Рагнар Йонассон

Затмение

Ragnar Jonasson

Myrknætti

© Ragnar Jonasson, 2011

© Т. Л. Шенявская, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается маме и папе

Автор благодарит жителей Сиглуфьордюра, Ландэйяра и других мест, в которых происходит действие его книги, но подчеркивает, что все события являются чистым вымыслом и персонажи не имеют реальных прототипов.

Особая благодарность за профессиональную помощь полицейскому Эйрику Рафну Рафнссону, государственному обвинителю Хюльде Марии Стефансдоттир, врачам Хельги Эллерту Йоханссону и Йону Гуннлойгу Йонассону. Однако полную ответственность за произведение, включая все возможные ошибки, несет, разумеется, только сам автор.

Затмения людям

суждено пережить

в череде событий

бренной жизни.

Беды тяжкие

молча терпеть,

даром этим

Господь наделил.

Йон Гудмундссон (1574–1658)

Часть первая. Летний день

1

How do you like Iceland?[1]

Да, он, по крайней мере, приехал в страну не за такими впечатлениями.

День начался хорошо, погожее июньское утро. Хотя между утром и вечером практически никакой разницы – светло круглые сутки. Эван Фейн уже давно очень хотел съездить в эту страну на самом краю земли.

Эван жил в Эдинбурге, изучал искусство. И это была его первая поездка в Исландию. Силы природы будто специально подготовились и, чтобы добавить серый цвет к черной полосе кризиса, пригласили людей на два извержения вулкана с коротким промежутком. Однако на данный момент извержения, похоже, закончились, и Эван их как раз пропустил. Он в Исландии уже несколько дней. Сначала осмотрел Рейкьявик и популярные достопримечательности в округе. Затем взял в аренду машину и отправился на север страны. Переночевал в кемпинге, встал рано и теперь держал путь в Скагафьордюр. Купил диск со старыми исландскими шлягерами и теперь слушал их в машине – не понимал ни единого слова, но наслаждался музыкой и гордился собой, тем, что он такой продвинутый турист, погружается в культуру стран, которые посещает. Он свернул с дороги у Сойдаркрокюра, хотел посмотреть купальню Греттира[2], она должна быть где-то недалеко, у самого берега.

Дорога к купальне была труднопроходимой. Эти поиски, разумеется, полное безумие с его стороны, но в то же время заманчиво немного расслабиться в дымящейся горячей воде, насладиться светом утреннего солнца и красотой природы. Он ехал медленно, прямо перед машиной то и дело возникали ягнята – или это он оказывался у них на пути. Купальни не было. Он уже начал бояться, что пропустил нужный поворот. Еще больше снижал скорость у каждого съезда, напряженно всматривался. Неужели проехал? Но вот он увидел красивый дом, правда, похоже, недостроенный. Дом стоял недалеко от дороги, перед ним припарковался маленький серый фургон.

Водитель фургона или, может, хозяин дома неподвижно лежал поблизости. Эван вздрогнул, заглушил двигатель прямо посреди дороги и побежал что есть мочи. Из скверных динамиков фургона по-прежнему орала исландская попса, что в сложившихся обстоятельствах производило почти абсурдное впечатление.

Судя по комплекции и коротко стриженным волосам, это был мужчина. И он мертвый. Лицо залито кровью, на месте одного глаза зияет рана, так что визуальное опознание практически исключено.

Эван судорожно ловил воздух ртом. Почти оцепенев, он уставился на труп, но затем быстро обернулся, словно проверяя, не стоит ли за спиной убийца. Кроме него самого и покойного, никого не было.

Рядом с телом лежал окровавленный кусок деревяшки, который, похоже, использовали как дубинку. Когда Эван заметил деревяшку, его вдруг вырвало, он постарался отогнать нахлынувший негатив, глубоко вдохнул, восстановил душевное спокойствие. Затем сел на лужайку перед домом и стал размышлять, что надо было выбирать другое место для летнего путешествия.

2

Исрун проснулась от жужжания мухи, залетевшей в открытое окно спальни, посмотрела на часы – черт возьми! Она могла бы еще поспать, на смену в новостной отдел ей только к половине десятого. День наверняка будет спокойным, извержение вулкана закончилось, событий в городе мало, началось лето. Полное затишье. Единственное задание в настоящий момент – подготовить какую-нибудь легкую и интересную новость о летнем празднике, на который они с оператором ходили днем ранее. Летнее настроение, чтобы завершить выпуск на радостной ноте. Репортаж точно поставят в последний выпуск или даже перенесут на завтра – такие новости всегда идут последними, и как только что-то случается, их сразу отодвигают.

Она проработала в новостном отделе уже десять лет, правда с перерывами. Начала еще в университете, параллельно с изучением психологии. Получив диплом бакалавра, попробовала работать в больнице, но там ей не хватало эмоциональных нагрузок новостного отдела, и она вернулась. Потом уехала в Данию, где училась в магистратуре по психологии; вернувшись, снова попыталась работать в больнице, на этот раз в Акюрейри. Однако полтора года назад уволилась из больницы, переехала в Рейкьявик и снова устроилась на работу в новостной отдел. Многие из прежних коллег ушли, их сменили новые лица, но некоторые все еще были на месте. В свое время она пришла устраиваться на телевидение, не рассчитывая на положительный ответ. Сдала пресловутый квалификационный экзамен, среди прочего должна была читать новости в студии звукозаписи и перед камерой в телестудии. Она, конечно, ждала результатов и надеялась, однако считала, что из-за шрама, оставшегося на лице после ожога, у нее нет шансов попасть на экран. Ожог она получила, когда ей было всего несколько месяцев: пожилая тетя опрокинула на нее дымящийся кофе. Шрам от давнего ожога проходил через всю щеку, с годами она, конечно, научилась прятать его под макияжем, но он все равно оставался заметным. Наверное, именно этот шрам стал причиной ее стремления работать телекорреспондентом, чтобы показать миру – как минимум телезрителям в Исландии, – что она не видела в этом препятствия.

Исрун села в кровати, потянулась. Жила одна, парня у нее не было уже два года. Так долго одна она еще не оставалась, до этого у нее обычно кто-то был; самые долгие отношения продолжались пять лет, но закончились, когда она уехала в Данию. А он не захотел ни поехать с ней, ни ее дожидаться. Ну и ладно, пусть живет.

Телевидение приносило ей намного больше, чем занятия психологией. Интерес к учебе с годами ослаб, но диплом магистра она все-таки получила – из чистого упрямства. Образование, однако, помогало ей в репортажах. Работа в новостном отделе давала ей возможность ежедневно получать новые впечатления, беседовать с интересными людьми, в лучшие дни ей даже удавалось сделать эксклюзив. Единственным недостатком этой работы был постоянный цейтнот. Хотя стресс в определенной степени и вызывал некоторое привыкание, как наркотик, прессинг времени затруднял проведение серьезных журналистских расследований. Недоукомплектованные смены и жесткий график сдачи материала к концу дня весьма поспособствовали тому, чтобы возможность длительное время сосредоточенно заниматься одним делом практически превратилась в непозволительную роскошь.

Муха все еще жужжала где-то в комнате, Исрун попыталась снова закрыть глаза. И почему эта чертова муха не осталась на улице и не дала ей поспать?

Исрун встала с кровати. Раз она проснулась, нужно провести время с пользой. Оделась для бега и через несколько минут уже стояла на тротуаре, испытывая потребность в интенсивном движении. Она сделала глубокий вдох, но вместо привычной утренней свежести отчетливо ощутила какие-то незнакомые примеси. Неудивительно, что муха искала убежища в помещении.

Исрун жила в многоэтажном доме, в небольшой двухкомнатной квартире. Когда выдавалось время, любила бегать вдоль моря, вот и сейчас решила, что никакие примеси ее не остановят. Предстоящий день явно не будет спокойным и однообразным.

Ее красного цвета «старушка» не подвела – на работе Исрун появилась вовремя; машину, которая уже довольно долго была в их семье, папа подарил ей на двадцатилетие. Формально машина относилась к ретромобилям, но служила ей верой и правдой. Движение по пути на работу было спокойным, и в этом одно из основных преимуществ, что не нужно приезжать раньше половины десятого. С другой стороны, остается совсем мало времени вечером, когда она наконец добирается домой после вечернего выпуска и следующей за ним летучки. Тогда уж лучше отвечать за последний выпуск, дома оказываешься практически ночью, но взамен свободна первая половина дня, которой она умела правильно распорядиться.

Черт, она совсем забыла, что сегодня и завтра старшим по смене будет Ивар. У них несколько натянутые отношения, так, во всяком случае, ей казалось. Его взяли в новостной отдел два года назад, когда она после окончания магистратуры пыталась закрепиться в психологии. Важная шишка – в своих собственных глазах, по крайней мере; в этом можно было не сомневаться, – он разогнал всех конкурентов. На нее все еще смотрел как на новичка, хотя по совокупности она проработала в СМИ больше, просто у нее были перерывы. Похоже, до сих пор не готов доверять ей серьезные дела, а она чувствует, что у нее нет сил настоять на своем, стукнув кулаком по столу. Вероятно, раньше она была сильнее, теперь же утратила веру в себя.

Исрун села за стол в зале совещаний. Ивар расположился в конце стола с маленьким блокнотом, никогда с ним не расставался, и стопкой листков с расписанными выпусками новостей, которые либо окажутся у кого-то из корреспондентов, либо в мусорной корзине.

– Исрун, ты уже что-нибудь сделала из отснятого на летнем празднике?

В его голосе действительно прозвучала ирония? Он на самом деле считает, что ей можно доверить только какую-то ерунду?

Или она просто стала слишком мнительной?

– Нет, как раз сегодня займусь. К вечеру что-нибудь сделаю. Две минуты?

– А сделай на полторы. Максимум.

Коллеги тем временем собрались за столом, и утренняя летучка началась. Наступал новый новостной день.

– Вы почувствовали примеси в воздухе сегодня утром? – спросил Кормакюр, откинувшись в кресле и грызя карандаш. Обычно его все называли Комми, исключительно по той причине, что прозвище ему не нравилось.

– Да, наверняка это вулканический пепел нанесло, в результате извержения, насколько я понимаю, – ответил Ивар.

– Я-то думал, что извержение уже закончилось, – сказал Кормакюр. – А мы, оказывается, сможем наскрести еще одну новость! – Он усмехнулся.

– Исрун, поколдуй над этим. Сделай какой-нибудь атмосферный репортаж. Извержение продолжается – Рейкьявик в опасности, понимаешь? Что-то в таком духе.

Ивар улыбнулся. Напыщенно, как ей показалось.

– А теперь к важным делам, – произнес он.

Именно — она с раздражением посмотрела на него.

– Насколько я знаю, сегодня утром на севере нашли тело, совсем рядом с Сойдаркрокюром, у какой-то новостройки. Но это все еще не подтверждено. Комми, возьмешься? Без сомнения, будет новость номер один сегодня вечером, если только снова не начнется извержение.

Кормакюр кивнул:

– Пулей лечу.

День явно не останется без важных новостей. Только, разумеется, не у нее.

3

Ари представлялось невероятным, что ему удалось так долго продержаться в Сиглуфьордюре. Он переехал на север почти два года назад, незадолго до окончания школы полиции, куда поступил, бросив теологию. Первая зима стала для него чистейшим адом; казалось, единственная миссия тягостного, томительного снега – раздавить его. Но первое лето было полной противоположностью зимы – теплое, светлое. И вот уже позади вторая зима. Оторванность и темнота угнетали его, но ко всему ведь можно привыкнуть. Тем более, что при появлении солнца ему становилось намного легче. Начался июнь, и уже было несколько теплых дней; лето, конечно, сюда идет дольше, чем на юг страны, однако от севера иного ожидать трудно.

Томас, начальник полиции Сиглуфьордюра, позвонил ему сегодня утром и попросил приехать пораньше; его дежурство должно было начаться в полдень, но Ари выехал около девяти. По телефону Томас почти ничего не сказал, но голос у него был обеспокоенный. После того как жена уехала в столицу учиться, Томас вообще ходил мрачный. Кроме него, пожалуй, никто не верил, что она вернется в Сиглуфьордюр. Однако формально супруги все еще были вместе, чего нельзя сказать об Ари и его бывшей девушке Кристине. Их отношения закончились, хотя Ари до сих пор лелеял надежду вдохнуть жизнь в остывшие угли. Они с Кристиной начали встречаться больше четырех лет назад, он тогда изучал теологию, она – медицину. Любовь с первого взгляда, она вытащила его из скорлупы, если можно так выразиться. Он рано потерял родителей, рос с бабушкой и во всем мог рассчитывать только на себя. Рядом с Кристиной он обрел долгожданное тепло и чувство защищенности. Но когда он перебрался в Сиглуфьордюр, все разладилось. Она с самого начала была против его решения, осталась в Рейкьявике и даже не приехала к нему на Рождество. Его обидела ее реакция, постепенно их общение сошло на нет, и тогда он повел себя неправильно. Молодая женщина, у которой он брал уроки фортепиано, вскружила ему голову и заменила собой Кристину, давая ему чувство защищенности и тем самым спасая его от холода и одиночества в Сиглуфьордюре. Началось все с поцелуя, потом он оказался в ее спальне, однако между ними так ничего и не было. Но это не имело никакого значения – внутренне он изменил Кристине и считал, что ему нельзя верить ни в чем. На какое-то время он позволил снегу и тьме ослепить себя и решил, что влюбился. Но теперь точно знал, что на самом деле всегда любил лишь одну женщину – Кристину.

В приступе ложной влюбленности он позвонил Кристине, разорвал отношения, сказал, что встречается с другой. Разговор на этом прервался, он услышал в трубке какой-то шум, – скорее всего, она швырнула телефон на пол. Позже он узнал, что она отказалась от летней работы и ординатуры в Рейкьявике, чтобы переехать в Акюрейри и быть ближе к нему.

Черт возьми, как он мог быть таким безмозглым?

Его «связь» с местной девушкой прекратилась, как только он признался, что все это время у него в столице была девушка. Если бы она держала в руке мобильник, непременно бы запустила в него. Урокам фортепиано пришел конец.

Он скучал по Кристине. Несколько раз звонил, но безрезультатно; отправил несколько электронных писем, но не получил ответа. С тех пор как он последний раз пытался с ней связаться, прошло несколько месяцев. Тем не менее он знал, что она переехала в Акюрейри и закончила там ординатуру. Их общий друг также сообщил, что она устроилась на работу в больницу. Как же больно ему было осознавать, что она так близко и одновременно так далеко.

После этого Ари с головой окунулся в работу, выкладывался, как никогда прежде. Кроме работы, в его жизни теперь практически ничего не происходило.

Перед тем как пойти в участок, Ари собирался позавтракать, купив что-нибудь полезное. Его вытащили из постели и не дали времени на завтрак, но он не мог работать на пустой желудок. В городе было необычно много народа. У пристани утром пришвартовался маленький круизный лайнер, и теперь жизнь буквально кипела: к школьникам, которые вышли на летние работы, вооружившись граблями и другим садоводческим инвентарем, добавились деловито фотографирующие туристы. Из пекарни доносился соблазнительный аромат корицы и шоколада, там как раз пекли сдобные булочки, которые, как вынужден был признать Ари, здесь вкуснее, чем в столице, но на полноценный завтрак все-таки не тянули. Он заглянул внутрь: в пекарне было полно туристов, поэтому выпечке придется подождать до лучших времен. Затем Ари отправился в небольшой рыбный магазин на Ратушной площади и попросил вяленую рыбу. Обычно он, конечно, не ест ее на завтрак, однако это вкусный и полезный перекус.

– Вам зубатку, как обычно? – спросил продавец.

– Да, будьте добры.

– Приятного аппетита, Преподобный.

Ари обиделся, заплатил за зубатку и холодно попрощался. Его иногда называли Преподобным; прозвище появилось, когда стало известно, что он некоторое время изучал теологию. Но он к нему так и не привык.

Когда Ари сел за столик в буфете полицейского участка и приступил к позднему завтраку, Томас быстро уловил запах зубатки.

– Снова эта вонь… Что за сермяжный вкус! Тебе когда-нибудь надоест?

– А мне казалось, я тут у вас за городского парня, – ответил Ари, продолжая есть как ни в чем не бывало.

– Кое-что случилось. Хлинюр уже едет, он сегодня подежурит.

Томас очень изменился после того, как жена уехала в столицу, постарел на десять лет. Радость покинула его, волос на голове стало меньше, хотя и до этого он не мог похвастаться пышной шевелюрой.

Томас, без сомнения, страдал от одиночества. Ари знал, что их с женой младший сын тоже уехал из дома; во время учебного года жил в гимназическом интернате в Акюрейри, летом нашел там работу и снимал комнату вместе с двумя одноклассниками. Иногда приезжал в гости к отцу на выходные, только и всего. Так что в доме Томас остался один.

– Нашли труп, – объявил Томас.

– Труп?

– Да, в Скагафьордюре, у летнего дома, который строят недалеко от купальни Греттира.

– А нас это каким боком касается? – спросил Ари, но тут же раскаялся в своей грубости. Он чувствовал себя уставшим; накануне вечером Ари дежурил и собирался выспаться.

– Труп нашел какой-то парень из Шотландии. Направлялся к купальне, а приехал прямо к трупу, – продолжил Томас, проигнорировав вопрос Ари. – Картина не для слабонервных, мне прислали несколько фотографий с места происшествия.

– Убийство?

– Никаких сомнений. Жестокое убийство, бедолагу практически нельзя опознать, его били дубинкой по лицу; кроме того, в дубинке был гвоздь, который, похоже, воткнулся ему прямо в глаз. Нас попросили помочь в расследовании. Он был зарегистрирован у нас в городе.

В устах Томаса такая формулировка означала, что покойный был родом не из Сиглуфьордюра.

– Приезжий? – уточнил Ари.

– Совершенно верно. Элиас Фрейссон. Насколько помню, мы с ним никогда не встречались. Подрядчик. Работал в тоннеле. Я сказал им, что мы соберем всю информацию о нем здесь, в городе. Хочу поручить тебе это дело. – Голос у Томаса был твердый и решительный. – Разумеется, я буду работать вместе с тобой, но пришло время брать на себя больше ответственности, Ари.

Тот кивнул. Это было ему по нраву. Ари сразу взбодрился, и усталость как рукой сняло. Он поймал себя на мысли, и уже не в первый раз, что Томас, по-видимому, рассматривает возможность переезда в столицу, к жене, и хочет оставить отделение полиции в надежных руках.

– Ты сказал, что Хлинюр подежурит. Я правильно понимаю, что он не будет заниматься этим делом?

– Верно, командир, – подтвердил Томас.

Ари облегченно вздохнул; он надеялся, что его радость не слишком бросается в глаза. Но как работать вместе с Хлинюром, он просто не представлял. Они, что называется, не сошлись характерами; кроме того, в последние месяцы от Хлинюра было мало проку. На работу приходил усталым, похоже, не высыпался, вечно рассеян.

– Ну, тогда сразу к делу, – сказал Ари. – Ты не знаешь, кто был начальником Элиаса в тоннеле?

– Я знаю, что прораба там зовут Хакон. Хакон Халльдорссон. – Затем Томас добавил: – Он из Сиглуфьордюра.

Судя по тону, для него это была самая важная характеристика человека.

4

Придя в участок, Хлинюр Исакссон увидел, как Ари и Томас дружески беседуют. У него сразу же возникло ощущение, что у них есть какой-то общий секрет, но делиться с ним они не собираются. И в определенном смысле он был прав.

– Нам с Ари придется провести весь сегодняшний день в допросах, – сказал Томас как бы невзначай. – Недалеко от Крокюра умер мужчина, он как-то связан с Сиглуфьордюром.

Хлинюр кивнул, сделав вид, что его это мало волнует.

– Ты ведь сможешь сегодня подежурить? – спросил Томас и, не дожидаясь ответа, добавил: – А после обеда нужно сходить в школу вместо меня, у них сегодня окончание учебного года, и нас попросили вручить какие-то грамоты. Я собирался сделать это сам, но теперь сомневаюсь, что успею.

Сердце у Хлинюра забилось чаще. Выступил холодный пот. Это поручение он выполнить не мог.

– А почему бы Ари туда не сходить? – пробормотал он.

– Ты о чем? Ари будет на задании вместе со мной, я ведь ясно выразился, – бросил Томас.

Хлинюр собирался что-то сказать, но не мог найти нужных слов. Наконец он выдавил:

– Я… да… я не справлюсь. Лучше, если мы это просто пропустим.

– Мы не пропустим. Черт возьми! Ты пойдешь, и это не обсуждается.

Томас быстро направился к выходу. Хлинюр кивнул.

Он спрятал лицо в ладони; больше всего ему хотелось пойти домой, забраться под одеяло и уснуть. Он проработал с Томасом в Сиглуфьордюре шесть лет, полицейского опыта у него намного больше, чем у Ари, но в последние месяцы ему стало казаться, что расстановка сил меняется не в его пользу. По каким-то причинам Томас теперь больше доверял Ари. Сначала Хлинюр думал о мести, но затем смирился. Не мог не признать, что Ари действительно рыл носом землю, хотя их однотипные дела практически не давали возможности проявить свои умения и способности.

Сам же Хлинюр в последние месяцы, после того как стали приходить эти чертовы письма, был не в состоянии справляться с серьезными задачами.

– Ты начал терять целеустремленность, – как-то сказал ему Томас, еще в начале года.

Они тогда оба дежурили и вместе пили кофе в буфете полицейского участка. Хлинюр знал по опыту, что Томасу порой свойственно говорить без обиняков. Тем не менее Хлинюр чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он не понимал, откуда дует ветер. Они только что обсуждали текущие дела. За окном, судя по всему, было холодно и зябко, то же самое можно сказать и о буфете в их отделении, тут мало что радовало глаз. В мойке несколько грязных чашек, никто не удосужился помыть, рядом с кофеваркой две открытые пачки шоколадного печенья. На столе старый календарь, который выпустил какой-то столичный банк в период экономического подъема; его не стали выкидывать, оставили в качестве сувенира.

Хлинюр посмотрел на Томаса и переспросил:

– Терять целеустремленность? Что ты имеешь в виду?

Хотя он и сам знал, что тот имеет в виду.

– Ты теряешь интерес к работе. Иногда выглядишь отрешенным, словно думаешь о чем-то своем. А кроме того, ты стал не таким исполнительным, как раньше, – резко бросил Томас.

– Я постараюсь собраться, – пробормотал Хлинюр.

– Что-то случилось?

– Нет, – ответил он, надеясь, что Томас не станет доискиваться до правды.

И тот оставил все как есть. А в целом он уже и так знал, что происходит. Разумеется, Хлинюр стал терять целеустремленность.

Первое электронное сообщение пришло чуть больше года назад, и это было как гром среди ясного неба. Хлинюр сидел в кровати с ноутбуком. Он жил в новой квартире, старые дома, где скрипела каждая половица, ему не нравились. В квартире же он чувствовал себя более или менее сносно. На самом деле она была больше, чем ему требовалось, и одну комнату он использовал как кладовку. Там стояли коробки с книгами, в которые он никогда не заглядывал, DVD, которые он никогда не смотрел, и одеждой, которую он уже не носил. Все это он привез с собой с юга, когда решил принять предложение о работе в Сиглуфьордюре.

Он вырос в Коупавогюре, был младшим из трех братьев, мама поднимала их одна. Днем она трудилась в мэрии города, а вечером бралась за любую подвернувшуюся работу, в основном за уборку. Хлинюр видел ее редко, в основном до смерти уставшей, когда она сидела за ужином с тремя сыновьями в большом многоквартирном доме. По понедельникам они всегда ели пикшу, это Хлинюр хорошо помнил, еда только домашняя – на полуфабрикаты не было денег. Семья вообще не могла позволить себе никакой роскоши.

Отец бросил мать вскоре после рождения Хлинюра. Позже сын узнал, что тот был хроническим алкоголиком, в запоях часто где-то пропадал, а после его рождения ушел из семьи насовсем. Завел себе подружку в Западных фьордах; когда не пил, брался за разные работы на море и на суше, в Рейкьявик приезжал редко. Мальчики росли без отца. Прожив на западе несколько лет, он однажды заснул мертвецки пьяным и больше не проснулся, тело исчерпало свои ресурсы. Мама почти год не говорила сыновьям о кончине отца, и на похороны они не ездили. Хлинюр неясно помнил тот день, когда она все-таки сообщила им эту новость. Старшие братья приняли печальное известие ближе к сердцу, чем Хлинюр. Постепенно стали винить его в трагической судьбе отца. «Папа ушел из дома, когда ты родился», – все чаще слышал он в свой адрес. Хлинюр так и не стал другом своим братьям – они объединились против него. Мама была слишком занята тем, чтобы сводить концы с концами, и ничего не замечала. Хлинюр не решился бросить вызов братьям, вместо этого он направил гнев и ненависть на тех своих соучеников, которым легко было нанести удар. Травля и насилие – он стал большим специалистом по плохому обращению с теми, кто слабее. И вот теперь пришло время расплаты за прошлое. Хотя еще в гимназическом возрасте он раскаялся в своих поступках. Гнев постепенно отпустил его; он стал испытывать сочувствие ко всем, с кем плохо обошелся, осознав, какие негативные последствия имели его поступки для невинных людей. Однако сначала никаких действий он не предпринимал, чтобы искупить старые грехи.

По окончании гимназии он уехал из дома и поступил в школу полиции, потом служил в разных уголках страны, в том числе и в Рейкьявике. Потеряв работу в столице в связи с сокращением, получил назначение в Сиглуфьордюр. Отношений с семьей практически не поддерживал; мама по-прежнему работала в мэрии Коупавогюра, но теперь не на полную ставку, она тоже стала жертвой сокращений. С братьями Хлинюр встречался, только когда бывал в столичном регионе и мама приглашала всех детей на обед; впрочем, случалось это редко, не чаще пары раз в год. Хлинюр смирился с таким положением вещей, с тем, что имел мало общего со своей семьей.

В Сиглуфьордюре он обрел пару-тройку хороших друзей, но вечера в основном проводил один перед телевизором, а сэкономленные деньги тратил на путешествия. В последний раз они с приятелем ездили в Англию на концерт, до этого – на матч английского чемпионата по футболу. За свою жизнь Хлинюр встречался с несколькими женщинами, в основном когда был помоложе и жил на юге. Сейчас у него имелась подруга в Сойдаркрокюре, работала там в школе, но сама была родом с юга. Время от времени они встречались. Обычно он сам к ней ездил – она редко приезжала в Сиглуфьордюр. Иногда заскакивал в Крокюр к вечеру, когда не дежурил. Ехал обычно очень быстро, между грандиозных гор, вдоль величественного фьорда, в зловещей вечерней тьме – зимой и в красивом вечернем свете – летом. Смотрел на острова во фьорде, на одинокую скалу, Старуху, – она по-прежнему возвышалась у острова Драунгей, хотя другая скала, Старик, уже давно исчезла в водах фьорда. Рассуждал, кому из них досталась худшая судьба: старику, которого уволокло к себе море, или оставшейся на берегу старухе.

Однако не любовные дела беспокоили Хлинюра в эти дни. Его ум целиком занимали проклятые электронные письма. Он не мог не думать о прошлом. Плохо спал по ночам, иногда лежал совсем без сна, мучаясь от уколов совести. Он давно уже удалил первое сообщение из почтового ящика. Не стал на него отвечать и постарался о нем забыть. По адресу нельзя было определить отправителя; этот адрес завели на бесплатном зарубежном хостинге только для того, чтобы его запугать.

Ему нужно было отследить письмо, но в то же время он не хотел этого. Хлинюр точно знал – или считал, что знает, – почему получил такое сообщение, и не мог допустить, чтобы о нем узнали коллеги. К тому же он надеялся, что на этом все и закончится. Одно электронное письмо, чтобы его немного встряхнуть.

Но он ошибся. Первое письмо пришло годом ранее, в воскресенье, 10 мая, ровно в полдень. Следующее – чуть больше двух месяцев спустя. С того же адреса, что и раньше, без подписи. Тот же самый текст.

На этот раз он не удалил сообщение, а напротив, регулярно просматривал его на работе и дома как напоминание о своих жестоких поступках.

Хлинюр злился на себя за те грехи, которые совершил в прежние дни. Прилагал все усилия, чтобы искупить их, и в частности, слил информацию о полицейском расследовании бывшему однокласснику, который в свое время стал его жертвой. Однако он предчувствовал, что когда-нибудь настанет день, когда действительно придется платить по счетам, – и такой день, похоже, настал. Сообщения продолжали приходить – всегда один и тот же текст. Он все их хранил и часто перечитывал, исполненный презрения к самому себе.

По-прежнему ни на одно сообщение он не ответил. Ему было нечего сказать, он не мог найти себе никаких оправданий. Чувствовал себя как обвиняемый на судебном заседании, который отказался от защитника и последнего слова – решил просто ждать приговора.

Хлинюр хорошо помнил этого мальчика. Они с шести лет учились в одном классе. Его звали Гойти, крепкий, в очках с толстыми стеклами, говорил мало, немного застенчивый. Хлинюр начал задирать его в первый же школьный день. Он не пропускал и многих других одноклассников, но Гойти был его любимой мишенью. Никогда не давал сдачи и, казалось, все глубже забирался в свою скорлупу по мере того, как нападки становились все жестче. Первые годы насилие было исключительно моральным: шуточки в адрес Гойти на уроках и переменах, насмешки, которые на поверхности казались такими невинными, что учителя не обращали на них внимания, но на самом деле были похожи на хорошо продуманную психологическую травлю. Хлинюр всегда с легкостью прессовал людей; у него и теперь был особый прием, чтобы на допросах заставлять подозреваемых признаваться.

Шли школьные годы, и травля как Гойти, так и других несчастных соучеников Хлинюра становилась все более грубой и жестокой, иногда даже случались побои. Хлинюр был сильным не по годам и вовсю этим пользовался. Гойти, как и прежде, приходилось хуже всех. Особенно на уроках плавания. У Хлинюра была привычка, пока учитель не видел, держать Гойти под водой, постоянно увеличивая время, а потом отпускать его, нашептывая одни и те же слова. Скоро я научу тебя умирать.

Он не понимал, почему Гойти не сдавался, почему не перестал ходить в школу. Словно дал зарок не отступать. С другой стороны, он часто болел – возможно, даже слишком часто.

Сейчас Хлинюр с трудом мог думать о тех годах. Угрызения совести стали требовательным спутником его взрослой жизни. Он изо всех сил старался все исправить, всей душой раскаивался, но иногда воспоминания о школе, вонзаясь тысячей иголок, его одолевали. Его, такого сильного. Какими же тогда эти воспоминания были у тех, кого он дразнил, бил и мучил целыми днями?

Относительно причины этих ужасных писем он не сомневался. Знал, что они связаны с травлей Гойти, и понимал, за какие именно грехи ему предстоит заплатить. Сообщения были абсолютно одинаковыми. Только одно предложение.

Скоро я научу тебя умирать.

5

Кристина стояла на стартовой площадке восемнадцатой лунки. На поле она пришла рано, тогда оно еще пустовало, но теперь заполнялось игроками. В гольфе было что-то успокаивающее – возможность забыть о работе, вдохнуть свежего воздуха. Забыть Ари и все переживания, с ним связанные.

Поле для гольфа было для нее своего рода оазисом в пустыне, источником, из которого она черпала силы для предстоящего дня.

Неожиданно для себя она очень полюбила гольф. Записалась в секцию прошлым летом, чтобы вспомнить, чему училась в детстве вместе с родителями. Весной, когда потеплело, снова достала клюшки и стала регулярно ходить на поле, в основном ранним утром.

В студенческие годы она редко отрывалась от учебников и теперь испытывала постоянную потребность двигаться, чтобы поддерживать себя в форме. Нагрузки на работе оказались сильнее, чем она ожидала, учеба по сравнению с ними – детская игра. Возможно, это и стало причиной недавно пробудившегося у нее интереса к спорту. Однако в глубине души она подозревала, что все дело в Ари, точнее – в его полном неприятии гольфа. Он неоднократно насмехался над их общими друзьями и знакомыми, которые занимались этим видом спорта, и считал, что лучше настроечная таблица на экране, чем телевизионные трансляции турниров по гольфу.

Так что теперь она могла убить двух зайцев: быть уверенной, что не натолкнется на Ари, и, кроме того, хотя бы заочно насолить ему, занимаясь тем, к чему он испытывал отвращение. Она не разговаривала с Ари уже почти полтора года. С того момента, как он рассказал или, скорее, намекнул, что изменил ей с какой-то овцой из Сиглуфьордюра. Она не смогла дослушать и вообще больше пользоваться тем телефоном: швырнула об пол и разбила его вдребезги. А ведь всегда была такой спокойной и беззлобной. Когда Ари признался в измене, ее словно ударили в лицо, и она впала в полное отчаяние. Конечно, после того, как он, не посоветовавшись, решил переехать в Сиглуфьордюр, их отношения стали несколько натянутыми, однако она не перестала рисовать в воображении их совместную жизнь в уютном пригородном таунхаусе с детьми и, возможно, собакой. Кристина старалась убедить себя в том, что уже оправилась от шока, пришла в себя, но понимала, что это не так. Требовалось больше времени. Ари, конечно, потом пытался с ней связаться. Бесчисленные телефонные звонки и электронные сообщения, на которые она не отвечала. Иного он не заслуживал.

Она и не предполагала, что была настолько влюблена и что разбитое сердце может так болеть. Отчасти была даже рада, что не расспросила его об отношениях с этой провинциальной девчонкой, – лучше ей ничего не знать. С другой стороны, ее захлестывали фантазии. Она испытывала к сопернице ненависть, хотя никогда ее не видела и не знала, как зовут.

В остальном жизнь текла по накатанной колее. Работа, работа и снова работа.

Она закрыла последнюю лунку на паре. Единственный пар сегодня. Бывали дни и получше.

Кристина начала привыкать к жизни в Акюрейри. Придя в себя после разговора с Ари, она позвонила в Национальную больницу, чтобы узнать, нельзя ли ей вернуться на свою летнюю работу, хотя, как она прекрасно знала, место уже отдали ее подруге, а другого не было. Ей, типичной столичной жительнице, пришлось смириться с переездом в провинцию, и она нашла себе маленькую квартирку в Акюрейри. В городе у нее практически не было знакомых – только Натан, их общий с Ари приятель, он учился там в университете. Иногда они встречались за кофе. У нее, конечно, были подозрения, что Натан сливает информацию, но она их не высказывала; пусть Ари знает, что у нее все хорошо. Что она давно уже успокоилась. Хотя это и не совсем так, но она работала над этим и очень надеялась на помощь мужчины, которого встретила на поле для гольфа. Они познакомились три недели назад, на первой лунке. Было семь часов утра, и она не ожидала никого увидеть. Тем не менее он появился практически одновременно с ней и, узнав, что она одна, предложил играть вместе. Одному как-то скучно, задорно сказал он. Она кивнула, хотя придерживалась другого мнения. Ей очень нравилось играть одной: никто не мешает, только она и свежий утренний воздух, одна в мире. Тем не менее она приняла его предложение: он был чертовски привлекателен.

Сообщил, что компьютерщик-фрилансер. Значительно старше ее. Впрочем, это не имело никакого значения, раз им хорошо вместе. Может, Ари был для нее слишком молод? Ей, наверное, просто больше нравятся мужчины постарше, когда в волосах начинает пробиваться респектабельная седина…

Он предложил снова встретиться через несколько дней, и тогда они сыграли еще девять лунок. Затем вечером в пятницу у них состоялось первое свидание в маленьком кафе. Она пришла вовремя, но он уже сидел за столиком и заказал им яблочный пирог со взбитыми сливками и горячее какао. Разве не идеальный мужчина?

Кристина предупредила его, что приходит в себя после долгих отношений. Он сказал, что находится в аналогичном положении, а позже признался, что потерял жену.

На той же неделе они встретились еще раз, в обеденный перерыв, взяли рыбу в ресторанчике в центре города. Но это свидание вышло неудачным, они практически не могли разговаривать из-за стука стаканов и приборов гостей бизнес-ланча. Он хотел непременно пригласить ее на ужин, но график дежурств не давал ей возможности согласиться, однако впереди была неделя получше.

Думая о предстоящем дне, она села в машину, старую японскую машину, которую купила за хорошую цену в салоне, – джипу класса люкс придется подождать, пока образование не начнет приносить серьезные деньги. Погожий летний день, но в больнице он такой однообразный. Скучный. Все дни на работе казались довольно скучными. Неужели она растратила энергию на изучение того, что, видимо, ей совсем не подходило? Но, может быть, со временем все изменится. Первые годы ведь самые трудные. Кто-то сказал, что быть врачом – это призвание, а не работа, что каждый день как маленькое чудо. Она ничего подобного не чувствовала, и на работу ее ноги не несли. Наверное, Ари поступил разумнее, когда бросил свою теологию, поняв, что это не его, и занялся совсем другим делом. Она улыбнулась, удивившись самой себе. Конечно, такое не могло пройти бесследно. Сказалась усталость, долгие дежурства, ничего более.

Затем она поняла, что все еще думает об Ари.

Было трудно выбросить его из головы.

6

Рейкьявик – за год до обнаружения тела

В тот день я до смерти устала. Поработав клиническим психологом, я снова вернулась в новостной отдел. Раньше все это было проще. И я была моложе. Теперь мне под тридцать; это тот возраст, когда со многим приходится прощаться и самое время повзрослеть.

Я сидела за ноутбуком, минуты медленно текли, старалась освободить голову от всех мыслей. Затем легла на старый синий диван в гостиной и закрыла глаза. Диван я купила на блошином рынке. Красивый, но не очень удобный, однако после тяжелого рабочего дня не было никаких сил тащиться в спальню.

Нужно было привыкать к новому ритму. В последнее время я постоянно чувствовала какой-то дискомфорт, слишком высокое давление, боль в горле, нервное напряжение. В новостном отделе всегда царила суета и спешка. Выпуск новостей выходил на экраны каждый вечер в одно и то же время и стоил всем больших нервов – репортажи нужно было готовить точно в срок. Платили же за такую работу невероятно мало, учитывая стресс и высокий темп. В больнице, напротив, тянулись мертвые часы и даже дни, когда за мной никто не бегал и можно было дышать спокойно. В новостном отделе сама мысль об этом была абсурдной. Но там была жизнь. Раз, два, три – задание получено, несколько телефонных звонков, выезд на место с оператором, интервью записано, смонтировано, загружено в выпуск – все готово за рекордно короткое время. И так каждый божий день. Но я получала от этого огромное удовольствие.

По счастью, я собиралась в недельный отпуск, хотела написать статью о своей бабушке, которую никогда не видела. Статью планировал осенью опубликовать один журнал как историю домохозяйки в послевоенные годы. Грустную историю, по правде говоря.

Я хорошо знала, почему так хотела написать эту статью.

В мыслях я перенеслась назад во времени.

Я была маленькой девочкой, сидела в садовом кресле за старым столом посреди двора у дедушки в Ландэйяре. Двор утопал в лучах летнего солнца – дедушкина мастерская, дровяной сарай с маленькими окнами, где также хранились сломанные шезлонги и игрушки, старое седло, бадминтонные ракетки с растянутыми или порванными струнами и сдутые мячи. Тепло, но слабый ветерок. Сад немного запущен. Разведение роз ушло в прошлое после того, как дедушка Лаурус потерял жену – Исбьёрг, мою бабушку.

Мы с родителями приехали к дедушке погостить на неделю, и мама с папой отправились на прогулку верхом. Я сидела во дворе одна, мне было тогда лет восемь-девять. Появился дедушка с большой коробкой в руках.

– Здесь разные вещи, которые принадлежали твоей бабушке, – сказал дедушка, проникновенно глядя на меня. – Я наводил порядок в чулане и нашел там коробку. Твой папа или его сестры сложили туда эти вещи после ее смерти. Но кое от чего следует избавиться.

Меня окрестили в честь обеих бабушек – Исбьёрг, бабушки по отцу, и фарерской бабушки по матери, которую звали Хейдрун. Получилось имя Исрун, и я им очень довольна. Бабушка Исбьёрг скончалась рано, не дожив и до шестидесяти. «Твоя бабушка слишком много курила, – постоянно твердил отец, – вот и умерла от рака». Я курить даже не пробовала.

У меня не было возможности встретиться с бабушкой Исбьёрг. Она умерла за несколько лет до моего появления на свет. К бабушке и дедушке на Фарерских островах я ездила редко. Иное дело дедушка Лаурус из Ландэйяра: мы гостили у него по несколько раз в год, а зимы он часто проводил в Рейкьявике – у нас или папиных сестер.

Я чувствовала сильную связь с бабушкой Исбьёрг. Мне многие говорили, что я на нее очень похожа – и внешне, и манерами. Она была как далекий призрак, женщина, с которой я никогда не встречалась, но имела много общего. Я часто задумывалась о том, как было бы здорово с ней познакомиться. И почему болезнь забрала ее у меня?

Когда в тот летний день дедушка вынес во двор эту коробку, мое сердце забилось быстрее. Вещи бабушки!

Прихватив еще и мешок для мусора, он начал копаться в коробке. В мусор отправились какие-то счета, затем он достал старую тетрадь.

– Ее рецепты. Не хочешь забрать?

Как дорогое сокровище, я с радостью взяла эту тетрадь. После того как уехала из дома, я храню ее на кухне и часто использую рецепты.

Потом из коробки показался дневник. Потрепанный, но в красивом переплете со старомодным замочком. Ключа нигде не было видно, но это не стало большим препятствием.

– Твоя бабушка вела этот дневник в юные годы и потом, когда заболела, пока могла держать ручку в руках, – сказал дедушка Лаурус.

– Могу я его взять?

Мне хотелось вырвать дневник из дедушкиных рук и открыть замок.

– Она мне никогда не показывала свои записи.

– Могу я его взять? – повторила я.

– Взять? Нет, от него нужно избавиться. Она писала только для себя. Ни для кого другого.

Дедушка бросил дневник в мешок для мусора. Я намеревалась тайком вытащить его оттуда при случае, но мой план тут же был разрушен.

– Пойду кину в топку.

Я поплелась следом в надежде, что он передумает.

Мне просто необходимо было прочитать этот дневник.

Это был мой единственный шанс заглянуть во внутренний мир бабушки Исбьёрг.

Когда дедушка взял мешок с мусором и бросил его содержимое в топку, секунды тянулись как при замедленном повторе по телевизору.

Это было так жестоко и бесповоротно.

В последующие годы я раз за разом прокручивала это событие в голове, пыталась представить, что было написано в бабушкином дневнике, канувшем в вечность.

7

Новость об обнаружении тела разлетелась не без помощи сетевых СМИ, которые быстро взяли верный след. Однако информация о том, что покойный проживал в Сиглуфьордюре, пока еще не просочилась. Жизнь в городе шла своим чередом.

День обещал быть солнечным, боги погоды не заставили небо плакать, хотя одному из жителей была уготована чудовищная смерть.

Ари договорился с прорабом Хаконом Халльдорссоном о встрече в кафе у причала для маломерных судов. Как сообщил Томас, этот неисчерпаемый источник информации о жителях города, Хакон – местная знаменитость, раньше был солистом популярной группы, гастролировавшей по всей стране и записавшей три пластинки. Сейчас ему уже за пятьдесят, но он так и не вышел из роли поп-звезды и в хорошую погоду разъезжал на старой красной спортивной машине марки «МГ», которую Ари не мог не заметить на городских улицах. Красивая машина.

Завидев Ари, Хакон встал. Он был крепкого телосложения, с наметившимся животом, одет в черную кожаную куртку, свитер и джинсы; лето не могло сбить его с толку, и он не позволял пронизывающему северному ветру себя застудить. Невысокого роста, коротко стриженные седые волосы и седая борода. Он поздоровался с Ари крепким рукопожатием и радостным тоном спросил:

– Так вы не священник?

– Нет, – вздохнув, ответил Ари. – Меня зовут Ари Тор.

Хакон снова опустился на стул. Он сидел за столиком на улице перед дымящейся чашкой и пригласил Ари присоединиться к нему.

– Ну тогда простите. Думал, вы теолог. А что случилось?

По телефону Ари уже пояснил, что хотел бы поговорить об одном из его сотрудников.

– Это касается найденного в Скагафьордюре тела.

Хакон и ухом не повел, выражение его лица оставалось таким же неизменным, как и горы, рядом с которыми он вырос. Чтобы вывести его из равновесия, требовалось нечто большее, чем убийство.

– Вы ничего об этом не слышали? – поинтересовался Ари.

– Ну, было в новостях сегодня утром. Это ведь убийство? Я так понял. – Хакон по-прежнему сохранял спокойствие. – Неужели убили кого-то из моих людей? – В его голосе появились нотки беспокойства.

– Да, – кратко ответил Ари. – Только я хочу попросить вас пока держать эту информацию при себе. Мы не собираемся обнародовать имя убитого прямо сейчас.

Хакон кивнул, но Ари понимал, что имя все равно мгновенно просочится в СМИ, не через Хакона, так через кого-то другого.

– Его звали Элиас… Элиас Фрейссон.

– Элиас, вот как… – На лице Хакона отобразилось удивление. – А я-то считал его хорошим парнем.

– Хороших парней тоже убивают.

Хакон пробормотал себе под нос:

– И это верно.

– Он у вас долго работал?

– На самом деле он у меня не работал, – небрежно ответил Хакон. – Элиас был самостоятельным подрядчиком – он трудился с нами в тоннеле почти полтора года. Их было четверо, он и три парня, которые у него работали… Я говорю парни, хотя один из них был старше Элиаса и остальных.

Прежде чем пойти на встречу с Хаконом, Ари собрал основную информацию о покойном. Элиасу было тридцать четыре года, проживал в Сиглуфьордюре, не женат, детей нет.

– Насколько я знаю, он жил в городе, на улице Хваннейрарбройт. Это так? – спросил Ари официальным тоном.

– Так. Он снимал квартиру у Норы, недалеко от бассейна. Я там никогда не был.

Хакон сделал глоток кофе.

– Он жил в городе постоянно?

– Думаю, да. Конечно, брал еще заказы в разных местах. Последним был какой-то летний дом… кстати, как раз в Скагафьордюре. Тело ведь там нашли? Бедный парень.

В голосе Хакона впервые за время их разговора прозвучало сочувствие, он будто только сейчас осознал, что его коллеги больше нет.

– Буквально в двух словах, – решительным тоном сказал Ари, – вы не могли бы сообщить мне какие-то сведения о тех, кто с ним работал?

Вырвав листок из блокнота, он протянул его Хакону, который написал на нем три имени, затем, порывшись в телефоне, добавил три номера.

– Вот, пожалуйста. Все они прекрасные парни.

И не убийцы, подразумевалось под этими словами.

Ари собрался вставать. Он видел, как рядом останавливались прохожие. Они то и дело поглядывали в их сторону, но делали вид, что смотрят на катера или на роскошный круизный лайнер. Несомненно, гадают, почему прораб из тоннеля беседует с полицейским. Такие новости расходятся быстро.

– Послушай, дружище, – обратился к нему Хакон, – тебе нужно поговорить с этим художником. А те парни и мухи не обидят.

Ари приподнялся.

– Послушай, дружище, – ответил он, – не надо говорить мне, как я должен выполнять свою работу…

Ничуть не смутившись, Хакон перебил Ари:

– Ну да, конечно, прости, дружище.

«Хоть ты и старая поп-звезда…» – произнес про себя Ари, но вслух спросил:

– И о каком художнике вы говорите?

– Его зовут Йои. Всегда называет себя только Йои. Он перформщик… Бог знает, что это значит. А еще он, ну, ты же знаешь…

– Нет, не знаю.

Ари спокойно ждал, пока Хакон подберет нужное слово.

– Ну, этот… защитник окружающей среды. – В голосе Хакона звучало плохо скрытое негодование.

– И они с Элиасом были знакомы?

– Да, вместе работали над благотворительным концертом, который должен состояться в Акюрейри. Элиас был полностью погружен в меценатство, он организовывал концерты для фонда, которым руководит Нора. «Помощь на дому», ну, ты знаешь…

На этот раз Ари действительно знал: фонд учредили вскоре после банковского кризиса для помощи жителям Северной Исландии, которые потеряли сбережения, работу и теперь с трудом сводили концы с концами. Это была частная инициатива нескольких преуспевающих благотворителей, в частности из Сиглуфьордюра. Ари и сам отдал несколько тысяч, когда собирали добровольные пожертвования.

– И как проходило ваше сотрудничество? Йои собирался показать свой перформанс на предстоящем концерте? Элиас работал в фонде «Помощь на дому»?

Ари тут же пожалел, что задал так много вопросов одним махом, это, вообще-то, фундаментальная ошибка при допросе. Но Хакона, похоже, это не сбило с толку, и он принялся добросовестно отвечать:

– Ну, смотри… Элли… Элиас вызвался весной организовать концерт, средства от которого должны были направить в этот благотворительный фонд. Взял на себя всю подготовку. Йои собирался на этом концерте петь, он трубадур по совместительству. Однако что-то у них не заладилось, и больше я ничего не знаю. Короче, тебе нужно допросить Йои, а не этих бедных работяг. – Он усмехнулся.

Поднявшись, Ари сказал:

– Посмотрим. Спасибо за разговор… дружище.

И решительным шагом направился прочь.

8

После утренней летучки Исрун позвонила в метеобюро, чтобы узнать насчет пепла, который появился в городе. Там дежурила молоденькая девушка, только недавно получившая диплом, но знавшая о пепле и загрязнении воздуха в Рейкьявике все, что требовалось. Кладезь информации, идеально подходила для интервью. Но когда Исрун ей об этом сообщила, девушка растерялась, у нее стал заплетаться язык, и она наотрез отказалась от съемки.

– А вы не можете просто рассказать об этом с моих слов? – предложила она.

– К сожалению, так не получится, – сказала Исрун и привела доводы, к которым ей уже не раз приходилось прибегать в аналогичной ситуации: – В новостном репортаже очень важно, чтобы зрители видели моего собеседника. Вам просто нужно повторить еще раз то, что вы рассказали мне по телефону, только теперь будет работать камера. – Затем приврала: – Вы ее даже не заметите.

Исрун приложила немало усилий, чтобы убедить эту милую девушку согласиться на интервью. И та в конце концов сдалась, но у Исрун зародилось сомнение в том, что это была хорошая идея. Беспокойные собеседники иногда очень плохо смотрятся на экране, и приходится переснимать их ответы снова и снова, даже короткие предложения. Лучше уж политики: они-то, как правило, умеют свободно говорить.

– А люди точно не заметят на своих экранах, что я нервничаю? – спросила девушка.

– Бог с вами, никто ничего не заметит.

– Но если выйдет плохо, вы ведь удалите интервью? И взамен просто приведете мои слова?

– Разумеется, – снова соврала она и даже почувствовала легкий укол совести, но цель оправдывала средства.

Эта женщина знала все о пеплопаде и вулканическом загрязнении, и с собеседником в кадре репортаж явно будет живее. Но на практике интервью получилось ужасным. После десятого дубля оператор бросил на Исрун недобрый взгляд – и был готов убить ее.

Наконец она сказала:

– Ладно, нам пора идти. Думаю, я смогу что-нибудь из этого сделать.

– Надеюсь.

Прощаясь, девушка пожала Исрун руку, ее ладони были влажными от пота.

Да, вот оно как бывает: для некоторых и минута славы – это тяжкое бремя, с удивлением подумала Исрун.

– В течение дня ситуация будет ухудшаться, – предупредила девушка из метеобюро.

И это была хорошая новость – возможно, пойдет в начальный блок выпуска, хотя обнаружение тела, разумеется, новость номер один.

Когда Исрун вернулась в отдел, все только и говорили об убийстве.

– Мы выяснили его имя, – крикнул Ивар Кормаку. – Элиас Фрейссон. Зарегистрирован в Сиглуфьордюре. Подрядчик. Занимался какой-то благотворительностью на севере. И это придает делу новый интересный поворот. Убит филантроп! Что-то в этом духе. Поищи какой-нибудь хороший ракурс.

– Хороший ракурс? – переспросил Кормак. – Человека убили. Неужели этого недостаточно?

Ивар растерянно улыбнулся и обратился к Исрун, зная, что та насмехаться не будет:

– Как там твои новостишки?

– Хорошо.

Она беспокойно отвела взгляд. Раньше она никому не позволила бы так себя топтать.

– Ивар.

Он поднял глаза. У стола стояла Исрун. Что она, собственно, хотела? Может, пристыдить его за шутку о «новостишках» спустя четверть часа. Вряд ли.

– А ты разве не должна заканчивать сюжет о вулканическом пепле? – резко спросил Ивар.

На работе он ни с кем не стремился быть вежливым. Разумеется, за исключением начальства.

Она замялась.

– Ну, давай прямо к делу. – Он тяжело вздохнул.

– Я хотела бы посмотреть это дело об убийстве вместе с Комми. У меня сейчас как раз есть время. – От волнения у нее раскраснелись щеки.

– Есть время? Звучит не очень хорошо.

– В ближайшие дни я дежурю, так что легко смогу на этом сосредоточиться, – сказала она более решительно, чем обычно.

Он удивленно пожал плечами:

– У нас не так много людей, чтобы направить туда сразу двоих. Ты смонтировала сюжет о лете?

– Нет еще, но в целом он практически готов. Разве стажеры не могут его закончить?

– Посмотрим. Мы, вероятно, поставим его в поздние новости. А выброс пепла? – Ивар начинал терять терпение.

– Ну… я взяла интервью у сотрудницы метеобюро. Его можно будет использовать, – сказала она сконфуженно, затем добавила: – Я бы хотела поехать на север.

– На север? – переспросил Ивар удивленно.

– Да, на север, в Скагафьордюр. Туда, где нашли тело. Возможно, и в Сиглуфьордюр.

– Черт возьми, Исрун, мы не можем вот так взять и отправить тебя в провинцию. Вопрос исчерпан.

– Но…

– Вопрос исчерпан.

– Дело в том… – она понизила голос и наклонилась к нему, – что мне тут недавно звонили. Думаю, нам нельзя этого упускать.

– Звонили? Рассказывай. Кто звонил? – спросил он резким голосом.

– К сожалению, я не могу сказать.

– Почему не можешь, черт возьми? – Он даже перестал стучать по столу.

– Звонил мой друг из Акюрейри. Сказал, что знает этого типа. Но я не уверена, что могу об этом рассказывать.

Ивар понизил голос:

– Не тяни уже!

– Тогда ты должен разрешить мне заняться этим делом.

– Черт возьми. Хорошо. Делай, что хочешь.

Хотя это не предвещало ничего хорошего. Если так пойдет, она может стать опасным соперником в борьбе за кресло руководителя отдела.

– Он сообщил мне, что Элиас был замешан в контрабанде наркотиков там, на севере, – прошептала она, словно разглашала государственную тайну.

– В контрабанде наркотиков? Серьезно? – Ивар удивленно вскинул брови. – Постарайся что-нибудь об этом нарыть. Но я не могу обещать, что мы компенсируем тебе расходы на бензин и проживание. Разве что привезешь сенсацию. – Затем добавил: – И с оператором не могу помочь. Тебе придется самой договариваться с нашим корреспондентом на севере. Но только если возьмешь серьезное интервью. В противном случае просто сделаешь наброски и пришлешь текст Комми, чтобы тот использовал их в своем сюжете.

Последние слова он выделил особо. Если из этого действительно что-то выйдет, пусть лучше слава достанется Комми, а не Исрун.

– Отлично.

Она улыбнулась. Он редко видел, чтобы она улыбалась.

– Я поеду во второй половине дня. О расходах на гостиницу не беспокойся, я знаю, где в Акюрейри можно недорого остановиться. Я хорошо ориентируюсь в городе, ведь в свое время работала там в больнице.

– Ну да, действительно. А кстати, почему ты ушла оттуда?

И почему тебе спокойно не сиделось на севере?

Тогда бы ты сейчас не маячила у меня перед глазами.

Исрун не ответила на последний вопрос, не обратила на него внимания. Ответ застал бы Ивара врасплох; возможно, ей удалось бы выбить его из колеи, хотя бы один раз.

Исрун была довольна, что добилась своего. Она едет на север.

Возможно, с этой выдумкой о том, что Элиас замешан в контрабанде наркотиков, она и переборщила.

Немного белой лжи, но ведь без нее она бы вряд ли получила возможность заниматься этим делом.

9

Южная Исландия – за год до обнаружения тела

Вот и начался мой недельный отпуск. Надеюсь, мне удастся преодолеть усталость и стресс в тишине Южной Исландии.

Я собиралась писать статью о бабушке – и в каком-то смысле все еще искала ее дневник. Хотя дедушка на моих глазах бросил его в топку.

Разумеется, я понимала, что дневник безвозвратно утрачен и я никогда не узнаю, что в нем написано. Просто очень трудно с этим смириться.

Возможно, дедушка Лаурус, умерший несколько лет назад, был прав. Бабушка Исбьёрг писала только для себя, не для кого-то другого.

Я ехала на восток на своей колымаге, не превышая скорости исключительно в силу того, что моя машина не отличалась особой мощностью по нынешним меркам. За очередным поворотом извилистой мощеной дороги увидела старый дедушкин дом. Он стоял на некотором возвышении и с одной стороны выходил окнами на море и острова Вестманнаэйяр.

Безграничная игровая площадка для гостившей у дедушки маленькой девочки. Но всегда сильный ветер, даже в середине лета, по крайней мере в моей памяти.

Я поехала вверх по дороге к дому, открыла ворота в проволочном заборе, на мгновение почти забыв о том, что после дедушкиной смерти дом купили молодые супруги с двумя маленькими детьми. С тех пор я сюда не приезжала.

На дворе стоял новенький легковой универсал. Когда я вышла из машины, меня встретила радостная собака.

Я знала, что для статьи мой визит ничего не даст, но что-то влекло меня к этому месту.

Очень много детских воспоминаний – хороших воспоминаний.

В дверях показалась молодая женщина.

Увидев меня, она немного помолчала. Явно пыталась сделать вид, что не замечает шрама от ожога на моем лице. Достаточно долгое молчание, чтобы напомнить мне, чем я выделяюсь из толпы.

Некоторые знакомые рекомендовали выяснить возможности пластической операции, но я так и не решилась. Вероятно, в глубине души хотела быть другой, завоевывать мир, преодолевая трудности.

Наконец молодая женщина с улыбкой поздоровалась:

– Добрый день.

– Здравствуйте, меня зовут Исрун.

– Точно. Вы ведь корреспондент? – Женщина смотрела поверх моего плеча. – А оператора с вами нет?

– А… нет, я не по работе. Пишу статью о своей бабушке. Она здесь жила.

– В этом доме?

– Да. Можно мне заглянуть?

Она пригласила меня войти. Трудно отказать тому, кого регулярно видишь в своей гостиной.

Я старалась получить удовольствие от этого визита, на меня нахлынули воспоминания, хотя новые хозяева внесли разные изменения. Большинство из них сами по себе были к лучшему, но очарование отчасти ушло: это был уже не старый добрый дедушкин дом.

Разумеется, я хотела бы там остановиться, если бы меня пригласили. Вместо этого договорилась пожить у тети, владевшей хутором неподалеку и сказавшей, что для родственников у нее всегда найдется свободная комната.

Я собиралась там выспаться, хорошенько отдохнуть и написать статью. Кроме того, условилась о встрече с двумя женщинами, которые хорошо знали бабушку Исбьёрг. Они охотно согласились вспомнить былые годы.

Я была исполнена предвкушения.

10

Свавар Синдрасон сидел у окна в старом соломенном кресле. Он часто здесь сидел и наблюдал за погодой. Вид – по большей части стена соседского дома – сам по себе восторгов не вызывал, но это не имело никакого значения. Он смотрел на небо.

Иногда он ходил в церковь на службу, скорее из чувства долга. Однако по-своему он был верующим человеком. Верил в высшие силы, хотя к Богу обращался редко. И не надеялся получить никакого ответа.

Ему шел пятый десяток. Он не планировал так долго оставаться в Дальвике, в этом старом доме. Собирался разбогатеть и уехать. Он жил здесь с самого рождения, хотя и с перерывами – некоторое время снимал квартиру и работал на юге, а после смерти родителей единолично владел домом. В этом городе ему было хорошо, но он всегда мечтал о маленькой квартире на юге Европы, где-нибудь на побережье, чтобы он мог расслабляться, наслаждаясь солнцем и прохладительными напитками. Однако его мечтам всегда что-то мешало осуществиться.

Свавар следил за новостями.

Он сидел у окна и думал о Всемогущем.

На сей раз в некотором смятении.

Его не отпускали вопросы о жизни и смерти.

О его собственной жизни. О смерти другого человека.

Как далеко он мог зайти, спасая свою шкуру?

У него была только одна жизнь, и он собирался ее прожить – но не за решеткой.

Наверное, нужно больше бояться смерти, чем тюрьмы.

Трудно было понять, какие именно последствия его ждут в случае обращения в полицию.

В то же время он довольно ясно представлял себе, что произойдет, если с полицией не связаться.

Он так часто использовал выражение «вопрос жизни и смерти», но только сейчас понял его истинный смысл.

Он продолжал не отрываясь смотреть в окно в надежде на какой-то ответ.

11

Когда расследовались интересные дела, буфет в отделении полиции Сиглуфьордюра становился популярным местом встреч. Первый посетитель, Омар по прозвищу Капитан, пришел вскоре после того, как стало известно, что человек, которого нашли мертвым, работал в тоннеле и жил в Сиглуфьордюре. Омар часто бывал в отделении, однако всегда приходил по доброй воле. Никто точно не знал, каким судном он командовал, но прозвище за ним закрепилось. Равно как и прозвище Преподобный за Ари, хотя у того никогда не было прихожан. Омар был пенсионером и пил кофе в участке, чтобы пообщаться.

– Как дела, Омар? – спросил Томас.

Омар и Хлинюр сидели за столом.

– Отлично, дружище. А у тебя?

Томасу не хотелось говорить о своих чувствах. Он хорошо знал, что именно стоит за этим вопросом – слухи о его жене, переехавшей на юг. Временно.

Томас подозревал, что их с женой отношения – или, вернее, отсутствие таковых – были излюбленной темой обсуждения в городе.

– У меня все хорошо, – сказал Томас.

Да, иногда ему действительно было хорошо, но только когда он не думал о жене. Он очень хотел уехать к ней, однако сделать это оказалось труднее, чем сказать. Вот взять бы отпуск, возможно годовой, и переехать на юг. Ари, вероятно, смог бы временно взять на себя руководство отделением. У него есть хватка.

– Работы много?

– Случается, – кратко ответил Томас.

– Ужасно, что этого человека… убили. – Последнее слово он произнес почти на актерский манер.

– А ты его, что ли, знал?

– Нет, бог с тобой. Он же был здесь только подрядчиком, так ведь? Пытался заработать на тоннеле. Они все хотят заработать на этом новом тоннеле. Насколько я знаю, он жил у Норы.

– Да, снимал у нее жилье, – подтвердил Томас.

Однако он не собирался снабжать Омара информацией.

Расследование проводил следственный отдел Акюрейри при помощи полиции Сойдаркрокюра, своя роль была отведена и полиции Сиглуфьордюра.

Ари вцепился в дело мертвой хваткой. Допросил прораба Хакона. От него получил сведения о трех ближайших работниках покойного Элиаса: Пауле Рейниссоне, одно время работавшем у Томаса в отделении, Сваваре Синдрасоне, жившем в Дальвике, и наконец, о Логи Йокульссоне.

В ходе короткого телефонного совещания по этому делу Томас и Ари узнали, что Свавара уже допросили; он действительно знал Элиаса дольше других, но почти ничего не смог сообщить следствию. В разговоре с ним выяснилось, что коллегам Элиаса было известно о том, что тот строил дом в Скагафьордюре, покойный не делал из этого тайны.

Все указывало на то, что убийство было совершено ночью, но никакого мониторинга дорожного движения в это время не производилось, и никаких дорожных камер там не было, так что будет нелегко выяснить, кто проезжал в этом районе. Свавар сказал, что всю ночь спал, но живет он один, и подтвердить его слова некому. Не исключалось также, что преступление совершила женщина: чтобы ударить жертву дубинкой много сил не требовалось. При этом дубинка была не очень крупной: основной вред причинил гвоздь.

В жизни Норы Паульсдоттир было три составляющие. Неудачный брак, путешествия и необходимость смотреть в рот другим людям. Она выучилась на стоматолога, потому что была дочерью стоматолога, и в родительском доме для нее не видели иной карьеры. У нее же не было ни малейшего интереса к работе, и она стремилась организовывать ее таким образом, чтобы иметь возможность путешествовать, сколько позволяли финансы. Путешествия она любила больше, чем мужа, о чем он узнал через десять лет брака, и развелся с ней, лишив большой части имущества. Причиной развода, возможно, стали не только ее путешествия, но также и тот факт, что она не всегда сохраняла верность своему мужу.

Нора продала дом и купила квартиру, а разницу положила в свой фонд путевых расходов. Путешествовать она начала еще в университете. Больше всего ей нравилось ездить одной, с небольшим багажом, по неведомым странам.

Ей было бы недостаточно просто пожить на маленьком острове в Атлантическом океане. Ее все время тянуло к новым местам: посмотреть мир, погрузиться в чужую культуру и природу. И она использовала любую возможность попутешествовать.

Сначала была Европа, потом выбор пал на далекие и интересные страны Азии, Африки и Южной Америки. У нее появился любимый уголок на каждом континенте, и некоторые из них она посетила неоднократно. Каждый раз, открывая новое место своей мечты, она думала о том, что рано или поздно туда вернется. Но потом Нора вдруг осознала, что время – ограниченный ресурс и она либо будет тратить годы на то, чтобы снова и снова ездить в любимые города и страны, либо примет решение впредь посещать только новые места. Выбор пал на последний вариант. Когда ей исполнилось шестьдесят, она почувствовала, что путешествий с нее достаточно. Тяга к странствиям, похоже, ослабла. Ее подруги и приятели постепенно выходили на пенсию и говорили о путешествиях, круизах и треккингах в чужих странах, но она уже потеряла к этому интерес. Устала от блужданий по свету.

Примерно в то же время она вышла на пенсию и продала новую квартиру в Рейкьявике; собственно, она в ней так и не прижилась. Основной причиной, однако, стал большой кредит на покупку акций под залог квартиры, но значительные средства, которые она вложила в акции, мгновенно сгорели в банковский кризис. Поэтому Нора переехала в свой родной город Сиглуфьордюр. Там ей хватило средств на покупку уютного дома с видом на море. Верхний этаж она сдавала, это приносило ей регулярный доход, кроме того, ей нравилось, что она не одна в доме.

В Сиглуфьордюре она собиралась отдыхать. Наслаждаться жизнью. Все шло замечательно. Она принимала активное участие в жизни города, заводила любовников и проводила немало времени за чтением книг. Книгоманом она никогда не была, но получала истинное удовольствие от чтения за столом у окна гостиной с видом на фьорд.

Она была дома, когда в дверь постучал молодой полицейский. Нора ждала визита полиции с тех пор, как до нее дошли новости о том, что ее квартиранта нашли мертвым. Соответствующим образом оделась; негоже принимать полицейского в спортивных штанах и флиске.

Надеялась, что Томас придет сам, но вместо него пришел тот, кого в городе звали Преподобным. Тоже довольно симпатичный. Конечно, слишком молод для нее, но в жизни ничего нельзя исключать. Пожалуй, чересчур серьезный, в глазах какая-то пустота. Словно он потерял что-то важное.

– Входите. – Стоявшая в дверях женщина, скользнув по нему оценивающим взглядом, приторно улыбнулась. – Вы, должно быть, Ари.

Он уже привык к тому, что незнакомым людям было известно его имя. В таком маленьком городе работников полиции, похоже, знают все.

– Спасибо. Мне хотелось бы осмотреть комнаты Элиаса. Насколько я понимаю, он снимал у вас жилье.

– Совершенно верно. Это так прискорбно. Бедный. Он был такой милый.

Ее голос был немного неестественным.

Такой милый. Это была эпитафия по Элиасу Фрейссону. Чем не надгробная надпись?

Затем она добавила:

– А что мне делать с его вещами?

– Мы над этим работаем. У него могут быть какие-то наследники, они и заберут вещи, но сначала я должен их осмотреть. И лучше, если вы не будете ни о чем распространяться, – сказал Ари решительным голосом.

Стены в прихожей были темно-желтыми, на стенах небольшие плакаты. Справа лестница на верхний этаж. Коридор выкрашен в такой же темно-желтый цвет.

Однако сначала Нора проводила Ари в гостиную. Там был маленький камин, который в основном использовали как полку для безделушек и комнатных цветов. На стенах висели различные артефакты из Африки и Азии, картина из Рио-де-Жанейро. Это был дом путешественника, хранилище сувениров.

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил Ари, сев на белый диван с тисненой тканевой обивкой.

Она села рядом с ним – слишком близко.

– Вчера, – ответила она. – Наткнулась на него вчера утром в коридоре. Он поднимался к себе на верхний этаж, не заходя ко мне, как вы убедились. Купив дом, я перепланировала его таким образом, чтобы можно было использовать каждый этаж как отдельную квартиру.

Она улыбнулась.

– Он не показался вам вчера обеспокоенным? Не заметили ничего необычного в его поведении?

Нора задумалась.

– Ну… пожалуй. Не обеспокоенным, но, возможно, немного взвинченным.

– Когда он сюда переехал?

– Несколько месяцев назад. Мы познакомились в фонде «Помощь на дому». Слышали о таком?

Ее голос стал мягче.

– Да, сдавал вам какие-то мелочи, – довольно холодно ответил Ари.

Она оживилась:

– Отрадно слышать! Так вот, Элиас сам предложил мне помощь, сказал, что у него достаточно свободного времени и он хочет сделать что-то для общества.

После короткой паузы она продолжила:

– В начале года ему понадобилось снять квартиру на несколько месяцев, пока будут идти работы в тоннеле. А я как-то обмолвилась на заседании фонда, что отремонтировала дом с таким прицелом, чтобы продать или сдавать верхний этаж. Он был идеальным квартирантом. – Она понизила голос и, казалось, старалась говорить о покойном только хорошее. – Его никогда не было слышно. В последнее время он вообще часто отсутствовал.

– У вас есть доступ в его жилье?

– Доступ? Да, разумеется, но я никогда туда не поднималась. Нужно уважать чужую частную жизнь.

Ари, однако, отнесся к ее последнему замечанию с долей сомнения.

– Каким человеком он был?

– Сказать по правде, чистый ангел. Я восхищаюсь людьми, которые тратят время на благотворительность. К тому же он был очень красивый. Мускулистый, прямо как вы.

Она подмигнула Ари. Он старался сохранять невозмутимость, но почувствовал, как румянец заливает щеки.

– Не стесняйтесь, вам незачем стыдиться своей внешности. – Она снова улыбнулась слащавой улыбкой и еще ближе придвинулась к нему. – Может быть, хотите что-нибудь выпить? Кофе? У меня также есть белое и красное.

Ари энергично встал с дивана.

– Давайте придерживаться официального тона, – холодно заметил он. – Будьте так любезны, позвольте мне осмотреть его жилье.

Это была не просьба, а распоряжение.

– Пожалуйста.

Нора, казалось, не приняла отказ Ари на свой счет.

Она проводила его наверх и уже приготовилась пройти вместе с ним, но он попросил ее подождать снаружи.

Верхний этаж дома явно не проектировали как квартиру. Там были две смежные комнаты. В свое время обе, вероятно, служили спальнями, но затем одну из них переделали в своего рода гостиную, совмещенную с кухней. Мебель явно была куплена для того, чтобы как-то заполнить пространство, а не декорировать его. На полу стоял холодильник, рядом с ним мойка и плита, но ни о каком кухонном интерьере не было и речи.

Спальня тоже была скорее безликой. Двуспальная кровать и несколько черно-белых фотографий на стенах. Личных вещей немного, пиджак на кровати, ботинки на полу, рядом с ними гантели.

В платяном шкафу лежали стопки одежды, а на дне стояла открытая спортивная сумка. В сумке виднелось большое белое полотенце, сложенное и неиспользованное.

Только подробно изучив содержимое сумки, Ари позвонил Томасу.

12

Исрун не понадобилось много времени, чтобы выяснить имя и место работы бывшей жены Элиаса.

Она изрядно поднаторела в поисках сведений о людях в Интернете – абсолютно в рамках закона. Просто некоторые ужасно неосмотрительны в этом отношении. Более того, Исрун с легкостью находила разного рода информацию о людях и в прошлые годы работы корреспондентом. Теперь же, когда в ее распоряжении, кроме соцсетей, были еще и выложенные в Интернет старые газеты, она и вовсе делала это играючи.

Облако вулканического пепла над Рейкьявиком становилось все плотнее; замечательная девушка из метеобюро оказалась права. Было необычно тепло, однако назвать погоду хорошей нельзя: слишком сухой и загрязненный воздух.

Исрун радовалась возможности оказаться в машине и устояла перед соблазном открыть окно, хотя жара в салоне была почти невыносимой. Бодрая летняя музыка раздавалась из радиолы, пока она ехала в столичный порт, где Идунн, бывшая жена Элиаса, держала небольшое кафе.

В порту было довольно спокойно, несколько туристов ждали лодки, чтобы отправиться наблюдать за ту́пиками и китами. Иногда по выходным Исрун ходила на портовый рынок за свежей рыбой, в основном палтусом. А иногда работала или того хуже – просто не могла встать с кровати.

В кафе было уютно, тихо играла спокойная музыка, деревянный интерьер в теплых тонах, бодрящий аромат кофе. Тут тщательно следили за тем, чтобы держать двери закрытыми, и не открывали окна, так что воздух внутри был существенно лучше, чем снаружи, но все равно пепел немного чувствовался. За одним столом сидела пара с детской коляской, жена цедила кофе, муж пил воду, спрятавшись за свой ноутбук. У стойки стоял мужчина и разговаривал с официантом, его сопровождала большая собака.

Затем взгляд Исрун упал на нее. Идунн.

Это была та же самая женщина, что и на фотографиях, которые Исрун откопала в старой газете. Элиас и Идунн на сорокалетнем юбилее популярного политика. Единственное отличие: теперь она покрасила волосы в огненно-рыжий цвет.

Исрун подошла к ней и заказала капучино.

Когда Идунн подавала ей напиток, сказала:

– Мне кажется, я вас знаю. А мы, случайно, нигде не встречались?

– Ну… Вполне возможно. У меня плохая память на лица, – дружелюбно ответила Идунн.

– У меня, напротив, хорошая. И это может быть самым большим несчастьем. Меня зовут Исрун.

Идунн представилась и, похоже, вдруг узнала Исрун.

– Да… Мне кажется, я вас раньше видела.

– Мы не могли встречаться на одном сорокалетии несколько лет назад? – спросила Исрун, выдержала артистическую паузу, сделала глоток и сказала: – Отличный капучино. Это ваше кафе?

– Спасибо. Да, я хозяйка. Недавно открыла. Раньше у меня было кафе в «Кринглане»[3], но я всегда хотела переехать ближе к центру. – Идунн улыбнулась.

Затем Исрун решила взять быка за рога:

– Боже мой, а вы ведь жена Элиаса? Того самого, которого нашли мертвым на севере?

Улыбка исчезла с лица Идунн. Вместо нее появилась ядовитая усмешка.

– Можете прекратить свои актерские потуги. Я видела вас по телевизору. Вы ведь из новостей? По меньшей мере ясно, что не актриса!

Исрун кивнула, ей стало стыдно. А она-то считала, что это чувство ей неведомо.

– Но вы правы, – продолжила Идунн, – я была его женой. В далеком прошлом. Что вы хотите знать об этом идиоте? – Потом добавила ледяным тоном: – Плакать по нему я не стану.

Работая корреспондентом, Исрун ко многому привыкла, но такая реакция застала ее врасплох. Она не могла вымолвить ни слова.

– Полиция сообщила мне утром, что он умер, – продолжила Идунн, прерывая молчание. – Не могу сказать, что на меня это произвело особое впечатление.

– Он, наверное… заигрывал с другими женщинами, когда вы были женаты? – спросила наконец Исрун вполголоса.

– Да. Грязная свинья. И как мне только в голову пришло выйти за него замуж. – Затем, видимо пожалев о своей откровенности, решительно сказала: – Но, ради бога, не передавайте мои слова в новостях. И в любом случае вам не следует делать из него святого, когда вы будете рассказывать об этом деле!

– Вот об этом можно не беспокоиться, – сказала Исрун. Она все еще чувствовала некоторое смущение, но продолжила гнуть свою линию: – Вы же что-то получили от него при разводе?

Идунн горько усмехнулась:

– Мечтать не вредно. У него никогда не было ни кроны, по крайней мере насколько я знаю. Это я всегда деньги в дом приносила. Он изрядно обогатился при разводе. Получил мою квартиру в Акюрейри. Не хоромы, конечно, но наверняка она сегодня чего-то стоит. Думаю, это было замечательное соглашение. По крайней мере, я сохранила кафе. Он настолько… был настолько инертным, что так и не переоформил квартиру на свое имя. Она до сих пор записана на мою фирму; полагаю, он хотел уйти от налога на недвижимость.

Затем Идунн улыбнулась, видимо обнаружив неожиданные плюсы в смерти Элиаса:

– Послушайте, так я смогу оставить себе квартиру!

– Иногда везет, – сказала Исрун, понимая, однако, что это относится не ко всем.

Она поблагодарила за разговор, поглубже вдохнула и вышла на воздух, насыщенный пеплом.

На улице потемнело, солнце скрылось, хотя на небе не было ни облачка. Исрун вдруг ощутила пепел во рту, словно она жевала песчинки. Ее пробрала дрожь, она поспешно села в машину и тронулась с места; ей казалось, будто она в чужом мегаполисе, охваченном жаром и гарью, а не летним днем в Рейкьявике. Исрун едва ли могла выбрать лучший день, чтобы поехать на север страны. Впервые она направлялась в Акюрейри с тех пор, как полтора года назад покинула город.

Дело, похоже, было многообещающим. Она намеревалась разоблачить этого липового филантропа Элиаса Фрейссона. После разговора с Идунн картина начала проясняться.

– Комми, подойди ко мне, надо поговорить!

Ивар сидел в кресле старшего смены и, как обычно, кричал через зал. Король в своем королевстве.

Кормакюр поспешил к нему.

– Как продвигается дело об убийстве?

– Ничего нового, – ответил Кормакюр.

– Ничего нового?! Человека убили. А ты собираешься здесь сидеть как идиот и ждать полицейской пресс-конференции? – Голос Ивара был резок и решителен.

– Э… нет, нет… разумеется, нет. Я как раз начинаю, – робко пробормотал Кормакюр.

– Это будет новость номер один сегодня вечером. Ради всех святых, сделай ее поинтереснее. Исрун кто-то позвонил, какой-то ее друг, которого она не хочет называть, сказал, что Элиас был связан с наркотиками.

– С наркотиками? Употреблял? – удивленно спросил Кормакюр.

– Нет, контрабанда.

– Черт. Вот было бы круто!

– Еще как. Исрун настояла на том, чтобы самой взяться за это дело, но если она что-нибудь пришлет, я разрешаю тебе использовать. В то же время я хочу, чтобы ты тоже проработал эту тему, я не склонен доверять ей такое важное дело. Сделаешь?

– Разумеется.

Кормакюр поспешил к себе и позвонил в полицию Акюрейри, чтобы навести справки о возможной причастности жертвы к контрабанде наркотиков.

Разговор не дал никаких результатов.

13

Кристина быстрыми шагами шла по коридору больницы в Акюрейри. Желтый линолеум давно выцвел, белая плитка на стенах была не такая блестящая, как в прежние дни. Холодная и неуютная обстановка.

День начался с хлопот и суеты. Это ее очень устраивало; когда было чересчур спокойно, она начинала лезть на стенку от скуки. Кроме того, у нее появлялось слишком много времени, чтобы подумать о будущем. Действительно ли медицина дело ее жизни? Ей предстояло принять решение о специализации за границей. А хотелось думать о чем-то другом. Могла ли она прямо сейчас выбрать, чем именно будет заниматься в дальнейшем? Длительное обучение в Университете Исландии осталось позади, но впереди маячила долгая учеба за границей. Иногда она сожалела, что пошла в медицину. Даже представить не могла, чтобы учеба занимала такую значительную часть жизни, а после нее придется работать в одной области. И заработки не такие, чтобы кричать «ура!», особенно учитывая нагрузки и инвестиции в многолетнее обучение. Ей, вероятно, придется работать за границей, чтобы они окупились.

Кристина почувствовала вибрацию мобильного в кармане халата; звук у телефона был выключен. Остановилась, достала телефон из кармана и посмотрела на экран. Звонил ее друг по гольфу. Они договаривались встретиться на неделе.

Она ответила.

– Кристина?

– Да, привет.

От его теплого и приветливого голоса ее охватило приятное чувство.

– Не помешал?

Кристина всегда ставила работу и учебу на первое место, когда была с Ари. Видимо, это и стало одной из причин того, что их отношения сложились именно так, как сложились.

– Нет-нет, все в порядке.

– Я тут подумал, а не встретиться ли нам сегодня вечером? Сходим куда-нибудь поесть?

– К сожалению, сегодня вечером я работаю.

В то же время она ясно чувствовала потребность с ним встретиться, немного расслабиться, отбросить ненужные мысли.

– А завтра вечером?

– Отлично. Мы можем встретиться у меня дома. Мое дежурство заканчивается около семи.

Она продиктовала ему адрес.

– Увидимся. Буду ждать с нетерпением.

Он попрощался. И она будет ждать.

Красное вино, изысканные сыры, – возможно, ему удастся помочь ей забыть Ари.

14

Когда Ари спустился, Нора стояла в прихожей. В руке он держал спортивную сумку.

– Вы собираетесь забрать эту сумку с собой? – спросила Нора.

– Да, – коротко ответил Ари.

– Почему? – Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Мне нужны ваши ключи от верхнего этажа, – сказал Ари. – А запасные ключи у вас есть?

Она растерялась:

– А… ну… разумеется. – Она сходила к себе в комнату и принесла ключи. – Никаких других ключей у меня нет, – сказала она, не отрывая глаз от сумки.

– Как он платил за квартиру? – спросил Ари.

Нора подняла взгляд и улыбнулась:

– Что вы имеете в виду?

– Он платил наличными или переводил оплату вам на счет? – уточнил Ари уверенным голосом.

– Всегда наличными. А почему вы спрашиваете?

– Я свяжусь с вами позже, если возникнут вопросы, но был бы благодарен, если бы вы пока ни с кем не обсуждали мой визит и особенно эту сумку.

Это была отнюдь не вежливая просьба.

Простившись с Норой, Ари сел в полицейский джип.

Еще не стемнело. Светило солнце, и новости о пепельном облаке над Рейкьявиком, которые Ари слушал краем уха, были словно о другой стране. Кристина давно съехала из его квартиры, но он долго не сдавал ее, надеясь на ее возвращение. Потребовались месяцы, чтобы он наконец набрался мужества и дал объявление. В первое Рождество после переезда на север у него не было выходных; в последнее Рождество, напротив, ему дали отличный рождественский отпуск, но заняться было нечем. Он поехал в Рейкьявик в День святого Торлака, забрал свои вещи из квартиры и сложил их в кладовке, затем встретился с квартирантом и подписал с ним договор об аренде сроком на двенадцать месяцев с начала года.

Вечер Дня святого Торлака он провел на шумных столичных улицах, затерявшись среди прохожих, иногда натыкался в толпе на знакомых и кивал им, улыбаясь. Постарался насладиться рождественской атмосферой, затем вернулся в холодную и пустую квартиру и спокойно проспал до полудня сочельника. Потом отправился на север. Как бы то ни было, в городе его теперь никто не держал. Движение на дорогах было затруднено, и когда наступило Рождество, он еще только подъезжал к Сиглуфьордюру, урывками слушая рождественскую мессу по радио; иногда среди высоких гор трансляция прерывалась. Ари всегда с опаской ездил по этой дороге зимой и еще не очень хорошо ориентировался в местном ландшафте. И всегда ждал появления тоннеля на несколько поворотов раньше.

Ари заехал в участок за Томасом. Он договорился о встрече с Логи Йокульссоном, коллегой покойного, и Томас вызвался поехать с ним. Условились встретиться у входа в тоннель, у Логи как раз была смена.

– Как ты думаешь, их там много? – спросил Томас, садясь в джип.

Ари рассказал ему по телефону о сумке с деньгами.

– В сумке? Несколько тысяч в валюте, думаю. И огромная сумма в исландских кронах, несколько миллионов. Точно подсчитать сложно.

– Полагаешь, она об этом знала? Может, заглядывала в сумку до твоего прихода?

Томас нахмурил брови.

– Нора? – Ари задумался. – Всякое бывает.

– Я бы этого не исключал. – В голосе Томаса слышалась подозрительность. – Она всегда была чертовски любопытной.

Томас и Ари стояли у тоннеля и ждали Логи. Из тоннеля вышел мужчина лет сорока. Он был небрит, в робе, на голове шлем.

– Здрасте. У меня мало времени – на работе завал.

Логи говорил кратко, громким голосом.

– Это уж как пойдет. – Ари непроизвольно тоже заговорил громче. – Вы давно были знакомы с Элиасом?

Томас стоял поодаль и наблюдал.

– Три года.

– Насколько я знаю, у него работали трое – вы, Свавар Синдрасон и Пауль Рейниссон.

– Так.

– Он был хорошим начальником?

– Обыкновенным.

– Платил всегда вовремя?

– Да.

– У него были какие-то недоброжелатели?

– Недоброжелатели? Как вы, однако, официально. – Он усмехнулся и, немного помолчав, сказал: – Откуда мне знать, были ли у него враги?

Логи явно раздражали вопросы Ари.

– А какие в вашей четверке были отношения? Хорошие?

Ари пристально смотрел на Логи, чтобы не пропустить ни малейшего изменения в выражении его лица.

– Отличные. Свавар знал его лучше всех. Вам нужно к нему наведаться. – Логи вздохнул.

– Мы нашли дома у Элиаса деньги. В том числе валюту. – Ари чеканил слова.

Логи, казалось, немного удивился.

– Вы об этом знали?

– О том, что у Элиаса водились какие-то деньги? Меня это не касается. – Он немного замялся, а затем добавил: – Мой ответ – нет, я ничего не знал об этих деньгах.

Ари немного подождал, пока тишина не стала гнетущей.

– Вы уверены?

– Абсолютно, – громко и четко произнес Логи.

– Вы знали, что Элиас работал в этом доме в Скагафьордюре?

Подумав, Логи ответил:

– Да. Он много об этом говорил. Ему за это отлично платили. Какой-то столичный врач строил себе летний дом.

– Когда вы видели его последний раз?

– В конце вчерашней смены. – Вопросы, похоже, изрядно утомили Логи. – В девять часов. Он сказал, что поедет в Скагафьордюр работать в этом доме.

– Что вы делали вчера вечером и ночью? – спросил Ари, пронизывая Логи взглядом.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду? Думаете, я убил этого мужика? – разозлился Логи. – После смены я отправился прямо домой и лег, был дома до сегодняшнего утра.

– Это кто-то может подтвердить?

– Ну… поговорите с моим братом и его женой. Они живут на нижнем этаже, и я не могу попасть на улицу, минуя их комнаты. – Затем он пояснил: – Мы живем в старом доме, он принадлежал нашим родителям. После того как старик умер, а мама переехала в дом престарелых, мы с братом делим дом, у каждого свой этаж, но между этажами проход свободный, так как дом изначально был рассчитан на одну семью.

– Хорошо. Однако, полагаю, вы могли бы выбраться тайком посреди ночи так, что вас никто не заметил бы.

Ари хотел вывести Логи из равновесия, и ему это удалось.

– Ну, мог бы, конечно. Но не сегодня ночью. – Он выглядел озабоченным. – Моя невестка беременна. Сегодня ночью ей было нехорошо, она плохо переносит беременность. Ее мучали кошмары. Они с братом и мне спать не давали, всю ночь смотрели кино. Я спустился к ним около трех, когда понял, что не засну.

– И что за фильм? – спросил Ари.

– Триллер. «Семь». Слышали о таком?

– Мы с ними позже поговорим, – сказал Ари, не отвечая на вопрос.

– Непременно. А теперь я могу вернуться к работе? – резко спросил Логи.

– Идите. Только не уезжайте из города. Нам может потребоваться снова поговорить с вами вечером или завтра.

– Я и шагу из города не сделаю, пока этот чертов тоннель не будет закончен, – пообещал Логи и, не прощаясь, ушел быстрым шагом.

– Я потом проверю его слова, опрошу брата, – сказал Ари Томасу, когда они вернулись в машину.

– Будь с ними поаккуратней, – сказал Томас мягко. – Мона, невестка Логи, моя родственница. Дальняя, но мы очень хорошо друг друга знаем. Они долго пытались завести ребенка, но ничего не получалось, а сейчас она наконец беременна, так что они оба в ожидании и очень чувствительные.

Он улыбнулся.

Ари тяжело вздохнул, ему не нравились подобные инструкции. Томас поручил ему это расследование, и он собирался вести его по своему усмотрению.

15

Одна ошибка дорого стоила Рикарду Линдгрену.

Он стоял у зеркала в своей квартире, размышляя о том, как сурово обошлось с ним время. Морщины и круги под глазами, рука не такая твердая, как раньше. Но возможно, это все алкоголь.

Иногда он не мог вспомнить, сколько ему лет. Должен был высчитывать. По правде говоря, его это мало интересовало. В общем-то, молодой человек, но преждевременно постаревший. Он обернулся и оглядел квартиру, которую выставил на продажу. Новая квартира, красивая, но мебель безликая, по большей части купленная в одном магазине, без особых размышлений. Покрашенные в белый и почти пустые стены; принадлежавшие родителям дорогие картины теперь либо в кладовке, либо у сестры. На стене в гостиной висели только часы, но батарейки сели, так что на циферблате теперь всегда одна минута десятого. Полки заполнены книгами, однако семейных фотографий там нет, да и вообще нет никаких фотографий.

Рикард совсем перестал принимать гостей. Сведений о нем не было в телефонном справочнике, официально он жил в другом месте. Он отключил домашний телефон и скрывал свой мобильный, используя засекреченный номер. Ему никто не звонил, и это его только радовало. Он был, по крайней мере, избавлен от ночных звонков разгневанных родственников умерших пациентов.

Жена от него ушла, детей у них не было. Родители умерли – отец, шведский аптекарь, и мать, исландский врач. Хорошее воспитание, сначала в Швеции, затем в Исландии. Потом изучение медицины и работа в больнице. Все шло замечательно, пока он не стал приходить на работу пьяным. Несколько раз ему все сходило с рук, но потом он допустил ошибку, которая стоила больному жизни. Началось расследование, и выяснилось, что из-за ошибок, которые можно связать с пьянством врача, пострадали еще несколько больных, двое при этом умерли. Дело получило огласку. СМИ не давали ему покоя. Какое-то время Рикард был самым ненавистным человеком в стране. Пока он не отключил телефон, ночью его одолевали странными звонками.

Прошло несколько лет, его дело давно уже не упоминалось в прессе. Рикарда лишили лицензии и приговорили к выплате компенсаций по нескольким искам. Однако он ни в чем не нуждался. Его родители были людьми обеспеченными. Но теперь он не хотел жить в Рейкьявике. Почти не бывал на улице, и даже вид на море его не привлекал – он зашторил все окна. Жизнь шла своим чередом: утром он просыпался по радиобудильнику, лежал в кровати до полудня. В полдень разогревал суп и слушал новости, надевал рубашку и вельветовые брюки, просматривал книги и слушал радиоистории, затем снова ложился. Просыпался, смотрел вечерние новости по телевизору и готовил ужин: четыре дня в неделю рыба, говяжий фарш по пятницам, курица по субботам и баранина по воскресеньям. Во время вечернего кофе всегда принимал несколько таблеток, чтобы хорошо спать. Так проходили дни, неделя за неделей, неизменно повторяясь. Он бросил пить; это оказалось легче, чем он ожидал.

Если не случалось ничего непредвиденного, Рикард выходил из дома раз в неделю. Сначала направлялся в рыбный магазин, затем в продуктовый и, наконец, в книжный. Он покупал две-три книги на неделю. Ему и в голову не приходило пойти в библиотеку, его не интересовали книги, которые держали в руках многие люди. Все эти бактерии, с ужасом думал он, возвращаясь в опрятную квартиру, где уже два года не бывало никого, кроме него самого.

Его трудно найти, как он того и хотел.

Будет еще труднее, когда он переедет на север.

Сегодняшний день начался, как любой другой. Газеты, суп в полдень, полуденные новости.

У новостройки в Скагафьордюре обнаружен мертвый мужчина.

Время будто остановилось.

Рикард застыл с ложкой супа в руке и смотрел в сторону радио, словно ожидая, что из него на кухню вылезет корреспондент.

Затем осторожно положил ложку в тарелку – рука у него слегка дрожала – и пошел в кабинет, где стоял компьютер. Старый компьютер, которым он почти не пользовался. С тех пор, когда он включал его в последний раз, прошло несколько месяцев. Компьютер с шумом заработал, и в сетевых СМИ он нашел фотографию с места происшествия.

В последнее время он стал почти бесчувственным, практически перестал сердиться, больше его ничего не трогало.

Но тут он вскочил, опрокинув стул.

И закричал что есть силы:

– Какого черта!

16

В дверях, вероятно, стоял Йокуль.

– Добрый день, – лениво и довольно холодно поздоровался он, глядя на Ари сквозь круглые очки.

От Ари не ускользнуло семейное сходство. Как лед и пламень, подумал он. Йокуль был ниже Логи, изящнее, при этом они, несомненно, были братьями.

– Меня зовут Ари. Мне нужно поговорить с вами и вашей женой по поводу смерти Элиаса Фрейссона.

Ари ожидал, что его пригласят войти, но Йокуль, похоже, не имел намерения принимать гостей.

– Ну… да, – ответил Йокуль, растягивая слова. – Что вы хотите узнать?

– Где был ваш брат сегодня ночью? – спросил Ари, приступив сразу к делу.

– Ну… не думаете же вы, что Логи убил этого человека? – тихо и спокойно ответил Йокуль.

Ари хотел было смягчить удар, заверить собеседника, что, конечно же, его брата никто не подозревает, что им просто нужно исключить всех коллег убитого. Но не нашел для этого особого основания и ответил:

– Как знать? Он, разумеется, находится под подозрением.

Его ответ произвел впечатление, и Йокуль изменился в лице.

– Он… он сегодня ночью был дома.

– Почему вы в этом так уверены?

– Мы с Моной – это моя жена, – мы почти не спали всю ночь. Она беременна, и ей нездоровилось. – Он поправил очки на носу.

– А не мог он уйти незамеченным? – спросил Ари, повысив голос.

– Ну… разве только выпрыгнул из окна второго этажа. – Затем Йокуль добавил: – Но я знаю, что сегодня ночью он был дома. Он спустился и посмотрел с нами полфильма «Семь» или около того. Вот что делает сменная работа – люди спят в самое странное время суток.

– У вас тоже сменная работа?

– Нет… нет, я мало к такому приспособлен. По мне, так лучше за монитором. Я работаю в Сберегательном банке.

Вопрос его явно удивил. Ведь сотрудников основных обслуживающих компаний в городе все знали.

– Мне нужно также поговорить с вашей женой, – коротко сказал Ари.

– А… с моей женой? Думаю, она спит.

Ари спокойно стоял на крыльце. Не улыбался. Просто ждал, позволив времени работать на себя.

– Я за ней схожу.

Вздохнув, Йокуль исчез.

В ожидании Ари отступил на несколько шагов и рассматривал выкрашенный в желтый цвет дом; по стене полз паучок. Красили дом, похоже, совсем недавно, но построен он, скорее всего, в шестидесятых или семидесятых.

– Здравствуйте, – раздался усталый голос.

Ари оглянулся и увидел беременную женщину.

– Меня зовут Мона. Вы хотели со мной о чем-то поговорить? Вы, должно быть, Ари. Томас мне о вас рассказывал… он мой родственник.

– Здравствуйте. У меня к вам короткий вопрос. Вы знаете, где ваш деверь Логи был сегодня ночью?

– Да, он был дома, – ответила она устало. – Мы не давали ему спать.

Она указала на свой живот и попыталась выдавить из себя улыбку.

Ари попрощался.

По пути к полицейской машине его взгляд обратился в сторону гор.

Повсюду на склонах все еще лежал снег.

Зима никогда не уходила далеко от Сиглуфьордюра.

17

Услышав по радио, что хозяином дома, в котором нашли тело, был Рикард Линдгрен, Исрун поехала в новостной отдел. Во рту по-прежнему ощущался неприятный привкус пепла. С течением дня пепельное облако над столицей стало толще, и температура повысилась. Чертово извержение. Обычно она наслаждалась теплыми летними днями, но сейчас предпочла бы холодный северный ветер.

Она хорошо помнила дело Рикарда. Об этом писали во всех новостях, когда она работала в отделе, еще до магистратуры. Правда, его имя не называли; такое решение принял тогдашний руководитель отдела, который проявлял исключительную осторожность в освещении трагических событий. Из-за пьянства врача умерли три пациента.

Согласно национальному реестру Рикард официально проживал в Швеции. Исрун позвонила своей приятельнице Элин, в прошлом работавшей в газете и проводившей собственное расследование этого дела. Потом она из газеты ушла, устроившись специалистом по связям с общественностью в фирму, которая раньше была процветающей частной компанией, но разорилась во времена кризиса и перешла в собственность крупнейшего кредитора – государственного банка. Возможно, у нее была какая-то интересная информация о Рикарде. Исрун увидела для себя шанс заработать несколько очков в глазах Ивара, но для этого нужно было добраться на север в разумное время.

– Привет, это Исрун, – сказала она неуверенно.

– Сколько лет, сколько зим, – радостным голосом отозвалась Элин.

– Да… дел невпроворот.

И в этом не было преувеличения. Последние два года ее жизнь напоминала американские гонки и почти все время по прямой вниз.

– Как дела в мире пиара? Тебе ведь иногда удается подкармливать старых коллег хорошими новостями?

– Случается, – сказала Элин и засмеялась.

– Мне нужно у тебя кое-что узнать.

– Ну?

– Помнишь Рикарда Линдгрена?

– Еще бы! Полный отморозок.

– Ты ведь тогда следила за ходом расследования?

– Ну да, писала иногда о нем, особенно в связи с исками о компенсации.

– Он по-прежнему живет здесь или уехал в Швецию?

– Последний раз, когда я о нем слышала, он жил здесь, в квартире сестры.

В голосе Элин сквозило явное удовольствие от возможности помочь бывшим коллегам по журналистскому цеху. Получив от нее имя сестры, Исрун через полчаса стояла у подъезда многоквартирной новостройки.

Методом исключения она вычислила нужную кнопку домофона: имя сестры нигде не значилось, значит ей нужна единственная непомеченная кнопка. Квартира на шестом этаже.

Она позвонила в домофон, отвернувшись от камеры. Никакого ответа. Позвонила снова, подождала. Ответил хриплый мужской голос.

– Рикард? Я из уголовной полиции… – (Черт, надо было сказать, что от национального комиссара.) – У меня к вам небольшой разговор о вашем доме на севере.

Он фыркнул и впустил ее.

Исрун поднялась на лифте на шестой этаж. Раньше она с легкостью поднялась бы пешком. Но не сейчас. Теперь у нее на это не было сил.

Найдя нужную квартиру, нажала кнопку звонка.

Открыл мужчина. Она улыбнулась и, поставив в дверной проем ногу, быстро протиснулась сама, прежде чем он растерянно произнес:

– Послушайте, я же вас знаю, этот… этот шрам.

Обычно люди не говорили ей о шраме.

– Я видел вас по телевизору. – Затем он повысил голос: – Никакой вы не полицейский. Убирайтесь.

– У меня к вам предложение, – сказала она абсолютно спокойно. – Мне нет никакого дела до ваших делишек, меня интересуют любые сведения об Элиасе Фрейссоне. Если вы ответите на несколько моих вопросов, я обещаю не упоминать вас в репортаже. Если нет…

Она помедлила. Раньше она не была такой жесткой и бескомпромиссной. Последние два года сильно ее изменили.

– …Если нет – можете рассчитывать на полный дом журналистов.

Он растерялся.

– У меня в машине оператор, – солгала она. – Я позову его – и от съемки вам не отвертеться.

– Что вы хотите знать об Элиасе? – спросил он сердито.

– Как хорошо вы были знакомы?

– Он просто работал у меня. Я, собственно, его и не знал. Насколько помню, он был рукастым, и я платил ему хорошие деньги.

– Кто вам его порекомендовал? – Исрун гнула свою линию.

– Мой знакомый из Дальвика, его зовут Свавар. Они с Элиасом были близкими друзьями. Долго работали вместе.

– А можете дать телефон или адрес этого Свавара?

Он кивнул, исчез внутри и вскоре принес почти нечитабельную записку. Протянув ее Исрун, резко сказал:

– Возьмите и до свидания.

– А больше вы ничего не знаете об Элиасе? Что-то, что могло бы мне пригодиться?

– Черт возьми, мы с ним практически не были знакомы, – зло сказал Рикард. – И угораздило же этого идиота умереть на моей земле. Насколько я знаю, он с головой погрузился в благотворительность, организовывал какой-то концерт в Акюрейри. Это все. Уходите сейчас же, пока я не позвонил в полицию.

– Спасибо за помощь. – Она вышла на лестничную клетку и улыбнулась Рикарду.

Он захлопнул дверь.

Исрун спустилась на лифте, села в машину и отправилась на север.

Первой остановкой будет Дальвик.

18

– Какие мы разборчивые, – сказал Хлинюр, когда Ари открыл коробочку с надписью «Рождественский чай», положил несколько чайных листьев в ситечко и погрузил его в кипяток.

– Не тебе об этом судить, – ответил Ари. – Пьешь целыми днями пойло, которое вы называете кофе.

– А у тебя, погляжу, все еще Рождество?

Ари улыбнулся, но ничего не ответил и покинул буфет.

Хлинюр остался на месте. Он терпеть не мог надменную улыбку Ари.

Его охватила зависть. Даже гнев. Но гнев нужно скорее направить на Томаса.

Ведь это Томас попросил Ари руководить расследованием. А Хлинюру доставались какие-то пустяки. Томас готовил Ари к серьезным делам? К должности начальника отделения в будущем? А ведь Хлинюр был старше и опытнее, должен бы иметь преимущество.

Разумеется, он понимал, что нужно вырваться из этого порочного круга разочарования и жалости к себе, но ведь легче сказать, чем сделать. Сейчас он не мог думать ни о чем, кроме этих чертовых электронных писем. Вот Томас и оставил его за бортом этого крупного дела. Самого крупного за последние годы. И этот факт усиливал его депрессию.

Неужели плюс ко всему он еще и неудавшийся полицейский?

Сможет ли он вообще вернуться в нормальное русло?

Став взрослым, Хлинюр связался со всеми своими жертвами. Просил прощения. Некоторые восприняли это хорошо, другие – нет. Гойти был единственным, с кем Хлинюр не разговаривал. Он нашел его на страницах газет – в некрологах.

Сомнений быть не могло: Гойти сам лишил себя жизни. Хлинюр был уверен, что это связано с прошлыми издевательствами, прямо или косвенно. Именно он убил одного из школьных товарищей своей травлей и причинил непоправимый вред психике других.

Иногда при чтении этих ужасных посланий, которые он получал по электронной почте, Хлинюр становился злым и подозрительным.

Скоро я научу тебя умирать.

Кто стал бы посылать ему такое? Может, кто-то из Сиглуфьордюра? Вероятно, отправитель следит за ним, провожает с работы и на работу? В некоторые дни его подозрительность начинала зашкаливать.

Он все еще не пробовал расследовать это дело, выяснить, кто из друзей или родственников покойного Гойти мог отправлять такие письма. Возможно, это не так уж важно. Послания доходили до своего адресата.

Судя по всему, ему действительно придется учиться умирать.

Утром ему звонила подруга из Сойдаркрокюра. Он хорошо знал, что она хотела обсудить. Перейти на новый этап в отношениях. Ему очень нравилась эта девушка. И при обычных обстоятельствах он бы с нетерпением ждал от нее такого предложения.

Сейчас же он не стал отвечать на звонок.

Ари цедил рождественский чай. На самом деле он ничем не отличался от любого другого чая, никакого особого рождественского вкуса у него не было. Ари и не знал, каким Рождество должно быть на вкус, никогда об этом не задумывался. Помнил, что мама иногда рассказывала о запахе яблок на Рождество в своем детстве; он же не помнил никакого особого запаха яблок.

Своим вкладом в расследование Ари был доволен. Собирался продолжать в том же духе.

После того как стало известно, что дом, в котором нашли тело, принадлежит Рикарду Линдгрену, у Ари появилась идея: а не мог ли настоящей целью убийцы быть этот пресловутый доктор?

Ари собрал сведения о трех жертвах медицинских ошибок Рикарда. Вдова преклонного возраста из Брейдхолта скончалась на операционном столе, у нее остались дочь и внуки, живущие в том же районе. Женщина-пенсионерка из Коупавогюра, которая умерла в тяжких мучениях. У нее остались муж, живший теперь в Акюрейри, и дети. Пожилой мужчина из Хафнарфьордюра с сопутствующими заболеваниями, скончавшийся после тяжелой операции. Его единственный сын жил в Норвегии.

Кроме того, они с Томасом получили подробную информацию от полиции Акюрейри о ходе расследования. Какой-то столичный корреспондент звонил в полицию Сойдаркрокюра и выяснял, не был ли Элиас замешан в контрабанде наркотиков. Сослался на свои источники, но не захотел их назвать. После этого полиция провела расследование, но ничего подобного не обнаружила. Помимо прочего, оказалось, что Элиас вроде только что вернулся из Дании, куда ездил на несколько дней в начале недели. Однако он не бронировал стыковочный рейс ни в одной из исландских авиакомпаний, а летал ли зарубежной, сейчас как раз выяснялось.

Ари также связался с третьим коллегой Элиаса, Паулем Рейниссоном, которого Томас назвал Палли Полицейский, поскольку тот одно время летом работал в полиции Сиглуфьордюра. Пауль был на пути из Рейкьявика и обещал зайти в отделение, как только окажется в городе.

Ари решил тем временем заняться художником по имени Йои. Хакон, прораб в тоннеле, неоднократно о нем упоминал. Если верить Хакону, Йои и Элиас рассорились из-за благотворительного фонда «Помощь на дому».

Это было многообещающим.

19

Художник жил в старом одноэтажном доме, окрашенном в белый цвет. Вьющиеся растения почти закрывали фасад, а в окне над входной дверью стояли расписные матрешки, ярко-красные с желтым узором, выстроенные в шеренгу по росту, от самой большой слева до самой маленькой справа.

Звонка не было; Ари осторожно постучал по стеклу или, скорее, витражу в двери. Из-за угла дома вышел мужчина средних лет.

– Идите сюда, я работаю в саду.

При виде его густой и длинной седой бороды Ари поймал себя на мысли, что перед ним Дед Мороз.

– Томас предупредил меня о вашем приходе.

На лужайке, среди разросшихся кустов красной смородины и маленьких елочек, лежал белый холст, разукрашенный отпечатками ног. Ари обратил внимание, что Йои босой и обе ноги запачканы краской. Вот и теперь, окунув правую ногу в ведро с синей краской, он попрыгал на ней по холсту.

– Пишете? – спросил Ари, понимая, однако, что вопрос прозвучал глупо.

– Можно и так сказать, – весело отозвался Йои.

– Насколько я знаю, вы перформщик.

– Да, на этом я заработал имя, но перформансы плохо продаются, вы меня понимаете? Так что теперь я еще пишу картины, чтобы заработать на хлеб, а иногда также пою и играю. Кстати, жить здесь совсем недорого, мне много не надо. Эту работу уже купил голландский коллекционер. Я там очень популярен, должен вам сказать. В наши сложные времена совсем неплохо продавать картины за границу – получаешь чертовски много крон за каждый евро!

Из страха запачкать в краске ботинки Ари старался по возможности не двигаться.

– И давно вы уже здесь живете?

– А где я вообще живу? – вопросом на вопрос ответил художник, не поднимая глаз. – Я человек мира, ну да, живу здесь более-менее с рождения. К добру оно или нет – судить другим.

– «Оно»? – нетерпеливо переспросил Ари.

– Мое рождение, – глубокомысленно произнес Йои.

– К вопросу о жизни и смерти, – сказал Ари официальным тоном. – Насколько я понимаю, вы были знакомы с человеком, которого убили минувшей ночью, с Элиасом Фрейссоном.

Йои поднял глаза, но не успел ответить, как Ари добавил:

– И не особенно ладили.

Йои усмехнулся:

– Да, я его знал. Отъявленный негодяй. – Его тон стал серьезнее.

– Чистый ангел, – вырвалось у Ари.

– Что?

– Чистый ангел – так мне его сегодня охарактеризовали.

– Он умел произвести впечатление, но я видел его насквозь. Я вижу людей насквозь. Свойство художника, знаете ли, – сказал он, продолжая прыгать по холсту на одной ноге.

– У вас были с ним столкновения? – резко спросил Ари: манеры художника выводили его из себя.

– На протестах? Нет, едва ли можно так выразиться.

Йои сошел с холста, окунул левую ногу в желтую краску и снова стал прыгать, на этот раз двумя ногами.

– Протестах? Каких протестах? – Ари не мог скрыть удивления.

– А вы разве о них не знали? – с сомнением спросил Йои.

– Надеюсь, я не отрываю вас от творчества. – Ари раздражало, что собеседник не уделяет ему должного внимания.

– Бог с вами, в условиях стресса мне лучше работается, – непринужденно ответил Йои.

– Так что это были за протесты?

– Вряд ли можно назвать это протестами. Скорее кофейные посиделки. Так мы здесь протестуем. Собрались вместе, всего человек десять, и поставили протестные палатки у тоннеля.

– Я думал, все местные жители поддерживают строительство тоннеля.

– Я – нет. Мы протестовали против уничтожения природы, против того, чтобы взрывали горы, а также против того, чтобы рядом с нашим фьордом прошла вдруг оживленная магистраль. Это один из самых уединенных фьордов в стране. Нетронутая природная жемчужина. Безумно жаль. – Йои хмыкнул.

– Это принесло какие-нибудь результаты?

– Сами видите. Тоннель введут в эксплуатацию уже этой зимой, насколько я понимаю, – резко ответил художник.

– А прошло все мирно?

– Более-менее, – сказал тот вполголоса.

– Что вы имеете в виду? – решительно спросил Ари.

– Элиас вдруг начал кипятиться. Он только переехал в город. Поливал нас бранью. Я был единственным, кто вступил с ним в пререкания. Едва до драки не дошло. – Немного помолчав, Йои добавил: – На самом деле он меня толкнул… ну, или оттолкнул. Но я спустил на тормозах. Он ведь в пылу. Однако после этого предпочитал с ним не связываться.

Он поднял глаза и слабо улыбнулся.

– Вы были знакомы раньше?

– Нет. Кстати, Элиас жил у одной супружеской пары здесь недалеко. На хуторе в Скагафьордюре, там сейчас никого нет.

– Мне, видимо, нужно будет с ними поговорить. Вы не знаете, где они теперь живут?

– Они оба умерли. Так что поговорить с ними в традиционном смысле уже не получится. Но после их смерти сюда переехал их сын Йонатан. Живет рядом со старым кладбищем.

– Возможно, я загляну к нему при случае, – сказал Ари и переменил тему: – А расскажите мне немного о благотворительном концерте, который вы с Элиасом организовывали. Вы планировали там петь?

– Да, и все еще планирую. Концерт наверняка состоится, несмотря на то что Элиас умер. Я подумывал выйти из проекта, но теперь необходимость отпала, – сказал Йои твердо.

– А почему вы хотели выйти из этого проекта?

– Как известно, я занимался организацией вместе с Норой и Элиасом. Она была влюблена в него, как кошка… Это ведь она назвала его ангелом? – Йои усмехнулся и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Было во всем этом что-то не так, я имею в виду участие Элиаса. Он отвечал за все финансы и никого к ним не подпускал. Нору это устраивало, меня – нет. Мне удалось тайком заглянуть в документы. Обнаружил, например, заоблачные счета от Элиаса и какой-то фирмы на наличные выплаты, о которых я понятия не имел. Подозреваю, что он под это дело пытался пустить в оборот какие-то грязные деньги.

– Отмывание денег?

– Именно. Он был уверен, что никто не станет разбираться, раз это благотворительность. Я не доверял этому человеку, только и всего.

– Вас, случайно, не было в тех краях сегодня ночью, когда его убили? – Ари постарался, чтобы его вопрос прозвучал буднично.

– Дорогой вы мой, – улыбнулся Йои, – я был этой ночью в Акюрейри, ночевал в кемпинге, рисовал. Я не убивал человека в Скагафьордюре.

– Ну, оттуда ведь недалеко… – пробормотал Ари.

– В километрах действительно недалеко, но между «рисовать» и «убить человека» – расстояние огромное, верно? – сказал Йои, не отрывая глаз от холста, ставшего разноцветным.

– Возможно, – согласился Ари и попрощался.

Он медленно шел по холмистым улицам, затем спустился к Ратушной площади.

И там увидел ее.

Углу.

Девушку, которая разрушила их с Кристиной отношения. Хотя отчасти он и сам был виноват. Последний раз он видел Углу несколько месяцев назад, а не разговаривали они уже почти полтора года.

Она вышла на площадь с противоположной стороны. Он не мог ни повернуть, ни сойти с тротуара на траву, чтобы избежать встречи.

Когда он с ней поравнялся, она подняла глаза.

Он улыбнулся.

Она не стала улыбаться в ответ.

Он был так влюблен в нее, но больше ничего к ней не чувствовал.

Теперь он только скучал по Кристине.

20

Пауль Рейниссон ехал через тоннель, не в первый раз и точно не в последний. Он родился и вырос в Сиглуфьордюре. Не мог себе представить жизни в другом месте. Фьорд встретил его при выезде из тоннеля; всегда одно и то же теплое и приятное чувство – я дома.

Пауль два лета работал у Томаса на подхвате, работа ему очень нравилась, но не настолько, чтобы посвятить ей жизнь. Поэтому он выучился на электрика и нанялся в маленькую подрядную фирму Элиаса Фрейссона.

Теперь же ему предстояло вновь переступить порог полицейского участка, на этот раз в непривычной для себя роли допрашиваемого.

Учитывая факт знакомства, Томас решил не вмешиваться в допрос Пауля. Ари прекрасно справится и без него.

Если дело дойдет до рекомендации на должность нового начальника полиции, конечно, ему будет сложно обосновать, почему он предпочел Ари, хотя у Хлинюра опыт работы больше.

Однако с Хлинюром явно было что-то не так. Иногда он словно витал в другом мире, собственном мире, вдали от полицейского участка, – мысли его были заняты чем-то другим.

Сначала Томас списывал все на случайность, усталость или переутомление, но в последние месяцы это стало настолько заметным, что теперь ему можно было доверять лишь самые простые задания.

Хлинюр не был таким же пунктуальным, как прежде, и все поручения выполнял с неохотой. Например, своими неумелыми действиями завалил простое дело о наркотиках. Был и другой случай, когда у пожилого мужчины в бассейне произошла остановка сердца. Хлинюр тогда дежурил и прибыл на место происшествия, но свидетели говорили, что действовал он хуже некуда. Все время молчал, стоял в оцепенении и просто наблюдал. Ничего не предпринимал. И то, что мужчину спасли, произошло не благодаря ему, а вопреки.

Если случалось что-то более сложное, чем нарушение правил дорожного движения, Томасу приходилось вмешиваться, брать дело на себя или просить Ари. Хлинюр, должно быть, начал это понимать. С ним непременно надо будет серьезно поговорить – как только они разберутся с делом об убийстве.

Томас еще не принял окончательного решения о переезде в столицу, так что выбирать преемника, возможно, не придется. Город держал его крепкой хваткой. Подобрать точные слова и сформулировать причину Томасу было сложно; прошлое и воспоминания не отпускали его. А кроме того, он всего себя отдавал работе, и сказать по правде, проводил на ней слишком много времени – построил успешную карьеру. Краткосрочный отпуск мог легко обернуться длительным отсутствием, а должность начальника полиции не будет ждать его бесконечно. Был ли он готов ею пожертвовать?

– Присаживайтесь.

Ари был настроен решительно, хотя Пауль, несомненно, чувствовал себя в полицейском участке как дома.

– Рад возможности снова сюда заглянуть, – с долей беспокойства сказал Пауль, он явно хотел растопить лед. – Хорошее было время. Меня до сих пор зовут Палли Полицейский.

– В Сиглуфьордюре не так легко избавиться от прозвища, – сухо заметил Ари, а затем спросил: – Что вы делали в Рейкьявике?

– Ездил развлечься. У меня вчера был выходной, вот я и решил сгонять в столицу… прошвырнуться по злачным местам! – Пауль опустил голову и постарался улыбнуться.

– Останавливались в гостинице?

– Нет, у друга. Хотите записать его имя и номер телефона? – Пауль откинулся на стуле.

– Непременно.

Ари записал информацию и продолжил допрос:

– Когда выехали в обратный путь?

– Сегодня утром.

– Как вам работалось с Элиасом?

– Довольно своеобразно, – сконфуженно ответил Пауль.

– Что вы имеете в виду?

– С Элли и Сваваром было трудно работать. Они очень давно знали друг друга, и меня не покидало ощущение, что они занимались чем-то еще, о чем я ничего не знал.

– Чем-то еще?

– Наверное. Я точно не знаю. – Он понизил голос. – Возможно, проворачивали кое-что… темные делишки, понимаете?

– А почему вы нам ничего не сообщили?

– Это было только ощущение, никаких доказательств. Иначе я бы, разумеется, к вам пришел. – Затем после короткого молчания он добавил: – Они явно что-то очень ждали… даже нервничали… в последние дни. Что-то важное. Но меня никогда ни во что не посвящали. – Для пущей убедительности Пауль пожал плечами.

– И долго вы вместе работали?

– Полтора года, примерно так. Элли нанял меня на работу вскоре после того, как сюда переехал.

– Каким человеком он был?

Пауль задумался.

– Его сложно описать. Он мне всегда казался какой-то темной личностью. Потом еще изображал интерес к благотворительности. Это была явная ложь. Его интересовала только помощь самому себе, но не другим. Думаю, он хотел разбогатеть и уехать из страны. Свавар, по крайней мере, часто говорил о переезде в теплые страны. – Он наклонился вперед и понизил голос: – Могу сказать, что с моей зарплатой это было бы совершенно невозможно, из чего следует одно из двух: либо у меня какая-то слишком маленькая зарплата, либо у них дополнительные источники дохода, о которых никто не знал.

– А как насчет Логи? Он в этом участвовал?

– По правде говоря, не уверен. Но ему доверяли больше, чем мне. Бывших полицейских не бывает, ведь так? – Пауль улыбнулся. – Я видел, как позавчера Элли разговаривал с Логи, но когда я подошел, они замолчали, так что, вероятно, он тоже был замешан. Ну, или просто собирались принять его в свое тайное общество! – с усмешкой добавил Пауль, хотя ему, похоже, было немного обидно, что его держали на расстоянии.

Хлинюр видел, как Ари завел Пауля в комнату для допросов.

Он хорошо понимал, что еще года полтора назад сам был бы на месте Ари. Хлинюр вскипел от гнева.

Ему нужно как можно быстрее определить отправителя этих писем. Тогда у него появится шанс вернуться к прежней жизни.

Он собрался с духом и открыл некролог Гойти. Сколько времени уже прошло с тех пор, как он его читал… Гойти умер 10 мая. Первое сообщение Хлинюр получил именно в этот день через несколько лет после его смерти. Это не могло быть случайным совпадением.

У Гойти, судя по некрологу, были брат и сестра. Сестра на несколько лет моложе и старший брат. На момент смерти Гойти его отец уже умер, но мать еще была жива.

Хлинюр записал имена и проверил в реестре населения. Брат и сестра жили в столичном регионе, мать скончалась. Хлинюр без труда нашел ее некролог. Она скончалась через год после смерти Гойти. Он быстро пробежал текст глазами, и у него возникло необъяснимое чувство, что она умерла от тоски по сыну. Естественной смертью или покончила с собой – об этом нигде не упоминалось.

По телу Хлинюра пробежала неприятная дрожь. Разве ответственность за смерть Гойти недостаточно тяжелый крест? А теперь он вдруг понял, что на его совести две человеческие жизни.

Он почувствовал гулкий шум в голове, и его охватило ощущение безнадежности.

Хлинюр поискал фотографии брата и сестры Гойти в Сети.

Брата звали Оддюр. Его фотографию он нашел быстро. Никогда раньше он его не видел.

У сестры было очень распространенное имя. Гудрун. Обнаружилось несколько полных тезок. Поиск по фотографиям тоже не дал единственного варианта; Хлинюр по-прежнему не был уверен, какая именно из женщин ему нужна, но в любом случае никого из них он не знал.

Томаса и Ари пригласили на оперативное совещание, которое должно было состояться вечером в Акюрейри. Томас предложил поехать во второй половине дня и где-нибудь по дороге пообедать.

Он был безумно рад возможности нормально поесть, да еще и в компании. В те дни он жил в основном на еде из микроволновки. Готовить он так и не научился, обычно покупал готовые блюда и ставил их в микроволновку. Иногда для разнообразия покупал замороженную пиццу и разогревал в обычной духовке. Он скучал по тем домашним блюдам, которые готовила жена, и по повседневным, и по праздничным. Особенно по говяжьему стейку с беарнским соусом и картошкой фри. Медленная, но вкусная смерть.

Ари получил подтверждение рассказу Пауля, насколько это было возможно. Если его друг говорил правду, Пауль действительно находился далеко от места убийства. Затем их позвали на оперативку – они с Томасом должны были поехать в Акюрейри.

Этого Ари хотелось меньше всего. Он не был готов к встрече с Кристиной. Не сейчас.

С другой стороны, он мог воспользоваться шансом и проверить свою догадку насчет Рикарда Линдгрена. Одна из его жертв жила в Акюрейри, вернее, муж женщины, которая умерла из-за ошибки врача. Наверное, он мог бы к нему съездить, не вмешивая в дело Томаса; как-нибудь уговорил бы Натана, своего бывшего одноклассника, свозить его туда. Версия, конечно, вполне может оказаться притянутой за уши, однако стоит того, чтобы спокойно ее проверить.

Ари вышел на солнышко в Сиглуфьордюре; центр города заполонили туристы с круизного лайнера. До отъезда в Акюрейри еще было немного времени, и он хотел поговорить с сыном тех супругов, на хуторе которых жил Элиас. Возможно, это что-то даст.

С дороги он позвонил Натану и договорился с ним о встрече. Томас предложил вместе пообедать в Акюрейри, но Ари пришлось отказаться, сославшись на то, что он перекусит с приятелем. Томасу ведь не принципиально, он может поужинать в Акюрейри и один. Он привык есть в одиночку.

Ари же, разумеется, воспользуется случаем и узнает новости о Кристине, ведь Натан и ее приятель тоже.

С тех пор как он расстался с Кристиной, а потом и с Углой через короткий промежуток, Ари и мысли не допускал о том, чтобы завести отношения с женщиной.

Лишь однажды он оступился, сделал неверный шаг, если вообще можно говорить о неверном шаге, поскольку формально никаких обязательств по отношению к Кристине у него не было. Уже после того, как они прекратили отношения, осенью с ним связался его друг по школе полиции, хотел вытащить его на танцы в Блёндуос. Друг, возможно, слишком громко сказано, скорее приятель. На самом деле друзей у Ари было мало, он так и не овладел искусством обрастать друзьями, не мог раскрыться в отношениях, поделиться душевным теплом, проявить свои чувства. После смерти родителей и бабушки ему было хорошо только рядом с двумя людьми – сначала с Кристиной, затем с Углой.

Приятель переехал в Блёндуос недавно, получил там временную работу в полиции, но пока еще мало кого знал. Он сказал Ари, что не хочет тащиться один на танцы, и спросил, не против ли тот ненадолго удрать из Сиглуфьордюра. Ари, хотя и был в полном раздрае после разрыва с Углой и Кристиной, все-таки решил присоединиться к нему.

Путем каких-то неловких объяснений Ари уговорил Хлинюра одолжить ему машину. Разговор был довольно скользкий, они были лишь коллегами, никогда не встречались вне работы, имели мало общего. Поэтому Ари было сложно попросить у него машину, но он себя пересилил. А кого же еще он мог попросить? Вряд ли Томаса. И уж точно не Углу.

Шум стоял невыносимый, он потерял своего приятеля где-то в толпе; все поглотила громкая музыка, которой он раньше никогда не слышал. И что это за группа? Грохочущий ритм басов сведет его с ума. Он явно стареет. Его кто-то грубо толкнул; он обернулся и хотел было отплатить той же монетой, но опоздал. Затем увидел эту умопомрачительную красотку и решительно подошел к ней, однако тело подчинялось ему не полностью, с координацией явно было не все в порядке. Он представился, сказал, что полицейский. Не уловил ее имя. Повторил, что он из полиции, если она вдруг не расслышала в первый раз. Невысокая, с рыжими волосами. Ужасно милая. Наверняка моложе его. Потом они вдруг ушли с танцев и оказались перед домом в Блёндуосе. Красный дом. Рыжеволосая девушка в красном доме. Вошли, она протянула ему напиток, включила музыку, прибавила громкость, бесконечный адский шум. Вскоре девушка обнажилась. Ему вспомнилась Кристина. Сексуальные игры с девушкой были другими, пикантнее, динамичнее, бесстрастнее. Тем не менее он все время думал о Кристине.

Протрезвев, Ари отправился в обратный путь в Сиглуфьордюр, раскаиваясь во всем. Если они с Кристиной снова сойдутся, этот эпизод попадет в разряд случаев, о которых надо забыть. Когда они с Кристиной снова сойдутся.

Но если между ними действительно все кончено, почему же ему кажется, что он ей изменил?

21

В отделении было очень спокойно. Хлинюр проводил большую часть времени за чтением некрологов. Сначала на Гойти, затем на его мать.

Иногда открывал электронную почту и изучал письменные предупреждения, как он стал их называть.

Чем это закончится?

Как он может искупить свои старые грехи?

Или это невозможно?

Он бы все отдал, чтобы разорвать этот порочный круг. И понять, что ему надлежит сделать.

Хлинюр догадывался – и боялся, – что на самом деле он уже знает ответ.

Скоро я научу тебя умирать.

Отправитель этих электронных писем – будь то брат Гойти, или его сестра, или кто-то другой – на самом деле ждет неизбежного. Что Хлинюр пойдет по пути Гойти.

Его охватывал гнев. И ненависть.

Почему, черт возьми, его просто не могут оставить в покое?

Я раскаиваюсь в этом!

Я раскаиваюсь во всем.

22

Йонатан стоял в дверях, как страж, охраняющий замок. Ари однажды мельком видел его в городе, но не знал, кто он. А это ведь был сын тех супругов, на хуторе которых до переезда в город жил Элиас. Высокий, но сгорбленный, спина явно больная, хотя ему, похоже, не больше сорока.

Он смотрел на Ари сквозь толстые очки, сверху вниз – что было неизбежно, – словно выносил ему приговор. Когда он заговорил, его голос оказался не таким низким и вялым, как ожидал Ари.

Ари не предупредил о своем приходе. И не обсуждал его с Томасом, не хотел, как и раньше, раскрывать свои карты.

Йонатан принял непрошеного гостя неприветливо.

– Что вы от меня хотите? – процедил он, стоя как истукан.

– Ничего особенного, – ответил Ари, пытаясь понять, что за человек перед ним. – Только задам вам несколько вопросов, и все.

– Я не люблю полицию, как вы, вероятно, знаете. Никак не оставите меня в покое. – Йонатан издал какой-то неясный глухой звук. – Собираетесь расспрашивать меня об Элли?

Элли. Они явно знакомы – Йонатан наверняка помнил его еще с хутора.

– Как я, вероятно, знаю? – повторил Ари вслед за неприветливым собеседником. – Что вы имеете в виду? – Затем добавил: – А вы не хотите предложить мне войти?

– Я никого не приглашаю в дом, – грубо ответил хозяин. – Вечно кто-то суется сюда со своим проклятым любопытством. – Он вышел из дверного проема на крыльцо, едва не наступив Ари на ноги, и громко захлопнул дверь. – Я иду в центр, в магазин. Можешь пойти со мной, парень, и поговорить по дороге.

Ари посмотрел в сторону Ратушной площади. Она совсем недалеко от старого кладбища и дома Йонатана. Времени, вероятно, хватит лишь на несколько вопросов. Придется их тщательно выбирать.

– Договорились, – раздраженно сказал Ари, но немного приободрился, заметив, как медленно идет Йонатан; похоже, ему на самом деле тяжело ходить. Значит, для его неофициального допроса будет больше времени.

– Что же вы все-таки имели в виду, когда сказали, что я знаю?

– Не надо водить меня за нос, парень. Тебе должно быть известно, что я сидел. Иначе ты бы сюда не пришел, – мрачно сказал Йонатан.

Черт. Надо же было настолько не подготовиться к допросу. Непростительное дилетантство.

– У меня нет привычки изучать послужной список каждого, с кем нужно поговорить. – Ари надеялся, что его слова прозвучали достаточно убедительно.

– Легко могу представить, занятие не слишком приятное, – сказал Йонатан; похоже, ему труднее всего давался путь вниз по склону.

– А за что вы сидели? – Ари тут же пожалел, что приходится тратить драгоценное время на вопрос, ответ на который он мог бы в один клик найти в отделении.

– За наркотики, ты полистай дело. Я был виновен и невиновен.

Он замялся, затем, похоже, решил объяснить получше. По опыту Ари знал, что каждый правонарушитель мог найти себе оправдание.

– Я занимался этим из-за денег, понимаешь, кое-что переправлял контрабандой по морю. Это была не моя идея.

– Вы хорошо знали Элиаса?

– Хорошо? Нет, я бы не сказал. Просто я его помню… – Йонатан откашлялся и затем продолжил: – Помню его с хутора. Он никогда не заходил ко мне после переезда в Сиглуфьордюр. Я, собственно, и не знал, что он сюда переехал, пока не услышал в новостях об убийстве. Я не большой любитель досужих разговоров и не слежу за городскими слухами.

– Давно вы уже здесь живете?

– С тех пор, как умер папа, пять лет. Мама умерла еще раньше. Я не собирался заниматься хозяйством, скот почти весь вымер, оставалось только смотреть на море и перебирать в памяти… перебирать в памяти старые воспоминания. – Судя по голосу, эти воспоминания были не из приятных.

– Когда вы оказались замешаны в дело с наркотиками? – спросил Ари, стараясь скрыть ухмылку. Они уже прошли бо́льшую часть пути.

– Давно, – грустно ответил Йонатан. – Давно. До смерти родителей. Я уехал в Рейкьявик учиться. Нужно ведь чему-то учиться. Как вышел из тюрьмы, снова вернулся на север. Больше возвращаться мне было некуда. Потом умерла мама, папа пытался удержать хозяйство на плаву, он умер позже, в том же году… Тогда я сломался. Братья и сестры купили мне этот дом, дешево купили. – Он остановился, с большим усилием обернулся и кивнул в сторону своего маленького дома. Они сами живут в столице, переехали в какой-то пригородный рай. – Он усмехнулся и затем добавил: – Никогда меня не навещают. Здесь было недорогое жилье, и они сочли для себя за благо держать меня здесь, на почтительном расстоянии.

– И кем вы здесь работаете?

Он уже стоял у дверей магазина.

– Ну… скажем так, я вышел на пенсию. Еще молодым. – Он снова усмехнулся. – Я получаю кое-какие пособия, здоровье уже давно никуда не годится. Едва свожу концы с концами. Перестал следить за календарем. Однако всегда различаю рабочие дни и выходные. Знаешь, как мне это удается?

Ари стоял неподвижно, ничего не отвечая.

– Просыпаясь по утрам, я выглядываю в окно. Если на улице много народа, значит рабочий день, в противном случае – выходные. Мне этого достаточно. Жизнь может быть чертовски простой, если до тебя никому нет дела.

Он медленно вошел в магазин и даже не оглянулся.

23

Йонатан понятия не имел, что ему покупать в магазине. Денег у него в обрез, и дома вроде все есть, немного молока, скир[4] и остатки вчерашнего ужина. Ему просто не хотелось приглашать в дом этого полицейского шута, и поход в магазин показался лучшей идеей.

А почему он не захотел пригласить полицейского? Отчасти потому, что в доме полный кавардак, он давно перестал убираться, ведь в гости к нему никто не приходил.

С другой стороны, он просто-напросто боялся проговориться. Но возможно, это было бы совсем неплохо. Лучше, чем таскать правду на своем горбу. Еще и спина очень болит. Вот незадача – отправиться на прогулку вниз по склону и не взять палку. Он забыл ее второпях и теперь стоял в магазине, опустошенный и измученный, среди туристов с круизного лайнера, не собираясь абсолютно ничего покупать.

Увидев на крыльце полицейского, он сначала подумал, что все вскрылось. И почувствовал облегчение. Ему даже пришло в голову пригласить полицейского в дом – в кавардак, – сесть и рассказать обо всем.

В магазине Йонатан осмотрелся. Никого знакомого. Никто, похоже, не обратил на него внимания; он направился прямо к кассам и выбрался на улицу. Чувствовал себя идиотом, который зашел в магазин и тут же вышел с пустыми руками. Завернул за угол и посмотрел вверх на склон. Проклятая палка, как бы она сейчас пригодилась.

Он всегда был очень педантичный и внимательный, с детства. Организованный, с хорошей памятью, добросовестный. Однако хвалили его нечасто, родители всегда были заняты: много детей – он младший из пяти братьев и сестер – и хозяйство. В то же время никто не сомневался, что он поедет на юг учиться. Поэтому он переехал в Рейкьявик, с блеском закончил гимназию и поступил в университет, но потом стали проявляться проблемы, которые исковеркали ему всю жизнь.

Ему хотелось попробовать свои силы в медицине. Трудная, но интересная профессия. Он начал готовиться уже летом, до начала первого семестра. Сидел и читал, но все чаще задумывался о том, сможет ли стать преуспевающим врачом. Сможет ли принимать по многу пациентов в день и во всех случаях принимать правильное решение. «Идите домой, вы здоровы». Сможет ли он быть абсолютно уверенным в себе? И как только врачи берутся ежедневно принимать такие решения, да еще и не по одному? Он представлял, что придется в деталях исследовать каждый случай, разыскивать литературу в библиотеках, штудировать книги и журналы, и лишь по окончании подобного исследования он наберется смелости сказать: «Идите домой, вы здоровы». Так? А что, если пациент потом заболеет? Что, если он что-нибудь пропустит? Эти мысли тяготили его.

Потом началась учеба.

Он сидел за библиотечным столом в слабом свете лампы. Смотрел в книгу, но не читал. Неподвижный взгляд уперся в одну точку. Как долго это продолжалось, он не знал. Приходил рано утром. Всю ночь читал дома. Пытался уложить в памяти все факты. Слова начали сливаться воедино. Дни бесцветные и одинаковые. Он пропустил первый экзамен? Возможно. Он этого не помнил. С одного или двух экзаменов он ушел. Не был готов. Несколько дней назад звонил папа. Не смог рассказать ему всей правды. Сказал, что успешно все сдал. Это было недалеко от истины. Он знал материал лучше, чем кто-либо другой.

После того как с учебой ничего не вышло, он попытался устроиться на работу. Однако найти подходящую работу в столице оказалось непросто. В конце концов ему предложили работу в порту, изнурительный труд от рассвета до заката, отлично оплачивается, но он знал, что долго не выдержит. Он был слишком хилым, особенно подводила спина. Старался держаться, но боли приходили все чаще и с каждым разом продолжались дольше. Затем появилась возможность уйти в море, там зарплата была еще выше. Он собирался накопить денег, достойно себя проявить.

Море на самом деле подходило ему еще меньше, чем работа на берегу. Он старался изо всех сил, боролся с качкой, бледный и хворый, совершил несколько плаваний. Там он и познакомился с дьяволом в человеческом обличье, с человеком, который принялся его искушать, как сатана в пустыне, и достиг желаемого результата.

Физическая работа – удел бедных, внушал он.

Легкая прибыль – лучшая прибыль. И конечно, у него нашлось подходящее решение для Йонатана.

Спина тогда уже почти не разгибалась, так что его предложение было с радостью принято.

В первый и второй раз контрабанда удалась. Но Бог любит троицу.

На третий раз его взяли. Несколько недель промурыжили в следственном изоляторе и в конце концов приговорили к тюремному заключению. Тогда родители и узнали, что он больше не изучает медицину. Сменив род занятий, стал предпринимателем на ниве практической химии.

В тюрьме было не так уж плохо. Камера просторная и уютная. Стало гораздо хуже, когда он был вынужден вернуться на север. Поверженный и сломленный душой и телом.

Йонатан с трудом поднялся по склону. Была мягкая летняя погода. Остановившись, он потянулся, спина болела нещадно, однако часто бывало и хуже.

Затем поплелся в дом. Маленький дряхлый дом, который братья и сестры купили ему в складчину. Его взгляд упал на палку, лежавшую на старой печке в прихожей. Любимая палка.

Йонатан лег в кровать обессиленный. Ему нужно было немного отдохнуть.

Наверняка ночью будет плохо спать.

Он не выносил свет, полуночное солнце, которым все так восхищались. Светло всю ночь напролет. Разумеется, он купил плотные темные шторы, но свет все равно проникал в спальню.

Самые светлые ночи становились для него самыми темными.

И он хорошо знал почему.

24

Уже вечерело, когда Исрун приехала в Дальвик, но судить об этом можно было только по часам. Июньский вечер был солнечным и светлым, день здесь, на севере, еще длиннее, чем на юге.

Она стояла перед домом, в котором жил ближайший товарищ Элиаса – Свавар Синдрасон. Сорока двух лет. Жил один. Комми позвонил ей на полпути, спросил, нет ли у нее «свежака» для вечерних новостей. Она ему ответила, наверное, излишне резко, что ничего нет, требуется время. Воспользовавшись случаем, попросила собрать информацию о Сваваре, сказала, что собирается с ним встретиться, но о разговоре с Рикардом Линдгреном даже не упомянула. Комми справился блестяще – был профессионалом до мозга костей – и вскоре перезвонил, снабдив ее сведениями о Сваваре: дата и год рождения, семейное положение и так далее. Исрун язвительно усмехнулась, радуясь, что Комми вдруг начал помогать ей, а не наоборот, как того хотел бы Ивар.

Жизнь Свавара не была богата событиями, в сети или СМИ – почти ничего. Однако его имя мелькало на спортивных страницах старых газет: одно время он участвовал в чемпионатах по гандболу.

Дома на улице стояли тесно, старые и добротные. Исрун позвонила в дверь. Чтобы вечером побеспокоить незнакомого человека, ей не требовалось собираться с духом. На корреспондентской работе она давно привыкла и к более жестким действиям. Главное – это новости, они занимали первое, второе и третье место. Она, конечно, старалась работать аккуратно, но все равно иногда приходилось доставлять неудобства ни в чем не повинным, незнакомым людям. Уже давно Исрун уяснила для себя, что если бы она принимала подобные мелочи слишком близко к сердцу, то ей пришлось бы заниматься какой-то более спокойной работой.

Прошло немало времени, прежде чем дверь наконец открыли.

Мужчина выглядел усталым.

– Добрый вечер, – тихим голосом поздоровался он.

– Мне хотелось бы поговорить с вами об Элиасе, – сказала она без предисловий. – Я проделала весь путь из Рейкьявика, только чтобы встретиться с вами. – (Немного приврать не повредит.) – Буду очень признательна, если вы уделите мне минут десять.

Свавар, похоже, не имел ничего против.

– Входите.

Она не заставила приглашать себя дважды и уже прошла в гостиную, когда он пробормотал:

– А вы ведь… из новостей? – Свавар не отрываясь смотрел на ее шрам на лице.

Гостиная походила на плохо обустроенный дачный домик, ничто здесь не напоминало о домашнем очаге; лишенная всякого шарма мебель словно попала сюда случайно; несколько книг в маленьком книжном шкафу, из самых разных областей, будто их там просто забыли.

На вопрос хозяина Исрун ответила положительно.

Свавар огляделся и пробормотал:

– И где он, ну, вы знаете…

– Кто?

– Оператор.

– Остался на юге. Я сначала изучаю вопрос, а уже затем, если нужно, беру интервью. Небольшая подготовительная работа.

Она старательно следила, чтобы невзначай не произнести волшебные слова off the record[5]. Ведь их беседа на самом деле не планировалась как off the record: в случае необходимости она собиралась использовать каждое слово, но не в том смысле, который ожидал Свавар.

Он сел в единственное кресло. Исрун стояла посреди гостиной, ожидая реакции с его стороны, и, не дождавшись, пошла на кухню, принесла маленькую табуретку и тоже села.

– Понимаю, – произнес он наконец, в голосе сквозила усталость. – Подготовительная работа. Вы, вероятно, делаете это для того парня, репортаж которого был в вечерних новостях.

Черт. Надо было лучше формулировать. Если Свавар будет думать, что она лишь помогает Комми, то она не сможет выудить из него ничего полезного. Она хорошо знала это по собственному опыту. Люди хотят разговаривать с теми, кто обладает властью, а у телевизионщиков власти много.

– Нет, на самом деле все ровным счетом наоборот, – солгала Исрун. Небольшие угрызения совести, ничего непреодолимого. – Это он мне помогает, я просто не захотела взять его на север. Кто-то должен монтировать репортаж в Рейкьявике. Муторное занятие, бесконечное. – Она улыбнулась. – Вы с Элиасом были хорошо знакомы?

– Да, – пробормотал он. – Очень хорошо. Я много лет на него работал.

– Каким начальником он был?

Помолчав некоторое время, он ответил:

– Отличным.

– Толковым?

– В высшей степени. – В его голосе сквозило беспокойство.

– И много людей на него работало?

– В основном трое. – Свавар откашлялся, потер руки и затем добавил: – Я, Логи и еще Палли Полицейский. Они оба из Сиглуфьордюра. Элли был прорабом.

– А работы было много? – тут же спросила Исрун; она старалась избегать долгих пауз, чтобы не дать Свавару уйти от темы.

– Более чем. Немало ночных смен. Этот тоннель хотят закончить прежде, чем все мы умрем. Осенью наверняка будет готов.

– И что же случилось с вашим другом? – перешла она к сути дела.

– Понятия не имею, – почти не раздумывая, ответил он. И провел рукой по небритой щеке.

– Но хотели бы узнать?

– Разумеется, – устало выдавил Свавар; его поведение убедило Исрун в том, что он что-то скрывает.

– Он был не в ладах с законом?

– Почему вы об этом спрашиваете?

Она практически чувствовала, как его прошиб пот, хотя, по счастью, сидела на значительном расстоянии.

– Разве вы не знаете, что журналисты никогда не раскрывают своих источников? – Она улыбнулась.

– Элли, он был… был… честный, – забормотал тот после некоторого молчания. – О покойных плохо не говорят.

– Иногда это просто часть работы. Ничего… предосудительного не замечали за ним?

– Послушайте, кончайте эту ерунду! – Он повысил голос и собрался было встать, но сдержался. – Я ведь у вас не на допросе. Или вы вдруг стали полицейским? Чего вы, собственно, добиваетесь?

– У меня такое чувство, что вы это хорошо знаете. Разговаривали сегодня с полицией?

– Да, они приходили, – пробормотал он, немного успокоившись. – Я сообщил им то же, что и вам. Всю ночь я был дома, я его не убивал.

– Я вас об этом не спрашивала, – мягко сказала она, довольная полученной информацией, что Свавара допрашивала полиция. Хоть что-то, лакомый кусочек, который она сможет отдать в работу Комми и Ивару, а сама тем временем продолжит расследование.

– Но ведь это хорошо? – произнес он немного увереннее, словно наконец набрался мужества вести себя в своем доме как хозяин, а не гость.

– Отлично, – сказала Исрун. – Непременно свяжитесь со мной, если вдруг захотите что-то сообщить.

Она написала на листке свой номер телефона и протянула ему, однако тут же пожалела. По правде говоря, ей решительно не нравился этот тип.

Выйдя на улицу, Исрун некоторое время постояла возле своей красной машины и достала телефон. Пора отчитаться и выторговать себе еще времени. Затем она заскочит в Акюрейри и там переночует.

Исрун сразу же дозвонилась до Комми. Он никогда не расставался с мобильным телефоном, и она это знала.

– Привет, ты на севере? – спросил он.

В телефоне слышался шум дороги. По всей видимости, он возвращался домой со смены.

– Да, в Дальвике. Разговаривала со Сваваром. Его сегодня допрашивала полиция.

– Вот как. Об этом нигде не сообщали, – удивленно сказал Комми.

Исрун знала, что раз Комми говорит, значит так оно и есть. Ему каким-то невероятным образом удавалось следить за всеми новостями конкурентов, читать газеты и сетевые СМИ – словом, добросовестным образом выполнять свою работу. Возможно, он именно это имел в виду, когда однажды сказал, что женат на работе.

– Ты сможешь это использовать? Завтра надеюсь раздобыть для вас что-нибудь пикантное. Как вообще прошел день?

– Нормально, – ответил он, однако не очень бодро. – Сегодня никакого свежака. Подождем до утра. Тебе ужасно повезло, что ты уехала на север. Этот чертов пепел душит город, как мара[6]. После твоего отъезда стало хуже. Вечером в Рейкьявике темно и туманно. Словно солнечное затмение в середине лета. И жарко, как в аду.

25

Южная Исландия – за год до обнаружения тела

– Знала бы ты свою бабушку, – сказала Катрин, пожилая женщина, сидевшая напротив меня за крепким деревянным столом в маленьком доме в Ландэйяре.

Само собой, подумала я, мягко улыбаясь. Мы расположились в ее гостиной – если можно называть это гостиной. Дом был настолько маленьким, что кухню и гостиную объединили в единое пространство. Наверху мансардная спальня, сообщила она мне. Дом хорошо отапливался, даже слишком, все окна закрыты, и жара почти невыносимая.

Катрин была лучшей подругой бабушки Исбьёрг.

Бабушкина подруга детства и одновременно моя дальняя родственница.

Ей перевалило за восемьдесят. Бабушке было бы столько же, если бы рак не забрал ее от нас так рано.

Мы сидели у окна, и я то и дело поглядывала на море, в сторону Вестманнаэйяра. За окном бушевал ветер, хотя уже наступило лето.

– Здесь всегда ветрено, – пояснила пожилая женщина. – Вы бы поладили, ей-богу, – добавила она после короткого молчания. – Ты напоминаешь мне ее.

– Правда? – из вежливости спросила я, хотя часто слышала это и раньше.

– Да, ты напоминаешь мне ее, – повторила Катрин.

На улице было светло, но она зажгла большую свечу в середине стола. От свечи исходило уютное тепло. Добрый дух витал в этом маленьком доме.

Старый деревянный дом, добротный, со своей историей, наполненный старыми воспоминаниями.

– Мы с ней часто здесь сидели, за этим столом. Представляешь? Когда были молодыми и красивыми. Дом очень давно принадлежит моей семье. Сколько себя помню, он всегда у нас был, а я-то уж давно живу на свете, да поможет тебе Бог.

– И как вы коротали время в те годы? Ведь никакого телевизора не было.

– Никакого телевизора, вот те крест. Я никогда его особенно не любила. У меня его и сейчас нет. – Она взяла короткую паузу, затем продолжила: – Мы только разговаривали. Иногда играли, вдвоем или больше… Нас было несколько подруг в округе; две наши лучшие подруги уехали в Рейкьявик, а мы остались здесь. – Она вздохнула.

– А во что вы играли?

– В основном в безик. Знаешь эту игру?

– Никогда о ней не слышала.

– Молодое поколение не сидит теперь за играми, как в прежние времена. Слишком много телевизора. – Она нахмурила брови.

Я улыбнулась. Ни разу не упомянула в нашем разговоре, что работаю на телевидении.

– Какой женщиной была бабушка?

– Хорошей женщиной, – ответила Картин не раздумывая. – Ты напоминаешь мне ее, – снова сказала она, затем добавила: – Она была очень умной, душевной. Ей можно было доверять.

Я молчала, хотела узнать побольше.

После некоторой паузы Катрин продолжила:

– Она много читала. Мы все много читали в прежние времена. Часто собирались вместе по вечерам и читали. Твоя бабушка не любила оставаться одна, когда темнело. Боялась темноты. – В голосе Катрин сквозила неприкрытая ирония.

– Боялась темноты? Вы что, верили в привидения? Темные вечера, до соседей далеко, сказки оживают. – Неожиданно я вошла в знакомую роль журналиста, стараясь направлять интервью.

– Привидения? Ну, за твою бабушку отвечать не могу. Она просто очень не любила темноту. Извержение Геклы сорок седьмого крепко засело у нее в памяти.

– Да ну?

– Да, она о нем часто говорила. Нам с ней было лет двадцать, когда разразился этот кошмар. Воздух наполнился пеплом, небо темное и мглистое – чертов пепел уничтожил все луга. Жутко, когда тьма наступает так внезапно, когда ее меньше всего ожидаешь. Неприятное ощущение. Твоя бабушка приняла это особенно близко к сердцу. – Катрин понизила голос и наклонилась в мою сторону: – Она называла его затмением. Я хорошо помню. Много позже, когда мы говорили об этом извержении, она всегда использовала только это слово. «Ката, ты ведь помнишь, когда было затмение?» – спрашивала она.

Я невольно посмотрела в окно.

Не без легкой дрожи в теле.

По счастью, на улице было светло, несмотря на проклятый ветер.

– Я была не такой умной, как твоя бабушка, – продолжила Катрин. – Она могла судить обо всем на свете, найти нужное слово. А для меня темнота была просто темнотой. Но случается, что и мне с наступлением сумерек становится не по себе, охватывает какой-то страх, – и тогда мне вспоминается это слово.

26

Когда Томас заскочил в участок забрать бумаги, Ари воспользовался возможностью и вставил диск с классической фортепианной музыкой в плеер полицейского джипа.

Он не собирался всю дорогу до Акюрейри слушать старые исландские шлягеры.

Томасу удалось сохранить неубиваемый интерес к старой танцевальной музыке, он явно в свое время отплясывал на дискотеках. Теперь же в машине звучал Шопен, но Томас, похоже, не обратил на это внимания. В последнее время он, вообще говоря, был каким-то мрачным. Судя по всему, в Акюрейри они приедут заранее. Ари это очень устраивало: тогда он сможет отпроситься на встречу с Натаном и попытаться поговорить с бедолагой-мужем, пострадавшим от руки врача.

– Мне нужно встретиться с приятелем в Акюрейри, ладно? – спросил Ари с непринужденным видом.

– А он не мог бы присоединиться к нам за гамбургерами? – отозвался Томас.

– Я на самом деле собирался смотаться с ним перекусить…

Начальник старался не отрывать глаз от дороги, чтобы скрыть разочарование, однако это ему не очень удалось.

– Как знаешь, – отрезал он.

В машине царило ледяное молчание, пока у Томаса не зазвонил телефон. Он ответил. Телефон был подключен к беспроводной системе громкой связи. В салоне машины раздался голос Хлинюра.

– Где вы, собственно? – бесцеремонно спросил он, хотя и с долей беспокойства.

– Едем в Акюрейри, – ответил Томас.

– В Акюрейри? Зачем, черт возьми?

– Из-за убийства. Там будет оперативное совещание по этому делу, – сказал Томас, немного растерявшись.

На другом конце провода повисла пауза.

– Ладно, – пробормотал наконец Хлинюр и положил трубку.

– Странно. – Томас провел рукой по остаткам волос на голове. – Очень странно!

– Что?

– Я все это говорил ему полчаса назад.

Хлинюр сидел и не отрываясь смотрел на телефон.

В участке он был один. Ему было немного жарко.

На улице тепло, для начала лета даже слишком тепло.

Они уехали в Акюрейри по делу об убийстве.

Он вспомнил, что Томас рассказал ему об этом еще до отъезда. Но его все равно одолевало неприятное чувство – что он один в этом мире, что Томас с Ари вдруг куда-то исчезли, даже не попрощавшись. Он встал с кресла, стал звать коллег, обошел отделение. Куда, черт возьми, они подевались? Люди ведь не исчезают бесследно, по крайней мере, не в таких маленьких городах, как Сиглуфьордюр.

Почти в бешенстве Хлинюр схватил телефон и позвонил Томасу, тот ответил.

Что, собственно, происходит?

Как он мог забыть об этом?

Он сел на пол, изможденный душой и телом, спрятал лицо в ладони и вспомнил Гойти.

Хлинюр вдруг вспомнил, что вот-вот начнется мероприятие в школе. Томас настоятельно просил его сходить туда и раздать какие-то чертовы грамоты.

Возможно, это пойдет ему на пользу. Надо поторопиться.

Он успокоился и вскоре стоял перед учениками.

Оглядел собравшихся. И переместился во времени на много лет назад.

Увидел лица бывших одноклассников. На него нахлынули сильные, неприятные чувства.

Кто-то слегка подтолкнул его, это был директор школы.

Хлинюр постарался справиться с заданием безупречно, потом выскочил из зала, не попрощавшись, в коридор, оттуда в ближайший туалет, где его вырвало.

27

«Не на маршруте». Автобусы с такой табличкой иногда проезжали мимо, пока Ари ждал на остановке в годы учебы. Он много ездил на автобусе, когда после смерти родителей переехал к бабушке. Делал все, чтобы быть самостоятельным, хотя при жизни родителей ему не приходилось ни о чем заботиться.

Иногда он размышлял об этом парадоксе: автобус был не на маршруте, однако ехал мимо, направляясь в какой-то пункт назначения.

В последние месяцы он чувствовал себя именно так. Дел достаточно, он всегда чем-то занят, но никакой цели нет. Кристина была его компасом. Так почему он, черт возьми, ее отпустил?

– А что слышно о Кристине? Вы хоть иногда пересекаетесь?

Услышать ответ Ари не хотел, но не устоял перед искушением спросить. Они сидели в старом «вольво» Натана; машина уже давно должна была развалиться, но, похоже, все еще великолепно ездила.

Натан ответил не сразу:

– Да, иногда встречаемся за кофе. У нее все хорошо.

Он сосредоточенно смотрел на дорогу, явно не желая распространяться о делах Кристины.

– Все еще свободна, говорят. – Ари постарался сделать вид, что ему все равно, но это у него не получилось.

– Говорю же, у нее все замечательно.

– Ты, вообще, о чем? – неожиданно ощетинился Ари, но тут же извинился.

– Встречается с каким-то типом, – резко сказал Натан. – Раз уж тебе непременно нужно знать. Ни для кого не секрет, что ты по-прежнему в нее влюблен, но тебе надо забыть о ней, у тебя сейчас и без нее есть о чем подумать – мертвый мужчина, или уж не знаю кто там еще!

– Не тебе решать, о чем мне думать, а о чем нет! – крикнул Ари во все горло, затем сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки. – Прости… – пробормотал он себе под нос.

– Тебе нужно с этим справиться, – дружелюбно сказал Натан. – На ней свет клином не сошелся. Неужели в Сиглуфьордюре нет симпатичных девушек?

– Есть, к сожалению.

Ари сразу же подумал об Угле. Больше всего он жалел, что просто не переспал с ней, когда представился случай. Эта чертова «измена» была почти платонической, но тем не менее разрушила их с Кристиной отношения. Это все равно что быть осужденным за то, что надкусил запретный плод, когда наказание за то, что ты его съел, было бы таким же.

«И кто этот тип? Кто, черт возьми, этот тип?» – хотелось задать ему вопрос, но он сдержался.

– Я его никогда не видел, но она о нем хорошо отзывается. Они познакомились на гольфе. Он старше нас, потерял жену. Никогда не понимал, что женщины находят в мужчинах старше себя. Признаться, всегда принимаю близко к сердцу, когда вижу ровесницу с мужчиной сильно старше. – Натан остановил машину. – Мы приехали.

Натан ждал в машине, пока Ари стучал в дверь вдовца. Тот жил на старом хуторе, в убогом домишке, обшитом гофрированным железом. Когда-то эта земля, несомненно, процветала, но лучшие времена канули в Лету. Даже собаки на хуторе не было, чтобы встретить непрошеного гостя.

Ари кратко пояснил суть дела и быстро понял, что пожилой мужчина – на вид ему было под восемьдесят – многое мог рассказать о враче, из-за которого погибла его жена.

Они сидели в лучах вечернего солнца на старой синей скамейке, стоявшей под выступающим свесом крыши. Как и дом, все вокруг было в запущенном состоянии. Повсюду высокая трава, которую явно много лет не косили; дом, земля, скамейка – время ничего не пощадило, но прежде всего самого хозяина. Во время их разговора он смотрел на траву и ни разу не взглянул Ари в глаза.

– Так вы полагаете, что убийца ошибся? И на самом деле он хотел отправить к праотцам проклятого доктора? – спросил он глухо.

– Возможно. Я не знаю.

– Такое нельзя простить. – Пожилой мужчина выделял каждое слово. – И это говорю я, богобоязненный человек. Он был пьян на работе. Мне очень ее не хватает. Особенно в такие солнечные дни, как сегодня. Для меня она и была солнцем, – добавил он тихим голосом.

– А вы общались с ним… с Рикардом, после того, как это произошло?

– Нет, не испытывал ни малейшего желания, – понуро ответил вдовец. – Мы добились, чтобы его приговорили к наказанию в виде выплаты компенсации. – Он вздохнул. – Только какой мне прок от компенсации?

Ари было ясно, что этот уравновешенный человек вряд ли имел отношение к убийству, тем более такому зверскому.

– Ему кто-нибудь угрожал, не знаете?

– Нет, дружище, понятия не имею. Однако я думал о мести. Дал волю мыслям, в которых, как полагал, буду раскаиваться, но этого не происходит, просто удивительно. Она заслужила лучшего. Всегда была такой ласковой и доброй, рассудительной, спокойной, намного более одаренная, чем я. Наш домашний философ. Знала, в чем заключается цель жизни. Или, по крайней мере, думала, что знает. Она считала, что на этот вопрос нет однозначного ответа. Нам нужно, всем и каждому, найти свою цель. Узнать, что приносит нам счастье. Если бы все чада Божии имели одну и ту же цель, они поступали бы одинаково. И тогда очень однообразным был бы мир, верно? – Хозяин все еще смотрел на траву, но возможность поговорить о покойной жене, похоже, принесла ему облегчение.

– Мне нужно идти, – сказал Ари, вставая.

Он хорошо знал, что или, вернее, кто принес бы ему счастье. Однако он упустил свой шанс. Хотя так и не смог выбросить Кристину из головы. Продолжал надеяться, что они снова будут вместе. И вот теперь эта игра, похоже, закончена. Он проиграл.

– Спасибо за разговор.

– Спасибо, что зашли. Жалко, конечно, что он… покойный… оказался не Рикардом. Какая была бы… радостная новость.

28

На оперативном совещании Ари никак не мог сосредоточиться. Он сидел за столом и пытался слушать. Но его мысли все время возвращались к Кристине. Он цедил жидкий кофе, поскольку чая не было, и клевал стоявшее на столе печенье.

Но слова молодой сотрудницы следственного отдела по имени Хельга привлекли его внимание. Она сообщила о том, что Элиас незадолго до гибели летал в Азию, конкретно в Непал, с пересадкой в Копенгагенском аэропорту. А у них была информация, что он останавливался на несколько дней в Дании. Никаких разъяснений по поводу этой поездки, однако, не последовало.

Атмосфера в большом конференц-зале была напряженной. Убийство привлекло большое внимание, и пресса не заставила себя ждать.

Ари уже почти не помнил, что говорил ему на хуторе вдовец, был в шоке от новостей о Кристине и новом мужчине в ее жизни. И ему пришлось отказаться от гипотезы насчет Рикарда Линдгрена. По крайней мере, пока. Ведь пожилой вдовец, как стало понятно, не убийца.

Ари старался следить за происходящим на совещании и укротить свою ревность. Ему не всегда это удавалось. Сколько ему тогда было? Семнадцать? Восемнадцать? Он начал встречаться с ровесницей из соседней школы. Думал, что влюбился. Их отношения продолжались три недели. И закончились скандалом на вечеринке, на которую отправилась его девушка. Ари решил заглянуть, сделать ей сюрприз. Сначала он зашел на вечеринку к одноклассникам, напился, сел в такси и поехал к своей подруге. Дом он хорошо помнил. Красивый особняк в Хафнарфьордюре, обставленный по старинке, неуклюжая мебель, темная и мрачная, по крайней мере в его воспоминаниях, но на них, вероятно, лег отсвет дальнейших событий.

Он увидел ее не сразу, поискал в гостиной и спальне. Спросил, и кто-то указал ему в сторону коридора: «Она где-то там». Он заглядывал в комнаты, в одну за другой, пока наконец в третьей (и последней) не обнаружил свою девушку. Она была не одна, сидела в объятиях какого-то парня. На Ари это произвело тогда настолько сильное впечатление, что впоследствии он старался больше не вспоминать об этом. Теперь при мысли о Кристине с этим незнакомцем он испытывал те же чувства. Хотя он был трезв как стеклышко. Когда он вошел в комнату, девочка подняла на него глаза. Освободилась из объятий парня и некоторое время не отрываясь смотрела на Ари. Ничего не говорила. В ее взгляде читалось «прости» и «такова жизнь». Ари потерял над собой контроль, иначе и не скажешь, бросился к парню и ударил. Не смог сдержаться. Удар был не очень сильный, но парень упал и ударился головой. Из раны потекла кровь. Прежде чем он пришел в себя, Ари развернулся и вышел из комнаты.

Больше он с этой девочкой никогда не разговаривал. К удивлению Ари, тот парень не стал искать встречи с ним, чтобы поквитаться, и никому не пожаловался. Возможно, чувствовал за собой вину. Нельзя разрушать чужие отношения, желать жену ближнего. Разве это не одна из заповедей?

29

Исрун было не по себе. И дело было не в мини-отеле, в котором она поселилась. Он-то как раз был замечательный; маленький, но уютный номер, платяной шкаф, комод, и больше почти ничего, кроме маленькой Библии на комоде.

По приезде в Акюрейри на Исрун нахлынули горькие воспоминания. А ведь она думала, что сильнее этого. Разумеется, она могла бы бесплатно остановиться у кого-то из старых подружек, но с тех пор, как она переехала на юг, оповестив их об этом в самый последний момент и невнятно извинившись, она не поддерживала с ними никаких отношений.

Исрун задернула шторы и легла в кровать. Было совсем не поздно, но она хотела утром встать пораньше. Собиралась заглянуть в квартиру Элиаса, которая все еще принадлежала его бывшей жене, а затем съездить в Сиглуфьордюр. Там она раньше никогда не бывала.

Только ей удалось заснуть, как зазвонил мобильник. Хороший корреспондент всегда должен быть на связи. Проклиная в мыслях все на свете, Исрун потянулась за телефоном. Иногда сон дороже этого журналистского кредо. На другом конце был Комми. Перешел прямо к делу:

– Ты в Акюрейри?

Она потерла глаза и пробормотала что-то невнятное, он понял это как ожидаемое «да».

– Уже спала? Поднимайся. В мэрии совещание по этому делу, – возбужденно сказал он.

– Потом будет пресс-конференция? – спросила она усталым голосом.

– Нет-нет, кроме нас, об этом никто не знает. Пулей туда!

Исрун села в кровати. Ее ошарашили не столько новости, услышанные от Комми, сколько то, что у него такой хороший информатор. Знает ведь больше других, сукин сын.

– Уже лечу, – ответила она. – Оператор будет?

– Да, выехал. Пришлось на него раскошелиться.

– А я смогу взять его завтра с собой в Сиглуфьордюр?

– И ты думаешь, Ивар на это согласится? – с плохо скрытой иронией спросил Комми.

Нет, представить такое было практически невозможно.

Собравшись с силами, Исрун встала.

У офиса мэра они встретились с оператором, по совместительству местным корреспондентом.

– Совещание здесь, еще никто не выходил, – сообщил он.

Им пришлось ждать больше получаса. Первым вышел мужчина средних лет в форме, которого Исрун не знала. Ему было за пятьдесят, лысоватый. Сразу вслед за ним появился другой полицейский, помоложе, наверняка еще нет и тридцати, повыше ростом и поэнергичнее.

Она уже направилась к ним и собиралась задать первой вопрос, когда увидела женщину, знакомую по репортажам. Хельгу, руководителя следственного отдела полиции Акюрейри.

– Журналисты уже на месте, – улыбнулась она Исрун. – Но сейчас вы не получите никакой информации. Возможно, что-нибудь сообщим сегодня вечером. – Вид ее, однако, указывал, что вряд ли.

Исрун знала, что камера работает, поэтому настойчиво продолжила:

– Как продвигается расследование?

– Пока ничего нового, – ответила Хельга.

– Вы уже допросили кого-нибудь, кроме Свавара Синдрасона?

Хельга слегка опешила.

– Мы опросили многих по этому делу. На текущий момент подозреваемых нет, – сказала она твердым голосом.

– Это как-то связано с врачом Рикардом Линдгреном?

– Совершенно точно нет, – уверенно ответила Хельга.

Исрун собиралась еще расспросить о квартире Элиаса в Акюрейри, но Хельга не дала ей такой возможности:

– Пока хватит.

Исрун слишком устала, чтобы возражать.

30

Летний вечер в Сиглуфьордюре.

Йонатан выглянул в окно, людей почти не было. Круизный лайнер уплыл, туристы разъехались. Перемены в городе ему решительно не нравились: строительство, кафе и рестораны, новый тоннель. Конец покою. Этот тоннель – чистое проклятие. От безмятежности и покоя не осталось и следа.

Визит полицейского никак не выходил у него из головы.

Йонатан старался по возможности не думать о прошлом. О своих родителях и старых «добрых» временах.

Насилие в чистом виде.

Оно коснулось как его самого, так и других мальчиков, хотя он был на несколько лет старше.

Понять причины этого насилия было трудно.

Жажда власти?

Власть вроде и так имелась.

Потребность показать, на чьей стороне сила?

Йонатан был лишь жертвой, но ему все равно казалось, что на нем лежит доля ответственности. Особенно из-за того, что позже он обо всем умолчал.

Полагал или, вернее, надеялся, что все уже позабылось. Но теперь появилось подозрение, что это не так. Бедный Элли.

Йонатану оставалось уповать лишь на то, что к смерти того привели не события давно минувших дней.

Слишком тяжелая была бы ноша.

Интерлюдия. Ранее тем же летом

На обочине стоял маленький мальчик. На нем было что-то вроде школьной формы, белая рубашка и серые брюки, яркий ремень и полосатый галстук. На запястье смарт-часы, на боку школьная сумка. Он сложил руки, как в молитве, закрыв ими рот и нос. Возможно, чтобы защититься от пыли и смога, которые были повсюду. А может, просто думал или молился.

Вокруг все скорее серое, немного травы у гравийной дороги, но выше у домов только камень и песок. Трава к тому же не такая зеленая, как в Исландии, зеленый цвет здесь более тусклый.

Элиас сидел на заднем сиденье дряхлого такси в самом центре пробки, смотрел в окно и ждал. Встретился глазами с мальчиком. Тот отвел взгляд. Позади мальчика два кирпичных дома, в одном из них, похоже, продуктовый магазин, большое окно заставлено консервными банками, а на доме висит плакат с красочной рекламой мыла. В дверях пожилая женщина ждала покупателей. Рядом с магазином были расставлены ящики и мешки. В другом кирпичном доме продавали товары для малярных работ, перед ним стоял старый мотоцикл.

Элиас размышлял, и уже не в первый раз, стоит ли эта поездка затраченных усилий. Ехать в дальние края, чтобы выполнить странное задание для каких-то подозрительных людей?

Раньше он никогда не выезжал за пределы Европы, обычно довольствовался краткосрочными летними поездками на солнечное побережье, две-три недели расслаблялся и пил пиво. Такой и должна быть жизнь. Дома, в Исландии, так не получится.

Он хорошо знал, что те, с кем он теперь связан, могли сделать его богатым. Сначала это задание, за ним последуют другие, более серьезные. Только нужно все время быть начеку и не дать себя обмануть. Иметь глаза на затылке.

И вот у него появился шанс проявить себя. Он уже рассказал Свавару о своих новых приятелях, собирался вовлечь его в дело. Даже подумывал о расширении группы, не прочь был привлечь еще одного человека, если появятся другие задания. И с нетерпением ждал, когда сможет избавиться от убогой съемной квартиры в Сиглуфьордюре. Как только тоннель закончат, он уедет. Но благотворительного общества не оставит. Как выяснилось, это прекрасная возможность ввести в оборот грязные деньги.

Такси еле тащилось. Потоки машин в обе стороны. Элиас видел пару набитых под завязку допотопных автобусов, несколько пассажиров висело снаружи, лишь бы не остаться на остановке.

Жара нещадная, и никакой возможности открыть заднее окно.

Элиас сидел в машине уже полчаса. Первую ночь он провел в гостинице в Катманду, затем утром был еще один перелет. И вот теперь пункт назначения, небольшой провинциальный городок. Вообще говоря, ему редко доводилось испытывать такой страх, но тут он вынужден был признать, что полет из столицы на маленьком самолете, моноплане, заставил его сильно понервничать.

Таксист жал на клаксон, то и дело поглядывая на Элиаса и пожимая плечами.

Возможно, в том, что окно не открывалось, был и положительный момент: в таком плотном транспортном потоке воздух наверняка тяжелый и загрязненный. Насколько он понял таксиста, где-то проводили ремонтные работы и перекрыли дорогу, что и стало причиной заторов.

А не слишком ли большой риск? Отправиться на другой континент по поручению людей, которых он почти не знал. Для того, чтобы забрать какую-то женщину и переправить ее в Европу. Они оказывали посреднические услуги в получении ею визы. «Это крутой бизнес. Ты не пожалеешь», – сказал один из них по-английски. Он дал понять, что Элиаса больше не будут посылать в такие поездки. Его ждет миссия поважнее. А изнурительными поездками будут заниматься другие.

Это было испытание. Он должен справиться. И сделать все, чтобы это длительное путешествие не слишком действовало ему на нервы.

Они медленно проехали мимо оживленного уличного рынка, примостившегося у многоквартирных кирпичных домов, в маленьких тележках на колесах лежали яркие плоды. Стоял невообразимый гам, продавцы разговаривали с покупателями, перекрикивая дорожный шум.

Таксист немного прибавил скорость, дорожный затор, похоже, постепенно рассасывался. Вдалеке показались очередные кирпичные дома, большие и раскидистые деревья, то и дело мелькали огромные щиты, по-английски рекламирующие пиво европейских сортов.

С каким удовольствием Элиас пропустил бы стаканчик ледяного пива прямо сейчас!

Чем дольше они ехали, тем реже стояли дома. Некоторые из них казались почти полностью разрушенными.

Возможно, он оказывает этой благословенной женщине услугу. Спасает ее от нищеты. На самом деле она не знала, что ждет ее в Европе. Даже не представляла, с чем будет связана ее работа.

Но ему до этого нет дела. Это не его проблема.

Какая-то незнакомая женщина на другой стороне земного шара. Он был готов пожертвовать ею ради собственного благополучия. И не просто готов – он охотно это делал.

Элиас стоял у барака вместе с девушкой и ее семьей. Его пригласили пройти внутрь, но он отказался. Не имел ни желания, ни времени.

Он испытывал нетерпение, хотел как можно скорее вернуться в аэропорт, чтобы улететь обратно в Катманду, а оттуда домой в Исландию.

Девушка была прекрасна. С этим не поспоришь. Им будут довольны.

Неужели момент прощания никогда не закончится? Его взгляд упал на женщину, которая, несомненно, была матерью этой девушки. В ее глазах, полных тоски, стояли слезы.

Черт возьми, во всем ведь можно переусердствовать.

Он ждал и размышлял. Подумал о том, что никогда не увидит эту женщину снова. Отстраненно, не принимая близко к сердцу. Мир может быть жестоким; это он знал по собственному горькому опыту.

Девушка уже простилась со всеми, кроме матери.

И не пожалела на это времени…

Она повернулась к плачущей матери и приготовилась ее обнять. Элиас тронул ее за плечо, вежливо, как ему было свойственно, и сказал, что они опаздывают на самолет.

Девушка вздрогнула, ее лицо было влажным от слез; она кивнула и последовала за ним в такси.

Однако он слукавил: время у них было, просто ему стало невмоготу смотреть на все эти объятия.

Девушка стояла под вентилятором в здании маленького внутреннего аэропорта, на ней была лучшая блузка, в цветочек. Она разглядывала этого странного исландца, проделавшего очень длинный путь, чтобы ее забрать. Он был озабочен, похоже, совсем запутался, где прилет, а где вылет. Девушка сочувствовала ему, иностранцу нелегко разобраться, куда и когда подадут самолет, который должен доставить их в Катманду. Она стояла у окна и следила за самолетами. Это был первый полет в ее жизни. Летать ведь дорого. Роскошь, которую ее семья не могла себе позволить.

Она с трудом верила, что ей выпал шанс переехать в Исландию. Там наверняка холодно, но, с другой стороны, работа хорошо оплачивается. Ей очень хотелось съездить в Европу, и в то же время не отпускала внутренняя тревога. Она уже сейчас скучала по семье. Но и решилась на переезд, прежде всего, ради них. Хотела обеспечить им благополучное будущее.

Описание работы было вполне ясным. Сервисное обслуживание в гранд-отеле. Звучит просто замечательно. Бесплатное проживание и питание. Возможно, ей удастся откладывать всю зарплату. По счастью, она немного знает английский. Как они ее нашли? На сайте, где она зарегистрировалась в надежде получить работу. Исландец заверил ее, что знание английского особо не потребуется. И улыбнулся.

Маленький самолет был забит людьми до отказа. Элиаса вновь охватило неприятное чувство. Только бы выбраться живым. В то же время он был рад возвращению в столицу.

В редконаселенной глубинке, где жила девушка, ему вдруг вспомнился хутор в Исландии, в Скагафьордюре, с которым были связаны его детские годы; и это было самым настоящим адом.

Первое лето, ему тогда было шесть лет, и он очень ждал этой поездки на хутор. Однако мечта быстро обернулась кошмаром.

Началось все со словесных оскорблений. В них не было ни остроумия, ни сарказма, чистое злорадство. И чем дальше, тем жестче. У него стали забирать все, что присылали родители. Дело дошло и до физического насилия.

Когда били, старались не оставлять следов. Но избиение еще не самое страшное. О самом страшном он никогда не рассказывал. Если насилие принимает грубые и примитивные формы, его нельзя описать словами. Мальчики не говорили об этом даже между собой, хотя Элиас был уверен, что все они испытывали одно и то же. Даже Йонатан, младший сын супругов, который, однако, был на несколько лет старше его. Вероятно, Йонатану приходилось хуже всех, потому что он не мог осенью уехать.

После первого лета Элиас снова пошел в школу, изнуренный душой и телом. Однако делал вид, будто ничего не случилось. Угрозы даже особо не маскировали. Стращали, что родители попадут в «аварию». И он был вынужден обещать, что никому никогда не расскажет и приедет следующим летом. «Мы не можем остаться на лето без вас, ребята».

Он и сам не испытывал никакого желания обсуждать события на хуторе. Стыдился того, что случилось. Был уверен, что в этом есть доля и его вины. Никогда никому не говорил об этом. Ему нужно было разобраться с этим жизненным опытом самому. Но, по правде говоря, он понятия не имел, как к этому подступиться.

Следующего лета он со страхом ждал всю зиму. Плохо спал по ночам, иногда просыпался в поту, испуганный и дрожащий. Родители ничего не понимали, а он молчал, держал свое обещание. Никогда ни о чем не рассказывал. Когда наступила весна и на смену тьме пришел свет, домашние объявили ему планы на лето. Он снова поедет на тот же хутор. «Элли, дорогой, разве ты не рад?»

Рад? Он уже и забыл, что это такое. И ничему не радовался: ни зиме, ни лету, ни Рождеству, ни дню рождения. Все вытеснил страх. Он душил его, как мара.

Ему удалось пережить и второе лето в этом месте. Он и сам не понимал как. Их группа уменьшилась, но в то же время пришли два новых мальчика. Элиасу очень хотелось их предупредить. Сказать, чтобы бежали, отправлялись домой, пока не поздно. Но ему не хватило мужества. Насилие возобновилось в тех же формах, что и прежде. Только теперь наказывали уже за каждую мелочь. Вести себя по правилам, существовавшим лишь в больном воображении, как выяснилось, совершенно невозможно.

Неудивительно, что после второго лета Элиас потерял веру в жизнь. Внутри у него будто что-то умерло. А когда пришло время снова ехать на север, он внезапно заболел. Целыми днями лежал, слабый и бледный. Врач так и не смог поставить диагноз. Не дал никаких удовлетворительных объяснений. Поправился Элиас в разгар лета, когда ехать на хутор было уже поздно; кроме того, врач рекомендовал оставить ребенка в городе под его наблюдением. Лишь спустя десятилетия Элиас снова поехал в Скагафьордюр. Те события словно остались в иной жизни, произошли с каким-то другим мальчиком. Единственное чувство, которое они оставили в его душе, – ненависть. Потребность в мести. Однако трудно мстить тому, кто лежит в сырой земле.

Поэтому он нашел другой выход для чувства мести.

Из аэропорта они отправились прямо в гостиницу. Нужно было переночевать в Катманду. Элиас забронировал сьют для себя – несмотря на обвальное падение кроны, в этой части мира до сих пор за нее давали много – и маленький одноместный номер для девушки. Гостиница была не лишена лоска, красивый и продуманный дизайн интерьера, услужливый персонал. Ему тут нравилось. Девушка говорила мало, вела себя скромно. Он сообщил ей, что они вместе поужинают. В его обязанности это не входило, просто не хотелось есть в одиночку. К тому же девушка была очень красивая и совсем юная – не исполнилось и двадцати.

В гостинице Элиас сразу лег, но потом пошел прогуляться по центру города. Толпы людей ошарашивали. Шум и гам, узкие улочки, иногда даже трудно передвигаться. Повсюду бросались в глаза яркие вывески, разнообразная реклама – рестораны, прачечные, телефонные и сетевые услуги.

Мысли снова унесли его домой в Исландию. В Скагафьордюр. В Сиглуфьордюр.

Когда ему предложили работу на строительстве тоннеля, он без колебания согласился, хотя из-за этого ему пришлось перебраться из Акюрейри в Сиглуфьордюр. Там ему обещали большие деньги. А они ему были очень нужны.

Через несколько месяцев после переезда в Сиглуфьордюр он обнаружил, что там живет сын супругов с того самого хутора. Единственный из братьев и сестер, кто остался на севере. Он иногда видел его издалека, но заговорить так и не решился. Им нечего было сказать друг другу. Их объединяли лишь страдания давно минувших лет. Йонатан плохо выглядел, старше своего возраста. Впалые щеки, хромой, сгорбленная спина.

Сам Элиас выглядел существенно лучше.

Возможно, летние каникулы на хуторе родителей Йонатана имели для него менее разрушительные последствия.

Элиас никак не мог приспособиться к низкому столику в гостиничном ресторане, сидел на чем-то вроде подушки, скрестив ноги. Девушка сидела напротив него, и ей, похоже, все нравилось. Он заказал шесть блюд, которые порекомендовал официант. Меню было на английском, однако Элиас все равно понимал, что это за блюдо, только когда начинал есть: суп на первое, плов, пряная курица, на десерт – пудинг и что-то еще, в чем он так и не разобрался.

Во время еды они не разговаривали. Она, похоже, не решалась заговорить, а он не испытывал никакого желания познакомиться с ней поближе. Он просто собирался отвезти девушку в Исландию, где ей, несомненно, придется столкнуться с грустной действительностью.

Конечно, он был бы не прочь отвести ее в сьют и узнать получше на свой манер. Но он не собирался рисковать. На этот счет он получил четкие инструкции – никаких домогательств. Доставить ее в Исландию. В аэропорту ему выплатят часть денег, и он должен будет спрятать ее на несколько дней, затем ее заберут. Потом его будут ждать новые задания.

Неплохо.

Он посмотрел на девушку и улыбнулся. Было очень трудно противиться соблазну.

Она тоже посмотрела на него. Улыбнулась. Невинный взгляд, полный радостного ожидания.

Девушка выглянула из окна красивого гостиничного номера. На улице было темно, уже вечерело, однако дворик был освещен слабо. Она видела очертания полосатых лежаков у бассейна и величественные деревья.

В ее жизни начиналась новая глава.

Уникальная возможность принести пользу своей семье.

Она легла в постель, закрыла глаза и отправилась в страну снов.

Часть вторая. На следующий день после обнаружения тела

1

Она проснулась в темноте. Снаружи проникал слабый тусклый свет, а с ним и кислород, но почти не было разницы между днем и ночью. Она не знала, как долго спала в этот раз.

Он не появлялся целую вечность. Она уже давно перестала понимать, что происходит. Неужели он привез ее в Исландию, чтобы обречь на смерть в заточении?

Но зачем же брать на себя такую ношу?

А ведь сначала он был таким милым.

Когда в завершении этого очень долгого путешествия самолет наконец приземлился в Исландии, она была в эйфории. Встретивший их пейзаж отличался от тех, к которым она привыкла. Они прилетели около полуночи, однако было удивительно светло. И у нее возникло ощущение, что эта незнакомая страна будет к ней добра.

В аэропорту он встретился с каким-то мужчиной, который передал ему спортивную сумку, и у них состоялся короткий разговор. Затем они поехали на джипе. Общались мужчины как-то странно, происходящее их явно напрягало. Она же была слишком взволнована и погружена в мысли о своем прекрасном будущем, чтобы заподозрить неладное.

Ехали они долго, несколько часов.

Она ждала, что он отвезет ее в гостиницу, где она сразу же приступит к работе. Но машина остановилась совсем в другом месте.

Она практически окаменела от удивления, когда он с силой схватил ее, втолкнул в дверь и запер внутри. Внезапно ее окружила темнота. Она пыталась позвать его, выяснить, что происходит. Молила о пощаде. Ничего не помогло.

Наконец она осознала, что приехала в Исландию не для работы в гостинице.

Вскоре он принес еду и питье. Она попыталась напасть на него, но они оба знали, что она не может оказать ему серьезного сопротивления. Он был намного больше и сильнее.

Прошло немало времени, прежде чем он появился со следующей порцией еды. Она снова попыталась вырваться наружу, но сил у нее было еще меньше. Он толкнул ее.

– Прекрати, – сказал он по-английски. – Иначе не получишь еду.

Она подумала, что же стояло за его словами? Он наказывал ее за сопротивление? Когда он приходил в прошлый раз? Два дня назад? У нее давно закончилась вся еда и вся вода.

Условия были ужасные.

Тесное помещение. Без окон. И хуже всего – никакого туалета, стоял тяжелый запах.

Она закрыла глаза. От усталости болела голова. Она сидела неподвижно, обхватив голову руками. Сидела и ждала. Ноги больно сводило судорогой. А еще очень хотелось пить. Она опустошила все бутылки до последней капли. К своему удивлению, есть больше не хотелось. Только пить.

Она была абсолютно уверена, что, если он не вернется, никто не придет ей на помощь. И она умрет. В незнакомом месте в чужой стране. Ее никто не искал.

Подумала о доме. Семья не ждала никаких вестей от нее сразу. Она обещала позвонить или послать письмо, как только появится возможность. Несомненно, они хватятся ее только через неделю или даже через несколько недель. Но тогда она будет уже давно мертва.

Она понятия не имела, как долго сможет прожить без еды и питья. Этому в школе не учили. В то же время чувствовала, что силы убывают с каждой минутой.

Ее одолевал страх изоляции. Она была пленницей другого человека. Не могла выбраться наружу, вдохнуть свежего воздуха, насладиться солнцем. Неописуемое горькое чувство. Вначале ей было трудно дышать, и она едва не теряла сознание от страха. Постепенно, однако, дыхание восстановилось. Она старалась думать о чем-нибудь приятном. О светлом летнем дне дома у мамы с папой.

Потом стала кричать, звать на помощь. Как можно громче. Ее никто не слышал. Она дала передышку голосовым связкам, собралась с силами. Затем продолжила. Когда же ей наконец удалось впервые заснуть в заточении, голоса у нее практически не осталось. Она уже давно перестала кричать. Голос пропал.

Она не могла выжать из себя ни слова. Язык был совсем сухой.

Но сдаваться она не собиралась. Решила не спать, хотя больше всего на свете ей хотелось уснуть.

2

День в Акюрейри начался у Исрун рано, и теперь она стояла перед старым полуразвалившимся домом на отшибе.

Разглядеть нельзя было почти ничего. На нижнем этаже явно располагались рабочие помещения – магазин или что-то в этом духе. Но сейчас большие окна были забиты. Квартира Элиаса, вероятно, находилась на верхнем этаже. Там тоже никаких признаков жизни. Все окна зашторены.

Исрун охватила легкая дрожь. Она бы точно не хотела жить в таком доме. Дом с привидениями. К тому же такую квартиру трудно продать, особенно сейчас, в разгар экономического кризиса. Возможно, именно поэтому Элиас не спешил переписывать ее на себя, и она по-прежнему числилась за его бывшей женой или ее фирмой.

Исрун пришло в голову обойти дом вокруг и рассмотреть все повнимательнее, проверить, действительно ли невозможно пробраться внутрь. Проникновение в квартиру покойного вряд ли будет серьезным проступком. По крайней мере, сам хозяин в полицию точно не обратится.

Исрун задумалась, но затем отогнала от себя эти мысли. Ей трудно было представить, как она ходит по квартире этого человека, даже если там скрывается полезная информация. Исрун быстро села в машину; не оборачиваясь, сорвалась с места и помчалась в Сиглуфьордюр.

Свавар плохо спал ночью.

Внезапно он оказался в центре внимания. Приходили полицейские и корреспондентка с телевидения. Он считал, что прекрасно справился. Не сболтнул ничего лишнего. И Элиаса не предал, и себя не подставил.

Тем не менее наутро его стали мучить сомнения. Как долго он выдержит?

Дважды или трижды ему удалось заснуть на короткое время, и каждый раз он просыпался весь в поту. С мыслями о ней. Женщине, которую ни разу не видел. Женщине из другой страны, с другого континента.

Он лишь знал, что она молода и очень красива. Так, по крайней мере, ее описал Элиас, хотя и в пошловатых выражениях. Узнав о смерти Элиаса, Свавар мог думать только об этой женщине. Время истекало.

Возможно, он уже опоздал.

Он думал о ней днем, думал ночью, когда лежал, не сомкнув глаз, а в промежутках видел ее во сне.

Сначала постарался убедить себя, что не несет за нее никакой ответственности. Что не может отвечать за каждого жителя земли.

Люди всегда умирают.

Какое мне дело до того, что сегодня умрет одна незнакомая мне женщина?

Однако для него стала сразу очевидной неубедительность таких рассуждений. Вот Элиас, тот вряд ли стал бы переживать по этому поводу. Иногда Свавар просто отказывался понимать его, черствость Элиаса казалась ему неприемлемой. Все-таки они были очень разными, хотя и долго дружили. И Свавар хорошо знал, каким человеком был Элиас.

Сам он тоже далеко не ангел, это надо признать. И они не всегда поступали в соответствии с законом. Но они были товарищами, прошли вместе огонь и воду.

Поэтому Элиас и обратился к Свавару, получив это новое поручение. По его собственным словам, он связался с людьми, которые развернули масштабную деятельность в разных странах, в том числе и в Исландии. Речь шла, в частности, о торговле людьми и проституции. Предстояло привозить в Исландию и, возможно, оттуда переправлять на европейский континент женщин из Азии. Они уже установили нужные контакты в Азии и теперь налаживали переправку в Исландию молодых девушек, пожелавших найти работу в Европе. В Исландии, впрочем, им пришлось столкнуться с «холодной реальностью», как сформулировал это Элиас, усмехнувшись, а затем добавил: «Но это не моя проблема».

«Дело может оказаться весьма прибыльным, и мне нужен человек, которому я могу доверять. Согласен?» – спросил он Свавара. Тот в ответ кивнул, подумав о маленькой квартире на юге Европы, в Италии или Португалии. Раз уж он не может противодействовать торговле людьми или проституции, то почему бы на этом немного не подзаработать? Теперь, вспоминая об этом, он больше не был так уверен.

Первое полученное Элиасом задание состояло в том, чтобы слетать в Непал и привезти какую-то девушку в Исландию, где ее заберут другие. Простое и приятное дело, как он сказал. Свавар рассчитывал, что в следующий раз пошлют его, и уже предвкушал поездку на экзотический континент. Но мечты обернулись кошмаром. При одной мысли об этих планах ему становилось нехорошо. Он благодарил Бога, что не ему довелось поехать за этой несчастной женщиной, не подозревавшей ничего плохого.

Свавар не получил и кроны, хотя Элиас ему это обещал, однако самому Элиасу часть денег уже заплатили, и Свавар об этом знал.

«Затем мне нужно спрятать ее на несколько дней, – сказал Элиас, потом добавил, вероятно заметив удивление на лице Свавара: – Не беспокойся, я не собираюсь прятать ее в твоем подвале!»

В Дальвике стоял погожий день. Город был временным пристанищем, пока он не исполнит свою мечту и не переедет на юг, подобно перелетным птицам зимой. Но если бы он наконец уехал, то никогда больше не вернулся бы. Вероятно, он слишком долго ждал, вот и упустил свой шанс. Нужно было энергично действовать при первой же возможности. Продать дом и использовать накопленные сбережения, перевести деньги в какую-нибудь валюту и наняться на работу в теплые края. Возможно, это и не совсем та жизнь, о которой он мечтал, но все же близкая к ней. По крайней мере, он избавился бы от унылой исландской повседневности, оказался бы в более светлой и теплой действительности, пусть даже сразу отойти от дел у него бы не получилось.

Свавар смотрел из окна на ясное небо.

Он тосковал по своему другу. Но в определенном смысле был рад, что того не стало. Со Свавара словно свалился тяжелый груз. Он вдруг яснее, чем прежде, увидел границу между добром и злом.

Сопереживал девушке.

Хотел бы ее спасти, но, с другой стороны, не имел никакого желания оказаться в тюрьме.

Черт возьми!

Должен ли он попытаться спасти жизнь этой женщине, или надо просто забыть о ней? И позволить ей умереть.

Сколько бессонных ночей он еще сможет выдержать?

Свавар почти ничего о ней не знал, однако ему было известно, что Элиас не сказал своим иностранным работодателям, где ее прятал. Это была его страховка на случай, если те захотят кинуть его на деньги. Он не доверял другим людям. С убийства Элиаса прошло уже больше суток. Бог знает, когда эта девушка последний раз ела. Свавар пытался убедить себя, что его это не касается.

Они не знали друг друга. Два незнакомых человека. Один умер, другой жив.

Такова реальность, как выразился бы Элиас.

Хуже всего, однако, или, может, как раз к лучшему, что он понятия не имел, куда делась эта девушка.

И поэтому, наверное, лучше оставить все как есть.

3

Исрун ехала по разбитой грунтовке. Очень медленно, чтобы не угробить машину; на каждом повороте, на каждом подъеме Исрун одолевал страх, что ее старушка испустит дух. Горы здесь были очень близко, точнее сказать, дорога шла по предгорью. Снег еще почти не растаял. И больше всего Исрун хотелось остановить машину на обочине, немного походить по заснеженным склонам, затем полежать в холодном снегу, расслабив уставшие ноги. В последние дни ей почти не удавалось выкроить время для отдыха.

Несмотря на некоторые неудобства, лучше уж такая дальняя поездка, чем выслушивать бурчание Ивара. Кроме того, как ей казалось, настало время мести. Наконец. Ее также одолевало любопытство: что именно случилось с Элиасом?

Грунтовку сменила мощеная дорога, которая, на взгляд Исрун, была не менее опасной, затем тоннель. Когда она наконец выехала из тоннеля, показался фьорд – город приветствовал ее, распахнув свои объятия.

Она планировала поговорить с коллегами Элиаса, Логи и Паулем, и съездить к женщине, которая живет в том же доме, что и Элиас, по крайней мере согласно регистру населения. Исрун снизила скорость и постаралась сориентироваться. Быстро выяснила, что находится на той улице, где как раз жил Элиас. Найти его жилище было несложно. Красивый частный дом у самого фьорда. Она вполне могла себе представить, что поселилась бы именно в таком доме, если бы перебралась в провинцию. Дом с видом на море. Близость моря ее всегда успокаивала. Видимо, это у нее заложено в генах, немного морской соли в крови. Ее фарерский дед ходил в море, его предки тоже. Сама она, однако, не питала никакого интереса к морскому делу, избегала репортажей о достижениях рыболовства и квотах на вылов рыбы. Ее притягивало само море, а не его обитатели.

Исрун нажала на кнопку звонка, под которым каллиграфическим почерком было выведено имя: Нора Паульсдоттир. Никакой реакции. Немного подождав, позвонила снова, затем на всякий случай еще и постучала. Наконец заметила признаки жизни за тонкой шторкой в маленьком окошке на входной двери.

Дверь открылась. В проеме стояла улыбающаяся женщина. Белоснежные зубы. Неестественно-белые. На вид ей было около шестидесяти, одета в ярко-желтое платье.

– Добрый день, простите за ожидание, – сказала она учтиво.

– Здравствуйте. Меня зовут Исрун. Вы Нора?

– Она самая.

Женщина снова широко улыбнулась и указала на табличку с именем у звонка.

– Нора Паульсдоттир. А вы ведь из новостей?

Исрун кивнула.

– Проходите. Прошу прощения за мой внешний вид и за бардак в доме. Сегодня никого не ждала. Я в таком расстройстве после смерти Элиаса, царство ему небесное.

Исрун прошествовала в грязных ботинках в дом, озираясь по сторонам и стараясь найти хоть какой-нибудь признак бардака. И дом, и его хозяйка выглядели так, будто на середину лета перенесли праздник Рождества. Сильный запах парфюма туманил Исрун голову. Сама она парфюмом совсем не пользовалась. А вот Нора, похоже, не знала в этом меры.

– Меня это потрясло, – сказала Нора и манерно вздохнула. – Ужасно потрясло. С трудом верится, как это вообще могло случиться. Вы тут располагайтесь, пожалуйста. А я посмотрю, что есть в холодильнике.

Она засеменила на кухню. Исрун осталась в гостиной, удобно устроившись в кресле.

– Надеюсь, вы не собираетесь передавать мои слова в новостях, – крикнула Нора и, не дав Исрун возможности ответить, добавила: – Но я бы отнеслась к этому с пониманием. Вы должны делать свое дело. Как и все остальные.

Ненадолго установилась тишина, затем Нора принесла с кухни аппетитный шоколадный торт.

– А я уже не работаю, вышла на пенсию. Слишком рано, конечно. Но нашла свое призвание, если можно так выразиться, посвятив себя благотворительности. Вы слышали о фонде «Помощь на дому»?

– Я бы хотела задать несколько вопросов об Элиасе, если можно, – твердо сказала Исрун.

Нора поставила торт на стол.

– А я ведь о нем чуть не забыла. Шоколадный торт с ромом. Настоящее лакомство, хотя мне, конечно, не пристало об этом говорить… Ладно, задавайте ваши вопросы, и я расскажу об Элиасе все, что знаю.

Она стояла, словно боялась помять желтое платье.

– Как вы, наверное, уже догадались, я работаю над репортажем об этом убийстве. – После короткой паузы Исрун продолжила: – Но не только об убийстве. Я хочу также понять, каким он был человеком. Надеюсь, вы мне в этом поможете.

– Конечно. А как вы это делаете? Сейчас отмечаете некоторые пункты, а потом придете снова, уже для самого интервью? – спросила она возбужденно.

– Именно так. Такое впечатление, что вы занимаетесь журналистикой.

– Скажете тоже! Я всегда об этом мечтала, но так и не решилась. Пошла в стоматологию. Вы, несомненно, видели мои творения повсюду. – Нора засмеялась. Затем добавила: – Плохо, что я не могу показать вам его квартиру. Он жил на втором этаже. Полиция ее опечатала и забрала ключи. Там что-то нашли. Полицейский вынес оттуда какую-то спортивную сумку. Больше я ничего не знаю.

Она прищурилась и улыбнулась.

– Ничего страшного, – успокоила ее Исрун.

Ее взгляд остановился на торте, и она сказала:

– Можно, я возьму кусочек? Вы сами пекли?

– Oui[7], – великодушно разрешила Нора. – Рецепт из Франции. Я там подолгу бывала.

Она отрезала большой кусок торта, положила его на тарелку и протянула Исрун.

– Могу я также предложить вам кофе? У меня кофейник горячий.

– Спасибо, с удовольствием.

Нора вышла и быстро вернулась с чашкой дымящегося кофе.

– Вам, наверное, сейчас нелегко приходится, столько народа сюда приходит из-за убийства, – сказала Исрун и сразу же пожалела об этом.

Нора сникла, но к ней тут же вернулась веселость, когда Исрун попросила:

– Расскажите немного о вашем фонде.

Это было лучшее, что она смогла придумать, чтобы спасти ситуацию. Нора села на своего конька и пустилась подробно излагать историю фонда с самого начала. Только торт, который и на самом деле оказался просто мечтой, сделал ее нудный рассказ переносимым. Наконец Нора дошла до того момента, когда Элиас практически взял на себя руководство фондом, «со всей свойственной ему энергичностью, исключительной благожелательностью и душевным расположением к нуждающимся».

– А как вообще складывались ваши отношения? Они были только деловыми? Он здесь долго жил? Извините, если я слишком назойлива.

– Бог с вами, не беспокойтесь – я ко всему привыкла! – воскликнула она. – Элиас переехал сюда в начале года. До этого снимал комнату у Логи, своего приятеля. А на другой вопрос – мой ответ «нет», между нами не было ничего такого, на что вы намекаете. Хотя для меня это стало неожиданностью, я часто замечала, какие взгляды он бросал в мою сторону. Вы же понимаете, о чем я. К тому же мы с ним были практически одного возраста.

Практически одного возраста… Исрун внимательно посмотрела на Нору. Та, скорее, годилась Элиасу в матери. Так что при случае надо будет непременно проверить это утверждение.

– Мне тут пришло в голову, – вдруг предложила Нора, – не записать ли нам интервью в главном офисе фонда «Помощь на дому». Может, с нашим девизом на заднем плане.

– Посмотрим, – ответила Исрун в надежде, что Нора не заметит в ее голосе лживых ноток. – А Элиас не заводил романов с женщинами в городе?

– Не думаю, – ответила Нора. – Но ведь у него вполне могли быть зазнобы где-нибудь еще. Хотел уберечься от слухов, город ведь маленький. У таких мужчин, как он, таких красавчиков, есть женщины в каждом порту.

– Ну, наверное, – согласилась Исрун.

Она доела свой торт.

– Большое спасибо.

– И когда вы хотите снимать интервью?

Нора все еще стояла посреди комнаты в своем желтом платье, как королева в зале для приемов.

– Мне нужно сначала проанализировать собранную информацию и затем проконсультироваться, какой именно репортаж нам нужен. Мы также рассчитываем получить оператора из Акюрейри уже сегодня, но попозже.

Нора улыбнулась, снова сверкнув зубами:

– Отлично. Можно ваш номер телефона на всякий случай?

Исрун улыбнулась в ответ:

– Не стоит себя утруждать. Я сама вам позвоню.

4

Омар по прозвищу Капитан, в жизни не ступавший на борт корабля, пришел в отделение полиции ближе к полудню. Ари был на работе уже с раннего утра; с тех пор как было открыто дело об убийстве Элиаса Фрейссона, он почти все время либо дежурил, либо находился в пределах досягаемости.

Хлинюр тоже был на месте, но от него, похоже, пользы было мало. Сидел за компьютером, упершись глазами в экран, словно глубоко погрузился в какое-то расследование, хотя Ари хорошо знал, что никакого задания на данный момент у него нет. Он даже не заметил, как вошел Ари.

Около одиннадцати Ари вспомнил, что накануне вечером так и не поужинал, а сегодня еще не завтракал, и сбегал в магазин за вяленой рыбой. На улице его встретил свежий морской бриз, солнце спряталось.

На обратном пути Ари столкнулся с выходившим из отделения Томасом.

– Давай пройдемся, – предложил Томас, и Ари развернулся в дверях.

Они молча шли по улице.

– Я сыт по горло. До Хлинюра не достучаться. Омар ушел, вернее, я сказал ему, что мне нужно выйти, и он наконец исчез. Не захотел оставаться наедине с Хлинюром, этим призраком в человеческом обличье, и я его хорошо понимаю. Но и сам Омар меня достал. И как только человек может столько говорить. – Томас тяжело дышал.

– Ну, этот бедолага вполне безвреден, – заметил Ари.

– В прошлом он ужасно пил. Был приятелем моих родителей. Иногда заявлялся к ним по вечерам и барабанил в дверь, мертвецки пьяный. Я, конечно, должен был уже спать, но хорошо помню его визиты. Дурдом. Теперь он завязал, но такой же зануда, как и прежде.

Они перешли улицу и направились в сторону недавно отремонтированного дома у гавани для прогулочных катеров, в котором теперь располагались туристический центр и новый ресторан.

– Город меняется, – сказал Томас и, похоже, был этим не слишком доволен.

Они сели на скамейку рядом с домом. Ари съел кусок рыбы.

– Все меняется, – продолжал Томас. – Рестораны, новая гостиница – больше гостей, больше туристов. И этот тоннель. Сиглуфьордюр окажется у оживленной магистрали. Нам наверняка потребуется увеличить штат, сюда понаедет всякая шантрапа… наркотики и бог знает что еще. В том, чтобы сделать наш город таким доступным, есть и плюсы и минусы.

– А как тебе ход расследования? – осведомился Ари.

Томас вздохнул. Мимо них медленно прошла пожилая женщина, опираясь на палку; кивнула Томасу и проследовала по своим делам, удивившись тому, что двое из трех полицейских города сидят на лавочке посреди рабочего дня, – и на улице даже солнца нет.

– Думаю, мне особенно нечего сказать. Мне кажется, это дело у нас забрали. Ты проявил себя хорошо. И вообще, мы сделали все, что могли. Пусть теперь умники из Акюрейри собирают этот пазл.

– А не стоит ли нам проверить мобильные телефоны?

– Мобильные телефоны? – удивленно переспросил Томас.

– Да, у тех, кто лучше других знал Элиаса. Палли и Логи, еще этот Свавар из Дальвика. А также Нора. И вероятно, прораб Хакон. Мы ведь можем определить, были ли они той ночью в Скагафьордюре?

– Не забудь еще про Йои, – сказал Томас и улыбнулся. – Мой ответ: нет, не можем. Никто из них не находится под подозрением. Мы не можем вторгаться в частную жизнь всех, кто был знаком с Элиасом, несмотря на то что его убили. Наши юристы сойдут с ума, если я такое предложу.

– Вечно эти юристы мешаются под ногами, – сказал Ари.

– Ты прав, старина. – Томас зевнул.

– Устал?

– Не очень. Просто плохо спал ночью, – ответил Томас.

Ари замялся, вправе ли он обсуждать с Томасом то, что того явно тревожило. После отъезда жены Томас стал практически другим человеком. Ари меньше всего хотел ступать на это минное поле, но все же решился:

– Должно быть, это реакция…

– Да, старик, – согласился Томас и с отрешенным видом повторил: – Все меняется.

– А ты в курсе, как у нее дела, у твоей жены?

– Хорошо, насколько я знаю, – пробормотал Томас. – Я ей иногда звоню. Она всем ужасно довольна. Закончила первый курс. Все время говорит о каких-то людях, с которыми я никогда не встречался, а она, похоже, много общается. Тоже студенты. Юнцы. Не понимаю я ее – поменять жизнь в таком возрасте. Нам же здесь было хорошо. Все налажено.

– А почему бы тебе тоже не поехать на юг?

Последовало долгое молчание. Ари уже пожалел о своих словах, но сказанного не воротишь.

– А сам ты как считаешь? – неожиданно спросил Томас.

– Я? – Ари растерялся.

– Я думал, что никогда не смогу уехать отсюда. Теперь не так уверен. Возможно, мне тоже нужно меняться. – Томас немного помолчал, затем продолжил: – Вероятно, возраст дает себя знать. Старые деревья с корнем не вырывают.

– Тебе все-таки надо об этом подумать.

– Насчет этого не беспокойся, старик. Я практически ни о чем другом и не думаю. И если уеду, ты меня заменишь; отделение останется в твоих надежных руках.

Соблазнительная мысль – подняться по карьерной лестнице. Стать начальником. Добиться успеха на работе, раз уж личная жизнь не удалась.

Но теперь, когда Томас произнес это вслух, у Ари снова возникло ощущение, что горы смыкаются вокруг него в кольцо. Так было, когда он только приехал на север. А ведь ему казалось, что он давно избавился от клаустрофобии.

Ари уже начал привыкать к этому маленькому городу, он ему даже понравился. Но примирился ли он с его удаленностью и малолюдностью настолько, чтобы поселиться здесь навсегда?

Отделение полиции Исрун нашла быстро. Припарковавшись, неторопливой походкой зашла внутрь. Несокрушимая вера в себя была частью ее профессии.

В отделении, кажется, все было спокойно. Дежурил один полицейский. Он сидел, уткнувшись в компьютер, и никак не отреагировал, хотя она вошла, довольно громко хлопнув дверью.

– Добрый день, – поздоровалась Исрун.

Он не шевельнулся.

Приблизившись на несколько шагов, она повторила:

– Добрый день.

Полицейский вздрогнул, словно очнувшись от страшного сна, и наконец обернулся.

Посмотрел ей прямо в глаза и без особой деликатности перевел взгляд на шрам у нее на лице, но взгляд его был отрешенный и пустой. Его душа словно осталась в компьютере, подумала она, на мгновение забыв, что не верит в существование души. С тех пор, как изучала психологию в университете.

– Вы пришли по поводу электронных писем? – спросил он почти механическим голосом.

– Электронных писем?

Ничего не понимая, она продолжила:

– Я ищу человека, которого здесь все называют… Палли Полицейский.

– Палли? – Дежурный, похоже, наконец пришел в себя. – Простите. Меня зовут Хлинюр. Палли ушел из полиции. Уже давно. В этом городе подобные прозвища приклеиваются к человеку надолго.

– А вы не знаете, где я могу его найти? – спросила она.

Хлинюр подумал и ответил:

– Без понятия. Его зовут Пауль Рейниссон. Посмотрите в телефонном справочнике. У него точно есть мобильный телефон.

Затем он замолчал и снова повернулся к экрану. Исрун ничего не оставалось, как уйти, не попрощавшись.

5

У Пауля Рейниссона действительно был мобильный телефон, и он согласился на встречу со словами: «Мне нечего скрывать».

И вот Исрун стояла перед домом, в котором Пауль, по его словам, работал. В дверях подвала появился розовощекий молодой человек с довольно длинными волосами в джинсах и клетчатой рубашке. Он приветствовал ее с улыбкой на губах:

– Здравствуйте. Я – Палли.

– Исрун, – представилась она, решив быть начеку.

– Вы не могли бы сюда спуститься? И я тогда продолжу работать. За простои мне не платят.

– А чем вы занимаетесь?

– Монтирую новую проводку в этом доме. Один пожилой человек выкупил его у хозяев заброшенного хутора. Собирается жить здесь летом. Не он первый, не он последний. Сиглуфьордюр постепенно превращается в дачное место.

– Неудивительно, место ведь красивое, – сказала она, только чтобы что-то сказать.

Он засмеялся:

– Такими заявлениями у меня вы очков не заработаете. – Затем добавил: – Спускайтесь, мне нужно вернуться к работе. – И снова скрылся.

Чтобы попасть в подвал, ей пришлось нагнуть голову. Потолок был такой низкий, что она с трудом смогла выпрямиться.

– Не очень гуманные у вас здесь условия, – заметила Исрун.

– Ну, бывало и похуже. – Он беззаботно улыбнулся.

Подвал был разделен на три помещения. Там, где они стояли, в среднем помещении, находились различные инструменты и приспособления, в том числе ржавые секаторы, старая газонокосилка, тачка и несколько каменных плиток. В маленькой комнатке справа Исрун увидела пустые банки разных форм и размеров. Однако ее внимание особенно привлекли молочные бутылки, заполнившие одну из полок, такие бутылки она никогда раньше не видела, ей только о них рассказывали; сколько она себя помнила, в ходу были картонные пакеты.

– Было бы неплохо такую иметь. – Она указала на пустые бутылки. – Красивая ваза для цветов.

Она рассчитывала, что он просто возьмет и подарит ей одну бутылку, однако получила совсем другой ответ:

– Вы наверняка сможете купить такую бутылку в каком-нибудь антикварном магазине на юге.

– А что там? – Она указала налево, чтобы сменить тему разговора.

– Сейчас там какие-то вещи, а в прошлом был хлев.

– Хлев? – с изумлением переспросила она.

– Да, насколько я понимаю, хозяева держали в подвале корову. Получили разрешение, когда на хуторе разразилась эпидемия скарлатины, хотели производить собственное молоко для своих детей. Это было давно.

– Дом с историей.

– Можно и так сказать.

– А вы ведь дипломированный электрик?

– Да. В последнее время работал в тоннеле вместе с Элли и приятелями.

– Так что сейчас безработный? – резко бросила она.

– Вам так кажется? – Он снова вернулся к электропроводке. – В некотором смысле, конечно, так оно и есть. Убийство всех взбудоражило. Но я уже встречался с прорабом, он хочет и дальше с нами работать: со мной, Логи и Сваваром, – продолжил Пауль.

– Однако сейчас вы работаете здесь.

– Да, но это случайный заказ, просто подвернулся. – Он оглянулся и посмотрел ей в глаза. – Кроме того, есть проблема. Никак не связаться со Сваваром. Он был ближе всех связан с Элли, и прораб хочет удостовериться, что тот останется, если мы продолжим, – озабоченно произнес он. – Логи сейчас старается поддерживать нашу работу на плаву, взял все на себя.

– Говорите, нельзя связаться со Сваваром? – Она едва удержалась от соблазна похвастаться, что встречалась с ним накануне вечером.

– Нет. Он не отвечает на звонки. Я сегодня думаю съездить к нему в Дальвик. Конечно, они были хорошими друзьями, и я дал ему небольшую передышку, но время вышло. Вот уж не думал, что он примет это так близко к сердцу. Однако мы не можем потерять эту работу. Они мгновенно наймут других подрядчиков, если мы застопоримся. Безработица повсюду, и вы знаете об этом, как никто другой, нам ведь исправно рассказывают об экономическом кризисе в новостях по телевизору. – Хмыкнув, он вернулся к работе.

– По телефону вы сказали, что вам нечего скрывать.

Он быстро оторвал взгляд от проводов и удивленно посмотрел на нее. С прежней улыбкой.

– Да, сказал.

– Что вы имели в виду? У Элиаса было что скрывать?

– Судя по вашему тону, вы и сами знаете ответ.

– У меня есть определенные подозрения на этот счет.

Пауль замолчал, снова погрузившись в работу.

– Мне хочется узнать о нем как можно больше, – сказала она после короткого молчания, жалея, что не может ни как следует распрямиться, ни сесть, рядом не было ни одного стула. – В каких махинациях он участвовал? Вы знали, что он был… ну, скажем… склонен к насилию?

– Вы задаете слишком много вопросов. Думаете, я стану распинаться перед какой-то репортершей из Рейкьявика? Разве это имеет отношение к делу?

– Возможно, имеет, – ответила она решительно.

– Я по меньшей мере рад, что не нахожусь под подозрением. И никаких вопросов о том, где я был, когда его убили! – воскликнул он с иронией в голосе.

– Ну и где вы были? – спросила она, чтобы ему потрафить.

– В Рейкьявике, тусовался. Вам, журналистам, наверное, это неинтересно. Вы ведь гоняетесь за сенсациями.

– Я, по крайней мере, действительно не хожу на тусовки, – призналась она и тут же сказала: – Вы его убили? – Попыталась выбить из колеи. Не получилось.

– Нет. И понятия не имею, кто это сделал. Элиас был никчемным человеком. Только между нами. У этого типа не было ни капли совести.

– Можете привести какой-нибудь пример?

– Не хотел бы этого делать, – произнес он и обернулся, по-прежнему улыбаясь.

Человек, который всегда выходил сухим из воды, в любой ситуации. Исключительно с улыбкой.

У Норы была привычка посещать парикмахерскую каждые два месяца. Она пользовалась услугами маленького салона в Сиглуфьордюре. Салон – это, конечно, громко сказано: одно кресло в доме у женщины, которая вышла на пенсию и стала стричь горожан по мере необходимости. Работала по договоренности. Последний раз Нора была там только месяц назад, но утром позвонила и записалась на вторую половину дня. Ведь в любую минуту могла появиться корреспондентка с оператором, а она хотела хорошо выглядеть на экране.

Больше всего Нору беспокоило, что телевизионщики приедут, когда она будет в парикмахерской. Это ужасно, она может упустить свой шанс. И не факт, что корреспондентка предварительно позвонит. Подумав, она пришла к выводу, что нужно связаться с этой девушкой, Исрун, и обо всем договориться. А поскольку номера ее телефона у Норы не было, она позвонила прямо в новостной отдел. Звонить на телевидение ей никогда раньше не приходилось, но ведь и достойных телерепортажа новостей в ее жизни еще не было.

– Новостной отдел. Дежурный смены, – раздался в трубке решительный голос.

– Добрый день, меня зовут Нора. С кем я говорю? – смущенно спросила она.

– Ивар.

Она сразу же поняла, кто он. Часто видела по телевизору. Полноватый, но очень красивый, вылитый мачо.

– Мне нужно связаться с Исрун, – сказала она после небольшой паузы.

– Исрун нет на месте. Я могу вам помочь?

Казалось, он тут же начал терять терпение, хотя разговор был еще в самом начале. Однако Нора отнеслась к этому с пониманием, поскольку профессия репортера, судя по всему, губительно действует на нервы – напряжение и вечная гонка с утра до вечера.

– Не думаю, мне, собственно, нужен номер ее мобильного. Мы собирались встретиться сегодня в Сиглуфьордюре.

– Да ну? – Ивар немного успокоился. – А зачем, я могу спросить?

– Она была у меня утром и планировала приехать еще раз уже с оператором, – пояснила Нора, довольная собой.

– Да ну? – повторил Ивар. – С оператором? Зачем?

– Покойный Элиас Фрейссон жил… то есть снимал у меня жилье. Как я поняла, Исрун работает над репортажем о нем. Собиралась посмотреть на это событие в новом ракурсе, так она выразилась. Жертва как человек.

Нора надеялась, что она все правильно запомнила. Однако это не имело особого значения. Главное, чтобы попасть в телевизор.

– Ну да! – воскликнул Ивар, в его голосе сквозила ирония. – Делает репортаж о жертве как человеке? – Затем добавил, не дав Норе продолжить: – Я оставлю ей сообщение. Что вы хотите передать?

– Скажите Исрун, что сегодня меня не будет дома до четырех часов. Я, собственно, иду в парикмахерскую, уже давно записалась, просто сегодня утром забыла ее предупредить.

– Непременно передам. До свидания.

Он положил трубку раньше, чем Нора успела попрощаться.

6

Она все еще держалась без сна. Как ей это удавалось – непонятно, но она была убеждена: стоит заснуть – и больше она уже не проснется.

Может, это было бы и неплохо.

Как бы ей хотелось воспарить в небо и полететь домой. Там ее встретила бы семья; старая марионетка, свисающая с потолка в гостиной, ожила бы и поприветствовала бы ее, радуясь, что она вернулась.

Ей было страшно.

Она чувствовала себя одинокой и покинутой.

Когда в душе с новой силой вспыхивал страх, она плакала. Или, вернее сказать, пыталась заплакать. Слез не было.

Болела голова. Она закрывала глаза. Старалась расслабиться и отогнать боль. Затем, в страхе, что заснет, снова открывала, не хотела подвергать себя риску. Причину боли она точно не знала, вероятно из-за нехватки воды. Смрадный воздух в помещении стал невыносимым.

Сначала она сидела в углу, опираясь спиной о стену, старалась устроиться получше, но потом отказалась от этого, слишком удобное положение, уснешь – и не заметишь.

Хотя возможно, все это было бесполезно.

Она знала, что смерть где-то близко. Она прожила хорошую и честную жизнь. И теперь нельзя было позволить страху и гневу взять верх, она должна думать о чем-то позитивном. О своей семье.

Вероятно, нужно просто лечь.

Расслабиться.

7

Южная Исландия – за год до обнаружения тела

Эта пожилая женщина мне определенно нравилась. Я убедила себя в том, что в Катрин сохранилось что-то от бабушки Исбьёрг, возможно какая-то чудинка, манера говорить, обхождение. На секундочку я даже представила, что сижу с бабушкой, а не с ее подругой, которую совсем не знаю.

– Могу я что-нибудь тебе предложить, дитя мое? К сожалению, я совсем перестала печь.

Посмотрев на свои костлявые пальцы, она пояснила:

– Больше не полагаюсь на себя: руки ослабли и дрожат. Вот что годы делают с человеком.

– Мне ничего не нужно.

– Что за чепуха! У тебя очень усталый вид. Давай принесу тебе стакан молока.

– Буду очень признательна, – согласилась я, не хотела показаться невежливой.

В доме был тяжелый воздух, и все батареи работали на полную мощность, хотя уже наступило лето. На меня снизошел покой. Видимо, насчет усталости старушка была права; я чувствовала некоторую слабость, даже тошноту и боль в суставах. Как при гриппе. Слишком много работала. Проклятое репортерство. Все эти смены, перегрузки, конечно, были полным безумием.

Медленно передвигаясь, Катрин направилась в кухню. Я пожалела, что не вызвалась сходить сама.

– Может, хочешь печенья к молоку? – громко крикнула она из кухни, изо всех сил напрягая старческие голосовые связки.

– Да, спасибо.

Она вернулась в гостиную со стаканом молока в одной руке и начатой пачкой молочного печенья – в другой, затем с трудом села за стол; казалось, она даже немного постарела от напряжения. На ее лице читались явные следы прожитых лет, и похоже, эти годы были нелегкими.

– Вы помните бабушкин дневник? – спросила я так тихо, словно вообще не собиралась задавать вопрос вслух.

– Что ты сказала, дорогая? – переспросила Катрин, наклонившись вперед.

Я получила шанс отыграть все назад, будто ничего не говорила, но не воспользовалась им.

– Вы помните, что бабушка вела дневник? – На этот раз мой голос был громче.

– Дневник… Да, помню. Но она не фиксировала там каждый день. Хотя иногда я видела, как она делала в нем какие-то записи, в основном когда происходило что-то действительно знаменательное. Например, извержение вулкана.

– А вам не доводилось читать ее записи?

– Что ты! Они предназначались только ей самой. Я как-то случайно увидела пару страниц. Так вот, кроме нее, никто, наверно, не смог бы это прочесть: буквы маленькие и почерк неразборчивый.

– У нее был только один дневник – за всю жизнь? Или несколько?

– Только один, в этом я почти уверена. Она начала его вести еще в подростковом возрасте. Но после двадцати, думаю, забросила. И снова к нему вернулась, когда заболела. «Я рассказываю дневнику, как себя чувствую, – говорила она, – и сейчас он мне очень нужен».

Голос у Катрин стал печальным. Она смотрела в пустоту, словно путешествовала во времени в минувшие годы, затем сказала:

– Надеюсь, молоко было вкусным. Не скисло.

– Хорошее молоко, спасибо, – ответила я, хотя оно явно было просроченным.

– И где же ее дневник сейчас? – неожиданно спросила бабушкина подруга.

– Пропал, наверное, – сказала я; в этом была по меньшей мере половина правды.

Повисла небольшая пауза.

На улице все еще гудел ветер, штормовой ураган в летний день. Обычное дело вблизи моря; и никакие горы не могли дать укрытие жителям равнины.

А потом произошло событие, которое все изменило.

8

Этот шанс Ивар упускать не собирался.

Он был человеком практичным и расчетливым. На своем нынешнем месте оказался без особых усилий. Новостной отдел перекупил его у конкурента, и платили ему намного лучше, чем многим коллегам. Хорошо устроившись, он, однако, метил выше. Разумеется, присматривался к должности руководителя отдела.

Сейчас это место занимала Мария, с которой у него сложились замечательные отношения. Она тоже пришла со стороны, ее назначили в отдел из газеты. По этой причине они отлично поладили: оба пришельцы, старались освоиться, влиться в коллектив, сохраняя при этом дистанцию. Ее обязывала к этому нынешняя должность, его – должность, на которой он рано или поздно окажется. О Марии было известно, что она долго на одном месте не задерживается. Он рассчитывал, что она пробудет в отделе не более трех-четырех лет. Потом наступит его черед.

Однако до этого ему предстояло многое сделать. Не в последнюю очередь избавиться от тех сотрудников, которые относились к нему с предубеждением. И первой в этом списке была Исрун. Все в ней его раздражало. Слишком самостоятельная и энергичная – к тому же дольше него проработала в отделе, хотя и с перерывами. Знала коллег и была своей в этой компании, ей доверяли. По счастью, и у Ивара были союзники, например Комми, но Исрун нужно держать на расстоянии.

В глубине души он боялся, что ей хватит дерзости претендовать на должность руководителя новостного отдела, когда та освободится. У него, однако, было одно явное преимущество: он регулярно исполнял обязанности выпускающего редактора, у Исрун же такого опыта нет совсем. От выпускающего редактора часто зависело больше, чем от руководителя отдела. Именно он принимал решения в повседневной текучке, распределял задания, отбирал репортажи для выпуска и определял порядок их следования. Вот он и давал Исрун самые незначительные сюжеты, которые заведомо попадали в последний выпуск. А в таких условиях, насколько знал Ивар, еще никто не становился звездой журналистики.

Решив поговорить с Марией, он не спускал глаз с двери ее кабинета. Наконец дверь открылась, и вышел сотрудник финансового отдела. Ивар счел момент вполне подходящим, хотя по опыту знал, что визиты финансистов нередко портили Марии настроение.

Он заглянул и дружелюбно спросил:

– Не помешаю?

– Все в порядке. – Она сняла очки для чтения и окинула его ястребиным взглядом.

Он часто ловил себя на мысли, что не хотел бы оказаться у нее на интервью, по крайней мере, если ее задачей будет получить признание в чем-то предосудительном.

– Присаживайся.

– Я по поводу Исрун.

Ивар непроизвольно понизил голос. Мария молчала.

– Она поехала на север по этому делу об убийстве.

Мария кивнула.

– Я не хотел ее отпускать, мы ведь не можем так разбрасываться людьми, но у нее какой-то информатор, который уличил покойного Элиаса в контрабанде наркотиками. Надеюсь, она привезет отличный эксклюзив. Иногда нужно давать таким ребятам шанс, хотя в последнее время она явно не в лучшей форме.

Он сознательно сказал «ребятам», не хотел напоминать Марии, как долго Исрун работает в отделе.

– Да?

– Ее репортажи потускнели, утратили изюминку, мне приходится ставить их в конец выпуска. Несколько раз я даже вынужден был делать ей замечание, – пояснил он, надев на лицо маску озабоченности.

– И на экране она выглядит усталой, – задумчиво произнесла Мария.

– Усталой или равнодушной. К тому же подозреваю, она слишком много тусуется. В последние месяцы несколько раз брала больничный, словно специально старается работать как можно меньше.

– Вот как.

– И в данный момент, насколько я понял, она занимается не расследованием убийства, а готовит передачу о жертве как человеке. Мы ни о чем таком не договаривались.

– И что ты от меня хочешь?

Голос у Марии был решительный, взгляд пронизывающий.

– Мы должны с ней расстаться. Думаю, она утратила интерес к работе.

– Посмотрим.

На этот раз он довольствовался таким ответом. Если понадобится, поднимет эту тему позже. Вода камень точит.

Томас и Ари вернулись в отделение. Но с Хлинюром никто из них разговаривать не стал. Тот не отрывался от компьютера, глубоко погрузившись в собственные мысли. Коллеги ему были не нужны. Они оба предали Хлинюра, заставили его почувствовать себя бесполезным, практически мебелью в отделении полиции.

День выдался странный. В какие-то моменты он словно перемещался в другое место, где Гойти и его мать живы, где ему удалось искупить все свои злодеяния, где он не получает этих чертовых писем, где вообще еще не изобрели электронную почту. Затем он снова возвращался к реальности и оказывался в отделении полиции.

Скоро я научу тебя умирать.

Больше всего ему хотелось уйти домой. Отпроситься под предлогом гриппа, как бы сомнительно ни звучало такое объяснение летом.

Но на это ему вряд ли хватит сил. Кроме того, он не хотел давать Томасу в руки такой козырь.

Нет, он твердо решил проявить стойкость. Досидеть до конца дежурства и постараться как можно дольше задерживаться в том комфортном мире, где он еще никого не убил.

Взгляд Ари упал на Хлинюра, неподвижно сидевшего за компьютером. Они никогда особо не ладили. У них практически не было ничего общего, кроме работы, и Ари не видел оснований для разговора с Хлинюром, чтобы выяснить, что происходит. Подобное всегда создает неловкость. Ари старался избегать таких моментов и именно поэтому удерживался от соблазна позвонить Кристине. Хотя ему так хотелось услышать ее голос, даже договориться о встрече – напомнить, что в мире есть не только этот «старик», с которым она начала встречаться.

Неловкий момент. Действительно ли это единственная причина, по которой он не звонил Кристине? Или это все ревность? Неужели он боялся потерять контроль над собой, если речь зайдет о ее новых отношениях?

Он держал в руке мобильный телефон. Очень хотел позвонить, но сдержался. Затем раздался телефонный звонок.

День в больнице, как всегда, шел медленно. Слишком медленно. Однако дел было достаточно.

Кристина с нетерпением ждала вечера, уютного вечера за бокалом красного вина вместе с ним. Их первое серьезное свидание. Но это была не единственная причина, почему время почти не двигалось. Ей осточертела работа. Вот так просто. Ничто из того, чем приходилось заниматься в больнице, не будило в ней никакого интереса. Все действовало на нервы.

Но не слишком ли поздно бросать? Учение, работа – все насмарку, если она сейчас отступит. И что скажут родители? Ей следует все же прислушиваться к голосу разума хоть в какой-то степени; в кризис неразумно отказываться от стабильной работы и хорошего дохода.

Что она получит взамен?

Ничто не будило в ней истинной страсти. Не заставляло закипать кровь. Она просыпалась по утрам, шла на гольф, если позволяло время, затем работала как автомат до конца долгого дежурства, возвращалась домой, где практически сразу же ложилась спать, а затем рутина начиналась снова. Так же проходили дни и в годы учебы. Просыпалась, училась, засыпала.

Ей нужно что-то предпринять, чтобы вырваться из этого круга. Вероятно, Ари был бы выходом, и нужно дать ему еще один шанс. Но ей тяжело было об этом думать. Сможет ли она когда-нибудь простить ему измену?

Наверное, она должна пустить все на самотек, пить красное вино, хоть ненадолго забыться в пространстве и времени и провести этот вечер и ночь с малознакомым, но очень интересным человеком.

Телефонный разговор завершился. Звонила Хельга из следственного отдела Акюрейри, пригласила их на вечернее оперативное совещание. «Будем вам рады», – сказала она. Разумеется, это означало, что рады им не будут, но вынуждены мириться с какими-то провинциалами, которые болтаются у следствия под ногами. Ари принял приглашение и предположил, что Томас тоже приедет.

Хельга кратко проинформировала Ари о ходе расследования. Выяснилось, что Элиас занимался какими-то подпольными делишками, часто был посредником в торговле краденым или даже организатором краж. К тому же бухгалтерия в его благотворительном фонде была весьма странной: необъяснимые доходы и нечетко расписанные расходы.

Путь Ари снова лежал в Акюрейри.

Наверное, нужно позвонить Кристине. Или лучше написать. Он ничего не теряет. В мыслях Ари уже начал сочинять письмо:

Здравствуй. Нет: Привет. Да, так намного лучше.

Привет. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я еду в Акюрейри сегодня вечером. Хотел бы встретиться и поговорить. У тебя не найдется десяти свободных минут?

Замечательно получилось. Десять минут. Вряд ли она сможет отказать ему в такой маленькой просьбе.

Затем Ари обратился к Томасу:

– В Акюрейри сегодня вечером совещание. Отправляемся в полшестого.

– Отлично, – ответил Томас. – А по дороге купим гамбургеры и картошку фри, ладно?

Ари кивнул и улыбнулся.

Затем открыл свою почту, написал письмо Кристине и быстро отправил, чтобы не передумать.

Исрун чувствовала, как усталость берет свое. Дни выдались тяжелые, Дальвик, Акюрейри, потом Сиглуфьордюр. Ей оставалось поговорить об Элиасе еще с одним человеком – его коллегой Логи. Она уже нашла его адрес, но сначала должна была немного отдохнуть. Вопреки здравому смыслу, Исрун решила отложить звонок Комми. Ничего примечательного она ему сообщить не могла. Разве что рассказать о пытающейся привлечь к себе внимание женщине, у которой Элиас снимал квартиру, ну или о Пауле Рейниссоне. В ночь, когда произошло убийство, Пауля не было в Сиглуфьордюре. Сказал, что ездил в столицу, но, может, как раз в это время он совершал убийство в Скагафьордюре. С другой стороны, он не производил впечатления убийцы, и у нее не было особого интереса включать его в репортаж об этом деле.

Исрун сняла номер в маленькой гостинице, в основном чтобы иметь возможность просто полежать; скорее всего, уже этим вечером она поедет назад. Не надеясь на возмещение расходов, выбрала самый дешевый.

Задернув шторы, Исрун легла на кровать, даже не сняв покрывало. Потом вдруг вспомнила о мобильном телефоне, встала и выключила звук. Никто точно не знал, где она сейчас, никто не мог нарушить ее покой своим звонком. Она так хотела.

Исрун снова легла и закрыла глаза. Дала волю мыслям. Размышляла о том, чего же она, собственно, хочет добиться своим частным расследованием.

У Кристины наконец наступил короткий, но такой долгожданный перерыв. Она выпила крепкого кофе, заглянула в газеты и затем села за компьютер, к которому имела доступ по работе. Открыла почту.

Сердце забилось быстрее, когда она обнаружила письмо от Ари. Сначала хотела его уничтожить, не читая.

Вскоре после разрыва отношений он принялся забрасывать ее электронными письмами и часто звонить. Она ему не отвечала. Не заслуживал. Теперь же иное дело. Она встретила другого мужчину. И было бы замечательно, если бы Ари узнал, что она может твердо стоять на ногах.

Она прочитала письмо. Короткое и ясное. Он хотел встретиться.

Она задумалась о том, что, наверное, нужно дать ему еще один шанс. И было бы разумно встретиться и поговорить; однако не прямо сейчас. Сначала она собиралась насладиться жизнью – и помучить Ари. Поэтому она ответила на его письмо, тщательно подбирая слова:

Сегодня вечером я, к сожалению, занята. Ко мне в гости придет друг.

9

Как она могла так сглупить, согласившись на предложение этого исландца?

Его глаза излучали свет, и он ее ослепил, поэтому она не заметила темной тени, которую нужно было остерегаться.

Она чувствовала приближение смерти.

Но совсем не боялась ее.

Смерть была такой же естественной, как и жизнь.

Она лишь немного беспокоилась, что ее наверняка похоронят в земле, а не кремируют согласно традиции, в которой она была воспитана.

Она старалась гнать от себя все негативные мысли.

И не думать о терзающей ее жажде.

10

С некоторых пор сон Исрун стал беспокойным, и спала она урывками. Каждую ночь многократно просыпалась. Порой ей все же удавалось погрузиться в глубокий сон, но тогда ее мучили кошмары.

Вот и теперь она очнулась после короткого сна и хотела встать, но голова закружилась, ей пришлось сесть на кровать; она глубоко вдохнула, закрыла глаза и постаралась восстановить дыхание. Посмотрела на часы в телефоне; оказывается, проспала больше часа, отлично.

До нее кто-то пытался дозвониться.

Мария, руководитель новостного отдела.

И что же ей могло понадобиться?

У Исрун не было никаких сил разговаривать с ней сейчас. Она положила телефон в сумку и вышла в погожий летний день. Решила пока не сдавать номер, ведь следующую ночь она уже оплатила.

Мария сидела в своем кабинете. Иногда так здорово закрыться у себя, хотя она и считала «открытое пространство» идеальной моделью для организации работы новостного отдела. Это понятие журналисты усвоили задолго до финансового бума, когда банки и другие финансовые учреждения начали активно принимать на работу новых людей, и «офис открытого типа» стал волшебным средством, которое должно было обеспечить сплоченность команды, экономию на аренде и увеличение прибыли. Финансисты уже дважды обращались к Марии с предложениями, но она устояла перед соблазном уйти из мира СМИ. Заработки обещали привлекательные, однако микроб журналистики сидел в ней крепко. Она не могла бросить мир, в котором жила и вращалась всю свою трудовую жизнь.

Должность руководителя новостного отдела имела свои плюсы и минусы. Она могла сосредоточиться на важных проектах, получила возможность определять вещательную стратегию, чему, однако, сопутствовали бесконечные совещания. Кадровые вопросы, финансы, менеджмент. И хуже всего – необходимость увольнять сотрудников. Это она оттягивала как могла.

Отчасти Ивар был прав. У Исрун, бесспорно, были большие способности, но, вероятно, она все же утратила интерес к работе. Могла быть инициативной и решительной, иногда даже слишком, но теперь, похоже, катилась по наклонной плоскости. Часто отсутствовала, использовала все больничные дни, по словам Ивара, и, видимо, вообще чувствовала себя на работе не в своей тарелке. Полгода назад или около того Мария вызвала Исрун к себе в кабинет, поинтересовалась, все ли в порядке, мягко указала, что та необычно много болеет. «Да, этой зимой я подхватила сначала одну заразу, потом другую», – ответила она так растерянно, что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это была ложь.

После того разговора ничего не изменилось. К тому же Ивар утратил к Исрун доверие. Однако Мария подозревала, что на самом деле он ей никогда не доверял. Так бывает: люди просто не сходятся характерами. В этом случае она должна была пожертвовать Исрун. Ивар был более ценным сотрудником, более опытным, его перекупили у конкурента. Она не могла его потерять.

Это было, несомненно, трудное решение, хотя оно и зрело несколько месяцев.

А когда Мария принимала решение, особенно трудное, она спешила как можно скорее его реализовать, и мало что могло заставить ее передумать.

11

В дверном проеме стояла беременная женщина примерно одного возраста с Исрун. В ее внешности было нечто странное, по крайней мере на первый взгляд, но Исрун никак не могла уловить, что именно. Усталость? Возможно, в какой-то степени. Грусть? Да… может, и так. Или дородовая депрессия?

– Добрый день, – поздоровалась она, еще не до конца решив, как будет объяснять свое появление в этом доме.

– И вам, – кратко ответила женщина, явно настроенная проявлять минимум вежливости.

Сочетание правды и лжи – единственное, что возможно в этой ситуации, решила Исрун и представилась.

Она хотела добавить: «Вы, наверное, видели меня по телевизору», но поняла, что этого не требуется.

– Мы делаем небольшой сюжет об Элиасе Фрейссоне, который скончался позапрошлой ночью. Как вы, наверное, знаете, он много занимался благотворительностью здесь на севере, вот мы и решили поговорить с некоторыми его друзьями и знакомыми.

Женщина в дверях застыла от удивления и не могла вымолвить ни слова.

– Я уже разговаривала с его партнерами – Сваваром из Дальвика и Паулем Рейниссоном, он живет тут, в городе, – продолжила Исрун. – Думаю, что Логи тоже не откажется сказать несколько слов о покойном друге. Ведь так?

– А… конечно, почему бы нет, – ответила она, явно неуверенная в этом.

– Он дома?

– Нет… На работе. Но думаю, скоро придет, – пробормотала женщина.

– Отлично. Можно, я его подожду? Оператор уже едет, мы с ним условились здесь встретиться. – Затем протянула руку и снова представилась: – Меня зовут Исрун.

– Простите. Мое имя Мона. – Хозяйка сделала попытку улыбнуться и пожала Исрун руку. – Проходите, пожалуйста.

– Спасибо.

Исрун не заставила приглашать себя дважды. Она прошла вслед за хозяйкой в просторную кухню, где на столе рядом с открытой газетой стоял стакан молока.

– Присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить? Кофе, к сожалению, предложить не могу; мне пока пить его не полагается, и в доме его не держу. – Она положила ладонь на живот.

– Стакан молока было бы неплохо.

Исрун тут же вспомнила Катрин из Ландэйяра и молоко, которым та ее угощала. День, который ей хотелось бы забыть.

– А какой у вас срок?

– Около пяти месяцев.

Мона принесла пакет молока и стакан для Исрун, села за стол напротив нее. Та рассматривала кухню. Сверкающие белые шкафы, столешницы из черного камня. Обеденный стол черный, а стулья белые. На стенах висели черно-белые фотографии. Грязная посуда в мойке, всех цветов радуги, резко контрастировала со стильным интерьером. Почти вся кухонная утварь спрятана в шкафах. Только несколько белых чашек на полке над роскошной кофе-машиной.

– Поздравляю.

Мона кивнула и слабо улыбнулась вместо ответа.

– У вас с Логи много детей?

– С кем… С Логи? – Повысив голос, она решительно (даже слишком, как показалось Игрун) добавила: – Нет, это ребенок Йокуля.

– Йокуля?

– Да. Логи живет здесь на верхнем этаже. Я – жена Йокуля, его брата.

– Простите, – растерялась Исрун, – я не знала. Нужно было подготовиться получше. – Она улыбнулась, пытаясь разрядить атмосферу. – Так это ваш первый ребенок с Йокулем?

– Да. – Ответ был краток и ясен.

– Ну, некоторые затягивают с рождением детей, у других их вообще нет – как у меня, например.

Мона молчала и смотрела в стакан молока.

Когда молчание стало угнетающим, Исрун спросила:

– А Йокуль, он тоже работал с Элиасом?

– Нет, конечно нет. Он работает в Сберегательном банке, – ответила Мона.

– Вы оба местные?

– Да.

– Большие патриоты маленького города, как я погляжу.

Исрун посмотрела в сторону черно-белых фотографий на стенах, везде, похоже, был снят Сиглуфьордюр, пейзажи или сцены из прошлой городской жизни.

– Почему бы и нет. И где носит этого оператора? – нетерпеливо произнесла она. – Может, мне позвонить Логи? А то он, бывает, задерживается.

– Не спешите.

Исрун хотела получить побольше сведений об Элиасе; о том, что он снимал комнату у Логи, она уже знала от Норы.

– А чем вы занимаетесь здесь, в городе?

– Работаю в администрации. Сейчас в декретном отпуске, доктор посоветовал. Беременность проходит нелегко. – Она вздохнула.

– Так бывает. Вы, наверное, в предвкушении, осталось недолго.

– Да, недолго, – мрачно подтвердила Мона.

– Вы хорошо знали Элиаса?

– Нет, почти совсем не знала, – сказала она.

– Но он ведь жил здесь одно время?

Она замялась:

– Да, это так, наверху у Логи. Снимал там комнату. Съехал в начале года. Показывался редко.

– Вероятно, у него уходило много времени на благотворительные дела, – с готовностью вставила Исрун, чтобы поддержать легенду о цели своего визита.

Мона хмыкнула. В филантропию Элиаса она явно не верила. Сделав несколько глотков молока, принялась листать газету, словно давая понять, что обсуждать дела Элиаса больше не собирается. Вид у нее был хмурый. Будто в ее дом еще не пришло лето. Несмотря на теплый день, вид из окна и в самом деле был не особенно летний, такой легко могла быть и осень.

– Должно быть, тяжело, когда убивают кого-то знакомого? – Исрун и не думала уходить.

– Да, – почти прошептала Мона, – тяжело.

– Страшно, – сказала Исрун.

Мона подняла глаза:

– Очень. – Она немного расслабилась. – Очень страшно, – повторила она, по большей части для самой себя.

– Мне тоже было бы не по себе. Совсем недавно он жил здесь у вас, а теперь… теперь по какой-то причине его убили. Непостижимо. Неподходящая, однако, тема обсуждения для беременной женщины, – сказала Исрун, смутившись; раньше с ней такого не бывало.

Мона слабо улыбнулась:

– Вот и храбришься, стараешься не думать об этом, гнать от себя все эти ужасы об убийстве, которые рассказывают в новостях.

– Да, судя по новостям, там произошло что-то действительно ужасное. И скорее всего, так оно и было. По крайней мере, мой отдел всегда передает только проверенную информацию. – Исрун улыбнулась.

Было хорошо видно, как по телу Моны пробежала мелкая дрожь. Но она постаралась сохранить самообладание. Затем зевнула, не успев прикрыть рот рукой.

– Извините, я немного устала.

– Такие новости кого угодно могут лишить сна… особенно женщину в вашем положении, – мягко сказала Исрун.

– Да, две ночи не могла сомкнуть глаз. Вот сегодня хотела выспаться наконец.

Исрун приняла это на свой счет.

– Ну, я, пожалуй, пойду. Загляну позже.

– Что вы, я совсем не это имела в виду. Сейчас позвоню Логи.

Мона с усилием встала и пошла в гостиную. Через некоторое время до Исрун донеслись обрывки их разговора.

– Он все еще работает. Придет не раньше чем через час, надеюсь, это не спутает ваших планов, – сообщила Мона, вернувшись на кухню.

– Не беспокойтесь. Все в порядке, я загляну позже.

– А оператор разве уже не едет? – недоверчиво спросила Мона.

Исрун растерялась. Нужно было лучше придерживаться своей легенды.

– Разумеется, едет. Я ему перезвоню, – заверила она радостным тоном и направилась к входной двери. – Большое спасибо за разговор.

12

– Как насчет Йои? – спросил Ари.

Они с Томасом сидели в буфете. При обычных обстоятельствах Хлинюр к ним присоединился бы, но он по-прежнему пребывал в собственном мире и, похоже, не испытывал никакого интереса к общению с коллегами.

Томас хотел выяснить, есть ли у Ари состоятельная версия убийства, чтобы они могли проявить себя на вечернем совещании.

– Йои? Брось, старик. Парень и мухи не обидит. – Томас был явно недоволен.

– Я в этом не уверен. Мы ведь с ним сегодня встречались. Мне показалось, что в нем есть какая-то горячность… Он точно не из тех, кто даст себя в обиду, – решительно возразил Ари.

– Они ведь едва знакомы, – с сомнением заметил Томас.

– Наверняка что-то не поделили на протестах из-за тоннеля. Никогда ведь не угадать, из-за чего люди могут сцепиться.

– Ну не знаю. – Томас нахмурил брови, затем добавил: – Всякое, конечно, бывает. Считаешь, что хорошо знаешь человека, а он потом…

Ари решил вмешаться, прежде чем Томас переведет разговор на свою жену.

– Вряд ли Элиаса убил кто-то из его коллег. Я еще мог бы представить, что у кого-то из них был мотив, но… скорее в связи с сомнительными делишками. Однако сильно сомневаюсь, чтобы Пауль или Логи были замешаны в чем-то подобном.

– Ни в коем случае. Палли служил в полиции, а Логи – свояк моей тети. Не исключено также, что Элиас был убит случайно. В том смысле, что убить, возможно, хотели этого пресловутого доктора, Рикарда. Это же его земля.

Ари хмыкнул. Его версия оказалась совсем не оригинальной. Тем не менее ему хотелось заслужить хоть какую-то похвалу.

– Да, именно это мне вчера и пришло в голову. Однако я собирался проверить, прежде чем тебе докладывать. Я ведь был у этого старика вчера, – с долей гордости сообщил Ари. – Можно сказать, что Рикард стал причиной смерти жены этого бедолаги.

– И ты считаешь, что какой-то старик из Акюрейри напал на Элиаса? Я в это не верю. – Томас усмехнулся.

– Я тоже. Хотя тот ненавидит Рикарда всем сердцем, но я и представить не могу, чтобы он совершил такое жестокое убийство.

– Возможно, нам не удастся раскрыть это дело, старик, – сказал Томас отеческим тоном. – Однако мы сделали все, что могли.

К Рикарду Линдгрену приходили дважды за два дня. Это чересчур. Сначала назойливая корреспондентка, ему даже показалось, что она из полиции, но сегодня заявились двое настоящих полицейских. Он встретил их с подозрением – был начеку после общения с журналисткой – и попросил предъявить удостоверения, поскольку они были без формы. Был вынужден впустить и старался не думать о бактериях, которые они принесли с собой в его квартиру.

Тщательно протер стулья после их визита.

Телевизор был выключен, читать он не мог и слушал скрипичный концерт Шостаковича.

Полицейские задали бесчисленное количество вопросов. И все эти неудобства из-за убитого непонятно кем человека. А он ведь его едва знал. Один из полицейских предположил, что, возможно, Элиаса «убили по ошибке», что на самом деле жертвой должен был стать он, Рикард. Какое безумие! По ошибке берут, например, чужую куртку, но убивать людей по ошибке – это уж слишком.

Тем не менее Рикард видел, что некоторые СМИ не прочь вовлечь его в это дело, разворошить прошлое. А ведь он думал, что тот период жизни уже позади. Что он за все заплатил сполна. Затеплилась надежда переехать в этот дом на севере…

Он сделал музыку тише и откинулся назад.

Но теперь от него ни за что не отстанут. Дом навсегда связал его с этим чертовым рабочим.

Не лучше ли после всего случившегося просто уехать из страны.

Тогда его, вероятно, наконец оставят в покое.

13

У нее не было никаких определенных представлений об Исландии, кроме того, что там холодно, вероятно, лежит снег и, возможно, темно.

Она снова придвинулась к стене и вдруг почувствовала, что может немного отдохнуть, расслабить затекшие ноги. Это было замечательно.

Сердце билось быстрее, чем следовало. Ей было невыносимо жарко; она никак не ожидала, что придется пережить такое в Исландии.

Закрывая глаза, она порой вдруг оказывалась дома.

Попытки выбраться из этой тюрьмы ни к чему не привели. Дверь была единственным путем на волю, но оказалась ужасно тяжелой и не поддалась. Не помогла и щелочка снизу, через которую проникало немного света и воздуха.

Головная боль усилилась, ее тошнило.

Она думала о доме. Представляла свою семью, солнце и свет.

Она так устала. Ей нужно немного отдохнуть.

Позволить мыслям вернуться домой.

Встретить смерть.

14

Свавар не мог перестать думать о ней.

К своему большому удивлению.

Считал себя сильнее.

Представлял, как она взаперти ждет Элиаса.

Его жизнь была бы легче, если бы Элиас никогда об этом не упоминал. Тогда бы она просто спокойно умерла, и Свавара не тяготила бы мысль о том, что он мог ее спасти. Конечно, он не знал, где именно она находится, но мог, по крайней мере, сообщить в полицию, и ее начали бы искать. Дал бы ей хоть маленькую надежду.

Надежда, однако, постепенно таяла.

Он должен принять решение.

Его не грызла совесть из-за того, что он участвовал в этом деле вместе с Элиасом и должен был получить плату за то, чтобы привезти в Исландию молодую женщину, которую нужно было продать в рабство. «Это происходило независимо от того, как я к этому отношусь, – размышлял он. – Если я отказался бы, на моем месте был бы кто-то другой».

Теперь эта молодая женщина вдруг превратилась в голове Свавара в реального человека, хотя он в глаза ее не видел; в человека, который где-то сидел и ждал смерти.

В то же время им управлял инстинкт самосохранения. Прежде всего, нужно спасать самого себя. Даже в мыслях он не смог бы ради ее спасения сесть в тюрьму, пожертвовать мечтами о лучшей жизни в теплой стране, позволить в одночасье рухнуть своим планам.

Он попытался заснуть, но не вышло. И теперь сидел у окна, глядя в небо.

Сколько сейчас времени, Свавар не знал. Давно выключил мобильный и выдернул из розетки домашний телефон. После корреспондентки, которая приходила прошлым вечером, он ни с кем больше не разговаривал.

Корреспондентка.

Мысль пронзила его как молния.

Он мало разбирался в работе журналистов, но знал, что они никогда не сдают свои источники. Никогда. Как же ему раньше не пришло это в голову?

Просто, как все гениальное.

Он обретет душевный покой, переложив ответственность на корреспондентку. Она ничего о нем не расскажет, но, разумеется, должна будет сообщить полиции о бедной девушке.

Свавар вернулся к жизни. Даже проголодался. И решил сходить на причал, посмотреть, нельзя ли там купить какой-нибудь рыбы. Что-то простое и гениальное, под стать этой замечательной идее.

Телефон лежал на кухонном столе. Он включил его и быстро нашел сообщение, где Исрун оставила свой номер. После него Свавар получил еще море сообщений, большинство от Палли Полицейского и прораба Хакона. Обязательно перезвонит им, после того как свяжется с Исрун; он готов был снова приступить к работе.

Свавар набрал номер ее телефона.

Исрун была на полпути в гостиницу. Она стояла на Ратушной площади и смотрела в сторону церкви. Немного проголодалась и думала заморить червячка, заказав пиццу в одном из ближайших ресторанчиков. Но сначала хотела посмотреть церковь, посидеть там, немного расслабиться. Никогда не считала себя особо верующей, но в последние месяцы все изменилось.

Теперь ей хотелось верить. Хотя она и не знала, как к этому подступиться, как обрести веру после стольких лет безверия. Наверное, для начала нужно чаще бывать в церкви.

Она не часто посещала службы, но любила зайти в церковь, когда там ничего не происходило. Просто посидеть на лавочке и насладиться тишиной.

Исрун медленно и тяжело поднялась по ведущим к церкви крутым ступеням, сказывалась накопившаяся за трудный день усталость. Церковь была открыта, но внутри никого не видно.

Вздохнув, она села на предпоследнюю скамью и смогла наконец расслабиться. Закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать. Особенно о событии, которое полтора года назад произошло в Акюрейри и заставило ее переехать на юг, устроиться на работу в новостной отдел. Старалась также не вспоминать поездку к Катрин в Ландэйяр. Травма, полученная в Акюрейри, стала для нее тяжелым ударом, однако она смогла восстановиться, приложив для этого немалые усилия и отрицая сам факт произошедшего. После встряски от посещения Ландэйяра она снова оказалась в нокауте. И снова попыталась прибегнуть к отрицанию, но эффект был кратковременным.

На некоторое время ей все же удалось избавиться от мыслей об этих событиях, но очистить ум или расслабиться не получилось; вместо этого вспомнился разговор с Моной, грустной и усталой женщиной, показавшейся ей такой отрешенной. Вдруг у нее возникло ощущение, что в рассказе Моны что-то плохо согласуется. Какая-то маленькая деталь.

Сообразив наконец, что это за деталь, она шумно вскочила с церковной скамьи, радуясь, что в церкви, кроме нее, никого нет.

Исрун опрометью сбежала по ступенькам церкви. Нужно было как можно скорее оказаться у Моны, и лучше до прихода Логи и Йокуля.

В дороге у Исрун зазвонил телефон.

Она остановилась и посмотрела на экран.

Номер был незнакомый.

Этот разговор можно отложить до лучших времен.

Вскоре она уже стояла у дверей Моны. Нажала на кнопку звонка, ждать долго не пришлось.

Мона впустила ее в дом и хмуро сказала:

– Я была уверена, что вы вернетесь. Я чем-то себя выдала, да?

Исрун кивнула.

– Хорошо, тогда вы услышите всю правду, – пообещала Мона, и будто камень упал у нее с души.

15

Не проходило и дня, чтобы Гудрун не думала о Гойти.

Она работала в Рейкьявике в крупной компании, выпускающей программное обеспечение. Рабочий день был долгим, работа требовала большого внимания, тем не менее в суете дня Гудрун то и дело возвращалась в мыслях к брату и, конечно, к матери. Обоих она лишилась слишком рано. Оба наложили на себя руки, хотя ни на ком из них не было никакой вины. Отец Гудрун и Гойти тоже умер, но это случилось еще до того, как Гойти лишил себя жизни. Теперь остались только она и их старший брат, однако особой близости между ними никогда не существовало. Он был намного старше. Гойти же всегда тесно общался с Гудрун и обращался к ней, когда ему было плохо в школе.

На самом деле ему было плохо в школе с самого первого дня. Не вписался. Гудрун была на два года младше и старалась поддержать его как могла. Но она была всего лишь ребенком. Конечно, она должна была рассказать все родителям, но Гойти строго-настрого запретил. Он не понимал, что ни в чем не виноват, а напротив, сам жертва травли.

Гудрун точно знала, кто издевался над братом особенно жестоко, морально и физически. Она хорошо запомнила Хлинюра, при этом тот не знал, кто она такая. Она его боялась, и неудивительно: его жестокость иногда зашкаливала. Гойти рассказывал сестре не все, иногда она узнавала о происходящем другими путями. Но об издевательствах в бассейне брат поведал ей сам, как Хлинюр снова и снова держал его под водой, каждый раз нашептывая: «Скоро я научу тебя умирать». Эти слова осели у нее в памяти, обретя форму беспросветного кошмара. Хотя эти жуткие сцены в бассейне сама она ни разу не видела, что же тогда говорить о Гойти.

Гойти поделился с сестрой, что на каждый урок плавания идет как на казнь, ждет, что Хлинюр будет держать его под водой, пока он не умрет.

Гойти был чувствительным по натуре. Хрупким. Хлинюр, однако, растягивал свои истязания, добивал постепенно.

Ни для кого не стало неожиданностью, что Гойти не окончил гимназию. Бросил учебу уже в первом семестре. Замкнулся в своей скорлупе. Хотя ему впервые выдался шанс начать все с чистого листа: новая школа и Хлинюра рядом нет, но это оказалось ему не по плечу. Он был морально раздавлен.

Гойти никогда не уезжал из дома. Гудрун же поступила в столичный университет и жила со своим парнем. После этого Гойти стал быстро сдавать и вскоре был вынужден признать свое жизненное поражение.

Во всем был виноват Хлинюр. В тот день словно тень его явилась к Гойти и убила его.

Однако Гудрун тогда ничего не предприняла.

Позволила ненависти накопиться.

Хлинюр намеренно разрушил жизнь ее брата и одновременно жизнь всей их семьи.

Она знала, что Гойти не единственная жертва его травли, но, несомненно, брат пострадал сильнее всех.

Самоубийство Гойти стало шоком для их матери. Она внушила себе, что в этом виновата она сама. Разумеется, это было не так. Гудрун пыталась ее разубедить, но та не слушала.

И в конце концов у мамы просто не осталось сил жить.

Ее смерть тоже была напрямую связана с Хлинюром.

Гудрун старалась заглушить свою ненависть. Не опуститься до уровня Хлинюра. И довольно долго ей это удавалось, но однажды на работе она позволила гневу взять верх. И это принесло ей облегчение.

В этот день, несколько лет назад, покончил с собой Гойти.

Гудрун не потребовалось много времени, чтобы выяснить, кем работал Хлинюр. Полицейский в Сиглуфьордюре. Довольно далеко от Рейкьявика. Поэтому она не могла проехать мимо его дома и бросить в окно камень. Нет, она задумала наказать его по-своему.

При помощи электронной почты она могла добраться до него везде – на работе и дома. Она создала новый почтовый ящик, позаботившись о том, чтобы его было трудно с ней связать. Она не сомневалась, каким должно быть послание. Затем ей пришло в голову отправить еще одно. Созвучное первому. Потом еще… Хлинюр ни разу не ответил. Она продолжала отправлять ему электронные письма, хотя не была уверена, оказывают ли они на него хоть какое-то воздействие.

Гудрун не знала, чего хотела этим добиться.

Наверное, какой-то справедливости.

16

Томас и Ари уехали в Акюрейри. Хлинюр остался один. У него было вечернее дежурство.

Для чего?

Жизнь в городе текла исключительно спокойно.

Вечером явно будет мало вызовов, в худшем случае небольшой пьяный дебош где-нибудь устроят.

Ничего другого ему больше не доверят.

Неудивительно.

Он вообще не понимал, как его могли допустить до работы в полиции после тех злодеяний, которые он совершил в юности.

Хлинюр встал из-за компьютера. В последний раз посмотрел на только что полученное сообщение от неизвестного отправителя. Выключил компьютер и вышел из отделения, заперев за собой дверь.

На работу и обратно Хлинюр привык ходить пешком, даже зимой, если погода позволяла, но особенно летом. Вот и сейчас: десять минут ходьбы – и он уже дома.

В голове лишь одна мысль. Как несправедливо, что Гойти умер, а он еще жив.

Видимо, пришло время это исправить.

17

Они сидели на кухне у Моны, как в черно-белом сне или, может, в черно-белом кошмаре.

Некоторое время молчали, потом Исрун, взяв инициативу в свои руки, медленно произнесла:

– Две ночи.

Мона кивнула.

– Вы сказали, что это убийство не дает вам уснуть уже две ночи. Однако об убийстве стало известно только вчера утром, – продолжила Исрун серьезным тоном. – Ведь это не оговорка?

– Нет… – Мона вздохнула. Слезы покатились у нее по щекам. – Это было так ужасно. – Она спрятала лицо в ладони, затем подняла глаза и сказала:

– Однако я рада, что могу с кем-то об этом поговорить. Эта тайна вытягивала из меня все силы. – Затем повторила: – Это было так ужасно. Он сам во всем виноват! – Она резко встала, стукнула по столу и крикнула: – Он сам во всем виноват!

Поднявшись, Исрун обняла Мону за плечи, успокоила:

– Ну что вы… расслабьтесь. Вам нельзя перенапрягаться.

Мона снова села за стол.

– Он… Элиас? – спросила Исрун так осторожно, как только могла.

– Да. – Мона немного успокоилась. – Элиас.

Она замолчала.

– Что он сделал? – спросила Исрун после небольшой паузы.

Мона все еще молчала; слезы лились ручьем.

Исрун попробовала подойти иначе.

– Вы его убили? – спросила она, будучи абсолютно уверенной, что услышит в ответ «нет». Беременная женщина на пятом месяце вряд ли отправится в Скагафьордюр из Сиглуфьордюра посреди ночи и набросится на человека с дубинкой. Однако нет ничего невозможного, как научил ее опыт общения с миром СМИ. Правда иногда оказывалась невероятнее любого вымысла.

– Нет. Это сделали они, – произнесла наконец Мона вполголоса.

– Они? – Исрун вся обратилась в слух.

– Мой муж. И Логи.

Мона снова стала плакать. Прошло довольно много времени, прежде чем она, немного успокоившись, добавила:

– Они, конечно, не хотели его убивать. Собирались только избить… не убить, так сказал мне Йокуль, когда они вернулись домой. Но в дубинке был гвоздь.

Исрун пробила ледяная дрожь.

Мона немного помолчала, а затем продолжила:

– Я… нам пришлось потом солгать полиции. Дать Логи алиби. Он, разумеется, попал под подозрение как один из коллег Элиаса. Йокуль не был знаком с Элиасом так близко.

– Почему они это сделали? – спросила Исрун.

Мона собралась с духом и сказала:

– Элиас приходил сюда накануне вечером… до того, как умер. Я ему, гаду, сама открывала. Ему нужно было поговорить с Логи. Логи позже пересказал мужу их разговор. У Элиаса были какие-то сомнительные планы. Зарабатывать деньги, перевозя в Европу иностранцев, а именно женщин. Там у них будет возможность начать новую жизнь. Новую жизнь! – В ее голосе сквозило презрение.

Мона продолжила:

– Элиас хотел втянуть в это Логи. Встреча с Элиасом тем вечером стала для меня большим потрясением. Я уже довольно давно его не видела. Я пошла в спальню и разрыдалась. Йокуль захотел узнать, в чем дело. Я не собиралась ничего говорить. Я вообще не собиралась ему ничего рассказывать – я просто подчинилась.

Исрун смотрела на нее в оцепенении. Она молчала, давая Моне выговориться.

– В итоге я все рассказала Йокулю. Он пришел в ярость. Йокуль вообще никогда не сердится, но тут просто взбесился.

Она вздохнула, закрыла глаза и продолжила:

– Он позвал Логи и набросился на него, ведь это Логи познакомил нас с этим негодяем. Когда Логи наконец понял, что произошло, он разозлился не меньше Йокуля. «Он нам за это заплатит», – сказал Логи. – Затем она добавила в пояснение: – Логи безрассуднее Йокуля. Не успела я опомниться, как братья ушли. Поехали в Скагафьордюр. Бог мой, как же я жалею, что рассказала обо всем Йокулю. Боже мой!

Мона зарыдала.

Следующий вопрос Исрун, собственно, задавать не требовалось. Ответ она знала наперед.

– Элиас вас изнасиловал? – немного подождав, спросила она.

Мона отвечала сквозь всхлипывания:

– Да. Как вы узнали?

– Вы не первая его жертва. Когда это случилось?

Она говорила тихим голосом, делая длинные паузы между предложениями:

– В самом начале года. Посреди бела дня. Я забыла дома телефон и зашла за ним в обеденный перерыв. Элиас жил тогда у Логи, на верхнем этаже. Между нашими комнатами свободный проход – это же на самом деле одна квартира. Логи был на смене, Йокуль тоже на работе. Я не смогла себя защитить. Я пыталась кричать и отбиваться, но он был намного сильнее. Похоже, уже проделывал такое и раньше.

Исрун снова пробрала дрожь.

– Я была в шоке, – сказала Мона. – Никому ничего не сказала – не знаю почему. Просто не могла об этом говорить. А у него хватило ума съехать.

Исрун помялась, но затем задала вопрос, висевший в воздухе:

– Это его ребенок?

Мона ответила не сразу.

– Я почти уверена, – пробормотала она сквозь слезы. – Мы с Йокулем долго пытались завести ребенка, но ничего не получалось. А теперь я ношу ребенка от насильника. Могу поклясться, что не собиралась рассказывать об этом Йокулю. Никогда! Он так радовался, что у нас получилось, что я наконец беременна. Можете себе представить, почему он потерял самообладание.

– Хорошо понимаю. Дьявол заслужил смерти, – сказала Исрун, давая выход гневу.

– Да. Он был дьяволом в человеческом обличье. Но они не собирались его убивать.

– Разумеется, нет.

Исрун старалась сохранять спокойствие, хотя ее охватило сильное волнение.

– Его ударил Логи, – сказала Мона после небольшого молчания. – Йокуль рассказал мне, как все произошло. Элиас признался в изнасиловании, и Логи спросил, какого черта он сотворил со мной такое. Услышав ответ, схватил дубинку и в приступе гнева ударил.

Ее слова было трудно разобрать сквозь рыдания.

– И каким был ответ Элиаса? – Сама того не желая, Исрун снова вошла в роль журналиста.

– Потому что я смог.

18

Потому что я смог.

У Исрун пробежал мороз по коже. И в то же время она почувствовала мучительный укол совести. Разве на ней не лежит доля ответственности?

Они обе некоторое время молчали.

Потом Мона произнесла:

– Что вы имели в виду?

Исрун не поняла и переспросила.

– Ну, вы же сказали, что я не первая его жертва, – уточнила Мона, ее голос стал решительнее.

– Верно. Меня он тоже изнасиловал, – ответила Исрун не раздумывая; она хотела как можно быстрее произнести это вслух, пока не появилась возможность пойти на попятную.

Слова ее звучали странно. И все же она нашла в себе смелость кому-то рассказать об этом. После многих бессонных ночей и всех кошмаров. Прошло уже полтора года, и она не знала, когда придет в себя. После того как это случилось, она ни разу не была с мужчиной. При одной только мысли об этом ее переполняло отвращение.

Ответ Исрун был для Моны как ушат холодной воды. У нее округлились глаза.

– Он вас изнасиловал? – переспросила она, не веря собственным ушам. И затем последовал вопрос, которого Исрун так боялась: – А почему тогда он был на свободе?

– Я не стала никому об этом говорить. Мне было очень плохо, – ответила Исрун, стараясь не расплакаться, хотя плакать было не в ее стиле. – Я не могла даже подумать о том, чтобы пойти в полицию и рассказать об этом. Разумеется, это было ошибкой, теперь я понимаю.

– Черт возьми! – закричала Мона, вставая. – Вы ведь могли меня спасти!

Однако быстро успокоилась.

– Простите. Я лучше других понимаю, каково вам пришлось, – сказала она слабым голосом.

– Это печальный жизненный опыт, которым не хочется ни с кем делиться. Но вы должны решить, будете ли сообщать в полицию о том, что он с вами сделал и что сделали Йокуль и Логи. Меня это не касается, и я об этом рассказывать не буду, – сказала Исрун, неожиданно для самой себя.

Она ведь добивалась этого задания, чтобы сорвать с Элиаса маску. Собиралась отомстить, раскопав о нем что-нибудь негативное и раздув этот негатив в новостях. Зуб за зуб. Но о том, что он с ней сделал, говорить она не хотела.

Мона поблагодарила, но ее слова прозвучали как-то неубедительно.

– Я бы также попросила вас сохранить в тайне то, что я вам рассказала, – смущенно добавила Исрун.

– Когда это случилось? – спросила Мона.

– В январе прошлого года. Я тогда жила в Акюрейри, работала там. Пошла развлечься в клуб, и этот мужчина, с которым я до этого дня была незнакома, стал ко мне приставать. Он проследовал за мной в коридор, затащил в какую-то кладовку… и… – Она вздохнула. Не смогла договорить. – Я изменилась, как и вы. Ничего никому не сказала. Спряталась в свою раковину. Не могла даже подумать о том, чтобы остаться в Акюрейри, поэтому при первой же возможности переехала в столицу и устроилась на работу в новостной отдел.

– А потом вы получили задание сделать о нем репортаж, и это был шок, – вставила переставшая плакать Мона.

– Это было не совсем так.

Помолчав некоторое время, Исрун решила рассказать все начистоту. Мона ведь не будет жаловаться ни старшему смены Ивару, ни начальнице отдела Марии.

– В полицию я не пошла. Я не знала, как его зовут, и не пыталась это выяснить. Хотела как можно быстрее стереть все из памяти. Но, разумеется, не смогла забыть ни случившегося, ни этого человека. Его лицо почти каждую ночь являлось мне в кошмарах. Вчера стало известно о мужчине, которого нашли мертвым в Скагафьордюре. Была как раз моя смена, но мне обычно не поручают интересные репортажи. – Она попыталась улыбнуться. – Впрочем, это уже другая история. В новостном отделе быстро стало известно его имя. Безо всякой задней мысли я вбила имя в поисковик. И увидела фотографию. Я его узнала. Можете себе представить мои ощущения.

Мона кивнула. Вытерла слезы.

Исрун продолжала:

– Вне всяких сомнений, это был он. Именно он меня изнасиловал… Его звали Элиас Фрейссон. Некоторое время я сидела в оцепенении, затем ощутила приступ гнева. Захотела отомстить. Мерзавец умер, так что я не могла его убить, но могла разрушить то, что после него сохранилось. Репутацию. После нашего короткого знакомства у меня не осталось ни малейшего сомнения в том, каким человеком он был на самом деле. И на совести у него наверняка не только изнасилование. Нужно было получить в отделе разрешение работать над этим материалом, перевернуть каждый камень и узнать, что там скрыто, – сказала она с горячностью в голосе. – Вот я и солгала старшему смены, что мне позвонили и сообщили о связи Элиаса с контрабандой наркотиков, тем самым вытянув из него разрешение провести свое расследование. На самом деле, думаю, он был рад избавиться от меня, отослав в провинцию, мы с ним не очень-то ладим.

– И что вы теперь намерены делать? – спросила Мона вполголоса.

– Ничего. Я не собираюсь втягивать вашу семью в публичную дискуссию, чтобы утолить жажду мести. Вам нужно самим решать, как вы поступите.

Наклонившись вперед, Мона смотрела в пустоту. По щеке у нее покатилась слеза и упала на стол, похоже забрав с собой всю силу, которая еще оставалась в ее теле.

19

Хорошее ощущение.

Оттого, что смогла наконец рассказать об изнасиловании.

Поговорить о событии, которое никогда ни с кем не собиралась обсуждать.

Первый шаг сделан. Наверное, теперь хватит мужества обратиться к специалисту, чтобы преодолеть последствия этого ужасного происшествия.

Вернувшись в свой мини-отель, Исрун вспомнила о звонке; кто-то пытался до нее дозвониться, когда она ехала к Моне. Она села на край кровати, чувствуя себя бесконечно усталой, однако решила перезвонить, как подобает истинному корреспонденту.

– Алло, – довольно резко ответили в трубке. – Это Исрун?

– Да. Вы мне звонили? Кто это?

– Здравствуйте. Это Свавар… из Дальвика.

– Здравствуйте, – удивленно сказала Исрун, снова услышать его она не ожидала.

Что же он хочет от нее? Ей пришло в голову сослаться на занятость и отключиться. Она не испытывала ни малейшего желания разговаривать со Сваваром. Для нее дело было закрыто. Она получила подтверждение тому, что, кроме нее, Элиас изнасиловал по меньшей мере еще одну женщину, но жертв, несомненно, было больше. Изначально она планировала разоблачить этого монстра. Однако теперь передумала и делать этого не будет. Ради Моны.

– Что вы хотите? – рявкнула она.

– Я должен вам кое-что сообщить… конфиденциально. – Он замялся. – …Ну, как информатор.

– Хорошо, – сказала она все еще безучастно.

– Я правильно понимаю, что вы не раскрываете свои источники информации? – спросил он с явным напором.

– Да, это так. Вы можете мне довериться. – Исрун начало одолевать любопытство.

– Ладно. На самом деле трудно подобрать слова.

По его голосу она поняла, что это было сказано не ради красного словца. Он явно нервничал и, казалось, задыхался. Возможно, у нее все-таки будет первоклассный материал. И она поднимет свой рейтинг в глазах Ивара и Марии.

Он надолго замолчал, до Исрун доносилось только его прерывистое дыхание, затем продолжил:

– Я думаю, что Элиас держал взаперти какую-то девушку. Собственно, за нее я и беспокоюсь.

Исрун встала, не веря собственным ушам.

– Что вы такое говорите? Держал взаперти какую-то женщину? Почему? Он умер почти двое суток назад! Боже мой.

– Да, я знаю и именно поэтому так нервничаю, – пробормотал Свавар.

– Нервничаете! – закричала она. – Только сейчас?!

Он ничего не ответил, только довольно грубо спросил:

– Так вы мне поможете или нет?

– Да. Но почему вам просто не позвонить в полицию?

– Не хочу быть в это замешанным.

– Какой же вы негодяй! – вырвалось у Исрун, однако она тут же поторопилась извиниться. – Простите, вы хотите, чтобы я сообщила в полицию?

Ответ был лаконичным:

– Да.

– Что это за женщина и где она?

– Я не знаю, – ответил он и вкратце рассказал о поездке Элиаса в Непал.

– Боже мой! – снова воскликнула Исрун, хотя обычно не упоминала Бога всуе, но подобных разговоров у нее еще никогда не было. – И у вас нет никакой идеи, где она может быть?

– Нет. Надеюсь, что полиция сможет решить эту проблему, – сказал он усталым голосом.

– Ладно. Я сообщу, не называя вашего имени, но потом еще расскажу об этом в репортаже.

– Делайте что хотите. Только меня не впутывайте, – измученным голосом произнес Свавар.

Исрун уже собралась попрощаться, но вдруг вспомнила о квартире в Акюрейри.

– А как насчет квартиры? – спросила она; сердце забилось быстрее.

Свавар переспросил.

– У него была квартира в Акюрейри, – пояснила Исрун, теряя терпение, ведь если рассказ Свавара правда, дорога каждая минута, даже каждая секунда. – Она может быть там?

– В квартире в Акюрейри? Вряд ли, квартира принадлежала его жене Идунн и, скорее всего, принадлежит до сих пор.

– Нет, Элиас получил ее при разводе.

Эта новость, похоже, застала Свавара врасплох.

– Что? Он об этом и словом не обмолвился.

– У этого парня было много скелетов в шкафу, – сказала Исрун, быстро попрощалась со Сваваром и позвонила знакомому журналисту в Акюрейри, чтобы узнать телефон Хельги из следственного отдела.

После нескольких звонков Хельга ответила. Исрун представилась.

– Кто вам дал этот номер? Я сейчас на совещании, не имею возможности отвечать на вопросы, – ответила Хельга почти шепотом, явно недовольная тем, что ее побеспокоили.

– Но это экстренный случай, вопрос жизни и смерти, – сказала Исрун, довольная своей настойчивостью.

– Что? – удивилась Хельга. – Подождите, я выйду из зала.

– Сначала вы должны обещать мне, что я смогу отправить на место оператора и сама присутствовать. Я, и никто другой.

Трачу драгоценные секунды, подумала Исрун со стыдом.

– Ничего не могу обещать, – ответила Хельга, – но сделаю все от меня зависящее.

– Насколько я знаю… – Исрун замешкалась, с трудом подбирая слова. – Насколько я знаю, Элиас был замешан в торговле людьми… и…

Она сделала короткую паузу.

– Торговля людьми, черт возьми. Именно этого я и опасалась. – Хельга нахмурилась.

Вот будет репортаж, подумала Исрун, у нее в голове уже зрел сюжет. Она продолжила:

– Он привез в страну какую-то девушку. Вы об этом знали?

Хельга помедлила.

– Да, в одном самолете с Элиасом в Исландию из Дании прилетел еще один пассажир, они также были спутниками из Непала в Данию. Девушка. Правда, сидели они не рядом, и на поверхности их вроде как ничего не связывает. Тем не менее этот факт привлек наше внимание. Но нам никак не удается ее найти. Эта информация известна очень узкому кругу лиц, так что держите ее в тайне.

– Мой информатор говорит, что Элиас держал ее где-то взаперти, через несколько дней его подельники должны были забрать ее и с ним расплатиться.

– Держал взаперти? Где? – спросила Хельга, а потом довольно резко добавила: – И кто вам об этом рассказал?

– Вы же понимаете, я не назову имя информатора. Он не знал, где девушка. Подозреваю, что она находится в квартире Элиаса в Акюрейри, – сказала Исрун с напором.

– У него не было здесь квартиры. Мы бы знали.

– Она зарегистрирована на фирму его бывшей жены. Он не стал переписывать ее на свое имя.

Исрун продиктовала Хельге адрес.

– Спасибо. Поедем прямо сейчас. У вас есть что-то еще?

– Нет. Держите меня в курсе. Я уже еду к вам.

Хельга положила трубку. Исрун быстрым шагом вышла из гостиницы еще во время их разговора и теперь направлялась в Акюрейри, оставив багаж, чтобы не терять время. По дороге она сделала два телефонных звонка. Первый – руководителю отдела Марии.

– Привет, Исрун. Я как раз пыталась тебе дозвониться…

– Мне нужен оператор в Акюрейри прямо сейчас, – перебила ее Исрун. – Полиция едет спасать девушку, которую Элиас запер в своей квартире. Он привез ее из Непала несколько дней назад, чтобы продать для занятия проституцией здесь или в какой-то другой стране.

– Что ты сказала? – Мария почти кричала в трубку. – Ты уверена?

– Я сообщила в полицию, информатор надежный. Мы точно не знаем, где она находится, но поиски начнутся с квартиры Элиаса в Акюрейри. Нам нужно прямо сейчас отправить туда оператора. Я могу его вызвать?

– Вызывай.

– Спасибо. А кстати, зачем ты мне звонила?

– Ничего особенного. Поезжай скорее на место преступления.

Это было излишне. Исрун и так выжимала максимум скорости из своей колымаги.

Второй звонок она сделала Моне. Они обменялись телефонами, и Исрун сказала, чтобы та звонила ей в любое время, если потребуется помощь. Разговор был недолгим.

– Мне тут кое-что пришло в голову. Кажется, появилась возможность, чтобы Логи и Йокуль признались в убийстве, не связывая его с тобой и ребенком. Элиас был замешан в торговле людьми и с этой целью привез в страну непальскую девушку. Эти сведения точно прямо сейчас не опубликуют. Если Логи и Йокуль позвонят в полицию сегодня вечером и сообщат, что убили Элиаса, потому что хотели спасти девушку, им, скорее всего, поверят.

Помолчав некоторое время, Мона ответила:

– Стоит подумать.

Они попрощались.

Иногда Исрун удивляло, насколько гибкой она может быть, если ей кажется, что цель оправдывает средства.

20

Ко мне в гости придет друг, написала Кристина в электронном письме. Друг. Никаких сомнений в том, кого она имеет в виду.

Ари с Томасом прибыли на оперативное совещание в Акюрейри. Его вела Хельга из следственного отдела. Затем она вышла в коридор ответить на телефонный звонок.

Пока ничего нового они не услышали. Выяснилось, что полицейские поговорили с Рикардом Линдгреном. Они считали, что это дело с ним никак не связано, ни прямо, ни косвенно.

Однако Ари трудно было сосредоточиться на текущих вопросах, его мысли были заняты только Кристиной. Он не мог примириться с тем, что она сейчас совсем рядом, в том же городе, встречается с каким-то неизвестным мужчиной.

Неужели между ними все действительно закончилось? И ему наконец-то нужно просто посмотреть в глаза горькой правде?

Или это своего рода игра?

Она с ним играет? Хочет пробудить в нем ревность? Ждет от него решительных действий?

Это казалось ему невероятным. Но в то же время он страстно желал явиться к ней сегодня вечером, помешать свиданию, сказать, что хочет ее вернуть. Попросить прощения, собственнолично.

Ей пришлось бы выбирать.

Ари гнал от себя эти мысли. Разумеется, он никогда так не поступит.

Хельга вернулась в зал заседаний, явно очень обеспокоенная.

– Мы отрабатывали одну версию, о которой я как раз собиралась вам рассказать. Наводили справки о непальской девушке, прилетевшей в Исландию на одном самолете с Элиасом. Мы ее еще не нашли, но я только что получила подтверждение, что он привез ее сюда в связи с торговлей людьми.

Она сделала короткую паузу и потом продолжила:

– Она была у Элиаса в плену, когда он умер. Вероятно, в его квартире здесь, в Акюрейри. Она взаперти уже двое суток, если не дольше.

Присутствующие молчали. Тишина стояла такая, что можно было бы услышать, как упадет иголка.

Затем Хельга добавила:

– Я уже отправила на место «скорую» и ближайший патруль. Нам нужно срочно туда ехать.

Ари вскочил на ноги, вмиг забыв о Кристине.

В кои-то веки он вел джип вместо Томаса. Ари чувствовал, как по телу разливается сила. Он не собирался прибыть на место последним и понимал, что так оно и будет, если за рулем окажется Томас.

– Мы уже не можем ничего сделать для бедной девушки, – сказал Томас, когда Ари тронулся с места. – Так что не спеши, старик.

Дом стоял на отшибе, заброшенный, в плохом состоянии, темный. Окна нижнего этажа заколочены, на верхнем – зашторены.

Ари поспешно вышел из полицейского джипа. Перед домом уже стояла «скорая», в придачу к ней несколько полицейских машин и старый микроавтобус телевизионщиков. Синий свет мигалок подчеркивал серьезность ситуации. Ари заметил оператора, который, похоже, получил разрешение снимать практически без ограничений.

Неподалеку в напряженном ожидании замерла Хельга.

– А мы получили постановление суда? – услышал Ари обращенный к ней вопрос полицейского из Сойдаркрокюра.

– У нас не было на это времени. Под мою ответственность, – ответила она решительно.

Внутри, похоже, уже начались поиски.

21

Маленькая квартирка, которую Кристина снимала в Акюрейри, находилась на первом этаже красивого старого дома в спокойном районе, недалеко от гимназии, где в свое время училась ее мама. Родители теперь жили в Норвегии. В кризис они оба потеряли работу: папу уволили из банка, маму из архитектурного бюро. Кристина скучала, собиралась съездить к ним осенью, если удастся получить отпуск. Когда они поделились с ней своими планами об отъезде, она смолчала, да и мало что могла сказать, ведь она сама уехала в провинцию и навещала их нечасто. Никакой работы для архитекторов в Рейкьявике не нашлось, но маме предложили хорошо оплачиваемое место в Осло. Практически любая работа за границей была хорошо оплачиваемой, учитывая курс кроны. Папе на самом деле удалось устроиться в другой исландский банк, переживший кризис, но только временно, к тому же ему захотелось перемен. И теперь он работал финансовым консультантом в области рыболовства в одной маленькой норвежской компании, в свое время он специализировался на этом в банке.

Они навещали Кристину на Пасху. Спали на матрасе в ее маленькой гостиной. «Тебе нужно расширяться, – говорила мама. – Эта квартирка слишком мала для врача. И очень пустая». Иногда она бывала ужасно прямолинейной.

Кристина не хотела загромождать квартиру скарбом. Она хорошо себя в ней чувствовала. В гостиной на стене висела только одна картина, плакат в рамке; это был кадр из фильма «Касабланка» с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман, который она очень любила.

Диван и кресла в гостиной она купила по дешевке на барахолке, и стол в гостиной тоже ничем особенным не отличался, просто красивый деревянный стол. Она не стала вешать полки, и книги теперь лежали стопками на полу, все почти исключительно по медицине.

Стол на кухне оставили прежние хозяева, он был частью гарнитура, не новый, конечно, но от этого не менее удобный.

Кристина расположилась за обеденным столом напротив вдовца; они сидели на потертых зеленых табуретках и пили красное вино. В духовке запекалось мясо.

– Я немного не рассчитала, – мягко оправдывалась Кристина, – давно не готовила это блюдо. Нужно еще полчаса.

Мужчина улыбнулся; черты его лица заострились, в волосах поблескивала седина. Они мало говорили о прежних отношениях, оба явно избегали этой темы. Кристина совсем не хотела рассказывать об Ари, а он, похоже, меньше всего стремился обсуждать свою покойную жену. Кухня выглядела бедновато; хозяйка явно бывала тут нечасто, предпочитая есть на работе. Там всегда предлагали питательные обеды и ужины, а дежурства часто давали ей возможность поесть дважды. В остальном она неплохо приспособилась к полуфабрикатам, следя при этом за здоровым питанием.

Они чокнулись, в третий раз за вечер, над спиртовой свечой в середине стола.

22

Хельга собрала экстренное совещание перед домом, в котором была квартира Элиаса. Ари стоял там вместе с другими полицейскими.

Оператор шнырял среди них с камерой наготове. Хельга попросила его выключить камеру, пока она говорит со своими сотрудниками. Он подчинился только после обещания первым получать все новости о ходе расследования.

– Я прогнал бы этого корреспондента, – прошептал Ари.

Томас улыбнулся. В последнее время Ари редко видел улыбку на его лице.

Оператор выключил камеру и держался в стороне. Ари, однако, был уверен, что тот все равно может слышать, о чем говорят полицейские.

– Женщины в доме нет, – объявила Хельга, хотя этот факт и без того был для всех очевиден. – Не исключено, конечно, что информант корреспондентки водит нас за нос, но, наверное, эта бедная женщина просто в каком-то другом месте. Если так, то время работает против нас. Нам нужно еще раз пройтись по всем деталям этого дела – срочно – и определить, о каком еще месте может идти речь. Нам нужно повторно опросить друзей и коллег Элиаса, пусть даже по телефону, если нет другой возможности. – После короткой паузы она добавила: – Мы нашли в доме вещи, которые могут оказаться крадеными.

– Вам следует еще раз побеседовать с коллегами Элиаса в Сиглуфьордюре – Паулем и Логи, а также с этим прорабом из тоннеля… – обратилась она к Ари и Томасу, раздав задания другим.

– Хаконом, – вставил Томас.

– Я позвоню Хлинюру, он сейчас на дежурстве, – вызвался Ари. – Хлинюр не в курсе, но нам нужно действовать быстро.

Ари достал мобильник и позвонил, без особой надежды, однако, что от Хлинюра будет много пользы.

Хлинюр не ответил, Ари позвонил в отделение, там тоже никто не подошел.

– Странно, – сказал Ари вполголоса. – Никто не отвечает.

– Какого черта… – пробормотал Томас.

– Вам не удалось ни с кем связаться в Сиглуфьордюре? – В голосе Хельги сквозило недовольство. – Что это за раздолбайство там у вас? Тогда вы должны сами срочно поехать. – Затем она добавила: – Но я хочу получить объяснение, почему никого не было в отделении полиции. Это, разумеется, абсолютно неприемлемо!

– Мы пулей, – смутившись, произнес Томас.

Ари вспомнил о художнике Йои и Йонатане. Нужно будет побеседовать и с ними тоже. Он должен был, конечно, рассказать Томасу о своем разговоре с этим странным Йонатаном. И тут его осенило.

– Думаю, я знаю, где женщина, – уверенно сказал Ари.

– Что?.. Что ты имеешь в виду? – зычно спросил Томас. – Говори же.

– Элиас ведь одно время жил здесь недалеко, на хуторе в Скагафьордюре, он сейчас заброшен. Там ему явно все хорошо знакомо. А где можно найти укрытие лучше, чем на безлюдном хуторе, куда никто не ездит?

– Черт возьми, что же вы раньше молчали? – Хельга кипела от гнева.

Такой реакции Ари не ожидал. Ни тебе благодарности, ни похвалы.

– Ты знаешь, где этот хутор? – спросил Томас.

– Выясню, – пообещал Ари и позвонил Йонатану.

Зазвонил мобильник.

Исрун ответила. Она ехала в Акюрейри на полной скорости и ее снижать не хотела: столь важные новости ждать не будут. Исрун двигалась по немощеному участку и несколько раз чуть не потеряла управление. В трубке был голос корреспондента из Акюрейри.

– А ты уже где? – спросил он возбужденно.

– На пустоши.

– Поворачивай. Женщины в квартире не было. Они считают, что она на каком-то заброшенном хуторе в Скагафьордюре. Мы как раз на пути туда.

Он сообщил точное местоположение.

– Поняла, уже еду. – Затем Исрун почти прокричала в телефон: – Не упусти их! Это будет сенсационная новость.

Она сбавила скорость и с трудом развернулась, затем двинулась по грунтовке в противоположном направлении, поднимая клубы пыли.

Иногда ее работа бывает очень интересной.

Ари сел за руль.

– Ты должен был сообщить об этом раньше, – сдержанно сказал Томас.

Ари промолчал. Что это за нападки? Разве он не раскрыл дело?

Они уже были на выезде из города, когда Ари резко затормозил у торгового центра. Он вдруг вспомнил о Кристине, и в душу ему закралось ужасное подозрение.

Кристина встречалась в Акюрейри с мужчиной в возрасте, который потерял свою жену.

Года полтора назад у Ари был серьезный конфликт с одним человеком в Сиглуфьордюре, подходившим под это описание. Он был намного старше Кристины, его тогдашняя гражданская жена умерла, а сам он, насколько знал Ари, переехал в Акюрейри. Этот человек с легкостью подчинял себе женщин, был одновременно обаятельным и психопатом, в высшей степени опасная смесь.

Вне всякого сомнения, этому человеку было за что мстить Ари. Его практически изгнали из Сиглуфьордюра после того, как в СМИ появились новости, основанные на обвинениях Ари.

Мог ли он решить отомстить, завязав отношения с Кристиной?

Ари прошиб холодный пот. Кристина, возможно, в большой опасности, даже в смертельной.

– Какого черта ты делаешь? – закричал Томас, редко выходивший из себя.

– Я должен здесь выйти. Объясню все позже.

– Ты что совсем с катушек слетел? Мы на дежурстве, черт возьми! – в ярости прошипел Томас.

– Я должен выйти! – закричал Ари, никогда раньше не позволявший себе ничего подобного.

Открыв дверь, он выскочил из машины и побежал. Он впервые видел Томаса в гневе, но в эту минуту ему было все равно.

23

К вечеру в Сиглуфьордюре небо наконец прояснилось. День в городе выдался пасмурным, и, хотя облака рассеялись, солнце пряталось за высокими горами.

Йонатан сидел на маленькой табуретке во дворе и наслаждался летним вечером.

Ему позвонил этот парень из полиции, Ари, и спросил, на каком хуторе жили его родители. Разговор был недолгим, Ари очень волновался. Йонатан честно ему ответил и только собрался было полюбопытствовать, зачем полиции эта информация, как Ари уже повесил трубку.

Должно быть, эти расспросы как-то связаны с убийством Элиаса, но как? Неужели полиция докопалась до ужасов, происходивших на хуторе в свое время? Наверное, выплыло на свет насилие, которому подвергались мальчики: сам Йонатан, Элиас да и почти все, кому не повезло оказаться летом на хуторе у родителей Йонатана.

Йонатан не мог объяснить, что стало причиной этого ужасного насилия. Откуда такой садизм, такая потребность причинять боль другим? Сам он никогда не испытывал подобных желаний. Надеялся, что это не передалось ему по наследству.

Наверное, пришло время все рассказать.

Элиаса убили, и какой бы ни была причина, ему уже не поможешь, но, вероятно, для других жертв еще можно что-то сделать. Не исключено, что смерть Элиаса каким-то образом связана с темными призраками прошлого.

Вне всякого сомнения, признание запятнает честь семьи. Братья и сестры явно не скажут ему спасибо. Его объявят жертвой, сыном чудовища. Его ждет чрезмерное сочувствие и внимание. Йонатана охватила дрожь.

Он не хотел никакого внимания.

Он хотел, чтобы его оставили в покое, но в некоторых случаях следует поступать правильно независимо от последствий.

Йонатан встал и поплелся в гостиную, палка была где-то далеко; сел у телефона и набрал номер, с которого ему звонил Ари. Запыхавшимся голосом тот сказал, что разговаривать не может, и дал телефон Томаса. Йонатан позвонил.

– Томас, – раздался резкий голос.

Дорожные звуки в трубке указывали на то, что он за рулем, вероятно в полицейской машине на пути в Скагафьордюр, туда, где прошло детство Йонатана.

– Здравствуйте, Томас, – ответил Йонатан и представился, затем продолжил: – Ари расспрашивал меня о хуторе в Скагафьордюре.

– Я за рулем и не могу говорить, – отрезал Томас, прежде чем Йонатан успел перейти к сути.

Сейчас или никогда. Он должен рассказать правду.

– У меня к вам разговор на несколько минут. Это важно. – Йонатан старался произносить слова ясно и четко.

– Хорошо. – Томас был явно недоволен тем, что его отвлекают от дороги.

– Почему вы хотите узнать, где находится наш хутор? – осторожно спросил Йонатан.

Повисла пауза, и Йонатан слышал лишь звук мотора.

– Мы разыскиваем человека… женщину, – наконец ответил Томас. – Считаем, что она может находиться там, поскольку Элиасу эти места были хорошо знакомы.

Йонатана охватило неприятное чувство. На мгновение у него даже почернело в глазах, сердце забилось сильнее. Неужели Элиас убил какую-то женщину и спрятал тело на хуторе? По правде сказать, он мог в это поверить и даже знал, где самое подходящее место.

– Вполне возможно, – произнес Йонатан.

– Что вы имеете в виду? – спросил Томас, по-прежнему резко.

– В свое время там происходило много такого, что не терпит дневного света, – ответил Йонатан, стараясь аккуратно подбирать слова. – Элли пришлось разное пережить, что… что в дальнейшем наверняка оказало на него влияние.

– Разное пережить?.. – удивленно переспросил Томас.

– Жизнь мальчиков в этом месте – в том числе и мою – счастливой не назовешь. – Йонатан говорил медленно, слова давались ему с трудом.

– Подождите, вы намекаете, что к ним применялось насилие?

– Да.

– Черт возьми. Какого рода? Сексуальное?

– Нет… по счастью, нет, – ответил Йонатан, запинаясь. – Насилие иного рода, моральное и физическое.

– А почему, черт возьми, вы не рассказывали об этом раньше? – гневно спросил Томас.

– Я… я…

Йонатан почувствовал, как подступает ком к горлу. Повзрослев, он никогда не плакал, но этот разговор оказался труднее, чем он ожидал.

– Я не мог ничего рассказывать, пока были живы родители, а потом решил, что все уже в прошлом. И если все это разворошить, никому пользы не будет.

– Так Элиас тоже подвергался насилию?

– Да, и очень жестоко.

Йонатан перевел дыхание. Сделал короткую паузу, чтобы собраться с силами и продолжить рассказ.

– Он приехал к нам на следующее лето после того, как родители устроили летний лагерь, как они это называли. – Йонатан грустно засмеялся. – Это был ад. В первое лето мальчиков, троих или четверых, заставляли работать от восхода до заката, иногда били и запирали в хранилище для картофеля, чтобы добиться от них послушания. А еще от них угрозами добивались, чтобы они никому не рассказывали, и, как я слышал, от некоторых требовали приехать на следующее лето, иначе с их братьями и сестрами или родителями что-то случится. Так было в случае Элли, поэтому он через год вернулся.

– Били и запирали?

– У Элли был сильный характер, – продолжал Йонатан отрешенно. – Поначалу с ним нелегко было совладать. Но у него было слабое место – он боялся нашу собаку. Видимо, его когда-то укусила собака. В первую ночь его уложили спать в отдельной комнате, в моей комнате. Мне велели спать в спальном мешке, в гараже вместе с остальными ребятами. Я некоторое время упрямился и помню, как сидел в темноте на лестнице, не хотел спускаться. Вот поэтому я и знаю, что тогда случилось.

Йонатан помолчал, а затем продолжил:

– Элли в ту ночь заперли вместе с собакой. Он всю ночь кричал от страха, хотя пес был добрым и ласковым. Заснуть никому не удалось, крики разносились по всему дому. На следующее утро Элли вел себя совсем иначе. Покорный и послушный. Но этого было недостаточно. Мы должны были во всем соблюдать правила – неписаные правила. Но не нарушить их было невозможно. Невозможно! – Йонатан почти кричал в телефон.

– А что происходило, если кто-то нарушал правила, его били? – спросил Томас.

– Да, иногда, но хуже всего, когда запирали в хранилище. Я просидел там немало ночей. Дверь была крепкой, и никакой возможности выбраться. Но внизу была щель, и через нее поступал кислород. А также немного света, летом ведь белые ночи, но все равно было темно. С тех пор я не переношу белых ночей, они будят плохие воспоминания. Меня никогда не запирали в хранилище зимой, тогда было слишком холодно. Это практиковалось только летом, когда приезжали гости с юга. – Он вздохнул.

– Это ужасно, – сказал Томас. – Совершенно ужасно. А почему ваша мать ничего не сделала, чтобы это остановить? Бог знает, какой вред причинил детям ваш отец…

Йонатан тяжело дышал.

– Нет, послушайте… Вы меня неправильно поняли. Простите, я недостаточно ясно выразился. За насилием стоял не папа. Это была мама.

24

Ари знал, в каком доме жила Кристина, однажды проезжал мимо него, когда был по делам в Акюрейри. Он легко доберется туда пешком.

Только бы не опоздать. Он отчетливо понимал, что Кристине грозит опасность.

Убийство Элиаса для него отодвинулось на задний план. Его не волновала и судьба запертой где-то женщины, скорее всего уже мертвой.

Он был убежден, что ему выпал шанс спасти Кристину и снова ее завоевать.

Томас не сразу осознал услышанное.

Подсознательно он исходил из того, что ответственность за жестокое обращение с мальчиками целиком лежит на отце Йонатана.

– Что вы сказали? Так это ваша мать запирала ребят в хранилище для картофеля? – переспросил он ошеломленно.

По голосу Йонатана было слышно, что этот рассказ давался ему нелегко.

– Да. Она была полноправной хозяйкой. Все зависело от нее. Если считала необходимым, то била нас. Многие полностью ломались, проведя ночь в картофелехранилище.

Томаса пробрала дрожь при одной только мысли об этом.

– А как на это реагировал ваш отец?

– Никак, – ответил Йонатан и вздохнул. – Отец не имел на маму никакого влияния. Более того, он помогал ей, если кто-то оказывал явное сопротивление. Но, думаю, не со зла. Он боялся ее так же, как и мы, мальчишки.

– Вы единственный ребенок? У вас нет братьев и сестер?

Не прерывая разговор, Томас старался не терять контроля над дорожной ситуацией. И благодарил создателя за громкую связь. Нельзя было отставать от машин, ехавших перед ним на большой скорости.

– Есть, но они намного старше. И они уже уехали из дома, когда родители открыли этот летний лагерь.

– Вам нужно завтра прийти в отделение и дать показания.

Томас старался говорить как можно мягче. Он испытывал сочувствие к этому мужчине, который после всех этих лет молчания решил рассказать о злодеяниях своих родителей.

– Я за вами заеду.

– Хорошо.

Судя по голосу, разговор лишил Йонатана всех сил.

Попрощавшись, Томас тут же позвонил Хельге, ехавшей в начале колонны, и кратко пересказал ей разговор с Йонатаном.

– Я уже направила туда полицейских из Сойдаркрокюра, они будут на месте раньше нас. Я сообщу им о картофелехранилище. Спасибо. Вы там в Сиглуфьордюре отлично поработали.

Хельга положила трубку.

У Томаса немного потеплело на душе.

25

Ари стоял перед домом.

В большом окне на первом этаже был свет. Шторы задернуты, так что ничего не было видно. Однако она точно дома, и он, несомненно, у нее в гостях. Чертов мерзавец.

Вечернее солнце мягко освещало дома на улице. В округе все было тихо и спокойно. Тепло.

Некоторое время Ари стоял, задумавшись. И с каждой минутой в нем крепла убежденность в правильности его решения. Кристина, по всей видимости, пригласила этого человека, наверняка очень опасного, к себе домой, и он, Ари, был единственным, кто мог что-то предпринять.

Он подошел к двери. Собрался было нажать на звонок, но не стал.

Вместо этого постучал. Уверенно. Как представитель власти.

Подождал.

Сердце колотилось. Внутри у него полыхал пожар.

Вскоре она уже стояла в дверном проеме. Такая красивая.

Просто идеальная.

Женщина, с которой он должен был провести всю жизнь. Как он мог ее отпустить?

– Ари? – В ее взгляде и голосе сквозило явное удивление. – Что ты здесь делаешь? Разве ты не получил моего письма? Сегодня вечером я занята.

Однако она, похоже, не сердилась. Голос теплый.

Сначала Ари никак не мог найти нужных слов. Пытался расслабиться, сделать глубокий вдох, сердце по-прежнему билось очень быстро.

– Он здесь? – наконец выдавил Ари. Излишне резко.

Кристина вспыхнула:

– Он? Ари, как это понимать?

– Я познакомился с ним в Сиглуфьордюре… Он встречается с тобой, только чтобы добраться до меня.

Ари вошел в тесную прихожую и встал на старый истоптанный коврик. На нем была надпись «Добро пожаловать». Ему это послание не предназначалось.

– Черт возьми, что за ерунда? – Кристина немного повысила голос, но вести разговор на повышенных тонах, похоже, не собиралась. – Поговорим об этом позже. Сейчас я занята.

Из глубины квартиры донесся голос:

– Все в порядке?

Ари пошел прямиком на кухню. За старым потертым столом сидел мужчина, державший вилку в одной руке и нож в другой, на тарелке лежал кусок мяса, картошка и овощи, в бокале – красное вино.

Черт.

Ари никогда раньше этого мужчину не видел.

Черт!

Ари закрыл глаза, постарался взять себя в руки, но безуспешно. Он вдруг ощутил себя как на вечеринке в классе много лет назад. Ревность сжигала его, подобно быстродействующему яду.

Ари не мог совладать со своими чувствами. Что, черт возьми, этот незнакомец делает дома у Кристины? Как он посмел?

Ари шагнул вперед, хотя понимал по крайней мере в глубине души, что совершает ошибку, и подошел к незнакомцу. Тот, похоже оторопев от удивления, не вымолвил ни единого слова. Схватившись за воротник безвкусной красной рубашки в клетку, Ари стянул соперника с табуретки. Краем глаза он заметил в руке мужчины нож, хотя вилку тот отложил. Мужчины ведь не берут вилки в драку.

Ари снова оказался на школьной вечеринке. Он собирался повторить тот же ход. Приготовился к удару. Но промахнулся. Незнакомец отступил, переместившись к холодильнику, но продвинуться дальше ему не удалось.

Ари бросился к нему. Последнее, что он услышал, прежде чем почувствовал острую боль, были крики Кристины:

– Нет!.. Нет!.. Нет!

26

Томас подъезжал к старому хутору в самом конце колонны, а экипаж из Сойдаркрокюра наверняка уже был на месте.

Томас быстро вышел из машины. Почти все полицейские стояли у «скорой» посреди двора. Медики, похоже, уезжать не собирались.

Может быть, женщина мертва?

Ему удалось протиснуться сквозь толпу и заглянуть в открытую заднюю дверь «скорой». Девушка лежала на носилках, лица он не разглядел, к ней были подсоединены разные трубочки. Значит, она еще была жива. Он увидел, что она невысокого роста, с длинными вьющимися волосами, черными как смоль.

Он повернулся к стоявшему рядом санитару:

– Она жива?

– Да. Однако состояние критическое. Она была без сознания, на грани между жизнью и смертью из-за обезвоживания. Вертолет уже в пути, ее нужно как можно быстрее доставить в больницу. – Безучастный голос, простое перечисление фактов.

– Где она была?

– В каком-то погребе, вырытом в холме здесь рядом, там раньше картошку держали, насколько я понимаю, – ответил он и затем добавил, немного изменившись в лице: – Жестоко. Очень жестоко. Я не психолог, но пребывание в таких условиях должно оставлять тяжелые душевные травмы.

Он покачал головой в знак неодобрения и сел в машину.

Здесь ты попал в самую точку, подумал Томас, глядя на несчастную девушку и размышляя о том, что было бы справедливо поделить ответственность за это злодеяние между Элиасом, с одной стороны, и матерью Йонатана – с другой. Его радовало лишь то, что эта задача выпала не ему, а высокому начальству.

27

Исрун на время забыла обо всех проблемах последних месяцев. Об изнасиловании и ужасной новости, которую она узнала год назад в Ландэйяре. Теперь важно только одно – репортаж года. Она оказалась в нужном месте в нужное время, на горизонте забрезжила награда.

Вертолет уже улетел. Девушка жива. Больше никого из журналистов на месте не было. Корреспондент из Акюрейри получил отличные кадры. Дежурный корреспондент в столице взял у нее интервью по телефону для ближайшего выпуска новостей на радио. Она сама освещала происходящее, стоя перед камерой на фоне вертолета. Наверняка это будет один из лучших сюжетов года. Мария предложила ей переночевать на севере и вернуться на следующий день, чтобы закончить репортаж к вечернему выпуску. Исрун согласилась. Ей нужно отдохнуть.

Ее багаж все еще был в Сиглуфьордюре.

Она решила там переночевать.

28

Томас ехал в Сиглуфьордюр, домой, где царила невыносимая, вопиющая пустота. Наверное, надо зайти в участок, несмотря на позднее время. Там ему было легче. Иногда он даже ночевал там. К тому же нужно выяснить, почему Хлинюр не отвечал по телефону. Неужели он ушел с дежурства? Томас был сыт по горло его выкрутасами.

Больше всего ему, однако, хотелось развернуться и поехать в Рейкьявик. К жене, в ее теплые объятия. Его любимый город Сиглуфьордюр тоже мог быть теплым, но ждать объятий от него не приходилось.

Зазвонил мобильный. Томас вздрогнул и ответил.

– Привет, родич, – раздался тихий и робкий голос. – Это Мона.

– Мона? Что-то случилось? Почему ты звонишь так поздно? – спросил он удивленно, и в душу закралось нехорошее предчувствие.

– Он… – Она замялась. – Логи, мой шурин, просил с тобой связаться. Ему нужно с тобой встретиться. Как можно скорее.

Судя по голосу Моны, у них явно что-то не так.

– Сегодня вечером?

– Лучше всего, – сказала она тихо.

– В чем дело? – Томас начал терять терпение, но старался этого не показывать.

– Лучше, чтобы ты с ним сам потом поговорил. Но… – Она снова замялась. – Он собирается признаться.

Томас слышал, что она вот-вот заплачет.

– Признаться? – воскликнул он в потрясении.

– Да. Признаться в убийстве.

– Он убил Элиаса?

– Да. – Долгое молчание. – Это была самозащита. Они подрались из-за… ну… из-за торговли людьми, в которой был замешан Элиас… Логи хотел спасти какую-то девушку из Непала, она прилетела вместе с Элиасом.

– Черт возьми! – вырвалось у Томаса.

На некоторое время он потерял дар речи.

Затем пробормотал себе под нос:

– Черт возьми.

После разговора с Томасом Мона была в сильном смятении.

Логи вызвался взять на себя вину. Хотел спасти брата и его семью – жену и еще не родившегося ребенка. Мона с мужем пытались возражать, но Логи настоял на своем.

– Никто не должен знать, что Йокуль ездил со мной. Это я ударил Элли дубинкой. И угораздило же его напороться на чертов гвоздь.

Логи ухватился за идею Моны – на самом деле Исрун – солгать насчет причины убийства. О визите корреспондентки Мона им не рассказала.

– Я справлюсь, – заверил Логи, однако скрыть свой страх ему не удалось. – Думайте только о рождении и воспитании ребенка. Тайну об отцовстве я унесу с собой в могилу.

29

Южная Исландия – за год до обнаружения тела

Сначала я винила жару в доме – и она, разумеется, не способствовала хорошему самочувствию. У меня не было привычки падать в обморок в чужом доме. Но тут что-то вдруг накатило, и я почти обессилела.

– Что с тобой, дорогая? Кровь совсем отлила от лица! Ты не хочешь прилечь?

Старушка указала на маленький потертый диван.

Я доплелась до дивана и некоторое время лежала, нужно было прийти в себя.

В последнее время я была в нелучшей форме, чувствовала необычную слабость. Считала, что все из-за работы.

И тогда она мне об этом рассказала. Иногда я думаю, что лучше бы мне ничего не знать. Тогда я жила бы в убеждении, что со мной все в порядке.

– Точно так же начиналось у твоей бабушки, – отстраненно произнесла старушка, даже не взглянув на меня. – Проклятое курение.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, лежа на диване и стараясь собраться с силами.

– Она тоже теряла сознание – ни с того ни с сего. А когда пошла к врачу – обнаружился этот проклятый рак.

Я попыталась сесть. Сердце неистово колотилось. Не самая приятная тема для разговора. В голове пронеслась мысль, что, возможно, и я заболела – как бабушка. Меня пробрала холодная дрожь. Я захотела побыстрее отогнать эту мысль и стала расспрашивать о болезни, чтобы убедиться, что в этом отношении ничего общего с покойной бабушкой у меня нет.

– Как у нее это проявлялось?

– Ну… я ведь не доктор, дорогая, отнюдь. Помню, что у нее не было аппетита, ломило тело. Спала плохо и все время чувствовала усталость.

Я снова была на грани обморока. Ломота в теле, усталость… все как у меня.

– Тошнота? – спросила я испуганно.

– Да, дорогая…

Катрин, похоже, поняла, куда ведут все эти вопросы, поэтому добавила, вероятно, чтобы меня успокоить:

– Но это может быть при разных болезнях. С тобой все в порядке. Я помню, например, что у нее в горле образовался какой-то узел, ты ведь не находила у себя ничего подобного?

Я снова легла на диван, насмерть перепуганная. На самом деле некоторое время назад я нащупала в горле язвочки, которые вполне можно принять за вздутие… Я не стала размышлять в этом направлении, решила, что это просто какой-то сбой иммунитета, вот я и подхватила ангину.

На глазах выступили слезы.

Я не могла поверить в то, что заболела.

Отказывалась верить, но больше не могла думать ни о чем другом.

Курение убило бабушку. Неужели так просто?

Старушка положила руку мне на лоб:

– Все будет хорошо, дорогая.

Я закрыла глаза, слушая ее мягкий голос.

– Все будет хорошо, – повторила Катрин.

30

Узнав, что ей не нужно ночью гнать в Рейкьявик, Исрун обрадовалась. Не хотелось снова вдыхать насыщенный пеплом воздух и окунаться в суету городской жизни. Не так сразу.

Некоторое время она лежала на кровати в гостиничном номере, не смыкая глаз. Сон никак не шел. Перевозбудилась из-за вечерних событий.

В подобных случаях ей обычно помогала хорошая прогулка.

Около часа ночи она вышла из гостиницы, села в машину и поехала вдоль фьорда по направлению к тоннелю. Припарковавшись недалеко от нового кладбища на окраине Сиглуфьордюра, Исрун решила немного пройтись в сторону мыса на другой стороне фьорда.

Природа там была почти не тронута застройкой. Только несколько домов рядом с местом, где она поставила машину.

Исрун отправилась на часовую прогулку.

Местами идти мешала высокая трава, там и сям дорогу преграждал ручей. Кое-где его можно было перейти по старым бревнам, где-то приходилось перепрыгивать.

Задержавшись у ручейка, она утолила жажду, набрав в ладони ледяной воды; мох у самой кромки был ярко-зеленым, но цвет травы в других местах свидетельствовал о том, что вопреки календарю лето до этих северных краев еще не добралось.

Исрун шла медленно, никуда не спешила, старалась нигде не наступить на гнездо – по пути как раз одно и заметила. Спокойствия от нее не в последнюю очередь требовало тело. Она очень уставала. Дойдя до руин, остановилась. Мемориальная табличка гласила, что девяносто с лишним лет назад в этом месте снежной лавиной накрыло хутор и селедочную фабрику.

Исрун спустилась к морю и долго стояла, не отводя взгляда от фьорда. Там раскинулся город, издалека такой мирный и безмятежный. Стояла тишина, которую нарушали только крики какой-то птицы. Безветренная погода, спокойное море.

Прошлым летом, вернувшись из поездки к Катрин в Ландэйяр, Исрун сразу же пошла к врачу, была уверена, что серьезно больна. После целого ряда обследований выяснилось, что она страдает редким наследственным заболеванием, которое привело к новообразованиям. Новообразования были доброкачественными, однако могли вызывать сбои в работе организма. И скорее всего, состояние будет только ухудшаться. Исрун не раздумывая отказалась от идеи бросить работу, но решила максимально использовать больничные дни и при необходимости меняться сменами с коллегами. О своей болезни она никому не сказала. Врачи не пришли к консенсусу относительно способов лечения. Пока они размышляли, разумно ли делать операцию, и обменивались электронными письмами, выдвигая аргументы за и против, Исрун старалась сохранять спокойствие.

Считалось, что, возможно, бабушке поставили ошибочный диагноз, а на самом деле она страдала такой же болезнью. И умерла от этой болезни. Неужели теперь настал черед Исрун?

Она жила в полном вакууме.

Ни с кем не хотела обсуждать свои проблемы, кроме докторов. Не знала, что предпринять. Всю зиму пребывала в постоянном страхе; но по мере того как дни становились светлее, он стал понемногу отступать.

Она непременно преодолеет свой страх, хотя это нелегко.

У нее оставалась надежда, ее единственная спасительная соломинка.

Она смотрела на спокойное море; было все еще светло, несмотря на позднее время. Свет победил тьму.

По крайней мере, сейчас.

Примечания

1

Как вам Исландия? (англ.)

2

Купальня Греттира (исл. Grettislaug) – геотермальная купальня, названная в честь главного героя древнеисландской «Саги о Греттире».

3

«Кринглан» – торговый центр в Рейкьявике.

4

Скир (исл. skyr) – исландский кисломолочный продукт.

5

Не для печати (англ.).

6

Мара – в скандинавской мифологии женский персонаж, душивший спящих, олицетворение ночного кошмара.

7

Да (фр.).

Content

Рагнар Йонассон
Затмение

Часть первая. Летний день

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Интерлюдия. Ранее тем же летом

Часть вторая. На следующий день после обнаружения тела

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания