать, чтобы она оставила старика в покое и не раздражала его. Поняв, чего он хотел, Франчиска вздрогнула и громко спросила:

— Ты думаешь, что я веду себя бестактно?

Килиан не ответил и только виновато улыбнулся. Весь вечер он чувствовал себя подавленным необычным характером Франчиски.

— А теперь, — раздраженно заговорила Франчиска, — а теперь слушай меня внимательно и молчи, словно перед безрассудным ребенком, который не знает меры. Ты ничего не понял! Тебе все время кажется, что я обидела, оскорбила этого незнакомого старика, высказав ему в одной фразе два оскорбления, не так ли? И особенно потому, что высказано это незнакомому, который гораздо старше меня!

Франчиска бросила быстрый взгляд на старика и заметила, что он явно нервничает и порывается встать. Она взяла его за руку, которую он держал на столе, и сжала ее. Старик испуганно взглянул на девушку и, побледнев, отвернулся. Килиан заметил, что у него на виске сильно и нервно пульсирует жилка. Франчиска медленно отняла свою руку и засмеялась.

— Это ты лишен такта, Килиан! Он хотел уйти не из-за того, что я говорила таким тоном, а потому, что чувствует себя виноватым передо мной! Более того, — повысила она голос, испытывая какой-то необыкновенный подъем, — он хотел уйти потому, что ему непереносимо видеть нас вдвоем, потому что он страдает каждый раз, когда я касаюсь тебя. Я поняла это с самого начала, хотя вовсе не знаю его и ни разу в жизни не видела.

Отсутствующий взгляд Килиана уперся в стол. Франчиска, заметив это, вновь тихо начала смеяться.

— Не понимаю, — заговорил старик, выпив рюмку одним глотком, — вы хотите внушить мысль, что… то есть я в некотором роде…

Франчиска слушала его улыбаясь, с тем же небрежным вниманием и усталой снисходительностью, с какой она разговаривала и с официанткой Эмилией. И это-то заставило старичка смутиться и замолчать.

— Так какую же мысль хочу я внушить? — спросила Франчиска, видя, что тот в нерешительности замялся, и понукая его, как ребенка. — Что я хотела сказать? Вы очень умный человек, это я заметила по тому, как вы реагировали на некоторые мои слова, но я не знаю, есть ли у вас к тому же и смелость! Да, да, — заговорила она быстро, не давая возможности старичку вставить слово, — извините, что я хотела вас испытать. Я уверена, что вы благородный и отважный человек. Так вот, я хочу сказать то, что сказали бы вы, не прерви я вас. Вы хотели сказать, что я внушаю мысль, будто вы все то время, пока мы вместе сидим за столом, хотя и никогда не видели друг друга до сих пор, непрерывно страдали и ревновали к этому человеку, — тут Франчиска указала на Килиана, — которого считаете моим приятелем!

Франчиска пристально посмотрела на старичка, который вновь рассмеялся своим легким металлическим смешком. Глаза ее расширились, заблестели, она вновь порывисто схватила его за плечо и заговорила:

— Вы особый человек! Вы смелый и благородный! Я бы тоже засмеялась сейчас, как и вы, от радости, что наконец-то, хотя бы на мгновение, мы понимаем друг друга, но я боюсь, что именно сейчас вы поймете неправильно мой смех, и, кто его знает, может быть, какая-нибудь неверная нота или даже линия моих губ вдруг рассердит вас! Знайте, что я на вас совсем не сержусь. То, как вы себя вели, было вполне естественно!

— Естественно? — переспросил старик, все еще смеясь и бросая взгляд на Килиана. — Да, да, естественно, конечно, естественно! — вновь рассмеялся он.

У Франчиски посветлело лицо, и она тоже дружелюбно рассмеялась ему в ответ.

— Вы исключительный человек! — заговорил старик, все время улыбаясь. — Поэтому-то и естественно то, как я себя вел! Вы должны знать, — обернулся он к Килиану, — что ваша невеста — такая девушка… Поздравляю вас от всей души!

— Да, — подтвердил сурово, почти мрачно Килиан, — она девушка, лишенная всяких предрассудков.

— Нет, нет, — живо возразил старик. — Гораздо больше, гораздо больше! В первую очередь, — тут лицо его вытянулось, стало суровым, и он поднял указательный палец с желтым от никотина ногтем, — она необыкновенно чистая девушка, необыкновенно светлая, она почти ангел! Она чиста и прозрачна, как голубой воздух на вершине самых высоких гор, она, можно сказать… да, да, почти ангел! Прошу вас, извините меня! — И он склонился, чтобы поцеловать руку Франчиске.

Та усмехнулась, но руки не отняла, Килиан же улыбался, не понимая, что здесь происходит.

— Вы не подумайте, что я пьян, — сказал старик, усаживаясь на место. — Мне было бы больно, если бы вы так подумали! Если бы я и был пьян, то этот миг… впрочем, извините меня, я не буду вас беспокоить! — И он вновь повернулся боком к Франчиске, устремив, как и прежде, недовольный взгляд куда-то в зал.

К их столику подошли четверо мужчин и попросили разрешения сесть. Трое были шоферы откуда-то из провинции, перегонявшие машины на большие расстояния. Четвертый держал папку и был, вероятно, каким-нибудь экспедитором. Усевшись, они обменялись несколькими словами и заказали закуску и вина. Шоферы были крепкие ребята. Двоим из них было под сорок, третьему — лет девятнадцать-двадцать. Все были высокие, мускулистые, с узкими талиями и сильными руками. Один, не дожидаясь закуски, положил голову на стол и тут же заснул. Юноша попытался разбудить его, тряся за плечо и смущенно оглядываясь по сторонам, но экспедитор, совершенно разморенный жарой и дышавший с каким-то присвистом, махнул рукой, чтобы тот оставил спящего в покое. При появлении новых посетителей старик стал проявлять признаки недовольства. Особенно враждебно он смотрел на юношу, но шофер, усталый после длительного перегона, ничего не замечал. Килиан и Франчиска чувствовали себя неловко и разговаривали мало, почти шепотом. Время от времени старичок оборачивался к Франчиске, обнаруживая этим свою симпатию, Франчиска отвечала ему улыбкой. Старичок и Килиан даже обменялись какими-то фразами, в разговор вмешалась Франчиска, и вскоре все трое, отвернувшись от шоферов, образовали обособленный кружок.

Официантка Эмилия принесла шоферам вино, цуйку, потом закуску. Они начали пить и есть, за исключением того, который спал, положив голову на стол. Товарищи его не беспокоили, они сами были такими усталыми, что еле-еле подносили стаканы и вилки ко рту. Движения у них были вялые, они часто неподвижно застывали, обратив свои каменные лица куда-то в пустоту. Потом с трудом приходили в себя и опять принимались за еду. Экспедитор же, коренастый крепыш с пышной шевелюрой, наоборот, ел быстро. Он попросил даже вторую порцию, но пил мало. Наевшись, он отодвинулся от стола, вытянул ноги, закурил сигарету и, взглянув на товарищей, которые продолжали есть так же вяло, безжизненно, словно находились под гипнозом, решительно повернулся к Эмилии, собиравшей грязные приборы.

— Как тебя зовут? — спросил он, беря ее за руку и громко сопя с удовлетворением сытого человека.

Женщина не ответила, лицо ее приобрело отвлеченное, даже суровое и холодное выражение. Крепыш слегка усмехнулся и провел рукой по ее талии, потом осторожно по бедру. С лица его не сходила улыбка, но если сначала она, как и его самодовольное сопение, была следствием блаженной сытости, то по мере того, как его рука скользила по телу Эмилии, за эти несколько секунд улыбка приобрела совершенно иной оттенок, стала робкой, деликатной, почти нежной.

Франчиска случайно взглянула на экспедитора, заметила эту улыбку, которая удивила ее и слегка обеспокоила, и стала следить за ним. Это не укрылось от Эмилии, и тогда она, отстранившись от руки крепыша, едва касавшейся ее, резко проговорила:

— Не сыпь пепел на стол! — И тут же покраснела, подумав, что Франчиска заметила нахальный жест крепыша, которому она сама не придала особого значения, но теперь ругала себя, что не дала этому наглецу соответствующего отпора. От волнения, а может быть, и притворно, она так яростно стала смахивать салфеткой крошки со скатерти, что расплескала вино из стакана, стоявшего перед экспедитором (в отличие от своих товарищей он заказал полбутылки вина). Разволновавшись еще больше, она быстро сдернула скатерть, хотя ее об этом никто не просил, и с тем же мрачным, почти враждебным видом, принесла другую. Изумленная Франчиска смотрела на нее, ничего не понимая, в то время как Килиан продолжал беседовать со старичком, вовсе не замечая того, что происходит. Экспедитор не потерял расположения духа, даже не изменился в лице. Выждав, когда Эмилия закончит накрывать на стол, он послал ее за сигаретами, дав ей бумажку, которая в пять раз превосходила стоимость пачки. Когда Эмилия принесла сигареты и сдачу, он сделал жест, что она может оставить сдачу себе. Официантка удивилась и отказалась от таких больших чаевых. Но крепыш, напустив на себя строгий вид, стал убеждать ее взять деньги. Пока он серьезно и сосредоточенно закуривал новую сигарету, Эмилия положила деньги в карман, бросив мгновенный взгляд на Франчиску, которая была занята разговором со старичком и Килианом. Так она и стояла перед экспедитором, держа руку в кармане передника, куда сунула деньги. Тот очень удивился, когда обернулся и увидел, что Эмилия все еще стоит около него. Осторожная ласковая улыбка снова заиграла на его круглом гладком лице. С равнодушным, холодным видом Эмилия наклонилась к крепышу, словно провоцируя его. Тот помедлил какую-то долю секунды и сказал, отворачиваясь от нее:

— Можешь идти!

Эмилия нерешительно, словно не понимая толком, что же произошло, отошла от столика.

Крепыш спокойно выкурил сигарету, потом наклонился над спящим шофером, несколько раз осторожно тряхнул его за плечо, приговаривая строгим голосом:

— Митру, проснись! Проснись и поешь!

Спящий очнулся, растерянно огляделся вокруг и крикнул Эмилии:

— Эй, принеси-ка стаканчики!

— Чего принести? — переспросила женщина.

— Стаканчики принеси, вот такие. — Шофер показал на стопки для цуйки.

Эмилия взяла со служебного столика несколько стопок и поставила их перед шофером. Тот, с помятым лицом, хотя и не совсем пришел в себя ото сна, приподнялся и почтительно поставил стопки перед Килианом, Франчиской и стариком, которые разговаривали между собой, образуя на другом конце стола отдельную группку. Шофер осторожно и сосредоточенно расставил стопки, словно вся компания находилась на палубе парохода и стопки могли перевернуться, и налил всем троим цуйки. Потом налил товарищам и поднял стакан:

— Сделайте нам приятное и выпейте с нами рюмочку цуйки! Выпьем, — обратился он к Килиану, Франчиске и старику. — Пейте, она некрепкая! Прошу вас!

Он улыбнулся широкой, обезоруживающей улыбкой, такой неожиданной и детской для высокого и сильного человека, что все трое приняли его предложение без всяких возражений. Все выпили, и шофер снова наполнил стопки. Килиан пытался было протестовать, но шофер не дал ему ничего сказать, обратившись в сторону своих приятелей.

— Вот когда, Василикэ, мы вытащим нашу бутылку, то они поймут, что эта цуйка вроде бы… — Тут он запнулся и, словно испугавшись своей невежливости, обратился к Килиану, улыбаясь все той же обезоруживающей, почти женской улыбкой: — Для нас это самое, что вы тут пьете, вроде лекарства, этой цуйкой только ноги растирать, у кого ревматизм. — И он опять ласково улыбнулся, как бы прося извинения за свои слова.

Старичок захихикал, поднял стакан и чокнулся со всеми. То же сделали и Франчиска с Килианом, хотя их немного смутила речь шофера.

— Это просто удивительно, — зашептала Франчиска Килиану, — как он мгновенно проснулся, с какой силой вырвался из глубокого, животного сна…

Она продолжала еще что-то говорить, но Килиан, которого забавляла ее способность анализировать все, с чем бы она ни столкнулась, слушал ее как-то машинально, обратив свое внимание на шофера, угощавшего их цуйкой, который теперь предлагал юноше съесть его остывшее жаркое.

Коренастый экспедитор не произнес за это время ни слова. Он вежливо чокнулся со всеми стаканом вина, на лице его было написано доброжелательство, которое, однако, не было адресовано никому лично.

— Откуда вы? — спросил Килиан Митру.

— Из Бейуши, — ответил вместо того юноша негромким хриплым голосом. Он так пристально и неотрывно глядел на Килиана, что тот сразу же понял, что юноша прилагает все усилия, чтобы не смотреть на Франчиску.

— На машинах, — добавил Митру, проглотив кусок жаркого.

Когда Митру покончил с едой, второй шофер, которого он назвал Василикэ, вынул из рюкзака, лежавшего на полу, черную почти полную литровую бутылку и, слегка улыбаясь, поставил ее на стол.

Ему, как и Митру, было лет под сорок. Лицо его заросло густой бородой, а ярко-синие глаза были так глубоко упрятаны под нависшими лохматыми бровями, что создавалось впечатление, будто он вечно чем-то недоволен. Среди товарищей он казался самым сдержанным и самым серьезным. Большой мясистый нос придавал его лицу особую выразительность, которая усиливалась резко очерченным маленьким ртом, сжатые губы которого словно удерживали рвущийся наружу стон внутренней боли. В противовес ему ласковые, вечно смеющиеся глаза Митру говорили о доверии к людям, о радости встречи с ними. Юноша, высокий и сильный, был очень некрасивым: рыжий, с редкими волосами и лицом, усыпанным веснушками.

— А теперь, — сказал Митру, вытерев ладонью рот (на глазах у незнакомых людей он сделал это почти незаметно), — вы попробуете нашего винца. Очень прошу вас не отказываться! — И он так заразительно и весело засмеялся, что Франчиска первая протянула ему стопку. Все выпили еще по стаканчику, и несколько минут разговор вертелся вокруг поездки шоферов и тех дел, которые были у них в Бухаресте. Особенно оживленно поддерживал разговор старичок, и Митру, с особой вежливостью обращаясь к нему, лишь изредка поглядывал на Килиана и Франчиску. Экспедитор сидел молча. Его сытый, равнодушный взгляд то скользил по залу, где плотно сидевшие вокруг столов люди кричали, пели и пили, то с трудом поднимался вверх, упираясь в темную стену с осыпавшейся кое-где штукатуркой. Франчиска заметила эту сдержанность и, вспомнив ту чистую, робкую улыбку, которую она уловила на его толстом, лоснящемся, почти бесформенном лице, причину которой она так и не могла разгадать, повернулась в его сторону. Экспедитор, хотя и почувствовал, что она пристально смотрит на него, ничем не выдал себя, продолжая лениво рассматривать то людей, то какие-то предметы.

Но как только к столу подошла Эмилия, чтобы убрать прибор Митру, который с блестящими глазами, оживленно рассказывал о дорожном происшествии, когда несколько пассажиров около Сигишоары, чтобы не платить за проезд, выпрыгнули из кузова и двое из них довольно сильно ушиблись, — как только официантка оказалась рядом с экспедитором, лицо его вдруг приобрело суровое и сосредоточенное выражение. Эмилия, хотя и казалась безразличной и занятой своим делом, тоже была вся в напряжении, подобно гибкому хищнику, который, весь дрожа, ждет в засаде среди тростников, когда же появится добыча. Пока Эмилия убирала тарелки и сметала крошки, толстяк, которого звали Комша, не сделал ни одного движения, когда же она ушла, он окликнул ее. Эмилия вернулась, Комша сделал ей знак подойти поближе и что-то прошептал на ухо, после чего она на несколько секунд застыла неподвижно с выражением изумления и страха на лице. Франчиска, видевшая всю эту сцену, была заинтригована. Эмилия выпрямилась, но почему-то осталась стоять возле Комши, едва заметно дрожа. Франчиска не видела этой дрожи, но каким-то шестым чувством, присущим женщинам, догадалась, что с Эмилией произошло что-то странное и неприятное. Но ощущение это было настолько слабым, что она ни на минуту не поверила своей интуиции и улыбнулась, стремясь перехватить взгляд Эмилии, чтобы убедиться в том, что та так же спокойна и уравновешенна, как и казалась с виду. Но Эмилия не глядела в ее сторону. Тогда Франчиска перевела взгляд на Комшу и, к своему удивлению, вновь увидела ту улыбку, которая так заинтриговала ее. Во всей фигуре Комши было что-то неприятное. Комша принадлежал к той категории людей, которые вызывают у всех, с кем им приходится сталкиваться, сравнение с животными. И эти ассоциации бывают настолько сильными, что заставляют даже смущаться. Так довольно часто встречаются люди-лисы, люди-львы, люди-жирафы, люди-мыши, люди-кроты, люди-лошади, люди-птицы. Эти подобия встречаются как среди мужчин, так и среди женщин, хотя среди женщин они встречаются чаще и более ярко выражены. Вполне понятно, что это сходство носит случайный, чисто внешний характер и никак не определяет морального облика человека, и тот, кто делает выводы на основе подобных аналогий, пытаясь вывести из какой-либо басни характер человека, делает это на собственный страх и риск. Подобное несоответствие между животно-физическим обликом (если есть такое выражение) и внутренним, моральным обликом было и у Комши. Это был человек низенького роста, толстый, как бы весь составленный из розовых полушарий, с большой, немного непропорциональной головой, маленькими бегающими глазками, крохотным носом-пуговкой, широким ртом, желтыми зубами и большими, как бы расплюснутыми ушами. Самым неприятным на его лице были щеки и нос, окрашенные неведомо почему, может быть, согласно законам природной мимикрии, во все оттенки лилового цвета. Таким образом, принимая во внимание только его телосложение и особенно форму головы, само собой напрашивалось сравнение с каким-то неприятным, ленивым животным вроде свиньи, тапира или чего-нибудь подобного. Но кто поспешил бы сделать из этого внешнего сходства заключение о его характере, тот бы сильно ошибся. Комша был человеком холодным, с большим самообладанием и тонким чувством юмора.

В тот момент, когда Франчиска вновь заметила на его лице слабую и какую-то особенно ласковую улыбку, которая поразила ее своим несоответствием его отталкивающему виду и действительно никак не вязалась с его жестким энергичным характером, в тот момент Комша тихо опустил руку под стол и теперь медленно, мучительно медленно поднимал ее, скользя по левой ноге Эмилии. Он едва касался белой горячей кожи, но Эмилия дрожала всем телом, завороженная страхом, беспокойством и этой ангельской, предательской улыбкой, которая все шире и шире расплывалась по лицу Комши. Это был единственный видимый признак того, что происходило под столом, поскольку внутренняя дрожь и тревога Эмилии никак не отражались на ее бесстрастном, может быть, чуть-чуть хмуром лице. Для Комши эта улыбка была действительно предательской, нежелательной, хотя он сам этого не сознавал, но Франчиска видела только это медленное движение губ и глаз, одну улыбку, которой природа, желая скрыть подлинный характер Комши, наделила его как маской, дав ему в моменты грехопадения вместо циничного хохота фавна невинную, слабую, словно лепесток, улыбку.

Тот факт, что Эмилия, красавица Эмилия, которая смущалась и краснела от чистой ласки Франчиски, терпела теперь страшнейшее унижение от незнакомого человека, был для нее самой чем-то поразительным, неожиданным, парализующим. В какой-то момент она действительно поддалась жадности и взяла необычайно большие чаевые, но не это удерживало ее теперь у стула Комши, не из-за этого она позволяла трогать себя маленькой, полной, дрожащей руке. Любому, кто только попытался бы сделать нечто подобное, она швырнула бы деньги в лицо. Она действительно получила деньги после того, как Комша погладил ее, но тогда она восприняла эту ласку с полным равнодушием, как красивая женщина, работающая в закусочной, с которой каждый день десятки мужчин, пьяных и трезвых, пытаются заигрывать. Сначала, после первого прикосновения Комши, которое она восприняла равнодушно, даже с некоторым отвращением, Эмилия не почувствовала хищника, который на нее посягает. Пока она убирала посуду после шофера, кончившего есть позднее всех, Комша выглядел таким равнодушным, почти совершенно бесстрастным. Но когда он тут же позвал ее назад и прошептал ей на ухо слова, которые она ни за что и повторить бы не решилась, Эмилия окончательно смешалась и застыла в неподвижности. Потом он стал гладить ее, нежно и виновато улыбаясь, как улыбался бы провинившийся ангел, а она растерянно подчинялась ему, напуганная не тем, что он сказал ей, и не тем, что касался ее, а больше всего тем, как она сама реагировала на это, вернее, тем, что она никак не реагировала. Тело, нервы уже не слушались ее, а странным образом подчинялись этому низенькому, толстому, чужому человеку, признавая его своим хозяином. Эмилия словно зачарованная падала куда-то в бездну, увлекаемая лаской маленькой мягкой руки, и ей было страшно.

Наконец Эмилия оторвалась от этой теплой неверной руки, которая округлым движением коснулась ее колена и стала обвиваться вокруг него, словно змея. Она быстро сбежала вниз по деревянным ступенькам и торопливо прошла между столиков. А Комша даже не пошевелился, чувствуя себя хозяином этого красивого тела, которое столь неожиданно возникло перед ним. Даже улыбка не сразу исчезла с его лица, продолжая интриговать Франчиску, которая была весьма далека от того, чтобы разгадать ее. Эмилия вскоре опять подошла к столику, потому что Килиан заказал бутылку вина, желая угостить шоферов. Франчиска воспользовалась случаем, чтобы выпить стакан вина с Эмилией, как они и договаривались. Эмилия чокнулась, выпила вино, даже обменялась кое-какими фразами с Франчиской и стариком, который отпустил несколько неудачных шуточек, но Франчиска как-то смутно ощутила, что официантка чем-то напугана. Несколько раз она пыталась перехватить ее взгляд, но глаза Эмилии смотрели холодно и равнодушно, когда же она попыталась взять ее за руку, то была поражена тем, как Эмилия резко отвергла эту попытку. Эмилия была так поглощена страхом, что стала как бы невменяемой, и Франчиска не могла понять, в чем дело. Примерно через полчаса Килиан и Франчиска поднялись, чтобы уходить. Официантка в это время рассчитывалась с клиентами. Они подождали ее около двери, сделав знак, чтобы она подошла к ним. Когда Эмилия приблизилась, Франчиска быстро погладила ее по щеке, и хотя Эмилия восприняла эту леску холодно, почти враждебно, Франчиска сдержала себя и дружелюбно и тепло пообещала прийти снова, чтобы повидаться с ней.

Было уже около полуночи. Не успели Килиан и Франчиска сделать несколько шагов по еще не остывшей мостовой, как их нагнал старичок, с которым они сидели вместе за столом. Хотя они долго сидели рядом и между ними произошел странный разговор, хотя потом они вели беседу со смертельно уставшими шоферами, которые и говорили и двигались с трудом, словно водолазы на большой глубине, только теперь старичок представился им: его звали Рэтяну. И поскольку он жил совсем близко, он пригласил их зайти на полчасика к нему, выпить чашку кофе.

Килиан чувствовал себя усталым и потому отказался: уже поздно, дома есть еще кое-какие дела, а Франчиска, задумавшись на минуту, вдруг в тот самый момент, когда на углу бульвара и улицы Брезойяну старичок стал церемонно откланиваться, взяла его под руку и, улыбаясь, заявила, что готова идти с господином Рэтяну хоть на край света и даже может подняться с ним на шестой этаж, чтобы выпить кофе, а Килиан волен делать то, что хочет, и если не желает идти с ними, может отправляться домой с той же хмурой физиономией, с какой он осмеливается гулять в этот час, когда небо прозрачно и кажется, что шелестит, словно фиолетовая вуаль…

Килиан в недоумении остановился, все это ему показалось забавным, хотя на его лице ничего не отразилось. Франчиска ушла вперед, грациозно опираясь на руку Рэтяну, который рядом с ней пытался держаться непринужденно и шагать более упруго. Килиан смотрел, как удалялась в сторону набережной эта смешная пара: тонкая, необычайно высокая девушка и маленький сухой мужчина с поредевшей шевелюрой, грязновато-серой на затылке, одетый в выцветший, неведомо когда сшитый пиджак и потрепанные панталоны. Килиан испытывал огромное желание повернуть к дому (он жил неподалеку, на улице Скиту-Мэгуряну), но вдруг на него напал страх, пронизавший все его тело, как удар молнии, и он, ошеломленный, остался на месте, пытаясь понять, что же произошло. Наконец он догадался, что возможность потерять Франчиску и вызвала этот инстинктивный страх, и Килиан, пораженный этим до глубины души, тихо поплелся вслед за парой, которая вдалеке пересекала улицу.

Рэтяну жил на шестом этаже высокого дома, неподалеку от набережной Дымбовицы. Арка с бархатными шторами отделяла подобие передней от большой комнаты с грязным паркетом, уставленной старой мебелью с выцветшей и залоснившейся обивкой, покрытой расплывчатыми пятнами. Воздух в комнате был спертый, и казалось, что он такой же грязно-коричневый, что и обивка мебели. Килиана неприятно поразили две ситцевые занавески, висевшие справа и слева от двери, а также ширма, стоявшая в дальнем углу у окна. Может быть, за ними скрывался умывальник, ненужные вещи и тому подобное, но Килиан, который вырос в деревне, не мог привыкнуть к «тайникам» в жилых помещениях. Когда он впервые попал в комнату, где висела занавеска, делившая ее на части, он без разрешения хозяйки по чисто детскому любопытству заглянул за нее и увидел там такое количество грязной посуды, заплесневевших объедков, рваной, изношенной обуви, что навсегда получил отвращение к подобным ширмам. Тем более неловко чувствовал он себя в комнате Рэтяну, где было целых три «ханжеских угла», как называл их Килиан, понимая под этим места, где укрывают грязь, человеческую неряшливость, которые заслонялись изящной ширмой или узкими занавесями.

На креслах, на широкой незастеленной кровати — повсюду была разбросана одежда: грязные рубашки, пижамные брюки, нижнее белье, непарные носки. Рэтяну, не торопясь, принялся собирать в кучу все эти почему-то не отданные в стирку вещи, и Килиан невольно следил за его большими белыми руками с длинными, узкими, тщательно ухоженными ногтями. Убрав белье, Рэтяну пригласил Франчиску и Килиана сесть в кресла, а сам скрылся за одной из занавесок, чтобы приготовить кофе. На ореховой кровати, огромной, почти квадратной и очень низкой, поверх измятого тонкого шелкового покрывала, такого засаленного, что его некогда табачный цвет, казалось, просматривался как бы сквозь запотевшее стекло, валялись брюки, сшитые из дорогой материи, но уже потертые и смятые, брошенные туда, наверное, случайно, второпях.

Рэтяну принес небольшую хрустальную вазочку с конфетами и кофе, который разлил в очень дорогие чашки.

— Если хотите, — улыбнулся он, и его лицо стало простым и привлекательным, — если хотите, я могу сделать бутерброды с ветчиной… А может быть, предпочтете яйцо всмятку? Мне, когда я поздно вечером возвращаюсь домой, всегда хочется есть. Не то что я бываю очень голоден, а так, появляется какой-то аппетит, вроде воспоминания о голоде…

Килиан бросил на него удивленный, внимательный взгляд. Попав в комнату Рэтяну, он заметил по крайней мере две поразительные вещи: во-первых, то, что Рэтяну был не таким старым, каким он казался в ресторане: ему было немногим за пятьдесят. У себя дома он стал вдруг более подвижным и черты его лица обрели естественное выражение; так меняется лицо молодого актера, который снял грим после исполнения характерной роли. Во-вторых, Рэтяну, казавшийся им в ресторане скромным пенсионером-холостяком, бывшим служащим или учителем, который тратит скромную ежемесячную пенсию на то, чтобы подавить глухое ощущение своей беспомощности, бессилия, теперь, среди старинной разрозненной мебели, среди дорогих вещей (на одной из стен висел даже выцветший фламандский гобелен, изображавший королевскую охоту), как-то незаметно превратился в одного из тех утонченных интеллигентов, близоруких и выбитых из колеи, которые свою слабость несут как знак доблести. Подобные люди хранят про себя никому не ведомую тайну, не очень сильную, но вечно живую, вечно скрываемую боль, до которой никто, несмотря ни на какие усилия, не может добраться, в силу чего эти люди имеют всегда много знакомых, но не друзей.

Хотя внешний облик этого человека, поразившего Франчиску, и вызвал у нее раздражение, она, вопреки первому впечатлению, вместо того чтобы обнаружить досаду, оказывала явные, даже чересчур явные знаки внимания Рэтяну, изредка вызывающе посматривая на Килиана. Он же, только-только начавший узнавать Франчиску, был особенно осторожен в определении ее характера, остерегаясь сделать поспешный вывод. Он предпочел на время почти забыть весь свой опыт в распознавании людей и теперь, видя ее вызывающий взгляд, а также подчеркнутые знаки внимания по отношению к Рэтяну, улыбался про себя, хотя и не мог освободиться от легкого ощущения страха, совершенно непроизвольного и непредвиденного.

— Я должен попросить у вас прощения! — вдруг заявил Рэтяну, прерывая спокойный и вялый разговор, обращаясь к Килиану с вежливой улыбкой. Килиан посмотрел на него и не сразу понял эту улыбку: вежливая и виноватая, она должна была дополнять произнесенную фразу, но Килиана она не убедила. Несколько томительно долгих мгновений он смотрел на тонкие, униженно растянутые губы, а Рэтяну старался сохранить улыбку, глядя прямо, но без всякого вызова, ему в глаза, чуть-чуть склонившись перед ним. Убедившись, что у Рэтяну самые честные намерения, Килиан ждал, о чем же, собственно, пойдет речь. Франчиска, услышав эту фразу, смысл которой она поняла лучше, чем Килиан, вздрогнула и невольно встала. В ее блестящих глазах, устремленных на Рэтяну, промелькнула радость: она угадала, что, обращаясь к Килиану, он на самом деле обращался к ней. Она тоже не произнесла ни слова, ничем не обнаружила своей догадки, надеясь, что тот все скажет сам. Она ждала, что вновь возникнет между ними полное взаимопонимание, как и в закусочной. Рэтяну, хотя и не смотрел на нее, но почувствовал это и на секунду заколебался. Килиан продолжал пристально смотреть на него, ожидая объяснения.

— Я счастлив, — заговорил Рэтяну, быстро оборачиваясь к Франчиске, — я счастлив, что вы приняли мое приглашение. — Тут он обратился к Килиану и заговорил более сдержанно и сухо: — Благодарю вас, что вы поднялись ко мне в этот столь поздний час. Благодарю вас и заверяю, что вы не ошиблись. Я действительно хотел, чтобы вы зашли сюда пусть на несколько минут, выразив тем самым свою благосклонность, поскольку я должен попросить у вас прощения, чего в силу предосудительной слабости или ложной гордости я не решился сделать в буфете или на улице. Так вот, — продолжал Рэтяну, и на лице его вновь мелькнула слабая улыбка, — я должен поблагодарить вас за то, что вы пришли ко мне, потому что таким образом вы даете мне возможность исправить ошибку, совершенную мной, даете мне возможность вновь вернуться к тому унижению, которое на мгновение я испытал. На мгновение, — добавил он, поворачиваясь к Франчиске с закрытыми глазами, — но зато очень глубоко!

Килиан медленно опустил голову и улыбнулся: вежливость Рэтяну принимала такие гипертрофированные формы, что превращалась в унижение и самобичевание. По лицу Рэтяну пробежала тень досады и пренебрежения, потому что он действительно говорил искренне. Франчиска, напряженная, как тетива лука, продолжала стоять, опираясь о кресло. Рэтяну чувствовал это напряжение, потому и не решался взглянуть на нее, но где-то в глубине сердца он ощутил Франчиску такой близкой, словно к ней вела прямая узкая тропинка, в конце которой она ждет его, прекрасная, как Диана.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — дружески обратился Килиан к Рэтяну. — Вы передо мной ни в чем не погрешили. Вы очень любезны.

— Нет, нет! — отрицал тот, и даже Франчиска, видя, что Килиан не понимает Рэтяну, сделала нетерпеливый жест. — Вы меня неправильно поняли! Возможно, я неясно, слишком напыщенно выражался, но я говорил чистую правду. Я просил вас извинить меня, хотя я очень гордый. Я жестоко ошибся, и вот почему. Послушайте меня несколько минут. Разрешите мне все объяснить, потому что это действительно довольно сложно. Хотя, — добавил он, — мне кажется, что барышня догадывается, в чем дело. Она сразу же поняла, поэтому первое извинение я принес там же, на месте; вы же, будет справедливо признать, поняли, вероятно, не до конца, поскольку все произошло так быстро и незаметно, что вы не имели даже возможности…

Рэтяну несколько раз торопливо прошелся по комнате, смущенно и вежливо посмеиваясь тем же самым металлическим смешком, который они слышали и в ресторане.

— Так вот о чем идет речь. — Рэтяну остановился перед Килианом и вздернул брови, что придавало его лицу выражение трагической маски. — Речь идет об очень простой, возможно, несколько неожиданной, но фактически незначительной вещи. Барышня Франчиска уже объяснила все, что произошло. Итак, коротко! Как между мужчинами! Как только вы вошли, а особенно, когда вы сели за мой столик, я тут же обратил внимание на барышню. В этом нет ничего удивительного, поскольку барышня достойна большего, чем мое банальное внимание. Из уважения к ней и к вам я не могу себе позволить говорить о ее качествах, которые совершенно исключительны. А вы должны знать, что я известен как человек весьма скупой на похвалы, как человек скорее мрачный и подозрительный. Вот так! Вы можете спросить себя, — торопливо, порою туманно продолжал Рэтяну, словно его тревожила доброжелательность Килиана и неподвижность Франчиски, — почему я придаю такое значение столь ничтожному факту. А вот почему: после того как вы сели за мой столик, я несколько раз смотрел на барышню так, как смотрят мужчины на женщину, которая им нравится. Я знаю, что я намного старше ее, иначе бы я не выдал себя столь откровенно, не задержался бы столь долго, а ушел бы через каких-нибудь полчаса. С другой стороны, как я уже сказал, все это не имеет никакого значения… хотя мне уже пятьдесят два года, а барышне что-то около двадцати, я вовсе не лицемер и не фарисей, чтобы отвергать действительность, то есть тот факт, что мужчине моего возраста может нравиться, больше того, он может полюбить девушку, которая гораздо моложе его, которая даже годится ему в дочери, как это говорится во многих романах. В этом нет никакого извращения, извращенным и ущербными выглядят те, кто отрицает это. Наконец, я тут ничего не хочу прибавить, мы все здесь интеллигентные люди, но я хочу подчеркнуть, что не это заставляет меня извиняться перед вами, не эти предательские взгляды, которые барышня Франчиска сумела заметить, хотя и не смогла правильно понять моей реакции. Это нисколько не противоречит моему предыдущему утверждению о необыкновенных достоинствах, какими она наделена. Прошу вас, извините меня! — И Рэтяну, прижимая правую руку к груди и закрывая глаза, вновь торжественно поклонился Франчиске, которая продолжала оставаться неподвижной, напряженно вглядываясь куда-то в пространство. Килиан очень серьезно и внимательно следил за Рэтяну.

Рэтяну вновь исчез за занавеской и появился с коробкой, в которой лежал один-единственный кусок торта, и предложил его Франчиске.

— Прошу вас, не отказывайтесь! — обратился он к ней с улыбкой. — Примите в знак моей самой чистой симпатии! Прошу вас, — настаивал он, видя, что Франчиска продолжает оставаться неподвижной. — Я пойму это как доказательство того, что вы не воспримете во зло все мои слова о несколько несовместимых, действительно немного эксцентрических вещах, однако абсолютно необходимых в моем стремлении не оставить в вашей памяти хотя бы малейшего пятнышка! Прошу вас!

Франчиска вежливо улыбнулась и взяла торт. Рэтяну же смущенно принялся объяснять Килиану:

— К сожалению, все, что осталось. Перед моим выходом из дома у меня в гостях была племянница с дочкой. Девочка так любит торт, что я купил внизу, в кафе, и вот остался единственный кусок. Сам же я вообще не ем сладкого.

— Я тоже, — ответил Килиан, слегка смущенный церемонной вежливостью Рэтяну. Тот опять ушел за занавеску, чтобы принести воды.

— Господин Килиан, — крикнул он оттуда, — могу я вам предложить в качестве компенсации еще чашечку кофе? Я бы тоже выпил одну…

— С удовольствием! — отозвался Килиан. Кофе ему не хотелось, но он решил не огорчать такого вежливого хозяина.

Килиан взглянул на часы: было уже за полночь. Франчиска уселась в кресло и медленно, не говоря ни слова, ела торт. Рэтяну принес воды и кофе. Несколько минут шел тот легкий, незначительный разговор, который поддерживают люди лишь ради того, чтобы не молчать. Потом Килиан и Франчиска умолкли, давая возможность Рэтяну продолжить его речь. Тот, помедлив секунду, как бы очнулся и, тихо хлопнув в ладони, заговорил:

— Да! Покончим с этим! Как я уже вам сказал, из-за подобных вещей я бы не обиделся, случаются и похуже. Но вот тогда-то произошло нечто неожиданное: барышня Франчиска внимательно посмотрела на меня и произнесла ту фразу, которую вы уже слышали и которую я запомнил слово в слово: «Пьет много, а не пьяный, кажется пришибленным, а на самом деле хитрый». Вы, господин Килиан, как я заметил, удивленно взглянули тогда, думая, что ваша дружба сможет как-то задеть меня, и даже, вероятно, беспокойно ожидали, как я отреагирую. Как-никак я человек пожилой, незнакомый, казался сдержанным, замкнутым. Не так ли? — спросил Рэтяну и тихо, едва слышно, засмеялся. — Да, да! — Он снова стал серьезным и нахмурился. — Таким именно я и выглядел! Я сам был поражен этим необычным замечанием, которое услышал почти от девочки, и намеревался ответить так, как было бы естественно, как, по всей вероятности, ожидали и вы, то есть повысить тон, подняться и уйти, сказав что-нибудь остроумное или резкое, именно то, чего и ждут в подобных случаях. Но прежде чем открыть рот, я посмотрел в лицо той, которая так прямо и неожиданно обратилась ко мне, и понял, что и она ждет от меня, чтобы я поступил, как добропорядочный, умный человек, и этим я должен был бы наказать сам себя за нескромные взгляды, совершенно не соответствовавшие моему облику добропорядочного и мудрого старика, который я обрел только сейчас, став таким образом глупым и смешным. Тогда я ответил какой-то фразой, уж не помню какой, в связи с дедушкой из Блажа, о котором вспомнила барышня Франчиска, для того только, чтобы выйти из затруднительного положения, но вместе с тем я обратил внимание на две вещи: во-первых, барышня прекрасно понимала смысл моих взглядов, столь не подходивших моему возрасту, и, во-вторых, что гораздо более важно, она не считала мои взгляды чем-то неестественным, не воспринимала их как какое-то извращение, хотя и была уверена, что я смотрю на нее так же, как смотрит на нее большинство людей, и для того, чтобы показать мне это, она и произнесла ту фразу, провоцируя меня. Действительно, я был виноват и тут же извинился, хотя и не так, как было нужно, как-то половинчато. Но тогда я еще не осознал толком, почему я это сделал, потому что, должен вам признаться, был весьма взволнован тем, что произошло, тем, что я так недостойно вел себя по отношению к столь чистому и благородному существу, каким являлась худенькая смуглая девушка с дерзким взглядом, которая сидела против меня. Вот почему моему отношению, моей реакции нельзя не придавать значения. Возможно, что она обычна и банальна, но она слишком низка. Вот почему я и прошу у вас прощения и весьма счастлив, что смог это сделать!

Хотя Рэтяну и обращался к Килиану, раскланялся он перед Франчиской, глядя на нее с восхищением и какой-то опаской. Килиан ничего не ответил, только поднял голову и посмотрел на Франчиску. Та почувствовала это и, не двинувшись с места, очень просто сказала:

— Все это так, хотя господин Рэтяну слишком преувеличивает свою вину!

— Разрешите мне, прошу вас… — заговорил Рэтяну, но Франчиска, хотя и чувствовала какое-то странное внутреннее напряжение (в эту минуту она пыталась овладеть собой), продолжала все так же мягко:

— Нет, нет, ни слова! Вы уже все сказали, ведь вы честный и смелый человек! Прошу вас извинить меня! — И тут, не выдержав того напряжения, которое вызвали слова Рэтяну, она подошла к нему и расцеловала в обе щеки. Тот окаменел. Франчиска потупилась, но продолжала стоять прямо; когда же он поспешно склонился, чтобы поцеловать ей руку, она повернулась и отбежала к окну. Рэтяну остался на месте, залившись краской, словно школьник, не зная, куда деть свои внезапно вспотевшие руки.

Килиан не произнес ни слова. Он чувствовал сильное желание встать и в долгом рукопожатии стиснуть руку этого старичка, этого Рэтяну, который стоял такой растерянный, такой красный, словно действительно был школьником. Однако он не поднялся с кресла, хотя и не боялся показаться смешным, так как в подобных случаях Килиан всегда терялся и начинал заикаться, а только ерзал на месте и упорно смотрел в потолок, словно боясь, что выражение лица выдаст его чувства, и в то же время удивляясь, почему он не делает того, что должен сделать, а именно встать и по-мужски, тепло пожать руку Рэтяну.

Почувствовав, что его гости испытывают какую-то неловкость, в особенности Франчиска, как натура более непосредственная и порывистая, и что виноват в этом он сам, Рэтяну сделал усилие, чтобы преодолеть собственную растерянность, и начал рассказывать веселые истории, подлинные и выдуманные. Он показал свою коллекцию марок, которая заинтересовала Килиана и Франчиску, так как Рэтяну был не обычным филателистом. В его кляссере были только марки с изображением королей. Там находились серии, составлявшие генеалогические ветви всех корон мира, из-под которых глядели лица овальные и круглые, суровые или просто надутые, усатые и носатые, бритые или с бородами всех геометрических форм. В этот поздний час Килиан и Франчиска покатывались со смеху над целыми сериями королей, цена которым поднималась или падала до 10 центов, 15 динаров, 2 франков, 150 марок, 25 копеек и т. д. Рэтяну смеялся вместе со своими гостями, доказывая этим, что его коллекция носит сатирический характер, чем и заслужил еще большее уважение гостей.

В какой-то момент он вдруг исчез, но вскоре вернулся, слегка задыхаясь, с бутылкой вина. На бутылке не было этикетки, и он пояснил своим гостям, которые уже собрались уходить, но вынуждены были вновь занять свои места в креслах, что он держит в подвале у швейцара несколько таких бутылок на всякий случай.

— Мы должны хоть как-то отметить этот неожиданный и прекрасный вечер! — заявил Рэтяну и разлил вино чуть-чуть дрожащими руками, все еще тяжело переводя дыхание после подъема по лестнице.

— Вам пришлось разбудить швейцара? — спросил Килиан.

— И швейцара и всю его семью! — подтвердил Рэтяну, поворачиваясь к гостям. — У швейцара довольно многочисленная семья, и вся она проснулась, когда я спускался в погреб, потому что попасть туда можно только через его квартиру. Но я захватил бутылку и для них. Прошу извинить меня, я так взволнован и счастлив сегодня! Я вынужден был выпить со швейцаром почти два стакана, но это помогло мне подниматься по лестнице! — заключил он и засмеялся, поблескивая глазами.

Все выпили, провозгласив тост за дружбу. Вино было хорошее и крепкое. Франчиска выпила почти полный стакан, и, видимо, оно ударило ей в голову, потому что она снова отошла к окну, разделенному белыми переплетами на маленькие, равные по величине квадратики, отчего оно было похоже на огромные соты, сквозь которые просачивался в комнату мрак.

— Это вино нужно пить осторожно, — с улыбкой сказал Рэтяну, глядя в спину Франчиске, которая, прислонившись к стене, смотрела на улицу.

— Вино хорошее, крепкое, — подтвердил Килиан.

— Не столько потому, что оно крепкое, — Рэтяну назидательно поднял желтый от никотина палец, — сколько потому, что мы слишком переполнены эмоциями сегодняшнего вечера и нам труднее сопротивляться этому желтоватому напитку из Молдовы.

Таким образом через несколько фраз выяснилось, что Рэтяну родом из Молдовы, точнее, из города Пашкани, «из семьи потомственных военных, насчитывающей также неведомое количество примарей и даже двух префектов в Яссах!». Он даже показал необычайно интересный семейный альбом с фотографиями, снятыми около 1900 года. Это был странный мир, чуждый и в то же время какой-то близкий. На плотном толстом картоне в овальных рамках были запечатлены молодожены, женщины с высокими прическами и маленькими вытянутыми личиками, бритые мужчины с огромными усами, торчащими в разные стороны или подкрученными вверх на венгерский манер. Была снята группа собутыльников: пять-шесть мужчин в просторных белых костюмах сидели в плетеных креслах за таким же плетеным столом и держали перед собой бокалы, глядя в объектив, словно хотели чокнуться со своим далеким неведомым потомком, который будет рассматривать альбом. Потом среди других обратила на себя внимание фотография пляжа, на которой рядом с названием фирмы был оттиснут золотом год — 1911. Где-то на побережье Адриатики, как сказал Рэтяну, человек десять в длинных, до колен, купальных костюмах (у женщин костюмы в кружевах и воланчиках, у мужчин тщательно закрученные усы) напряженно, как и на фотографии собутыльников, смотрели в аппарат и выглядели такими суровыми и торжественными в своих пышных цветных костюмах, что казалось, будто их запечатлели не на берегу моря под палящим солнцем, а в каком-нибудь «академическом» ателье, где песок и огромные зеленоватые волны, пахнущие водорослями и морским простором, были нарисованы на сером холщовом заднике.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Килиан хозяина, медленно переворачивавшего страницы альбома перед Франчиской, которая внимательно вглядывалась в фотографии и иногда вскрикивала от удивления.

— Работал в магистрате, одиннадцать лет был советником в кассационном суде, теперь адвокат, — коротко и без запинки ответил Рэтяну.

Франчиска почти не слышала его. Когда кончили рассматривать фотографии, Рэтяну вновь наполнил бокалы и принялся рассказывать о своих путешествиях, которые он совершил до войны по Франции и Греции. По Франции он путешествовал почти два года, и рассказы об этом, следовавшие один за другим, перемежавшиеся французскими выражениями, были очень живыми, часто весьма тонкими, с неожиданными блестками несколько стилизованного юмора.

Потом Килиан заинтересовался сортом вина, которое они пили. Рэтяну подробно рассказал ему о виноградниках, где растет соответствующий сорт винограда, о том, как его давят, и наконец поведал и историю этого сорта вина. На мимолетный вопрос Франчиски, которая вновь открыла альбом и продолжала разговор, углубившись в поток серых овальных фотографий, о том, как изготовляется коньяк, Рэтяну пустился в подробное объяснение. Он не только описал вообще способ приготовления коньяка из специально выдерживаемых вин, но и перечислил все наиболее известные марки, европейские и американские, привел различные рецепты их изготовления, указывая порой на такие тонкости, которые являются секретом, известным лишь немногим. Потом, как бы продолжая развивать эту мысль, он вновь вернулся к Франции, к описанию бордоских виноградников и вин и целых полчаса говорил о продукции этого района, об основных сортах и разновидностях винограда, об их родстве с другими сортами, растущими в Венгрии и Румынии, со знанием дела рассказывал о компаниях, производящих вино и другие напитки, и наконец принес французские книги с картами, на которых показал своим гостям зоны распространения различных сортов винограда, места, где находятся наиболее значительные подвалы и дегустационные центры. Это были карты очень мелкого масштаба, на которых было последовательно отмечено распространение различных видов продукции в районах Бордо. Короче говоря, Рэтяну поразил своих гостей эрудицией в виноградарстве и особенно тонким знанием французских вин. Килиан, поначалу весьма равнодушно слушавший рассказ Рэтяну, в конце концов был поражен широтою познаний Рэтяну в этой области. Он даже стал задавать различные вопросы, на которые Рэтяну отвечал точно и со знанием дела, как специалист высшей марки, и даже предлагал взять почитать специальные французские журналы, которые лежали на нижних полках стеллажей, связанные толстыми веревками в большие пачки.

— А для кого горит эта лампадка? — спросила Франчиска, которой наскучили разговоры мужчин о винах, кивнув головой на лампаду в самом дальнем углу комнаты, висевшую под старинной, темной, почти черной иконой. — Это в память о ком-нибудь усопшем?

— Нет! — ответил Рэтяну и встал.

Это была обычная лампадка из толстого прозрачного красного стекла, заправленная деревянным маслом. Из нее поднимался тонкий высокий язычок пламени, отбрасывавший вокруг темноватый пурпурный ореол, похожий на нимб.

— Вы верите в бога? — спросила Франчиска Рэтяну, который продолжал стоять боком к ней и смотреть вниз на улицу через окно с грязными белыми переплетами, попыхивая сигаретой.

— Да, — ответил он медленно и глухо, но потом вдруг живо повернулся к ней и отчетливо и быстро проговорил: — Да, конечно! Я верю!

— Как это возможно? — изумилась Франчиска и одним движением поднялась с кресла. — Верить в бога, в святую троицу, чудо превращения хлеба и вина, в страдания и тому подобное!

— Да, — Рэтяну натянуто улыбался, но говорил вполне серьезно, — я верю в бога, верю в святое причастие, то есть верю в крестный путь и воскресение Христа, верю в святую троицу.

— Как? — продолжала удивленная Франчиска, настолько удивленная, что не могла сдержать чуть-чуть пренебрежительной улыбки, которую заметил Рэтяну и слегка нахмурился. — Вы верите в создание первого человека с помощью божественной силы, в его изгнание из рая, в первородный грех?

— Да, — сухо подтвердил Рэтяну, — я верю в божественное происхождение человека.

— Хорошо, но ведь вы тонко чувствующий, умный, культурный человек… — с жаром заговорила Франчиска и вдруг в растерянности замолчала, не зная, что еще сказать, и с изумлением посмотрела на Килиана, ожидая от него помощи.

Но тот, как обычно, молчал и внимательно глядел на Рэтяну.

— Это не исключает веры! Я бы даже сказал, что укрепляет ее! Вы еще слишком молоды, барышня, извините меня. Я весьма многоопытный человек, и это очень помогает мне. В наш век только те, кто имеют большой и глубокий опыт, могут достигнуть истинной веры, только весьма немногие могут стать глубоко религиозными людьми!

В течение нескольких минут Франчиска молча смотрела на Рэтяну, стоявшего перед ней и глядевшего на нее спокойно, сурово и даже несколько торжественно. Обмениваясь этими взглядами в полном молчании, Франчиска не могла удержаться и рассмеялась удивленным детским смехом, который тут же постаралась подавить.

Наступила довольно напряженная тишина. Килиан, видя замешательство хозяина и желая перевести разговор на другую тему, обратился к Рэтяну:

— А вы были женаты?

— Да, — ответил тот, — дважды. Вторая моя жена была из Трансильвании, из Сибиу. И вы, как мне кажется, тоже из Трансильвании.

— Да, — подтвердил Килиан.

— Из какого района? Из Сибиу, из Клужа?

— Нет, — ответил Килиан, — севернее, почти из Марамуреша.

— Вот как! — воскликнул Рэтяну и хотел еще что-то сказать, но его перебила Франчиска:

— Прошу извинить меня за то, что я такая упрямая, — заговорила она быстро и отчетливо. — Возможно, я была слишком непочтительна. Возможно, я рассердила вас.

— Не очень, — отозвался Рэтяну, вежливо улыбаясь.

— Но мне повезло с Килианом, — продолжала Франчиска. — Он человек с большим тактом, и ему так искусно удалось переменить разговор. Спасибо! — И она шутливо поклонилась Килиану.

Тот растерянно улыбнулся и поглядел на Рэтяну. Франчиска снова уселась в кресло и, внимательно разглядывая бархатную кисть на подлокотнике, произнесла каким-то неестественным, сладким голосом:

— Как же все-таки примирить это с дарвинизмом?

— Не понимаю! — ответил Рэтяну снисходительно, словно обращался к ребенку.

— Я хочу сказать, — несколько лениво, тем же сладким голосом продолжала Франчиска, — что между вашей верой и дарвинизмом существует явное противоречие…

— А что вы понимаете под дарвинизмом?

Глаза у Франчиски стали большими и круглыми, как у куклы.

— Под дарвинизмом? Да это все знают! Чарлз Дарвин, английский биолог, автор книги «Происхождение видов», появившейся в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году…

Рэтяну с тихой, задумчивой улыбкой слушал Франчиску, как ребенка, который находится в возрасте «почемучки» и задает такие наивные вопросы, что просто нельзя не улыбаться.

— Вы хотите сказать, — настаивала Франчиска, слегка сбитая с толку задумчивым видом Рэтяну, — что вы не верите в эволюционную теорию?

— Не верю, — с абсолютно спокойным лицом ответил Рэтяну.

— Как? Вы не читали Дарвина? — воскликнула она, крайне удивленная и раздраженная снисходительным, понимающим видом Рэтяну.

Тот не ответил.

— Хорошо… — начала она снова, помедлив секунду, словно переводя дух перед схваткой. — Значит, вы верите в божественное происхождение человека?

— Да, верю, — твердо сказал Рэтяну, и лицо его сделалось серьезным. — Я уже говорил вам об этом.

— Но сама церковь пытается примирить свои догмы и истины с объективностью науки. В конце концов она признала гелиоцентрическую систему, и я убеждена, что через некоторое время, возможно даже очень скоро, согласится и с антропоидным происхождением человека. Как вы можете…

— Моя вера, — перебил ее Рэтяну, заговорив весьма серьезно, — несколько автономна даже по отношению к церкви! Я человек свободный и глубоко религиозный! Церковь со всем ее огромным сложным ритуалом не достигает той интенсивности и глубины, которые можно пережить в одиночестве, той чистоты веры, на которую способен один человек…

Рэтяну сурово посмотрел на Франчиску своими маленькими глазками, в которых светились ум и одухотворенность. Медленно и тяжело Франчиска снова поднялась с кресла, испытывая почти что страх перед этим человеком, в котором скрывалась твердая, решительная, глубокая сила, противостоящая ее убеждениям, ее разуму.

— Ну, хорошо, — проговорила она через некоторое время дрожащим голосом, почти шепотом (ее удивление превратилось теперь во все нарастающий страх). — Вы не верите даже в коммунизм?

Рэтяну поднял брови, отчего его лицо приобрело трагическое и вместе с тем недоуменное выражение, потом нерешительно проговорил:

— В коммунизм? Как вам сказать… да, да, думаю, что верю!

Оба замолчали и стояли неподвижно. Они смотрели с таким безграничным удивлением, словно неожиданно столкнулись друг с другом, пересекая белую ровную пустыню Антарктики.

— Странно, — заговорила вновь Франчиска, криво улыбаясь и поворачиваясь то к Килиану, то снова к Рэтяну. — Вы знаете поразительное количество подробностей о виноградарстве в Бордо и в то же время… да, и в то же время игнорируете дарвинизм… Прошу извинить меня, но… — Она пожала плечами и недоуменно рассмеялась, поглядывая на Килиана, который все слушал, неподвижно сидя в кресле и уставившись глазами в пол. — Извините меня, — продолжала Франчиска, пристально глядя на Рэтяну, — я испытываю странное желание подойти к вам и коснуться вас, если бы это не выглядело нелепо, я бы склонилась ухом к вашему рту, чтобы услышать, как вы дышите, и… убедиться, что вы живой! Не сердитесь, пожалуйста, я, по всей вероятности, лишена такта и очень груба.

Рэтяну ласково и понимающе улыбнулся и в то же время кивнул головой в знак того, что он нисколько не сердится. Франчиска повела плечами и, бросив быстрый взгляд на Килиана, сделала несколько шагов к Рэтяну.

— Вы привидение! — воскликнула она с такой детской убежденностью, что тот расхохотался. Удивленная и, кажется, опечаленная его смехом, Франчиска проговорила: — Чего вы смеетесь? Вы хотите оскорбить меня? Я не верю в вашу реальность!

— Я хотел бы вас спросить… — Килиан поднял глаза на Рэтяну, разливавшего остатки вина по бокалам. — Я хотел бы вас спросить, каким образом вы верите в коммунизм. Я, — тут Килиан несколько раз сухо кашлянул, — я сам коммунист и хотел бы, чтобы вы мне все откровенно объяснили. Меня это очень интересует!

Рэтяну поднял бокал, поклонился гостям и выпил. Те последовали его примеру.

— Я предпочел бы, — ответил Рэтяну, блуждая взглядом по темному окну, — не касаться этого вопроса. — Глаза его вдруг блеснули, движения стали более быстрыми, словно он внезапно ощутил действие вина. — Сейчас слишком поздно обсуждать эту утомительную и мрачную тему. Но я не отвергаю ее… Я не утверждаю ее, но и не отвергаю! — торжествующе заявил он и рассмеялся своим музыкальным смехом. Килиан хотел что-то сказать, но Рэтяну остановил его и быстро заговорил, обращаясь к Франчиске: — Разрешите мне, барышня, сказать вам, что вы действительно исключительное и необыкновенно чистое существо! Я счастлив, что имел случай познакомиться с вами. Тот, кто станет вашим избранником, тот, кто окажется рядом с вами некоторое время, пусть даже весьма недолго, будет счастливым человеком. Я сам, несмотря на то что кажусь сегодня совсем иным, так как вообще-то у меня замкнутый, молчаливый, почти мизантропический характер, способен был бы подарить вам… В конце концов все это фантасмагории! — воскликнул Рэтяну и тихо засмеялся, как бы извиняясь и иронизируя над собой. — Во всяком случае сегодня вечером вы заставили меня вести себя совершенно необычно! — Рэтяну посмотрел на Франчиску и Килиана, и в его глазах блеснуло какое-то злое веселье. — Сегодня я выгляжу забавным и сентиментальным болтуном, шагающим по обманчивому откосу благородства. И последнее. Последнее! В действительности я вполне законченный мизантроп, человек, которому досталась довольно печальная участь верить себе подобным. В связи с этим коммунизм, в большей или меньшей степени покоряющий мир, оставляет меня равнодушным, оставляет меня в стороне. Моя вера в людей, моя великая вера, которую я питал, угасла, мало-помалу была задушена, и таким образом незаметно я стал бесполезным человеком. Так вот… — Рэтяну быстро зашагал по комнате, с каким-то странным удовлетворением потирая руки. — Вот почему я и не хотел обсуждать этот вопрос… Я, конечно, человек религиозный, но больше я ни в кого не верю… Сочувствие я питаю только к людям, себе подобным, я могу плакать тяжелыми, горькими слезами над их беспомощностью, над их жалкой беспомощностью, над их трагической борьбой! Но… — Тут он безнадежно взмахнул руками, хотя рот его кривился от подавленного, бесшумного смеха. — Но вы, барышня, — продолжал он на ходу, — заявили, что не верите в то, что я реален… Вы хотели прикоснуться ко мне, убедиться, что я существую, что я не призрак. О, разрешите мне это вам сказать, вы необыкновенно чистое существо. Люди, подобные вам, представляются каким-то призраком. Извините, что я говорю это так прямо. Действительно, может быть, вы и правы и я не существую, — нет, нет, я не шучу! Возможно, что я действительно нечто нереальное, очень, очень возможно. Но не думайте, что я представляю собой уникальное явление, какое-то исключение, что я изолирован. Нет, таких, как я, очень много. Заверяю вас, что я вовсе не одинок! В этом мире существует целая армия — как бы это сказать? — да, целая армия «привидений», и что бы ни случилось, куда бы ни повернула история человечества, эта странная армия будет продолжать свой марш! Да, да, обязательно, потому что это вовсе не зависит от перераспределения благ или исчезновения классов, потому что это связано с человеческой природой, с неизменной природой человека, которая все время по-разному соединяет все те же элементы, все время те же и те же элементы.

Я уже близок к смерти. — Рэтяну остановился и несколько мгновений о чем-то думал, опустив голову. — Хотя я и не стар, но я скоро умру, я чувствую это! Поэтому-то я так и откровенен с вами, хотя почти не знаю вас… Но я верю вам, — он взглянул на Франчиску, — вашей честности, вашей силе и благородству! Вы молоды, вы еще молоды, вы можете сказать, что я побежденный, хилый человек… Нет, нет! Не думайте так! А если это так, то я был побежден в тот самый миг, когда родился! Я был подобен скаковой лошади, которая бежала изо всех сил на предельной скорости и, прежде чем достигла цели, свалилась в пропасть, перерезавшую дорогу, но таинственная сила не дала ей разбиться насмерть и она невредимой вновь оказалась на старте. Как вы думаете, что будет делать эта лошадь? Очень просто: она снова побежит к той же цели! Вам кажется несколько странным этот пример? — спросил Рэтяну, поднимая брови. — Действительно, он немножко странный. Мне самому кажется, что я хватил через край, что я говорил вздор.

Последние слова он произнес тихо, как-то грустно, склонив голову на плечо, что было так неожиданно для столь живого, все время находящегося в движении человека. Потом, повернувшись к Килиану и Франчиске, которые внимательно слушали его с усталыми, бледными лицами и блестящими от бессонницы глазами, он как бы отмахнулся от овладевшей им на мгновение грусти и, желая их развеселить, схватил за горлышко пустую бутылку и стал размахивать ею наподобие тамбур-мажора, дирижирующего оркестром. В таком виде он напряженным, механическим шагом продефилировал перед ними вдоль всей комнаты от стены до стены, словно безжизненная кукла, насмешливо поблескивая глазами и скандируя резким металлическим голосом:

— Бум-ба-ра-та, бум-ба-ра-та, бум-бум-бум! Бум-ба-ра-та, бум-ба-ра-та, бум-бум-бум!

Когда Килиан и Франчиска оказались на улице, их еще преследовали пронзительные звуки марша, который исполнял старичок.

— Вот так он и будет маршировать до конца дней, — попробовала засмеяться Франчиска, — вместе со всей армией призраков! Бум-ба-ра-та, бум-ба-ра-та, бум-бум-бум!

Но Килиану было не смешно, и тогда Франчиска, словно испугавшись отзвука своего смеха, который гулко раскатился вдоль длинной пустынной улицы, повисла у него на руке, вцепившись тонкими пальцами в широкий рукав его рубашки.

ГЛАВА III

На следующий день после того, как Килиан познакомился с Купшей, когда тот ушиб ногу, перетаскивая рельсы, Купша появился у входа в партком часов около девяти утра. Килиан шел один и не торопился. Он издалека заметил стоявшего в стороне человека, который как будто поджидал кого-то. Фигура эта показалась Килиану знакомой, и он приостановился на минуту, рассматривая этого худого, одетого по-деревенски человека. Купша же, увидев Килиана и заметив, как тот замешкался, повернулся к нему боком, прислонившись плечом к стене. Килиан внимательно оглядел его, но не узнал и поднялся по узким бетонным ступенькам в партком.

Часа через полтора он с несколькими пожилыми рабочими, мастерами из инструментального и механического цехов, вышел из парткома и вновь заметил Купшу, стоявшего почти на том же самом месте. Было уже начало сентября, но стояла жара. Килиан тяжело дышал. И снова он с удивлением посмотрел на человека, на котором была надета плотная холщовая рубаха, два тонких рваных и выцветших пуловера и еще куртка из солдатского сукна. Несмотря на жару этот человек, как заметил Килиан, совершенно спокойно стоял на самом солнцепеке. В течение дня Килиан несколько раз входил и выходил из парткома один или в сопровождении кого-нибудь, а мрачная, неподвижная, почти враждебная фигура все продолжала маячить метрах в пяти от входа, кого-то ожидая.

Был уже час или час с четвертью, когда Килиан вновь появился со стороны второй проходной и вместе с двумя представителями райкома направился к зданию конторы. Купша отделился от стены и, не говоря ни слова, загородил дорогу худому, смуглому человечку с острым носом, инструктору Тома Бикэ. Килиан, погруженный в бумаги, которые показывал ему на ходу толстый и низкого роста, но необычайно подвижный Хорнару, один из секретарей райкома, сначала не обратил на Купшу внимания. Когда Тома Бикэ отстал, остальные двое тоже машинально остановились, продолжая просматривать бумаги, которые держал Хорнару. Тут-то Килиан и заметил Купшу.

— Вы ко мне? — спросил он, но тут же опять уткнулся в бумагу. — По какому вопросу?

Работники райкома стояли немного в стороне. Купша начал что-то говорить, Килиан слушал его, но ничего не понял, так как все время думал о плохом докладе, который написал секретарь цехкома. Тогда он коротко спросил:

— К конце концов, чего тебе надо?

Килиан надеялся, что теперь-то он поймет, о чем идет речь, но Купша ничего ему не ответил, только бросил мрачный взгляд из-под кустистых бровей, нависших над глазами.

Подождав некоторое время и видя, что собеседник ничего не отвечает, Килиан быстро проговорил, желая избавиться от него:

— Пойди и поговори с товарищем Молдовяну. Вон там его найдешь. Он все решит…

— К какому это Молдовяну? — спросил Купша.

Килиан с удивлением взглянул на Купшу и сразу же забыл о нем, погруженный в свои мысли о неудачном докладе. Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел дальше с Бикэ и Хорнару.

Почти три часа Килиан просидел в своем кабинете вместе с секретарем парткома и членами комитета, двумя секретарями первичных организаций, секретарем УТМ[4] и еще несколькими товарищами, когда вошел рабочий в комбинезоне и через головы сидевших за столом сказал:

— Товарищ Килиан, вас там ждут.

— Меня? — спросил Килиан. — Кто?

— Вон стоит на улице у входа.

— Скажи ему, чтобы шел сюда.

Рабочий подошел к раскрытому окну (кабинет Килиана находился на первом этаже), отыскал глазами ожидавшего человека и крикнул, чтобы тот поднялся в кабинет. Потом он подошел к столу, где один из присутствовавших рассказывал о странном происшествии в раздевалке вагонного цеха: кто-то взломал шкафчик вагонного мастера, но, к удивлению, не взял ничего.

— Может, взломщик и не знал, что это шкаф мастера… — начал говорить один из сидевших за столом, но его перебил Бозонк, секретарь УТМ, юноша огромного роста с маленьким личиком:

— Дядя Джикэ говорил, что у Думитреску — так звали мастера, шкафчик которого был вскрыт, — пропал пакет с едой… Это вовсе не шуточка, — продолжал Бозонк, заметив, что некоторые улыбаются, — дядя Джикэ говорил, что он слышал, как Думитреску похвалялся утром, раздеваясь, что жена дала ему целого цыпленка, зажаренного с чесноком и…

— А кто это такой, дядя Джикэ? — спросил, улыбаясь, секретарь профкома, красивый брюнет, в то время как остальные покатывались со смеху над тем, как Бозонк говорил все это и моргал, словно ребенок, своими большими глазами.

Кто-то вместо Бозонка ответил, что дядя Джикэ — это сторож при раздевалке в вагонном цехе, цыган с огромными усами, «как у Франца-Иосифа».

— А почему, — спросил секретарь, продолжая улыбаться и оборачиваясь к одному из членов комитета, — почему у Думитреску шкафчик внизу, в раздевалке, вместе с рабочими? Я знаю, что мастера…

— Это демократично, — тонким голосом отозвался рабочий в комбинезоне, — есть макароны ложкой…

— А как едят макароны? — как-то лениво спросил секретарь, в то время как остальные продолжали хохотать.

— А вы что, не знаете? — тонкий голос рабочего прозвучал еще более задорно. — Их глотают целиком, а потом выплевывают дырочки.

— А что с этим? — спросил вдруг Килиан. — Чего он не заходит?

Рабочий, рассказавший анекдот про макароны, хохотал вместе со всеми. Тогда Килиан тихо поднялся и подошел к окну. Внизу он снова увидел Купшу, о котором успел забыть. Килиан повернулся, хотел было что-то сказать, но раздумал и вышел во двор.

— Кого ты ждешь, товарищ? — обратился он к Купше. — Меня?

Купша медленно и тяжело подошел к нему, не говоря ни слова. Он стоял рядом с Килианом, повернувшись к нему немного боком, и продолжал молчать. Лицо у него было нахмуренное и мрачное, только желваки перекатывались под кожей.

— Как тебя зовут? — снова обратился к нему Килиан, не ожидая ответа на первый вопрос. В голосе его слышалось нетерпение, одной ногой он стоял на ступеньке, готовый вот-вот подняться по лестнице.

— Купша, — ответил тот, поднимая голову.

— Купша? — повторил Килиан, несколько удивленный.

— Товарищ Войкулеску сказал, что вы…

— Какой Войкулеску?

— Табельщик из нового цеха…

— Ага! — воскликнул Килиан, вспомнив того «мелкого царского сатрапа», которого он так обозвал про себя, а вместе с ним припомнил и Купшу.

Купша понял, что Килиан узнал его, и теперь внимательно смотрел на Килиана, ожидая, как тот к этому отнесется. Но Килиан только пожал плечами и замолчал, опустив глаза. По его лицу тоже ничего нельзя было понять. Это как-то смутило Купшу, и лицо его еще больше помрачнело.

— Ну! — в конце концов нетерпеливо заговорил Килиан. — Так чего ты теперь от меня хочешь? Чем я могу быть тебе полезным?

Тон у Килиана был сухой, чуть-чуть раздраженный, словно он хотел как можно скорее и как можно короче выслушать то, что скажет Купша, и тут же подняться по лестнице к себе в кабинет. Купша удивленно взглянул на него, слегка пожал плечами и затоптался на месте, словно это он куда-то торопился.

— Товарищ Войкулеску снял меня с работы, — проговорил он надтреснутым, глухим голосом. — Он сказал, что это вы приказали…

— Я приказал, — просто признался Килиан. — А теперь он послал тебя ко мне?

— Да, — ответил Купша, удивляясь тому, что Килиан все знает и так себя ведет.

— Так что же ты хочешь? — спросил снова Килиан, все еще стоя одной ногой на лестнице и усталыми глазами поглядывая по сторонам. Сбитый с толку Купша посмотрел в сторону, потом на мгновение перевел взгляд на Килиана, но поскольку лицо его оставалось таким же неподвижным и равнодушным, Купша кашлянул дважды и проговорил:

— Чтобы мне выдали деньги, которые я заработал. За семь дней в этом месяце и за три дня в прошлом, которые он забыл мне записать, потому что я работал во дворе на сортировке, а не в цехе…

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо прервал его Килиан. — Деньги свои ты получишь!

Купша молчал и смотрел на него большими глазами.

— Да как же так! — воскликнул он вдруг громким и таким неожиданно резким голосом, что даже машинистка, которая стрекотала на машинке где-то поблизости, высунула из окна свою растрепанную злую голову, но, увидев Килиана, спряталась обратно.

Килиан заметил ее и улыбнулся, сделав знак Купше, чтобы тот продолжал. Купша понизил голос:

— Как же так, чем же я нехорош, вот пришли трое из Олтеницы, три сопляка, они и делать-то ничего не могут…

— Об этом мы говорить не будем! — прервал его Килиан. — Забирай свои пожитки и освобождай место в общежитии.

Килиан произнес это таким усталым и равнодушным голосом, что пораженный Купша затоптался на месте, беспомощно оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что Килиан вот-вот рассмеется и начнет его хлопать по плечу. На какой-то миг ему вдруг показалось, что Килиан не узнал его, хотя прошло всего два дня с того момента, как он в присутствии всех рабочих разрешил ему уйти с работы из-за ушибленной ноги и обещал заплатить за все оставшиеся часы. Поэтому он пояснил:

— Это у меня произошел несчастный случай с ногой, когда меня бинтовали в кабинете у барышни-докторицы, еще и вы там были…

— Хорошо-хорошо! — проговорил Килиан. Голос его немного смягчился, но выражение лица оставалось по-прежнему усталым. — Значит, теперь ты не можешь работать.

— Это ладно, только я не пойму… — вновь попытался протестовать Купша, но Килиан быстро проговорил, поднимаясь на одну ступеньку:

— Нет смысла начинать все это снова. Приходи завтра и получай свои деньги…

— Я могу, если вы скажете… — попробовал о чем-то просить Купша. Лоб его избороздили морщины, глаза лишь наполовину выглядывали из-под густых нависших бровей. Он все еще удивлялся, что Килиан так относится к нему. — Если вы скажете, я могу работать в другом месте. Ведь я…

_ Да? — лениво удивился Килиан, вытирая платком потную шею и лицо. — Как ты думаешь, где же ты можешь работать?

— Где? — быстро переспросил Купша. — Да хоть где. Где вы скажете, там и хорошо…

— Там, где хорошо? — насмешливо улыбнулся Килиан, иронически прищуривая глаза. — Где хорошо, туда ты работать не пойдешь!

— Как это не пойду? — решительно возразил Купша, глядя на Килиана, который продолжал улыбаться, пытаясь понять, почему так настойчив его собеседник. — Коли нужно, и в литейном цехе могу работать, я слыхал…

— Что ты слышал? — прервал его развеселившийся Килиан с той же легкой насмешливой интонацией.

— Слыхал, будто там лучше зарабатывают… — неуверенно сказал Купша. — Правда, работка там… — Тут он вдруг замолчал, пытаясь угадать по лицу Килиана, правильно ли он говорит.

— Значит, — раздельно произнес Килиан, — работы ты не боишься…

— Ни от какой работы не побегу! — решительно проговорил Купша, опуская глаза, и впервые с его лица исчезло удивление и появилось обычное выражение, немного мрачное и вызывающее, даже голос стал более суровым, словно Купша упрекал Килиана за то, что тот ведет себя как-то странно и неподобающе.

На висках у Купши выступили мелкие капельки пота — скорее от напряжения, с каким ему дался этот разговор с Килианом, чем от жары. Килиан почувствовал, какое огромное изнуряющее усилие прилагает Купша, чтобы остаться на заводе. Поэтому, желая прекратить этот разговор, он быстро спросил:

— А специальность какую-нибудь ты не хочешь получить? А?

— Специальность? — переспросил Купша и вновь с удивлением посмотрел на Килиана, который обратил внимание на то, что это удивление есть не что иное, как способ выиграть время.

Это вызвало у Килиана раздражение, и он сухо и нетерпеливо сказал:

— Чего ты удивляешься? Специальность! Попробуй приобрести какую-нибудь специальность! Получи квалификацию!

— Значит, квалификацию! — облегченно сказал Купша, словно не замечая раздражения Килиана. — А зачем вы меня хотите учить? Много и молодых найдется, — добавил он, немного помешкав.

— Вот, слушай, — заговорил Килиан, и на его лице снова, как по мановению волшебной палочки, появилась легкая, чуть насмешливая улыбка. — Не так уж у нас много людей, кто гонится за квалификацией, ни из молодых, ни… А сколько тебе лет?

— Мне? — без всякой причины повторил Купша, но тут же спохватился, что Килиан опять может рассердиться, и быстро проговорил: — Да уж под тридцать…

— Отлично! — воскликнул Килиан и посмотрел так, словно замешательство Купши привело его в восторг. — Сделаем из тебя человека!

— Только вот квалификация, — заговорил Купша, внимательно выслушав Килиана и поняв, что тот вовсе не шутит, несмотря на улыбку. — Только пока одолеешь эту квалификацию, не очень-то… Невозможное это дело!

— Невозможное? — спросил Килиан. — Почему невозможное? Мало будешь зарабатывать?

— Да, — признался Купша, и голос его прозвучал подавленно. — Денег мало…

— Мало, — согласился Килиан, словно сожалея о своих словах. — Но ты пойдешь на курсы, и самое большее через полгода…

Нахмурившийся, мрачный Купша стоял боком и молчал. Он стал похож на разъяренного быка, которого пикадоры своими копьями загнали в угол: вот-вот в слепом гневе он бросится, нагнув рога, на круглую деревянную ограду.

— Ты женат? — спросил Килиан. — Откуда родом?

— Женат, — ответил Купша. — Две девочки у меня да еще старики…

«Им деньги посылает!» — подумал Килиан, но не выразил никакого сочувствия.

— А чего ты здесь ищешь? У себя в деревне разве нету работы? — продолжал спрашивать Килиан, словно весь этот разговор велся просто так, из-за жары, которая мешала приняться за что-то серьезное, и нужно было как-то выйти из оцепенения.

Купша ничего не ответил, давая понять, что если Килиан ничем не может помочь, то нечего и болтать попусту.

— Ты где живешь, в бараках?

— В бараках, — отозвался Купша и, неведомо почему вдруг загоревшись надеждой, спросил почти весело: — Так, значит, по-вашему, я завтра могу выходить на работу? Теперь нас перевели в вагонный цех, и мы там складываем железо к забору из колючей проволоки…

— Завтра ты пойдешь в кассу. Знаешь, где касса? Около бухгалтерии, там, где управление. Возьмешь расчет. Я позвоню по телефону, чтобы все приготовили. До свидания!

Килиан сухо отрубил последние фразы и поднялся по лестнице.

На следующий день часов около семи Купша уже стоял в коридоре первого этажа административного управления завода, где находились бухгалтерия и касса. Он наблюдал, как шли на работу служащие, как подъехали на машинах руководители завода, чьи кабинеты находились в этом же здании, прислушивался к хлопанью дверей, к первым утренним разговорам, к шагам всех этих людей, которые не торопились занять свои места и уединиться по кабинетам, бюро и комнатам. Он слышал общий гул административной машины, которая мало-помалу приходила в движение.

Только в восемь часов ему удалось поговорить с одним из кассиров, который, заставив его прождать еще полчаса, отослал в бухгалтерию — огромную комнату, заставленную столами, за которыми сидели видные мужчины и красивые женщины, как это представлялось Купше. Побывав во многих кабинетах, ожидая то там, то тут, расспрашивая людей, казавшихся всезнающими и выглядевших от этого усталыми, Купша к десяти часам опять предстал перед кассой, куда наконец попал его расчетный лист. Теперь ему оставалось только получить причитавшиеся деньги.

Купша сидел в коридоре на узкой коричневой скамье, а кассир, высокий, дородный мужчина в черных нарукавниках, все ходил взад-вперед по коридору, оставив дверь в свой кабинет, перед которым сидел Купша, открытой.

Было уже около одиннадцати, когда кассир закончил свое бесконечное хождение по кабинетам (иногда в его руках были какие-то огромные листы, и он размеренно и громко сопел, словно прирученный медведь) и заперся в своем кабинете. Купша дважды пытался стучать в окошечко, но кассир, занимавший единолично все помещение, не открывал окошка и вежливым тоном просил потерпеть. Потом, когда к кассиру зашел какой-то служащий и неплотно прикрыл дверь, Купша, нетерпеливо ходивший по коридору, увидел в щель, что дородный кассир, заткнув за воротник салфетку, пил из бутылки кофе с молоком. Перед ним была разложена какая-то снедь, но какая, Купша не успел рассмотреть, так как дверь захлопнулась.

Здесь, в коридоре, часов в двенадцать и столкнулся с ним Килиан. Купша, увидев, как он поднимается по лестнице, ничем не выдал своего удивления. Килиана сопровождали мужчина и женщина. Около кассы они расстались. Килиан, бросив безразличный взгляд на Купшу, зашел к кассиру. Довольно скоро он вышел оттуда, прошел по коридору мимо Купши и свернул куда-то направо. Потом Килиан вновь появился, выйдя из кабинета, находившегося напротив кассы. Купша даже не заметил, когда он туда зашел. Килиан направился к выходу, ничем не обнаружив, что он узнал Купшу, но на лестнице он как будто вспомнил о чем-то и, не торопясь, направился обратно.

— Еще не получил денег? — равнодушно спросил он, не глядя на Купшу.

— Нет еще, — ответил тот, приподнимаясь со скамейки.

Килиан ничего не ответил. О чем-то задумавшись и поигрывая ключами, нанизанными на кольцо, он подошел к Купше.

— Придется подождать, — сказал он. — Кажется, деньги еще не привезли из банка…

— Кассир здесь, — ответил Купша, — он у себя…

— Пойдем со мной, — предложил Килиан.

Килиан двинулся к выходу, но, почувствовав, что Купша за ним не следует, остановился и устало проговорил:

— Можешь быть спокоен, раньше часа платить не будут. Нечего тебе здесь мешаться под ногами. Пойдем, я тебе кое-что покажу!

Купша как-то нехотя пошел за ним, ничего не понимая. Они вышли на заводской двор, свернули направо, миновали кузнечный цех и очутились перед инструментальным. Этот путь оказался не таким простым: Килиана по дороге все время останавливали разные люди, рабочие, а прежде чем они успели войти в инструментальный цех, его позвали к телефону в заводоуправление.

Оказавшись в инструментальном цехе, Купша, который плохо знал завод, так как работал на нем всего четыре месяца и то большей частью во дворе, был ошеломлен легким и мягким шумом огромных блестящих станков, его поразили теплый воздух, паркетные полы, отсутствие неприятных запахов, рабочие, одетые в синие комбинезоны и белые халаты. Как только они вошли, Килиан повернул налево, обогнул маленький станочек, на котором работал старик в очках, поздоровавшийся с ним кивком головы, и остановился у другого станка, который был, пожалуй, самым большим в этом цеху. Около него стоял высокий рабочий с приятным открытым лицом и густой черной шевелюрой. Заметив Килиана, он остановил мотор и, не сняв обрабатываемой детали, вышел из-за станка навстречу ему. Какой-то паренек лет девятнадцати, которого Купша до сих пор не замечал, включил станок и принялся обрабатывать деталь, оставленную токарем, ловко и быстро оперируя рукоятками. Токарь, у которого был красивый рот и ослепительные зубы, как у киноактера, продолжая разговаривать с Килианом, взял железный крючок и принялся очищать станину от стальной стружки, которая отскакивала от железного щитка длинными ровными спиральками фиолетового цвета. Потом он достал тряпку и тщательно вытер тонкие, белые, но сильные руки. Продолжая разговаривать с Килианом, он обтер и без того чистый кожух коробки скоростей, время от времени равнодушно поглядывая, как работает его ученик. Спустя некоторое время к ним подошел старик, работавший на маленьком станочке, и показал какую-то крохотную деталь. Высокий токарь привычным движением взял ее и замерил микрометром. Потом, повернувшись к пареньку, негромко, как бы между прочим, сказал:

— Пойди принеси резцы! Накладные уже выписаны.

Парень мотнул головой, не поднимая глаз, а токарь продолжал разговаривать со стариком и Килианом. Купша стоял в стороне. Никто не обращал на него внимания, и даже Килиан, кажется, забыл о нем. Однако, когда он пошел дальше, оставив рабочих, которые почти одновременно вернулись к своим станкам, он кивнул Купше, чтобы тот следовал за ним. Они прошли в глубь цеха. Здесь, за железной перегородкой, работали три человека — бригада автогенщиков, занимавшихся ремонтом: они заваривали трещины, сваривали расколотые детали, ставили заплаты из твердых сплавов на суппорта. Один из них, лысый толстяк, бывший бригадиром, что-то сваривал, сидя прямо на полу, но, услышав голос Килиана, вскочил и стал звать его, размахивая руками. Купшу заинтересовала большая машина, отличавшаяся от других станков в цеху, за которой следил высокий рабочий, жевавший бутерброд. В отличие от других станков на этой машине не было видно обрабатываемой детали. Купша так засмотрелся на эту огромную, сияющую чистотой машину, издававшую какой-то странный шорох (это был строгальный станок), что не сразу заметил рабочего, который кричал Килиану, размахивая руками. Заинтересовавшись, что там происходит, Купша подошел поближе к Килиану.

Спустя несколько минут Купша понял, что сварщик жаловался на какого-то Кирьяческу. Терпеливо выслушав жалобу, Килиан сказал несколько слов, Купша их не расслышал, но тот, кто кричал и махал руками, и остальные рабочие, хмуро стоявшие рядом, вдруг расхохотались. Потом Килиан подошел к маленькому человечку, одетому в синий халат, из-под которого выпирал большой живот. Тот увлек Килиана в конторку, отделенную от цеха застекленной перегородкой, и, заставив какого-то служащего, писавшего за столом, копаться в картотеке, принялся что-то объяснять Килиану, неотступно следуя за ним, поскольку Килиан слушал не очень внимательно, а все больше рассматривал цех сквозь стеклянные перегородки. Купша видел, как он долго разговаривал по телефону, а потом вышел из конторки и торопливо направился к выходу.

Купша остался один. Некоторое время он бродил между станками, но рабочие не обращали на него никакого внимания. Вдруг он вспомнил, что должен получать деньги, и заторопился уходить. У самого выхода он столкнулся с возвращавшимся назад Килианом, который уже не торопился. Он по-приятельски взял Купшу под руку и медленно повел его обратно в цех.

— Нравится? — доброжелательно спросил он, подводя Купшу к фрезерному станку. — Хотел бы здесь работать?

У станка стоял молодой парнишка лет восемнадцати и напряженно следил за медленно вращающейся деталью. На лице у парнишки цвел большой фурункул, а длинные каштановые волосы были обильно смазаны бриллиантином.

— Сколько тебе лет? — спросил Килиан, чему-то улыбаясь.

— Мне? — переспросил фрезеровщик и внимательно посмотрел на Килиана, которого он не знал, и потому колебался, отвечать или не отвечать. — Девятнадцать с половиной!

Парнишка проговорил это хмуро, словно делая одолжение, но Килиан выслушал его с подчеркнутой вежливостью и, не сказав ни слова, опять взял Купшу под руку и повел его к длинному столу, за которым занимались контролем и доводкой инструментов. За этим столом работали человек двенадцать. Купша по своей наивности решил, что это ювелиры, потому что все они были в серых халатах. Как-то давно в одном трансильванском городке он зашел во двор дома, на котором висела маленькая табличка «Ювелир и часовщик». Пройдя мимо мастерской, Купша впервые в жизни (он был тогда еще довольно молод) увидел в окне за работой часовщика с лупой в глазу и вообразил, что это и есть ювелир, так как второго слова на вывеске он не прочитал. Потом он слышал, что этих мастеров называют часовщиками, но у него в памяти навсегда запечатлелась маленькая вывеска с золотыми готическими буквами, которая произвела на него неизгладимое впечатление, и он думал про себя, что «ювелир» — это более благородное название часового мастера. Так он думал и до сих пор, не пытаясь найти этому объяснения и не нуждаясь в этом объяснении.

— Нравится? — снова спросил Килиан. — Ну, скажи, Купша! Что? Труднее или легче, чем таскать на себе рельсы?

Не дожидаясь ответа, Килиан медленно направился к выходу, кивнув Купше, чтобы тот следовал за ним. Купша с любопытством рассматривал все вокруг, особенно стенд для подгонки инструментов. Но большого удивления и уважения он не испытывал, так как считал, что все это не для него, что ему никогда не попасть в этот мир, и поэтому он смотрел на него с каким-то ленивым, равнодушным пренебрежением.

Через четверть часа они уже были во второй секции вагонного цеха. Купша дважды пытался сбежать от Килиана, чтобы пойти получить деньги, но тот, хотя вроде и не обращал на него внимания, однако и не отпускал от себя. Он только позвонил в кассу и сообщил Купше, что деньги он может получить до трех часов.

По мере того как они проходили по цехам, по мере того как Купша видел все больше и больше машин, станков, рабочих мест, людей, все нарастало и нарастало его удивление: сколько же народу знает Килиана, десятки, сотни? Все эти люди по-разному обращались к нему (одна сварщица лет сорока и какой-то маленький тщедушный рабочий даже кричали на него во весь голос), но все они так или иначе оказывали ему уважение, что заставляло Купшу робеть. Килиан вел себя с рабочими вовсе не так, как ожидал Купша. Ему несколько раз доводилось видеть, как люди, облеченные властью, пытаются сблизиться с рабочими, хлопают их по плечу, смеются вместе с ними, вызывают на откровенность, обращаются на «ты». Килиан же шел по цехам, мимо станков, обходя кучи наваленных деталей, или слушал, что ему говорили, начиная от самого простого рабочего до мастера и инженера, с каким-то усталым, хмурым, отвлеченным видом. Иногда он отходил от человека на половине фразы или прерывал его, спрашивая о каких-то пустяках, порой, выслушав важный, категорически поставленный вопрос, казалось, глубоко задумывался, а потом не отвечал ни единым словом и уходил, только пожав плечами. Купша ожидал, что люди, с которыми так обращается Килиан, тоже будут реагировать соответствующим образом: кричать или по крайней мере глядеть на него с молчаливой ненавистью. Но только один раз, когда Килиан повернулся спиной к рыжему слесарю, который продолжал что-то говорить, и равнодушно пошел дальше, Купша перехватил на лице рабочего выражение гнева и испугался, как бы тот в порыве ярости не стукнул Килиана зубилом, которое держал в руке. Самого Купшу это отношение Килиана к рабочим настолько поражало, что в конце концов он стал испытывать перед ним страх. Поэтому-то он и не решился настойчиво противоречить и подчинился, когда Килиан небрежно сказал ему, что в кассу он может пойти и попозже. Купша не понимал, что задумал Килиан, почему заставляет всюду следовать за ним, и поэтому его внутреннее беспокойство росло. Дважды он заговаривал о том, чтобы ему остаться на работе, но видя, что ничего из этого не получается, попытался получить у Килиана разрешение хотя бы на то, чтобы остаться жить в заводском общежитии, пока не подыщет себе другого места. Но Килиан либо коротко отказывал, либо переводил разговор на какие-то пустяки или общие темы, сохраняя все то же усталое выражение лица.

— Хочешь есть? — спросил Килиан, когда они проходили по вагонному цеху, где между каркасами огромных пятидесятитонных вагонов электросварщики тянули длинные кабели.

Купша вскинул на Килиана глаза, пытаясь угадать, не смеется ли тот, но заметив, что Килиан спокоен и серьезен, сказал:

— Не хочу. Только, может, мне уйти, у вас ведь свои дела…

— Тебе нравится моя профессия? — прервал его Килиан, перебираясь через кучу забракованных деталей, которые должны были отправить в переплавку.

— А вы мне и не сказали, что это у вас за профессия такая… А я, по правде сказать, не очень-то интересовался! — И, словно извиняясь за свой невежливый ответ, Купша улыбнулся какой-то детской улыбкой, которая странно выглядела на его обычно хмуром лице.

— А я вот хочу есть! — заявил Килиан, словно забыв о своем вопросе. — Если можешь еще немножечко потерпеть, то пойдем вместе… Эй, Стоян! — вдруг окликнул он высокого худого мужчину в синем халате, который шел вдоль стены. — Что это за детали?

— В литейном нету места, — ответил тот. — Сказали, пусть у нас полежат.

— Выбросьте их отсюда! — буркнул Килиан и зашагал дальше, не глядя на мастера, который, удивленно посмотрев в спину Килиану, поплелся между каркасами вагонов, бормоча, словно Килиан был все еще рядом с ним:

— Сами знаете, что на прошлой неделе был скандал с литейным и товарищ Кирьяческу нам запретил…

— Выбросьте, выбросьте их! — спокойно проговорил Килиан, потом вдруг остановился, повернулся к мастеру и пристально посмотрел на него, так что тот весь залился краской, словно сказал какую-то глупость. — Дай мне сигарету! — попросил Килиан и, закурив, осведомился: — А где товарищ Мартин?

— В министерстве, еще не приехал…

— Когда вернется, пусть зайдет ко мне, расскажет, что там и как. Я буду здесь до вечера.

— Было б лучше, если бы вы поговорили с ним после…

Но Килиан уже не слушал мастера, и тот, посмотрев Килиану вслед, торопливо зашагал прочь.

— Как ты думаешь, сколько ты должен получить? — как-то совсем по-приятельски вдруг спросил Килиан. — Ты подсчитал?

— Да я не думал, — быстро отозвался Купша. — Значит, за десять дней, что работали на монтаже, из них восемь…

— Килиан! — раздался окрик сзади, и через несколько секунд их догнал мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом, одетый в чистый выглаженный халат, за ним следовало несколько человек, видимо, инженеры и мастера.

Килиан обернулся, чтобы посмотреть, кто это его зовет, и хотел было идти дальше, но, сделав несколько шагов, все же остановился. Поджидая, пока подойдут к нему эти люди, он поигрывал ключами, словно они впервые попали ему в руки.

— Как поживаешь? — обратился к нему мужчина в халате, мелкими шажками огибая большой неработающий станок. — Как поживаешь? Я звонил тебе в двенадцать часов ночи, но, несмотря…

— Вчера вечером? — лениво удивился Килиан. — Почему вчера вечером? Ведь вы должны были приехать только в понедельник.

— Я приехал… мы вернулись через десять дней! Я тебе кое-что привез. Галстук! Если не нравится, можешь кому-нибудь подарить.

Плотный мужчина засмеялся, но не своим словам, а, казалось, от радости, что увидел Килиана: он все время прикасался к нему, то брал за рукав, то хватал за пуговицы, иногда поворачивался и, очень довольный, бросал взгляды на сопровождавших его людей, которые почтительно держались на некотором расстоянии.

— Галстук? — с легким пренебрежением спросил Килиан, потом, повернув голову в ту сторону, где позади «свиты» стоял Купша, сказал: — Будет у вас перепалка с литейщиками! До сих пор им не заплатили за все часы…

Мужчина повернулся к «свите» и засмеялся, словно вспомнил что-то, потом ответил Килиану, беря его под руку:

— Давай пройдемся. Эти часы меня не интересуют. Пусть этот вопрос Камбря урегулирует с министерством! Когда ты возьмешь отпуск?

Килиан пожал плечами и не ответил.

— Приходи к нам как-нибудь вечерком! Услышишь много интересного… Я видел, что вы уже заканчиваете пробную модель. Но комиссия все еще никак не соберется…

— Все время утверждают проект, — ответил Килиан. — Надо было бы их всех премировать, весь коллектив. Во вторник просидели всю ночь, чтобы утром можно было начать испытания.

— Напомни мне утром на летучке! И скажи, как ты себя чувствуешь. Я гляжу, ты задыхаешься, располнел.

Килиан мотнул головой, равнодушно поглядывая по сторонам. Мужчина в халате быстро семенил рядом с Килианом, все время касаясь то его руки, то рубашки и непрерывно чему-то смеясь и оживленно жестикулируя. Килиан искоса поглядывал на него, удивляясь беспричинному веселью, но мало-помалу его хмурое лицо как бы просветлело под влиянием неистощимой веселости собеседника. Купша поначалу шел сторонкой вслед за всей группой, но потом, подумав, что этот «большой начальник», который так обрадовался при виде Килиана и теперь семенит рядом с ним, болтая без умолку и похохатывая, должно быть, ведет его куда-то, решил отстать.

При выходе из цеха Килиан остановился и заявил:

— Теперь я вернусь обратно. Будь здоров! — И, не дожидаясь ответа, зашагал назад, в цех.

— Эй, Килиан, Килиан! — раздался позади него смеющийся голос.

Килиан грузно повернулся и взглянул на мужчину в халате, стоявшего, уперев руки в бока, который не сказал больше ничего, но посмотрел на него таким добродушным, открытым взглядом, что Килиан покраснел, апатия и усталость его разом исчезли и он невольно рассмеялся.

— Приходи ко мне деньков через десять… — пригласил Кирьяческу и, помахав ему рукой, двинулся в сопровождении инженеров.

Килиан не пошел через цех, а торопливо зашагал налево, в сторону механического цеха. Только придя туда, он вспомнил о Купше и растерянно огляделся вокруг. Из первого же кабинета он позвонил в кассу, чтобы Купше подождали выдавать деньги. Но ему ответили, что он только что был, получил расчет и ушел.

Позади столовой было несколько бараков. В одном из них находилось общежитие сезонников. Барак был разделен на три большие спальни с деревянными двухъярусными нарами. Каждая спальня вмещала человек восемьдесят-сто. Часов около семи вечера в барак вошел Килиан. Он разыскивал Купшу, но прежде чем успел спросить кого-нибудь о нем, он услышал хохот и крики, доносившиеся через открытую дверь одной из спален, куда устремлялись люди из других помещений, привлеченные бурным весельем. Килиан пошел вслед за ними и, не замеченный никем, оказался в спальне; впрочем, здесь мало кто знал его в лицо.

На нарах кто спал, кто просто лежал, несколько человек играли в карты, кое-кто сидел полураздетый и босиком, латая одежду. В глубине помещения, около стены собралась группа рабочих, к которым прибавлялись все новые и новые, не давая возможности рассмотреть, что там происходит. Слышны были только губная гармошка, наигрывавшая нечто вроде сырбы, тяжелый топот ботинок, прерывистый хохот и выкрики. Время от времени доносился низкий, хриплый голос, произносивший что-то, после чего раздавались взрывы смеха, насмешливые замечания и крики. Килиан взобрался на пустые нары и оттуда увидел, что происходит возле стены. Белокурый паренек лет шестнадцати, с гладко зачесанными волосами играл на губной гармошке, которую совсем не было видно в его огромной ладони. Его непомерно большие руки контрастировали с его нежным, почти женским, правильным овалом лица. Под резкие звуки гармоники плясал цыган лет тридцати, очень сутулый, почти горбатый, с большой головой и резкими чертами лица, одетый только в рубаху и подштанники. Он-то и вызывал смех зрителей, исполняя подобие цыганского танца, который сопровождал частушками, выкрикивая их низким хриплым голосом, и недвусмысленными жестами. Цыган легко вертелся волчком, отбивая дробь каблуками старых стоптанных ботинок с развязанными шнурками, которые болтались вокруг ног. Он то шел вправо, то влево, часто приседая и плавно изгибая руки, поднятые над головой. Это был какой-то неописуемый танец, смесь румынского жока, импровизации и подлинной цыганской пляски. Но зрители собрались вовсе не для того, чтобы полюбоваться танцем, а ради того, чтобы посмеяться над цыганом. Цыган и сам прекрасно понимал это и старался воспроизводить такие телодвижения, чтобы вызвать больше смеха и шуток. Когда он танцевал, например, сырбу, то сознательно огрублял все движения, искажал их, шаркал еле державшимися на ногах ботинками или потешно пристукивал каблуками, улыбаясь во весь рот, обнажая мясистые десны с широкими желтыми зубами. Когда ему нужно было отдохнуть, движения его становились плавными, и он начинал импровизировать или же просто останавливался и просил сменить мелодию, бросал кому-нибудь из зрителей реплику или занимал сигарету. Потом вдруг переходил на цыганский танец с резкими быстрыми движениями, и тогда вся эта шумная насмешливая толпа начинала раскачиваться вместе с ним. Цыган ощущал свою власть над людьми, которую он приобретал на несколько мгновений, но сам, словно пугаясь этой власти, вдруг останавливался и низким голосом выкрикивал грубые стишки, сопровождая их жестами, которые сплошь да рядом не имели никакой связи с их содержанием. Вот тут-то люди и взрывались дикими выкриками, солеными шутками. Зрители, освободившись от магической непонятной власти, овладевавшей ими, на какое-то мгновение разражались отрывистым хохотом, тоже начинали плясать, сотрясая пол ботинками и шлепая по доскам широкими потными ступнями. Они молотили кулаками, толкали друг друга, даже цыгана хватали за рубаху, побуждая его плясать еще и еще, они кричали ему все, что взбредет в голову, хлопали по спине широкими, заскорузлыми ладонями и дружески улыбались.

Худой, костлявый и сутулый цыган с большой головой, которую, словно черный грубый нимб, окружала жесткая шевелюра, стоял посреди толпы и виновато улыбался, показывая желтые зубы. Он попросил сигарету. Ему поднесли даже стаканчик, и он снова пустился в пляс, потешая этих простодушных и грубых людей, счастливый тем, что хоть таким образом может привлечь к себе внимание. Спустя полчаса цыган все еще плясал, а парень играл на губной гармошке, но люди, уже пресыщенные зрелищем, расходились. Наконец осталось всего несколько человек, да и те смотрели с полным равнодушием. Вдруг один из рабочих, который лежал, скрючившись на нарах, громко, на весь барак, обругал цыгана и приказал ему убираться вон. Цыган перестал плясать, но некоторое время еще было слышно, как он хриплым голосом отшучивался от насмешек рабочих. Парень с гармошкой уселся на свою кровать и, взяв несколько нот, тихо и задумчиво заиграл длинную и печальную мелодию.

Килиан, присутствовавший при всем этом, осмотрелся вокруг, отыскивая Купшу, не торопясь слез с нар и отправился в другую спальню. Но и там он не нашел его, хотя и приглядывался внимательно. Действительно трудно было найти человека в этом водовороте полуголых тел, среди тяжелого дыма, который стоял в помещении неподвижными слоями, несмотря на открытые окна, среди шума и необычайной жары, среди выкриков, грубых раскатов смеха, во всей этой атмосфере, пронизанной острыми запахами. Лет пятнадцать тому назад Килиан сам был таким же рабочим и жил даже в худших бараках.

Килиан вернулся в первую спальню и сразу же наткнулся на Купшу. Тот лежал на верхних нарах совсем недалеко от того места, где сидел Килиан, наблюдая за пляской. Вероятно, Купша видел его. Это Килиан заключил из того, что Купша ничем не выразил своего удивления, когда он подошел к нему и заговорил. Купша лежал, вытянувшись поверх одеяла, и глядел на Килиана полуприкрытыми глазами. Он был в рабочих брюках и клетчатой рубахе, правую руку он заложил под голову. На висках его блестели крупные капли пота.

Килиан закурил сигарету.

— Хочешь закурить? — спросил Килиан Купшу, но так как тот не ответил, он сам протянул ему сигарету. Купша взял, разломил ее пополам, одну половину спрятал, а вторую закурил.

Оба молчали. Купша, вероятно, ждал, что Килиан объяснит, зачем он пришел, но тот молчал, словно забыл, где он находится и что намеревался сделать. Через некоторое время Килиан сказал Купше:

— Подвинь-ка ноги!

Ухватившись за боковые планки нар, Килиан подпрыгнул и уселся в ногах у Купши. Нижние нары хотя и были заняты, но на них никого в этот момент не было.

— Эй, Купша, — окликнул долговязый, заросший многодневной щетиной рабочий, лежавший напротив него. — Дай-ка мне сигаретку. А то курит один, скупердяй!

Купша посмотрел на Килиана, но тот вовсе не собирался угощать долговязого сигаретами. Возможно, он ничего не слышал. Он сидел на нарах, слегка покачивая ногами, и, кажется, весь ушел в созерцание этого однообразного движения.

Долговязый не принял близко к сердцу отказ Купши и через некоторое время спросил:

— Ты что, заболел, что ли, Моц? — Таково было прозвище Купши, хотя он и не был моцем[5]. — Сегодня не работал и вчера. Я слыхал, будто ты решил стать артистом…

— Ты не работал, Ницу? — послышался голос, идущий снизу, откуда-то слева. Килиан со своего места мог видеть только свесившуюся с нар ногу говорившего: огромную ступню с длинными, загибающимися, как когти, желтыми ногтями и штанину, подвязанную у лодыжки веревочкой.

— Совсем зачах, Ницу? — продолжал голос снизу. — Не получил ли ты из дому письмеца? Кто знает, с кем там жена хороводится…

— Его жена! — пренебрежительно хмыкнул долговязый, который то лениво ковырял в носу, то необычайно ловко прихлопывал ладонью мух. — Не знаешь ты его жену. У него жена тонкая дамочка, да! Играет в покер.

— Иди ты со своим покером! С чего это ей в покер играть? Я вот тебе скажу, чего у них там играют…

Голос снизу умолк, а долговязый рабочий, видимо усталый, больше ничего не спросил. Наступило молчание. Купша лежал не двигаясь, полуприкрыв глаза. Килиан с отсутствующим видом, погруженный в свои мысли, сидел на нарах, словно он пришел в этот барак именно для того, чтобы получить возможность сосредоточиться. Прошло довольно много времени, прежде чем снова раздался голос снизу, такой тягучий и бесцветный, как будто человек говорил, преодолевая невероятную усталость:

— Ты знаешь, что у них там играют?

— Чего? — откликнулся долговязый, который, видимо, испытывал такую же усталость.

— У них там, — медленно, словно нарочно растягивая слова, продолжал голос, — играют больше всего «халарипу». Это у них вроде национального танца.

— Врешь ты все! — сказал долговязый, прихлопывая муху.

— Я вот тебе расскажу, что это за танец, — продолжал невозмутимый голос — Соберется их там много-много на площади, все разодетые, как на праздник, и встанут вроде как колесом, ну так же, как у нас танцуют сырбу. Потом по команде начинают сучить ногами да еще частушки выкрикивать. Так вот и дрыгают ногами и кричат, пока кто-нибудь из примарии или из народного совета не придет и не разгонит их. Это у них и называется «халарипу», и танцуют они так каждое воскресенье после обеда.

Долговязый ничего не ответил, с презрительной миной продолжая ловить мух. Несколько раз наступала почти полная тишина, и тогда слышно было, как лежащий внизу рабочий чесал ногу о стойку нар и как он бесконечно долго зевал.

— Эй, Купша, — окликнул лежащий внизу рабочий, — нет ли у тебя фотокарточки? Показал бы нам свою жену. Слыхал я, что есть у вас там красивые бабы.

— Почему бы им не быть? — отозвался долговязый, который оставил мух в покое и принялся чесать пятки. — Пойди на базар да и купи, как у нас капусту покупают…

— Ну уж! — лениво возмутился голос снизу. — Как это купить на базаре? Ты что, сдурел?

— А вот мой шурин своими глазами видел, как покупают. Ну прямо как на базаре, только вместо кукурузы покупаешь бабу, а хочешь — две!

— А задаток дают?

— Задаток? С задатком, как положено.

— А пробу, эй, пробу-то делают? — продолжал выспрашивать лежащий внизу, не желая прекращать разговора, который вот-вот готов был прерваться.

— Пробу только вдовам делают, — буркнул долговязый, которому надоела настойчивость собеседника.

— Хи-хи! — засмеялся рабочий на нижних нарах.

— Ну чего ты смеешься… как баптист? — проговорил долговязый. Он почесывал между пальцами ног, и его лицо, не бритое много дней, заросшее длинной редкой щетиной, улыбалось от удовольствия.

— А ты что, Миту, был в баптистской церкви?

— Вот дурень! — отозвался долговязый. — Разве у баптистов есть церковь? Баптисты, как цыгане, без церкви живут. Всего и есть два народа, что ни церкви не признают, ни попов…

Купша закурил вторую половину сигареты. Увидев это, долговязый забыл про все религиозные доктрины. Он свесился с нар и неожиданно ловко выхватил у Купши сигарету. Пока тот поднимался, чтобы отобрать ее, долговязый успел сделать несколько затяжек и самодовольно расхохотался ему в лицо. Тогда Килиан достал пачку и предложил долговязому. Тот очень манерно достал одну сигарету и, закурив, счел себя обязанным спросить, кивая головой на Купшу, который снова улегся в прежней позе:

— Ты что, родственник ему?

Килиан отрицательно покачал головой, но видя, что долговязый продолжает внимательно и благодарно смотреть на него, сказал:

— Мы не родственники! Я тоже работаю здесь на заводе.

— Ага! — отозвался долговязый и, сочтя, что долг вежливости он выполнил, откинулся на спину и стал курить, с шумом выпуская дым в потолок.

Вдруг он приподнялся и окликнул лежавшего внизу:

— Эй, Фане, растяпа ты этакий, попроси и у человека сигаретку!

— Иди ты к черту, — отозвался тот, не желая вставать то ли из-за лени, то ли чувствуя смущение перед незнакомым человеком. — Сам-то не можешь вниз спуститься! — И уже почти невнятно пробурчал: — Лежи себе там, отогревай вшей, итальянский бродяга.

— Эх ты, несчастный! — равнодушно отозвался долговязый, однако тут же приподнялся на локте и с неожиданно теплой улыбкой обратился к Килиану: — Могу я позаимствовать еще одну сигаретку для того, который лежит там, внизу? Я ведь знаю, он за курево душу готов отдать, но вот покупает только по пять штук в день, чтобы у его жены были денежки на его похороны!

Килиан достал пачку и протянул ее долговязому. Тот вытащил сигарету и спрыгнул вниз. И сразу же там заскрипели доски на нарах, потом послышалось несколько увесистых шлепков и отрывистый смех долговязого, после чего появился и он сам: закинув ногу на верхние нары, он одним рывком оказался на постели, для чего другому пришлось бы предварительно встать на табуретку. Снизу еще некоторое время доносилось ворчание. Потом лежавший там рабочий, сделав несколько жадных затяжек, проговорил:

— А ты почему не покупаешь сигарет? Ведь тебя бросила жена и уехала за пожарным насосом.

— Итальянца жена бросила месяц назад, — тихо сообщил Купша Килиану, впервые за все это время открывая рот. — Ушла к старшине-пожарнику. Натянула макароннику нос.

Хотя Купша старался проговорить это равнодушным тоном, все же в его голосе прозвучала нотка сдержанного злорадства, так как чаще всего он сам оказывался предметом насмешек для итальянца.

— Ты что, итальянец? — спросил Килиан долговязого, который покуривал, лежа на спине и стараясь не подавать вида, будто его трогает, что там про него говорят.

— Я румын из Рымнику-Вылча, — ответил тот. — Отец мой приехал из Италии и женился на румынке.

— Отец у него итальянец, мать — румынка из Рымнику-Вылча, а из него вышел цыган! — раздался невозмутимый голос снизу. — Ну, к какой стране ты теперь принадлежишь? Нужно сначала прожить двадцать лет в Бухаресте, чтобы стать румынским гражданином, и только после этого… — Тут он умолк, может, потому, что итальянец не обращал никакого внимания на его слова.

Килиан уже хотел было спрыгнуть вниз и уйти, как вдруг из тесного коридорчика послышалась какая-то перепалка. Особенно выделялись два голоса: один высокий, металлический, другой глухой, показавшийся Килиану знакомым. Потом этот шум так же внезапно прекратился, как и возник, и в спальню ввалился цыган. Не успел он перешагнуть порог, как раздался его бас, который и запомнился Килиану.

— Ишь ты, — заговорил он, мрачно и одновременно испуганно оглядываясь на кого-то, — нашелся еще один такой, придирается! Будто во всем бараке только я и есть, чтобы в твою паршивую сумку лазить! Да отдай ты мне ее задаром, да еще премию вместе с ней — и то не возьму!

Наступила тишина, потом послышался тяжелый топот ботинок и в спальню вошел парень лет двадцати пяти, косая сажень в плечах. Его лоснящееся лицо невольно внушало отвращение. Держа руки в карманах и поводя плечами, он подошел к цыгану с небрежной наглой улыбкой. Схватил его за шиворот и, дернув, оторвал воротник от старенького, заношенного пиджака.

— Вот тебе, пирог капустный! — с презрением сказал парень и как-то удивленно посмотрел на то место, где был воротник.

В дверях стояли еще три каких-то типа и с ленивым любопытством смотрели на происходящее.

— Чего хватаешься за пиджак, ты? Вот я оторву тебе воротник… — защищался цыган, со страхом поглядывая на парня. Сзади кто-то засмеялся — такое угрожающее и в то же время растерянное было у него лицо.

— Эх ты, цыган, пирог капустный! — приговаривал парень, все так же лениво и нагло улыбаясь и меряя его взглядом с головы до ног. Неожиданно он толкнул цыгана и подставил ему ногу. Тот пошатнулся и упал бы, если бы не стена, на которую он налетел. Парень громко расхохотался, засмеялись и те, что стояли в дверях.

— Иди, иди отсюда! — яростно прошипел цыган. — У нас с тобой никаких дел нету…

— У тебя со мной нет, — проговорил парень, опираясь рукой о стену и наклоняясь над цыганом, которому некуда было деваться. — А вот у меня с тобой есть! Уж больно, мне нравятся твои зубы, ну словно… — И тут он завернул такое грубое цветистое ругательство, что рабочие, лежавшие на нарах, рассмеялись.

Парень не обернулся. Он смотрел на цыгана внимательно и даже с состраданием, как на свою жертву, на которой ему предстояло выместить жестокую скуку. Тихо, почти неслышно смеясь, парень протянул руку и медленно, даже с какой-то нежностью, погладил обветшавший пиджачок цыгана.

— Ну и пиджак же у тебя, цыган, черт побери. И где ты его украл? А ну, скажи…

— Иди отсюда! — в бешенстве закричал цыган, отстраняясь от парня со страхом, внутренне весь напрягшись, ожидая удара. За спиной его раздался смех.

Кое-кто из рабочих, отдыхавших на нарах, повернувшись набок, с любопытством наблюдал за этой сценой, громко комментируя ее или притворно журя парня, но тот, наглый, уверенный в своей силе и чувствующий себя хозяином положения, даже не оборачивался в их сторону. Долговязый, сосед Купши, тихо слез с нар и, уперев руки в бока, с интересом смотрел на происходящее. Он переводил взгляд с цыгана на парня, с парня на цыгана. Парень ребром ладони стукнул цыгана по затылку. И в этот момент долговязый с такой силой ударил парня ногой в зад, что тот перегнулся пополам. Тут же выпрямившись, он бросил на долговязого яростный и вместе с тем оторопелый взгляд, а итальянец, равнодушно посмотрев на него, повернулся и, захохотав, пошел к своим нарам.

— Какого черта, дядя Тити, — начал вопить разъяренный парень, — какого черта ты меня ударил? Чего ты лезешь?

Он сделал несколько шагов вслед за долговязым, не зная, ударить ли его или ограничиться только бранью, потому что итальянец имел славу большого драчуна. Долговязый остановился возле нар, посмотрел на парня и весьма доброжелательно, в качестве дружеского совета проговорил:

— Иди отсюда! Оставь цыгана в покое, ты не умеешь, чего он умеет!

Закинув ногу на нары, он с необыкновенной легкостью поднял свое тело наверх и оказался на постели.

Растерявшийся парень все еще стоял посреди спальни. Долговязый посмотрел на него и, видимо, вспомнив только что происшедшее, разразился громким хохотом.

— Не видал ты, Миту, — обратился он сквозь смех к своему приятелю, которого угощал чужой сигаретой, так и не двинувшемуся с постели, — как я ему дал под зад, ты бы сказал, что это фокстрот. Какой там фокстрот — «халарипу»! Черт бы ее побрал, «халарипу» эту!

— Приходи завтра ко мне часов в девять! — сказал Килиан Купше, спрыгивая с нар.

Махнув рукой, он попрощался с итальянцем и вышел из барака.

В девять часов Купша появился перед домом, где находился кабинет Килиана, втайне надеясь, что тот передумает и его снова примут на работу. В половине седьмого он, как обычно, подошел к столовой, где всегда собирались «наружные» рабочие, но Войкулеску его даже и не заметил. И вот уже полчаса, как он ждал Килиана. Наконец тот появился. Вместе с ним, были еще двое: один, по всей вероятности, мастер, уже пожилой, сухой и высокий, в синем халате, другой — молодой рабочий, которому не было и двадцати, блондин с красивым, привлекательным лицом, но такой тощий, словно больной туберкулезом.

— Ты все здесь стоишь? — спросил Килиан, едва посмотрев на Купшу. Выражение лица его было равнодушным и чуть рассеянным. — Почему ко мне не поднялся? Ну, пошли!

Килиан зашагал вперед, слушая на ходу мастера, Купша двинулся вслед за ними. Какое-то чувство безнадежности и возмущения Килианом охватило его. Однако он не решался повернуть назад и послать все к чертям. Гораздо сильнее, чем надежда, что Килиан раздумает и разрешит ему вновь приступить к работе, надежды, которая теперь лишь едва-едва теплилась в нем, Купшу удерживала и поражала манера поведения Килиана. Во-первых, Купша чувствовал, что Килиан ведет себя с ним, с Купшей, точно так же, как с любым другим человеком на заводе. И с самого первого момента, когда Купша заметил и осознал, что Килиан будет себя так вести с кем угодно, кем бы человек ни был, откуда бы он ни появился, именно эта «ровность» и пугала Купшу, ибо она означала или невиданное равнодушие и безразличие, или необычайную силу. Во-вторых, в отличие от всех больших и маленьких начальников, которых довелось встречать Купше, а под начальниками Купша, естественно, подразумевал тех, кто имел ту или иную власть над людьми, так вот в отличие от всех них Килиан не пытался каким-нибудь образом встать на равную ногу со своими подчиненными. Другие, как заметил, вернее, почувствовал Купша, в силу того, что они поставлены чуточку выше над остальными, все время стараются быть фамильярными с окружающими: смеются над каждым пустяком, обращаются ко всем на «ты», трясут руки, хлопают по плечам, внимательно выслушивают всякие глупости, пустяки и ложь, прекрасно сознавая, что все это глупости, пустяки и ложь, но все равно терпеливо слушают, вызывая к себе этим в большинстве случаев только неуважение. Особенно наглядно это самоуничижение выступало тогда, когда нужно было соблюсти справедливость. Все эти начальники то под влиянием гнева, то просто из-за невнимания совершали те или иные мелкие несправедливости, на которые можно было бы вообще не обращать внимания. Но, как это ни странно, подобные несправедливости больше всего затрагивали самих начальников, и для того, чтобы загладить их, они начинали еще больше заискивать или в беспричинном гневе усугубляли свои ошибки. Килиан же вел себя совершенно иначе, он был одинаков со всеми. Он не старался завоевать доверие людей, наоборот, очень часто, казалось, пренебрегал доверием и вниманием, которые оказывали ему. Килиан ни на мгновение не унижался, а вел себя естественно, настолько естественно, словно он был всегда наедине с самим собой. Купша никак не мог понять подобного поведения и потому настолько удивлялся, что не верил в его естественность. Когда он видел, что Килиан идет по громадному заводу так же, как он, наверное, ходит по своей комнате мимо постели, это приводило его в страшное замешательство.

Килиан шел в окружении рабочих, сзади следовал Купша. Вся группа миновала кузнечный цех и, свернув направо, вошла в мастерскую, которая носила название аппаратной. Здесь вдоль стены стояли станки. Килиан направился к последнему станку, около которого сгрудились рабочие, инженеры, видимо, поджидавшие Килиана. Худенький парнишка с красивым лицом, который сопровождал Килиана, подошел к станку, закрепил болванку и начал работать. Остальные наблюдали за ним. Время от времени паренек оборачивался и что-то говорил. Но Купша заметил, что среди собравшихся были двое, которые держали в руках хронометры, все время поглядывали на них и делали пометки на листах бумаги. Паренек обработал две детали, казавшиеся довольно простыми — нечто вроде широких трехступенчатых шайб. Потом сдвинул универсальный суппорт и закрепил какое-то приспособление. Все сразу же склонились над ним, принялись ощупывать, обмениваясь мнениями. Иногда раздавался смех, но по какому поводу, Купша так и не понял. Паренек зажал в новое приспособление следующую болванку и включил станок. Все остальные, как и прежде, следили за работой, переговариваясь между собой, посмеиваясь, покачивая головами, в шутку подталкивая друг друга. Купша стоял неподалеку, смотрел и слушал, но не понимал, чего они там смеются, чего толкаются, из-за чего спорят, и, самое главное, зачем следят за парнем с таким приятным лицом. Но вскоре Купша перестал обращать внимание на все это и встал боком к станку, выражая этим свое равнодушие и даже пренебрежение, как к любой работе, смысла которой он толком не понимал. Вдруг раздались крики и поднялся такой шум, что Купша вздрогнул. По соседству работали две бригады наладчиков, и Купша увидел, как все они бросились к станку паренька. Он внимательно вглядывался в эту возбужденную, что-то шумно обсуждавшую группу людей и пытался отыскать в ней Килиана. Но Килиана он не нашел и стал следить за белокурым парнем с голубыми добрыми глазами. Вместо парня к станку встал высокий худой мастер и в свою очередь обработал одну деталь. Паренек же куда-то исчез. Купша долго искал его глазами и наконец увидел несколько в стороне. Тот стоял и разговаривал со смуглой девушкой. Девушка все время смеялась, показывая свои неровные зубы, и держала на руках черного котенка. Белокурый паренек как-то с опаской протянул руку, взял у девушки котенка и, не зная, что с ним делать, неловко поднял его вверх. Какой-то плотный мужчина с благородным лицом и седыми волосами, следивший за работой мастера, выбрался из толпы и подошел к пареньку. Он что-то сказал ему, и парень, повернувшись, стал что-то вежливо объяснять. Кто-то слегка хлопнул Купшу по спине. Тот обернулся и увидел Килиана.

— Ну как, будешь здесь работать? — спросил Килиан, закуривая сигарету. — Тебе нравится, как идут дела?

Купша толком не понял, о чем хотел сказать Килиан, но, чтобы ответить, пробормотал:

— Нравится, нравится!

Купша не очень-то вникал в то, что происходило у него на глазах, погруженный в свои заботы, но именно из-за того, что все это было ему безразлично, он старался казаться заинтересованным и даже восторженным.

— Нравится, а как же! — бубнил он. — Сразу видать, что у людей здесь… ну прямо-таки…

Купша споткнулся и стал ждать, не скажет ли чего Килиан, не придет ли ему на помощь.

Килиан, спокойно покуривая и чуть-чуть иронически улыбаясь, выслушал его и спросил:

— Ну, хочешь еще пойти со мной? Я думаю показать тебе, где ты сможешь работать…

— Чего мне еще показывать? — рассердился Купша. — Уж вы мне столько показали, что на три жизни хватит… уж лучше бы…

— На три жизни? — прервал его Килиан, догадываясь, куда клонит Купша. — Нет, нет, ты еще и сотой доли не видал из того, что должен увидеть. Ты должен все посмотреть и выбрать!

— Выбрать? — переспросил Купша. — Что выбрать?

— Ты должен решить, где ты будешь работать. Что тебе больше подходит, то и выбирай.

— Чего выбирать? — пробормотал Купша. Он немного расстроился, потому что ничего не понимал. — Дайте мне работу, и я вам буду работать, где хотите!

— Это я должен дать тебе работу? — чуть насмешливо улыбнулся Килиан. — Работу я тебе дать не могу, могу только показать, а ты выбирай. Это во-первых. Во-вторых, почему ты говоришь, что будешь работать для меня? Я не могу тебе дать работу и не могу тебя заставить работать на меня. Вот здесь завод, а здесь ты! — Килиан сделал жест руками, как бы указывая, что вот они, две точки, стоящие одна против другой. — Вот здесь завод, а здесь ты, — повторил он снова. — А все, что кроме этого, все второстепенно. Вот это второстепенное я и есть!

Купша поднял напряженно прищуренные глаза, желая понять по выражению лица Килиана, что он хотел сказать, потому что смысл этих фраз совершенно не дошел до него. Килиан в свою очередь посмотрел на Купшу из-под полуопущенных век, и, хотя казался суровым и серьезным, в глазах его поблескивали насмешливые искорки.

— Ну, чего не отвечаешь? — спросил Килиан, хотя вовсе не ожидал от него какого-нибудь ответа. Более того, Килиан знал: что бы он ни сказал Купше, тот все равно ничего не поймет, потому что не знает, как это понимать. Но именно ощущение, что все слова и фразы бессильны, сколь бы ни была очевидна содержащаяся в них истина, и заставляло Килиана продолжать говорить. Это было похоже на то, как если бы Купша был от рождения слепым, а Килиан, увидев на себе чудесную цветную арку радуги, возникшую после дождя, спросил бы его: «Гляди, Купша, видишь радугу?» И несмотря на то, что он прекрасно сознавал бы, что слепой не может видеть радуги, он, Килиан, рассердился бы на слепого, что тот восклицает, задыхаясь от восторга: «Вижу! Как не видать!» И более того: выведенный из терпения тем, что слепой не видит того, чего видеть не может, Килиан принялся бы описывать цвета радуги, их переливы и, увлекшись, углубился бы в научные детали спектроскопии.

Килиан прекрасно сознавал, что он должен не излагать Купше истины, не рассказывать ему о действительности, а заставить пережить ее. Но на это нужно затратить массу труда, проявить невероятное терпение и понимание. И вот эта-то огромная задача, которая в лице Купши встала перед Килианом и всю сложность которой он отлично понимал, и бесила его, заставляла его изрекать истины, сознавая вместе с тем, что он делает ошибку, но идти все дальше и дальше, временно отступая от того, что он должен делать, ощущая себя слабым и усталым, ругая себя за ненужную поспешность и неразумность.

— Я тебя проведу по всему заводу и покажу все, — сказал в конце концов Килиан, злясь на самого себя за то, что он так по-дурацки, без всякого толку пытался все объяснить Купше на словах. — Я тебя проведу и все покажу, потому что пятнадцать лет назад, когда я впервые попал сюда и был таким же дурнем, как ты, а может, и того больше, для меня этого никто не сделал! Понимаешь? — Голос Килиана яростно зазвенел. — Я тебя поведу повсюду. Я тебя отстранил от работы, на которой ты получал гроши, потому что этого в свое время никто не сделал со мной! Я тебя даже не знаю, не знаю, откуда ты, не знаю, кто ты такой, но таким же, как и ты, я пришел сюда пятнадцать лет назад…

Ты хочешь делать самую неквалифицированную работу и просишь меня не мешать, а я, хоть ты и просишь об этом, буду мешать тебе. Я поведу тебя по всему заводу и покажу все — машины, цехи — и скажу: «Выбирай, где тебе нравится!» И ты ответишь: «Здесь!» Так оно и будет! Тогда ты осознаешь, какая огромная сила таится в тебе, и испугаешься, но я буду рядом с тобой и помогу тебе!

Килиан умолк и пристально посмотрел на Купшу, который стоял молча, испуганный не тем, что говорил Килиан, а той яростью, с какой он говорил. Впервые он видел этого человека, обычно равнодушного ко всем и ко всему, таким взволнованным и разгневанным. Это и испугало Купшу и привело почти что в ярость, потому что он не желал, чтобы кто-то издевался над ним.

— Я не дам тебе работу, — заговорил Килиан уже более спокойно, — не потому, что не хочу, а потому, что не могу! И ты не можешь работать на меня по той же причине, потому что не можешь сделать этого! Ты норовишь свернуть направо, а я заставляю тебя идти налево, потому что в свое время меня никто не заставлял идти налево. Понимаешь? — Тут Килиан резко повернулся и бросил Купше: — Пошли за мной!

Они вышли из цеха, пересекли двор и направились в механический. По дороге Килиан невольно вспомнил подобную сцену, которая произошла месяца два назад, в начале лета, когда он только что познакомился с Франчиской и они сидели поздно вечером у Рэтяну, того старичка, с которым случайно оказались за одним столиком в ресторанчике. После того как Франчиске показалось, что Рэтяну во всем понимает ее, она вдруг заметила, что этот человек, якобы такой близкий ей во всем, в действительности совершенно чужой. И это настолько испугало Франчиску, что она прямо в лицо сказала ему смешную фразу: «Я не верю, что вы существуете!» Франчиску тогда поразило то, что человек может так разительно отличаться от нее, и эта разница более неопровержима и очевидна, чем разница менаду нею и креслом или животным: пусть кресло не понимает тебя, но ты можешь в него сесть, когда тебе захочется, а животное можно приучить делать что-то полезное, пусть даже против его воли. Килиан заметил тогда, что Франчиска испытывала страх перед Рэтяну. Хотя стоял он перед ней улыбаясь и глядел на нее умными глазами, столь похожими на ее собственные, никаких нитей между ними не могло протянуться. Страх, который испытала Франчиска в тот вечер, был так велик потому, что она почувствовала глубокую, непреодолимую пропасть между ее убеждениями и окаменевшим навсегда миром Рэтяну. Килиан тогда ничего не заметил, кроме этого страха, но вот несколько минут назад ему самому довелось испытать нечто подобное перед Купшей. Но Килиан был человеком, созданным для борьбы, а Купша не был Рэтяну.

Они вошли в механический цех. Килиан направился к группе слесарей, которые изготовляли тройные клапаны для тормозов по заказу железной дороги. Здесь он остановился возле слесаря лет сорока, у которого все — волосы, лицо, глаза — было необычайно черным. Грязный от масла и чугунных опилок, он сухо поздоровался с Килианом кивком головы, не прекращая работы. Килиан, не сказав ни слова, устало оперся о кожух коробки скоростей. Слесарь, которого звали Петре Наум (на красной железной табличке, прикрепленной к станку, было написано: «Коммунист Петре Наум выполняет норму на 115 %»), молча и сосредоточенно продолжал работать, словно был один. Килиан сделал Купше знак, чтобы тот подошел поближе, и усталым голосом, удивившим Купшу, спросил:

— Ну, а здесь ты бы хотел работать? — Заметив, что Купша немного смешался и медлит с ответом, Килиан махнул рукой: — Я знаю, что ты хочешь сказать! Тебе нужно посылать деньги домой, а если ты на несколько месяцев пойдешь на курсы, то тебе не на что будет жить. Это ты хочешь сказать?

Хмурый, потемневший лицом Купша беспомощно пожал плечами. И тут вдруг Килиан раскричался на него:

— А почему ты хочешь получить специальность в тридцать лет, почему не учился в свое время, когда не было у тебя дома, жены, детей, когда тесть и теща не висели на твоей шее? Скажи мне, дорогой Купша, почему ты тогда не учился? Почему теперь, когда уже начинаешь стареть, ты таскаешь на плечах рельсы и позволяешь понукать собой этому подлецу, по фамилии Войкулеску, который завел себе засаленный блокнот и обмусоленный огрызок карандаша и командует тобой, как хочет: ты пойди, ты принеси, кричит на тебя и издевается над тобой, словно ты собака? Вот скажи мне, Купша, — Килиан, сдерживая гнев, хлопнул тяжелой огромной ладонью по кожуху станка, — скажи мне, почему ты до сих пор не приобрел специальность? Попробуй ответить, а то все пожимаешь плечами или бормочешь неведомо что. Ну, говори, не гляди на меня круглыми глазами, словно вол!

Купша открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но, услышав последнюю фразу, весь вспыхнул и так яростно взмахнул рукой, словно хотел наброситься на Килиана, однако тут же сдержался и повернулся к нему спиной, чтобы уйти. Но Килиан с неожиданным для него проворством подскочил и так крепко схватил его за рукав, что Купша застыл на месте. Не говоря ни слова, они хмуро смотрели друг на друга. Их побледневшие лица были похожи на каменные маски. Купша не выдержал первый и опустил глаза. Разминая пальцами стружку, он глухо заговорил:

— Время сейчас такое… Тяжело живется. Вы ведь не поймете, если я скажу…

— Значит, опять намазываешь на меня горчицу, — прервал его Килиан, оборачиваясь к Петре, который, прищурив правый глаз, поглядывал на Купшу, освобождая от зажимов уже готовую деталь. — Значит, снова хочешь меня разозлить? Если уж тебе так хочется с кем-нибудь подраться, то вот возьми эту трубу и стукни по голове Войкулеску, это он записывает тебе часы, он может и сослать тебя на каторгу, стоит только мне или другому хозяину завода сказать хоть слово! Ну, бери трубу и иди бей его по голове! — Килиан поднял с полу кусок толстой трубы, с помощью которого Петре зажимал детали, и протянул его Купше. Тот так удивленно посмотрел на трубу, так был поражен предложением Килиана, что и Килиан и Петре громко расхохотались.

— Бери, бери! — бархатным басом ласково проговорил Петре. — Бери, заодно посмотришь, как она сделана!

— Как дела у твоего малыша? — без всякого перехода обратился Килиан к Петре. — Поправился уже?

— Вроде поправился, два дня походил, но Викторица дала ему чего-то поесть, чего не нужно было, и у него опять поднялась температура. Я его опять уложил и дал только картошки да брынзы. Вот пойду с работы, зайду за доктором. Тот, которого ты привел, мне что-то не нравится!

— Не нравится? — засмеялся Килиан. — А почему он должен тебе нравиться? А если я тебе приведу двадцатилетнюю врачиху, тогда понравится?

— Не нравится он потому, — как бы не расслышав вопроса, продолжал Петре, внимательно следя за вращающейся болванкой, с которой дрожащий от напряжения резец снимал длинную, как проволока, стружку, — что смотрит в горло мальчишке издалека, словно на муху, которая в щи попала, или как Мирон смотрел в уборную, когда уронил туда часы.

Приятели рассмеялись, вспомнив, по-видимому, какое-то знакомое им происшествие.

— Ты забрал бутыль от Цугули? — спросил Килиан, достав из кармана ключи и побрякивая ими.

— Нет, — ответил тот, склоняясь над деталью, — возьму, когда он ее наполнит. Я ведь ему полную отнес.

— А он говорит, — снова засмеялся Килиан, — что он тебе уже дважды наполнял ее.

— Да разве это вино? — возмутился Петре, не меняя хмурого выражения лица.

— Зачем ты его пил, раз оно тебе не нравилось?

— Пил, потому что он поставил его мне, чтобы пить!

— А у Кирьяческу ты уже был? — немного помолчав, снова спросил Килиан.

Петре ничего не ответил, продолжая работать.

— Разве я не говорил тебе, чтобы сегодня утром ты сходил к нему; ведь он уже третий раз тебя ожидает… Сегодня утром у него специально по этому делу был Паладе со сменным инженером, образина ты этакая! — недовольно пробурчал Килиан.

— Я пойду в четыре часа, — тихо ответил Петре и, подняв глаза, улыбнулся так тепло и простодушно, что Килиан не удержался и улыбнулся в ответ. Потом, словно эта улыбка вывела его из себя, он пнул трубу, лежавшую на полу, повернулся и молча зашагал прочь.

Петре остановил станок, выпрямился, достал из шкафчика с инструментом тряпку и принялся тщательно вытирать руки, глядя вслед Килиану все с той же ласковой теплой улыбкой. Вынув из ящика резец, он несколько секунд внимательно и задумчиво разглядывал его, потом направился к дверям, где стояло точило. Он наточил резец на тонком сером камне, заправил его в станок, а вокруг его рта все еще играла ласковая снисходительная улыбка, словно кружочек света, отразившийся на зыбкой водной поверхности и незаметно принявший овальную форму.

Спустя полчаса Килиан и Купша ходили уже по другому цеху. Килиан неторопливо шагал между станками, задумчиво обходил какие-то огромные части машин. Его сопровождал председатель профкома, мужчина лет пятидесяти, с крючковатым носом, по фамилии Джамбашу. Купша тоже попытался напустить на себя равнодушие, но никак не мог удержаться, чтобы не раскрывать рта при виде громадных машин и станков, около которых лежали колоссальные детали: огромные фланцы, зубчатые колеса диаметром в несколько метров, толстенные рельсы. Килиан и Джамбашу остановились возле рыжего слесаря, который на горизонтальном станке обрабатывал коленчатый вал. Все трое начали разговор о приближающихся перевыборах профкома (слесарь был секретарем профгруппы), потом заговорили об учебе. Джамбашу стал рассказывать о каком-то Мюллере, электромонтере из обслуживающей бригады, молодом парне лет девятнадцати, который несколько раз убегал с занятий в вечерней школе, чтобы вернуться в мастерскую.

— Мюллер в бригаде обслуживания отвечает за автоматы, — рассказывал Джамбашу. Слесарь между тем выключил станок, а Килиан носком ботинка пытался поставить и уравновесить железный брус, изогнутый в дугу, который валялся у него под ногами. — Этот Мюллер, видишь, какое дело, регулирует автоматические реле у мотора, который теперь пошел на испытания…

— Знаешь что, — прервал его Килиан, не сводя глаз с бруска, — сегодня Кирьяческу подписал списки на премирование этих автоматчиков. Там два списка: по одному премии за счет экономии в результате внедрения проекта, а по другому, так как денег не хватило, из директорского фонда. Ты пойди в бухгалтерию и посмотри списки, как бы чего там не напутали. Во всяком случае премии из директорского фонда будут выплачивать раньше…

— Я пойду, — сказал Джамбашу. — Только погоди, вот в чем дело: этот Мюллер, небольшой такой парнишка, рыхловатый немного, у него на виске и на ухе красное пятно, да вы его должны знать, товарищ Килиан…

Килиан пожал плечами и, глядя на носок ботинка, спросил:

— Ну и что с ним?

— Так вот, — снова заговорил Джамбашу, оживленно и бесполезно размахивая руками, — парень этот работал на стенде, где испытывался дизель, а после обеда, это было три дня подряд, ему в три часа нужно было идти в школу. А на этом стенде регулировки сам черт ногу сломит: тысяча всяких проводов, это мне сам парень объяснял, и нужно несколько часов, чтобы разобраться, как они там соединяются и подключаются. Он начал возиться с половины восьмого и только к десяти часам, сто раз перепробовав все контакты, разобрался что к чему и смог уже по-настоящему приступить к работе. А раз дизель обязательно нужно было позавчера поставить на испытание, то парень все три дня работал до поздней ночи, а со вторника на среду и вовсе не уходил с завода. А про школу, понятно, даже и не вспоминал. Он мне объяснил (знаете, какая это интересная штука!), что всю эту электрическую схему со всеми контактами и соединениями держит он в голове, а стоит ему отойти от нее на час, на два, как она выветривается. Так вот, чтобы эта схема не выветривалась у него из головы, он только добежит до столовой, пообедает и снова за работу. После этого, да еще после целой ночи, когда все они просидели около мотора, станок смогли позавчера поставить на испытание. А те, из школы, засчитали ему прогул без уважительной причины, а раз он прогулял три дня, то его вызвали на проработку в организацию УТМ за плохую дисциплину. Вчера вечером было у них это собрание, я там не был, но товарищ Думитру, который случайно подошел к самому концу, рассказывал мне, что Мюллера этого критиковали и Мюллер должен был встать, выступить с самокритикой и взять обязательство исправить свое поведение… Ну, что вы скажете?

Токарь, который запустил было станок, резко выключил его, брови его поползли вверх, и он, взглянув на Килиана, разразился громовым хохотом, так что Килиан инстинктивно прикрыл уши.

— Взял обязательство? Вот те на, взял обязательство! — Огромное тело токаря содрогалось от хохота, который, словно пушечные выстрелы, перекрыл все шумы в цехе.

— Пойди в бухгалтерию, — спокойно проговорил Килиан, все время играя железным бруском, — и проследи, чтобы там не напутали с деньгами: прихватит их кто-нибудь из министерства — и поминай как звали! Знаешь ведь…

Купша некоторое время прислушивался к их разговору, потом, не видя в нем ничего особенного, отошел к одному из трех карусельных станков и с любопытством стал следить за тем, как медленно вращается огромный, блестящий фланец. Он внимательно всматривался в машину и наконец нашел резец, отдиравший от металла толстую мягкую стружку. Потом Купша стал наблюдать за рабочим, в одиночку управлявшим огромной машиной. Он сидел около универсального станка, вращающегося наподобие колоссальной алюминиевой миски, и что-то жевал, доставая еду из большой коричневой сумки. Хмуро посматривая по сторонам, рабочий заметил Купшу, как тот пытливо рассматривает и станок и его самого. Слегка улыбнувшись, рабочий спросил:

— Тебе бы подошла такая работенка?

— Как сказать, — поспешил ответить Купша, чтобы скрыть свое замешательство, переминаясь с ноги на ногу. — Здесь ведь много чего знать надо, а мне откуда это знать…

— Чего знать? — спросил рабочий, ладно скроенный, длинноногий брюнет, не переставая жевать. — Чего знать? Ты женат?

— Женат, а как же…

— Дети есть?

— Есть, — смущенно улыбнулся Купша, сам того не замечая, что прикрывает рот ладонью, как это делают деревенские женщины.

— Деньги есть?

— Не очень-то…

— Ну вот, — рабочий дернул плечом, забавляясь этой игрой, — этого тебе вполне достаточно… Куришь? — спросил он, заканчивая обед и отставляя сумку в сторону. Он закурил и протянул Купше сигарету.

— Вот тебе и вся наука! — заключил рабочий и потянул за рукоятку, чтобы остановить станок. — Ты что, его боишься? — спросил он, показывая на карусельный станок.

— А чего мне бояться? — отозвался Купша с такой детской задиристостью, что токарь рассмеялся. Одновременно за спиной у Купши тоже раздался смех.

Это смеялась высокая, худенькая девушка в синем халатике. Она стояла на ступеньках железной лесенки, которая вела наверх, в диспетчерскую, и слышала почти весь разговор. Купша непроизвольно сделал несколько шагов и от карусельного станка и от девушки-диспетчера, которая продолжала смеяться. Он побрел к тому месту, где стоял раньше, нашел длинный станок, увидел и медленно вращающийся коленчатый вал и обоих рабочих, профорга и слесаря, с которыми разговаривал Килиан, но сам Килиан исчез. Купша бросился искать его по цеху, но, нигде не найдя, вернулся на старое место. Тут-то он и увидел Килиана, который стоял немного в стороне в какой-то странно напряженной позе.

А произошло вот что: Килиан спокойно разговаривал с рабочими, как вдруг поднял голову и заметил нечто странное. В нескольких метрах от станка, где все они находились, остановился подъемный кран, переносивший вдоль цеха различные тяжести. На его тросах висело огромное зубчатое колесо. Маленький рыжий крановщик вылез из кабины и стал осторожно спускаться по железной лесенке. Не достигнув земли, он вдруг оцепенел, повернув голову в сторону. Его взгляд, застывший не то от страха, не то от изумления, уперся в одну точку. Забеспокоившийся Килиан, не спуская глаз со скрючившейся фигуры крановщика, повисшего на лестнице, направился к крану. Заинтригованный поведением крановщика, он шел, ничего не видя, кроме него, и несколько раз чуть не упал, спотыкаясь о какое-то железо, валявшееся под ногами. Все это длилось секунды: сделав несколько неуверенных шагов (Килиан не глядел себе под ноги), он оказался около огромного зубчатого колеса, которое висело, чуть накренившись. Килиан бросил взгляд в ту сторону, куда словно завороженный смотрел крановщик. В восьми-девяти метрах от крана около стены высился один из двух громадных строгальных станков, которые были в цехе. Станок был выключен. Килиан увидел застывший станок, глянул на крановщика, хотел что-то крикнуть, но слова застряли у него в горле, словно все происходило во сне. Килиан вдруг испытал необыкновенное ощущение: время понеслось с невероятной скоростью, а он, захлебнувшийся криком, который не мог вырваться из его горла, напряженно смотрел вверх. Он был похож на человека, пытающегося во сне избавиться от кошмара, который душит его. Вновь посмотрев в ту сторону, куда был направлен взгляд растерявшегося, скрючившегося крановщика, прильнувшего к лестнице, Килиан заметил, что многотонный суппорт строгального станка медленно опускается вниз, и это движение столь незаметно, что глазу больно за ним следить.

«Кто-то там, под суппортом! — молнией промелькнуло в голове Килиана. — А этот подлец, крановщик, растерялся».

С огромным трудом, словно идти ему пришлось в сжатой до невероятной плотности атмосфере, Килиан сделал шаг вперед и ударил крановщика кулаком по бедру.

— К суппорту, подлец! — крикнул он и еще раз ударил по напряженной, словно одеревеневшей ноге с такой силой, будто хотел сбросить крановщика с лестницы.

Крановщик очнулся, удивленно взглянул на Килиана и, взбежав по лесенке, быстро опустил на землю зубчатое колесо. На крик Килиана сразу же бросились несколько человек, но колесо пришлось снова поднимать вверх, потому что один из тросов зацепился за балку.

Прошло еще полминуты, и подъемный кран, подняв вверх двух рабочих, привязанных цепями, уже двигался к строгальному станку. Со всех сторон сбегались рабочие. Оглушительный, словно сирена, скрежет подъемного крана еще потрясал воздух, когда через все двери, ведущие в цех, будто по команде, ворвались мужчины и женщины. Несколько рабочих, которыми командовал высокий энергичный мастер, старались остановить суппорт. Килиан стоял рядом с ним, опустив голову, словно одобряя сдержанность и хладнокровие мастера.

«Мне нравится этот Иордэкеску, — невольно думал Килиан о мастере. — Настоящий начальник. Исключительно добрый, мягкий, совсем не видная внешность, и вдруг этот сухой, точный, повелительный голос! Рядом с ним я чувствую себя спокойно. И как это я не замечал его до сих пор!»

Килиан, обернувшись, подозвал одного из рабочих, окруживших строгальный станок, и приказал ему:

— Беги на медпункт и все приготовь. Пришли оттуда носилки! Скорее!

Рабочий побежал к выходу. Килиан, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Пусть кто-нибудь вызовет по телефону врача и сестру! А то, пока этот добежит…

Три или четыре человека бросились одновременно выполнять распоряжение. Иордэкеску, который не слышал распоряжений Килиана, повернулся и торопливо бросил:

— Джикэ, вызови скорую помощь!

«Я уже послал!» — подумал Килиан, но не сказал ничего, так как человек уже убежал.

— Кто это такой? — спросил Килиан.

— Петреску. Из вспомогательной бригады. Парнишка, ему лет двадцать. Я-то его мало знаю, но… — И рабочий стал искать кого-то глазами.

— Не нужно! Не нужно сейчас! — проговорил Килиан, не поднимая головы. За ту долю секунды, которая прошла с того мгновения, когда раздался пронзительный скрежет подъемного крана, торопившегося к станку, все обычные для цеха шумы резко оборвались. Среди остановившихся станков все росло и росло плотное живое кольцо людей. Звонкие, испуганные, глухие, невнятные, противоречивые выкрики, пронзительные женские вопли, бесполезные советы, раздраженные указания — все это, словно удушающий плотный пар, поднималось над человеческим кольцом. Наконец суппорт был поднят. Крановщик вел себя безупречно, хотя Килиан время от времени с явной неприязнью поглядывал на его будку.

На платформе станка лежал, распластавшись, молодой рабочий, одетый в комбинезон. Поза у него была самая естественная. Голова чуть склонилась влево, рядом с ней валялся берет, еще сохранивший форму головы, словно его поддували воздухом изнутри. На стальной платформе виднелось небольшое пятно крови. Рабочего быстро и осторожно подняли. В этот момент все замолчали. Килиан сам испытал какой-то мгновенный шок, полное отсутствие всяких ощущений, кроме одного — безысходного одиночества.

«Это не что иное как страх!» — подумал он и быстро взглянул на Иордэкеску, но не заметил ничего особенного. Звонким, отрывистым голосом тот по-прежнему уверенно давал распоряжения. «Фронтовая хватка! — определил про себя Килиан и несколько раз повторил: — Фронтовая, фронтовая!.. А он член партии?» — тут же спросил он себя.

Пока парня укладывали на носилки, никто не проронил ни слова, словно смерть заледенила всех. Килиан выбрался из толпы, окружившей станок.

— Полез дурак под суппорт, а закрепить его забыл! — мимоходом услышал Килиан торопливый шепот где-то рядом с собой. Высокая худая женщина с седыми волосами, хотя и довольно молодая, беззвучно рыдала, заслонив лицо широкой ладонью. Килиан, сам не зная почему, был неприятно поражен этим молчаливым плачем и вдруг совершенно неожиданно вспомнил о Купше.

«Купша! — с какой-то тревогой подумал он, оглядываясь вокруг. — Где же Купша?»

Он сделал несколько шагов влево, еще раз поглядел кругом и стал торопливо проталкиваться среди людей, как вдруг споткнулся. Падая, он ухватился за кого-то и чуть не свалил человека. Удержавшись на ногах, он огляделся, и ему бросились в глаза несколько искаженных и перекошенных лиц (он даже не разобрал сразу, мужские они или женские), которые смотрели на него со злобой и ненавистью. Килиан вздрогнул и стал пробираться дальше. «Такого я еще не видел! — быстро пронеслось у него в голове. — Неужели и я так выгляжу?» Он хотел было обернуться и еще раз посмотреть на искаженные лица, перекошенные ненавистью и обращенные в его сторону, но сдержался. Прокладывая себе дорогу среди неподвижных, словно окаменевших людей, он все время глядел по сторонам и механически повторял про себя: «Купша, где же, черт подери, Купша?»

Ни одну мысль он не мог додумать до конца, ни одно суждение не облекалось в четкую форму. Из великого множества знакомых людей в его памяти, как это ни странно, всплыл один только облик чернорабочего, широкоплечего и неловкого от робости, с худым мрачным лицом.

Толпа подалась в сторону, толкая Килиана, и он, не обращая внимания на то, что происходило у него за спиной, пропустил носилки с пострадавшим, который был в агонии. Люди снова заговорили шепотом, перебрасываясь торопливыми, короткими фразами. Удаляясь от места происшествия, Килиан все продолжал искать Купшу.

ГЛАВА IV

— Про Пенеску я больше не буду тебе рассказывать, — заявила Франчиска, продолжая свое повествование.

Это было на третий день после того, как Франчиска побывала у Килиана, где и начала эту исповедь, которую она считала совершенно необходимой. Они пересекали улицу неподалеку от Триумфальной арки. Почти целый день шел теплый сентябрьский дождь, и теперь вымытый асфальт поблескивал, рассеивая тени от этой пары, которая при неверном свете фонарей бесцельно блуждала по переулкам, переплетавшимся между шоссе Киселева и улицей Доробанцев. Килиан казался еще более молчаливым и мрачным, чем обычно. Накануне произошел несчастный случай в механическом цехе, и хотя он больше не думал об этом, но все еще ощущал тяжелую, свинцовую атмосферу тех часов. Он был почти доволен, слушая запутанную семейную историю со всеми ее подробностями, повторениями, каким-то искусственным выделением тех или иных событий, по сути дела одинаково важных или неважных, с бесконечной, порою весьма утомительной вереницей восклицаний и неискреннего негодования, без которых нельзя обойтись, когда пытаешься вновь пережить минувшее. И это бесцельное блуждание, неторопливая прогулка по блестящему асфальту была очень кстати Килиану, который старался освободиться от ощущения воображаемой вины.

— После всего, что произошло, — продолжала Франчиска, — Пенеску жил у нас еще некоторое время, насколько я помню, до осени. Во всяком случае та короткая, но яркая сцена, свидетельницей которой я стала, спрятавшись в беседке, была такой впечатляющей, что вытеснила из моей памяти все, что было связано с этим вельможей и его последующим пребыванием в нашем доме. Да, этот мужчина, в которого я была влюблена, несмотря на свои двенадцать лет, предстал передо мной в совершенно неожиданном свете. Его явный цинизм, который он, вместо того чтобы скрывать, все время выпячивал с каким-то непонятным самодовольством, словно в этом заключалась его сила или достоинства, его неожиданные рыдания в траве у ног строгой умной женщины, какой была моя мать, потом ее бегство от этого страшного человека, ее твердые ровные шаги, которые вели к катастрофе… Теперь, когда я произношу эти слова, несмотря на то, что с тех пор прошло более десяти лет, я все еще слышу, как скрипит песок у нее под ногами, как с неприятным резким шумом ее туфли отбрасывают мелкие камешки на дороге. Тогда я была шокирована внешней стороной этой сцены, ее грубостью, какой-то непристойностью, теперь же я отдаю себе отчет, что тогда уже обозначился подлинный переворот в сознании моей матери, а потом и в жизни всей семьи. Бывают такие события, которые не исчезают со временем, а, наоборот, приобретают все большее значение, они растут, пухнут, и их уже невозможно обойти, словно гору. Тогда-то начинаешь понимать, что подобный факт, который некогда казался ни мельче, ни крупнее, чем все другие, и был подлинным переворотом, одним из тех великих событий, которые не столь часто случаются в жизни человека или семьи. Я уже говорила, что совсем не помню, как себя вел Пенеску после этого дня. Сцена, происшедшая на моих глазах, хотя и не была понята мною до конца, однако на некоторое время вытеснила из памяти даже исключительную в своем роде фигуру Пенеску. Он уехал, и больше я о нем никогда не слышала. Возможно, что он живет даже здесь, в Бухаресте, а может быть, сбежал за границу, как это сделали многие подобные ему люди, или умер. Но его появление у нас, которое можно уподобить прологу, закончилось, и теперь начинается настоящая пьеса.

Если ты помнишь, я рассказала тебе о гнусном учителе Войне, который покровительствовал мне, о моей подруге, казавшейся мне такой искренней, и, наконец, о Пенеску. Все это ознаменовало для меня первые проблески здравого смысла в лживом абсурдном мире, в котором я жила, первые глубокие трещины в нереальном, придуманном мною мире, в котором, как я полагала, должны были господствовать истина и справедливость. Однако после отъезда Пенеску фальшь предстала предо мною не в виде изолированных, кажущихся на первый взгляд ничтожными, разрозненных фактов, а плотно обступила меня со всех сторон. Я чувствовала себя укрывшейся за толстыми стенами одинокого домишки или бревенчатой хижины, окруженной какими-то дикими животными, или желтой и мрачной водой вздувшейся реки, которая заливает берега.

Ты, наверное, помнишь о Петрашку, о том честолюбивом священнике с высоким лбом, о его жене, тете Мэриуце, красивой, ласковой женщине, и об их мальчиках, почти моих ровесниках. Один был на год старше, другой на год младше меня. Петрашку и моя мать с первого же дня знакомства почувствовали такое взаимное влечение, что испугались его и как бы окаменели. Больше года они скрывали свои чувства и почти совсем подавили их, затратив на это, по всей вероятности, огромные усилия воли. Тетя Мэриуца, как и мой отец, заметила, конечно, это необычайное влечение, которое вовсе не было похоже на желание завязать просто любовную интрижку, но каждый объяснял его на свой манер. Тетя Мэриуца была убеждена, что эти двое не осмелятся нарушить лицемерную, но весьма строгую мораль нашего общества. Отец же был более проницательным и понимал, что огромное самообладание, которое проявили и Петрашку и моя мать, обнаруживает только видимость ложного равновесия, что достаточно будет самой малости, чтобы нарушить его, как достаточно бывает легкого колебания воздуха, чтобы низринулись колоссальные массы снега, находившиеся в весьма относительном равновесии.

Этой «малостью», этим «легким колебанием воздуха» явился, как ты сам можешь понять, Пенеску. Действительно, в течение года, предшествовавшего его появлению, давление в семейном паровом котле так возросло, что достаточно было чуть-чуть его увеличить, чтобы вся машина взлетела на воздух. Однако я часто думаю, что если бы не появился Пенеску, то все бы осталось на своих местах. Ведь существуют в жизни тысячи подобных, длящихся десятками лет, «неестественных равновесий», похожих, если хочешь, на телегу, два колеса которой повисли над пропастью, и кажется, дунь только ветерок, и она свалится в бездну. С минуты на минуту ты ждешь катастрофы, но она не наступает, и это кажется все удивительнее и удивительнее. И так проходят дни, годы, телега, повисшая над пропастью, покрывается мхом, колеса врастают в землю. Пожалуй, с телегой подобного случиться не может, но вот в жизни довольно часто появляются такие телеги на краю пропасти.

После отъезда Пенеску это равновесие нарушилось и телега свалилась в пропасть. Я не могу сказать точно, когда это случилось, может быть, все это произошло, когда Пенеску даже еще жил у нас. Я ведь тебе говорила, что та сцена, которую мне довелось наблюдать из беседки, лишила меня в какой-то степени памяти, затмила на некоторое время все. Моя мать очень быстро сблизилась с Петрашку, и они стали неразлучны.

Их связь, их «великая любовь», начиная с первого часа, протекала вовсе не так, «как было бы нужно», не так, как они ожидали. Первые часы и дни их взаимной любви совпали с «закладыванием фундамента одного предприятия», таким образом, с самого начала их связь потекла как бы по двум руслам сразу.

В прошлый раз я уже упоминала, что Петрашку попал в наш городок из другой епископии по причине скандала, который ему удалось как-то замять, говорила я и о том, что Петрашку со свойственной ему амбицией и ловкостью удалось повернуть этот скандал себе на пользу. Семья Петрашку жила в большом, но старом и обветшавшем доме, который принадлежал некогда богатому адвокату и во всем городе был известен как «дом Кохани». Он стоял на берегу реки, неподалеку от небольшой, очень красивой протестантской церкви. При доме был широкий двор, где росло несколько елей, половина которых засохла. Между елями высились поленницы дров. Во дворе стояла беседка под железной крышей, где жилец, занимавший заднюю часть дома, хранил старую мебель. Сзади дома был маленький дворик с курятником и свинарником, откуда летом доносились отвратительные запахи. Со стороны двора к дому была пристроена застекленная терраса, которая вместе с полузасохшими елями и шестигранной беседкой, увитой плющом, создавала впечатляющую картину «уходящих старых, добрых времен».

Я все это описала так подробно потому, что мне очень знакомы все эти уголки и закоулки, ведь через несколько лет наша семья переехала жить в этот «дом Кохани». Но и до того мы довольно часто бывали в нем, так как супруги Петрашку считались лучшими друзьями нашей семьи.

В городке, откуда приехал Петрашку, у него остались родители, двое мирных старичков (отец у него был учителем, уже на пенсии), проживавших в большом собственном доме. Как раз в то время, когда у нас жил Пенеску (значит, это было уже в конце войны), у Петрашку умерла мать. Отец, оставшись один, предложил сыну, то есть Петрашку, поселиться вместе. Сын и невестка согласились, и старик продал дом и, «еще раз упав на колени возле могилы своей спутницы жизни» — как сказал бы какой-нибудь уважающий себя романист, — «покинул навсегда городок, оставив там целую прожитую жизнь». Старый папочка, а он действительно был старым, ему уже было лет семьдесят пять, передал сыну около полумиллиона лей — сумму, которую он получил после продажи дома. Отказавшись от всяческой суеты и от любых, даже самых незначительных планов на будущее, он осел, чтобы отдохнуть, в этом совершенно ему не знакомом городке, где у него не было никаких друзей, но зато рядом с горячо любимым сыном, милой невесткой и внуками! Я хорошо знала старика, которого все звали «дедуся», хотя и видела его совсем недолгое время. Он был маленького роста, худой, чуть-чуть сутуловатый, с треугольным личиком, похожим на мордочку какого-то животного. Это был, так сказать, классический старичок, немножко пучеглазый, в неизменной шапочке, сшитой из лоскутков, которую он носил, чтобы не простудиться. Он целыми днями бродил со старым церковным календарем в руках, бывшим для него чем-то вроде энциклопедии, в котором содержались всякие сведения о знаках зодиака, болезнях, религиозных догмах и даже метеорологический календарь, предсказывающий погоду на сотни лет вперед. В первые месяцы после приезда дедуся то сновал по застекленной террасе, словно зверушка, со своим календарем погоды под мышкой, то целыми часами спал в плетеном кресле. Мы, дети, часто пытались с ним разговаривать, привлеченные его инфантильностью, которая воспринималась как утонченная вежливость по отношению к нам. Чаще всего мы просили его предсказать нам погоду или «вычислить» имя «апокалиптического зверя». Дедуся смотрел на нас своими маленькими глазками, похожими на воробьиные яички, предсказывал нам погоду и, когда мы начинали слишком громко смеяться над его простодушием, молча удалялся или, что случалось гораздо реже, пытался нас наказать. Обычно мы приносили ему конфеты, пирожные, сласти и он все это с жадностью поедал, какими бы неуважительными и жестокими мы ни были к нему в это время. Наши родители иногда наблюдали, как мы ведем себя с дедусей, но очень редко делали нам замечания, да и то как-то снисходительно и равнодушно.

Но вскоре судьба его переменилась к худшему. Сначала он спал в комнате вместе с младшим сыном Петрашку, но тот как-то раз на что-то пожаловался, и кровать старика вместе с немногочисленными пожитками перенесли в довольно большую комнату в конце коридора, куда были свалены разные ненужные вещи: сломанные стулья, продавленная тахта, картины, старая ванна, связки газет и заплесневевших книг, рваные зонтики, изношенная одежда, разрозненная обувь. Старик не выглядел очень несчастным, хотя и жаловался, что плохо спит из-за «шелкового шуршания мышей». Да! — воскликнула Франчиска и засмеялась. — Я очень хорошо помню, как он заговорщически смотрел нам, детям, в глаза и рассказывал, что «шелковое шуршание мышей» мешает ему спать, особенно под утро! Мы все время приставали к нему, чтобы он рассказал нам, как он спит. Старик бесконечное число раз повторял свой рассказ, и, когда он доходил до слов «шуршание мышей», мы все поднимали кверху указательный палец и, глядя друг на друга расширившимися глазами, строго произносили хором: «Особенно под утро!»

Прошло не так много времени после переселения дедуси в комнату с мышами, как его перестали кормить за одним столом со всей семьей под предлогом, что ему нужно выдерживать диету. Ему стали готовить отдельно, и ел он теперь на террасе за железным, покрашенным зеленой краской столом, который изредка летом выносили во двор. Кормили его плохо и скудно, потому что, как я помню, те сласти, которые мы приносили ему во искупление своих насмешек и ребячьих дерзостей, постепенно были заменены кусками хлеба, остатками жаркого, за которые нас часто наказывали, ибо, как говорилось нам, мы пачкаем платье и делаем плохо дедусе. Через некоторое время я действительно поверила, что своими приношениями мы вредим старику, и перестала носить ему куски. Но даже и сейчас, как это ни странно, я ощущаю угрызения совести, вспоминая его сморщенное личико с круглыми, чуть прищуренными глазками и то, как он мелкими неуверенными шажками переносит свое согбенное, все больше и больше слабеющее тело. Большую часть времени он проводил во сне, но как-то раз его невестка, необыкновенно красивая и мягкая тетя Мэриуца, решила с утра запирать его комнату на ключ под тем предлогом, что дедуся, отдыхая днем, не спит по ночам. Поскольку семья Петрашку большую часть дня проводила вне дома (утром уходили кто в епископию, кто в школу, потом все вместе отправлялись обедать к сводной сестре госпожи Петрашку, возвращаясь домой иногда даже поздно вечером), дедуся оказывался запертым снаружи на застекленной террасе, где ему оставляли кастрюлю с едой, приготовленной на целый день.

Старик прыгал взад вперед по террасе, словно большая саранча, испытывая ту же тоску, какую испытывают животные в клетке. Когда же мы, дети, спрашивали его, как он себя чувствует, то он быстро оглядывался вокруг своими выпученными глазками, вытягивал тонкую, словно струна контрабаса, шею и тихо отвечал: «Очень, очень плохо!»

Его напряженный взгляд, вытянутая шея, которая казалась необычайно длинной, низкий, глухой голос — все это невероятно забавляло нас, а также, я думаю, и взрослых, которые, вполне понятно, не говорили об этом ни его сыну, ни невестке. И действительно, как-то раз я застала врасплох своего отца (мне кажется, в тот день он выпил несколько больше обычного). Это было в субботу вечером. Мы были в гостях у Петрашку. Отец вышел из комнаты, где сидели взрослые, на террасу. Он спросил нас, детей, игравших на террасе и во дворе, о каких-то пустяках, посмотрел на наши игры, потом быстро, словно крадучись, подошел к дедусе, который сидел в темном углу и ждал, когда отопрут дверь в комнату, чтобы пойти спать. Задав ему несколько вопросов, отец вдруг нагнулся к нему и спросил:

«Как ты себя чувствуешь, дедуся?»

«Очень плохо!» — последовал ожидаемый ответ, и мой отец, довольный чем-то, посмотрел на старика почти жадными, блестящими от любопытства глазами, после чего удалился медленными шагами, стараясь держаться прямо.

Эта маленькая сценка поразила меня тем более, что отец мой был человеком мягким, в большинстве случаев мирным и очень часто, разговаривая с матерью наедине, поднимал голос в защиту старика. Я думаю, что это было каким-то минутным искушением, жестоким ребяческим любопытством.

Не прошло и года после приезда дедуси в наш город, как его отослали куда-то под Сибиу, где он вскоре и умер. Дело это весьма обычное, но я останавливаюсь на нем вот почему: те деньги, которые дедуся дал своему сыну, те полмиллиона, вырученные им от продажи дома, явились фундаментом для союза между моей матерью и Петрашку.

Я почти ничего не могу рассказать тебе о том, как начиналась любовь между Петрашку и моей матерью, я не знаю ни слов, которые они произносили, ни того, как они встречались, не знаю ни фраз, какими они обменивались при расставании, ни их взглядов, которые, видимо, были беспокойными и напряженными. Во всяком случае это было что-то необычайно сильное, что-то такое, что наэлектризовывало всех, кто приближался к этой светящейся искре, какой было начало их связи. Возможно, что это действительно была великая любовь, хотя под этим выражением обычно подразумевают что-то совершенно исключительное. Возможно, она была похожа на океан, вздымающий во время бури огромные массы воды к небу, или на «голубую ленточку весны, что вновь в весеннем воздухе трепещет», как сказал Мерике[6]. О великая любовь! Я, возможно, несправедлива, потому что не в состоянии описать их любовь, тонкий и нежный мир их чувств, горячие, быстрые и пугливые прикосновения рук, ослепляющие поцелуи, краткие, словно молния, объятия, единое биение их сердец в каком-то медленном ритме, таком полнокровном и вместе с тем таком хрупком, в томительном, сладостно болезненном, суровом и торжественном ритме, подобном течению времени. Может быть, они оба были созданы для этого чувства, словно два самых примитивных человека, невинных, будто дети, застенчивых и чистых. Не знаю!.. Не знаю!..

Я могу тебе поведать лишь о другой стороне их любви, которая предстала как проклятие, но здесь я уже могу рассказать все в подробностях. Первую сторону они скрывали, зато вторую выставляли перед всеми напоказ, в том числе и передо мной.

К полумиллиону дедуси, который доживал свои последние дни в полусознательном состоянии, словно зверушка, где-то под Сибиу, была добавлена примерно половина этой суммы, и на эти три четверти миллиона был куплен на главной улице города большой двухэтажный дом, старый, крепкий, с магазином на первом этаже. И, наверное, как вызов той морали, в которую они продолжали верить, а может быть, совершенно бессознательно, а возможно, из-за каких-то неведомых расчетов, этот дом был записан на имя двух любовников, Анны Мэнеску и Вирджила Петрашку. Действительно, та четверть миллиона, которая была приложена к дедусиным деньгам, была получена матерью от ее дяди епископа, «доброго дедушки», под видом займа из кассы епископии. Война уже кончилась, везде царили хаос и экономическая разруха, между политическими партиями шла упорная борьба, люди бежали за границу, занимались спекуляцией. Это было общественное бедствие, которое принес на своих крыльях мир. Но самым страшным было то, что через все эти напасти где-то на горизонте начал уже вырисовываться пока туманный, но ужасный и холодный призрак инфляции. Двухэтажный дом под номером восемь вскоре был продан, через некоторое время были куплены и проданы еще два дома, потом два трактора, оранжерея и сорок гектаров превосходной пахотной земли неподалеку от города. Потом, словно в неудержимой погоне за богатством, следовали один за другим дома, дома, дома. На какое-то время был приобретен даже целый склад, забитый текстильными товарами. «Фирма Мэнеску — Петрашку» вела азартную игру в счастье, она то проигрывала, то выигрывала. Ее несли прихотливые мутные волны по океану, именуемому инфляцией. Последней грандиозной сделкой была следующая: где-то на окраине города, на затерявшейся улочке, носившей помпезное название «улица генерала Драгалина», был куплен дом. Одноэтажный, не очень большой, с узкими окнами, немного покосившимися, с подгнившими стенами, он стоял на углу, окруженный широкой канавой, в которой летом застаивалась вода, покрывавшаяся зеленой и вонючей пленкой, похожей на лягушачью кожу. Длинная дощатая изгородь окружала грязный двор, в котором ничего, кроме деревянных сараев, кажется, и не было. Но самое главное, в одной из пяти его комнат помещалось нечто вроде чертова колеса: два обыкновенных мельничных жернова, которые вращались друг над другом, захватывая в свои цепкие смертельные объятия твердые, блестящие, прозрачные зерна…

Франчиска вдруг умолкла и, округлив глаза, удивленно посмотрела на Килиана, засмеявшись как-то холодно и неестественно. Некоторое время она молчала, потом вдруг неожиданно попросила у него сигарету, которую выкурила до половины, делая усилия, чтобы не кашлять и не гримасничать от отвращения. В конце концов она бросила ее.

— …Это была крестьянская мельница, самая простейшая, состоящая из двух жерновов. Она была приобретена еще в 1909 году у фирмы «Араниосси и К°» в Будапеште, о чем и свидетельствовала большая фабричная марка. Бывший владелец, немец Рихтер, продал ее из-за нерентабельности. Мельница эта помещалась в некогда жилой комнате, небольшой и низкой, где едва хватало места для жерновов, лотка и электромотора в тридцать лошадиных сил. Маленькая, примитивная мельничка казалась даже романтичной. Народ сюда заглядывал не часто: забегали женщины, живущие в этом квартале, чтобы смолоть восемь-десять килограммов зерна для поросенка; в базарные дни, по вторникам и пятницам, останавливалась какая-нибудь телега из близлежащего села и крестьянин сваливал один-два мешка кукурузы, чтобы смолоть ее и сделать болтушку для свиней. Медленно, почти осторожно вращались жернова, и деревянный капот, прикрывавший их, покрашенный в желтую краску, все время клонился то направо, то налево, словно скуфейка какого-нибудь старика, задремавшего на солнышке. Когда опустошался засыпанный ларь, звонил колокольчик, как бы радуясь, что освободился из-под тяжести зерна, придавившего его. Этот колокольчик, казалось, подражал чистым и высоким звукам длинных, похожих на цветы труб, в которые дули, напрягая щеки, ангелочки, порхавшие среди роз и рогов изобилия на стенах католической церкви.

Вот здесь-то и начали трудиться два владельца недвижимого имущества, моя мать и Петрашку, словно простые рабочие, все в муке и масле, ворочая мешки и разговаривая на равных с мелкими ремесленниками и крестьянами, составлявшими их клиентуру. Мать обычно работала с утра, а Петрашку приходил часа в три, когда возвращался из епископии. Матери довольно часто помогал и отец. Хотя он был таким же чиновником в епископии, как и Петрашку, но по утрам он забегал оттуда на несколько часов, особенно в базарные дни. Тетя Мэриуца, жена Петрашку, в течение почти двух лет не переступила даже порога мельницы, и это было единственной формой ее протеста по отношению к противозаконной связи моей матери и Петрашку.

Но, ко всеобщему удивлению, оба компаньона вовсе не желали, чтобы им кто-то помогал. Мать, пережившая необычайное превращение из сдержанной, строгой племянницы епископа в мельничиху, в белом от муки платке и грубом холщовом халате равнодушно, а весьма часто и раздраженно принимала помощь от своего мужа в наиболее напряженные дни. Мою мать, женщину энергичную и живую, выводили из себя и его медлительные, лишенные всякого энтузиазма движения, и его большое округлое лицо с маленькими бегающими глазками, подмечавшими смешную сторону вещей.

Через некоторое время отец стал все реже и реже убегать со службы в базарные дни, Петрашку же, напротив, стал все чаще появляться по утрам, пренебрегая своей духовной карьерой.

Таким образом, оба они, моя мать и Петрашку, почти в течение года работали на мельнице как простые рабочие и добывали хлеб свой насущный в буквальном смысле в поте лица своего. Вели они себя по отношению друг к другу, как муж и жена. Усилия, которые они прилагали, чтобы скрыть великую любовь, связывающую их, были равны фактически нулю. Иногда, когда у них была работа, они до позднего вечера оставались на мельнице, а потом бродили по улицам, прежде чем вернуться домой. Первый год они не сидели все время на мельнице. У них было соглашение с одним человеком, который жил позади мельницы в полуразрушенной хибарке, принадлежавшей тоже им, что рано утром и после полудня он принимает мешки с зерном от всех, кто живет по соседству, и запускает мельницу один раз к вечеру (хотя в базарные дни мельница работала беспрерывно). Так что в первый год, в этот период накопления капитала, работа шла чаще всего по вечерам. Для нас, детей, я говорю о моей сестре Анишоаре и двух мальчиках Петрашку, эти дни были самыми радостными. После уроков мы отправлялись на мельницу и проводили там все вечера. Там мы оказывались в совершенно ином мире, необычайно притягательном и таинственном.

Во втором дворе, за мельницей, стояло несколько старых, вышедших из строя тракторов, принадлежавших бывшему владельцу мельницы Рихтеру. Мы забирались на эти тяжелые большие машины, увязшие в грязи, усаживались за руль и совершали фантастические путешествия. Во время одного из таких путешествий на тракторе меня впервые поцеловал Габриэль, старший сын Петрашку.

Уже в сумерках, когда перед мельницей со всей окраины собирались такие же, как мы, подростки, мы выходили на улицу и все вместе играли и пели; в эти вечера я впервые научилась мастерить змея, которого при лунном свете мы запускали над низкими покосившимися домиками окраины.

Мы рассказывали друг другу самые различные истории, обменивались голубями, приключенческими книжками, романами, которые печатались отдельными выпусками, а когда уже совсем темнело, самый старший из нас, сапожный подмастерье Джиджи-Гибу, как мы его звали, под аккомпанемент старой гитары затягивал душещипательные романсы. Я помню до сих пор «Сквозь дым сигары», «Монах из старого скита», «Я ненавижу так мужчин» и другие.

Иногда мы засыпали на мешках, отворачиваясь от большой электрической лампы, которая качалась на черном проводе в воздухе, насыщенном мучной пылью и мягкими монотонными звуками вибрирующего лотка, колокольчика и приводного ремня, скользящего с легким свистом между двумя стальными колесами.

Мельница, улочка вокруг нее, даже небо и электрические фонари на столбах составляли как бы наше королевство, совсем особое королевство, отличное от всего, что мы знали до сих пор, и мы бегали туда каждый вечер, завороженные открывшимся нам миром. Моя мать и Петрашку, полновластные хозяева в королевстве, были так заняты своею любовью, вместе с тем трудясь в поте лица, что их власть над нами была призрачной и малоощутимой.

Я не знала и не понимала в то время перемирия, которое заключили любовники с окружающим их миром. Но они по-настоящему любили друг друга и имели мужество пренебрегать общественным мнением. Они не скрывали своей любви даже перед нами, перед детьми, а что может быть более преступным или более чистым, чем это? Действительно, когда я думаю об этой странной, почти юношеской паре, все мое прошлое кажется мне каким-то смутным, неправдоподобным, как будто я его и не переживала, и я все жду, что где-то в будущем я вновь увижу их красивые лица, немного расплывчатые от припудрившей их муки, услышу журчание их переплетающихся голосов, смогу ощутить атмосферу счастья, окружавшую их.

Тогда я не знала и не подозревала, почему молчит, почему притворяется спящим это чудовище, этот кровавый вампир, который называется судом буржуазной морали, святым общественным мнением! Позднее мне стало казаться, что этому можно найти объяснение в том, что они любили и трудились, что между их губами, сливающимися в поцелуе, была горькая завеса того пота лица, который отличал любовь первых библейских людей. Теперь же я знаю, что чудовище — суд общества, нормы которого они так откровенно попирали, вовсе не обязательно поднимается на дыбы, а может спокойно взирать на людей, которые имели смелость почувствовать себя счастливыми. Да, «чудовище» прекрасно знало, что возмездие заключено в самом этом счастье, что, когда зарождается любовь, зарождается и возмездие и оно куда более жестоко, чем все, что могут изобрести многоопытные палачи и линчеватели.

Ты, конечно, помнишь, что мельница была куплена у немца, некоего Рихтера, который продал ее как нерентабельную, и можешь меня спросить, как же могли справиться с подобным делом эти два человека, совершенно несведущие в мукомольном деле, если Рихтер, известный богач в околотке (у него были еще две мельницы неподалеку от города и значительный надел земли) и опытный делец, счел мельницу невыгодной? Любовники не только справлялись с делом, но впоследствии расширили самое предприятие, купили еще две более современные машины и в конце концов даже приняли Рихтера в качестве компаньона. Но эта старая мельница уже в первый год, когда она еще рокотала под романтический звон колокольчика, когда за кожухом, выкрашенным в желтый цвет, и засыпными ларями:, похожими на ласточкины гнезда, укрывались огромная любовь и наше фантастическое, волнующее королевство, уже в этот год она заслужила название поповской мельницы. Как же все это происходило?

Новые хозяева начали работать честно, что было заметно даже в мелочах, к которым так чувствительны простые люди. Они правильно взвешивали зерно, которое им приносили на мельницу, вешали даже с походом, что на первых порах приносило даже некоторый убыток. И это, и качество муки, и манера поведения с клиентами — все было не похоже на хищнические привычки Рихтера, толстого, краснощекого немца, который, казалось, лопался от здоровья.

Но не привлекала ли людей в первую очередь молва о любви, которая, словно птичка, кружилась над приземистым домиком, где помещалась мельница? Не льстило ли им то, что их обслуживают два существа с королевской осанкой? Как бы там ни было, пусть многие не желали замечать никакого чуда любви, так как считали их мужем и женой, разве не разбирало людей любопытство посмотреть на них вблизи? Два человека, о которых всем было известно, кто они такие, вдруг вышли за пределы своего социального круга и снизошли до общения с самой вздорной и упрямой старухой во всем околотке или самым грубым мужиком!

Они действительно были достойны того, чтобы поглядеть на них, и люди насыпали в мешок кукурузу и отправлялись взглянуть, как это попы управляются на мельнице. Странно, вместо того, чтобы забросать их камнями и выгнать неведомо куда, люди шли, чтобы посмотреть на них, посмеяться вместе с ними. Каждый клиент прихватывал еще одного-двух, которые прежде мололи свое зерно на других мельницах. И многие продолжали ходить на поповскую мельницу и после того, как их первое любопытство было удовлетворено, привлеченные тем, как с ними обходятся новые хозяева. Ходили на мельницу не только бедные жители окраины, мелкие ремесленники, мастеровые и крестьяне. Сначала прогуливаться мимо мельницы, а затем и заходить внутрь стали люди с весом, принадлежавшие к тому социальному слою, что и новоявленные хозяева. Наконец в один прекрасный день в сопровождении викария мельницу посетил доброжелательно и понимающе улыбавшийся его преподобие, сам епископ.

Разве эта чета не напоминала всем о романтических увлечениях юности? Среди общей неразберихи, экономического хаоса, морального разложения, извращения понятий истины и любви — разве не являлись они каким-то неожиданным островком? Разве не были они действительно примером мужественной любви, вернее сказать, того особого вида патриархальных отношений, похожих на фата-моргану, которая своею нереальностью манит даже порочных людей, вставая перед их глазами подобно притягательным воспоминаниям детства?

После семи-восьми месяцев упорного труда дела на поповской мельнице пошли так хорошо, что было принято решение сломать одну перегородку и расширить помещение, зацементировать пол и сменить оборудование. Это предложение исходило от моей матери, которая высказала его почти в шутку как-то вечером, когда все мы были в гостях у Петрашку.

Взрослые сидели в столовой, а мы, дети, — в маленькой спальне, находившейся рядом с ванной комнатой. Через открытую дверь мы слышали и видели все, что происходило в столовой. Нас было четверо за столом: я, Анишоара и два сына Петрашку — Мирча и Габриэль. Мы играли в игру, которая называлась «Не сердись, пожалуйста».

В столовой вместе с родителями была и моя сестра Сесилия, которая во время пребывания в нашем доме Пенеску, демонстрируя свое возмущение, смешанное с бессилием, переживала длительный припадок ханжества. Взрослые пили вино, лакомились домашним печеньем, закусывали холодным гусем и гогошарами, рыбой (все это подавалось и нам в нашу комнату), о чем-то разговаривали, смеялись, слегка подтрунивали друг над другом. Из большого тяжелого радиоприемника «Филиппс», стоявшего на резном столике в проеме между окнами, доносилась то скачущая, то нежная танцевальная музыка, передаваемая какой-то европейской станцией. Моя мать сидела в просторном кресле и, как обычно, вязала. Когда она говорила, то звонкий голос ее звучал спокойно и ровно, с каким-то металлическим тембром, в то время как руки двигались с необычайной быстротой и ловкостью. Сесилию, высокую бледную девушку, жадно мечтающую о любви и двигающуюся с точно рассчитанным изяществом, попросили что-нибудь сыграть на пианино. Она сначала упиралась, но потом выключила приемник и села за пианино. Я не помню точно, что она играла. Мне кажется, что это было «Галантное ухаживание» Зуппе и одна из сонат Бетховена. Однако я прекрасно помню, как она играла: несколько секунд она сидела неподвижно перед нотами (которые тщательнейшим образом изучила под руководством своей учительницы, госпожи Чьорогару) и потом бросилась в атаку! Хотя у нее были длинные, тонкие руки, высокая белая шея, удлиненные, чуть-чуть затуманенные глаза, замедленные женственные движения, манера ее игры на пианино сразу же выдавала, что она не настолько искушена и хитра, чтобы отказаться от удовольствия продемонстрировать свое умение. С первых же аккордов она стала похожа на какую-то болотную птицу, на лице появилось выражение самодовольства и жадности, руки ее одеревенели и, утратив всякую пластичность, замелькали резко, будто стальные спицы матери, локти как-то странно и неожиданно заострились. На наших глазах словно произошел кинематографический трюк. Несмотря на то, что светло-карие глаза сохраняли мечтательное выражение, весь облик ее стал сухим, холодным и колючим. О ее игре я могу сказать только одно: она словно бубнила заданное учителем стихотворение. Правда, почти все девушки ее возраста играли примерно одинаково. Все они брали уроки у одних учительниц музыки: у госпожи Фиатович и госпожи Чьорогару, а французскому языку обучались у мадам Аткари и мадам Мишо. Взрослые внимательно слушали Сесилию, что было скорее данью их уважения к многолетним расходам родителей, чем к самой музыке. Я не открою ничего нового, если скажу, что наши родители только подчинялись вековой традиции, которая неумолимо обязывала их давать своему потомству воспитание, отличающее его от класса плебеев, и нанимать для них учителей музыки и французского языка! И когда наши матери молча сидели, опустив головы, а мужчины задумчиво курили и слушали Сесилию, то у всех у них была одна-единственная мысль: воспитание ее завершено. Их в этом убеждала техника ее игры. Если бы Сесилия каким-то чудом воспроизвела хотя бы несколько тактов сонаты Бетховена с чувством, с каким-то собственным настроением, забыв свою барабанную манеру исполнения, то все, кто слушал ее, ощутили бы неопределенное беспокойство. Но чуда не произошло, длинные белые руки Сесилии, продолжая свою работу, молотили по клавиатуре, а те, кто взрастил ее и рисковал тяжело достающимися деньгами, внимательно и спокойно слушали ее. То, как она уничтожала в эти минуты искусство, было верным и успокаивающим доказательством, что она, без сомнения, принадлежала к цвету среднего класса, была его гордостью!

Когда моя сестра встала из-за пианино, отец подошел к приемнику, включил его, и в комнате вновь зазвучали то скачущие, то нежные и томные звуки танго. Все снова принялись за домашнее печенье, за вино, смешанное с газированной водой, обмениваясь новостями за неделю или какими-то фразами о политике, которые тут же замирали, так как женщины не переносили подобных разговоров и всегда называли политику грязной сплетницей.

И вдруг, когда разговор стал затихать, моя мать, не переставая вязать шерстяное платье и внимательно следя за мелькающими спицами, сказала:

«Кто-то на днях мне говорил, кажется, это была госпожа Котокару, мы с ней вместе возвращались с базара, что Мезинка хочет продать крупорушку».

Мезинка был хозяином одной из мельниц в нашем городе, а крупорушка — это такая машина, которая приводится в движение электромотором и с помощью молотков — вернее, коротких стальных рычагов, быстро вращающихся на оси, — дробит кукурузу, овес, рожь и даже неочищенную кукурузу вместе с кочанами. И делает это она в десять раз быстрее, чем жернова. Крупорушка приготовляет и муку для мамалыги, однако многие, особенно крестьяне, предпочитают муку из-под жернова за ее особый вкус, которого крупорушка не дает. Но вот пойло для свиней все предпочитают делать из муки, которую дает крупорушка.

«С Мезинкой я тоже разговаривал!» — отозвался Петрашку, наполняя рюмки. Все ждали, что он пояснит, о чем был разговор, но Петрашку замолчал. Его жена, тетя Мэриуца, была занята тем, что резала на куски домашний торт, покрытый сверху толстым слоем шоколадного крема.

«Угощайтесь, пожалуйста! — говорила тетя Мэриуца, поднося каждому кусок торта. — Мужчины, оставьте свои разговоры».

Она, широко улыбаясь и показывая свои ровные зубы, положила торт и нам, детям.

«Я не понимаю, что это такое!» — проговорил отец, слегка усмехаясь. С пренебрежением глядя на кусок торта, лежащий перед ним, он вынул сигарету.

«Курить нельзя, тебе особенно, пока не съешь торта!» — Ловким движением руки тетя Мэриуца взяла пачку сигарет, лежавшую на столе перед отцом, поглядывая на него с ласковой теплой улыбкой.

С той поры, как любовь моей матери и Петрашку стала очевидной для всех, тетя Мэриуца, которая поначалу была очарована моей матерью, неприкрыто восхищалась ею, подражала ей, во всем соглашалась с ее мнениями, теперь вела себя с ней сухо и холодно. Теплыми и дружескими улыбками она стала одаривать моего отца, хотя в душе и презирала его.

Оставшись без сигарет, мой отец смущенно улыбнулся и сказал жене Петрашку:

«Мне от пирожных становится плохо, поднимается давление».

«У него толстеет язык», — раздался с кресла голос матери, которая не переставала следить за спицами.

Все шумно расхохотались, вспомнив известный анекдот, который отец не уставал рассказывать, неизменно вызывая смех всего общества.

Когда отец услышал, что от торта у него толстеет язык, он виновато и смущенно улыбнулся и откусил кусочек. Потом он подозвал меня, отдал мне все остальное и попросил шепотом найти сигареты, которые у него отобрали.

«Сигареты ты не получишь, и не думай об этом!» — сказала тетя Мэриуца, догадываясь, о чем шепчет мне на ухо отец. С притворной веселостью смотрела она на него, избегая встречаться взглядом с матерью.

Тетя Мэриуца, поддразнивая отца, не отдавала ему сигареты, явно кокетничая с ним. Она смотрела на него большими блестящими глазами и посылала широкие теплые улыбки, но этим никого нельзя было уже обмануть.

«Мезинка находится в нерешительности, думаю, что из-за жены!» — проговорила мать тем же игривым тоном, с полуулыбкой, не поднимая глаз от вязанья.

Петрашку вскинул голову, бросил на нее короткий взгляд и молча уставился в рюмку. Никто не поддержал этого разговора.

«С другой стороны, — вновь заговорила мать, — нужно было бы все сменить и переоборудовать, ведь даже мешки хранить негде. Позавчера, когда шел дождь, все мешки, которые лежали во дворе у стены, промокли…»

«Так почему же вы не купите?» — на всякий случай спросил отец, рассматривая на свет рюмку с таким блаженным видом и неопределенной улыбкой, словно он только что проснулся и хотел сказать: «Как хорошо я выспался!»

«Если мы купим крупорушку, — продолжала мать, то привлечем к себе тех, кто приходит издалека с полными мешками и мелет кукурузу для свиней. Все из Хеморода, из Апа, из Белинца-де-Сус ходят на мельницу к Тоту именно потому, что у него есть две крупорушки».

Тетя Мэриуца внимательно поглядела на мать, пытаясь угадать, что та думает. Она чувствовала превосходство моей матери, перед которой не столь еще давно преклонялась, и теперь, пытаясь бунтовать против нее, вдруг начала колебаться. Бросая короткие и пытливые взгляды на свою сильную противницу, тетя Мэриуца как бы у нее же просила помощи в борьбе против нее.

«Покупайте крупорушку! — сказал мой отец. — Деньги у вас есть».

Всем было известно, что в практических делах он человек неопытный. Соображал он медленно, его легко было убедить, и поэтому никто не принимал в расчет его мнение. Он тоже об этом знал и поэтому в присутствии жены в большинстве случаев старался не высказываться, а во время серьезных разговоров и подавно молчал, налегая на вино. Прибежищем от житейских забот для него служил или бокал, наполненный бледно-желтой жидкостью, или мы, дети. Моя мать, тщательно скрывавшая от всех его слабость, в глубине души презирала отца, но не за мягкость характера, не за явную неприспособленность, а именно за пристрастие к вину. С той поры, как мать и Петрашку объединились под одной вывеской и начали скромные, а иногда и глупые спекуляции со своим капиталом, отец оказался совсем не у дел. Когда решение уже было принято обоими союзниками, мать чисто формально, на всякий случай спрашивала отца: «Как ты думаешь, если сделать вот так? Не лучше ли будет?», — он ничего не отвечал, точно зная, что решение обсуждению не подлежит, что любое его мнение будет уничтожено одной-двумя короткими репликами, что все будет так, как пожелают мать и Петрашку.

«Что я думаю? — пожимал он плечами. — Ты ведь знаешь, что я…»

«Ладно! Но ты ведь можешь высказать свое мнение?» — настаивала мать.

Отец вновь пожимал плечами, и лицо его приобретало невинное, отчужденное выражение, которое всегда выводило мать из себя.

«Что это значит! — Глаза ее начинали метать молнии. — Чего ты увиливаешь? Чего пожимаешь плечами? Скажи хоть что-нибудь!»

Раздражение матери нарастало, потому что ей нужно было услышать не совет, не мнение, а простое формальное «да»; ее приводило в бешенство то, что отец прекрасно знал, что ей нужно, но отказывался произнести даже это «да», которое все равно ничего не решало. Из-за этого пустяка у них происходили шумные скандалы.

«Что ты хочешь? — спрашивал в конце концов отец после яростных споров. — Ты хочешь, чтобы я просто-напросто дал ничего не значащее согласие?»

«Вот именно! — говорила мать ровным голосом, хотя и была выведена из себя. Она никогда не кричала. В моменты гнева голос ее становился как будто еще более чистым, звучал отчетливо и звонко, и только лицо ее теряло свои краски и становилось белым как полотно. — Да! — повторяла она своим музыкальным голосом, — я хочу услышать это ничего не значащее «да»! Ну, скажи мне!»

Отец в таких случаях с удивлением смотрел на мать, и казалось, будто он сейчас откроет рот и воспроизведет это противное «да», но он отделывался какой-нибудь фразой вроде следующих: «Ты ведь знаешь, что в подобных вопросах…» или «Какая необходимость вам услышать мое мнение, когда вы знаете…»

Он не произносил этого «да», словно хотел подчеркнуть свое полное бессилие и беспомощность, улыбаясь при этом ласковой, виноватой, какой-то детской улыбкой, как человек, добровольно устранившийся от всяких дел и сознательно жертвующий собой до конца, даже когда другие дают ему порой возможность как-то обнаружить свою самостоятельность, хотя бы присоединяясь к их решению.

«Нет, нет, — как бы говорили его покатые плечи и добродушно улыбающееся лицо, — я человек несведущий, мягкий, я растяпа! Но оставьте меня таким, какой я есть. — И здесь, казалось, сквозь его унижение начинало проступать высокомерие. — Не нужно меня отталкивать, я и сам отойду в сторону, и это будет мой решительный шаг! Оставьте мне по крайней мере эту возможность».

Иногда после многочасовых жарких споров и оскорблений моя мать, раздраженная непроницаемым добродушием отца, взвинченная до предела, вдруг с каким-то подозрением, почти страхом обращала на него взгляд. Но он продолжал улыбаться все так же кротко и униженно, из-за чего мать снова впадала в ярость. «Мне не нужно твое унижение, — как бы кричали ее глаза и метали при этом молнии, — я не знаю, что делать, меня сбивает с толку, выводит из себя твое самоуничижение! Я согласна: будь униженным, будь бессильным, я согласна с тем, что ты отрицаешь сам себя, не высказываешь собственного мнения, но все это должно быть в тех пределах, которые устанавливаю я. Я хочу, чтобы твое самоотрицание служило мне! Чтобы не бессилие и беспомощность, а твое послушание мне было абсолютным! Этого я хочу!»

В течение многих лет это пассивное сопротивление отца было источником всех ссор, даже мелких разногласий, но в этой подспудной борьбе отец всегда выходил победителем. Абсолютной продолжала оставаться его беспомощность, его бессилие, но не его покорность матери.

В тот вечер отец впервые, даже без всякого побуждения извне, выразил свое сочувствие предложению матери. Она говорила несколько иронически, будто в насмешку, но все знали, что именно так она формулирует все свои решения. Возможно, что она обо всем уже договорилась с Петрашку и теперь оставалось самое незначительное, а именно довести это решение до сведения тех, кто формально мог участвовать в его принятии. Поэтому все и удивились (а моя мать прежде всего), когда отец, как бы предваряя события, одобрил ее предложение. Отец же, почувствовав всеобщее удивление, которое вызвал своей фразой, смутился и выглядел как ребенок, вмешавшийся в разговор взрослых. Тетя Мэриуца не вставила в разговор ни слова. Она, можно сказать, была единственным человеком, который не опустился до обсуждения вопроса о мельнице. Это была форма ее бессильного протеста, но на большее она и не была способна. Однако она была весьма последовательна и ограждала себя от чудовищной действительности, то есть от любви своего мужа к гордой и весьма незаурядной женщине.

«У нас не хватает денег! — не глядя ни на кого, произнес Петрашку, возражая матери. — Мы не заплатили налога на помещение за последние полгода. А плату за электричество ты забыла? — мрачно повернулся он к матери. — Меня опять Рэбэджия останавливал на улице!»

Мать только пожала плечами.

«Нужно будет разрушить заднюю стену, — неумолимо, но вкрадчиво, чтобы не раздражать ее окончательно, продолжал Петрашку, — зацементировать пол, провести испытания — на все это нужна масса денег. Если даже Мезинка решится, то меньше чем за пятьдесят тысяч он нам не отдаст. Подождем немного, возможно, через полгода…»

«Зачем откладывать? — прервала его удивленная мать. Голос ее звучал все так же игриво, а правый уголок рта был приподнят чуть-чуть вверх, как будто ее заворожило непрерывное движение ее собственных рук. — Мезинка крупорушку продаст, а когда у нас будут деньги, другой, такой же хорошей, мы не найдем. Я была у Кадара, у того самого венгра-механика, который работает в компании с Рихтером, и спросила у него, что он знает про крупорушку Мезинки. Он ответил, что собственноручно ее ремонтировал и что это самая лучшая крупорушка в городе. Она почти новая. Мезинка купил ее всего два года назад. Зачем тебе нужно теперь ломать стену? Крупорушку мы купим и на время поставим ее в сарай».

Все ждали, что ответит Петрашку, но он почему-то медлил. Он сидел в качалке, которая стояла между окном, выходившим на улицу, и большим горшком, в котором рос лимон. Петрашку медленно раскачивался, и его огромный белый лоб то исчезал в темноте, то появлялся на свету.

«Я бы не откладывала переговоры с Мезинкой, — продолжала мать. — Он ко мне питает самые лучшие чувства. Из всех мужчин, за исключением Димитриевича, он наиболее почтительно здоровается со мной. Он снимает шляпу задолго до того, как я поравняюсь с ним, и так низко склоняет голову, будто боится взглянуть мне в лицо».

«Мезинка действительно кланяется очень красиво! — сказала тетя Мэриуца, воспользовавшись тем, что разговор перешел на нейтральную почву. — Очень мало мужчин умеют это делать надлежащим образом! Вирджил произвел на меня впечатление именно своей манерой кланяться. Я уже говорила тебе, — обратилась она к мужу, — что ты напоминал мне моего преподавателя гимназии, Симу. Я так восхищалась им, что, когда он шел по главной улице и раскланивался со знакомыми, я застывала и смотрела ему вслед».

«Я тоже знал этого преподавателя, — проговорил Петрашку, опуская глаза, — но вот как он кланялся, я не помню».

Тетя Мэриуца обернулась к мужу и несколько секунд смотрела на него с почти материнской любовью. Она чувствовала, как ее муж ждет, что она изобразит этот поклон и таким образом косвенно польстит его самолюбию. Ей нравилась в Петрашку та особая надменность, которая вызывала желание преклоняться перед ним, боготворить его. Мало-помалу тот возвышенный образ Петрашку, который тетя Мэриуца создала сама, стал в ее глазах вполне реальным и она полюбила именно этот образ. Они, как говорят, сошлись характерами, потому что в другой женщине надменность Петрашку могла вызвать совершенно иное чувство.

«Ты хочешь, чтобы я показала, как здоровался господин учитель? — обратилась она к мужу с той легкой улыбкой, которую не дарила больше никому. — Я сейчас покажу!»

Не дожидаясь ответа, тетя Мэриуца вскочила, отставила стул в сторону и несколько раз прошлась по комнате, подражая учителю. Щеки ее раскраснелись от собственной смелости.

Все, улыбаясь, смотрели на нее, но Петрашку этого было мало. Лениво покачиваясь в качалке и рассматривая носки своих ботинок, он проговорил, слегка выпятив нижнюю губу:

«Мы все благодарны тебе. Ты была очень смела… Но я ничего не понял. Не можешь ли ты теперь объяснить, что же именно нравилось тебе в манере учителя? — Потом, немного помедлив, добавил: — Мне очень приятно узнать, как же именно я покорил тебя». — И Петрашку посмотрел на нее дружелюбно.

«Это очень трудно объяснить! — ответила тетя Мэриуца и хихикнула, словно девочка. — Учитель был очень высоким и широкоплечим. Держался очень прямо, будто военный. Он и педагогом был очень строгим, прекрасно знающим свое дело. Чувствовалось, что он прошел немецкую школу. Когда же он приветствовал кого-нибудь, то сразу же становился гибким, хотя от этого вовсе не утрачивал своей солидности. Я не знаю, как это тебе объяснить… В особенности когда он приветствовал дам, я заметила, что он не ограничивался сухими условными фразами, а всегда что-нибудь добавлял, словно завязывая разговор, хотя порою даже и не останавливался. Голос у него был глубокий, баритон… право, не знаю».

Тетя Мэриуца смешалась и пожала плечами.

«И на этот раз, Мэриуца, я тоже ничего не понял!» — слегка усмехнулся Петрашку, словно довольный смущением своей жены.

«Это что-то такое, чего я не могу объяснить!» — пролепетала она, и Петрашку понимающе кивнул ей головой, продолжая раскачиваться в качалке.

«Во всяком случае, — проговорила тетя Мэриуца, несколько оживившись и как бы желая загладить свою неловкость, — очень немногие из мужчин в этом городе умеют теперь здороваться, как это положено».

«Так-так, — заметил мой отец, с отсутствующим видом вертя в руках бокал, — вы сами не знаете, что вам нравится».

«Не знаем, — согласилась тетя Мэриуца, пытаясь снова кокетничать с моим отцом и делая это, словно по какой-то обязанности. — Мы действительно не знаем, но хотим, чтобы нас приветствовали надлежащим образом».

«Половину жизни мы тратим на то, чтобы узнать, чего же вы, женщины, хотите, когда на самом деле…»

«Что же на самом деле?» — перебила тетя Мэриуца несколько вызывающе, стараясь казаться легкомысленной.

«Что? — задумчиво повторил мой отец и пожал плечами. — Вы и сами не знаете, чего вы хотите! А когда заходит речь о том, что вы якобы знаете, что вам нужно, то вы начинаете заикаться, бормотать, краснеть и даже выходить из себя. Не так ли?» — обратился он, улыбаясь, к Петрашку.

«Так! Так! — воскликнула тетя Мэриуца и, подойдя к отцу, стала колотить его кулачками по спине. — Правильно! Правильно!»

«Тогда чего же вы хотите?» — снова спросил отец, улыбаясь, словно удары ее маленьких кулачков доставляли ему удовольствие.

«Чего хотим? Не знаем, чего хотим? — повторяла тетя Мэриуца нежным голосом. — Если мне поклонятся подобающим образом, так, как это мне нравится, я тут же определю, что мне надо! Я не могу рассказать словами, что же мне нравится, но то, что мне нравится, я тут же узнаю. Для этого необходим некоторый флер, а ты замкнулся в себе, и у тебя, дорогой, его никогда не будет».

Примерно в течение четверти часа я ничего не слышала, так была поглощена игрой. Наконец-то мне повезло. До этого я все время проигрывала, что совершенно обескураживало меня, и я почти не следила за фишками. Но вот я начала выигрывать, и все мое внимание сосредоточилось на куске цветного картона и фигурках, продвигавшихся к финишу по спирали, которая прерывалась неожиданными, а порой и роковыми препятствиями! Спустя некоторое время, когда игра закончилась (я, кстати сказать, так и не выиграла), разговор в соседней комнате, видимо, после многих поворотов, снова вернулся к первоначальной теме.

«…Я как-нибудь остановлю Мезинку на улице!» — донесся до меня голос матери.

«Ты хочешь заставить его повторить очаровательное приветствие?» — иронически спросил Петрашку, раскачиваясь в качалке.

«Я люблю, когда мужчины приветствуют меня подобающим образом. Я женщина — и мне нравится чувствовать это!» — проговорила мать, не отрывая глаз от вязанья.

«А это так сложно?» — серьезно спросил Петрашку (впрочем, он всегда был серьезным).

Может быть, впервые за весь вечер моя мать подняла глаза и так пристально и с таким снисхождением посмотрела на него, что тетя Мэриуца поспешно отвернулась и вся залилась краской, будто невольно подсмотрела что-то непристойное. Петрашку перестал раскачиваться и в свою очередь поглядел на мать своими маленькими темными глазками, которые на фоне белого блестящего лба приобретали, казалось, особую магнетическую силу. Несколько минут длилось молчание, потом мать проговорила:

«Я поговорю с ним о крупорушке. Интересно, обманет ли он меня!»

«Этот Мезинка — великий пройдоха! — сказал отец. — Он с тобой поздоровается, как испанский гранд, а потом заломит непотребную цену».

«Мне не нравятся слова, которые ты употребляешь, — чуть заметно нахмурившись, произнесла мать. — Мезинка — благородный человек. А если он таким и не является, то он будет им в моем присутствии».

«Да, да, — поспешил согласиться отец. — Я тоже зайду к нему. Он работает в префектуре, в отделе учета».

«И давно он там?» — спросил Петрашку.

«Около трех недель. Он и раньше, до сорокового года, работал в префектуре, пока не обзавелся мельницей. Теперь он ее ликвидирует».

«И ты пойдешь к нему?» — спросила мать. «Да, завтра или послезавтра я к нему зайду. Он сидит в том же кабинете, где и Тави Бакэу и Борлован. Вы знаете, что произошло с Тави Бакэу, когда он был на торжественном открытии…»

«А зачем ты хочешь к нему идти, к этому Мезинке?» — прервала его мать.

«Зачем? — переспросил он с улыбкой, рассматривая рюмку, которую двигал взад-вперед по белой скатерти. — Чтобы замолвить за вас словечко. Мне несколько раз приходилось выпивать с Мезинкой. Он арендует виноградник этого еврея, Шнейдера…»

«Значит, ты согласен?» — спросила мать, откладывая вязанье.

Отец смущенно улыбнулся и лениво повел плечами.

«Согласен? Ты ведь знаешь, что в подобных делах я…»

«Знаю, знаю, — нетерпеливо прервала его мать, — но почему ты хочешь вмешаться в это дело? Ведь никто тебя об этом не просит!»

Она расспрашивала его снисходительно, как расспрашивают ребенка, куда же именно он собирается лететь на своем деревянном самолете, покрашенном голубой краской.

«Я зайду к нему просто так, посмотреть, как он себя чувствует».

«И между прочим заведешь разговор о крупорушке?»

«Ну, если зайдет об этом речь, то, понятно… Я знаю, когда он ее купил. Случайно я познакомился с Шуту, который держал мельницу в Скэйуш и два года назад продал ее. Шуту даже не смонтировал ее, эту крупорушку. Так она у него и лежала разобранной, вся в масле…»

«Значит, — подхватила мать, — если зайдет речь, ты поговоришь с ним о продаже крупорушки? В каком же плане ты поведешь разговор?»

«Эх, будь все неладно! — усмехнулся отец. — Если хочешь, оставим все это. И так вам хватает забот!»

«Будут слишком большие расходы! — тихо добавил Петрашку. — Только через год мы сможем купить новую машину».

Мать не ответила, занявшись вязаньем. Мой отец принялся рассказывать смешную историю, которую сыграл Тави Бакэу, работающий в отделе учета префектуры, с крестьянами из одного пригородного села: он одобрил им все отчеты по строительству Дома культуры, который сооружал его приятель архитектор, подменивший все материалы. Мать притворилась, что внимательно слушает. Посередине рассказа вдруг послышался ее холодный отчетливый голос:

«Нужно будет поговорить с архитектором о плане?»

«О каком плане?» — переспросил невозмутимый Петрашку.

«Придется сломать внутренние перегородки. Нам нужно освободить место для двух машин. Одну мы установим вместо старого мотора».

«Так, значит, нам понадобится еще один мотор?» — откликнулся Петрашку.

«Купим еще один мотор!» — И голос матери снова стал задорным, как у девочки.

Отец, которого не совсем деликатно устранили от делового разговора, даже слегка покраснел. Но голос его прозвучал равнодушно:

«Для крупорушки достаточно мотора в пятнадцать лошадиных сил. Можно спросить у Ешки. У него в мастерской всегда стоит какой-нибудь старый мотор. Он их покупает и перематывает. Он может продать даже в рассрочку».

Моя мать вдруг отложила работу, подняла голову и с нескрываемым удивлением пристально посмотрела на отца. Тот перехватил ее взгляд, но потом опустил глаза, смущенно улыбаясь, словно сказал какую-то бестактность. Все заметили удивленный взгляд матери. Один только Петрашку не растерялся и проговорил холодно и спокойно:

«Все это фантазии: и расширение помещения, и цемент, и крупорушка, и мотор! Ты, Корнель, лучше закончи рассказ о Тави Бакэу!»

Мать не сводила удивленных глаз с моего отца, и тот под ее взглядом несколько раз заливался краской и бесшумно хихикал, словно провинившийся. Ощущая на себе этот пристальный взгляд, он чуть слышно пробормотал, пожимая плечами, как будто иронизируя над собой:

«Можно ведь сделать заем, вполне понятно, что не на всю сумму. Ведь дядюшка в прекрасных отношениях с Войкулеску, директором «Албины». — Дядюшка — это был епископ, а «Албина» — филиал банка «Албина» в нашем городе.

«Никакого займа мы делать не будем. Нам уже нужно погашать один!» — сухо отрезал Петрашку, подразумевая ту четверть миллиона, которые епископия дала в долг племяннице епископа.

Мать ничего не возразила. Она оставила работу, завернула в газету клубок, спицы и вязанье и положила рядом с собой. Откинувшись на спинку дивана и скрестив свои стройные красивые ноги, она смотрела на отца. А тот машинально продолжал то вертеть рюмку, то собирать крошки со скатерти. Однако он ответил Петрашку.

«А можно и не делать займа», — пробормотал он.

Петрашку промолчал, как бы пропустив это мимо ушей, и только бросил удивленный взгляд на отца, чуть-чуть приподняв веки, что придало его лицу весьма суровый вид. Он молчал, продолжая раскачиваться в кресле-качалке.

Хотя моя мать и не спросила отца, как это он намеревается разрешить обсуждаемую проблему без займа, все ожидали, что отец сам объяснит это. Но он тоже умолк, словно испугавшись того, что уже наговорил. Наступила долгая пауза. Сесилия поднялась со своего места, подошла к окну и стала смотреть на улицу. Петрашку выбрался из качалки и принялся расхаживать вдоль стены за спиной моего отца, который с отсутствующей улыбкой собирал на столе крошки хлеба.

Вскоре и мы кончили свою игру, а так как дедуси, с которым мы привыкли проводить большую часть времени в доме Петрашку, уже несколько месяцев не было, все мы ввалились в столовую.

«Ты не хочешь спать, Франчиска?» — спросила меня мать.

Я, примостившись около нее, отрицательно покачала головой, счастливая тем, что нахожусь среди взрослых. Я остерегалась проронить хоть слово из боязни, что взрослые, услышав мой голос, вдруг вспомнят, что уже поздно и нужно расходиться. Но мать, которая обычно первая подавала знак, что пора идти домой, кажется, забыла об этом. Все с тем же пристальным вниманием она смотрела на отца, который продолжал упорно молчать.

«Идите, идите отсюда! — проговорила тетя Мэриуца, легонько подталкивая в спину своего старшего сына Габриэля. — Анишоара! — ласково улыбнулась она моей сестре, которая одним пальцем нажимала клавиши пианино. — Иди и ты вместе с ними. Габриэль, покажи им свой планер».

Габриэль из реек и полотна склеивал авиамодель, которую мы видели уже трижды. Кроме того, она еще не была готова, и поэтому смотреть на нее не было никакого интереса.

Габриэль и Анишоара вышли из комнаты, а я, сжавшись в своем уголке, осталась. Я боялась пошевелиться и вздохнуть, и меня не заметили. Меня почему-то сильно заинтриговал разговор.

«Я тебе кое-что покажу!» — обратилась вдруг тетя Мэриуца к моей матери. Она достала снизу из гардероба длинный сверток из розовой бумаги. Развернув его, она раскинула на диване отрез на летнее платье. Обе женщины принялись рассматривать материю, подробно обсуждать ее, мужчины же продолжали молчать. Через полчаса мы отправились домой. Всю дорогу мать была очень внимательна к отцу. Она взяла его под руку, а нас послала вперед. Сесилия и Анишоара тут же послушались и побежали наперегонки, затеяв какую-то игру. Меня же это не увлекало. Отстав от них, я скрылась за акациями, которыми была обсажена эта длинная улица, и оказалась за спиной у родителей. Было уже около полуночи, воздух был прозрачен и чист.

«…что там ни говори…» — услышала я голос матери, которая старалась идти в ногу с отцом. Она прижималась к нему и все время поглядывала на него, что случалось весьма и весьма редко.

Они казались парой несколько перезревших влюбленных, которые строго следят за своими жестами и пытливо заглядывают друг другу в глаза.

Моего отца удивляли и стесняли эти неожиданные знаки внимания со стороны матери. Он опасался смотреть на нее, опускал глаза и посмеивался своим глухим, виноватым смешком.

«…что там ни говори, но сегодня, Корнель, ты был удивителен. Я просто-напросто тебя не узнавала!»

«Чего тут удивительного?» — протестовал отец, стараясь делать шаги поменьше, чтобы попасть в ногу с матерью.

«Я начинаю думать, что ты влюблен!»

«Влюблен? — переспросил отец и остановился. — В кого же я могу влюбиться?»

«В меня, в меня! — прозвучал холодный голос матери, но потом она сделала над собой усилие, и тон ее стал кокетливым: — Ты вел себя удивительно, словно влюбленный! Даже тогда, когда ты ухаживал за мной, ничего подобного не бывало…»

«Чего именно? — поинтересовался отец, глядя себе под ноги и слегка пожимая плечами. — И что же было удивительного сегодня?»

«О, ты был прекрасен! Ты был бесподобен!» — воскликнула мать, подпрыгивая на одной ножке, словно девочка.

Отец засмеялся, несколько удивленно и добродушно посмотрел на нее и снова пожал плечами. Он продолжал идти вперед, а мать, которая не отпускала его руки и подпрыгивала на ходу, все время хотела столкнуть с тротуара его большую, круглую фигуру, очень похожую на снежную бабу. Оба молчали. Мать перестала прыгать и, запрокинув голову, принялась рассматривать небо, предоставив отцу возможность вести ее, как слепую. Улицы были пустынны, в окнах темно, фонари чуть-чуть покачивались от легкого ветерка. Мы шли словно по картонному городу, и казалось, коснись мы его стен, они упадут и вся наша семья очутится на обширной равнине под низким теплым небом, шествуя куда-то в бесконечность: высокая и стройная Сесилия, которая скоро будет сдавать экзамены на бакалавра, хохочущая, с растрепанными волосами, играющая с Анишоарой в догонялки между тонкими стволами акаций, я, семенящая мелкими шагами возле самых домов, отец, грузный мужчина с большой, круглой, почти лысой головой, а рядом с ним, крепко держа его под руку, мать — стройная, почти на полголовы выше его, со строгим лицом, большими глазами, в которых светится какая-то неодолимая сила.

«Как бы там ни было, — проговорил отец через некоторое время, слегка покашливая, — неплохо поговорить с Мезинкой, нужно узнать, как там…»

«Ты хочешь это сделать завтра?» — перебила мать, все время ласкавшаяся к нему. Она выглядела такой счастливой рядом с ним, что это явно сбивало его с толку и смущало.

«Если ты хочешь, я могу сходить завтра утром или лучше во вторник, а то завтра заседание в консистории и оно может поздно кончиться…»

«Или в среду», — таким мечтательным и не подходящим ко всему разговору тоном протянула мать, что я чуть не засмеялась.

«Нет, нет, — запротестовал отец, твердо шагая с опущенной головой, — я пойду во вторник, а по дороге…»

«Ни во вторник, ни в среду! — воскликнула мать, словно продолжая какую-то игру, только что придуманную ими, как это сделали Сесилия и Анишоара. — Ни во вторник, ни в среду! — повторила мать, ласкаясь к отцу. — И ни в четверг!»

Отец молча посмотрел на нее, чуть приподняв брови.

«Ни в четверг, ни в пятницу! — продолжала мать, слегка сюсюкая, как она делала всегда, когда хотела казаться маленькой и беспомощной. — И ни в субботу!» — воскликнула она вдруг и, остановившись, стала крутить отца вокруг себя, крепко держа его за руку.

«Ничего не понимаю! — проговорил он, и на лице его появилась растерянность. — Ты хотела купить у Мезинки крупорушку. Я…»

«Я больше не хочу покупать у Мезинки крупорушку!»

«Ты сама хочешь с ним поговорить?» — вполне серьезно спросил отец.

«Зачем? — ответила мать. — Я и видеть его не хочу».

«Но он так трогательно здоровается с тобой!»

«Мне ничего не надо!» — И мать сделала королевский жест.

«Ничего не понимаю! — пробормотал отец, видимо, смущенный своей несообразительностью. — Тогда зачем ты затеяла разговор о стене, которую надо сломать?..»

«Это все была игра, — ответила мать, — и я тебе благодарна, что ты играл вместе со мной. Было замечательно, что ты мне не противоречил и даже не молчал, как обычно, словно медведь, окруженный пчелами. Ты был удивительный, неузнаваемый в этот вечер! Благодарю тебя!»

Пораженный отец замолчал и тихо пожал плечами. Потом, словно про себя, пробормотал, улыбаясь:

«Красиво же я должен выглядеть: медведь, которого осаждают пчелы!»

«Нет, нет, — запротестовала мать, — это было, это было уже давно!»

«Медведя нетрудно себе вообразить, но вот пчелы… А кто же эти пчелы?»

«Ты медведь, — задумчиво произнесла мать, — а пчелы — это я. Я и одна пчелка и в то же время целая туча пчел».

«Ха-ха-ха! — расхохотался отец. — Ничего себе картинка домашней жизни: медведь, которого преследует живая туча пчел! Да еще каких пчел, быстрых и жестоких!»

«Бесчувственный! — Мать подтолкнула его локтем. — Если ты изображаешь из себя медведя, то я помимо моей воли становлюсь пчелой… и жужжу у тебя над ухом! Но сегодня вечером все было по-другому, ты не урчал все время, будто медведь…»

«Ха-ха-ха! — снова рассмеялся отец. — А если я опять превращусь в медведя и вновь буду урчать, то…»

«Тогда и я буду жужжать!..» — Тут я услышала, как мама загудела, словно пчела, и как неожиданно вскрикнул отец.

«Что ты делаешь?» — раздался его возглас, полный упрека.

Я не повернула головы, чтобы посмотреть, что же произошло. Эта непонятная манера разговаривать, словно дети, напугала меня, и я ускорила шаги.

Я легла и сразу же заснула. Летом я спала не в маленькой спальне, где помещалась вместе с Анишоарой и готовила уроки, а в большой гостиной, которая примыкала к спальне родителей. Через некоторое время меня разбудили тяжелые шаги, доносившиеся из-за двери. Находясь еще в полусне, я стала различать голоса, которые становились все отчетливее. Мои родители ссорились.

«Что тогда означает вся эта комедия, которую ты разыграла?» — раздраженно спрашивал отец, шагая по комнате.

«Какая комедия? — услышала я ответ матери, произнесенный ее обычным спокойным тоном. — Комедию ломал ты, и впервые с тех пор, как я тебя знаю».

«Тебе ведь известно, — быстро и раздельно говорил отец, — что я никогда не вмешиваюсь в подобные дела, особенно…»

«Знаю, знаю! — отвечал ему чуть пренебрежительный голос матери. — Поэтому я так и удивилась, да и все тоже были поражены. Некоторое время я даже думала, что ты хочешь разрешить мне… Хотя я прекрасно понимала, что мой план абсурден, неосуществим, ты немедленно согласился с моим предложением, даже придумал какой-то практический ход, чтобы помочь мне! Я думала, ты понял меня и хотел сделать мне приятное. Я была счастлива! Ты заметил, что всю дорогу до дома я любила тебя!»

Шаги смолкли, несколько мгновений длилось молчание, видимо, отец смотрел на нее большими недоумевающими глазами.

«Ради чего вся эта комедия?» — вновь послышался его глухой, неуверенный голос.

«Я хочу спать, — ответила она. — Если я целый день хмурая и суровая, то ведь когда-нибудь мне хочется приласкаться, дурачок! Впервые с тех пор, как мы вместе, ты понял это, хотя и инстинктивно. А теперь что еще тебе надо? Почему ты не тушишь свет?»

«Но в том, что ты задумала, нет ничего нелепого», — пробормотал глухо отец. Я отчетливо слышала каждое его слово, потому что он стоял возле самой двери.

«А какое тебе дело, что во всех моих нелепицах нет ничего нелепого?!»

Мать остановилась на половине фразы и громко расхохоталась то ли над тем, что было сказано, то ли над тем, как отец посмотрел на нее. Мать продолжала смеяться, а отец снова принялся ходить взад и вперед.

«Ты самая умная из всех женщин, которых я знаю. И ты в состоянии… Но в этом нет ничего абсурдного! — вдруг закричал он так, что я вздрогнула. — Все, о чем ты говорила, все обдумано и взвешено! Я полагал…»

«А какое тебе дело, если это так?» — спросила мать ледяным тоном — видимо, крик отца неприятно задел ее.

«Тогда я ничего не понимаю! Почему ты не хочешь, чтобы я пошел и поговорил с Мезинкой?»

«Просто-напросто не хочу! — сухо ответила она. — После того как ты больше года уклонялся от всяких разговоров и от ответственности, твой интерес к мельнице выглядит очень странно».

«Но все так хорошо складывается! — продолжал отец жалобным голосом, словно ребенок, оказавшийся лицом к лицу с нелепым запретом. — Мезинка продает крупорушку…»

«Это еще неизвестно!» — сухо, но не без ехидства проговорила мать.

«Ну и что? — настаивал отец. — Завтра я найду в городе по крайней мере пять крупорушек! А если не найду, сяду в поезд и привезу из Т.» — Т. был большим городом, крупным торговым центром.

«Не нужно мне ничего», — отвечала мать.

«А мотор легче всего достать…»

«Крупорушка, мотор, расширение помещения, цементный пол, новая электропроводка, испытания мотора! — ровным сухим голосом перечисляла мать. — Откуда взять денег?»

«Я чувствую, как у меня засыхают мозги! — безнадежно проговорил отец. — Порою я тебя совсем не понимаю, словно я идиот, как будто я тебя ни разу в жизни не видел. — Последовала короткая пауза, после которой я вновь услышала шаги, более резкие, чем раньше. — Войкулеску…» — начал отец кротким, спокойным тоном, но его тут же оборвала мать:

«Не хочу даже слышать ни о каком займе в банке! Раз и навсегда!»

«Тогда надо с ним поговорить…» — предложил отец, и я поняла, что речь идет о епископе.

«Нет! Я не хочу никаких сплетен!»

«Не хочу! Не хочу! — передразнил ее отец, пытаясь рассмешить, но засмеялся он один. — Есть еще один выход! — сказал отец и, выждав некоторое время в надежде, что мать что-то скажет, продолжал: — Поговорим с Рихтером. У Рихтера есть деньги!»

«Рихтер? — с презрением переспросила она. — Да он рад-радешенек, что избежал разорения».

«Нет, это не совсем так, я разговаривал с ним месяц тому назад… — Здесь отец умолк. Я представила себе, как мать смотрит на него. Он никогда не выдерживал ее холодного, презрительного, непреклонного взгляда. Мать ничего не ответила, и отец нерешительно продолжал: — Рихтер — прекрасный механик, он известный человек, у него есть деньги, он говорил, что продал мельницу, у него было две, он оставил себе старую, теперь он ищет, кому бы продать привод. Это нечто вроде мотора, который закрепляется на толстых брусьях, чтобы его можно было перевозить на телеге прямо на ток. — Отец, видимо, хотел более подробно объяснить, как выглядит рихтеровский привод, но не встретил поддержки и замолчал. — Если пригласить Рихтера в компаньоны, — вновь заговорил он через некоторое время, — у вас все пошло бы гораздо легче».

«А мы не хотим, чтобы было легче», — неожиданно заявила мать все тем же сухим и презрительным тоном.

«Ты просто с ума сошла! — воскликнул отец громко, на весь дом. Но мать ничего не ответила, и наступило молчание. Потом я вновь услышала шаги, они приблизились к постели, и до меня донесся жалобный, умоляющий голос отца: — Анишоара! Аникуца, Ануца, любимая моя, королева моя, ангел! Что с тобой? Почему ты отворачиваешься? Чего ты действительно хочешь? Я кричал, да, я кричал, но ты свела меня с ума, я чувствую, как раскалывается голова! Прости меня, прости, ради бога! Делай что хочешь, ты ведь знаешь, я во всем послушен тебе, до того, что даже презираю себя, сам себя ненавижу! Почему ты отнимаешь руки? Тебе противно, что я целую их? Если тебе противно, — послышался его легкий, какой-то липкий смешок, — я могу их лизать, как собака! Аникуца, ангел мой, дорогая, почему ты отворачиваешься? Дай мне, дай твои руки…»

В каком-то страхе я заткнула уши, не желая больше ничего слышать. Я ничего не понимала и была совершенно одинокой в полной темноте, которую прорезала лишь полоска света под дверью в спальню, откуда доносились голоса. И голоса эти принадлежали двум людям, которые защищали меня от той гигантской, чудовищной угрозы, имеющей какую-то аморфную и холодную, ужасно холодную форму, которая зовется жизнью и перед которой я чувствовала себя такой безоружной, такой бессильной. И вдруг эти голоса покинули меня, куда-то унеслись с невероятной скоростью. Прошло всего несколько секунд, а там, за дверью спальни, за этой белой крашеной доской уже были не мои родители, чьи черты лица и оттенки голоса вошли в мою плоть и кровь раньше, чем я произнесла первое слово, а совсем чужие люди, которые ненавидели друг друга, взаимно унижали и препирались самым пошлым образом.

Зажав уши ладонями, я лежала долго-долго, пока под дверью не исчезла полоска света. Я лежала, приподнявшись на локтях, и зажимала ладонями уши.

Когда я открыла уши, мне показалось, что тишина звенит. Усталая, я вытянулась в кровати и попыталась заснуть, но среди той тишины и спокойствия, которые охватывают человека перед сном, я различала какой-то шум, словно где-то скреблась мышь. Подняв голову, я прислушалась. Мышиный шорох, казалось, то нарастал, то удалялся. Но вот я различила какой-то торопливый шепот, прерываемый короткими паузами. И вдруг меня осенило, и я замерла, словно пораженная шоком: они, находившиеся за дверью, занимались любовью!

Совершенно необъяснимо, но после этого я уже не пыталась отстраниться от всего, не затыкала уши, не натягивала одеяла на голову. Я впервые слышала нечто подобное и находилась в странном состоянии, испытывая одновременно и ужас и необыкновенное возбуждение. Я дала бы все что угодно, лишь бы спящей, без сознания, без чувств оказаться подальше от спальни где-нибудь на улице, под открытым небом, где угодно, но только как можно дальше от этой двери, белая краска которой тускло блестела среди глубочайшей пропасти. Меня всю корежило, я была в полном изнеможении, но вместе с тем так возбуждена, что темнота, окружавшая меня, начала приобретать форму каких-то изменчивых огромных глыб, которые надвигались на мою кровать. Все пугало меня, даже прикосновение собственных рук, мне казалось, что я слышу шорох ползущей змеи или ее шипение. (Дело в том, что я страшно боялась змей, я испытывала ужас перед ними, который заставлял меня каменеть.) Я пристально смотрела на пол или вглядывалась в складки на одеяле, ожидая, что вот-вот появится длинная, холодная лента и, извиваясь, поползет ко мне.

ГЛАВА V

После вечера у Рэтяну и длинного дня, который они провели вдвоем, Килиан и Франчиска стали видеться довольно часто. Было лето, начало июля, и не прошло и двух недель после того, как они встретились на балу, где Франчиска помогала буфетчице торговать сластями, между ними возникла глубокая и прочная привязанность. Ее природа была весьма неопределенной. Они слишком мало знали друг друга и были слишком различными людьми, чтобы стать подлинными друзьями, но и любить они еще не любили друг друга по многим причинам.

В тот день, когда Килиан пришел к Франчиске домой, чтобы пригласить ее на прогулку, она между прочим призналась Килиану, что «ведет переговоры» с одним молодым человеком, который имеет намерение жениться на ней. Сказала она это так, что Килиан никак не мог понять, то ли она сообщила ему эту серьезную новость в шутку, чтобы не обидеть его и не оттолкнуть от себя как друга, то ли это было чистым вымыслом, средством защиты от возможной настойчивости с его стороны. Чем бы это ни было, выдумкой или правдой, Килиан воспринял сказанное за истину и через несколько дней попросил ее представить ему жениха.

Франчиска расхохоталась и после нескольких туманных фраз, поскольку Килиан настаивал, отказалась наотрез. Тогда Килиан стал гораздо внимательнее к Франчиске, но вел он себя с ней совершенно непринужденно, как с другом. Он внимательно выслушивал ее рассказы о характере и странностях ее жениха, о ссорах между ними и об их большой любви. Все располагало к тому, что они станут добрыми друзьями. Хотя (особенно это было в самом начале) Франчиска больше нуждалась в Килиане, чем он в ней, но именно Килиан чаще всего искал встреч с нею. Даже если она отказывала ему, он возвращался вновь, настаивал, жертвовал отдыхом, чтением и особенно теми часами, которые он раньше проводил со своими старыми друзьями, с которыми он чувствовал себя легко и непринужденно.

Килиан был женат, но вот уже семь лет жил отдельно от жены, хотя и не был официально разведен. Жена, верная данному слову, ждала его возвращения с фронта, когда же он вернулся, она бросила его. Килиан хотя и очень редко, но навещал ее, та его принимала, как самого лучшего друга, но не проявляла никакого желания восстановить семью.

Вскоре Килиан стал подозревать, что Франчиска рассказывала ему не о реальном женихе, а о том, каким представляла она его себе, о своей жажде любви, и был поражен ее смелостью. Это было действительно доказательством смелости: сильно желать любви, но вести себя так, словно обладаешь ею, и, обретя душевный покой и счастье, делиться им со своим другом.

Но Килиан ценил Франчиску и по другим причинам.

Хотя в самом начале их знакомства Франчиска весьма сдержанно говорила о своем прошлом, о среде, в которой она выросла, Килиан интуитивно угадывал в ней не совсем обычного человека. После нескольких встреч догадка превратилась в убеждение, которое укреплялось все больше и больше.

Франчиска же в свою очередь с куда большим трудом разбиралась в Килиане, в том, что он собой представляет. От Килиана ее отдаляло и классовое чувство, та очень четкая печать, которую носил на себе Килиан и которая безошибочно подтверждала его рабочее происхождение. Килиан уже давно не был примитивным человеком: война, через которую он прошел, чтение, его профессия, постоянное общение с самыми разнообразными людьми изменили его, подняли, отшлифовали его богатую натуру. Но, несмотря на это, Франчиска не осталась бы рядом с ним, если бы он, быстро поняв ее, не стал бы весьма настойчиво, но не слишком назойливо добиваться встреч с нею.

Франчиску отдаляли от Килиана и самые естественные причины, как, например, разница в возрасте (добрых десять лет) и особенно его внешность. Килиан был низкого роста, полноват, с короткими руками, одевался без особого вкуса, но практично. У Франчиски были кое-какие предрассудки, свойственные, нужно думать, ее возрасту. Килиан мог это понять из того, как Франчиска рисовала портрет своего жениха, которого она называла Андреем, чей внешний вид, возраст и одежда достаточно явно отличались от того, что представлял собой Килиан.

Но Франчиске нравилась в Килиане его необыкновенная сила, которую она инстинктивно ощущала, порой отрицала, иногда высмеивала, но которой всегда подчинялась, сраженная ею. Франчиска не переставала недоумевать: как это могло случиться, что, всю жизнь стремясь к идеалу, она вдруг нашла его в таком человеке, как Килиан. Все ее существо отвергало Килиана, но какая-то неодолимая сила заставляла ее покоряться ему, потому что Килиан являлся воплощением самых заветных ее желаний. Борьба Франчиски против Килиана была заранее проигранной, потому что, сама того не зная, она боролась против себя же самой. Килиан был сильнее Франчиски, потому она и тянулась к нему, даже не распознав в первый момент, что он собой представляет.

Он встал на ее пути, и она пыталась отодвинуть его в сторону, но это было так же невозможно, как невозможно моряку, сходящему на берег, отодвинуть этот берег.

И Килиан и Франчиска так или иначе, в большей или меньшей степени тянулись друг к другу. Франчиска убеждала себя, что она ценит Килиана по определенным причинам, думая на самом деле о самой сущности, о главной основе их взаимоотношений. Килиан в свою очередь говорил, что признает Франчиску по определенным причинам, то есть исключая всякие любовные чувства. Франчиска как женщина весьма мало привлекала его, и она была права, когда вечером в ресторане, где они познакомились с Рэтяну, заявила, что официантка Эмилия ему нравится больше, чем она. Но Килиан знал, сколь неустойчивыми бывают чувства, как быстро и незаметно изменяются они, то усиливаются, то ослабевают, то становятся расплывчатыми, то острыми, словно лезвие ножа.

Пока Килиан был убежден, что у Франчиски есть жених, который любит ее и возьмет замуж, он вел себя с ней так, будто она была его младшим товарищем, которого он ценит за определенные качества. Но как только он стал сомневаться в истинности всех рассказов Франчиски о женихе, в его душу закралось беспокойство. Их взаимоотношения сразу усложнились, и Килиан стал смотреть на самого себя враждебно.

Рассказы Франчиски о том, что происходит между ней и женихом, были весьма пространны, и из них можно было бы составить целый роман. Но Килиан слушал их с удовольствием и испытывал сожаление к жениху, когда стал сомневаться в реальности существования этого главного героя рассказов Франчиски. С другой стороны, Килиан так никогда и не узнал, действительно существовал жених или нет. Много лет спустя, когда Франчиска была уже замужем, они как-то встретились и Килиан между прочим спросил, действительно ли был у нее жених в то время, когда они только что познакомились и подружились. Франчиска подняла на него удивленные глаза и, подумав немного, чистосердечно призналась: «Не помню!»

Встречаясь, Килиан и Франчиска довольно однообразно проводили время. Чаще всего они отправлялись в Парк Свободы, где у них уже было собственное место на островке у подножия минарета, как раз на самом берегу озера. В тот первый вечер, когда Килиан и Франчиска попали в парк и открыли это место, им довелось увидеть волнующую картину, нечто вроде лебединой свадьбы. Издавая странные трубные звуки, птицы парами, словно обнявшись, летели так низко, будто бежали по воде. Иногда они пролетали возле самого берега, и Франчиска вздрагивала от их громких криков и хлопанья гигантских крыльев. Как будто прикованные друг к другу, лебеди носились в сером неподвижном воздухе, который, казалось, придавил озеро. Порою до Франчиски долетали брызги, поднимаемые крыльями огромных птиц, которые мчались, словно по невидимому тоннелю.

С противоположной стороны озера неравномерными пульсирующими волнами доносилась приглушенная печальная музыка. Иногда на танцевальной площадке можно было различить двигавшиеся силуэты танцующих. Килиан и Франчиска испытывали такое ощущение, будто они находились где-то на краю земли и смотрели на жизнь, оставшуюся далеко-далеко. В первый вечер вся эта картина показалась такой неожиданно печальной, что Франчиска, сидя совершенно неподвижно и уткнув подбородок в колени, заплакала, устремив глаза на противоположный берег.

Франчиска и Килиан договорились, что в дождливые дни они будут встречаться друг с другом. Весь июль и особенно первая половина августа были необыкновенно дождливыми, и они, встречаясь почти каждый день, гуляли до поздней ночи по мокрым тротуарам, отражавшим деревья, здания и их собственные тени, которые на блестящей поверхности асфальта кружились, словно стрелки небывалых ночных солнечных часов. Они были счастливы, когда дождь к вечеру не прекращался, но это случалось редко. Гуляя под дождем по пустынным, неведомым, перепутанным и печальным улицам, они отрешались от всего.

Когда наступал «час привидений», они забирались в какое-нибудь кафе на окраине. Все эти кафе на окраине города со стеклами, запотевшими от дождя, были в полуночное время похожи одно на другое: скатерти в большую синюю клетку, официант, притулившийся у стены и занимающийся подсчетами, необыкновенно юная буфетчица, худенькая, с большими глазами и болезненным цветом лица, примостившаяся у служебного столика и болтающая с женщиной из соседнего дома, которая, накинув на плечи пальто, забежала позвонить по телефону. Но кафе не совершенно пусто: за столиком возле самой двери сидит, закинув ногу на ногу, высокий худой старик в шапке и маленькими глотками пьет цуйку. Рядом на стуле лежит затасканный кожаный портфельчик со слесарным инструментом, с помощью которого старик производит различный частный ремонт в близлежащем квартале. Старик живет в двух шагах от кафе, в глубине двора, в маленькой каморке, которая была дровяным сараем. На стене около двери висит на гвозде смятая тетрадка, захватанная грязными руками, карандаш и записка с просьбой «записывать адрес по поводу любой починки». Но теперь этот старик сидит за столиком, торжественно, словно аист, посматривает по сторонам, испытующе оглядывает подвижную фигурку буфетчицы, усталого официанта и соседку в пальто, наброшенном на плечи, готовую вот-вот уйти, но продолжающую сидеть и слушать, что ей рассказывает девушка с невыразительными глазами. В глубине помещения сидит еще человек, но это не клиент, а музыкант, один из тех бродячих музыкантов, которые кочуют из заведения в заведение. Дождь загнал его в это маленькое кафе. Музыкант одет в длинное широкое пальто, застегнутое сверху донизу, похожее на старую серую рясу. Он сидит неподвижно, опустив голову на грудь, ничего не заказывает и словно прислушивается к каким-то звукам внутри себя, невнятным и надоедливым, как жужжание мухи.

Иногда, и это чаще всего бывало вблизи от больших фабрик, хлебопекарен, трамвайных парков, рынков, Килиан и Франчиска, промокшие до костей, попадали в пивные, которые были не больше описанного только что кафе, но многолюднее, полные шума и плотного табачного дыма. Они тихо пробирались внутрь и присаживались к столику, занимаемому обычно целой семьей или большой группой рабочих, которые пили красное разливное вино. Килиан и Франчиска превращались как бы в детей, начинали заговорщически шептаться и беспричинно хохотать, довольные тем, что затерялись в массе людей среди шума и непроглядного дыма. Килиану и Франчиске обычно казалось, что они попали в набитый битком железнодорожный вагон. И вот удача: они нашли два свободных местечка. Теперь они могут доброжелательно посматривать вокруг себя на чужих, незнакомых людей, с легкой улыбкой слушать их. Через некоторое время они сами начинают разговаривать, рассказывать, спрашивать и смеяться, став уже частью этой толпы.

Несколько раз Килиан и Франчиска заходили в ресторан, расположенный в парке, но все там выглядело так бесцветно и скучно, что они быстро убегали на свой островок, напоминавший им тот счастливый вечер, когда мимо них пролетали лебеди и вместе с порывами ветра через неподвижное темное зеркало вод доносилась музыка.

Франчиска жила в национализированном доме и занимала одну комнату в квартире, принадлежавшей бывшему хозяину этого дома, высокому старику Алеку Лелеску, которого и встретил Килиан, когда впервые пришел к Франчиске. Старик был вдовцом. Вторая его жена умерла от рака, и у самого старика на левом ухе была раковая опухоль. Жил он вместе с тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью.

Алеку Лелеску был из разбогатевших крестьян. Родился он где-то возле Арджеша. Сначала он брал в аренду землю и разводил овец, присматривать за которыми нанимал пастухов. Потом он построил в селе ветряную мельницу, удвоившую и утроившую его капитал, и стал скупать и продавать хлеб, крупный рогатый скот, установив связи с дельцами из Бухареста, особенно с одним парализованным ростовщиком по имени Теодор Теодореску и с евреем Леоном Шмиловичем, агентом и доверенным лицом одного крупного экспортера скота. Не прошло и десяти лет, как Лелеску продал землю, стада овец, овчарни, мельницу и переселился в Бухарест, где приобрел на улице Логофета Тэуту старый, не очень большой дом, при котором был длинный двор и огромный сад. В этом саду он выстроил стойла и занялся исключительно перепродажей скота, обделывая дела со Шмиловичем, а на первых порах и с ростовщиком Теодореску. Спустя пять лет Лелеску посреди длинного неуютного двора построил двухэтажное мрачное здание с полукруглыми окнами, решетками, балконами на деревянных столбах, являвшими грубую смесь национального стиля со всяческими иностранными заимствованиями, которые занесли итальянские каменщики, наводнившие Бухарест в конце прошлого века. Вилла Лелеску имела полуподвал, и до высоко поднятых окон первого этажа стены дома были выложены глазированной плиткой яркого небесно-голубого цвета. Комнаты были просторные и светлые, с зеркалами во всю стену и дубовыми паркетными полами. Лелеску намеревался сломать старый дом, выходивший на улицу, разровнять двор, обсадить его кустами туи и обосноваться в своей вилле всей семьей. Но национализация застала его еще в старом доме. В течение недели вилла была заселена чужими людьми, и даже старый дом, где жил Лелеску, периодически осаждался инспекторами жилищного отдела в поисках излишков площади. В этом доме Франчиска занимала комнату, которую старик Лелеску за определенную сумму уступил было врачу, старому холостяку, но тот неожиданно женился, познакомившись на курорте с какой-то вдовой из города Т., где жила семья Франчиски. Через этого врача Франчиска и получила комнату после того, как ее родители должны были еще раз выплатить отступные Лелеску.

Дети Лелеску были уже взрослыми: старшему сыну, Джиджи, было тридцать три года, дочери Мелании — двадцать девять, второму сыну, Паулю, исполнилось двадцать восемь. У старшего не было определенных занятий, он подружился с бывшим компаньоном отца Шмиловичем и вместе с ним занимался сомнительными спекуляциями, совершая длительные поездки по стране. Мелания работала в гостинице «Атенэ Палас», а младший сын Пауль служил бухгалтером в больнице Колентина.

Старик Лелеску, несмотря на свои семьдесят с лишним лет и страшную болезнь, подтачивавшую его, все еще оставался сильным и деятельным. Он не только содержал сам себя, но и помогал детям, особенно младшим, которые, хотя и получали заработную плату, вечно были без денег. Каждое утро он отправлялся на рынок Обор, где встречался со знакомыми крестьянами, и приносил домой яйца, брынзу и другие продукты. Иногда он приводил телят, которых резал у себя во дворе, или приволакивал мешки хлеба (у него были связи с людьми, ответственными за распределение хлеба в этом районе). Хлеб он перепродавал крестьянам, снабжавшим его продуктами. Семья жила хорошо благодаря спекуляциям старика Лелеску. Его массивная фигура, выразительное лицо, повязка, прикрывающая левое ухо, пораженное болезнью, походка, несколько замедленная, но сохранившая еще прежнюю порывистость, вначале производили на Франчиску большое впечатление. Кроме жителей ближайшего околотка, которые покупали у дядюшки Алеку то яйца, то мыло, конечно, по повышенным ценам, около дома все время вертелись какие-то подозрительные личности: старьевщики, цыгане, маклеры, бродяги — мальчишки лет шестнадцати-восемнадцати. Некоторые из них, появившись раз, исчезали бесследно, другие приходили постоянно. Среди последних особенно выделялись двое: старик, напоминавший византийского святого, худой, с огромным крючковатым носом и большими блестящими глазами (года два назад его выпустили из тюрьмы, где он сидел за укрытие краденого), и маленький человечек, необычайно похожий на лягушку, о котором никто ничего не знал. Звали его Кирилэ, и внешность у него была действительно отталкивающая: тщедушное, плоское тело с неестественно узкими плечами и короткими руками, огромная сплюснутая голова, большие оттопыренные уши. Когда Кирилэ шел по улице, на него оборачивались, настолько он поражал своим сходством с лягушкой-великаном. Но он не обращал никакого внимания на удивленные взгляды, вечно открытый слюнявый рот его, казалось, всегда улыбался.

Наследники Лелеску были не во всем похожи на отца. Джиджи позаимствовал у старика только высокий рост. В отличие от отца он был почти лысый и имел склонность к ожирению. Занимался он также спекуляцией продуктами, но в гораздо больших масштабах. Разъезжая по стране из города в город, он скупал все, начиная от черного и красного перца до муки и подсолнечного масла, и перепродавал потом в Бухаресте. Последнее время он специализировался на подсолнечном масле, которое в провинции можно было купить в три раза дешевле, чем в столице. Сначала он вместе с компанией других спекулянтов ездил с фанерными чемоданами, в которых были спрятаны бидоны, по Олтении и Банату, где они скупали масло у частников прямо из-под пресса. После национализации по всей стране еще много оставалось подобных прессов, так называемых крестьянских маслобойных жомов, которые благодаря низкой производительности не попали под указ о национализации. Однако на самом деле эти крестьянские жомы представляли собой иногда настоящие маслобойки, оборудованные современными машинами.

Через некоторое время Джиджи Лелеску и Шмилович решили, что подобные путешествия с чемоданами невыгодны и весьма рискованны. Несколько раз Джиджи Лелеску и его товарищам из-за внезапных проверок милиции, особенно на Северном вокзале в Бухаресте, приходилось прыгать с поезда, бросая свои чемоданы. В конце концов Джиджи решил обосноваться в одном маленьком городке в Банате. Там он установил связь с кладовщиком на железнодорожной станции и проводником почтового вагона и стал трижды в неделю отправлять бидоны, забитые в ящики, к Шмиловичу в Бухарест. Все это происходило в пятидесятом — пятьдесят втором году, когда государственная промышленность не могла удовлетворить потребности населения в подсолнечном масле и у магазинов стояли длинные очереди, собиравшиеся еще с ночи. Сначала Джиджи Лелеску жил в гостинице, а потом, так как он имел дело с одними и теми же людьми, один из хозяев жома предложил ему поселиться у него. Вследствие этого Джиджи очень редко приезжал в Бухарест. Джиджи был единственным членом семьи Лелеску, который оказывал Франчиске знаки уважения, и, когда бывал в Бухаресте (а это за последнее время случалось все реже и реже), он приглашал ее в театр или на прогулку, и хотя постоянно получал отказ, тем не менее продолжал приглашать ее, пытаясь подражать манерам светского человека, что ему порой и удавалось. Хотя из всех детей старика Лелеску один Джиджи сам содержал себя, отец не мог его выносить. Часто, когда Джиджи приезжал на несколько дней в Бухарест, старик ссорился с ним, а порой и бил его (старик обладал необычайной физической силой). Джиджи никогда не оказывал сопротивления и почти не отвечал отцу, чем и заслужил ненависть и презрение брата и сестры, которые интуитивно чувствовали его мягкотелость. После нескольких лет спокойной и доходной торговли он женился на бывшей жене одного из хозяев маслобойки, которая бросила мужа, когда из-за налогов он закрыл свое предприятие, и окончательно обосновался в провинции.

Мелания, высокая, хорошо сложенная, чуть полноватая, с правильными чертами лица, выглядела почти красивой. Только во взгляде у нее была какая-то суровость. В квартире, которую занимала семья Лелеску, ей принадлежала комната. Любовником Мелании был грек, отец троих детей, проживавший со своим семейством в доме во дворе. У этого грека была необычайно белая и мягкая кожа и жесткие курчавые волосы. Их связь была известна всем и считалась законной, так что любовники даже гордились друг другом. Основой их союза была неприкрытая, даже вызывающая чувственность, и поскольку любовники не скрывали своей удовлетворенности друг другом, то все признали эту связь и даже поощряли ее. Единственным человеком, не желавшим помириться с этим, была жена грека, маленькая, сухая женщина со страдальческим лицом, большими, выцветшими, всегда заплаканными глазами. Она часто целыми часами простаивала у ворот, поджидая мужа. Связь Мелании и грека продолжалась несколько лет. В конце концов Мелания вышла замуж за инженера, веснушчатого блондина, которого она подыскала, по всей вероятности, на скорую руку. Все семейство Лелеску и грек, который продолжал жить у них во дворе, приняли его снисходительно, с нескрываемой иронией. Покидая дом, Мелания вела себя вызывающе, а весь двор смотрел на жену грека, ожидая каких-то изменений в ее выражении лица. Но та, маленькая и худая, продолжала, как и прежде, ходить с плотно сомкнутыми губами и глазами, полными слез. Вскоре стало известно, что грек вступил в связь с девчонкой-гимназисткой.

Младший сын старика Лелеску, Пауль, не лишенный привлекательности, с выразительным лицом, холодными глазами, больше других унаследовал от отца все его достоинства и недостатки. Где именно он работал, было трудно сказать, так часто он менял места службы. В тот момент, когда Франчиска поселилась в доме Лелеску, Пауль работал в бухгалтерии больницы Колентина.

Пауль носил костюмы из дорогой материи, сшитые у первоклассных портных, но с первого же дня, как только он их надевал, они казались засаленными. Пауль, как и все члены его семейства, был неаккуратен. Спал он в белье, которое давно нужно было бы сдать в стирку, на красных подушках без наволочек, укрываясь шелковым стеганым одеялом в сальных пятнах, без пододеяльника. На это же одеяло он ложился после обеда, не раздеваясь и не снимая ботинок.

Он имел успех у женщин и этому занятию посвящал большую часть своего времени. Предметами его молниеносной страсти были аптекарши, продавщицы, машинистки, учительницы. Хотя его любовные связи длились недолго, Пауль старался на свой манер эксплуатировать любовниц, сочетая таким образом приятное с полезным. Он никогда не брал денег у них, но вел себя так, что вынуждал их делать ему различные подарки: галстуки и билеты в театр, дорогие авторучки, заколки из благородных металлов и даже часы. Дело доходило до курьезов: принимая от своей любовницы подарок, он требовал и расписку, которая подтверждала бы, что он берет ту или иную вещь в качестве залога за определенную сумму, данную им в долг (фиктивно, конечно). Подобные меры предосторожности не были лишены смысла, потому что к нему ходили самые различные женщины, низенькие и высокие, блондинки и крашеные, с красивым лицом, но тощими, как палки, ногами или с хорошей фигурой, но самой заурядной физиономией, которые после разрыва отношений часто требовали у него подарки обратно. Порой происходили комические разговоры. Так, например, однажды Франчиска присутствовала при разыгравшейся сцене, когда высокая элегантная женщина сухим тоном требовала вернуть ей набор пуговиц, а в другой раз маленькая, пышущая здоровьем аптекарша несколько часов рыдала в прихожей, умоляя возвратить два килограмма мериносовой шерсти.

Старик Лелеску каждый день регулярно съедал по килограмму свинины, поджаривая ее на газовой плите, и выпивал литр-полтора красного вина, которое ему кто-то привозил из деревни. Хотя ему уже перевалило за семьдесят, он еще не отказался от женщин, чувствуя себя достаточно крепким. Вечерами он стоял около ворот и разглядывал работниц, которые возвращались с двух близлежащих предприятий: трикотажной фабрики и химической красильни. Иногда он приводил к себе несчастных женщин, которых заставлял стирать белье или мыть полы, после чего грубо валил их в широкую старинную кровать, которая никогда не застилалась. Но у него была и любовница, дородная, обожавшая пышные одежды цыганка. Она ежедневно приходила к старику после того, как его сын и дочь отправлялись на работу, и сидела до самого вечера. Она не только обедала вместе со стариком, но и уносила с собой продукты, истощая его запасы. Звали ее Илинкой, но она называла себя Лулу. Джиджи и Мелания делали вид, что не замечают ее, но у Пауля с самого начала происходили с ней жестокие столкновения. Он выгонял ее из дому, ссорился из-за нее с отцом, понося ее самыми последними словами. В конце концов после многочисленных стычек, из которых Пауль выходил победителем, Лулу стала отказываться от некоторой части продуктов, которые предлагал ей старик. Пауль перестал выгонять ее из дому, но Франчиске сквозь заколоченную дверь в соседнюю комнату часто доводилось слышать, как Пауль холодным безразличным тоном предъявлял цыганке самые фантастические обвинения. Он часто скучал и вымещал свое недовольство на цыганке или на старике. Первый месяц, когда Франчиска только что поселилась в доме, Пауль пытался ухаживать за ней, но она дала ему такой отпор, что он возненавидел ее и пользовался любым предлогом, чтобы унизить.

Хотя младший сын унижал и поносил старика так, что слышали все соседи, ругал и выгонял из дому его любовницу, которую с таким трудом старику удавалось удерживать возле себя, старик Лелеску благоволил к нему, втайне предпочитая его остальным детям. Пауль и цыганка Лулу приближали смерть старика. Он сыпал на их головы проклятия, угрозы и брань, но решительных мер, чтобы защитить себя, не принимал.

В соседстве с этими людьми и оказалась Франчиска в Бухаресте, и нужно было иметь огромную силу воли, чтобы не опуститься до них, сохранить человеческое достоинство. И хотя, за исключением Пауля, Франчиска мало с кем сталкивалась из членов этого семейства, у нее все время было такое чувство, словно она, не имея возможности убежать, вынуждена присутствовать на каком-то спектакле, шумном, вульгарно-непристойном и унижающем, И это было тем более мучительно, что эти люди раскрывали перед ней свою жизнь с таким безразличием, словно Франчиска была просто мебелью в их доме…

ГЛАВА VI

После несчастного случая в механическом цехе было проведено тщательное расследование: проверили зачетную карточку по технике безопасности молодого рабочего Иона Петреску, который во время ремонта электропривода большого строгального станка был раздавлен опустившимся на него суппортом, а также зачетные карточки по технике безопасности у всех молодых рабочих на заводе, обследовали и работу курсов по технике безопасности. Но все оказалось в порядке: зачетная карточка погибшего была помечена самым последним днем перед катастрофой. В конечном счете административные взыскания были даны двум мастерам. Одним из них был Иордэкеску, поведением которого так восхищался Килиан. Также был объявлен выговор слесарю, в ведении которого находился ремонтируемый станок, за то, что он не проверил, закрепил ли Петреску суппорт. Несмотря на то, что Иордэкеску дали выговор, Килиан предложил первичной партийной организации поставить вопрос о приеме его в кандидаты партии, потому что он не только прекрасно работал на производстве, но и доказал полное самообладание и организаторские способности в совершенно необычной ситуации.

Неожиданно для Килиана именно после несчастного случая Купша изъявил желание поступить учеником в бригаду электросварщиков.

Прошло два дня, как Купша приступил к работе, и Килиан отправился его проведать.

Почти вся вторая секция вагонного цеха была заставлена огромными, поднятыми на металлические козлы рамами, из которых составлялся каркас пятидесятитонных вагонов. Над каждой такой рамой трудилась бригада электросварщиков. Бригада, в которую попал Купша, работала почти у самого входа в цех. Около больших рубильников, прикрепленных к стене, были смонтированы два трансформатора, от которых длинные кабели, перекинутые через раму, тянулись к месту работы всех восьми членов бригады. Восьмого электросварщика, бригадира, на месте не было. Кроме электросварщиков, работавших около рамы, в бригаде было еще четверо учеников, среди них и Купша.

Видя, что Килиан проявляет к нему интерес, Купша, одетый поверх своего тонкого, порыжевшего на солнце свитера в длинный кожаный фартук, попросил Килиана распорядиться, чтобы с него, Купши, не удерживали денег за питание и общежитие, а если это невозможно, то хоть бы удержали потом, когда он станет квалифицированным рабочим и будет получать зарплату.

— Как это так? Кому я дам распоряжение? — спросил Килиан, поглядев на Купшу прищуренными насмешливыми глазами. — Кто это захочет платить вместо тебя?

— Если будут вычитать за питание и общежитие, — отвечал Купша, — то у меня не останется и тридцати лей… А вот если у меня будут удерживать потом, когда я…

— А другие как делают? — снова спросил Килиан. — У них что, не удерживают за питание и общежитие?

Купша поднял глаза и как-то весело поглядел на Килиана, словно хотел дать ему понять, что он, Купша, все понимает, что все это говорится только так, а он, Купша, не такой, как другие, что им интересуется, хотя и непонятно почему, сам Килиан, который на заводе большая сила. Килиан примерно угадал, что думает Купша, и медленно проговорил, сознавая, что все его слова бесполезны:

— А раньше кто бы за тебя стал платить. Ион Купша, за то, что ты получишь квалификацию, за то, что ты будешь ходить в школу, где разные учителя обучат тебя физике и технологии? Ну, кто? Раньше таких голодранцев знаешь, куда посылали?

Тут Килиан запнулся, заметив, что Купша слушает его с иронической улыбкой, и обругал себя за глупость и нетерпеливость.

— Если вы распорядитесь, то все уладится, — заговорил Купша, — будет и домой что послать, по крайней мере…

— Чего послать домой? — воскликнул Килиан, стараясь не выходить из себя. Это было глупо, стоять здесь и пытаться отчеканивать фразы, которых Купша все равно не понимает, как он не желает понимать ничего, что исходит от начальства.

— Так кому же, ты хочешь, чтобы я дал распоряжение? — продолжал Килиан, созерцая носки ботинок. — Таких, как ты, здесь целая армия, так ты хочешь, чтобы я обо всех распорядился? Кому я должен дать распоряжение, ну, говори!

Купша не ответил, все так же иронически посматривая на Килиана и не слушая его, убежденный, что Килиан не хочет распорядиться по каким-то своим соображениям, которые ему были так же непонятны, как и запрещение работать во дворе с бригадой чернорабочих. Купша уже не смотрел на Килиана мрачно и подозрительно, взгляд его повеселел, словно он хотел сказать: «Нас с тобой что-то связывает, я толком не знаю что, но пусть так и будет. Если тебе хочется куда-то затянуть меня, то я не такой дурак, чтобы попасться на удочку, но, пока суд да дело, я извлеку из тебя некоторую пользу. Нечего мне быть дураком…»

Но Килиан у Купши вызывал какое-то беспокойство: ему были непонятны причины, заставлявшие так вести себя одного из «хозяев завода». Однако это беспокойство прошло. Как только Купша перешел работать в цех, он стал относиться к Килиану доброжелательно, но с тайной насмешливостью. Именно этот иронический взгляд Купши начал раздражать Килиана, и он ушел, убежденный, что вполне заслужил эту иронию.

Купша направился к сварщику, к которому был прикреплен на эту неделю. (На сварке рам работали в две смены, и каждый ученик прикреплялся к одному из рабочих, которые и обучали их в течение своей смены.)

Кроме Купши, в бригаде Скарлата (так звали бригадира электросварщиков) было еще трое учеников: двое мужчин и женщина. Женщина, высокая и худая, с черными, очень густыми бровями, почти все время молчала. Было ей лет около тридцати, и работала она до этого уборщицей в цехе. Из мужчин один был подростком лет восемнадцати, маленький и необычайно говорливый. Звали его Филипеску. Он окончил среднюю школу, но в университет не попал. Другой, по фамилии Сармеш, был старше Купши, лет тридцати двух — тридцати трех. Раньше он работал судьей, а теперь решил переквалифицироваться. Сармеш был не слишком высоким, не слишком худым, на лице у него застыло неизменное выражение испуганной птицы. Школьник и бывший судья держались вместе, а женщина, молчаливая и хмурая, всех сторонилась. Три раза в неделю часов около десяти все ученики спускались в раздевалку, смывали с себя грязь, переодевались и шли на курсы, которые помещались в бараке около заводской столовой, неподалеку от общежития чернорабочих. Здесь собиралось около сотни учеников, которые распределялись по специальностям: токари, литейщики, кузнецы, сборщики, электросварщики, автогенщики, фрезеровщики и т. д. Они получали тетради и карандаши и усаживались учить арифметику, физику, технологию металлов и конституцию, на уроках которой говорилось об истории человечества, давались краткие сведения о марксизме; преподавался им и румынский язык. Социальное положение и уровень подготовки учеников были весьма неровные. Рядом с неграмотными и малограмотными рабочими, которых, нужно сказать, было не так уж много, сидели окончившие гимназию, лиценциаты; в одном классе с Купшей учился даже специалист по международному праву. Здесь обучалось много крестьян из пригородов Бухареста, были домохозяйки, продавцы из государственных магазинов и лавочники, маклеры, мелкие служащие, учителя, адвокаты, бывшие заключенные, цыгане, домашние работницы, подростки, окончившие школу.

Непосредственно на производстве польза от этих учеников была не слишком велика. Они обязаны были находиться при рабочих, к которым их прикрепили, и усваивать мастерство. Вообще же они выполняли мелкие поручения: подносили со склада электроды, бегали для сварщиков за молоком, иногда, когда технический контроль браковал какую-нибудь раму, ученики очищали сварные швы от ржавчины. Бывшей уборщице, которую звали Аникой, все время давали самую легкую работу: вымести пол под рамами, собрать остатки электродов. Несмотря на это, она очень быстро освоила специальность. Ее прикрепили к девушке лет двадцати, которая часто отлучалась с места работы и где-то блуждала по заводу. Начиная с первого месяца обучения она давала возможность Анике самой управляться с аппаратом. Даже став полноправной работницей, Аника продолжала подметать полы, бегать за молоком, первой приходила на завод и все это делала молча и хмуро, бросая из-под густых черных бровей короткие враждебные взгляды, словно кто-то ее принуждал.

Сармеш и Филипеску немногому научились за время курсов. Они очень редко надевали защитные маски, чтобы посмотреть, как опытные рабочие производят сварку. Даже тогда, когда их посылали очищать от ржавчины и окалины забракованные рамы, которые оттаскивались в глубь цеха, они действовали молотком и проволочной щеткой так медлительно и неуверенно, словно им приходилось двигаться под водой, однако при этом не переставали оживленно обсуждать какие-то вопросы, в которых ни Купша, ни другие рабочие ничего не понимали.

Однако рабочие относились к ним с необыкновенным уважением, как к интеллигентам. Их очень редко заставляли что-нибудь делать, обращались к ним на «вы» и удерживались от брани в их присутствии. Из этих двух интеллигентов, обучавшихся в бригаде Скарлата, только Сармеш окончил курсы и получил разряд. Филипеску месяца через четыре перешел работать в заводскую лабораторию.

Купше не очень повезло с рабочими, к которым он был прикреплен для обучения. В одну смену он работал с долговязым сварщиком по имени Сава, который крепко выпивал и обычно приходил на работу хмурый и невыспавшийся. Сава считался одним из лучших сварщиков в бригаде, но с Купшей он обращался плохо, распекал его, гонял то туда, то сюда, а чаще всего вовсе не замечал. Во вторую смену дело обстояло и того хуже. В этой бригаде, где бригадиром был тот же Скарлат, работавший, правда, только с утра, а во вторую смену приходивший лишь к пяти-шести часам, так как ему приходилось оформлять наряды и выписывать материалы, работали два брата-цыгана, молодые парни лет двадцати, необычайно похожие друг на друга. Фамилия их была Попеску, старшего звали Джиджи, младшего — Фане. Купша был прикреплен к младшему, который относился к нему, как к своему слуге. Однажды он даже попытался поколотить Купшу, но Купша так взглянул на него, что сразу же отбил у Фане всякую охоту драться. Оба брата жили на шоссе Пантелимона, одевались необычайно пестро, носили цветные рубахи и ботинки на толстой подошве. Они смазывали волосы бриолином и завивали челки, спускавшиеся им на глаза. По четвергам, субботам и воскресеньям они ходили на танцы и, так как оба искусно владели ножами, то, когда были вместе, не боялись никого.

Оглядевшись в течение первой недели, Купша как-то инстинктивно старался держаться ближе к бригадиру Скарлату, человеку энергичному, лет тридцати, невысокому, стройному и очень сильному. Полдня Скарлат бегал по цеху по делам обеих бригад, находившихся у него под началом. Кроме того, у него были различные профсоюзные поручения, так что оставалось совсем мало времени, чтобы заниматься непосредственно рамами. Купша стал наблюдать, как он работает, выполнять его поручения, бегать вместе с ним по цеху и по кабинетам, когда тот кого-нибудь разыскивал. Вскоре Скарлат привык посылать Купшу с мелкими поручениями, в том числе несколько раз просил его сходить и к нему домой.

Скарлат был хорошим бригадиром, он отстаивал интересы своих рабочих, часто оставался в цехе до позднего вечера, трудясь над рамой вместе со всей бригадой, когда она отставала, а утром нужно было сдавать готовую продукцию. У всех в цехе, у рабочих и мастеров, он пользовался симпатией и непоколебимым авторитетом. Он принимал все услуги со стороны Купши, но не проявлял большого интереса к его судьбе, так что в конце концов Купша заметил, что беготня по делам Скарлата вовсе не облегчает его жизни, а, наоборот, затрудняет ее, потому что не избавляет от различных поручений братьев Попеску. Хотя он был прикреплен только к младшему брату, они считали, что Купша должен служить им обоим.

Спустя месяц у Купши, который оказался на побегушках у Скарлата и братьев Попеску, уже не оставалось ни минуты свободного времени, хотя обычно ученику-электросварщику особенно нечего было делать, поскольку работа его состояла в том, чтобы, надев защитную маску, наблюдать за сваркой, которую вел опытный мастер. Однако для Купши после десятичасовой физической работы на заводском дворе или после полевых работ, на которые он дома нанимался как поденщик, беготня по поручениям казалась детской игрой, а те три дня, когда он должен был ходить на курсы, представлялись ему отдыхом, который он использовал полностью. Что касается записей на занятиях, то с этим у Купши обстояло плохо: писал он с трудом и вообще старался не писать. Но ему повезло: гимназист Филипеску, который скучал на занятиях, потому что преподавание всех предметов было приспособлено к общему низкому уровню учеников, заметив, что Купша за целую неделю исписал всего лишь полстраницы по всем предметам, пообещал ему вести записи вместо него, на что Купша, естественно, согласился. Таким образом к концу курсов, продолжавшихся шесть месяцев, у Купши были полные конспекты всех уроков. Но он вовсе не испытывал никакой признательности к Филипеску, так как воображал, что, передавая в пользование другому свои тетради и карандаши, он делает ему одолжение, а ему самому надлежит сидеть спокойно, опершись локтями о стол и полузакрыв глаза. После того как Купшу несколько раз вызывали к доске и он продемонстрировал полное незнание предметов, Филипеску, то ли от скуки, то ли сжалившись над этим молчаливым крестьянином, начал повторять с ним все уроки. Филипеску говорил громким голосом, а Купша отвечал ему или слушал с каким-то снисходительным удивлением, поглядывая сквозь полуопущенные веки на живого, маленького, говорливого паренька, который суетился возле него, словно дрозд, пытаясь вдолбить ему в голову то, что он мог прекрасно прочитать и в тетради. Однако в тетрадь Купша никогда не заглядывал, а Филипеску доставляло явное удовольствие объяснять ему, делать для него записи и чертежи, по три-четыре раза повторять одно и то же таким сложным языком, что Купша вообще переставал что-нибудь понимать, но снисходительно слушал, чтобы самому поменьше двигаться, говорить и думать. Думать он, однако, думал, но не на занятиях, а в общежитии, и думал о своих двух дочках, которые в стареньких цветных платьицах бегали где-то далеко-далеко, о своем полупарализованном тесте, который целыми днями сидел на завалинке и проклинал кур, о своей теще, еще довольно молодой женщине, которая невзлюбила младшую внучку, Ленуцу, так похожую на него, Купшу, и обделяла ее, как только могла, и в еде и в одежде и не упускала случая наказать ее; думал он и о жене, которая с утра до вечера, выбиваясь из сил, работала, но была голодная, видел ее круглые испуганные глаза, слышал ее жалобный голос.

На протяжении первого месяца Килиан несколько раз заглядывал в бригаду Скарлата, но к Купше он обращался редко, чаще делал вид, что не замечает его. Прошло, наверное, недели три с того дня, как Купша стал учеником сварщика. Как-то Килиан что-то сказал Купше и вдруг с удивлением заметил, что тот ответил ему весело, даже чуть-чуть насмешливо. Купша вновь стал упрашивать Килиана, чтобы тот дал распоряжение не вычитать из его стипендии денег за питание и общежитие. Килиан и на этот раз попытался убедить его, что не может дать такого распоряжения, и в первую очередь потому, что вообще не отдает никаких приказов. Однако Купша снова иронически и недоверчиво посмотрел на него.

— Хорошо. Но почему ты думаешь, что я должен заботиться о тебе больше, чем обо всех остальных? Ты кто мне, сват? Детей я у тебя крестил?

— Зачем детей крестить? — ответил Купша и засмеялся. — Но если вы захотите, вы все сможете…

— Ладно, ладно, предположим, что я смог бы! — прервал его Килиан. — Предположим, что я что-то могу, но что я сделаю для тебя? Какое такое особое отношение может быть у меня к тебе, когда на заводе есть определенные правила, которым все подчиняются?..

Глаза у Купши поблескивали, и он смотрел на Килиана, чуть склонив голову, словно хотел сказать: «Знаем, знаем мы эти законы, ты ведь сам себя выдал: есть у тебя что-то ко мне. На старую работу не позволил вернуться, сюда поставил. Не знаю, что там такое есть, но что-то есть, а раз так, дай мне талоны в столовую, разреши спать в рабочем общежитии, тогда я смогу что-нибудь послать домой, а то там мои голодают…»

Купша глядел на Килиана такими чистыми глазами, что тот удивленно спросил сам себя: «Действительно, что у меня такое с этим человеком? Почему я все время верчусь около него?» Он попытался припомнить, при каких обстоятельствах он познакомился с Купшей. Вспомнил амбулаторию Франчиски, рану на ноге у Купши, потом он увидел его около строящегося цеха, когда тот таскал рельсы, вспомнил и нарядчика, которому приказал освободить Купшу на остаток дня от работы, потом как сам отдал распоряжение не принимать его на работу и как пытался разыскать Купшу в тот день, когда тот получил расчет… Все это так, но когда же он взял на себя ответственность за судьбу Купши?

Килиан настолько погрузился в свои размышления, что повернулся и отошел от Купши, не сказав ему ни слова. Килиан по нескольку раз перебирал в памяти одни и те же картины: амбулатория Франчиски, приход Купши (тут Килиан попытался вспомнить, о чем они тогда говорили), Купша грузит рельсы, нарядчик… Килиан старался как можно полнее, со всеми оттенками восстановить эти сцены, чтобы уловить в конце концов, что же заставило его специально заинтересоваться Купшей, каким-то чернорабочим, каких на заводе были сотни. Но как ни напрягал Килиан свою память, он так ничего и не смог припомнить. Почему он тогда вмешался? И в первую очередь почему он распорядился не принимать Купшу снова на работу? Купша, как и он, был родом из Трансильвании, так же, как и он, пятнадцать лет тому назад, Купша, нищий, униженный, доведенный до скотского состояния, перевалил через горы в поисках работы и нашел ее здесь, на заводе, и если бы он даже захотел, то не смог бы… Да, да, не нужно все время возвращаться к тому получасу, когда он встретился с Купшей, когда, по сути дела, ничего не произошло. Необходимо проследить все этапы развития собственной мысли начиная с того момента, когда он увидел чуть прихрамывающего чернорабочего, пришедшего на медпункт. Именно там и нужно искать тот поворот, тот необычайный импульс, то откровение… «Да, да! Откровение, откровение, откровение!» — Килиан машинально стал повторять про себя это слово, пока оно не потеряло всякий смысл.

Килиан сидел в кабинете главного инженера завода, который проводил производственное совещание с начальниками цехов, и старался слушать то, о чем там говорилось. Однако он все время отвлекался, напряженно размышляя о Купше, стремясь проанализировать факты, вывернуть их наизнанку, перемешать и снова выстроить в каком-то связном порядке, чтобы вдруг из всей этой фантасмагории извлечь истину, неожиданное заключение, свежее, простое и логическое.

Короче говоря, Килиан, размышляя, испытывал особое ощущение, в котором было не только громадное напряжение, но и предчувствие необычайной радости.

Во время совещания, когда все собравшиеся рассматривали модель дизельного локомотива для лесных разработок, он вдруг вспомнил, что же именно заставило его так заинтересоваться Купшей. Когда Килиан, стоя в стороне, наблюдал за чернорабочими, окружившими нарядчика, который, глядя в свою книжку, распределял наряды на день, он невольно сопоставил эту сцену с другой, виденной им когда-то в детстве: стояла дождливая осень, на опушке леса вокруг лесничего собралась группа крестьян, лесничий держал в руке какие-то листы. Купша и другие чернорабочие и были теми крестьянами, толпившимися вокруг человека, который представлялся им хозяином всех лесов, но на этот раз подобная сцена происходила во дворе социалистического предприятия. Их нужно было заставить вжиться в новую действительность, заставить понять ее, а это было невероятно трудно. Но Килиан взял на себя эту задачу, будто она была неотъемлемой частью его профессии. Так он думал, а значит, и действовал вполне сознательно.

В одной из двух бригад Скарлата работал маленький сварщик со светлыми глазами, почти лысый, на которого Купша не обращал внимания, считая его болтуном. Сварщика этого, по фамилии Карамиху, все любили за простоту и доверчивость. Хотя ему уже стукнуло сорок и на руках у него было четверо детей, из которых трое были девочки, Карамиху вел себя так, словно ему не исполнилось и двадцати и жилось беззаботно, как птичке на ветке. Его маленькое лицо с бесцветными глазами и вечной по-детски наивной улыбкой (из-за этой постоянной улыбки на левой щеке у него образовалась морщинка, которой не было на правой щеке) глядело так беспомощно и открыто, что у всех, с кем бы он ни встречался, Карамиху вызывал расположение. Это был человек необыкновенной доброты и честности. Карамиху никто и никогда не видел мрачным или даже грустным. Даже тогда, когда он с серьезным видом торопливо пробегал по цеху в поисках инженера или мастера или брал слово на собрании, все окружающие смотрели на него и слушали с какой-то покровительственной снисходительностью. Члены бригады проявляли о нем заботу: сдавали в починку его вечно стоптанную обувь, если кто-нибудь стоял в очереди за мясом, то брал и на долю Карамиху. Иногда Скарлат вытаскивал из его карманов деньги, которые Карамиху комкал и совал туда как попало, расправлял их, складывал аккуратной стопкой и, вложив в бумажник, вручал хозяину. Карамиху торопливым движением засовывал бумажник в карман и виновато улыбался, словно хотел сказать: «Уж если это вам нужно…»

Даже его жена, тщедушная смуглая женщина, заботилась о нем, как о ребенке, повязывала ему зимой шарф, когда он выходил из дому, никогда не бранила его, если он терял или давал деньги в долг, напоминала, что нужно стричь ногти, всю зиму застегивала на нем пальто, потому что он одевался так торопливо и невнимательно, что пиджак сидел на нем как-то косо, словно улыбаясь вместе со всеми над своим хозяином, а пальто, которое Карамиху только накидывал на себя, топорщилось на его узких плечах и выглядело смешно, как средневековый панцирь.

Сначала Купшу удивляла эта беспомощность вполне взрослого человека, потом же, когда он понял характер Карамиху, а также и то, что все остальные к нему снисходительны, Купша начал его презирать. После того как он увидел Карамиху разговаривающим с Викторицей, сварщицей из одной с ним бригады, Купша окончательно утвердился в своем мнении. Именно к Викторице была прикреплена бывшая уборщица, та худая и мрачная женщина, которая первая из всех учеников начала самостоятельно сваривать рамы. Викторица любила в рабочие часы погулять по заводу, и это вызывало недовольство всей бригады, которая работала дружно и поровну делила заработанные деньги. Викторица была незамужней, и слухи о ее аморальном поведении также заставляли многих членов бригады держаться с ней весьма холодно и на почтительном расстоянии. Только один Карамиху подходил к ней и разговаривал так, как разговаривал и со всеми остальными. И только то, что Карамиху вел себя по отношению к ней вполне естественно, как и по отношению к остальным членам бригады, заставляло рабочих во главе со Скарлатом как-то считаться с ней и терпеть ее в своей бригаде.

Викторица, хотя и была легкомысленной и рассеянной, быстро поняла, какую службу служит ей Карамиху, и стала к нему особенно внимательной.

Но Купша, который сразу же раскусил Викторицу, уловил ту атмосферу неприязни, которой она была окружена в бригаде, и, вообразив, что все так же пренебрежительно смотрят и на Карамиху, не ставил его ни в грош.

Как-то в перерыв Карамиху подошел к Купше и попытался завязать разговор. Купша чувствовал себя усталым: он только что вместе с Фане Попеску, к которому был прикреплен на эту неделю, принес для всей бригады молоко.

Карамиху с бутылкой в руках, из которой он прихлебывал молоко, подошел к Купше, сидевшему на кирпичах около трансформатора и, глядя в пол, ожидавшему конца перерыва.

— Эй, Купша! — окликнул его Карамиху своим тоненьким голоском. — Как дела? Из дома-то пишут тебе?

Сварщик обращался к Купше так, словно они были друзьями с детства. Маленькие глазки его блестели, на губах застыла наивная улыбка.

Купша поднял голову, но ничего не ответил.

— А ну, отведай! — Карамиху протянул ему бутылку с молоком, решив, что Купша такой мрачный потому, что голодный. Купша еще раз взглянул на него, хотел было отказаться, но передумал, взял бутылку и отхлебнул добрый глоток. Купша протянул бутылку обратно, но Карамиху легонько отвел его руку. — Пей, пей еще! У меня это молоко уже поперек горла встало. А ты его любишь? Как его у вас называют? Кошачье пиво? Да?

Купша молча принялся пить молоко, а Карамиху все смотрел на него с улыбкой. Когда Карамиху упомянул о кошачьем пиве, он хотел было что-то сказать, но передумал и продолжал пить.

— Эй, хватит, хватит! — закричал вдруг Карамиху, переминаясь с ноги на ногу в маленьких смешных ботинках. — Довольно, а то все выпьешь!

Купша отдал бутылку, и Карамиху допил остатки. Медленно, снизу вверх, Купша оглядел сварщика и с презрением остановил взгляд на его подбородке, на котором повисла молочная капля.

Карамиху нагнулся, поставил на пол бутылку и, повернувшись к Купше, протянул ему пачку сигарет. Тот, даже не привстав, взял сигарету и закурил. Карамиху как-то в нос, на церковный манер запел песенку, которая, как ему казалось, была трансильванской, потому что перед этим он с лукавым видом спросил у Купши: «Как у вас называется табак?», и тот ответил: «Духан», а в песенке этой все время повторялись слова:

Лист зеленый, лист духана.

Год тебя не видел, Ляна.

Карамиху продолжал напевать, забыв о потухшей сигарете. Он с лукавством поглядывал на Купшу и ждал, когда же тот удивится: откуда это Карамиху так хорошо знает трансильванские песни? Но Купша никакого удивления не проявлял и больше смотрел на сигарету, чем на сварщика. Он пытался припомнить, слышал ли у себя на родине эти песни, но, кроме слова «духан», ничего родного не узнал, так как песня скорее была олтянская, чем трансильванская. Да и Карамиху безбожно фальшивил, что, по правде сказать, его самого нисколько не смущало.

— А специальность-то ты освоил, Купша? Аппаратом научился владеть? — спросил он через некоторое время, хотя прекрасно знал, что Купша к аппарату и не прикасался. В одну из смен его инструктором был Сава, который почти ежедневно пил и приходил на работу чернее тучи. Купшу он даже не подпускал к себе. А в другую смену его обучали братья Попеску, которые, когда были в настроении, насмешливо понукали его, прятали от него маску, а однажды засунули ему в ботинок ужа. Они разрисовывали красной краской его тетради с лекциями, которые так заботливо писал для него Филипеску, сбивали его с толку нелепыми приказаниями, от которых вся бригада покатывалась со смеху. Когда же Фане и Джиджи Попеску были не в духе, они даже не глядели в сторону Купши.

На все это Купша реагировал, как обычно: он замыкался в себя, отходил куда-нибудь в сторону, становился мрачным и подозрительным. Но вообще-то он обращал на братьев мало внимания. Он тоже их презирал и испытывал тайное удовлетворение, что, несмотря на все их издевательства и проделки, они не сумеют выжить его из бригады. Вообще Купшу удивляло отношение к нему этих людей, к которым он попал под начало. Одни были к нему равнодушны, другие придумывали глупые шутки, ругали его, заставляли быть на побегушках, вместо того чтобы попросту выгнать. Они все как бы не понимали, что не пройдет и года, как он будет иметь право взяться за сварочный аппарат и делить с ними деньги, и не малые, как успел заметить Купша, а, кроме ежемесячной зарплаты, были еще и премия и прогрессивка. Неужели среди всех этих людей никто не мог этого сообразить? Зачем тогда приставили к нему братьев Попеску, решивших его допечь разными проделками, которые казались безобидными шутками по сравнению с тем, что ему довелось видеть и перенести, когда он валил лес возле Бэицы или еще раньше, в Байя-Спире? Неужели на мелкие пакости они только и способны? Они что, дураки?

«Настоящие дураки, — все больше убеждался Купша, — дураки и остолопы!» И Килиан тоже был разиней и дуралеем! Он затеял с ним какую-то игру, сделал неведомо какой ход, но забыл, что время-то идет (и никто вокруг не замечает, как идет время), а каждый час — это уже в пользу его, Купши, и скоро наступит срок, когда уже никто ничего не сможет сделать. Тогда-то он от души и посмеется над всеми, а до той поры он будет держаться в стороне, ни на что не отвечать, не обращать внимания на все эти детские штучки, которыми хотят его допечь.

Купша не мог скрыть своего насмешливого удивления по поводу тех неловких и просто глупых попыток выжить его из бригады, но старался напустить на себя мрачный, замкнутый вид, чтобы никто не заметил его удивления и не догадался о его причинах.

Только с Килианом, который изредка заглядывал в бригаду и еще реже обращался с каким-нибудь вопросом к Купше, он был более откровенен и разговорчив. Но и это он делал лишь для того, чтобы скрыть подлинное положение вещей, о котором знал только он, скрыть свое удивление и заставить Килиана своей веселостью и беспечностью поверить, что все идет так, как нужно. Даже та насмешливость и ирония, светившаяся в глазах Купши, которая раздражала Килиана, как заслуженное возмездие за то, что он не может понять своего подопечного, служили Купше своеобразным прикрытием. Купша чувствовал, что в силу какой-то неведомой причины, до которой он даже не пытался доискиваться, Килиан связан с ним, но эта связь может в любое время и порваться. Но поскольку Килиан, «хозяин», связан с ним, Купша был бы дураком, чтобы не попытаться извлечь из этого пользу, а то завтра-послезавтра Килиан сделает вид, что и знать его не знает, и это будет в порядке вещей.

— Ну, так как? Научили они тебя сварке? — спросил Карамиху, кивая головой на группу рабочих, среди которых стояли и братья Попеску. — Показали, как обращаться с аппаратом?

— А чего мне аппарат? — пренебрежительно ответил Купша. — Я еще и месяца не учусь. Еще прожгу дыру в раме.

— А зачем тебе дыры прожигать? — отозвался Карамиху, слегка улыбаясь и постукивая концом ботинка по подпоркам, на которых была закреплена рама. — С чего надо начинать? Отыщи зазоры, возьми аппарат и сваривай. Думаешь, что если таскаешь всем молоко да бегаешь за Скарлатом, то так и работать научишься?

Купша бросил внимательный взгляд на маленького, юркого сварщика, который смотрел на него, высоко подняв брови, со своей неизменной улыбкой, пожал плечами, опустил глаза в землю и ничего не ответил. Купше показалось странным: и чего это Карамиху вздумал попусту трепаться, когда он отлично знает, что ни один из братьев не даст ему аппарата даже ради смеха?

— Возьми мой аппарат! — вдруг предложил сварщик. Казалось, что его рассмешило безразличное и суровое выражение лица Купши. — Вон он стоит с левой стороны. Подтяни немного кабель, он за рамой пропущен…

Купша, казалось, растерялся, потом тяжело и как бы нехотя поднялся и пошел к тому месту, где работал Карамиху. Он взял аппарат и принялся отыскивать трещины внизу рамы. Сварщик включил трансформатор и отошел к группе рабочих. Рабочие, сидевшие на перевернутых ящиках, стали подниматься, натягивать огромные кожаные рукавицы и не торопясь расходиться по своим местам.

Старший из братьев, Джиджи, увидев, что Купша склонился до самой земли и неумело тычет электродом между двумя решетками, лениво повернулся к стене, у которой стояли его младший брат и еще несколько рабочих, и пронзительно свистнул. Фане обернулся, и старший брат кивнул ему головой, показывая на Купшу, который, согнувшись в три погибели, рассыпал вокруг короткие фонтаны искр. Фане внимательно посмотрел и беззвучно рассмеялся. Потом он снял с головы засаленный берет, нашел на земле кусок кирпича, завернул его в берет и запустил в Купшу, норовя попасть в ногу.

— Ты чего делаешь, ворона! — закричал он. — Ты что, под рамой оправляться уселся?!

— Оставь его! — шикнул на Фане Карамиху и нахмурился, но его маленькое личико, когда он хотел казаться суровым, становилось таким смешным, что Фане прыснул со смеху и дважды хлопнул себя по ляжке. Рабочие, стоявшие около Фане, тоже рассмеялись, увидев нахмурившегося Карамиху. На низенькой табуретке сидел неподалеку и Скарлат. Он не торопясь проверял какие-то накладные и часто слюнявил карандаш. К Карамиху медленно подошел Джиджи Попеску и сказал:

— Ты что, усыновил его, дядя Тику? — Имя Карамиху было Думитру, но все звали его, как ребенка, Тику. — Может, ты познакомишь его с госпожой Карамиху и она угостит его чашкой кофе?

Кто-то засмеялся. Карамиху резко повернулся, удивленно взглянул на смешливого рабочего и сам в свою очередь засмеялся.

— Да ты что! — с наигранным презрением проговорил младший брат. — Видал ли ты когда-нибудь, чтобы госпожа Карамиху пила кофе?

— Пьет, пьет и в карты играет, — отозвался старший. — Ради кого же дядя Тику вкалывает здесь как вол?

— Ради кого? — с ленивым презрением переспросил Фане, поглядывая на Карамиху, который продолжал улыбаться.

— Ради госпожи Карамиху! — с удивлением в голосе воскликнул Джиджи. — Ей нужны деньги, ведь она играет в покер!

Потом он резко повернулся и пронзительно свистнул на весь цех. Слегка присев, чтобы лучше видеть Купшу, он крикнул:

— Эй, красавец, поцелуй меня в задницу. Вылезай оттуда, дело есть! Фане, — обратился он к брату, — дай мне пять лей, я пошлю его за сигаретами. У тебя еще остались сигареты?

— Оставьте его! — сказал Карамиху на этот раз с совершенно спокойным лицом.

— Иди, иди отсюда, дядя Тику, — проговорил Джиджи и закурил сигарету, как это делал всегда, приступая к работе. — Ты что, не знаешь этого?

— Кого «этого»? — спросил улыбающийся Карамиху, ожидая, что Джиджи скажет что-нибудь смешное.

— Да этого вахлака, деревенщину! — Джиджи сделал глубокую затяжку. — С него глаз нельзя спускать. Предоставь его мне, и я сделаю из него человека. Когда он будет сдавать экзамен на разряд, я заставлю его прочитать «Отче наш» по-румынски, по-французски и по-цыгански!

Купша медленно подошел к ним. Карамиху удивленно посмотрел на него, потом обратился к Джиджи:

— Давай мне деньги, я схожу за сигаретами.

— Приступайте к работе! — раздался мягкий, красивый голос Скарлата, который не отрывал глаз от бумаг, лежащих у него на коленях. — Купша, постой здесь рядом, ты мне самому нужен.

Братья отправились по своим местам. Мимоходом Джиджи сдернул с Купши кожаную шапку и забросил ее на один из шкафов, стоявших у стены.

— Облысеешь, ворона, если будешь носить шапку из лягушачьей кожи.

Карамиху засмеялся и с восхищением посмотрел на Джиджи, который с необычайной легкостью забрался на раму. Купша помрачнел, достал шапку со шкафа, отряхнул ее и надел на голову.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу! — Карамиху взял Купшу за локоть. — Пошли!

Купша не тронулся с места, задумчиво глядя на маленького сварщика, стоявшего перед ним. Скарлат посмотрел на них отсутствующим взглядом, потом снова уткнулся в бумаги и зашевелил губами. Он нахмурился, на его красивом и энергичном лице было написано необычайное напряжение, как у ребенка, который рисует.

— Пошли! — повторил Карамиху и полез на раму. Купша словно через силу последовал за ним.

Карамиху начал сварку. Время от времени он выключал аппарат, счищал окалину и давал пояснение Купше, который сидел рядом с маской в руке. Сварщик старался быть серьезным, изо всех сил морщил свой маленький лоб, но Купша поглядывал на него насмешливо, не веря ни в его серьезность, ни в его умение работать. Иногда он бросал короткие и беспокойные взгляды на братьев Попеску, которые во время работы или болтали между собой, или посвистывали. Купша, хотя и выглядел равнодушным и вялым, однако все время ждал, что его может позвать Скарлат, и поэтому был невнимателен к тому, что говорил и показывал Карамиху. А тот продолжал сваривать и разъяснял, как нужно держать аппарат, как зигзагообразно нужно водить электродом, чтобы расплавленный металл заполнял пустоту, и в конце концов заявил, что ему наскучило работать в одиночку и если Купша не имеет ничего против, то может недели две поработать вместе с ним, чтобы знать, как сваривается рама.

— Это грубая работа, — заявил Карамиху. — Завтра или послезавтра меня, наверное, поставят сваривать двери. Там железо тонкое и работа тоже тонкая. Надо быть настоящим мастером. Сдвинешь электрод на миллиметр — вот тебе и дыра, а потом что хочешь, то и делай! Если хочешь, давай со мной работать!

Не успел Купша ответить, как раздался голос Скарлата. Купша вскочил, но Карамиху дернул его за рукав и, как школьник, зашептал:

— Садись, садись, пусть он тебя поищет! Смотри сюда!

Карамиху продолжал варить. Скарлат окликнул Купшу еще раз и пошел посмотреть, куда тот девался. Увидев Купшу, он протянул ему пачку накладных, которые тот взял и сразу же убежал куда-то.

Скарлат остался, чтобы поглядеть, как работает Карамиху.

— Толстоватый шов получается! — сказал он через некоторое время.

Карамиху оторвался от работы и стукнул аппаратом по раме, чтобы выбить остаток использованного электрода.

— Завтра вечером, в шесть часов, — сообщил Скарлат, — в лаборатории общее собрание. Будем обсуждать договор. А Купшу ты оставь в покое. Он к братьям Попеску прикреплен.

— Мне одному скучно! — ответил сварщик и засмеялся, вызывая на смех и Скарлата. Но тот молча посмотрел на него и, махнув на прощание рукой, отошел.

На следующий день у Купши были занятия на курсах, а до десяти часов он подносил электроды, таскал молоко, бегал туда-сюда. Но на третий день с утра, когда еще не собралась вся бригада, Карамиху подошел к нему и сказал почти шепотом, словно хотел сообщить неведомо какую тайну:

— С сегодняшнего дня я буду сваривать двери. Пошли со мной! Поучишься, как надо по-настоящему работать.

— Не пойду, — ответил Купша, недоверчиво поглядывая на Карамиху. — Меня искать будут. Я ведь прикреплен к Фане Попеску…

— Тебя и Скарлат будет искать? — спросил Карамиху, слегка склонив голову и прищуривая один глаз, причем его личико приобрело выражение наивного лукавства.

— Абсолютно! — Купша решительно произнес слово, которое усвоил от братьев Попеску. — Он будет меня искать и найдет. Он сказал, чтобы я был возле него и никуда не отлучался от рамы.

— Со Скарлатом я уже говорил! — соврал Карамиху. — Пошли! Тебе не обязательно быть там все время со мной. Сколько хочешь, столько и будешь.

В конце концов Купша согласился, и вдвоем они отправились в другой конец цеха. Купша послушался Карамиху, потому что не боялся его. Испытывая постоянный страх, что его «раскроют» и выгонят из цеха, Купша беспрекословно обслуживал обоих братьев, Скарлата и любого, кто давал ему поручения. Килиана он больше не желал видеть. Если Купша замечал его, то тут же старался исчезнуть из его поля зрения. Он боялся, что Килиан в любой момент может подойти и заявить: «Побаловались, и хватит! Уходи отсюда. Иди во двор, таскай кирпичи, рельсы, что хочешь. А лучше совсем уходи с завода, таких, как ты, у нас хватает. Отправляйся домой и голодай там вместе со своим семейством. Тебе удалось затесаться к нам, и, пока мы тебя не раскусили, ты, глядишь, и разряд получишь и будешь делить деньги вместе с нами!»

Купше, человеку суровому, многое повидавшему в жизни, порой приходили в голову самые детские мысли. Так, ему казалось, что все находятся в заговоре против него, что все его преследуют и втайне смеются над его наивной верой, будто он теперь уже не чернорабочий, исполняющий самую грубую и низкооплачиваемую работу, а ученик, изучающий специальность, что он скоро будет таким же, как и все рабочие на заводе. Он часто внезапно оборачивался, пытаясь уловить на лицах рабочих злую насмешку над его дурацкой верой в то, что он поднялся на какую-то ступень и стал вровень с другими.

Но Карамиху Купша не боялся и согласился работать с ним, потому что таким образом меньше попадался на глаза остальным. Поскольку сварщик относился к нему не так, как другие, Купша не очень доверял даже его мастерству, считая, что человек, который смеется над каждым пустяком, дружит с Викторицей и старается сблизиться с ним, Купшей, немногого стоит и как работник. Но Карамиху был одним из лучших сварщиков.

Карамиху повел Купшу в глубь цеха, где огромным штабелем были сложены железные двери. Слева находилась установка: между двумя высокими стальными фермами была протянута ось, на которой держался большой железный ящик, выкрашенный в красный цвет и наполненный водой. Два слесаря брали дверь, накрывали ею ящик, словно крышкой, закрепляли ее и потом переворачивали этот ящик на оси, испытывая таким образом дверь на водонепроницаемость. Под тяжестью воды железо кое-где прогибалось. Если были незаметные отверстия, их тоже помогала обнаруживать вода. Потом слесари выпрямляли прогнувшееся железо, заклепывали дверь. Дверь состояла из тонкого металлического остова, к которому в нескольких точках приваривался железный лист. После того как слесари проверяли и выправляли дверь, Карамиху там, где было необходимо, закреплял железные листы.

До десяти часов Карамиху и Купша работали вместе, то есть Карамиху держал аппарат, а Купша смотрел или помогал ему, когда нужно было поднять или положить дверь. Ровно в десять они вместе со всеми сели позавтракать, и Карамиху разделил с Купшей принесенную из дому еду. Казалось, они поменялись ролями: Карамиху все время смущался, а Купша молчал и, нахмурившись, подозрительно поглядывал на него, словно сам был мастером. Слесари, ловко манипулировавшие с дверьми, добродушно подшучивали над дядюшкой Тику, который притащил с собой «наследничка». Купша твердо решил как можно дольше держаться Карамиху, потому что, как это казалось Купше, если Карамиху даже раскусит, что за неувязка тут произошла, все равно он не сможет выгнать Купшу из бригады, как это смогут сделать братья Попеску, Килиан или Скарлат. Часов в двенадцать появился Фане Попеску в сопровождении других учеников: Филипеску, Сармеша и бывшей уборщицы, и приказал Купше идти вместе с ними очищать от окалины раму, забракованную отделом контроля. Купша тут же вскочил, чтобы бежать вслед за ними, но Карамиху неожиданно решительным и сухим голосом распорядился:

— Сиди! Никуда ты не пойдешь! Четырех человек хватит, чтобы очистить раму!

Фане Попеску бросил удивленный взгляд на строгого, нахмурившегося Карамиху, явно издевательски расхохотался ему в лицо и зашагал дальше, насвистывая громко сырбу. Купша остался на месте, недоумевая, почему же Фане Попеску не оборвал грубо Карамиху, и в конце концов решил про себя, что тот не сделал этого из презрения, которое он питал к нему. К концу рабочего дня подошел Скарлат, чтобы посмотреть, как у Карамиху идут дела, но и он ничего не сказал Купше, словно не заметил его.

На следующий день Карамиху снова увел Купшу с собой сваривать двери. Им никто не мешал, и сварщик долго возился с Купшей. Он показывал ему, как ведется сварка разными электродами, как свариваются различные металлы, как трудно сварить тонкие листы; демонстрировал, как при неправильном положении аппарата прожигаются дыры. Он предложил Купше обучить его автогенной сварке, хотя от Купши никто этого не требовал, поскольку он должен был специализироваться только на сварке рам. Но Карамиху заявил, что сварщик обязан уметь заварить где угодно и что угодно и не может ограничиваться тем, что умеет делать простой рабочий, который, десять лет изготовляя одну и ту же деталь, сам в конце концов превращается в машину.

— Если слишком долго работаешь на одном месте на заводе, — втолковывал Купше Карамиху, — если ты десять лет подряд изготовляешь только фланцы двух измерений, то иди и ругайся с главным инженером, дерись с мастером, схвати трубу и стукни по башке тех, кто работает рядом с тобой, делай что хочешь, но добивайся, чтобы тебя перевели на другое место. Ты должен приобрести и другую специальность. Если ты десять лет подряд будешь сваривать рамы пятимиллиметровым электродом, то, когда тебе неожиданно подвернется что-нибудь более хитрое и более тонкое, — говорил Карамиху, — тогда ты обнаружишь, что все перезабыл или так-таки ничего никогда и не знал, и будешь возить аппаратом, словно тряпкой. На большом заводе нельзя засиживаться на одном месте, нужно знать любую специальность, иначе тебе смерть. Забудь про деньги, оставь друзей-приятелей, но приобрети другую специальность. Даже брось работу, если не можешь иначе. Я люблю сварку, особенно когда не нужно забираться на такие вот громадные, вроде этих, рамы, но я могу работать и фрезеровщиком, и слесарем, и сборщиком. Если ко мне еще будут приставать с этими рамами, брошу к черту, уйду в другой цех, как все делают.

В десять часов во время перерыва они вместе позавтракали и покурили со слесарями, испытывавшими двери. Сварщик попросил Купшу рассказать ему о семье, а потом, чтобы доставить ему удовольствие, запел трансильванскую песенку, которую выучил в Сибиу, где служил в армии. Как и в прошлый раз, Купша эту песенку не узнал и удивлялся только необычайно тонкому голосу и полному отсутствию слуха у Карамиху. А тот, покраснев от напряжения, продолжал петь, торжествующе поглядывая на Купшу своими маленькими блестящими глазками. Когда сварщик закончил песенку, Купша ничего не сказал, поднялся и отошел в сторону, а слесари громко захлопали дяде Тику, так что тот совершенно смутился от удовольствия. Купша же, повернувшись к ним спиной, презрительно ухмыльнулся, думая о слесарях, которые ничего не смыслили в песнях.

Вдруг один из них, Рафаил, высокий здоровый парень с добродушным лицом, начал насвистывать на пальцах олтянские песни и сырбы с таким мастерством, словно он зажал в кулаке крохотный инструмент. Пораженный, Купша уставился на него и смотрел до тех пор, пока концерт не был окончен. Купша встал и хотел сказать Рафаилу, как он здорово свистит, но, к своему удивлению, заметил, что никто не придает этому значения, словно Рафаил не сделал ничего особенного, а Карамиху, который не мог достать ему до плеча, с заговорщическим и понимающим видом похлопал его по руке, как это делают с застенчивым ребенком, когда хотят подбодрить его. И, как это ни странно, Рафаил, показавший себя настоящим артистом, который мог бы выступать где угодно, в переполненных концертных залах, вдруг что-то забормотал и покраснел от этого жеста Карамиху — человека, которого никто всерьез не принимал и который сам выглядел смешным, особенно когда начинал петь в нос своим скрипучим голосом, словно поп, читающий молитвы в маленькой церквушке в затерянном горном селе перед погруженным в свои думы стариком и тремя старыми девами.

В этот день они работали до пяти часов, чтобы расправиться со штабелями дверей, которые нужно было заварить до следующего дня. После работы Карамиху пригласил Купшу пойти вместе с ним. Он не сказал куда, и Купша решил, что сварщик хочет его угостить где-нибудь в пивной, находящейся неподалеку от завода, и согласился. Карамиху пригласил также еще одного, высокого и робкого на вид рабочего и повел их к себе домой.

Когда Купша узнал, что они идут домой к Карамиху, чтобы познакомиться с его семьей, его презрительное отношение к сварщику только усилилось.

Купша ожидал, что все семейство этого маленького, смешного и беспокойного человечка окажется похожим на него. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Карамиху живет в большой, хорошо обставленной квартире. Но больше всего его поразило, что жена Карамиху и четверо его детей, особенно три старшие дочери, уже взрослые, очень строгие и красивые девушки, не только выглядели людьми, полными сознания собственного достоинства, и этим совершенно не были похожи на Карамиху, но и оказывали ему всеобщее и вполне искреннее уважение. Однако это не поколебало Купшу в его уже сложившемся мнении о сварщике, а только заставило замкнуться в себе, поскольку он считал, что никогда не ошибается.

Жена Карамиху, Наталица, была маленькой хрупкой женщиной с такими огромными глазами, что казалось, будто их не прикроют никакие веки. Несмотря на тонкую фигурку, она была преисполнена такого достоинства, что на Купшу это произвело неизгладимое впечатление. Купшу поразило очарование Наталицы, и он решил про себя, хотя и не мог определить почему, что такой красивой женщины ему еще не доводилось видеть. Все три дочери Карамиху тоже были красивыми девушками и вели себя так строго и чинно, что Купша ощутил какую-то робость. Он чувствовал себя перед ними скованным по рукам и ногам, словно перед дочерьми какого-нибудь графа.

Младшей дочери Карамиху недавно исполнилось четырнадцать лет, но у него был еще и маленький сын, годовалый Аурел. Эта разница в возрасте между дочерьми (самая старшая уже собиралась выходить замуж) и младшим сыном, который только еще учился ходить и ковылял от одного стула к другому, также поразила Купшу. Ему стало смешно при мысли, что человек, которому уже давно перевалило за сорок, может иметь такого маленького ребенка, и этот незначительный факт непонятно почему еще раз подкрепил мнение Купши, которое он составил о Карамиху.

Высокий, застенчивый рабочий по фамилии Паладе, который пришел вместе с ними, был мастером из механического цеха и, судя по всему, старым другом дома, потому что даже маленький Аурел, которого мать спросила, кто же это к ним пришел, поднял голову, скользя глазами по бесконечно длинной фигуре мастера, и, вцепившись в руку матери, чтобы не упасть, произнес: «Дя… Ги…» (Имя Паладе было Георге, но в доме все звали его дядя Гицэ.)

Карамиху куда-то вышел и вернулся с вином. Ровно в шесть все уселись за стол. Только старшая дочь, Лиана, отправилась на свидание с женихом, с которым она должна была идти в оперу. Ее блестящее платье из тафты окончательно сразило Купшу.

— Ну вот, теперь и за обед, прошу всех за стол! — произнес, почти прокричал Карамиху своим тоненьким голоском, когда Лиана ушла. — Каждый ест, сколько хочет. У нас никогда и никого не насилуют. Бери сразу все, что надо, — добавил он и засмеялся, первым усаживаясь за стол.

Наталица покраснела и с преувеличенной любезностью пригласила Купшу занять место. Купша, усевшись, не сводил глаз с жены Карамиху, поразившей его своим обаянием. Паладе сел рядом с девушками и взял на колени Аурела-младшего, как называл его отец, но тот так испугался огромного дядю Гицэ, что мать, все время поглядывавшая на сына, быстро взяла его на руки. Карамиху, такой маленький, что его голова едва возвышалась над столом, председательствовал за обедом. Он смеялся, без умолку говорил, невпопад размахивая руками, а жена и дочери ухаживали за ним, словно за капризным ребенком.

Наталица говорила очень мало. Она держала Аурела на руках и с робкой деликатной улыбкой, словно сама была гостьей, смотрела на сидевших за столом. Хозяйничали больше дочери, особенно средняя, Ленуца, красивая и статная, как греческая богиня, но такая серьезная, что за весь вечер даже не улыбнулась.

Посредине обеда Карамиху вдруг вскочил, словно забыл что-то важное, и включил приемник, стоявший на шкафу. Чтобы дотянуться до включателя, ему пришлось приподняться на цыпочках. Он нашел радиостанцию, передававшую сербскую и греческую народную музыку, пустил приемник на полную мощность и вернулся за стол, продолжая разговаривать, смеяться и размахивать руками.

В первую минуту Купша был поражен его суматошливостью и внимательно поглядывал на всех, ожидая, что кто-нибудь встанет и одернет Карамиху, но, поскольку никто, как он заметил, не видел в этом ничего особенного, Купша хмуро уткнулся носом в тарелку, однако вскоре почувствовал себя так уютно, будто он сидел за столом среди этого семейства с незапамятных времен.

Карамиху с набитым ртом рассказывал один случай, происшедший несколько дней назад, когда он «поставил на место начальника участка, сопляка, из тех, кто пришпиливает булавкой носовой платок к карману». Все дружно и незлобно смеялись над начальником участка.

«Кроме всего, он еще и хвастун! — подумал Купша и тоже засмеялся, но не над тем, что рассказывал Карамиху, а оттого, что по всему его телу пробежала какая-то теплая волна и он почувствовал себя как дома. Он действительно был доволен: он сидел в чистой квартире, ел вкусную пищу, пил вино, говорил все, что ему придет в голову. Перед ним, словно икона, была жена Карамиху с ребенком на руках, которая всякий раз улыбалась, когда Купша бросал на нее удивленные и робкие взгляды. Порой Купша вздрагивал и подозрительно оглядывался вокруг, не разыгрывает ли с ним какая-то невидимая и всемогущая сила злой шутки.

Карамиху откупорил третью бутылку и, несмотря на протест Наталицы, заставил Аурела-младшего выпить почти полстакана вина.

— Пусть пьет, — проговорил он тонким голосом, — пусть будет таким, как отец! Не люблю, когда сидят за столом и подозрительно косятся на меня.

— Как это может он смотреть на тебя подозрительно? — тихим ласковым голосом, почти шепотом спросила Наталица, и все засмеялись.

— Гицэ! — обратился Карамиху к Паладе, который поднял слегка покрасневшее лицо. — Ты не учи своих детей пить! Пусть они узнают, что такое вино, когда будет уже поздно…

— Я им не даю, — отозвался мастер, не отрывая глаз от стола, — я им не даю, боюсь, как бы самому не привыкнуть…

— К чему? К чему? — прерывая Паладе, почти закричал Карамиху, сидевший во главе стола.

— К водке, — стыдливо, словно девушка, произнес Паладе.

У Купши вырвался громкий короткий смех, но он тут же замолчал, заметив, что все с удивлением обернулись к нему, потому что до сих пор он больше ел, молчал и поглядывал по сторонам.

— А у меня в доме, — заговорил Карамиху после короткой паузы, во время которой прислушивался к звучавшему по радио хору, исполнявшему, какую-то печальную и бесконечную песню, — а у меня все пьют, и жена, которая смотрит на вас как божья матерь, когда останется со мной наедине, так пьет дрожжевую водку, что на стуле усидеть не может.

— Помолчал бы, Тику! Ну что они подумают! — запротестовала Наталица, слегка улыбаясь. Паладе, который казался таким смущенным, когда речь шла о нем, теперь засмеялся первым, и его приятный смех, столь не соответствующий долговязой, нескладной фигуре, разнесся по всей комнате.

— Только Лиане я не разрешаю, — продолжал Карамиху, закидывая ногу на подлокотник и делая быстрые затяжки, как школяр, — хотя она меня и упрашивает каждый день разрешить ей ради бога хотя бы только пригубить…

— Да замолчи ты, замолчи! — прервала его жена. Она беззвучно засмеялась, спустила с рук Аурела-младшего, который заковылял вдоль шкафа, потом взяла подушку и запустила ею в голову мужа.

— А я ей не даю, чтобы Стелу не учуял запаха. — Стелу был женихом старшей дочери. Карамиху отложил в сторону подушку и тщательно поправил несколько сохранившихся на голове бесцветных волосков. — Хватит, хватит разглашать семейные секреты! — вдруг воскликнул Карамиху и замахал руками, словно призывая прекратить шум, хотя шумел только он один. — Купша, ты сыт?

— Сыт, большое спасибо! — немного поколебавшись, ответил Купша, машинально смахивая со стола крошки. Потом он с признательностью и уважением посмотрел на Наталицу, сидевшую напротив него. Ленуца, средняя дочь Карамиху, принялась убирать со стола.

— Ну, тогда перекрестись, — продолжал хозяин и подмигнул Паладе, но так неискусно, что все это заметили, — и спой нам что-нибудь из своих песен.

— Оставь ты человека в покое, — вмешалась жена, — он и так сыт по горло твоими выдумками. Дай ему передохнуть.

— Ничего не знаю! — воскликнул Карамиху. — Ничего не знаю, пусть поет. А потом споет и Ленуца «Я тоскую, я тоскую» и «Узкой тропкой средь могил». Купша, спой нам ту, которую я тебе напел тогда. — И Карамиху взял несколько нот, многозначительно поглядывая на Купшу, ожидая, что тот вспомнит и запоет. Но Купша хмуро смотрел ему в глаза и молчал: он не мог припомнить той песни, и вообще у него не было никакого желания петь.

— А он ее не знает! — вдруг вмешалась младшая дочка, разговаривавшая до сих пор только с Паладе, который сидел рядом с ней. Наталица между тем встала и снова взяла на колени Аурела. Ласково удерживая ручонки сына, которые тянулись к различным предметам, лежавшим на столе, она увещевала мужа:

— Оставь ты его в покое. Он потом споет. И чего вы так торопитесь…

— Ничего, ничего! — закричал Карамиху и замахал рукой, словно хотел остановить скорый поезд. Купша, сбитый с толку запущенным на полную мощность приемником, криками хозяина, беспорядочным разговором, который вели собравшиеся за столом, и тем требованием, которое вдруг предъявили ему, медленно повернул голову к Карамиху. Он, чувствовавший себя в течение многих лет одиноким, не привык к подобным вещам. Но Карамиху так настойчиво продолжал требовать, чтобы Купша спел, что даже Наталица перестала защищать Купшу, продолжая смотреть на него своими огромными глазами. В конце концов даже очень серьезная, несмотря на свои шестнадцать лет, Ленуца, хозяйничавшая за столом и сновавшая между кухней и комнатой, заявила своим бархатным, но строгим голосом, что и она с удовольствием послушала бы трансильванскую песню.

Купше налили до краев стакан вина и не сводили с него глаз, пока он не выпил его до дна. После этого отступать было некуда, нужно было петь. И Купша действительно запел. Весь напрягшийся и злой, он пел тонким, порой срывающимся голосом песню, у которой, как казалось, не было ни конца ни начала:

Тебя черный паровоз…

Через сколько гор провез

Эй! Гьоргицэ, вот вопрос.

Единственная музыкальная фраза все время повторялась без всяких вариаций, придавая особую монотонность песне, которая, казалось, все шла и шла по кругу.

Когда Купша кончил, ему снова налили полный стакан, который он выпил с тем же хмурым и напряженным выражением лица, с каким пел песню. Но, к своему удивлению, он вдруг почувствовал радость оттого, что спел, и если бы его попросили снова, то он пел бы и еще. Хотя он и сидел по-прежнему, насупившись, бросая на остальных лишь короткие взгляды исподтишка, но в душе он ощущал какую-то теплоту, удовлетворение и расслабленность, словно лежал где-нибудь, растянувшись на траве, у подножия холма, засаженного виноградником, и до него откуда-то издалека доносился звон церковного колокола, тот звон, который можно услышать во время сбора винограда только в его родных местах.

Потом попросили спеть и Ленуцу, которая не заставила себя долго ждать и тут же, стоя около стола, спела несколько известных песен. Остальные принимались ей подпевать, растягивая некоторые фразы, или, как это делал Карамиху, пытаясь аккомпанировать на губах или выбивать ритм по столу, из-за чего Ленуце приходилось под общий хохот умолкать и оставлять в одиночестве главу семьи, упорно продолжавшего тянуть мелодию своим фальшивым голосом.

Оба гостя уже собрались уходить, когда пришла Лиана со своим женихом Стелу, невысоким блондином с очень живыми глазами, которого Карамиху тут же отправил за вином. Снова включили радио, которое было выключено, как только Купша решился запеть. На этот раз передавали румынскую народную музыку. Карамиху вскочил и пустился в пляс. Плясать он тоже не умел, а только прыгал в разные стороны, размахивая руками и прищелкивая пальцами. Он вошел в такой раж, что не удержался на ногах. Встав, и выпрямившись, он окинул всех взглядом и улыбнулся до ушей над самим собой. Потом снова пустился в пляс, выкрикивая какие-то слова. Это был невиданный танец-импровизация, и исполнялся он с таким пылом, что все попадали со смеху. Даже Аурел-младший, привлеченный необычным топотом отцовских ног, стал рваться к нему и кричать. Купшу удивляло и то, как все смеялись над Карамиху, и то, как он прыгал с раскрасневшимся потным лицом. Наконец он угомонился и захохотал вместе со всеми.

Шум и хохот стоял такой, что обеспокоенный сосед постучал в дверь, чтобы посмотреть, что же происходит.

Снова все уселись за стол. Купша и Паладе в третий раз должны были отказаться от мысли, что пора уже уходить. Сидя за столом, Купша заметил, что никто не пьян, хотя было выпито пять бутылок, и меньше всего захмелел сам хозяин, посматривавший на него время от времени своими маленькими, блестящими и пронзительными глазками.

— Ну как, тебе нравится у нас, Купша? — спрашивал он его и добавлял: — У нас, в старом королевстве?

И каждый раз эта фраза вызывала бурный смех у присутствующих, хотя Купша никак не мог понять, почему. В этот вечер Купша впервые за долгое-долгое время очутился среди шумливых, непринужденных и веселых людей. Купше уже не казалось, что Карамиху какой-то смешной оригинал, достойный сожаления. Все собравшиеся вели себя так же, как и он, стремились подражать ему и вовсе не стыдились этого. Наоборот, казалось, им доставляет удовольствие походить на этого маленького человечка, по-детски непосредственного и разговорчивого, никогда не занятого своей собственной персоной. Только обращаясь к Стелу, своему будущему зятю, Карамиху становился иногда серьезным, задумчиво слушал его или подавал короткие, отрывистые реплики. Но это случалось очень редко, и до самого позднего вечера в доме гремело радио, слышался пронзительный голос Карамиху, раздавался его смех. Казалось, Карамиху был капитаном маленького суденышка, такого крохотного, что оно еле вмещало семейный экипаж, но он с полной серьезностью играл роль капитана, отдавая приказания направо и налево. Все посмеивались над ним и хохотали вместе с ним, позволяя ему командовать, и за всем этим шумом и суетой ощущались прочные узы, соединяющие этих людей.

Шагая по улице рядом с молчаливым Паладе, Купша не переставал удивляться семье сварщика, тому, как развлекались эти люди и с какой необычайной щедростью тратили свою энергию. Вдруг он осознал, что Карамиху обладал какой-то властью, по крайней мере в семье, среди своих, но властью, которая проявляет себя совсем по-другому, не так, как обычно проявляет себя власть, в чем приходилось убеждаться Купше самому и слышать об этом. Среди близких людей Карамиху пользовался авторитетом, он как бы осуществлял органическую связь между всеми ними, но Купша не мог объяснить, в чем состоит его власть и почему она такая прочная. Он чувствовал все это инстинктивно, как единение внутри муравейника, как неопределенное, но весьма раздражающее ощущение жажды. Он никак не сопоставлял манеру поведения Карамиху на заводе и дома, хотя она была одинаковой, но почти физически ощущал, что сварщик вовсе не казался дома смешным человечком, на которого можно было не обращать никакого внимания. Нет, он что-то представлял собой, но что именно — это для Купши было необъяснимо, да он и не ломал над этим голову. Он только недоумевал и в конце концов стал повторять про себя, пожимая плечами: «Ну и ну, все они такие же сумасшедшие, как и он! У всех малость в голове чего-то не хватает!»

Но этот вывод никак не удовлетворял его. Купша продолжал идти вместе с Паладе по широким сухим улицам, еще полным народу, и вроде бы и не думал о том, что видел сегодня вечером, однако все время ощущал какую-то стесненность, и это было связано с Карамиху, характер которого он никак не мог уяснить для себя. В конце концов у Купши застучало в висках и весь он покрылся потом — настолько беспомощным он ощутил себя перед этим неожиданно возникшим барьером, который не могли ему помочь преодолеть ни его опыт, ни прожитая жизнь.

«Какие-то сумасшедшие люди! Сумасшедшие люди!» — повторял он про себя, размахивая руками и беззвучно шевеля губами. Но ни понять целиком, ни выбросить окончательно из головы все виденное он не мог.

Купша медленно шел вдоль трамвайной линии, возвращаясь в свой барак. Перед его глазами возникало лицо Карамиху, словно улыбаясь и поддразнивая: «А ну-ка, взгляни на меня! А ну, поймай, если можешь! Поймай меня, поймай!»

Купша весь обливался потом. Шаги его стали тяжелыми, словно на плечи ему лег какой-то груз, время от времени он шумно вздыхал, так что долговязый и скромный Паладе, шедший рядом с ним, невольно поворачивал голову.

— Чертова жара! Хоть и полночь, а все равно жарко, — произнес Паладе.

— Жарко! — с каким-то облегчением отозвался Купша. — Пятки горят от этого свальту, словно по угольям идешь!

— Правда, правда! — поддакнул Паладе, кивая головой, хотя и не понял, что это за «свальт». — Жарко! — повторил он еще раз, вытирая ладонью шею и лоб.

Купша бросил на него короткий взгляд, тряхнул головой и ничего не добавил, как человек, который сказал все, что хотел сказать.

ГЛАВА VII

— …Тогда-то и началось подлинное сражение, великая битва! Минул год, как они полюбили друг друга и стали добывать хлеб в поте лица своего. После предложения моей матери расширить помещение и установить там крупорушку, которое она сделала скорее в шутку, чем всерьез, отец, который, как я тебе уже говорила, был человеком робким и лишенным собственного мнения, неожиданно стал проявлять к нему настойчивый интерес.

Мать, удивленная, а потом и испуганная, сначала попыталась свести на нет собственную идею, но потом, заметив странное и опасное упорство отца, повела против него борьбу. Она интуитивно чувствовала (и это прекрасно понял Петрашку), что в тот миг, когда ее план осуществится, их уединению придет конец. И романтическая мельница с желтой деревянной обшивкой, засыпные короба, прилепившиеся, как ласточкины гнезда, к низенькому запыленному потолку, серебристый колокольчик, который звенит, когда жернова перемелют текучие, твердые, блестящие зерна, — все это отодвинет на задний план мрачная машина на высоком постаменте, которая в скором времени разрушит и их любовь.

После ночной потрясающей сцены, когда я стала невольной свидетельницей начала их падения и краха, отец как-то забыл о предложении матери приобрести крупорушку Мезинки и расширить помещение. Казалось, что он забыл не только о ее предложении, но и вообще о мельнице. Никто особенно этому не удивился. Это было даже естественно: ведь в течение нескольких лет он не замечал или делал вид, что не замечает, куда и как вкладывался капитал фирмы «Петрашку — Анна Мэнеску», проявляя интерес только к поместью и автомобилю епископа, да порой еще к винам из подвалов епископии… Мать некоторое время еще подозрительно поглядывала на него, но потом совершенно забыла, отдавшись работе на мельнице и своей любви к Петрашку.

Прошло около месяца. Отец казался более беззаботным, чем когда бы то ни было. Почти каждый день он пил и каждый раз поднимался из погреба веселым и раскрасневшимся. Он часто играл с нами, хотя и не был таким ловким, как мы. В эти минуты он напоминал большого, нескладного, слишком упитанного ребенка из благородного семейства, который хочет принять участие в игре уличных мальчишек. В этот весьма непродолжительный период он был счастлив: он прикладывался к винам епископа, мать на это совершенно не обращала внимания (чего она не делала, когда он слонялся по городским подвалам, наполненным гигантскими бочками, похожими на потерпевшие крушение суда, отдыхающие на песчаном дне), и он играл с нами, совершенно забыв о достоинстве и чести взрослого человека и главы семьи, то есть о тех понятиях, с которыми у него дело обстояло из рук вон плохо.

Однако почему же все это не продолжалось вечно? Мать вместе с Петрашку царствовали на маленькой, романтической мельнице, а отец ежедневно спускался в глубины океана, где его ожидали молчаливые суда, наполненные жидкостью того янтарного цвета, который встречается на картинах Вермеера, откуда он поднимался потом к нам, детям, такой светлый и чистый, радующийся от всего сердца нашему незатейливому мирку. Теперь-то я понимаю, что это были для него последние дни, последние недели его прежней жизни и он старался жадно насытиться простыми радостями. Он был похож на ученика старого пансиона или на солдата: его поднимают по тревоге среди ночи, а он, вместо того чтобы вскочить с постели при первых пронзительных звуках трубы, натягивает одеяло на голову, сжимается под ним и в полной темноте и тепле пытается совершенно по-детски продлить сладкий сон.

Раньше, когда мать пристально и неукоснительно следила за ним, винные возлияния отцу удавалось совершать, только предпринимая побеги в город. За них ему приходилось расплачиваться унижением, перенося молчаливое и длительное презрение матери. Теперь же, когда он ежедневно и совершенно беспрепятственно мог опускаться в подземный рай, отец все реже и реже стал убегать из дому. По сути дела это уже нельзя было назвать и побегами, потому что никто его не удерживал. Прошло недели три, отец и с нами стал реже играть, как-то замкнулся в себе и помрачнел. Можно было подумать, что он сердится на то, что никто не обращает внимания на его порок, теряющий таким образом свою притягательность. Строгость поведения, которой требовали от него сан и особенно мать, бывшая непреклонной в этом отношении, была совершенно несовместима с его характером, и он, зная это, относился к нему, как к неудобному платью, и только и искал малейший предлог, чтобы сбросить его. Но и оживление его было каким-то неестественным. Очень часто, когда он, играя с нами, пытался быть веселым, нам казалась странной его веселость. Поэтому у нас было смутное ощущение, что мы совершали что-то недозволенное, когда смеялись вместе с ним над его рассказами. Мне кажется, что мать тоже почувствовала это и потому весьма неодобрительно смотрела на его сближение с детьми. Мрачное настроение отца казалось нам очень забавным, и мы смеялись над ним. И первой была я: после того как отец, освобожденный от материнской тирании, сблизился с нами, детьми, я вообразила, что могу считать его своим приятелем, и стала с ним фамильярной. Как-то раз, когда мы были вместе, я схватила лист бумаги и быстро набросала карикатуру, изобразив отца в коротеньких штанишках и с огромной головой. Снизу я подписала: «Гусар Пуфи». (Гусар Пуфи — это был знаменитый венгерский комический киноактер, маленький, смешной человечек.) К моему и к нашему всеобщему удивлению, отец прореагировал на это совершенно неожиданно: он очень больно ударил меня и запретил две недели выходить из дому. Меня это потрясло. Он никогда никого не бил, с тех пор как я его помнила, он избегал даже грубых выражений. Надо сказать правду, дня через три он простил меня и снял свой запрет, но меня скорее удивило, чем напугало, это его наказание. С тех пор я уже несколько иными глазами смотрела на своего отца, и ни его забавная манера вести себя, ни его теплое доброжелательство уже не вызывали у меня смеха, мне уже не казалось, что я нахожусь под ласковым крылышком доброй клушки. Я теперь смотрела на него как бы издалека, стремясь уловить, был ли этот жест в отношении меня действительно случайностью или за ним скрывалось нечто иное, внушающее беспокойство. Поэтому-то я и была одной из первых, кто узнавал все новости в доме. Потом я даже испытала к отцу некоторую признательность за эту увесистую пощечину, которая научила меня наблюдать сначала за ним, а потом и за всем остальным. И что самое странное: эта пощечина, первый и единственный случай, когда меня посмели ударить, больше возбудила мое любопытство, чем поразила! Благословенная пощечина! — засмеялась Франчиска.

— Некоторое время, правда, совсем недолго, отец ходил мрачный, замкнутый, нахмуренный, что было вовсе ему не свойственно. Но, как и раньше, когда никто не препятствовал его походам в подвалы епископии, не упрекал за то, что он впадает в детство, так и теперь никто не замечал его странного поведения.

Потом он неожиданно стал снова ходить на мельницу, чего давно уже не делал. Сначала он заглядывал туда изредка, затем стал приходить ежедневно. Безразличие, которое он проявлял к делам, и особенно к делам жены и Вирджила Петрашку, было настолько всем известно и не подвергалось никакому сомнению, что оба любовника, таскавшие каждый день мешки с золотистой кукурузной мукой, истолковали в конце концов эти посещения как запоздалое проявление ревности. Когда отец приходил на мельницу, он чувствовал себя несколько неловко, веселость его была наигранной. Он обычно извинялся, что мешает работать, но сам никогда не помогал, даже когда видел, как его жена, женщина столь утонченная, благородная и умная, таскает мешки, то поднимаясь, то опускаясь по деревянной лесенке, которая вела к засыпному ящику, или вступает в унизительный спор с хитрыми и грубыми мужчинами. Он обычно стоял в стороне, прислонившись к стенке, разговаривал или просто смотрел вокруг с каким-то отсутствующим выражением лица. Не знаю, почему это матери и Петрашку показалось, что он ревнует? Правда, им нужно было как-то объяснить его частые визиты на мельницу.

Наведываясь почти ежедневно, отец как бы испытывал удовлетворение, что он исполнил обязанность ревнивого мужа. Сколько бы времени он ни проводил там, он даже не приближался к любовникам и ни во что не вмешивался. Петрашку относился к нему по-прежнему дружески, а мать — с обычным плохо прикрытым пренебрежением. Впрочем, она пыталась скрыть это пренебрежение в присутствии Петрашку. Со временем они стали привыкать к отцу, находя естественной его мягкость и безликость.

Отец разговаривал мало. Он пересекал двор, потом проходил через второй двор, где стояли старые сломанные трактора Рихтера, на которых мы, дети, путешествовали, прислонялся к подгнившему шаткому заборчику, отделявшему двор от узкой окраинной улочки, и так стоял часами на солнце, ничего не делая и, кажется, ни о чем не думая.

Жернова вращались, колокольчик позвякивал, моя мать и Петрашку работали и любили друг друга, почти позабыв о том, что их окружает, а мы носились по этому царству любви, как называли мы мельницу, счастливые тем, что нам никто не мешает.

Так прошло несколько недель. Отец бродил по нашему царству, почти забытый царственной четою, словно повторяя на свой манер судьбу дедуси. Он казался таким же беспомощным и безликим, как и старый отец Петрашку, который должен был умереть вдалеке от дома. Я смотрела на отца с жалостью, меня удивляла его беспричинная меланхолия, и в то же время с холодным любопытством, которое пробудила во мне неожиданная и незаслуженная пощечина. Он казался совершенно отчужденным, хотя и не был никогда печальным. Порою, особенно тогда, когда его спрашивали о чем-то или мать, или Петрашку, он заслонялся своей ласковой, растерянной улыбкой. Он был похож на большого мягкого медведя, раньше времени вылезшего из берлоги.

Как-то в дождливый день все мы были на мельнице, мать ждала, когда соберется достаточное количество зерна, чтобы можно было ее запускать, отец принялся измерять шагами помещение. Дважды повторив эту операцию, он, улыбаясь, тихо сказал:

«Я измерил пространство и со стороны двора. Стену можно было бы отодвинуть метра на четыре, на пять…» Он сказал это для матери и Петрашку, но те были заняты делами, и услышали эти слова только мы, дети: я, моя младшая сестра Анишоара и два мальчика, сыновья старшины из военного оркестра, который жил неподалеку. Мать сидела за столом возле весов и проверяла квитанции и расписки, а Петрашку, который до этого ползал на животе, смазывая колеса передачи, сидел на стуле в своем белом, покрытом мукой халате и читал по-французски комментарии к каким-то законам. Заметив, что взрослые или не расслышали отца, или не придали его словам никакого значения, я постаралась проявить к нему как можно больше внимания и сделать это как можно нагляднее, так, чтобы он не чувствовал себя обиженным. Но его, видимо, очень мало тронуло равнодушие тех, к кому он обращался. Измерив еще раз ширину помещения, он снова заговорил:

«Я думал и о другом… Крупорушка и электромотор не поместятся рядом. Электромотор можно было бы закрепить на некотором расстоянии от пола на какой-нибудь площадке, и тогда…»

«Кто же подал тебе такую идею?» — спросила мать, доказывая этим, что она все время прислушивалась к словам отца, хотя и казалась поглощенной квитанциями.

«Идею с площадкой?» — переспросил отец с детской мягкой улыбкой.

«Вот именно, с площадкой! — отозвалась мать, подчеркивая каждое слово. Ее раздражало то, что он медлит с ответом. — Не был ли ты снова у Рихтера?»

Отец опять улыбнулся, но улыбка как-то мгновенно исчезла с его лица, он, видимо, понял, что ему нужно быть суровым и серьезным. Он откашлялся и приготовился отвечать, но мать, бросив на него короткий презрительный взгляд, снова склонилась над квитанциями. Отец испытующе посмотрел на мать и на Петрашку и, видя, что они заняты своим делом, хотел было уйти, как вдруг Петрашку поднял голову и дружеским тоном обратился к отцу:

«Корнель, я хотел тебе сказать, что мы вовсе не намереваемся расширять мельницу. Дело это очень рискованное, требует больших расходов, а мы едва-едва встали на ноги…»

Петрашку говорил с отцом как с равным, но я чувствовала, что обращается он к нему, как к ребенку, желая как-то сгладить холодность и пренебрежение матери. Меня это страшно задело, как и тогда, когда мать и Петрашку сделали вид, что не расслышали отца. Я испугалась, что отец не заметит того, как Петрашку обращается к нему, и вдруг вскочила и без всякой причины громко засмеялась. Все это, конечно, было нелепо. Петрашку тонко улыбнулся, словно все отлично понял. Впрочем, кто может знать, о чем он думал?

«Что же, — ответил отец, — я ведь не вмешиваюсь в ваши дела. Вы лучше знаете, что вам делать! Сегодня утром я разговорился с Тави Бакэу. Я его встретил в финансовом отделе, он как раз выходил оттуда…» — продолжал отец, переводя разговор на другую тему.

В течение нескольких дней он бродил по двору, заходил на мельницу, молчал, всем улыбался блаженной бессмысленной улыбкой, но, когда кто-нибудь из детей пытался с ним заговорить, он отвечал коротко, мрачно, почти зло. Он держался так отчужденно, что я невольно спрашивала себя, зачем он сюда ходит каждый день.

Как-то утром (это было во время каникул) мне довелось услышать разговор между матерью и Петрашку. Мне показалось, что разговор этот звучит как-то странно. Поскольку и мать и Петрашку были абсолютно спокойны, я решила, что необычность их тона — всего лишь игра моего воображения. Тут же забыв об этом, я вышла во двор где на цементных ступеньках лестницы меня поджидали друзья с соседней улицы. Через час мы перешли играть в передний двор, где находились старые склады, разрушенные деревянные сараи, заваленные самым невероятным хламом. Нас притягивал полумрак этих деревянных пещер, где мы сооружали подземные ходы и тайники. Укрываясь от ровного и яркого дневного света, здесь мы стремились создать для себя таинственный и совершенно обособленный мир. Эти прогнившие склады мы уже знали вдоль и поперек, но воображали, что где-то, в каком-нибудь еще неведомом нам уголке находится что-то совершенно неожиданное, и, хотя мы облазили эти склады сверху донизу много раз и не нашли ничего особенного, наша вера в таинственное оставалась непоколебимой. В этих сараях мы придумывали самые различные игры: то мы пробирались по подземным ходам, проделанным нами, то отсиживались в неприступных башнях. Во время всех этих игр среди полутьмы, рассеченной пыльными полосами света, каждому нашему движению и жесту придавало особую многозначительность существование чего-то чудесного, чего мы еще не нашли, но что обязательно должно было быть в этом скопище ненужного и невообразимого старья.

В тот день, выбравшись из своей крепости, чтобы наполнить водой старое ведро и снова отнести его к себе в засаду, я увидела отца, который разговаривал с незнакомым человеком в шапке и синих полотняных штанах, похожим на мастерового. Отец стоял, прислонившись спиной к одному из трех молодых персиковых деревьев, которые росли во дворе, а мастеровой сидел перед ним на низенькой деревянной скамеечке и что-то чертил палкой на песке. Через некоторое время я снова вышла из сарая и увидела, как они измеряют плотницким метром стену позади мельницы. В этот момент во двор вышел Петрашку, одетый в свой неизменный белый запыленный халат, и все трое стали о чем-то разговаривать. Иногда до меня доносился сдержанный смех Петрашку. У Петрашку, кроме крутого и ясного лба, о котором я уже упоминала, примечательными были необычайно красивые руки, руки католического прелата, как говорила я про себя, за которыми он ухаживал с особой тщательностью. Когда ему приходилось служить в соборе, в котором служил и епископ, он держал их перед собой, словно драгоценные предметы, сделанные из хрупкого, тонкого материала.

Через некоторое время я вошла в дом. Мастерового уже не было, а мать, отец и Петрашку вели какой-то необычный спор. Я сразу же поняла: они обсуждают что-то важное.

Мельница уже проработала часа два, и теперь Петрашку остановил ее до вечера, дожидаясь новых клиентов.

«Жалко, дорогая моя, — говорил отец, обращаясь к матери и улыбаясь своей блаженной улыбкой, — очень и очень жалко времени, которое вы теряете. Все расходы, чтобы разрушить и перенести стену…»

«А кто тебе сказал, что мы теряем здесь время?» — прервала его мать. Она резко подняла голову, и глаза ее гордо заблестели.

Петрашку стоял, прислонившись к засыпному коробу. Он медленно повернулся к матери и чуть заметно поклонился ей. Она сразу же поняла и резко изменила свой тон, тихо засмеялась, посмотрела на отца ласково и благосклонно, словно только что заметила, что он стоит возле нее. Она смеялась почти беззвучно и смотрела на него так, будто видела в нем и что-то смешное и что-то трогательное.

«Хорошо, Корнель, — произнесла она мягко. — Именно ты затеваешь здесь всяческие перемены, именно ты, человек вовсе не деловой, который в течение многих лет даже слышать не хотел…»

«Я тебя не понимаю, — прервал ее отец. Улыбка не сходила с его лица, и он словно бы извинялся за то, что вступает в спор и смеет противоречить матери. — Ведь это было твое предложение, идея принадлежит одной тебе. С другой стороны, — тут он повернулся к Петрашку и испытующе посмотрел на обоих, — я вижу, что вы оба смеетесь над моей неопытностью, неумением. Но я убежден, что, как только вы мне докажете, что вы правы, как только я примирюсь с мыслью, что самое лучшее — это оставить здесь все так, как оно есть сейчас, вы немедленно все измените…» — И отец снова пристально посмотрел на мать и Петрашку.

Те удивленно переглянулись, потом мать передернула плечами, как бы не соглашаясь с ним. Она не могла скрыть изумления по поводу совершенно неожиданного интереса, который мой отец стал проявлять к мельнице, того, как прочно засело в его голове то предложение, которое она сделала шутя, не отдавая себе отчета. Этот спор продолжался еще около часа, превратившись под конец в довольно грубую перебранку. Если мать была поражена настойчивостью и необъяснимым упорством отца, желавшего во что бы то ни стало осуществить проект расширения мельницы, то и отец в свою очередь недоумевал, почему жена отвергает свой собственный проект, тем более что он вполне осуществим. Отцу было непонятно сопротивление, которое он встречал со стороны матери и Петрашку. Петрашку почти ничего не говорил, но в этом споре он был явно на стороне матери. С присущим ему тактом он только бросал короткие взгляды, делал какие-то жесты руками, слегка покачивал головой, холодно и сдержанно улыбался. Но отцу казалось, что в этом споре Петрашку придерживается нейтралитета. Его обманывало молчание и неподвижная фигура Петрашку, и он часто обращался к нему как к свидетелю или даже посреднику. Время от времени холодные, презрительные и даже грубые ответы матери перемежались улыбками, несколько раз она даже принималась хохотать — настолько странной, смешной и бессмысленной казалась ей эта неожиданная новая позиция, занятая моим отцом. Ее смех был таким звонким и непосредственным, что мне тоже хотелось смеяться, но я только отворачивалась, чтобы взрослые не заметили, что я слежу за их разговором. (Все это время я сидела, скорчившись на мешке с мукой и уткнувшись носом в книгу. Эта моя поза была настолько привычной для всех, что меня просто не замечали.) Даже Петрашку иногда смеялся, поддавшись, как и я, этому чистому смеху, и только отец не смеялся и с удивлением посматривал на них, храня блаженную улыбку. У меня, да и у матери с Петрашку, как я думаю, было такое впечатление, что этим бесконечным удивлением он продолжал защищать свою точку зрения. И это было весьма вероятно, потому что отец не мог понять, что значит для тех двоих эта мельница, обеспечивающая им уединение и скрытность. Если бы был осуществлен выдвинутый весьма опрометчиво проект моей матери, не предусмотревшей всех его последствий, если бы помещение мельницы было расширено и установлена крупорушка Мезинки, пропускная способность мельницы увеличилась бы в несколько раз, моей матери и Петрашку стало бы невозможно справляться вдвоем, понадобилась бы помощь. Если бы возросли значение и возможности их предприятия, то они сами лишились бы полной самостоятельности, их союз потерял бы свою силу. Странно, что именно этот главный аргумент и не приходил в голову моему отцу, который, возможно, поняв это, отказался бы защищать деловой проект, столь не соответствующий его бездеятельной натуре. Возможно.

Но мы, дети, и в первую очередь я, понимали, почему мать при молчаливой, но твердой поддержке Петрашку упорно отстаивает свою позицию. Ведь мы знали о существовании царства любви и о чудесном перемирии, заключенном нами, детьми, чистыми и любящими душами, лишенными предрассудков и ненависти, с циничным и страшным миром, окружавшим нас. Это перемирие возникло в нашей детской жизни и жизни матери и Петрашку, словно остров с пальмами и прозрачными родниками, с ручными животными и пестрыми птицами перед глазами потерпевшего кораблекрушение. И вот в этом-то царстве, на этом острове появился отец, именно он, с виноватой и глуповатой улыбкой, и появился для того, чтобы все разрушить благодаря своему скудоумию: как это, мол, так, такой прекрасный план, такой реальный и многообещающий, и вдруг будет отвергнут по каким-то непонятным причинам! И еще была одна странная перемена: с тех пор как я помнила отца, он по сравнению с холодной, уравновешенной матерью всегда казался неловким и полным детских причуд, теперь же при создавшихся обстоятельствах именно отец выглядел более серьезным и последовательным, а мать — легкомысленной и инфантильной. В какой-то мере это было справедливо. С точки зрения буржуазных понятий, моя мать, отказывавшаяся увеличить пропускную способность мельницы и тем самым удвоить или утроить доходы, сразу же превращалась из энергичной женщины с ясным умом в женщину ограниченную. Действительно, во имя чего она в конце концов хотела сохранить установившееся положение дел? Для того, чтобы защитить свою любовь!

Целыми днями продолжался этот спор между матерью и Петрашку, с одной стороны, и моим отцом — с другой, принимая иногда драматические формы. А я, выслушивая бесконечные разговоры, волновалась так же, как и трое спорщиков.

Несколько раз я с трудом удерживалась от того, чтобы не броситься к матери и не воскликнуть, схватив ее за руку:

«Почему, почему вы не скажете ему о подлинной причине вашего сопротивления, почему не скажете ему, что любите друг друга? Ведь ты любишь теперь впервые в жизни, и ваша любовь — такое естественное и сильное чувство, что он поймет вас и будет радоваться вместе с вами!» — Именно так хотелось мне им крикнуть, но я только страдала от их раздоров, которые возникали из-за непонимания того, что казалось мне необычайно простым. Конечно, я не думала так наивно, то есть я не воображала, что отец мой столь добродушен и благороден, что сможет пренебречь честью главы семьи, но я знала, что он слабый человек, готовый пойти на любое соглашение, и вовсе не воображала, как мать, которая так хорошо знала его, командовала им и презирала его с первого дня их совместной жизни, что ему нельзя сказать правду. «Скажи ему!» — хотелось мне шепнуть ей на ухо. «А если он не поймет ничего?» — как бы отвечала она. «Он все-таки должен понять! Ты же знаешь, что ему некуда деться. Ведь ты как-никак племянница епископа, ты всемогущая в этом приходе, а он всего-навсего скромный протопоп. Чего ты боишься?»

Я воображала, что нашла выход из создавшегося положения. Мне хотелось самой себе аплодировать за то двуличие и цинизм, которые я обнаружила в себе. Десятки раз я воображала диалог, который должен был произойти между мной и матерью, придумывала различные варианты одной и той же фразы, как это делают, по всей вероятности, драматурги. Я представляла себе даже материнский гнев, когда она узнает, что я осмеливаюсь вмешиваться в это сложное и не касающееся меня дело, а потом ее удивление и радость, когда после короткого разговора я указываю единственно возможный путь спасения. Все дети судят одинаково, и я вспоминаю, что именно в это время я умела разрешать самые сложные ситуации, о которых мне доводилось слышать. Однажды за столом кто-то рассказывал, как в каком-то лесу зимой нашли труп крестьянина, которого загрыз волк. Мне тут же пришла в голову мысль, что от волка можно спастись, если схватить топор и быстро вращать его перед собой. Я была смущена, когда мое предложение было встречено улыбками и только добрый дедушка епископ погладил меня по голове, что за последнее время меня стало ужасно раздражать.

— Ты улыбаешься? — обратилась Франчиска к Килиану. — Теперь это действительно кажется смешным ребячеством, но тогда я думала, что это разумное решение, и таких решений у меня были тысячи.

В споре по поводу мельницы мать и Петрашку вышли в конце концов победителями. Отец отказался от проекта расширить их предприятие и после долговременного воздержания вновь спустился в подвал епископии, где его ожидало и столовое вино и вино для причастия, которое он сам ежегодно привозил из-под Тырнова. Когда он поднимался оттуда, то вновь становился похожим на неуклюжего, добродушного медведя и только и ждал, чтобы мы, дети, приняли его в свою игру. Все успокоилось, все вошло в свою колею. Но я заметила один, хотя и незначительный, факт: епископ, наш добрый дедушка, обычно не обращавший на моего отца никакого внимания и равнодушно принимавший его услуги, потому что отец возил его на «форде», когда тот делал визиты, и исполнял обязанности секретаря во время заседаний епископального совета, теперь вдруг стал захаживать в гараж, где отец возился с машиной, или приглашать его вместе с викарием на прогулку по аллеям парка. В то же время епископ, привыкший дважды в неделю совершать продолжительные загородные прогулки, невзирая на погоду, стал заглядывать иногда и на мельницу и там вел долгие разговоры с Петрашку, которого он заметно отличал от всех. Однажды зашел на мельницу и викарий и с глубокой заинтересованностью расспрашивал о машинах, о плате за электричество и налоге за помещение. Викарий, с которым Петрашку вел длительные споры, был белокурым мужчиной среднего роста, с русой бородой и голубыми глазами. Он был очень образованным, окончил два университета за границей, пользовался уважением среди прихожан и имел особое влияние на женщин нашего городка, которых поражал христианским смирением, изяществом и патетическими проповедями. У него были любовные связи с некоторыми из поклонниц, которые испытывали перед ним подлинный религиозный экстаз, но викарий порывал с ними, прежде чем их отношения становились достоянием всяческих пересудов, и обрекал себя на добровольное и длительное покаяние. Фамилия его была Тиут, доктор Тиут, и он был самым серьезным претендентом на пост епископа. Он был одного возраста с моим отцом. В семинарии и несколько лет после окончания ее они были добрыми друзьями. Доктор Тиут казался человеком открытым, веселым, тонким ценителем женского пола, вообще вполне великосветским. Но так же внезапно, как он порывал со своими любовницами, порвал он дружбу и с отцом и целиком посвятил себя карьере, избегая всяких светских удовольствий. Через несколько лет, отданных углубленному изучению теологии, его пышные золотистые волосы поредели, а потом выпали. Только вокруг висков осталось нечто вроде полукороны, которая, казалось, окружала его голову нимбом. Тиут, как и всякий одаренный человек, начал понемногу верить в правильность всего, что делал. Каждый утонченный человек, чем больше он во что-то верит, тем меньше афиширует это, он настолько укрепляется в своей вере, что порою даже разрешает себе посомневаться в ней. Доктор Тиут вел такую безупречную жизнь, что она сама по себе была ему лучшей рекламой. Как я заметила, он иногда втайне ухаживал за моей матерью, но позволил себе это только после того, как убедился в неизменности ее чувств к Петрашку и прочности их связи. Ухаживал он необыкновенно деликатно и тонко, и это было похоже на жертвоприношение племяннице епископа и доказывало уважение к Петрашку, одному из немногих, кого он считал равным себе в епископии.

Спустя немного времени викарий дал понять владельцам фирмы «Петрашку — Мэнеску», что он интересуется их предприятием и сознает, что только недостаток средств мешает нормальному его развитию. Он добавил также, что сам епископ с грустью отметил, что иногда один или два нуля, прибавленные или отнятые от определенной суммы, могут либо возбудить, либо потушить усердие и изобретательность людей деятельных и благонамеренных. Поскольку мать и Петрашку попытались как-то умерить его великодушие и сочувствие и доказать ему, что мельница перешла к ним от специалиста в состоянии крайнего упадка и нет никаких возможностей расширить ее, что каждую вложенную в нее копейку можно заранее считать потерянной, викарий перебил их и напомнил им о проекте отца, точнее, о проекте матери, который отец только подхватил и стал отстаивать с необъяснимым упорством. После этого мать и Петрашку поняли, что говорить таким образом викарий мог только от имени епископа. Больше всего удивило и испугало обоих компаньонов то, что епископ, добрый дядюшка и прямой покровитель матери, который в течение многих лет, казалось, не имел от нее никаких секретов, человек очень добрый и увлеченный только абстрактными проблемами (между прочим, около двадцати лет он работал над новым переводом Библии на румынский язык, сопровождая его толкованиями и обширными комментариями), даже словом не обмолвился ей, любимой племяннице, о своих намерениях. Тот факт, что в качестве выразителя своей воли он избрал викария, говорил о том, что он готов был к хитрой и беспощадной борьбе. Во-вторых, удивляло и то, что епископа заинтересовала мельница и возможности ее переустройства. Поразительно было, с какой быстротой до него дошли слухи о существовании многообещающего проекта, который после своего претворения в жизнь давал бы почти гарантированную прибыль. Вставал и еще один вопрос: как мог епископ так быстро перейти на сторону отца, которому в течение долгих лет не придавал никакого значения и руководствовался исключительно мнением племянницы во всех хозяйственных делах, как больших, так и малых?

Моя мать и Петрашку не стали спорить с викарием, поскольку давно и хорошо были знакомы с ним и не могли не знать, какой он хитрый и упрямый. Тогда мать возобновила разговоры на эту тему с отцом. Неделю назад им удалось убедить отца переменить позицию, но когда они вновь вернулись к этому вопросу, то отец оказался в полной боевой форме и готов был опять защищать проект, словно и не признал себя однажды побежденным. Эта странная ожесточенность отца вывела мать из себя. Она пришла в неописуемую ярость, видя, как все запутывается из-за человека, которого, как она думала, совершенно подчинила себе, которого она знала как свои пять пальцев.

Почему же все-таки боролись моя мать и Петрашку? Нет, они вовсе не ошибались, их инстинкт заставил их сопротивляться.

Разговор с отцом был хотя и коротким, но очень жарким. В конце концов отец опять был сломлен, но на сей раз ценою правды: мать призналась ему в том, что он знал и так, то есть в любви к Петрашку, и раскрыла подлинную основу их экономического содружества. Унижение перед ним — это было большой жертвой со стороны матери. А это действительно было унижением, потому что она сохраняла свое счастье только благодаря снисходительности и милосердию человека, которого считала ограниченным и достойным презрения. После этого она повела наступление на епископа, но уже совершенно иным способом. Сначала у нее были более выгодные позиции, потому что епископ заявил, что его интересы полностью совпадают с ее интересами и, если она по каким-либо причинам, в сущность которых он вникать не желает, хочет, чтобы все осталось так, как было, он ничего не будет предпринимать против нее.

Наступил довольно спокойный период, который моя мать и Петрашку лихорадочно и жадно стремились использовать. Хотя на мельнице в это время дел было не так уж много (все это происходило в начале лета сорок седьмого года, почти три года спустя после отъезда Пенеску), поскольку запасы у людей подошли к концу и все ждали нового урожая, мать и Петрашку с раннего утра отправлялись на мельницу и возвращались поздно ночью. Мать, которая всегда держала двух кухарок, начала даже сама готовить на мельнице, и мы все были счастливы сесть за стол в бывшей мастерской Рихтера, служившей теперь и кухней. Правда, еда здесь была простой и невкусной, не то что за богатым столом в епископии, но мы предпочитали эту пищу. Мы все составляли одну компанию и так глубоко погрузились в новую жизнь, что только она и представлялась нам вполне естественной и реальной, а то, что было подлинной действительностью, мало-помалу отошло куда-то в сторону, превратилось в мираж. Нужно сказать, что после того разговора, когда моя мать высказала отцу всю жестокую правду, он не переступал порога мельницы. Отец снова впал в угрюмую молчаливость и с преувеличенным рвением занялся машиной и епископальным поместьем, находившимся километрах в пятнадцати от города, где он пропадал по два, по три дня каждую неделю. Мы его почти совсем забыли. Я хорошо помню, что, когда мы встречались с ним, у меня было такое впечатление, будто я вижу совершенно постороннего человека. Я не испытывала к нему даже жалости, потому что слишком хорошо еще помнила его грубую пощечину. Мои чувства подкрепляло и всеобщее пренебрежительное отношение, особенно со стороны матери и Петрашку, купивших спокойствие ценою унижения перед ним, что оскорбляло нас всех, потому что нет ничего более унизительного, как быть обязанным благородству человека, который, по общему мнению, лишен характера. Тебе может показаться, что я была слишком сурова к родному отцу, но дело заключалось в том, что и меня вовлекли в ту борьбу, которая с каждым днем становилась все более открытой и беспощадной.

Итак, некоторое время мы жили спокойно, но нам пришлось расплачиваться за ничтожную ошибку, допущенную матерью, за маленькое упущение, которое все перевернуло вверх дном. Дело заключалось в том, что, поговорив с епископом, она пренебрегла или просто забыла сообщить о его решении викарию. Не прошло и двух недель после разговора матери с дядюшкой, как викарий поставил вопрос о мельнице на заседании консистории. В тот день ничего не решили, и вопрос этот остался открытым, однако к нему должны были вернуться еще через две недели, поскольку заседания консистории происходили два раза в месяц.

Мать воспротивилась этому и снова бросилась к мужу, к епископу, к викарию, к директору банка «Карашана». Она была настолько умной и уважаемой женщиной, что из всех этих отдельных переговоров выходила победительницей. Но все, склонив сегодня головы перед ее доводами, вновь поднимали их, как только мать поворачивалась спиной. Это было похоже на игру, на сражение с призраками. В конце концов матерью овладел страх: все эти люди, которые принадлежали к ее кругу и действительно были внимательными, благородными по отношению к ней, на самом деле оказывались непреклонными и жестокими. Больше всего ее пугало поведение отца и в какой-то мере ее дяди, епископа. Они всегда позволяли ей руководить собой, добровольно признавая ее превосходство над собой. И теперь они поступали точно так же. В разговорах, которые мать вела с ними, они соглашались с ней, смеялись или что-то мямлили, но потом вновь занимали прежнюю позицию, от которой отрекались всего лишь четверть часа назад, подавленные ее сильным характером.

Моя мать с удесятеренными усилиями и страстностью защищала свое счастье, созданное ею самой, от тех, кто хотел его ниспровергнуть. Она кричала и звала на помощь, а они, то есть мой отец, викарий, епископ и другие, вежливо слушали, улыбались, раболепно склонялись перед ней и в то же время неуклонно толкали ее в пропасть. Эта борьба очень походила на игру. Все они были настолько обходительны, понимающи, близки, просто даже ребячливы, что моя мать испугалась этих близких для нее людей, которых она презирала и которыми двигала, как пешками, долгое время. Она испытывала страх не просто перед этими людьми — викарием, епископом или моим отцом, а потому что чувствовала, что они не могут ей ни противостоять, ни одолеть ее. Она знала, что они не могут противостоять ей и потому не сопротивляются, каждый раз они склоняются перед нею, но вместе с тем остаются победителями, потому что за их спиной стоит какая-то сила, которая делает их еще более упорными и неумолимыми. Они сами пытались избавиться от этой силы, не понимая толком, что она собой представляет, пытались, таким образом, отрицать самих себя, но они оказались слишком слабыми перед ней. Они вынуждены были сдаться на милость этой силе, и верным признаком их поражения была их первая жертва — моя мать, которая и пробудила эту силу, когда вообразила, что может быть счастливой, презрев моральные нормы общества, к которому она принадлежала. Общество не вынесло своего приговора, оно не поразило их уничтожающей молнией, потому что в этом не было необходимости. Мать и Петрашку ожидали наказания извне, но оно должно было появиться изнутри, вырасти подобно чудовищной, все пожирающей гусенице из маленькой личинки ослепительно белой бабочки.

В конце концов мать и Петрашку сдались, поняв, что они борются не против викария или моего отца, а против неодолимой силы, являющейся жизненным принципом того мира, в котором они живут, высшим жизненным принципом, взывающим: «Обогащайтесь! Обогащайтесь!» Викарий, мой отец и все другие инстинктивно следовали этому призыву, точно так же как после пятидесяти поколений мышей, которых приучали есть под звук колокольчика или при вспышке лампы, пятьдесят первое послушно реагирует и на звук и на свет, хотя самое еще ни разу не связывало это с принятием пищи. Мать и Петрашку, следовательно, вели борьбу не с людьми, а со всесильным инстинктом. И викарий с белокурой бородкой и глазами Христа, и мой отец, словно извиняющийся с глуповатой улыбкой, и епископ с крепкими крестьянскими скулами и пышной бородой, и директор банка «Карашана», единственный человек в городе, носивший монокль, — все они были головами одной гидры. «Обогащайтесь! Обогащайтесь!» — взывало это многоголовое чудовище и душило в своих кольцах мою мать и Петрашку. На губах этих людей застыла странная улыбка, в глазах играл отблеск презренного металла, ими двигал тиранический, непреодолимый инстинкт, который вошел в их плоть и кровь, прежде чем они узнали, что такое свет, звук, вкус.

В конце концов у Мезинки был куплен мотор, за который отец тайком дал аванс еще тогда, когда только узнал о проекте матери, стены в доме были сломаны и раздвинуты, деревянные полы заменены бетонной плитой, и все было сделано согласно ее желанию, высказанному в шутку. Потом там заработала маслобойка, купленная у фирмы «Шедивец и К°». Деньги на это были получены в долг из банка епископии и от Рихтера, бывшего владельца мельницы, который вновь пустился во всяческие комбинации. Главным на маслобойке стал мой отец, представляя таким образом интересы банка и епископии. Владельцами всего предприятия считались четыре человека: Вирджил Петрашку, Анна Мэнеску, Корнель Мэнеску и Адальберт Рихтер. Корнелю Мэнеску и Рихтеру принадлежало более шестидесяти процентов капитала, вследствие чего они делили между собой две трети доходов. Люди говорили, что все это только ширма, что на самом деле новым предприятием руководит племянница епископа Анна Мэнеску и забирает себе большую часть денег, а ее муж играет роль марионетки, не очень-то ловко прикрывая интересы епископа. Истина же заключалась в том, что епископ через своих доверенных лиц активно переводил капиталы банка на имя Корнеля Мэнеску, которому дал право свободно распоряжаться деньгами, оказывая, как это ни странно, больше доверия этому человеку, известному своей неприспособленностью и безликостью, чем своей энергичной племяннице.

В конечном счете вся старая мельница с допотопными жерновами, деревянным кожухом, покрашенным в желтый цвет, засыпными ящиками, похожими на ласточкины гнезда, и колокольчиком, который звенел, когда из закромов кончало течь блестящее, стекловидное зерно, была выброшена, а вместо нее установлены две новые машины.

Пока покупали и устанавливали крупорушку, мать и Петрашку продолжали работать на старой мельнице.

Мельница теперь крутилась целый день начиная с шести часов утра, и им обоим действительно приходилось работать в поте лица своего, но они с радостью шли на жертвы, в отчаянии держась за единственную возможность быть свободными, оставаться наедине друг с другом. Этим-то и объяснялось яростное сопротивление моей матери предложению новых компаньонов нанять для присмотра за новой крупорушкой специального рабочего. Мой отец, который все больше и больше превращался в представителя капитала, вложенного в мельницу, немедленно согласился с ней, хотя и был несколько удивлен, поскольку прекрасно понимал — а предвидеть это в то время, когда машина для маслобойки была уже заказана и все было уже утрясено, не составляло большого труда, — что, сколько бы мать и Петрашку ни старались, они не смогут и впредь оставаться на мельнице одни. Яростное сопротивление матери выглядело несколько смешным, потому что компаньоны вовсе не настаивали на немедленном осуществлении этого предложения. И без такого расхода энергии, без умаления своего престижа мать могла бы достигнуть желаемой цели: остаться с Петрашку одной на мельнице. Ее горячность не соответствовала цели и потому выглядела комически. То, чего добилась мать, было только временной отсрочкой. Отец очень быстро пошел на попятную, недоумевая, как это она не видит, что рано или поздно, а нанимать рабочего все равно придется. Моя мать всегда отличалась тем, что очень точно все предвидела и предугадывала, но теперь в этой неравной и необычной борьбе горизонт ее вдруг страшно сузился: потеряв какую-то позицию, она во что бы то ни стало хотела отвоевать ее вновь и сохранить за собой. Мой отец, викарий и все остальные, ставшие теперь хозяевами, были почти рады отказаться от найма рабочего для крупорушки, поскольку это давало добавочную экономию.

Чтобы оставаться на мельнице вдвоем, моя мать и Петрашку должны были работать с утроенной, с учетверенной энергией, и если раньше Петрашку убегал на мельницу из своего кабинета в епископии на несколько часов, то теперь он вынужден был проводить там вместе с матерью целые дни. А это уже серьезно угрожало его карьере священника. Ему приходилось решать, по какому же пути направить свои стопы, потому что в создавшихся условиях никакой компромисс был уже невозможен. Решив остаться на мельнице, Петрашку воистину принес огромную жертву моей матери. Я думаю, что это была самая большая жертва, которую он мог принести ей, потому что он действительно был очень способным человеком и в возможностях продвижения во всем равен Тиуту или даже превосходил его, поскольку был наделен огромной работоспособностью, которую Тиут стремился подменить своим личным обаянием, отшельнической жизнью и экзальтированностью.

Историческое решение о национализации промышленности, обнародованное одиннадцатого июня тысяча девятьсот сорок восьмого года, застало фирму «Петрашку — Мэнеску — Рихтер» в следующем положении: на мельнице работали только тяжелые, допотопные, романтические жернова да крупорушка Мезинки. Исходя из этого и была определена производительность мельницы, которую отнесли к категории мелких предприятий, не подлежащих национализации. Однако за стеной этого мелкого предприятия было уже готово огромное помещение, залитое еще не просохшим цементом, а за городом в большом дощатом сарае, рядом с трактором «Ланц-Бульдог» и двумя трехрядными сеялками, в огромных ящиках, покрашенных в грязно-голубой цвет, лежали вальцы, гидравлические насосы, трансмиссии и другие сложные детали будущей маслобойки.

В этот день гигантский кулак народного возмездия и возмущения вековой несправедливостью опустился наконец с поразительной силой и разрушил экономическую базу лжи и порабощения всех простых людей горсточкой людей-гиен, людей-лягушек, людей-удавов и людей-тигров. Для страны началась новая эра, но где-то в городишке К., в захолустном и пыльном городишке К., в тот день, когда буржуазия была уничтожена как реальная-экономическая сила, именно в тот день кое-кто пытался восстановить в миниатюре рухнувший буржуазный мир.

Не прошло и месяца после одиннадцатого июня тысяча девятьсот сорок восьмого года, как все машины маслобойки были установлены. Дни и ночи напролет трудилась целая бригада под непосредственным руководством Рихтера, который по профессии был механиком. В начале осени все уже было готово и маслобойку можно было пускать в ход. В предвидении этого мой отец съездил в Бухарест, где получил патент на эксплуатацию маслобойки, хотя в это время существовал закон, запрещающий выдачу таких патентов и открытие подобных предприятий. Это был первый триумф отца, первое проявление его силы, которую вдруг обрел этот безвольный и безликий человек. Вопрос о патенте в течение нескольких месяцев волновал новых компаньонов, а также и тех, кто их поддерживал: ведь если бы они не получили разрешения на маслобойку, то машины пришлось бы продать и все их труды пошли бы прахом. Просидев три недели в столице, использовав все связи и израсходовав кучу денег, невзрачный протопоп Корнель Мэнеску вернулся с патентом, который был выдан на его имя и по которому ему, Корнелю Мэнеску, разрешалось в городе К. открыть маслобойку для производства растительного масла «в соответствии с действующими законами и нормами».

К концу осени маслобойка была пущена в ход. Восемь рабочих в две смены работали на ней, а у весов стояли мой отец, Рихтер и его жена, тетя Мэри, толстая, почти квадратная женщина с ослепительно белыми зубами, такими ровными и здоровыми, что они казались искусственными, и красными, бегающими от жадности глазками. Тетя Мэри была диктатором в своем доме, и муж ей беспрекословно подчинялся. Когда-то давно Рихтер поступил учеником в мастерскую отца тети Мэри, чтобы стать слесарем. Но, будучи ловким и смекалистым, он заполучил в жены дочку хозяина вместе с мастерской, двумя домами, трактором, молотилкой и несколькими десятками гектаров земли, правда, после смерти тестя сам он стал вечным слугой своей супруги.

Не успела тетя Мэри появиться на мельнице, как тут же поругалась с моей матерью. Между обеими столь не похожими друг на друга женщинами возникла вражда. Ссоры вспыхивали постоянно. Моя мать вместе с Петрашку продолжала работать на мельнице, для крупорушки был нанят рабочий, мельник по специальности. А спустя год старые жернова заменили вальцовой мельницей для помола пшеницы и ржи.

Работы было много. Крестьяне, приезжавшие на маслобойку, обычно привозили для помола и мешки с кукурузой, так что матери и Петрашку трудно было управляться вдвоем. Но несмотря на то, что их уединение было нарушено, а единовластие низвергнуто, несмотря на то, что царство любви (тот рай с пальмами, пестрыми птицами и чистыми ручьями) перестало существовать, они остались на мельнице и продолжали трудиться. Потом они все-таки бросили эту работу: ведь как-никак они были совладельцами процветающего и доходного предприятия. На их место взяли еще одного мельника и ученика, мальчика лет пятнадцати.

К тому времени, когда распахнула ворота поповская мельница, которую все продолжали звать по-старому, хотя к ней прибавилась и маслобойка, в городе было еще три подобных предприятия, но работало из них только два, так как третье стояло на капитальном ремонте. Одно принадлежало Василе Сфырле, разбогатевшему крестьянину, у которого в предместье были теплицы и оранжереи с цветами и экзотическими деревьями, второе — Теофилу Чибиану, ростовщику, который спекулировал скотом, но не гнушался и других махинаций. Третья была построена при самой большой городской вальцовой мельнице и принадлежала городским властям.

Вначале новая маслобойка работала почти без перерыва, потому что всем было любопытно побывать на ней. Потом посетителей поубавилось, а через месяц-другой она стала работать не чаще двух раз в неделю. Хотя это и была самая новая маслобойка не только в городе, но и во всем уезде, у двух других, принадлежавших Сфырле и Чибиану и расположенных на главных дорогах, ведущих в город, была своя старая, постоянная клиентура. Поповская же мельница стояла на далекой окраине, где жили цыгане и венгры, торговавшие пером, щетиной, глиняной посудой, совсем в стороне от трех или четырех основных дорог, по которым крестьяне ездили в город. Успешнее всех конкурировала с поповской мельницей маслобойка Чибиана, человека опытного, ловкого и лишенного всяких предрассудков. В большом кирпичном здании с широким внутренним двором были, кроме маслобойки, еще и крупорушка и мельница. Стояло это предприятие прямо у дороги, по которой крестьяне двадцати сел, расположенных к западу от города, ездили на базар.

Чибиан был очень высоким, но казался еще выше из-за своей худобы. Непомерно длинные руки он всегда держал в карманах. Когда же он вынимал руки из карманов, они свисали до самых колен, пугая всех, кто видал их впервые. На нем всегда был серый костюм в белую полоску: так обычно одеваются крестьяне-венгры и немцы в западной части страны. Даже по воскресеньям он носил такой же костюм, только лучше сшитый. Ему было за пятьдесят, он столько пропустил через свои руки денег, столько совершил различных сделок, что потеряли счет. С его помощью разорилось и закрылось множество фирм, и то, что к моменту открытия поповской мельницы в городе оставалось всего три маслобойки, было делом его рук, так как еще три были разорены или куплены им. За последние десять лет он забрал себе такую власть, что попросту запретил открывать новые маслобойки. В борьбе с конкурентами он прибегал к различным средствам: с одним он породнился, а другому подпустил красного петуха. Он становился компаньоном, чтобы прибрать к своим рукам предприятие, или подкупал инспекторов и чиновников, чтобы задушить конкурента штрафами. Жил он мрачным бобылем. Единственную дочь он уже много лет назад выдал за сына крупнейшего маслозаводчика во всей области, которого он спустя два года разорил дотла. Дочь же свою вместе с зятем и детьми он отправил в дальнее село, где у него была мельница, которой они и управляли, получая за это половину дохода. Чибиан был баптистом, и местная община, в которой он чувствовал себя хозяином, существовала благодаря его поддержке. Несмотря на то, что он тратил на общину значительные деньги и часто навещал молельный дом, он был большим поклонником епископа, доброго дядюшки, и не пропускал ни одной службы, когда тот служил в соборе. На приемах, которые по нескольку раз в год устраивал епископ, наряду с отцами города неизменно появлялся и Чибиан в своем сером костюме. Его голый череп ослепительно блестел, когда Чибиан склонялся до земли перед «святым человеком». Епископ не очень благоволил ему, но богатство Чибиана, его отшельническая «безупречная» жизнь ставили его на одну ногу с первыми гражданами города — с примарем, начальником гарнизона, двумя миллионерами мясниками, генералом в отставке, который совершенно выжил из ума, но носил фамилию одного из родов, правивших некогда страной.

Спустя два-три месяца уже не было никакой надобности запускать машину ежедневно. Все это выглядело весьма тревожно, потому что зима только что началась, а это был самый разгар сезона. Голоса, предсказывавшие и ранее, что нерентабельно открывать в городе четвертую маслобойку и вступать в конкуренцию с хитрым и сильным Чибианом, зазвучали еще смелее. Трусливый Рихтер даже предложил вступить в сделку с Чибианом, использовав для этого влияние епископа или пообещав ему часть дохода. Чибиан действительно во многом был повинен в создавшемся положении. Чтобы отвлечь крестьян от вновь открывшейся маслобойки, он пользовался различными приемами, начиная с самых примитивных. Так, например, он вместе со своим доверенным, немым Хорватом, который даже в летнюю пору носил застегнутый на все пуговицы плащ, вставал рано утром, выходил на западную окраину города, благо это было недалеко от его маслобойки, останавливал возы и убеждал крестьян, чтобы они ехали к нему. По воскресеньям после обеда он вместе с немым садился на мотоцикл и объезжал села, заходил в дома знакомых зажиточных крестьян, пил с ними вино, шутил и уговаривал, чтобы в следующую субботу все они везли зерно и подсолнух к нему на мельницу. Он закупал у них крупные партии подсолнечника и сам сбывал масло на базаре по спекулятивным ценам.

Поповская мельница, находящаяся вдалеке от дорог, не имела конюшен, куда крестьяне, которые приезжали на мельницу или маслобойку, могли бы поставить на ночь лошадей и волов. Никто из совладельцев, за исключением Рихтера, ничего не понимал в подобных делах, а сам Рихтер был слишком ограничен в своих действиях и труслив. На первых порах было совсем неясно, кто же является подлинным хозяином предприятия. Мой отец, на имя которого был выписан патент и которому принадлежала большая часть капитала, был, как известно, человеком безынициативным. Мать и Петрашку, такие предприимчивые и упорные, в течение нескольких лет отдававшие много сил своей маленькой мельничке, теперь, когда она превратилась в крупное предприятие, о чем они вовсе не мечтали, чего они не желали, обнаружили к нему полное равнодушие и добровольно отступили на второй план.

Поскольку из четырех владельцев мельницы и маслобойки ни один не был способен возглавить предприятие, то с первых же месяцев фактически руководить всем этим делом стала жена Рихтера.

Тетю Мэри, женщину очень крупную и совершенно бесформенную, мой отец называл квашней. Ее отличала какая-то особенная жадность, липкая и грубая жадность разбогатевшего крестьянина-кулака, и поскольку она только и делала, что упорно искала, где и что можно захватить, присвоить, то другим это казалось проявлением ее энергии и инициативы, а возможно даже, и организаторского таланта, который с самого начала заставил тетю Мэри стать около весов и строго наблюдать за мельницей и маслобойкой, особенно за маслобойкой. Тете Мэри не из-за чего было терять голову, поскольку грубый инстинкт собственности, ничем не контролируемый и лишенный всякого предвидения, вошел в ее плоть и кровь. Это качество, передаваясь из рода в род, закалилось, приобрело определенную твердость и сопротивляемость, так что всем, кто принадлежал к роду Кадаров (это была девичья фамилия тети Мэри), всегда удавалось сохранить свое богатство примерно на одном уровне, никогда особенно не увеличивая его, но зато и никогда ничего не теряя.

Вполне понятно, что такую женщину не могла испугать никакая новая ситуация. Она продолжала действовать хладнокровно и размеренно. Но наступил момент, когда стало ясно, что под началом этой женщины дела на маслобойке и крупорушке идут все хуже и хуже. Это было естественно, потому что она не обладала ни широтой кругозора, ни коммерческим чутьем. Вместо того чтобы любыми средствами привязать к себе клиентов, владельцы нового предприятия (на деле это касалось одной тети Мэри) отталкивали их от себя, и крестьяне, составлявшие большинство клиентуры, возвращались к старым хозяевам, ехали на маслобойки Сфырли или Чибиана. Получилось как-то так, что в связи с уменьшением работы на маслобойке убавилось дел и на мельнице, а большая крупорушка, купленная у Мезинки, тоже действовала не каждый день.

В те недели и даже месяцы, когда маслобойка и мельница работали в убыток, единственными людьми, которые не чувствовали никаких забот и беспокойства и вели себя совершенно естественно, были те, кто первыми предложили проект расширения мельницы и приобретения маслобойки, то есть Петрашку и моя мать. Они не питали слишком больших иллюзий, отдавая себе отчет в том, что те главные силы, которые вложили в это предприятие бо́льшую долю капитала, а именно епископ и банк «Карашана», не выбросят на ветер свои деньги и не упустят той прибыли, которую и должно было приносить это предприятие, созданное в таком районе, где главной культурой был подсолнечник. И действительно, рассудив, что причиной уменьшения числа клиентов, а следовательно и работы, является конкуренция двух других маслобоек (третья, государственная, как я уже говорила, стояла на капитальном ремонте), и в первую очередь самой мощной маслобойки, принадлежавшей Чибиану, владельцы мельницы и пресса приняли решение заключить союз с врагом номер один, то есть с Чибианом. Был выработан план: используя уважение, которое тот питал к епископу, попытаться задобрить его. Если из этого ничего не выйдет, предлагалось объединить деловые интересы, пообещав ему долю в прибылях, но только на ограниченный срок, до тех пор, пока предприятие не встанет на ноги, а его владельцы не приобретут надлежащего опыта. В соответствии с этим планом викарий и мой отец получили указания и должны были войти в переговоры с Чибианом, который, как всем казалось, только и ждал подобных предложений.

Но случилось нечто непредвиденное: мой отец, предварительно ни с кем не посоветовавшись, воспротивился этому плану. После его возвращения из Бухареста, откуда он привез столь дорого доставшийся ему патент, все как бы забыли о нем. Избрали же его для ведения переговоров с Чибианом только потому, что имя его числилось среди совладельцев предприятия, однако вести переговоры было поручено викарию, при котором отцу отводилась роль представителя хозяев.

И вдруг мой отец неожиданно поднял голову и запротестовал, однако он не мог толком объяснить своего поведения, не мог привести достаточно веских доводов в защиту своей позиции. Тогда викарий тоном, которым беседуют с детьми, спросил его:

«Значит, ты, Корнель, хочешь сам спасти положение дел? Ты видишь какой-нибудь другой выход, кроме того, который видим мы? Ты думаешь, что Чибиан не достоин доверия?»

Все, кто присутствовал при этом разговоре, снисходительно поглядывали на моего отца.

«Чибиан? — переспросил отец, слегка пожимая плечами, чуть-чуть смущенный ласковой иронией викария и насмешливым блеском его голубых глаз. — Чибиан — человек серьезный, я так думаю. Более того, я убежден, что все маневры, к которым он прибегает, направлены на то, чтобы мы с ним достигли взаимопонимания…»

«Да? — спросил Тиут, потому что нужно было что-то сказать, чтобы поддержать речь отца легким сочувствием. Замечание отца его несколько удивило. О Чибиане он думал точно так же, но не мог вообразить себе, что мой отец может прийти к такому же выводу. С другой стороны, отец произносил эти слова как-то нерешительно, сопровождая их своей обычной улыбкой, как бы говоря: «Это ничего не значит, извините меня, я это просто так сказал…» И Тиут в конце концов решил, что отец все это произнес бессознательно. — Даже если он все знает, — ответил отцу викарий, — это не меняет положения. Выбора у нас нет. Я не вижу лучшего выхода, чем…»

«Дела могут постепенно улучшиться и без помощи Чибиана», — прервал викария отец, бросая на него робкий, неуверенный взгляд.

«Да? — снова спросил тот. — А как, ты думаешь, это может произойти?»

«Он не тот человек, которому мы должны быть благодарны, — вторично прервал викария отец, но никто, кажется, и сам викарий, не заметил его невежливости. Если мы запускаем машины только в базарные дни, то за это мы должны благодарить в первую очередь не его, хотя он и прилагает к этому все усилия».

«И-и-и, — нараспев, несколько лениво произнес викарий, — ты хочешь попытаться выяснить, в чем же заключается главная причина того…» — И тут викарий остановился и принялся внимательно рассматривать свои руки.

Тиут был настолько уверен в себе, настолько убежден, что убыточная работа нового предприятия зависела только от неопытности хозяев и конкуренции Чибиана, что весь этот разговор с отцом вел лениво и снисходительно.

«Мне бы не пришло в голову пытаться выяснить… — заговорил отец и вновь неуверенно улыбнулся. Викарий поднял глаза и с симпатией и признательностью посмотрел на него, потому что отец, кажется, заговорил в соответствии с тем мнением, какое все общество, включая и Тиута, составило о нем. — Однако я думаю, — продолжал отец, и голос его зазвучал неожиданно твердо, — я думаю, что если бы на некоторое время отстранить от дел жену Рихтера, то все могло бы выправиться… — И поскольку викарий посмотрел на него своими прозрачными округлившимися и ничего не понимающими глазами, он продолжал: — У нас самая усовершенствованная установка во всем городе, и мы могли бы давать гораздо больший процент масла на килограмм подсолнечника. Мы и потеряли тех клиентов, которые приходили к нам в первые месяцы, потому что они ожидали получить у нас больше масла, чем у Сфырли и Чибиана».

«Насколько мне известно, — заметил Тиут, — пресс Сфырли и Чибиана дает восемнадцать-девятнадцать, а иногда двадцать процентов, мы же даем неизменно двадцать два, а иногда…»

«Это слишком маленькая разница! — опять прервал его отец. Тонкие, дугообразные женские брови викария поднялись вверх. — Да! — повторил мой отец, но на этот раз голос его прозвучал не так уверенно. Он пристально смотрел на Тиута, стремясь уловить его взгляд, но тот равнодушно взирал на свои маленькие белые ручки. Вся эта сцена происходила у окна в детской, где мать привыкла проводить послеобеденные часы, занимаясь вязанием вместе с моими старшими сестрами. — Это очень небольшая разница, а крестьянин, если его не убедить наглядным и весьма ощутимым аргументом, никогда не покинет места, к которому он привык… И особенно, — тут отец вдруг начал жестикулировать и голос его зазвучал совершенно иначе, — особенно если он имеет дело с таким опытным человеком, как Чибиан. Из-за одного или двух лишних килограммов на центнер подсолнечника он не покинет Чибиана, с которым имел дело столько лет».

«Тем более…» — раздельно произнес викарий и сделал паузу, но отец, не дожидаясь конца фразы, продолжал:

«Тем более, что за последнее время он не получает у нас и этих двух-трех лишних килограммов. За последние месяцы наша маслобойка дает едва восемнадцать-девятнадцать процентов масла, ровно столько, сколько у Чибиана, а недавно стала давать даже меньше. Позавчера ко мне приходил крестьянин из Хонориш и жаловался, что он получил у нас масла меньше, чем обычно получал у Сфырли, а у того самые старые, самые изношенные машины во всем уезде».

Викарий с удивлением смотрел на отца, забыв даже рассердиться на то, что отец перебил его. Викарий завел этот разговор как чисто формальный, не имеющий никакого значения обмен мнениями, поскольку ни компетенция моего отца, ни его умственные способности всерьез никем не принимались. И викарий давал это почувствовать и своим ироническим тоном, и снисходительным взглядом светлых глаз, и особенно весьма характерной манерой говорить, когда он вдруг делал продолжительную паузу посредине фразы, которую вдруг заканчивал, когда все уже думали, что он вовсе о ней позабыл. К подобным паузам Тиут прибегал и раньше, и все, привыкнув к его манере изъясняться, терпеливо ожидали, когда же он закончит мысль, но отец мой неожиданно перебивал его. И делал это он без всякой позы, а как-то неуверенно и сбивчиво, что явно не вязалось со снисходительным высокомерием викария. Но Тиут вовсе забыл о том, что ему нужно поставить моего отца на место, чувствуя, что чисто формальный разговор, который он, ко всеобщему удовольствию присутствующих, весьма искусно направлял в любую сторону, превратился вдруг помимо его желания в глубокий спор.

«Это невозможно! — с подчеркнутой самоуверенностью воскликнул викарий, стремясь вернуть разговор в прежнее русло. — У нас машины самой последней конструкции. Во всяком случае, двадцать два процента они дают. Еще вчера я разговаривал с Рихтером…»

«Я тоже был в этом убежден, — робко перебил его отец, обегая взглядом окружающих, — и если бы вчера совершенно случайно не поднялся на чердак вместе с Пэкурару, чтобы снять старую электрическую проводку… — Здесь он остановился, хотя его никто не прерывал, и посмотрел на Тиута с каким-то неприятным, вкрадчивым выражением лица, отчего викарий недовольно заерзал на стуле, хотя вовсе не мог предполагать, о чем же будет говорить отец дальше. Все вокруг молчали, и отец продолжал: — Осматривая старую проводку, я заметил в элеваторе маленькую дырочку, через которую утекало немного, совсем-совсем немного, но все-таки все время утекало какое-то количество очищенного подсолнуха. Я распорядился, чтобы Пишта, это был один из рабочих, заделал щель, но он почему-то наотрез отказался. Вчера же я заметил, как рабочие что-то весьма оживленно обсуждают между собой, и в конце концов выяснил, что эту дырку сделали они по распоряжению госпожи Рихтер».

«Хорошо. И отсюда ты делаешь вывод… — несколько нервно заговорил викарий, весьма сурово взирая на отца, обнаружившего такие вещи, о которых никто даже не подозревал. Заметив, что отец намеревается ему ответить, Тиут быстро заговорил, стремясь удержать ускользавшую от него инициативу разговора: — Таков обычай на всех маслобойках, насколько я знаю. Рабочие различными способами удерживают какое-то небольшое количество подсолнуха, который потом перерабатывают и получают таким образом некоторую добавку к жалованью в виде масла и жмыха».

Тиут все это высказал весьма суровым тоном, давая отцу понять, что разговор, если он пойдет в этом направлении, ничего нового не принесет, а может только всем испортить настроение, потому что ни к какому радикальному решению не приведет. Это и так было ясно, потому что решительные меры, которые могли бы спасти положение, мог принять только викарий.

До сих пор викария раздражала неопределенная и какая-то липкая улыбка моего отца. Теперь же, ожидая, когда викарий закончит фразу, отец улыбался самоуверенно, почти вызывающе, хотя сам и не чувствовал этого. Тиут, заметив улыбку, стал вдруг нервничать и последние слова произнес с совершенно не свойственной ему строгостью.

«Это действительно так, — заговорил отец, — действительно правда, что на всех маслобойках и мельницах существует обычай: рабочие, помимо гарнцевого сбора, присваивают себе часть подсолнуха или муки. Они действительно присваивают себе одну часть, — подчеркнул отец, — а на нашей мельнице они утаивают две части».

«Как это так — две части?» — переспросил Тиут, и на какую-то долю секунды лицо его стало глупым.

«Вот так — две части!» — повторил отец и, не в силах удержаться, рассмеялся тем жестким и торжествующим смехом, каким смеются дети, которым удалось одержать верх в игре.

Наступило молчание, ни один из оппонентов не мог или не хотел высказываться. Все присутствующие, конечно, понимали, что истина на стороне отца.

«Они присваивают себе две части! — еще раз повторил мой отец, но на этот раз как-то лениво и небрежно. — Вот из-за этой-то мелочи наша самая новая во всем уезде маслобойка и дает тот же процент масла на переработанный килограмм подсолнечника, что и старая разболтанная машина Сфырли. Фактически, — продолжал отец, — рабочие присваивают себе лишь одну часть, как они и привыкли, а вторая часть, та, которая утекает на чердаке сквозь маленькую щелку, присваивается хозяевами маслобойки, к которым принадлежу и я. К ним же принадлежит и мадам Рихтер! Вот что действует сильнее всех хитроумных маневров Чибиана — жадность хозяев новой маслобойки, вернее будет сказать, жадность госпожи Рихтер, которая изо дня в день бдительно следит за весами и командует рабочими».

Викарий встал. У него было такое выражение, словно он против своей воли принял участие в нечистой игре и больше продолжать ее не собирается. Это был его последний ход, и все собравшиеся вокруг стола восхищались им и считали его победителем в этом столкновении, но скорее по инерции, привыкнув к тому, что Тиут всегда одерживает верх. Викарий же был слишком умен, чтобы не понять, что, несмотря на впечатление, которое он произвел, на самом деле он если и не повержен, то весьма близок к этому. Поэтому-то он и встал, пробормотав что-то примирительное, и вышел с высокомерным видом, бросив на отца несколько удивленный и необычайно внимательный взгляд. Мой отец в свою очередь был очень взволнован и пытался скрыть это, напустив на себя равнодушие и усталость, которые никого не могли обмануть и делали его в глазах оставшихся только смешным. Несмотря на это, он был победителем, и, хотя Тиут, шагавший по аллее, уже не мог его слышать, отец все-таки произнес:

«Вот почему я думаю, что входить в сделку с Чибианом нам нет никакого смысла…»

Жаркие споры продолжались несколько дней. В результате мой отец добился того, что щель в элеваторе была заделана и, ко всеобщему удивлению, было обнаружено, что маслобойка дает не восемнадцать или двадцать процентов, как давали все маслобойки в уезде, а двадцать восемь и даже тридцать процентов. Таким образом, отец стал заклятым врагом влюбленной пары — матери и Петрашку, хотя именно он спас от провала, а может быть, и от полной ликвидации все предприятие, каждый день существования которого теперь серьезно угрожал их любви и свободе. Более того, устранив мелкие и ранее не замеченные недоделки, отец добился, что пресс стал давать тридцать процентов масла с килограмма семян, что сейчас же разнеслось по всей округе и оказало решающее влияние на клиентов. Работа пошла полным ходом. Потребовалось увеличить число рабочих. Даже мельница, превратившаяся в придаток к маслобойке, должна была претерпеть изменения, преобразившие ее до неузнаваемости.

Ты, наверное, задашь мне вопрос, почему моя мать и Петрашку, любившие друг друга, продолжали оставаться на мельнице, где со всех сторон их теснили люди, машины, оглушал грохот пущенного на полный ход предприятия? Почему они не бросили это место, которое стало им враждебным, почему они не покинули его в тот момент, когда почувствовали, что почва уходит у них из-под ног, когда стало ясно, что этот человек, лишенный, казалось, собственных мыслей, с неизменной глуповатой и неопределенной улыбкой, стал олицетворять слепую и жестокую силу?

Я не могла бы ответить точно на эти вопросы… Как я уже говорила, мать и Петрашку старались держаться как можно незаметнее, пытаясь отсрочить тот удар судьбы, который сами же навлекли на себя.

Теперь, когда мне осталось рассказать совсем немного, я не хотела бы говорить об этой влюбленной паре, о бывших владельцах счастливого, почти патриархального царства. Теперь фигура моего отца решительно выступает на первый план, и я буду рассказывать о его перевоплощении.

Неожиданно заняв главенствующее положение во всем предприятии и став, таким образом, хозяином судьбы своих бывших хозяев, то есть моей матери, викария и других, Мэнеску (впредь я буду называть своего отца именно так) изменился до неузнаваемости.

Может быть, тебе покажется преувеличением все, что я тебе скажу, но я убеждена, что в особо благоприятных условиях некоторые люди вдруг проявляют все скрывающиеся в них возможности, в них высвобождается какая-то невероятная, поразительная сила, преображающая их характер.

Мэнеску сохранил все: и крупную мягкую фигуру, и бледное робкое лицо, и непропорциональную телу голову, и безоружную улыбку, и манеру говорить обрывками фраз, и пошловатый пресный юмор. Но мало-помалу сквозь этот облик стала проступать совершенно другая натура.

И это приводило окружающих в замешательство, вызывало душевный трепет. Короче говоря, Мэнеску был какой-то механической игрушкой в руках судьбы, которую совпадение обстоятельств запускает в ход и делает непреодолимой силой.

Новое предприятие по выработке растительного масла, открытое по соседству с маленькой, примитивной, романтической мельницей, не было чем-то исключительным. Мелкие предприятия возникали по всей стране, экспроприированные экспроприаторы сопротивлялись повсюду. Но что было совершенно необычным в судьбе фирмы «Мэнеску и К°» — это стремительность роста производства, словно это была не фирма, а фантастический гриб. При национализации эту фирму отнесли к разряду мелких, а владельцев ее причислили к мелким предпринимателям. Но она не застыла на этом уровне, подобно сотням других предприятий, которым народная власть не давала возможности развернуться. Фирма «Мэнеску и К°» стала естественно развиваться, и новые законы, как это ни странно, не препятствовали этому росту, а, казалось, даже помогали. Она как бы продолжала инерцию многовекового движения и олицетворяла потенциальные возможности всех этих мелких предприятий и мелких предпринимателей, являлась живым выражением их плохо скрываемой подоплеки, напоминанием об угрозе народному строю, в которую они могли превратиться в будущем.

С того момента, когда рядом с мельницей были установлены новые машины приобретенной маслобойки, то есть с начала сорок восьмого года, владельцам пришлось преодолеть целый ряд трудностей и сопротивление местных властей, несмотря на патент, который так торжественно привез Мэнеску. Поскольку именно он добился в Бухаресте патента, что было первым доказательством его ловкости, Мэнеску было доверено ведение переговоров с властями. Это требовало изворотливости и умения хладнокровно оценивать обстановку. Такими качествами и обладал Мэнеску, и если никто этого прежде не подозревал, то лишь потому, что до определенного времени ему негде было проявить свои возможности. Мэнеску по натуре своей был дельцом широкого масштаба. Он мог бы стать гордостью своего класса, мог бы возвыситься над ним, словно горная вершина, но в изменившихся условиях это было бы таким же абсурдом, как гигантский острый пик, поднявшийся на том месте старинной карты, которое наши предки занимали рисунками сирен, каравелл и розы ветров, украшая таким образом пугающее их неизведанное пространство, лежащее за пределами мира.

Он родился в бедной учительской семье и был обречен на незавидную судьбу семинариста, а потом мужа красивой энергичной женщины, которая взяла его в мужья потому, что ее необычайно властная натура испытывала необходимость иметь рядом с собой вечного и покорного слугу, каким ей казался Мэнеску. Так он превратился в незаметную, серенькую личность. Как все это странно!

В этом человеке были заложены великие возможности, ожидавшие лишь благоприятного стечения обстоятельств, чтобы проявить себя. И вот, когда создались подходящие условия, Мэнеску изменился на глазах.

Напористый, смелый, осторожный и жадный, он казался глуповатым и безвольным, когда приходилось иметь дело с официальными властями или инспекцией, и достигал поразительных результатов, действуя и уговором и подкупом. Он совсем отказался от приятных нисхождений в подвалы епископии. Этой слабости за ним уже никто не замечал. Ему так захотелось выйти победителем на том поприще, которое наконец раскрылось перед ним, что он являл собой редкий пример предельного напряжения всех своих способностей и возможностей.

Когда мне подошло время поступать в высшее учебное заведение, моя судьба и судьба моей семьи разошлись. Я захотела учиться в четырехгодичном медицинском училище, находившемся в другом городе. Подготовка к отъезду сопровождалась скандалами и длительными разговорами, которые, к моему удивлению, мне пришлось вести не с матерью, а с отцом.

Мэнеску уже привык, что все ему подчинялись, и мое сопротивление пробудило в нем желание утвердить свою власть, которой он теперь действительно обладал и в семье и даже в городе. Однажды в пылу ссоры он во второй раз ударил меня, и так, что я потеряла сознание. Правда, я мгновенно пришла в себя, и он увидел только, как я покачнулась и побелела.

Получив пощечину, я заметила вдруг улыбку, которую отец никак не мог скрыть, и во мне поднялось возмущение, скопившееся за много лет, и против отца и против общества, в котором я вынуждена была жить. Тогда я посмотрела на него с ненавистью, и, мне кажется, он понял, что это была уже не детская, а холодная, зрелая, непоколебимая ненависть. Я смотрела на него и повторяла одну и ту же фразу: «Я не буду носить твои грязные конверты! Я не буду носить грязные конверты!»

В конвертах, о которых я говорила, мне приходилось разносить различным чиновникам и инспекторам взятки. А я была еще настолько труслива и несознательна, что служила рассыльным, хотя и знала, что содержится в этих конвертах. Меня заставляли делать то, что мне было противно и стыдно. Когда я звонила у узких или широких дверей, у деревянных, покрытых пылью или железных, украшенных нелепыми узорами калиток, держа в руках конверт, на котором не было ни имени, ни адреса, мне было не по себе. И когда я увидела, как отец ухмыляется над моей слабостью, вызванной его же пощечиной, я возненавидела его почти нечеловеческой ненавистью, холодной и всепоглощающей, возненавидела его за то, что он вынуждал меня к таким поступкам, которые трудно искупить. В тот момент я подумала о конвертах, возможно, потому, что любое сильное чувство, возникающее внезапно, должно быть выражено в чем-то конкретном и определенном. Мы оба почувствовали в этот миг, что стали врагами и примирения между нами быть не может. Это столкновение разрешилось гораздо проще, чем можно было предполагать, то ость я в конце концов настояла на своем и уехала из дому в медицинскую школу. Но еще долгое время мы оба оставались под впечатлением этого потрясения, когда нас будто ударило током, отбросив в противоположные стороны. Позже мы инстинктивно пытались преуменьшить значение того, что произошло, старались расценить это «короткое замыкание» как простой несчастный случай. Мы тщетно боролись против осенившего нас страшного откровения, призывая на помощь все, что связывало нас. Но глубокая ненависть, оставшаяся единственной связью между нами, была столь очевидной, что мы перестали ее скрывать и все окружающие нас люди вынуждены были признать ее как реально существующий факт. Это признала и мать, превратившаяся в недалекую и жадную женщину (даже любовь, ее великая любовь быстро пошла на убыль, вытесняемая алчностью), и мои старшие сестры, Мария и Сесилия, похожие на призраки и обвинявшие меня в непочтении к отцу, ничего в этом не понимая, и Анишоара, существо экспансивное и легкомысленное, и все остальные люди, составлявшие «наш круг». Меня считали взбалмошной девчонкой, и даже мой атеизм, к которому буржуазная мораль уже притерпелась, раздражал и пугал их, потому что они не могли мне простить той решительности, с какой я опрокидывала все ширмы, скрывавшие их двуличие.

…И вот последняя сцена.

Спустя три года после той вспышки, когда отец второй раз ударил меня и мы одновременно ощутили, что единственная связь между нами — это ненависть, я вновь оказалась в городке, где родилась двадцать лет назад. Тихо брела я по кладбищу, любуясь деревянными крестами, скромными, покосившимися, успокаивающими. Был прекрасный сентябрьский день. Легкий ветерок играл длинными ветвями двух молодых ветел. Я присела на почерневшую деревянную скамью, поставленную когда-то около могилы, которая теперь сровнялась с землей.

Слева возвышалась кладбищенская часовня, в которой на возвышении стоял гроб с телом Мэнеску, моего отца. В дверях часовни моя мать, две старших сестры и свояк, муж Сесилии, сельский врач, много старше ее, разговаривали с двумя крестьянками, одетыми в широкие юбки, похожие на колокола, сшитые из темной материи неопределенного цвета, не то фиолетового, не то черного. Обе женщины держали по букету полевых цветов. Яркие, броские, живые краски их резко выделялись на фоне скромного, какого-то приглушенного пейзажа. На кладбище все время заходили крестьяне и крестьянки, и у многих из них тоже были букеты. Время от времени в толпе мелькала фигура какого-нибудь дальнего родственника, беспокойно топталась на месте группа знакомых. За моей спиной около большой ямы, на дне которой поблескивала лужица, стояли близкие родственники покойного: братья и сестры, которые испуганно смотрели на могильщика, молодого парня с голубыми глазами.

Из высокой кладбищенской травы доносился непрерывный, такой родной, тонкий и успокаивающий звон тысячи насекомых, который всегда слышится летом на лугах. И под этот звон, под многоголосое и острое жужжание покоилась огромная армия покинувших землю людей. Мимо меня прошла какая-то женщина с большим букетом цветов, лопатой и простым глиняным кувшином. Некоторое время я наблюдала, как она ухаживала за могилой, на которой еще сохранился огромный венок из еловых веток и искусственных восковых хризантем, потом, устав следить за ее размеренными, однообразными движениями, я отвела взгляд в сторону. Вместе с женщиной пришла и девочка лет пяти, рыженькая, вся в веснушках. Эта девочка, которую время от времени мать окликала: «Адина!», все время бегала по аллеям, перелезала через могилы и пронзительно кричала.

Вскоре часовня набилась людьми, а те, кто не попал туда, толпились на лестнице и возле нее. Кто-то подошел и сказал мне, что началась панихида. С трудом я поднялась со скамейки, ноги у меня затекли, и я шагала неуверенно.

Собралось столько народу, что панихиду пришлось служить не в часовне, а на свежем воздухе. Пока из часовни выносили гроб, крест, огромные свечи, возникла толкотня, давка, люди стали нервничать.

Много лет назад Мэнеску, мой отец, был священником в одном из близлежащих сел. Пробыл он там совсем недолго, но крестьяне его не забыли и теперь составляли большинство присутствующих на похоронах. Пришло почти все село: крестьянки были в широких платьях темного цвета, крестьяне — в толстых белых штанах и белых рубахах из грубого полотна, расшитых узорами. У рубах были маленькие стоячие воротнички, застегивавшиеся на две белые пуговки. Почти все принесли полевые цветы, которые возложили на гроб. Землистое лицо покойного, окруженное правильной цветочной рамой, вдруг показалось снова живым. Я стояла возле самого гроба. В какой-то миг я нагнулась и поцеловала руку отца. Мэнеску был духовным лицом, и панихиду служил целый собор священников, одетых, согласно обычаю, в тяжелые ризы из черного бархата. Весь этот клир, состоявший из десяти или одиннадцати человек, возглавлял глубокий старец, высокий, представительный, совершенно седой, бывший родственником умершему. Панихида длилась долго, несколько часов, поскольку это была не обычная служба. Каждый священник что-то читал из Евангелия, а дьякон все время подхватывал своим густым басом. Это был высокий и худой молодой человек с огромными и странными глазами, который неизвестно почему, не будучи со мной знакомым, уделял мне особое внимание, все время подсказывая, что мне надлежало делать. Над головой сияло чистое и ласковое небо, и послеполуденное солнце постепенно клонилось к закату. Я испытывала страшную усталость. Несколько женщин вокруг меня плакали, но мать, которая за последние годы сильно постарела, прекрасно владела собой. Слегка опираясь на гроб, она не проронила ни слезинки. За спиной священников в черных и фиолетовых рясах, расположившихся полукругом, стояла довольно большая группа певчих. Помимо певчих из кафедрального собора и из кладбищенской церкви, были и трое сельских певчих, некогда служивших вместе с отцом и теперь пришедших на похороны. Среди них находился и дядя Янош Хауш, первый попечитель отца, восьмидесятилетний старик с пушистыми белыми, слегка пожелтевшими усами и лишенным всякого выражения, словно выточенным из кости лицом. Один из певчих, пришедших из села (его, как я слышала, выдвинул Мэнеску), выводил:

Руки твои, которые сотворили меня…

Этот приземистый человек с поредевшей светлой шевелюрой, неподвижными, будто стеклянными глазами и заплаканным лицом, словно движимый искренним чувством, подошел к гробу и поцеловал руки моего отца. В этот момент я ощутила, что внутри у меня разлился какой-то холод.

Старый и очень толстый священник, который все время тяжело и шумно дышал, ходил вокруг гроба, кадил и читал молитву: «…и упокой, господи, душу раба твоего там, где отдыхают праведники… там, где нет ни боли, ни печали… одна лишь милость божья, царство божье и бессмертная жизнь…» И когда другой певчий, высокий мужчина с маленькой, точно птичьей головкой на длинной шее, запел сдавленным голосом о расставании души с телом, я почувствовала желание опуститься на колени и поцеловать длинные неподвижные руки, сложенные крестообразно. Чтобы овладеть собой, я повернулась спиной ко всей этой грубоватой, но пышной инсценировке и заставила себя смотреть на спокойное вечернее небо и приземистые домики, видневшиеся за низенькой, покосившейся деревянной оградой кладбища.

Отпевание длилось необычайно долго. У мужчин были застывшие каменные лица, а по щекам женщин вместе со слезами стекали румяна. Все испытывали такую явную усталость и скуку, постепенно превратившуюся в глухое отчаяние, что как только священники подали знак об окончании панихиды, толпа нетерпеливо задвигалась, словно желая, чтобы покойника скорее опустили в могилу. Какой-то человек подошел к гробу и хотел снять с него цветы, чтобы заколотить крышку, но я отрицательно помотала головой, а поскольку он не понял, то крепко схватила его за руку, чтобы он не касался цветов. Кто-то, не знаю кто, наклонился и, обдавая меня горячим, неприятным дыханием, прошептал мне на ухо, что цветы ускоряют процесс гниения. Я повернула голову, потому что почувствовала, как на меня с удивлением смотрят в упор, и только тут отдала себе отчет, что улыбаюсь. Это действительно было смешно.

Кто-то поднял тяжелую дубовую крышку, кто-то другой прорвал блестящее, тонкое полотно, затягивавшее гроб на том месте, где было лицо покойника, толпа зашевелилась, певчие то в одиночку, то по двое, то хором запели хриплыми, почти дикими голосами, следуя за священниками. Я протянула руку и положила ее на лоб покойника. Стали поднимать гроб. Ладонью я ощущала гладкую, почти теплую, нагретую солнцем, кожу, и вдруг меня охватило ощущение тщетности всего земного и страха перед той пустотой, которая ожидает отца. Люди вокруг меня двигались медленно, певчие и священники, выстроившись полукругом, пели и тихо подталкивали его к могиле, а я все держала руку на его большом и таком знакомом лбу и ощущала полнейшее бессилие и невероятный страх перед пустотой, в которой он должен исчезнуть. Это был последний признак жизни, поданный им, который я ощутила. И когда я довольно решительно сняла со лба покойного свою руку, тело его скользнуло в эту пустоту, которая все поглощает и преображает.

На некоторое время я отвернулась. Священники продолжали петь, и я без раздражения не могу вспомнить те длинные фразы о «примирении со смертью», о «возвращении в гармонию природы», об «умирающих при ясном уме и сознании», которые я слышала. С правой стороны от меня стоял высокий дьякон, он улыбнулся мне. Я ответила ему тем же. Моя улыбка смутила его, он сразу же нахмурился и подал мне маленький молитвенник в кожаном переплете, который был у него в руках. Я протянула руку, чтобы взять его, но в этот момент кто-то протиснулся между нами. Тогда дьякон вложил между страницами книжки несколько цветков базилика и опять протянул ее мне. Я взяла книжку, обрадовавшись зеленоватым трогательным цветочкам, которые, как я заметила, дала дьякону старая крестьянка, когда все выходили из церквушки, не выдержав кадильного дыма и невероятной жары.

Все, что происходило потом, было однообразно и банально. Я помню только, что меня охватило любопытство, когда я наклонилась, чтобы поднять большой ком глины и бросить его на гроб. Впервые в жизни я проделывала эту церемонию, но звук упавшей на дерево земли был самым обычным, и я разочаровалась. Еще я заметила, как все торопились уйти с кладбища, как и я торопилась вместе со всеми, заметила и смешную напыщенность родственников, принимавших соболезнования как поздравления.

Уже стемнело, когда я вместе со всем нашим многочисленным семейством тихо пошла к дому, где уже давно был приготовлен стол. Поминки были какими-то пошлыми, неприятными, и на них обсуждались обстоятельства, при которых столь внезапно умер мой отец.

Все толковали о том, что было два, три, четыре дня, неделю тому назад, когда случилось несчастье, но никому не приходило в голову, что было полгода назад, когда действительно произошла катастрофа, когда предприятие Мэнеску вдруг остановилось. Два давильных пресса, которые работали день и ночь вне всякой конкуренции, поскольку Чибиан был уже давно уничтожен, вальцовая мельница, огромная ферма, где откармливались свиньи, недавно купленная и пока еще хранившаяся в сарае машина для изготовления колбас — все это вдруг застыло, и без какого-нибудь закона или декрета, без специального распоряжения сверху, а только вследствие того, что дал себя почувствовать механизм, сущность которого не мог понять Мэнеску, механизм социалистического производства и социалистических отношений.

На полном ходу раз и навсегда была остановлена огромная энергия, гигантская сила по извлечению прибавочной стоимости, которой обладал Мэнеску, и была остановлена другой силой, настолько всеобъемлющей, что с ней невозможно было бороться, как с туманом или светом. Она была почти совсем неощутима, но все время неумолимо сгущалась, окружала Мэнеску со всех сторон и наконец свалила с ног. Мэнеску снова начал пить, но теперь уже запоем. Он пил целые дни напролет, и в тех мирах и видениях, в которые его погружал алкоголь, он все время видел то, чем он мог бы стать, если бы ему не мешали отношения, сложившиеся в новом обществе. Эти райские видения настолько раздражали и выводили его из себя, что у него начались приступы белой горячки, когда он не видел ничего вокруг. В нем была заложена такая энергия, какую нельзя было обуздать и которая теперь стала работать вспять, против своего хозяина.

Как-то ночью Мэнеску в компании друзей вышел из ресторана и отправился к одной своей знакомой, весьма уважаемой женщине, вдове врача, с которым был когда-то в дружбе. У нее на квартире они продолжали попойку и игру в покер, которая продолжалась до утра. Когда они уже собрались уходить и хозяйка сделала им какое-то замечание, Мэнеску ударил ее. В другой раз, в ресторане, где он часто устраивал кутежи при закрытых дверях, Мэнеску в припадке бешенства, которые стали случаться все чаще и чаще, начал вдруг поносить одного из своих приятелей, сидевших с ним за столом. Несмотря на то, что этот приятель молчал даже тогда, когда на него обрушился град ругательств, Мэнеску набросился на него, и они вместе покатились между столами к ногам перепуганных цыган. В этот момент никто не решился приблизиться к ним, потому что все знали, каким беспощадным бывает Мэнеску во время припадков. Самый страшный из приступов произошел тоже ночью, когда из-за выпитого вина Мэнеску никак не мог заснуть, долго блуждал по дому и, вдруг схватив кухонный нож, попытался убить жену. Вся эта разнузданность в один прекрасный день обернулась против него самого: после попойки, начавшейся с утра, Мэнеску вернулся домой среди ночи, вывел из гаража машину и поехал по дороге, которая вела в областной центр. На рассвете машина была обнаружена вдалеке от дороги, в лесу. Она лежала вверх колесами около моста, перекинутого через довольно обрывистую лощину. Мэнеску в машине не было. Он, видимо, с трудом выбрался из нее. Ослепший (стекла разбитых очков врезались ему в глаза), с окровавленным лицом, он пытался ползти по склону, цепляясь за камни и переплетения корней, обнаруживая недюжинную силу, но снова скатывался вниз. Это была неодолимая тяга к надменным и диким скалам, высеченным в виде огромных молотов, на которых, словно гигантские гротескные маски, висят сплетения корней. Это было потрясающее стремление к навеки потерянному высокому и мрачному горизонту.

Мэнеску доставили в больницу, где он умер через четыре дня.

ГЛАВА VIII

Было начало сентября. Килиан и Франчиска все чаще и чаще встречались в парке. В один из вечеров, после того как Франчиска с ее склонностью к нравоучениям заявила, что их дружба, словно зелень и листва в парке, застыла между летом и осенью, она начала эту длинную, единственную в своем роде исповедь. В этой исповеди их чистая дружба, дружба единомышленников, нашла свое самое яркое выражение. Долгими вечерами Франчиска вновь переживала весь ужас того, о чем она рассказывала, глубоко потрясенная возвращением из ада, как она назвала однажды свою жизнь. И в то же время она ощущала огромную радость, что может рассказывать о том, что ей казалось самым главным, и сидеть рядом с человеком, одним из тех, к кому ее невольно толкало ее отчаянное сопротивление той среде, в которой она родилась. В детстве ей все представлялось весьма туманным и противоречивым, потом с трудом наступило просветление, и вдруг в ее уме, в ее сознании произошел взрыв и она, по ее словам, уцелела от того гигантского пожара, который поглотил весь буржуазный класс и ей подобных, и действительно прикоснулась к тому миру, о котором мечтала. Знакомство с Килианом было одним из реальных признаков ее сближения с этим миром, и именно поэтому вся горечь ее исповеди уравновешивалась ощущением того, что она нашла себя, достигла желанной цели.

В середине сентября Франчиска немного заболела: она почувствовала какое-то странное онемение в левом колене и была вынуждена более недели провести в постели. Участковый врач не нашел ничего серьезного, посоветовал ей отдохнуть, и Франчиска была необычайно счастлива, что ей подарена целая неделя, когда она по десять часов в день могла читать. Франчиску посещали ее друзья Михаэла и Петреску, реже Килиан, который был занят на заводе и на районной конференции. За это время он дважды встречал у Франчиски невысокого белокурого молодого человека лет двадцати пяти, который, судя по всему, был ее старым знакомым, но о котором Франчиска никогда ничего не рассказывала. Но как только ее болезнь прошла, этот молчаливый, почти робкий юноша больше не появлялся у Франчиски.

Несколько дней спустя после выздоровления Франчиски Килиана в составе партийной делегации послали в одну из стран народной демократии. Таким образом больше трех недель они не виделись. Осень стояла ясная, октябрь был теплый и ласковый, и теперь они решили в ближайшую субботу отправиться дня на два-три к морю. Поездку пришлось отложить еще на неделю. Только в конце месяца им удалось вырваться из города. За этот очень короткий период, когда они были вместе, отношения их нисколько не изменились. Сначала Франчиска испугалась, заметив, что Килиан смотрит на нее вовсе не так, как бы ей хотелось, и стала тщательно и ловко избегать даже самых малейших поводов к физическому сближению. А Килиан, которого, как и прежде, поражала ее суровость и его собственная неуклюжесть, волновался, сам не желая того, когда его лицо оказывалось слишком близко к ее волосам, собранным в высокую прическу, похожую на шлем, или доводилось на мгновение коснуться ее руки.

Они бродили по берегу моря. То тут, то там отдыхали люди, большей частью пожилые женщины, пенсионеры и дети. Но отдыхающих было мало, и, гуляя среди этих усталых и добрых людей, Килиан и Франчиска тоже испытывали какое-то умиротворение. После того как побережье опустело, море как бы увеличилось и стало более диким. По ночам его шум был особенно тревожен. Стояла теплая и ясная погода, пляж еще сохранял яркие и пестрые воспоминания о лете, но было уже такое ощущение, что где-то неподалеку огромный и невидимый богатырь готовится нарушить это временно наступившее затишье и вот-вот обрушит на берег свою армию волн, чтобы приступом взять его. Что-то угрожающее было в тех спиралях, которые вычерчивали чайки высоко в небе. Однако у Килиана и Франчиски было такое ощущение, что время неожиданно повернуло вспять.

Как-то раз, купаясь в море, они заплыли очень далеко, увлекаемые плавно вздымающимися и глухо рокочущими волнами с белыми гребешками. Опомнились они только тогда, когда оказались окруженными таинственным холодным пространством серой и враждебной воды. Дело было к вечеру, берег исчез среди огромных движущихся теней, которые отбрасывали волны, и Франчиска вдруг так испугалась этой безразличной колышущейся массы, поблескивающей, как кожа какого-то земноводного, что даже закричала, и хотя она тут же засмеялась над своим испугом, но и в ее смехе звучал еще страх.

Они повернули к берегу и поплыли, медленно взмахивая руками, словно боясь вывести из оцепенения это чудовище третичного периода, которое издавало какое-то утробное, словно идущее из-под земли, ворчание. Это было осторожное бегство из царства холодной лавы, беспокойной, ужасной и грозной в своей живой неподвижности.

Не прошло и десяти дней после возвращения с побережья, как Франчиска заболела сильным фарингитом и лихорадкой. В заводской больнице ей посоветовали принимать в малых дозах сульфидин, аспирин и витамины. Однажды утром она проснулась и почувствовала, что все ее суставы словно окаменели: каждое движение вызывало невыносимую боль. Ее положили в больницу, где с запозданием установили, что у нее острый ревмокардит. Килиан проклинал себя за то купание в море. Франчиска стойко переносила боли, доводившие ее порой почти до обморочного состояния, и огромные, почти нечеловеческие дозы аспирина, пирамидона, витаминов и прочих лекарств. Весь декабрь до самого Нового года она пролежала в больнице почти совсем одна, так как решительно запретила извещать семью о своей болезни. Все же в конце месяца к ней приехали мать и старшая сестра Мария, как раз в то время, когда у нее был сильный сердечный припадок. Это было похоже на острый беспощадный удар, после которого Франчиска еще долго не могла оправиться, хотя общее ее состояние уже было удовлетворительным. В конце января она выписалась из больницы. Провести свой отпуск дома, у матери, она отказалась, и этот непонятный матери отказ значительно охладил теплое и заботливое отношение, которое вдруг пробудилось у нее к заболевшей дочери. В конце концов мать вернулась домой, а спустя несколько дней Франчиска вместе со своей подругой Михаэлой, работавшей в библиотеке, поехала к ней в маленький городок в Молдове, где ее приняли так хорошо, что она пробыла там целый месяц.

В семье Михаэлы почти совсем не говорили ни о болезни Франчиски, ни о ее выздоровлении, так что она чувствовала себя непринужденно. Когда наступила весна и пробилась первая зелень, Франчиска стала совершать небольшие прогулки. Она много читала или вела беседы с дедушкой Михаэлы, восьмидесятилетним слепым стариком. Несмотря на свой возраст, он прекрасно держался. Лицо его не выражало того испуганного беспокойства, которое свойственно слепым людям. Наоборот, оно было решительное, жесты уверенные и точные. За короткое время Франчиска очень привязалась к этому старику. Дедушка Пауликэ, как все звали его в семье, любил вспоминать свое прошлое, довольно сложное и полное приключений. Два раза он побывал в Америке, но каждый раз любовь заставляла его возвращаться домой.

Когда Франчиска вернулась в Бухарест, то Килиана она там не застала. Он снова уехал в заграничную командировку на какой-то металлургический комбинат и вернулся только в начале мая. Франчиска уже совсем поправилась, хотя некоторая бледность выдавала то, что она перенесла тяжелую болезнь.

Килиан приехал в понедельник, а уже на второй день вечером Франчиска позвонила ему домой. Ей пришлось довольно долго ждать, прежде чем Килиан снял трубку. Предыдущую ночь ему не довелось поспать, и потому, вернувшись с завода, он, не раздеваясь, повалился на постель. Наконец он проснулся и мрачно спросил:

— Кто это?

— Франчиска! — произнес чистый и звонкий голос на другом конце провода.

— Увидимся завтра, я тебя найду, — ответил Килиан, положил трубку и опять мгновенно заснул.

Опять зазвенел телефон, но то ли Килиан слишком крепко спал, то ли ему не хотелось разговаривать — он даже не пошевелился. Не прошло и получаса, как открылась дверь, которую Килиан никогда не запирал, и вошла Франчиска. В комнате было темно: единственное окно закрывала плотная штора. Франчиска зажгла большую бронзовую люстру, посмотрела на спящего Килиана, потом взяла одну из книг, вечно валявшихся на полу возле кровати, придвинула стул, села под самой люстрой, светившей довольно тускло, несмотря на свои двенадцать лампочек, и принялась читать. Примерно через полчаса Килиан очнулся, увидел свет и Франчиску, которая подносила книгу почти к самым глазам, хотел окликнуть ее и сказать, чтобы она зажгла бра над его кроватью и не портила глаза, но его снова одолел сон. Когда он окончательно проснулся, то уже забыл (в комнате было снова темно), что несколько часов назад видел Франчиску; он протянул руку и зажег бра у себя над головой. И лишь встав с постели, он заметил ее. Она спала, сидя на стуле и положив голову на пианино. Будить он ее не стал, а прошел на кухню. Он поджарил картошку, мясо, достал брынзу, огурцы, копченую колбасу и принялся есть.

Закурив сигарету и заложив ногу на ногу, он смотрел на неубранный стол, не в силах о чем-либо думать, таким он был еще усталым и сонным. Случайно повернув голову, он увидел, что Франчиска стоит в дверях, опершись о косяк. Килиан выждал несколько мгновений, но она даже не пошевелилась, и он сказал:

— Выглядишь ты неважно. Мне кажется, что ты еще не совсем поправилась. Лучше присядь и закуси… Ну-ну, садись и ешь! — повторил он, видя, что она отрицательно качает головой, не сводя с него больших застывших глаз, странно светившихся на ее бледном, похудевшем после болезни лице.

Килиан некоторое время с улыбкой смотрел на нее, потом снова взял сигарету и закурил.

— Если ты не хочешь есть, то тебе нужно идти домой, — сказал он через некоторое время. — Я опять лягу спать, только докурю…

Франчиска медленно подошла к столу, но сесть не решилась.

— Мне кажется, что у тебя все кости болят от такого сна.

— Я спала хорошо, — ответила она. — Могла бы так проспать до самого утра.

— Ты завтра тоже после обеда работаешь?

Франчиска кивнула головой.

— Я к тебе завтра зайду, — сказал Килиан.

— А я не хочу ждать до завтра…

Килиан пожал плечами и тут же почувствовал, как это глупо, хотя Франчиска и не заметила этого жеста.

— Ты хочешь есть? — спросил он. Франчиска отрицательно покачала головой. Килиан закурил вторую сигарету.

Уже и вторая сигарета подходила к концу, а Франчиска все молчала. Тогда заговорил Килиан:

— Я кое-где поговорил и надеюсь, что удастся устроить тебе стипендию, чтобы с осени ты поступила на медицинский факультет. Что ты на это скажешь?

— Я думала, что ты скажешь нечто подобное, — ответила Франчиска. — Во всяком случае я попытаюсь, хотя мне и здесь хорошо. На заводе работать нетрудно, и тебя я могу видеть почти каждый день…

— Осенью, самое позднее весной, мне тоже, наверное, придется переходить на другое место…

— Ты все-таки согласился? — Франчиска подразумевала давнишний разговор, когда Килиан рассказал ей, что ему предлагали перейти на работу в один из обкомов, но он предпочел остаться на заводе. — Ну, чего ты такой хмурый? — спросила Франчиска. — Ведь тебя тогда повысят в должности?

— Да, — подтвердил Килиан и, повернувшись к ней, засмеялся.

— А наша любовь как?.. — чуть-чуть шутливо спросила Франчиска. — Нечего смеяться. Ты уже два раза целовал меня, а это слишком много и уже обязывает…

— Ты будешь есть? — Килиан встал из-за стола и, видя, что она так же неподвижна, добавил: — Пусть будет так. Я пойду посплю, а ты делай, что хочешь. Лучше, если ты поешь и пойдешь домой. Завтра мы увидимся и поговорим.

— Медведь, — сказала она ему в спину, но Килиан даже не обернулся. Он лег на кровать и сразу же заснул.

Только теперь Франчиска присела к столу, как-то машинально, без всякого аппетита поела, потушила свет и пошла домой.

На другой день вопреки своему обещанию Килиану не удалось увидеться с Франчиской, и она целый вечер напрасно звонила ему по телефону. Зато в последующие дни они постоянно встречались друг с другом. Примерно неделю спустя Килиан как-то сказал Франчиске:

— Соседи могут подумать, что я… совратил тебя! — Килиан засмеялся, показывая свои крупные белые зубы. Франчиска пристально посмотрела на него и ничего не ответила. Вообще ей нравилось, когда он смеялся. Тогда она представляла Килиана более молодым и не таким хмурым. — Ведь последнее время мы встречаемся только у меня! — закончил он.

— Да, мы поменялись ролями! — отозвалась Франчиска. — Теперь я ищу твоего общества. Нет, нет, это действительно так, и я признаюсь в этом без всякой иронии или огорчения. И ты это прекрасно знаешь, господин Молот. Если ты захочешь… если ты скажешь хоть слово, я останусь здесь, я буду твоей женой, господин Молот, господин Селезень.

— Почему ты называешь меня Молотом? — засмеялся он, хотя слова Франчиски привели его в полное замешательство.

— Ты молот, — заявила она, — когда ты не деревянный селезень, а когда ты не то и не другое, ты медведь гризли, чьи зажаренные на угольях лапы — самый лучший деликатес где-нибудь в Скалистых горах около Тихого океана. Ты медведь, которого я полюбила, которому позволила бы любить себя, которому повторяла бы все это каждый день без всякого стыда… Свидетель бог, что никогда в моих девичьих мечтах мне и не грезилось, что я буду объясняться с принцем, похожим на медведя гризли, чьи лапы, поджаренные на костре…

— Что за вздор! — воскликнул Килиан.

Подойдя к Франчиске, он поцеловал ее. Потом, смущенный, он отпрянул назад, хотел ей что-то сказать, но в растерянности застыл, увидев, что она плачет.

— За последнее время я слишком часто плачу. Видимо, расшатались нервы, как говорит одна из моих тетушек.

Франчиска попыталась засмеяться, но вместо смеха у нее невольно получился глубокий вздох, похожий даже на стон.

— Какая сцена! — пробурчал совершенно обескураженный Килиан, суетясь вокруг Франчиски и зачем-то предлагая ей стул.

— Ты бы должен был принести мне стакан воды! — сказала Франчиска. Лицо ее было напряженным. — Так по крайней мере поступают в фильмах… Нет, нет, не беспокойся и не волнуйся… Какой ты глупенький, ты мудрец, любимый мой! — Франчиска повернулась к Килиану и погладила его по лицу. В этот миг она выглядела как серьезный взрослый человек, а он как шалун-мальчишка. — Ты не знаешь, что… В конце концов я понимаю, что плакать — это некрасиво с моей стороны. Вы, мужчины, никогда не плачете, злитесь ли вы или вам грустно, когда вы несчастны или вы не знаете, что делать… Я знаю, чего тебе сейчас хочется. Тебе хочется закурить! — Чтобы доказать, что это не так уж предосудительно, как кажется, Франчиска подошла к столу, достала из пачки сигарету, закурила ее и потом подала Килиану. — Я просто недоумеваю, — продолжала Франчиска, усевшись на стул, в то время как Килиан расхаживал взад и вперед по комнате. — Я даже не опечалена, я просто-напросто недоумеваю… почему мы не можем быть вдвоем?

Килиан остановился и, обернувшись к ней, невольно улыбнулся. В этот момент он снова был похож на растерявшегося мальчишку. Франчиска молчала, и потому заговорил он:

— Ты действительно мне очень нравишься…

— А мне ты нравишься гораздо меньше, — подхватила Франчиска, — но, несмотря на это, именно я предлагаю тебе… а ты…

— Знай, что тебе иногда очень хорошо удается быть несносной! — прервал ее Килиан.

— Я хочу быть твоей женой! — вдруг воскликнула Франчиска.

Килиан молча вновь зашагал по комнате.

— Я думаю, что так оно и будет, — проговорил он через некоторое время. — Но во всяком случае не сейчас и если мы будем живы.

— Мне нравится, когда ты так улыбаешься, — отозвалась она, — мне тогда не так страшно.

Прошло несколько дней, и они вновь вернулись к этой теме. Но на этот раз говорил Килиан, а Франчиска слушала его, сидя на кровати и прислонившись спиной к стене.

— Все это не так уж запутано, как кажется, — говорил он. — Нам не так-то легко расстаться, хотя прошел всего год, как мы познакомились. Собственно говоря, между нами не было никакой любви, а только общность интересов. Да, интересов, духовных интересов… Я все время очень внимательно слушал тебя, и из всего сказанного тобой я узнал так много нового, что от этого теперь невозможно отделить тебя… Сейчас я даже сожалею, что не прерывал тебя иногда, чтобы мы могли вместе обсудить кое-какие вопросы… Ты извини меня, но, как человек не очень опытный, ты порой стреляла мимо цели, но не в этом дело… Есть люди, которые занимаются партийной работой, они трудолюбивые, честные, преданные люди, но страдают словонедержанием и превращаются в невероятных болтунов. И это не такое уж большое зло, когда они не говорят глупостей и не делают ошибок, но они не дают говорить другим и тем самым занимают неправильную позицию, потому что очень часто те, кто их слушает, могли бы сказать нечто более умное, чем они… Поэтому-то я и боюсь запускать в ход свою словесную мельницу или прерывать говорящего, вполне понятно, если он действительно что-то говорит! Но ничего, к некоторым вопросам мы сможем еще вернуться! Нет никакой надобности превращать нашу дружбу в какой-то семинар, и сейчас я хочу говорить с тобой как друг. Истина заключается в том, барышня-философ, и это я должен тебе обязательно сказать, что ты порою выражаешься так цветисто, что нужно огромное терпение, чтобы слушать тебя. Слов нет, ты начитанна, даже слишком начитанна, и вовсе не глупа, наоборот, ты можешь иногда испугать человека своим умом. Глупостей ты никогда не говоришь, и, даже если ошибаешься, слушать тебя интересно… Но есть другая проблема: я уверен, что было бы вовсе не плохо, если бы ты осенью поступила на медицинский факультет. В этом отношении мы бы с удовольствием помогли тебе, но это означало бы еще пять-шесть лет, отданных книгам и теориям, а ты и так уже набита книгами и теориями. Тебе нужно было бы немножко практики, немного жизни, как можно больше людей, совершенно незнакомых и разных… Вот видишь, каким назидательным я стал, даже тон переменился, словно я председатель собрания… — Килиан улыбнулся. Франчиска молчала и пристально смотрела на него. Непрерывно дымя, прикуривая одну сигарету от другой, Килиан шагал по комнате и продолжал говорить. — Следовательно, тебе необходимо окунуться в жизнь, но не так, как здесь, когда ты работаешь на заводе в качестве обслуживающего персонала. Тебе нужно окунуться в самую гущу жизни. Если ты это сделаешь через пять лет, то и тогда это будет неплохо… Я бы сказал, что ты пока вроде сочувствующего марксизму, и я убежден, что, родись ты четверть века назад, ты вместе со многими румынскими рабочими и интеллигентами оказалась бы в Испании, чтобы бороться за коммунизм… То, как ты судишь о буржуазии, достаточно ясно говорит за то, что ты любишь нас, любишь коммунистов, но вместе с тем обнаруживает и нечто другое, а именно что эта любовь еще слишком расплывчата, слишком абстрактна и символична. Именно такое чувство было у честных, лишенных всякой предвзятости интеллигентов перед войной. Но такой интеллигент, как я уже говорил, мог проявить себя в Испании или в подпольной борьбе и по-настоящему перейти на сторону коммунизма, ему было в какой-то степени легче, потому что и теоретическое осмысление сущности гражданской войны в Испании и очень конкретная опасная работа подпольщика была иногда подобна манне небесной… Ты, барышня-философ, как и многие другие, кто делает подлинные усилия, чтобы приблизиться к нам, стремишься к коммунизму, искренне веришь в него, но когда вступаешь в контакт с рабочим классом, пугаешься. Да, это потруднее, чем говорить красиво, все замечать, извлекать общие идеи и все такое прочее… Коммунизм — это рабочий класс в действии, а вот тебе и не хватает действия и знания рабочего класса, преданности ему. Рабочий класс для тебя пока неведомый мир, но все зависит от тебя. Ну, хватит этой проповеди, закрываю собрание! Поговорим о нас двоих. Я думаю, что мы поженимся, но не думаю, что это будет хорошо, если произойдет сейчас. Мне даже кажется, что нам было бы полезно на некоторое время расстаться, тем более что я должен уехать из Бухареста. Могу даже высказать парадокс: для нас было бы лучше, прежде чем полюбить друг друга, расстаться друг с другом. Мы еще не можем любить так, как того достойны, мы еще слишком мало соответствуем друг другу… И было бы грешно все второпях разрушить. Да, конечно, ты мне нравишься, и я должен честно признаться, что если поступать согласно чувству, то мне нужно было бы заключить тебя в объятия и даже не отпускать домой. Но мы не равны, а любовь, как я твердо верю, вне равенства, в самом глубоком смысле этого слова, простое лицемерие, а иногда и что-нибудь похуже. У каждого из нас свои слабые стороны. У тебя это касается классового чувства, у меня — интеллектуальной односторонности и характера, как ты говоришь, сделанного как бы из одного куска, без всяких оттенков. Конечно, интеллектуальность, способность к тонкому восприятию можно выработать так же, как и классовое чувство. Но по мере постижения всего этого человек должен перерождаться. Я обязан стать интеллигентом… А иначе что ты будешь делать, если я за всю свою жизнь так и не стану интеллектуалом твоего уровня, а останусь больше практиком, пусть даже неплохим?.. Как бы там ни было, ты не сможешь жить с человеком, который не сумеет понять и оценить то, что ты ему даешь, чем его обогащаешь. Но это лишь одна сторона вопроса. Все обстоит гораздо сложнее, чем я могу это изложить и чем даже мы вместе можем представить себе. Мы расстаемся теперь потому, что мы еще не равны, а это главное препятствие, и мы это прекрасно понимаем. Ты должна познакомиться с коммунистами, и чем больше их будет, тем лучше, а они существуют, уверяю тебя, и ты должна их узнать! Возможно, тебе встретится человек более молодой и более тонкий, чем я, а может быть, и такой же, как я, но который тебе больше понравится. Следовательно, зачем тебе торопиться? Нет, нет, дай мне договорить до конца. Ты ведь знаешь, что я не люблю мелодрамы и вовсе не намерен разыгрывать сейчас перед тобой сцену: «Любимая, оставь меня, тебя я недостоин», и так далее. Нет, нет, я вовсе не принижаю себя. Я убежден, что достоин, но сейчас между нами очень сложные отношения и, чтобы найти выход из создавшейся ситуации, мы должны расстаться!

Несколько минут Килиан молча ходил по комнате, забыв даже про сигарету. Потом он вспомнил о ней, увидел, что она давно уже потухла, и бросил ее.

— Я убежден, что мы будем вместе, а когда — это неважно! — заключил он. — Мы оба нуждаемся друг в друге, а если это так, то будем любить друг друга. Я говорю о сильных, волевых людях, а мы такие и есть! Ради этого мы и расстаемся, а твои слезы были просто огорчительной привычкой. Не правда ли?

— Да, — ответила Франчиска, все так же неподвижно устремив глаза куда-то вдаль, — действительно так, это была огорчительная привычка.

Некоторое время они продолжали встречаться почти каждый день. После объяснения, происшедшего между ними, Франчиска часто вспоминала слова Килиана, которые сказал он минувшей осенью, когда она начала свою долгую исповедь. «Предисловие к любви», — повторяла она про себя, желая восстановить то теплое звучание, тот смысл, какой имели эти слова еще полгода назад, когда трава и деревья, вся шелестящая зелень была еще между летом и осенью. Когда же это Франчиске не удалось, она постаралась забыть о них.

В начале лета Килиан и Франчиска несколько раз приходили на свое любимое место в парк с широкими аллеями, обсаженными пышными неподстриженными деревьями. Они перешагивали через ту же табличку, запрещающую проход по каменному мостику, и усаживались у подножия тонкого минарета. Теперь они уже не разговаривали о себе. И все, что окружало их: неподвижная вода, лебеди и замок, служивший прибежищем для лебедей, ресторан на противоположном берегу и музыка, доносившаяся оттуда какими-то волнами, воспринималось ими уже не так обостренно. Даже Франчиска, вспомнив, как она плакала здесь, растроганная воспоминаниями о детстве и необычной картиной, когда лебеди с громкими криками, разбившись на пары, летали над водой, похожей на черное, как антрацит, зеркало, смотрела вокруг внимательно и бесстрастно, узнавая знакомые места, но то, что связывало ее с ними — совершенно неповторимые и глубокие переживания уже как бы стерлись, и ее глаза равнодушно скользили по очертаниям знакомых предметов.

Безжалостно и неуклонно все отступало в прошлое.

ГЛАВА IX

Дня через два после того, как Купша побывал в гостях у Карамиху, в бригаде Скарлата в утреннюю смену случилось происшествие, которое имело некоторые последствия для Купши.

Дело было в пятницу, когда ученики-сварщики занимались на курсах. В такие дни они кончали работу около половины десятого, мылись, переодевались, чтобы к десяти быть в бараке, где помещались курсы. Когда все ученики, и среди них Купша, приготовились уже идти в раздевалку, Фане Попеску, младший из братьев, к которым был приставлен в эту смену Купша, приказал ему отправляться вместе с ним и привезти электроды. Купша на мгновение заколебался, что не преминул заметить Фане, но потом согласился. Грузил электроды, конечно, Купша, а Фане разгуливал вокруг, курил, перебрасываясь словечками с рабочими, которые один за другим выходили из тележечного цеха, направляясь на склад. Когда Купша управился с электродами, остальные ученики давно уже ушли, и он заспешил, намереваясь догнать их.

— Вы опаздываете, да?! — спросил Фане Попеску, усаживаясь на железную ферму и продолжая курить.

Наступило время перерыва. Двое рабочих сбегали за молоком, а бригадир Скарлат, не теряя времени даром, отправился к нарядчику, потом на склад. Купша стягивал с себя спецодежду и не ответил на вопрос Фане. Но только он собрался уходить, как тот настойчиво повторил вопрос. Держа в руках огромные кожаные рукавицы и невероятной величины залатанный фартук, Купша застыл на месте. Делая вид, что его вовсе не удивляет этот вопрос, Купша просто кивнул головой, как будто он опаздывал вовсе не по вине этого смуглого парня с копной блестящих вьющихся волос и прыщеватым лицом.

— Выгонят тебя с треском… — начал было Фане Попеску, но его окликнул брат, стоявший возле трансформаторов:

— Эй, Фане, братишка! Иди зачищать вон ту раму. Бригадир приказал, чтобы к половине третьего все было готово, а то под расчет не попадет, ведь завтра будет приемка. Слышишь, и денщика с собой прихвати, потом и я приду посмотрю…

— Иди ты к черту, — тихо выругался Фане Попеску и засмеялся. Спрыгнув с фермы, он подобрал валявшиеся около его аппарата молоток и щетку и, не глядя на Купшу, распорядился: — Тащи аппарат и следуй за мной, будем раму чистить. — И, не ожидая ответа, направился к раме.

Уже не впервые из-за Фане Попеску Купша пропускал занятия, но на этот раз он колебался, послушаться ему или нет. Его мало интересовали курсы, но там можно было отдохнуть и даже подремать, а самое главное, не торчать на глазах у всей бригады. Потому что Купша считал, что главная его задача — обвести вокруг пальца Килиана, который позволял себя обманывать по неизвестным Купше причинам, и всю бригаду со Скарлатом во главе.

Что касается бригады сварщиков, то Купша не особенно надеялся на то, что ему удастся всех обмануть, но думал, что рабочие не так уж сильны, чтобы выгнать его из бригады, хотя им всем хорошо известно, что вскоре он будет делить с ними заработок. Что ни говори, как думал про себя Купша, но братьев этих науськали на него они. Купша стал осторожен; он слушался ровно настолько, чтобы остаться незамеченным, особенно никому не противоречил, чтобы не привлекать к себе внимания, и потому иногда выполнял просьбы даже своих товарищей-учеников, Филипеску и Сармеша, с которыми он в другое время не стал бы разговаривать.

Даже приглашение маленького и смешного Карамиху он принял, чтобы не противоречить. Поэтому он не испытывал никакой благодарности за внимание и гостеприимство, которое оказывала ему вся семья.

Когда Фане Попеску потребовал, чтобы он не ходил в этот день на курсы, первым желанием Купши было послушаться. Но в конце концов Купша перенес сварочный аппарат и кабель, сложил все около трансформатора и вместо того, чтобы направиться в цех, где стояла рама, требующая ремонта, поднялся в раздевалку.

Пока он одолевал ступеньку за ступенькой, он чувствовал какое-то волнение, хотя и сознавал, что прав. Купша впервые осмелился не подчиниться распоряжению, и не потому, что это был несправедливый приказ (для Купши любой человек, имевший хоть какую-нибудь власть, отдавал справедливые распоряжения), а потому, что в его сознании забрезжила догадка, что не так страшен черт, как его малюют.

Пока он медленно раздевался и принимал душ, что-то необычное затеплилось в его сознании. Он впервые смутно понял, что и сам что-то значит. Купша ощущал, что внутри его существа, где-то глубоко-глубоко таится не видимый никому вулкан, похожий на те легендарные вулканы, извержения которых вызывали в мире революции. Но он все старался упрятать подальше и не замечать эту дремлющую силу. Чувствуя, что она существует где-то в тайных и смутных слоях сознания, куда его воля никак не может пробиться, он боялся этой силы.

И вдруг эта сила стала неожиданно проявлять себя в такой форме, в какой она себя еще не проявляла — в одиночку, отдельно от других сил, слившись с которыми она превращалась порой, раз за сотни лет, в мощный взрыв. Эта сила действительно захватила Купшу, заставила забыть об осторожности. Пока Купша медленно раздевался и долго мылся под душем, это новое ощущение все больше и больше овладевало им.

Было странно, что в те мгновения, когда все существо Купши содрогалось от ехидного смеха не только над Фане Попеску, над всей бригадой Скарлата, но и над своими чувствами, над собственным страхом, Купша инстинктивно думал о Килиане, и ему становилось не по себе при мысли, что Килиан, бывший в конечном счете всему этому причиной, знает его секрет. Но то, что ощущал Купша, казалось ему таким необычным, таким случайным и таким волнующим, таким личным и непредвиденным, что образ Килиана как-то совсем расплылся. Более того: Купша не мог удержаться от улыбки, от презрительной улыбки в адрес Килиана, который, то ли ведя свою игру, то ли по каким-то другим причинам позволил ему достичь такого положения, что целая бригада уже не может справиться с ним.

Переодевшись, Купша сошел в цех и хотел было выйти во двор, но наткнулся на обоих братьев, которые помогали Скарлату переносить баллон с газом. Купша удивился, столкнувшись с Фане Попеску, который должен был быть у рамы, в глубине цеха, но не подал виду и, пропустив мимо себя рабочих, тащивших баллон, повернулся, чтобы выйти.

— Ха, посмотри-ка на него! — услышал он за спиной флегматичный голос Джиджи. Потом раздался насмешливый голос Фане, который совсем недавно спрашивал Купшу с ленивой и злой улыбкой: «Вы не опаздываете?»

— Вы все-таки идете в школу?

Купша обернулся и заметил, что Фане смотрит на него с явным недоумением.

— Иду в школу, — ответил Купша, стараясь не выдать страха, внезапно охватившего его при виде обоих братьев, которые так спокойно и даже лениво, почти равнодушно, но, видимо, затаив зло, смотрели на него, осмелившегося не подчиниться им.

— Зачем так утруждать себя? — продолжал так же лениво Фане. — Ну, чему вас там могут научить, когда вы и так профессор!

— А что, он разве профессор? — с нарочитым удивлением спросил Джиджи. — Это правда, что Ион Купша профессор?

— Да, — сухо подтвердил Фане, потом опустил глаза и уставился на ботинки Купши; тот, заинтересованный, тоже посмотрел вниз.

Тут Фане чуть отклонился и сплюнул прямо под ноги. Купши.

— Он профессор! — серьезно, почти с восхищением сказал Фане. — Только теперь он на практике.

— А ну, идите чистить раму, — распорядился проходивший мимо Скарлат. — И ты иди, Купша, школу сегодня можно пропустить! Да поживей!

Только Скарлат повернулся к ним спиной, как Фане отвесил Купше оплеуху. Все это произошло так быстро и неожиданно, что Купша окаменел. Джиджи с притворным удивлением посмотрел, как Фане вытер руку о штаны, и с сочувствием спросил:

— Тебя что, господин профессор соплями испачкал?

— Да, — признался Фане, слегка посмеиваясь, — видишь, полна горсть… — И так посмотрел в лицо Купше, что тот даже отшатнулся.

Купша мрачно взглянул на одного брата, потом на другого, читая в их глазах, светившихся откровенным весельем, ту уверенность, которую дает людям сила и ловкость, и вспомнил, что они всегда носят с собой ножи. Ему стало страшно, но испугали его не братья, которые действовали заодно, а собственная смелость: всего лишь несколько минут назад он отважился оказать им сопротивление, но это глупый, детский поступок, потому что сила была явно на стороне Джиджи и Фане.

Пощечина не показалась ему очень сильной, но возродила тот страх, который он испытывал раньше, и Купша машинально повернулся, чтобы идти переодеваться, и в этот миг он заметил Карамиху, который смотрел в их сторону. Ему показалось, что сварщик видел все. Это заставило Купшу залиться краской, и он вдруг услышал собственный голос, который неуверенно бормотал:

— Вы что, думаете, я мешок какой-нибудь, сыпь в меня, что хочешь? Не пойду я чистить никакую раму. Мне давно уже в школе нужно быть… — Как это ни странно, но Купша вовсе не собирался идти на курсы и все это он произнес только для Карамиху, хотя тот и не мог его услышать. В тот момент, когда он грозился, что не пойдет чистить раму, он в действительности уже направился к раздевалке, чтобы снова переодеться и вернуться в цех, но Фане Попеску принял этот слабый протест за чистую монету и решил, что ученик взбунтовался.

Все так же весело поблескивая глазами, широко и добродушно ухмыляясь, Фане деликатно удержал Купшу за рукав. Но тот, чувствуя, что за ним следит Карамиху, пришел в ярость: этот беспокойный человечек, у которого он был в гостях и которого он презирал за отсутствие чувства собственного достоинства, стал свидетелем того, как братья унижают его и издеваются над ним, и Купша вырвал рукав из рук Фане Попеску.

Но тот, улыбаясь еще добродушнее и не говоря ни слова, снова взял его за рукав, будто это была какая-то невинная детская игра. Купша, который все время чувствовал на себе взгляд Карамиху, двинул рукой, и цыган отлетел к железной раме.

Джиджи инстинктивно сунул руку в карман, отскочил в сторону и смерил Купшу недобрым взглядом. Тут вмешался стоявший рядом Скарлат. Он схватил Купшу за грудь.

— Ты что, Купша, — спокойно сказал он, и лицо его слегка нахмурилось, — лягаться начинаешь? Может, и меня хочешь ударить?

Крепко держа его левой рукой за ворот рубахи, Скарлат толкнул Купшу так, что тот едва не упал на кучу железного лома.

Купша мгновенно пришел в себя. Испуганно взглянув на Скарлата, он стал опять покорным как овца и с таким растерянным видом смотрел на бригадира и на всех окружающих, что среди рабочих, собравшихся на перерыв, раздался смех.

Даже Карамиху, когда увидал испуганные глаза растерянного Купши, чуть не засмеялся. Но он, подавив в себе смех, подошел к Фане Попеску, который все еще стоял, прислонившись спиной к раме, сдернул с него берет и ударил по шее. Фане в изумлении смотрел на негр, а Карамиху продолжал его бить. Наконец всклокоченный Фане пришел в себя. Он нагнулся и, словно школьник, уклоняясь от ударов Карамиху, отскочил в сторону и забормотал:

— Ну что ты, дядя Тику? Что на тебя нашло? Ну чего ты дерешься?

Карамиху дрожащим от гнева голосом закричал:

— Бродяга несчастный! Я тебя научу уму-разуму! Сгинь с глаз моих, сукин сын, чтобы ноги твоей здесь не было, а то не сносить тебе головы!

Заметив, что держит в руке берет Фане, Карамиху бросил его на пол, потом неловко поддел ногой.

Скарлат отпустил Купшу и в изумлении уставился на Карамиху, но тот даже не взглянул на него и, все еще разгневанный, отправился на свое рабочее место. Бригадир стоял в растерянности. Он двинулся было к Купше, словно намереваясь ему что-то сказать, но лишь мрачно посмотрел на него и вышел из цеха.

Купша в тот момент, когда Фане ударил его, и потом, когда Скарлат схватил за грудь, все время пребывал в страхе, но не столько из-за того, что произошло, сколько из-за того, что он отважился подумать и почувствовать, что может противостоять этим людям.

Однако на следующий день, узнав, что Фане Попеску уже не работает в бригаде Скарлата, а его самого прикрепили для обучения к другому рабочему, Купша понял, что победа осталась за ним. И робкое сознание собственной силы, которое он ощутил накануне, еще больше окрепло в нем.

С точки зрения Купши, люди не слишком отличались друг от друга. Купша делил их на четыре-пять категорий. Этого требовали та невидимая борьба, которую он непрестанно вел, и его личная безопасность… Купша испытывал удовлетворение, когда кого-нибудь из новых знакомых, особенно из тех, кто издевался над ним, он мог как бы взять за шиворот и запихнуть в воображаемый ящик-категорию, где тот волей-неволей должен был скрючиваться, съеживаться, но укладываться, потому что другого места для него не было.

Когда же Купша встречал людей, не подходящих ни под одну из тех категорий, на которые с таким трудом разделил он в своем мозгу все человечество, он испытывал беспокойство.

Подобный способ мышления и оценки людей вовсе не был особенностью одного лишь Купши, большинство крестьян, попадающих из узкого деревенского мирка в город, рассуждали именно так.

Познакомившись с Килианом, Купша сразу понял, что этот человек не подходит ни под одну из категорий, установленных им. Он хотел было бросить непосильную задачу разобраться в характере Килиана, но вскоре почувствовал, что это невозможно, игнорировать его было никак нельзя.

Тогда, чтобы как-то отделаться от него, Купша решил причислить Килиана к разряду блаженных.

Хотя Купшу прикрепили учеником к другому рабочему, он продолжал следовать по пятам за Карамиху, и поскольку никто против этого не возражал, он так и остался учеником Карамиху. Рядом с ним Купша чувствовал себя лучше всего и объяснял это тем, что сварщик был человеком слабохарактерным, неавторитетным. Однако в той борьбе, которую вел Купша со всей бригадой Скарлата, против самого активного и опасного врага помог ему именно Карамиху, самый слабохарактерный, самый бестолковый, который таким образом предал своих.

Примерно так думал бывший бедняк-крестьянин. Когда перед Купшей возникал вопрос: почему же Карамиху предал своих, он только в недоумении пожимал плечами, считая того чудаком. Проработав несколько недель вместе с Карамиху, Купша ощутил, как мало-помалу он освобождается от страха, от чувства беспомощности, приниженности, как появляется в нем уверенность, сознание собственной силы.

С Карамиху Купша чувствовал себя на равной ноге и воспринимал это как свою победу, вспоминая то недавнее время, когда был на побегушках у братьев Попеску. В свою очередь и Карамиху относился к своему ученику как к равному, но это Купша расценивал как его слабость и безволие.

Спустя месяц опытный и трудолюбивый Карамиху научил Купшу сваривать рамы не хуже квалифицированного сварщика и настоял, чтобы Купшу зачислили в бригаду на равных правах со всеми, хотя тот еще не закончил курсы.

Случилось это в начале октября. За этот период Купша настолько изменился, что встретивший его Килиан был удивлен происшедшей в нем переменой.

Купша явно избегал разговора с ним, и Килиан не стал настаивать, только расспросил о нем Карамиху, который был членом партийного бюро вагонного цеха.

Купша обычно являлся на работу одним из первых, если не самый первый, вместе с Аникой, которая, как и он, училась теперь на курсах. Она еще не работала на рамах, но целый день трудилась с таким мрачным усердием и упорством, что вскоре заслужила уважение всей бригады. Когда кто-нибудь отсутствовал или заболевал во второй смене, она оставалась работать до семи-восьми часов и уходила вместе с бригадиром, который часто задерживался по всяким административным или профсоюзным делам.

Поначалу все члены бригады искоса поглядывали на необычайное усердие Купши, которого, хотя он и был еще учеником, приняли с общего согласия в бригаду. Не прошло и месяца, как Купша стал зарабатывать почти столько же, сколько и Скарлат, руководивший двумя бригадами. Купша работал молча, ни с кем не вступая ни в какие отношения, и работа его всегда была высшего качества, к тому же когда все узнали, что на руках у Купши большая семья, которая живет где-то в селе, далеко за горами, за много сотен километров от Бухареста, его оставили в покое: пусть себе зарабатывает, сколько может, а некоторые из рабочих, в том числе и Скарлат, стали относиться к нему с явной симпатией.

Скарлат принадлежал к числу тех людей, которых все любят, потому что они никому не навязывают своей воли. В бригадах, которыми руководят люди, подобные Скарлату, всегда устанавливается дружеская атмосфера, подлинное руководство находится в руках двух-трех пожилых, пользующихся авторитетом рабочих; они осторожно и искусно направляют бригадира, избранного из числа наиболее молодых и наименее задиристых. Такие бригады никогда не бывают передовыми и прославленными, но зато никогда и не плетутся в хвосте, не заставляют краснеть начальника цеха.

Скарлат был добродушным мягким человеком, но, уловив ритм работы и поддерживая его, он выглядел со стороны весьма энергичным, чему помогало волевое выражение его строгого лица. Те рабочие, которые действительно имели влияние в его бригаде, мало-помалу почти освободили его от работы, оставив ему административные хлопоты. Так как у Скарлата были еще и профсоюзные обязанности, то как сварщик он работал всего лишь два-три часа в день. Но если бывали срочные заказы или не выходили сразу несколько сварщиков, Скарлат работал за двоих. Когда же со Скарлата сползала личина начальника, он вдруг оказывался самым обычным, самым заурядным человеком, уставшим от необходимости руководить и быть энергичным.

Часто работая до самого позднего вечера, Купша встречался с ним в раздевалке, в душе, и они вместе уходили с завода. Вскоре он заметил с некоторым удивлением, что этот человек, казавшийся ему прежде вечно деятельным, властным, самый простой рабочий, как и все остальные, когда снимает с себя комбинезон. Узнав, что Купша все еще живет в бараке для чернорабочих, Скарлат устроил его в заводское общежитие, где он получил койку в чистой, светлой комнате с горячей водой.

В бригаде работали две женщины: Аника и Викторица, с которой почти никто, кроме Карамиху, не разговаривал, потому что считали ее пустельгой. Высокая Аника была плоской как доска. На ее худом лице выделялись только густые и блестящие черные брови. Аника пятнадцать лет проработала прачкой в различных домах, потом была уборщицей в вагонном цехе, окончила курсы, стала сварщицей. Ее любили за необычайную деликатность. Но кое-кто смотрел на нее как на чудачку и старался держаться подальше. Аника, работавшая теперь вместе с Купшей, вдруг, к удивлению всех, стала открыто оказывать ему внимание. Но ее робкий характер от этого не изменился. Вместо того чтобы вести себя с Купшей как равная с равным, ведь как-никак они были во всем товарищами, она молча и мрачно старалась услужить ему.

Сначала Купшу смущали эти мелкие знаки внимания, с помощью которых Аника выражала свое странное дружеское чувство, но потом он стал злиться и не упускал случая грубо обрывать ее.

Но Анику не обижало подобное обхождение, и она продолжала оказывать Купше внимание, хотя и более осторожно, чтобы не навлечь на себя брани. Эта настойчивость удивила Купшу, он не понимал Анику, может быть, даже потому, что ее характер был похож на его собственный, только несколько смягченный.

Легкомысленная и вечно веселая Викторица, существо самое заурядное, поражала своей болтовней, которая низвергалась водопадом и могла затопить кого угодно. По мере того как Викторица изливала свой словесный поток, фразы ее мало-помалу теряли смысл. На Викторицу в бригаде смотрели с пренебрежением, потому что сверх положенной нормы она ничего не желала делать, а бригаде довольно часто приходилось выполнять срочные заказы, заменять выбывающих по разным причинам товарищей. А поскольку в подобных случаях бригада не могла положиться на Викторицу, все ее считали пустельгой.

Что правда, то правда, чувством товарищества Викторица не обладала. Управившись со своей нормой, а выполняла она ее часто гораздо быстрее, чем многие другие, она бродила по цехам, болтая без разбору со всеми парнями и девушками. Случались у нее и сердечные истории, но легкостью поведения она не отличалась, потому что не была способна на что-нибудь подобное.

Один Карамиху не избегал ее и не предъявлял к ней слишком суровых требований.

Купша с самого начала понял, что Викторицу в бригаде не уважают, и усвоил эту точку зрения, не попытавшись даже разобраться, кто прав, кто виноват. Он так хорошо скопировал этот взгляд, что в конце концов его отношение к ней стало как бы эталоном, отчего все сварщики, да и она сама, стали считать, что Купша ее главный враг. На самом деле у Купши ни ее внешний вид, ни ее поведение не вызывали никакой неприязни, и когда примерно месяца два спустя Викторица стала ему по-настоящему нравиться, все действительно очень усложнилось.

Свою жену Купша никогда не любил. Он женился на ней еще до ухода в армию, попав в своеобразную ловушку, чего он не мог простить ни ей, ни самому себе.

Это случилось в последний год войны. Купше еще не исполнилось восемнадцати лет, до призыва оставалось несколько месяцев, но повестка была уже в кармане. Тогда он впервые начал разговаривать с Гэфиуцей, своей будущей женой. Она долгое время бегала за ним, но он не обращал на нее никакого внимания, потому что она была дочерью псаломщика, у того за душой ничего не было, кроме сада, где росли одни сливы, из которых он гнал самогон. У Гэфиуцы была еще старшая сестра, тоже незамужняя и гораздо красивее ее, поэтому-то Купша и не смотрел на младшую, хотя та старалась повсюду попадаться ему на глаза, явно преследуя его. До этого Купша в течение нескольких лет уже работал и поденщиком в селе и на железной дороге ремонтником, как все парни из его села. Был он и стрелочником. Работая, чаще всего по ночам, днем он надрывался, заготовляя бревна, доски, известь, чтобы за старым покосившимся домом родителей построить хату. Были у него и кое-какие сбережения. Но перспектива попасть на фронт и быть убитым затмила вдруг перед Купшей цель его жизни. Он бросил свой упорный нечеловеческий труд. Это совершенно выбило его из колеи, а поскольку все призывники находили утешение в одном и том же, он, не найдя вокруг более подходящей девушки, женился на Гэфиуце, которая надоела ему прежде, чем он ее близко узнал.

Ухаживая за Гэфиуцей, Купша все время думал о ее старшей сестре, и одно время ему казалось, что через младшую сестру он сможет познакомиться и со старшей. Однако произошло нечто неожиданное: вскоре после того, как он впервые заговорил с Гэфиуцей, до него дошел слух, что она, Гэфиуца, «крутила» с одним человеком и продолжает с ним встречаться. Это поразило Купшу, но он не поверил, убежденный, что Гэфиуца находится на седьмом небе оттого, что он снизошел до разговора с ней. Кроме того, соперник был вдовцом и выглядел весьма невзрачно, в то время как Купша, хотя и был бедняком, но считался парнем хоть куда, видным и отчаянным.

При первом же удобном случае он решил расспросить об этом девушку, будучи убежден, что все это лишь злые сплетни и что при его словах она подскочит и возмутится, но, к его удивлению, Гэфиуца, когда он изложил ей все, что о ней говорят, вовсе не оскорбилась. Купша потребовал от Гэфиуцы, чтобы она немедленно порвала с этим человеком, и еще раз удивился, когда та вовсе не торопилась пообещать ему это. Короче говоря, именно с этого момента Купша и начал ухаживать за щуплой, чернявой, суетливой девицей, которая совершенно сбила его с толку своим навязчивым вниманием и вместе с тем какой-то независимостью, дав ему понять, что область ее чувств — запретная для него зона.

Спустя месяц он привел ее к себе домой, а потом женился на ней, чтобы, демобилизовавшись через год, узнать, что все это время она продолжала встречаться с другим. Купша пришел в ярость, и особенно на самого себя.

Прошло несколько лет, и когда Купша вновь стал упрекать Гэфиуцу за ее поведение, та с улыбкой ответила, что вовсе не собиралась выходить за него замуж, что это он соблазнил ее, что она все время думала о другом, потому что он был более подходящим для нее, чем Купша, более умным и богатым. Поэтому, говорила Купше жена, она первая удивилась, когда он сделал ей предложение, и думала даже отказать ему. При этих словах Купша окончательно вышел из себя и хотел убить ее, поняв, на грани какого унижения он находился.

Но все-таки, продолжала жена, она не отказала ему, а послушалась его и вышла замуж, хотя тот, другой, умоляя ее быть его женою. Купша почувствовал, что она говорит правду, что она действительно принесла себя в жертву: ведь, выходя за него замуж, она думала, что его убьют на войне, и она останется вдовой. И он понял тогда, что женился только из ревности. Это просто ошеломило его, потому что жену свою он никогда не любил, а думал только о ее старшей сестре, даже в день свадьбы. Поскольку он никак не мог объяснить свой опрометчивый поступок, ему пришлось признать в конце концов, что он ревновал женщину, которую вовсе не любил. Но не в силах понять, как это все-таки возможно ревновать женщину, которую ни капельки не любишь, и ломая все время над этим голову, он пришел к выводу, что он все-таки любил Гэфиуцу, если не тогда, когда стал ухаживать за ней, потому что в это время он думал о старшей сестре, то раньше, когда Гэфиуца старалась всюду попадаться ему на глаза, а он тщательно избегал ее. «Да, да, — думал Купша, — как раз в то время, когда она бегала за мной, а я никак не мог от нее отделаться, только прятался от нее, вот тогда-то, наверное, я ее и любил». Купшу приводило в ярость не только то, что он попал в ловушку, но и то, что он потерял моральное преимущество, которое, как он вообразил, было приобретено им, поскольку он снизошел до Гэфиуцы и взял ее в жены. Во время венчания он именно так и думал, что жена должна быть ему благодарна и признательна до самой смерти, теперь же, узнав всю правду, он вынужден был с грустью признаться, что оба они совершили большую глупость и если кто и имеет право на признательность другого, то в первую очередь Гэфиуца, потому что ее жертва была больше.

С той поры прошло уже много лет, и Купша думал, что он избавился от этого несчастья, именуемого любовью, которую он даже не ощутил, но за которую вынужден был платить так дорого, словно постоянные проценты в счет несуществующего долга. Но вот он почувствовал, что ему нравится Викторица, и он вновь пришел в ярость. Утешало Купшу только то, что вся бригада, включая и ее самое, считала его первым врагом Викторицы, а это заставляло его держаться еще более настороже.

Купша чувствовал себя как затравленный зверь. Борясь против всего мира, он с самого начала беспощадно задавил в себе мысль, что ему может понравиться женщина из той бригады, которая ненавидит его. Любовь лишила бы его защиты, сделала бы уязвимым, в то время как ему нужно было быть твердым, как можно искуснее притворяться, скрывая подлинные намерения и чувства. Купша считал великим несчастьем то, что ему понравилась Викторица. Он испытывал слепую бессильную злобу. Когда он осознал, какую опасность представляет для него Викторица, он решил про себя, что для его же блага один из них должен покинуть бригаду, и стал прилагать все усилия, чтобы ушла Викторица.

Когда из бригады выгнали Фане Попеску, а не его, Купша впервые ощутил свою силу. Перевод Фане Попеску он рассматривал как свою личную победу, забывая о вмешательстве Карамиху, потому что не понимал причины его поступка и расценивал его как благоприятный случай, давший возможность проявиться его собственной силе, ощущение которой было столь новым и неожиданным, что чуть ли не вскружило ему голову.

И вдруг этому горделивому чувству, которое только что родилось, стала угрожать нежданно-негаданно любовь к Викторице. Купша, ощутив эту угрозу, идущую изнутри, поклялся про себя бороться против этой женщины. И это была сложная и изнурительная борьба, поскольку Купша вел ее в некотором роде и против себя самого.

Купша стал выбирать место работы поближе к Викторице, чтобы не выпускать ее из поля зрения. Викторица даже не обратила внимания на то, что Купша старался быть поближе к ней. К своему изумлению, Купша заметил, что работает она быстро и хорошо. Но работала она как-то беспорядочно. Больше всего не понравилось Купше то, что она совершенно одинаково относится ко всем. С легкой усмешкой и беззаботностью говорила она со Скарлатом, с Бикэ, с Цугулей, с Михалаке, с самыми уважаемыми рабочими в бригаде, а также и со всеми остальными, даже с ним, с Купшей, который был новичком и даже еще не считался рабочим. Купша сурово осудил про себя Викторицу за подобное поведение и таким образом объяснил то неуважение, которое все питали к ней. Однако находясь все время поблизости от Викторицы, он волей-неволей разговаривал с ней и даже оказывал мелкие услуги.

Сначала Викторица не обращала на него внимания, но потом ей надоели его огромная фигура, неизменно торчавшая перед глазами, его мрачное и неподвижное лицо, и она прозвала его Немым. Купша воспринял это как доказательство ее злонамеренности, хотя ни на какую злонамеренность она не была способна, но не показал и виду. Викторица же, видя его все время по соседству, начала подтрунивать над ним, вызывать на разговоры, насколько вообще можно было разговаривать с замкнутым Купшей, и в конце концов решила, что он не такой уж противный, как ей казалось раньше. О чем же они говорили? Чаще всего о пустяках: о том, чтобы принести молока, о ремонте забракованных рам, о выборе более удобного рабочего места, а порой Викторица обращалась с просьбой доварить шов, если она не успевала выполнить норму, прогуляв по цеху, или замолвить за нее словечко на производственной летучке. Вся бригада истолковывала эти отношения в пользу Купши, усматривая в них стремление повлиять на Викторицу. Всем казалось вполне естественным, что новый рабочий, который явно хочет заслужить уважение товарищей, должен не только хорошо работать, за что он, в конце концов, получает зарплату, но и вести себя соответствующим образом с товарищами. Никому не казалось странным, что кто-нибудь возьмется за перевоспитание Викторицы, тем более что вся бригада несла за нее коллективную ответственность. То, что здесь может быть замешано какое-нибудь чувство, никому и в голову не приходило, тем более чувство к Викторице, поскольку было уже известно, что Купша ее недолюбливал.

Шел декабрь. Купша заканчивал курсы и уже два месяца как работал в бригаде наравне со всеми. Однажды утром он, как обычно, первым явился на работу (было шесть часов), переоделся, спустился в цех и застал там Викторицу. Такого еще не бывало. Викторица всегда приходила около семи или ровно в семь, когда гудела сирена. За подобную пунктуальность ее тоже недолюбливали рабочие.

Купша не выказал большого удивления по этому поводу. Огромный цех был почти пуст. Только время от времени слышался лязг железных дверей, которые хлопали, когда входил кто-нибудь из рабочих, появляясь среди клубов пара как смутная неясная тень.

Викторице было скучно сидеть в одиночестве, окруженной мрачными и недружелюбными железными гигантами. Так что она была почти рада, когда увидела Купшу, спускавшегося из раздевалки.

— Здравствуй, Немой! — крикнула она ему еще издалека. — Посмотри-ка, что случилось с батареей… совсем не греет…

Купша, не торопясь осматривать батарею, спросил ее:

— С чего это вы так рано явились, барышня?

Викторица не ответила, засмеялась и быстрым движением нахлобучила Купше шапку на глаза.

— Немой! — вновь обратилась она к Купше, продолжая смеяться. И хотя смех ее звучал не совсем приятно, однако нельзя было сказать, что Купше он не нравился. — Пойди, глупенький, и посмотри батарею, а то я замерзаю здесь, как ощипанная курица! — подтолкнула она Купшу, видя, что тот уселся и стал рассматривать ботинок. — Ну иди же, шевелись!

Купша поднял голову, посмотрел на окоченевшую Викторицу, которая продолжала понукать его, и хмуро сказал:

— Мне не холодно…

Но, не окончив фразы, Купша поднялся, принес откуда-то железный прут и несколько раз ударил по ребрам батареи. После третьего удара в батарее зажурчала вода.

— Она еще не скоро нагреется, — недовольно пробурчала Викторица и принялась дуть на свои маленькие, окоченевшие от холода руки.

— Как это вы здесь появились? Еще и Аника не пришла, а вы уже здесь… — заговорил Купша, но не закончил фразу, как это часто с ним бывало. Он снова уселся на кирпичи.

Викторица, как обычно, не слушала его, но, уловив, что Купша обращается к ней на «вы», рассмеялась.

— А ты чего явился так рано, как домовой? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать. — Домовые зимой спят на печке или в конюшне, в тепле… Я ночевала у двоюродной сестры, а она работает в красильне. Они с шести часов начинают, вот она меня и выгнала пораньше… А ты где живешь, Немой? — болтала она, дуя на ладони и притопывая вокруг Купши, который сидел на кирпиче и рассматривал заплаты на ботинке.

Видя, что Купша не отвечает, Викторица толкнула его коленом в спину.

— Ты что, язык проглотил? Скажи и ты чего-нибудь, дурачок, а то погибнем здесь от холода!

— Я живу в общежитии! — ответил Купша, не глядя на нее.

— В общежитии? Ты переехал? И много вас в комнате?

— Много, — буркнул он.

— Если бы я работала на автогене, включила бы аппарат и погрелась бы! — проговорила с сожалением Викторица, присаживаясь на корточки рядом с Купшей. — Совсем старые у тебя ботинки! — сказала она. — Тебе в них не холодно, Купша?

— Нет! — еще более мрачно буркнул тот.

Викторица взглянула на Купшу и закатилась долгим звонким смехом.

— Дурачок! — проговорила она и хотела было вновь нахлобучить ему на глаза шапку, но тот ожидал этого, быстро сдернул шапку с головы и лукаво посмотрел на Викторицу.

— А в кино ты был когда-нибудь? — спросила она.

— В каком? — переспросил Купша.

— Да в любом. Я вообще спрашиваю… Когда ты первый раз видел кино?

— Значит, — стал соображать Купша, — в первый раз я ходил… Был я раньше в Сигете, ходил, когда еще был не женатым, потом в Байя-Спире, когда не было еще столько народу…

— А в театр ты ходил?

— В театр? Пока я здесь, все как-то не доводилось…

— А там, у вас, ходил? Ну, в этой, Байя-Спире?

— В Байя-Спире, где ходят кошки холостые! — вдруг неожиданно громко рассмеялся он и слегка хлопнул Викторицу по спине.

— Дурачок! Немой! — засмеялась она вместе с ним и снова спросила: — Ну скажи, Купша!

— Чего? — отозвался он.

— Я тебя спрашивала, был ли ты в театре там, у себя? — повторила она несколько нетерпеливо, думая, что он не понимает.

Купша на минуту задумался и потом медленно ответил, глядя в сторону:

— Ну, и там я не был… Только у нас в селе свой театр есть…

— Какой же это театр? — спросила Викторица без особого интереса.

Купша не ответил и стал насвистывать плясовую мелодию. Но так как он до бесконечности повторял одну музыкальную фразу, это наскучило девушке.

— Замолчи, не играй на нервах! — сказала она через некоторое время. — Давай лучше поговорим… И что это никто больше не приходит?

— До половины седьмого никого из наших не жди, разве только Аника придет, да и она, наверное…

— Сдается мне, что нравится тебе эта Аника, — проговорила Викторица, сидевшая на корточках около батареи.

Купша не отозвался, и она продолжала:

— Я ничего не хочу сказать плохого. Мне кажется, что из вас хорошая пара получится. Только она выше тебя, и когда будете драться, она тебе на голову будет плевать.

— Какая пара? — переспросил Купша, тяжело и раздельно выдавливая из себя слова, будто ему что-то угрожало и он готовился к защите. — У меня дома есть жена и дети.

— Подумаешь, какое дело — есть жена. Можешь здесь взять другую. Ты думаешь, что твоя жена дура и спит по ночам с твоей фотокарточкой?

Купша мотнул головой. Викторица поняла, что он расстроился, и принялась нахлобучивать ему шапку, толкать коленками, стараясь как-нибудь развеселить его. Викторица все время смеялась, и ее чистый смех вился тонкой блестящей ниточкой. Купша схватил ее за руки, стиснул их и уставился ей в лицо сердитыми глазами, над которыми нависли черные блестящие брови.

— А ну, отпусти!.. — негромко крикнула она, все еще смеясь. — Какого черта! Думаешь, что за плуг держишься, дуралей? — еще раз крикнула она уже срывающимся голосом, но как только Купша отпустил ее руки, она вновь принялась тормошить его, поглядывая, не идут ли рабочие. — Что же это Аника не приходит? — спросила она через некоторое время.

— Придет, — отозвался он, — еще половины седьмого нет.

— Чего это время так медленно идет, словно кляча тащится? — Викторица вдруг сладко зевнула, издав звук, похожий на мяуканье. — Если не начнем работать, то я лучше домой пойду… Сыта я по горло этой работой! Посмотри, все руки обгорели! — Викторица выставила перед ним на мгновение свои ладони. — Разве это занятие для настоящей женщины?

— А почему это ты, — засмеялся Купша, — настоящая женщина?

Викторица быстро, словно птичка, глянула по сторонам и мгновенно отвесила Купше две оплеухи, так что он даже свалился со своего кирпича.

— Видишь, что я настоящая женщина, дурачок? — воскликнула она своим звонким голосом, в то время как Купша поднимался с земли. — Научись разговаривать с барышней! Говорить я с тобой говорю, а руки для поцелуя не протяну, деревенский дурак!

Купша снова уселся на кирпиче и шутливо спросил:

— А что, в Бухаресте и дураков нету? Если бы у меня было столько монет, сколько я встретил здесь дураков, то было бы неплохо.

— Самый большой наш дурак, — почти закричала Викторица, — был бы у вас в деревне мудрецом.

— Все может быть, — согласился Купша, — но ваших мудрецов нам не надо! Своим умом проживем.

— Посмотри-ка на него, — проговорила Викторица, которой уже стал надоедать этот разговор. — Ты и впрямь не такой уж дурак, хорошо пристроился около Карамиху.

— Что? — снова мрачно переспросил Купша, опасаясь подвоха. — Чего это у меня такое с Карамиху? Я делаю свое дело, он — свое, и ничего такого…

— Брось ты! — чуть презрительно процедила она. — Ты не такой уж дурак, какого строишь из себя!

— Кто это строит дурака? — спросил Купша, сразу помрачнев и отводя глаза в сторону. Викторица расхохоталась. — Кто это строит дурака? — повторил Купша, но в ответ Викторица только смеялась и толкала его в спину. Большие часы у входа в цех показывали двадцать минут седьмого, когда появилась Аника. Она молча прошла мимо них, лишь кивнув головой. Зато Викторица закричала на весь цех:

— Доброе утро, доброе утро! Ты сегодня что-то запоздала. Видишь, я заняла твое место! — И она снова залилась смехом.

Но Аника, не сказав ни слова, повернула налево, где у нее был собственный шкафчик еще с той поры, когда она работала уборщицей, и скрылась за рамой, поднятой на козлы. Купша достал из кармана узкую записную книжку с карманчиками, набитыми какими-то бумажками, и принялся их перебирать.

Викторица подошла сзади и, навалившись на него, заглянула, чем это он занимается. Купша, хотя и не шевельнулся, но тяжесть ее тела и горячее дыхание над самым ухом показались ему невыносимыми.

— Зачем ты таскаешь с собой все эти документы? — спросила она, наблюдая, как Купша медленно вынимает бумажку за бумажкой и осторожно разворачивает их. — Чего ты их рассматриваешь? — продолжала приставать к нему Викторица. — Что, наизусть их не знаешь, что ли?

Купша не отвечал. Тогда она захватила зубами прядь волос на его затылке, дернула и неестественно громко засмеялась.

Купша спрятал книжку в карман, потом поднялся и пошел под раму. Викторица сердито посмотрела ему вслед и пошла за ним.

— Ты что, — спросила она, — хочешь за работу приниматься?

— Нет, — хмуро ответил Купша, — ищу кое-что…

— Чего ты ищешь? Чего-нибудь потерял вчера?

— Да, ищу вот… может быть… Посторонись-ка немножко!

Викторица некоторое время следила за ним, потом подошла к раме, уперлась локтями в нижний траверс и замурлыкала песенку.

— Купша, — заговорила она вдруг, не двигаясь с места, — никогда мне не казался таким длинным рабочий день, каким кажется этот час, пока все собираются… Что ты скажешь? А ты так приходишь каждый день, еще толком не продрав глаза? Я бы не выдержала, я бы померла от скуки! Черт его знает что это такое, но я не переношу одиночества… Наверное, это что-то врожденное. Я люблю, когда вокруг меня движение, шум. Это меня нисколько не беспокоит. Я могу спать под любую музыку… Ты слышишь, да? Что ты там делаешь? — спросила Викторица, не поворачивая головы. Она стояла, слегка наклонившись, опираясь локтями о раму, и пристукивала левой ногой. Ее большие круглые глаза были устремлены куда-то в пространство. — Приду я вечером домой, сделаю пудинг с ванильным кремом и наемся до отвала… Больше ничего есть не буду. А потом лягу спать и отосплюсь вволю! — добавила она и лениво зевнула, снова издав какой-то жалобный звук, похожий на мяуканье.

Почувствовав, что Купша стоит у нее за спиной, она спросила, не оборачиваясь:

— Ну, нашел сегодняшний день, дурачок?.. — И в этот же миг она почувствовала, как длинные руки обхватили ее, приподняли и опрокинули навзничь.

Викторица настолько испугалась, что какой-то спазматический смех сдавил ей горло. Она сделала отчаянное усилие, чтобы вырваться из объятий Купши. Он, растерявшись, на мгновение выпустил ее, но не успела она приподняться, как он снова схватил ее. Спазмы смеха вдруг перешли у Викторицы в глухой плач. Купша, словно его схватила за шиворот чья-то мощная рука, вдруг вскочил на ноги и, закашлявшись, пошел прочь.

Вскоре цех наполнился людьми и началась работа.

Враждебное чувство к Купше после этого происшествия Викторица хранила не более двух дней, потом она продолжала себя вести с ним так, словно ничего не произошло. Но Купша сильно испугался своего неожиданного порыва и, использовав первый подвернувшийся случай, подстроил так, что Викторицу перевели в мастерскую мелкого ремонта.

Произошло это так. Викторица прогуляла по заводу и не выполнила своей нормы. Купша закончил работу вместо нее, но швы сделал такие грубые, прожег несколько дыр, так что лучшим сварщикам бригады пришлось три дня трудиться, чтобы исправить все, что он натворил. Викторица клялась, что она не виновата, и даже плакала, но ей никто не поверил, и через несколько дней ее отчислили из бригады. По своей натуре она не могла долго огорчаться и вскоре явилась проведать своих бывших товарищей, болтая и смеясь с той же беспечностью, как и раньше. Она ни на минуту не заподозрила, что виновником всего был Купша. Все были уверены, что виновата она сама, и решили наказать ее, переведя в другую бригаду, однако, зная ее характер, особенно на нее не сердились. Викторица, видя, что рабочих не переубедить, и не имея упорства отстаивать свою правоту, махнула на все рукой. Купша был доволен: ему удалось избавиться от ее присутствия, которое становилось невыносимым, потому что разжигало его любовь и распаляло желание.

Как после перевода Фане Попеску, так и сейчас, после изгнания Викторицы (и на этот раз еще острее), Купша чувствовал себя победителем. То ощущение собственной силы, которое родилось так поздно и так неожиданно, еще более властно охватило все его существо. Его наполняла гордость. Мало-помалу вместе с гордостью зародилось и презрение к тем, кого он все время считал своими врагами.

Среди врагов, которых Купша одолевал одного за другим, он числил, вполне понятно, и Карамиху и Килиана. Но если своего учителя, Карамиху, он презирал, то Килиан как личность был для него загадкой, и потому Купша старался держаться от него подальше.

Прошло около месяца, как Викторицу перевели из бригады Скарлата. Купша закончил технические курсы, сдал экзамены и стал действительно полноправным рабочим.

Миновало еще несколько месяцев. Купша получил постоянную прописку в Бухаресте. Сумма, которую он посылал домой, становилась все солиднее.

В результате всего этого сознание собственной силы настолько переполнило его, что он стал думать: «Для меня нет ничего невозможного, нет ничего, что бы я не одолел». Даже работа сварщика перестала удовлетворять Купшу, стала казаться ему ниже его возможностей и сил, которые таились в нем и которые он сам пробудил к жизни.

Дело было зимой. Как-то раз, покончив с рамами, вместо того чтобы подняться в раздевалку, вымыться и переодеться, Купша в нерешительности задержался в цехе. Сначала он побродил по своему цеху, потом перешел в другой, в третий и так обошел почти весь завод. Он шагал вдоль темных от угольной копоти и чугунной пыли стен, между штабелями ослепительно блестящих деталей, через формовочную площадку литейного цеха, между рядами станков самых различных видов. Он прошел через шумный, наполненный искрами кузнечный цех, где механические молоты с такой силой обрушивались на бетонные основания, что все вокруг содрогалось и гудело, а полураздетые рабочие с суровыми лицами, спасаясь от жара, пышущего из печей, подставляли под пенистые водяные струи голову, шеи, плечи. Их глаза, сухо поблескивающие на серых лицах, изборожденных ручейками пота, казались увеличительными стеклами, через которые они пристально рассматривали, как изгибается и мнется металл. Миновал он и квадратное помещение инструментального цеха, где рабочие, одетые необычайно чисто и даже щеголевато, неторопливо двигались вокруг сверкающих никелем станков.

Купша старался быть незаметным. Он шел, повторяя в некотором роде тот путь, который полгода назад проделал с Килианом по цехам завода.

Но тогда он шел не по своей воле, тогда он был испуган и растерян, его все время подавляли своей мощью гигантские механизмы, собранные на таком небольшом пространстве. Шагая по цехам вместе с Килианом, он все время старался сопоставлять увиденное со знакомыми ему вещами, пытался прикинуть, например, сколько живородящей силы и со скольких гектаров земли спрятано в небольшом станке с одной-единственной рукояткой, или сколько поршней, заставляющих двигаться соки снизу вверх по стеблю пшеницы, и из скольких миллионов соломинок нужно их взять, чтобы они составили такую же силу, какая вращает небольшую фрезу, уверенно впивающуюся в неподатливый металл. Или сколько вихрей мчится с огромной скоростью в воздухе этого узкого помещения, ограниченного со всех сторон закопченными стенами небольшой мастерской, где делают свое дело всего несколько рабочих, не обращая внимания на гигантские бури, спрятанные под тонкими металлическими капотами.

Килиан насильно вел его по цехам, а Купша с необычайной остротой переживал новизну окружающей его обстановки, ощущая собственное ничтожество и испытывая необычайную робость от такого количества людей, уверенно двигавшихся среди машин, словно они были хозяевами и повелителями. Порою Купша совершенно забывал о себе — настолько поглощало его все, что делалось вокруг, он смотрел во все глаза на не виданный никогда механический мир.

Не прошло и полугода — и вот уже Купша шел по цехам, ощущая себя человеком, и видел все заново.

Во-первых, он заметил, что тысячи рабочих, которые были на заводе, делятся на две категории: одни работают в бригадах, другие — самостоятельно.

Купша немедленно сделал вывод, что его гордости и достоинству, которые с такой силой воспрянули в нем, куда более соответствовал бы самостоятельный участок работы. Он хотел быть свободным, хотел стать хозяином самому себе. Пробыв так долго в полной зависимости от чужой воли, в таком абсолютном подчинении, что его жизненным принципом стали угодливость и преклонение, теперь он хотел ощутить как можно реальней свою собственную силу, которая вдруг поднялась в нем.

Купша шел и наблюдал, насколько различен труд рабочих. Но мысли о том, какую же выбрать профессию, у него не было. Он только соображал, какое место могло бы обеспечить ему полную свободу, чтобы он мог проявить свою силу и побольше заработать.

Подбирая себе такую работу, которую он мог бы выполнять в одиночку, Купша остановился на профессии слесаря. После долгих блужданий по всему заводу он забрел в небольшую мастерскую, находившуюся по соседству с инструментальным цехом, на которой была вывеска «Аппаратная жел.-дор.». Привлекала она Купшу своей тишиной и блестящими станками. В эту мастерскую он заходил когда-то вместе с Килианом, когда молодой рабочий, такой худой, что казался больным туберкулезом, демонстрировал свой эксперимент перед целой толпой рабочих, мастеров и инженеров, но Купша не узнал эту мастерскую.

Мастерская помещалась в длинном здании, разделенном перегородкой на два узких помещения. В первом из них с левой стороны стояли верстаки, за которыми работала молодежная бригада, а во втором, где стоял огромный стеллаж для сборки и находился испытательный стенд, трудились восемь слесарей. Около одного из них, чье рабочее место было последним в ряду, и остановился Купша.

Купша был настолько самонадеян, настолько полон сознания собственной силы, что, выбирая для себя рабочее место, он даже не взглянул на слесаря, учеником которого ему пришлось бы стать. Заранее уверенный, что он все сможет, Купша выбирал только подходящую машину. А станок, стоявший последним в ряду, действительно привлекал внимание своей аккуратностью. Это был немецкий станок, на котором обрабатывались детали средней величины. Коробку скоростей прикрывала отполированная крышка, на ней пониже различных ручек выпуклыми никелированными буквами было обозначено название завода — «Шерер». Позади этого станка стоял фрезерный станок, на котором работал усатый рабочий, одетый в городской костюм, а еще дальше, у самой стены расположились три маленьких фрезерных станочка для обработки мелких бронзовых деталей, которыми управляли девушки, работая в две смены.

Купша остановился у этого станка и сказал про себя: «Здесь я хочу работать, здесь я и буду работать!» Он несколько раз подходил к этому станку, как бы интересуясь, что за детали обрабатываются на нем, и каждый раз раздавался внутренний торжествующий голос: «Здесь, на этом месте, буду я работать, здесь и нигде больше!»

За станком стоял рабочий лет сорока пяти, смуглый и усатый. Купша прочел на табличке, которая была прикреплена к станку: «Тов. Ион Драпака перевыполнил февральский план на 123 %».

Только выбрав себе станок, Купша обратил внимание на Драпаку, если это действительно был он, молчаливого, хмурого человека, чьи черные блестящие глаза каждый раз угрожающе поблескивали, когда приближался Купша. Однажды Купша оказался свидетелем ссоры: Драпака ругался с фрезеровщиками. Купше не понравились ни слишком резкие жесты слесаря, ни его грубый тон, но отступать от своего решения он ни за что не хотел.

Прошло несколько недель. Драпака, заметив, что около его станка постоянно торчит какой-то хмурый рабочий в комбинезоне, как-то раз спросил недовольно:

— Чего тебе надо? Что ты тут толчешься? Иди занимайся своим делом.

Купша ушел, не ответив, но снова явился и на второй и на третий день. Его не испугало мрачное и злое лицо слесаря, наоборот, встретившееся препятствие задело гордость, раззадорило его, и внутренний голос зазвучал еще более настойчиво: «Здесь, здесь, на этом месте я буду работать, вот и все!»

Когда Купша впервые заговорил с Драпакой, все оказалось менее сложным, чем он предполагал. Может быть, у слесаря в этот день было хорошее настроение, может быть, настойчивый интерес в течение нескольких недель, который Купша проявлял к слесарю и его работе, в конце концов смягчил его, но, как бы там ни было, когда свежеиспеченный электросварщик подошел к слесарю ближе, чем обычно, и тихим хриплым голосом, словно слова шли откуда-то изнутри, проговорил: «Я бы хотел здесь работать, на этом месте, у вас!» — то Драпака не прогнал Купшу и не оставил его слова без внимания. Возможно, что столь прямолинейно выраженное желание даже понравилось ему, потому что, закончив операцию, он испытующе взглянул на Купшу и спросил его:

— А откуда ты?

— Я не отсюда, — ответил Купша, — я из-под Байя-Маре, не знаю, слыхали ли вы…

— Из Байя-Маре, — совсем не удивившись, повторил Драпака, вытирая руки тряпицей. — А чего тебе здесь нужно? Деньги приехал зарабатывать?

Купша не ответил. Он только пристально смотрел на слесаря, словно пытался узнать, что тот за человек. Драпака, будто и не ожидая ответа, продолжал:

— Давно на заводе?

— Вот уже больше года, только я был чернорабочим…

— А теперь чего делаешь? Я гляжу, ты в комбинезоне ходишь.

— Учусь на электросварщика, только мне это…

— На электросварщика? — перебил его Драпака, выпячивая нижнюю губу и рассматривая Купшу со всех сторон. — Значит, на электросварщика?

Купша не стал уточнять, что он уже окончил курсы, и промолчал, боясь, что, если он скажет правду, ему могут запретить учиться на слесаря.

— А где теперь работаешь? — продолжал расспрашивать Драпака, ощупывая длинными и красивыми пальцами резец, заправленный в суппорт.

— В вагонном цехе, — ответил Купша.

— А чего тебя сюда потянуло? У вас там и своих станков хватает. Чего ты хочешь? Тебе нравится этот станок?

— И станок, — заговорил Купша, — и как вы работаете… и сами вы мне нравитесь, — соврал он, смущенно глядя в глаза слесарю.

— Я тебе нравлюсь? — Драпака отрывисто засмеялся, словно залаял, и его морщинистое злое лицо вдруг посветлело, когда он показал свои крупные блестящие зубы. — А чем плоха электросварка? — спросил он, нажимая на красную кнопку и останавливая мотор. — Думаешь, быть слесарем благороднее? Наоборот, тяжелее, и денег больше не заработаешь… Ну, почему ты хочешь сменить профессию?

Купша быстро сообразил, что нужно ответить, чтобы не обнаружить обмана:

— Я и не хочу менять. Мне с самого начала хотелось на станке работать…

— Только места не нашлось? — прервал Драпака, невольно помогая Купше. Купша кивнул головой. — Сколько классов ты кончил? Да, как тебя зовут, я ведь забыл спросить.

— Ион Купша.

Драпака замолчал, внимательно посмотрев на Купшу. Лицо его приняло прежнее злое выражение, которое сначала несколько смутило Купшу, но он уже успел заметить, что это злое выражение только кажущееся; такое впечатление создавалось из-за того, что лицо у Драпаки было немного перекошенное. Слесарь был скорее прямолинейным, чем злым человеком. Драпака внимательно осмотрел Купшу с головы до ног, тихо покачал головой и выпятил нижнюю губу, как будто все, что он увидел, только усилило его ироническое отношение к Купше.

Купша стоял молча, но никакого страха не испытывал. Осмотрев Купшу внимательно и равнодушно, Драпака стал к нему боком, включил мотор и, ничего не сказав, принялся за работу. Купша понял, что по крайней мере на сегодня разговор окончен, а потому повернулся и ушел.

Работы было много, и прошло около недели, прежде чем Купша снова появился в мастерской. Острым и злым взглядом окинул его Драпака, а Купша обрадовался про себя, что слесарь к нему неравнодушен. И хотя Драпака в тот день не перемолвился с Купшей ни единым словом, тот, повертевшись возле станка, ушел в хорошем настроении, считая, что все идет как следует.

На следующий день он снова явился и медленно подошел к слесарю.

— Когда ты поступил на курсы? — обратился к нему Драпака. — Сколько тебе еще осталось учиться?

— Двух месяцев не прошло, как я их кончил! — выпалил Купша, заметив, что Драпака предпочитает короткий разговор.

— Вот как! — несколько удивился слесарь. — Значит, ты теперь числишься рабочим?

Купша утвердительно кивнул. Драпака искоса взглянул ему в лицо, потом медленно скользнул глазами по всей фигуре и равнодушно уставился на деревянную решетку, возле которой стоял Купша.

Купша ничего больше не добавил, стараясь быть как можно более кратким и не запутать дело.

— И… тебе нужны деньги?

— Да, — ответил Купша, — нужны малость, ведь у меня семья, да и большая.

— А кто ты есть? — вдруг выпалил Драпака и нахмурился.

— Бедные мы, а то ведь, если бы не так, то…

— Мне человек нужен, — отрезал слесарь. — А мне подсовывают всякую дрянь, всяких голодранцев, как будто мой станок может глотать всех без разбора… Ты мне нравишься, если только ты работяга.

Купша молча смотрел ему в лицо, не зная, что ответить.

Драпака и не ожидал ответа. Он задавал вопросы словно для того, чтобы как можно дольше задержать Купшу и рассмотреть его. Потом Драпака протянул руку, указывая на дверь в мастерскую, и сказал:

— Пойди туда, там около большого сверлильного станка лежат несколько суппортов. Принеси их и положи здесь, где стоишь.

Купша выполнил поручение.

— А теперь можешь идти. Заглядывай! — сказал Драпака, не останавливая станка.

Когда Купша явился на следующий день, Драпака полчаса заставил его ждать, прежде чем сказал, что не может взять его в ученики, потому что начальство не одобряет переход из одного цеха в другой, а тем более рабочего, который только недавно получил квалификацию.

— Сожалею, — коротко заключил Драпака. — Попытайся в другом месте. Будь здоров! — И повернулся к шкафчику, где у него хранились инструменты.

Купша продолжал стоять возле станка, словно и не слышал, что ему сказал Драпака. Но поскольку слесарь больше не вымолвил ни слова, ему пришлось в конце концов уйти.

До сих пор Купша приходил к слесарю нерегулярно, иногда пропускал день-два. Но после того как Драпака отказался взять его в ученики, он стал являться ежедневно.

Слесарь делал вид, что не обращает на него внимания. Лишь иногда, когда появлялся Купша, он бросал на него колючий, злой взгляд, а про себя смеялся. Как-то раз он не выдержал:

— Если ты еще будешь ходить сюда, товарищи скажут, что ты отлыниваешь от работы. — Купша молчал. Тогда вдруг Драпака заорал на него: — Чего ты стоишь над моей душой? У тебя что, семьи нету, профсоюза нету? Хочешь, чтоб я тебя вот этой трубой огрел?

Купша едва заметно вздрогнул, но не двинулся с места, словно был глухим. Драпака пристально взглянул на него и нахмурился. У него был не очень высокий лоб и, когда он хмурился, густая черная шевелюра почти смыкалась с кустистыми бровями. Видя, что Купшу не запугать, Драпака расхохотался и, вытирая рот левой рукой, оставил на подбородке масляную полосу.

— Если я тебя не могу взять, — медленно проговорил он, — то ты можешь пойти к другому. Ты здесь хочешь работать, на этом станке?

Купша мрачно кивнул головой. Драпака еще раз пристально посмотрел на него, словно впервые увидел Купшу, пожал плечами и сказал:

— Уж если тебе так хочется, то напиши заявление и дай на подпись начальнику цеха. А без этого не являйся, все равно тебя здесь не примут.

Купша написал заявление, но все оказалось не так-то просто, как воображал он. Начальник цеха посмеялся, когда узнал, чего он хочет, а потом разозлился и выгнал его.

Только с помощью Килиана, к которому обратился Купша, ему удалось добиться положительной резолюции. Купша никак не мог разобраться в характере Килиана, побаивался его и поэтому не решился пойти к нему сразу. И только потеряв всякую надежду добиться своего, он отважился просить Килиана, затаив в груди страх, что вот теперь-то тот и раскусит его, Купшу, поймет наконец, какую ошибку совершил, заставив его получить специальность. И, действительно, пока он стоял перед Килианом, это был прежний Купша, смущенный и весь внутренне подобравшийся, готовый к самозащите.

Килиан мельком взглянул на него, выслушал, что он хочет, равнодушно прочел заявление и коротко, едва внятно сказал, что Купша может идти. Он инстинктивно чувствовал, что социальное самосознание Купши крепнет с каждым днем. Чувство непомерной гордости, которое испытывает этот человек, думал Килиан, — это тот взрыв, в результате которого освободилась его личность. Обретя неожиданно свободу, после того как пережила длительный период жестокого подавления, эта личность потеряла внутреннее равновесие. Будь это в другие времена, она, эта личность, вырвавшаяся на свободу, словно нефтяной фонтан из недр земли, могла бы стать действительно неконтролируемой и опасной. Но в обществе, где накопление богатств как средство самовыражения уже не существует, имеются объективные гарантии, что личность, столь бурно проявляющая свою индивидуальность, рано или поздно сольется с творческой энергией широких масс…

На следующий день Купшу вызвали к начальнику цеха и он получил разрешение перейти работать в мастерскую.

Купша снова поступил на курсы повышения квалификации и через полгода добился того, что задумал: стал работать вместе с Драпакой на дорогом блестящем станке, приобретя две специальности менее чем за полтора года после поступления на завод.

Работал он так же упорно, как и будучи сварщиком, но только теперь, когда его энергия обрела целенаправленность, он понял, на что способен и насколько силен.

Только теперь, когда он осуществил свою мечту, нашел свое призвание, став квалифицированным рабочим, только теперь его самоуверенность и гордость обрели равновесие и получили прочную основу. Купше казалось, что в этом мире ничто не может противостоять ему. Все его существо переполняло чувство огромного и злорадного торжества.

«Я захотел и добился! — кричал внутренний ликующий голос — Я захотел! — Когда Купша думал об этом, его мысль становилась острой и цепкой. — Я захотел и добился! Я захотел и получил! — И он все повторял и повторял эту фразу с мрачным и злорадным торжеством, выпячивая нижнюю губу, позаимствовав этот жест у Драпаки: — Я захотел и я добился!»

«Я захотел и победил! Я захотел и победил!» — кричало все его существо, ошеломленное неожиданным освобождением. Все это казалось Купше настолько невероятным, что он был убежден: это могло случиться только с ним, только с ним одним, это счастливый случай, такой же, как спасение единственного человека во время чумы, уносящей десятки тысяч жизней.

Втянув голову в широкие, чуть-чуть сутуловатые плечи, Купша ходил по мастерской, по заводу, среди людей медленными, размеренными шагами, но ему хотелось скакать на одной ноге, прыгать, кричать во весь голос: «Эй, дураки, недоумки! Ни к чему вам голова, которую вы носите между ушей. Не помогла она вам, когда хотели вытурить меня и осмеять как только можно. Только вот — я оказался сильнее, чем вы думали про меня. Пока вы ломали свои головы, я укрепился здесь, вошел в вашу среду и теперь делю с вами деньги вопреки вашим желаниям и вашей воле! Вы даже не представляете себе, какой я сильный! Сильный! Моя мать, родившая меня, даже и подумать не могла, сколько силы таит моя плоть! Никто не сможет встать поперек моей дороги, никто не посмеет путаться у меня под ногами, если я этого не хочу! Черт возьми, никогда бы мне и в голову не пришло, что я смогу так думать и так действовать, как сейчас!»

Купша чувствовал себя опьяневшим от небывалого ощущения силы, которая бурлила в крови, согревала его тело, внушала ему уверенность и гордость, позволяла ему презирать тех, кто не мог ему противиться, кто даже не подозревал, что с ним произошло.

Примечания

1

Десятка — высшая отметка по десятибалльной системе, принятой в румынских школах. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Он мой слуга (франц.).

3

Децебал — вождь даков, оказавший сопротивление вторжению римлян во II в. н. э.

4

УТМ — Союз трудящейся молодежи.

5

Моц — название румынских горцев.

6

Эдуард Мерике (1804—1875) — немецкий поэт-романтик.

Content

Франчиска

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

Примечания