Фредерик Браун, Мак Рейнольдс

Счастливый конец

Их было четверо в спасательной шлюпке, отделившейся от космического крейсера. Трое из них все еще были в форме галактической гвардии.

Четвертый, сгорбившись, сидел в носовой части маленького суденышка, молчал и глядел вниз, туда, куда они направлялись. Спасаясь от орбитального холода, он прятал свое тело в пальто — вещь, которая, начиная с этого утра, больше ему никогда не понадобится. Шляпа на его голове была низко надвинута на лоб, на глазах — темные очки, нижнюю часть лица скрывали бинты, как будто у него сломана челюсть.

Внезапно человек понял, что теперь, когда они покинули крейсер, надобность в темных очках отпала. Он их снял. После серого цвета, в котором долгое время он видел мир, россыпь ярких красок внизу буквально ударила по глазам. Человек заморгал, затем принялся смотреть снова.

Они быстро опускались к береговой черте. Песок был невероятной, просто потрясающей белизны — такого у себя на родной планете ему в жизни не доводилось видеть. Голубое небо, вода, фантастической красоты джунгли. Когда они опустились ниже, в зелени проступили ярко-красные пятна. Он вдруг понял, что это мериджи, полуразумные венерианские попугаи, когда-то очень популярные у обитателей Солнечной системы в качестве домашних любимцев.

Той самой Солнечной системы, на планеты которой, залив их кровью, с неба упала стальная смерть. Но теперь все это позади.

А он — здесь. В этом всеми забытом, чудом уцелевшем уголке почти полностью разрушенного мира.

Лишь в месте, подобном этому, он мог чувствовать себя в относительной безопасности. В любом другом он в лучшем случае сидел бы в тюрьме, а в худшем — его ожидала смерть. Но даже здесь существовала опасность. Трое из экипажа крейсера знали правду. Возможно, один из них когда-нибудь заговорит. Тогда его отыщут и здесь.

Это был риск, на который пришлось пойти. Риск не очень большой, поскольку во всей Системе только три человека знали, где он находится. И эти трое были верноподданными глупцами.

Спасательная шлюпка мягко коснулась земли. Люк открылся, он выбрался наружу и сделал несколько шагов по песку. Остановился, дожидаясь, пока двое космонавтов вынесут контейнер с его вещами и оттащат его по песку к маленькой лачуге из гофрированного материала, у самого края джунглей. Когда-то эта лачуга представляла собой ретрансляционную станцию космической связи. Находившееся в ней оборудование давно исчезло, мачту антенны разобрали. Однако сама лачуга продолжала стоять. На время она станет его домом. На долгое время.

Космонавты вернулись к шлюпке и занялись подготовкой к отлету.

И вот капитан стоит перед ним с застывшим, словно маска, лицом. Ему потребовалось усилие, чтобы удержать правую руку, но все же он ее удержал. Не надо салютовать, никаких уставных традиций.

Суровый голос капитана был лишен всяких эмоций.

— Номер первый…

— Замолчи! — И потом, уже с меньшей горечью: — Отойдем подальше от судна, там и будешь распускать свой язык. Вон туда.

Они остановились возле лачуги.

— Вы правы, номер…

— Нет. Я больше не номер первый. Привыкай думать обо мне как о мистере Смите, твоем кузене. Доставленном сюда по причинам, которые ты объяснишь своим подчиненным перед тем, как сдашься. Если будешь держаться этой версии, меньше вероятности, что проговоришься.

— Больше я ничего не могу для вас сделать… мистер Смит?

— Ничего. Теперь иди.

— И мне приказано сдаться…

— Какие могут быть приказы? Война окончена, мы проиграли. Я могу лишь посоветовать тебе хорошенько подумать, на какой именно космодром лучше сесть. В некоторых ты можешь рассчитывать на человеческое обращение, в других…

Капитан кивнул:

— В других на неприкрытую ненависть. Да. Это все?

— Все. И, капитан… Ты сумел вырваться из блокады, достать топливо… В нынешних условиях это требует немалой доблести. В ответ же я могу предложить тебе лишь мою благодарность. А теперь прощай.

— Нет, — импульсивно выпалил капитан, — hasta la vista, auf Wiedersehen[1], до встречи… Вы позволите мне в последний раз отсалютовать вам и обратиться как положено?

Человек в пальто пожал плечами:

— Если хочешь.

Щелканье каблуков, рука, поднятая в салюте. Когда-то так приветствовали Цезарей, позднее знаменитого в двадцатом веке псевдоарийца, а еще вчера того, кого называли последним диктатором.

— До свидания, номер первый!

— Прощай, — без всякого выражения ответил он.

Мистер Смит, темное пятнышко на невероятно белом песке, проводил взглядом тающую в голубом и скоро исчезнувшую в легкой дымке верхних слоев атмосферы Венеры спасательную шлюпку. Эта дымка будет здесь вечно, словно в насмешку над его крахом и горечью его одиночества.

День за днем медленно утекали прочь, солнце тускло сияло, мериджи встречали криком рассвет, и целыми днями среди деревьев мелькали похожие на обезьян шестиногие беруны, тараторя что-то без умолку и затихая лишь на закате.

По ночам в отдалении слышался барабанный бой. В нем не было яростных, агрессивных звуков, которыми отличаются военные марши. Просто бой барабанов, разлетающийся на многие мили, пульсирующий ритм туземных танцев или, может быть, заклинаний, отгоняющих духов ночного леса. Надо полагать, у этих венериан имеются свои религиозные предрассудки, как у всех прочих рас. Пульсирующий звук напоминал биение мощного сердца джунглей и не нес в себе никакой угрозы.

Мистер Смит понимал это. Хотя место, где можно было укрыться, он выбирал в спешке, у него хватило времени ознакомиться с кое-какими отчетами. Когда-то здесь жили миссионеры с Земли — до того, как разразилась война. Туземцы безвредны и дружественны. Простая, примитивная раса. Они редко уходили далеко от своих деревень; оператор, работавший здесь, в этой лачуге, писал, что ни разу не видел никого из них.

Следовательно, избегать встречи с туземцами не составит труда, но даже если она и произойдет, то ничем ему не грозит.

Беспокоиться было не о чем, но его разъедала горечь.

Горечь не сожаления, а поражения. Поражения от рук тех, кто сам потерпел поражение. Проклятые марсиане, сумевшие оправиться после того, как он отогнал их в глубь этой чертовой безводной планеты. Конфедерация спутников Юпитера, денно и нощно посылавшая армады своих кораблей, которые превращали его могущественные города в пыль. Вопреки всему. Вопреки тому, что он обладал множеством разных видов ужасного, сверхмощного тайного оружия, вопреки отчаянным усилиям его слабеющих солдат, большинству из которых было меньше двадцати или больше сорока.

Предательство даже среди его собственных генералов и адмиралов. И измена Луны. Это был конец.

Его люди еще поднимутся. Не сейчас, не после Армагеддона, не при его жизни. Не под его руководством и не под руководством кого-то другого, человека его уровня. Он — последний диктатор.

Ненавидимый всей Системой и ненавидящий всю Систему.

Это было бы непереносимо, будь он здесь не один. Но в одиночестве он все еще оставался номером первым. Присутствие других все время напоминало бы о том, каким жалким образом изменилось его положение. В одиночестве его гордость не страдала, его эго оставалось нетронутым.

Долгие дни, крики мериджи, несмолкающий шелест прибоя, призрачно неуловимые движения берунов среди деревьев, их хриплые, пронзительные голоса. Барабаны.

Звуки все время одни и те же. Но возможно, что их отсутствие было бы много хуже.

Порою все же оно наступало, безмолвие, — когда по ночам он вышагивал по побережью. Тогда его заполняли другие звуки, гораздо более громкие. Рев ракет и реактивных самолетов над Нью-Альбукерке, его столицей, в последние дни перед побегом. Звуки разрывов бомб, и крики, и кровь, и охрипшие голоса обессилевших генералов.

В те дни волны ненависти завоеванных народов захлестывали его страну, словно волны бушующего моря — распадающийся под их напором утес. Даже находясь далеко от линии фронта, можно было чувствовать эту ненависть, эту жажду мщения как нечто осязаемое, сгущающееся в воздухе, так что становилось трудно дышать, а говорить и вовсе невозможно.

Космические корабли, самолеты, ракеты — эти проклятые ракеты, с каждым днем и каждой ночью их становилось все больше и больше, и из каждых десяти сбить удавалось всего одну. Ракеты адским дождем сыпались с неба, неся разрушения, хаос и убивая всякую надежду.

В какой-то момент во время своих прогулок он понял, что слышит голос. Это голос выкрикивал брань, истекал ненавистью, прославлял стальную мощь его планеты и будущую судьбу человечества.

Это был его собственный голос, и когда он звучал, нескончаемое шуршание волн прибоя стихало. Он кричал на берунов, и они смолкали. А иногда он смеялся, и мериджи смеялись в ответ. Временами венерианские деревья причудливой формы тоже разговаривали друг с другом, но их голос был очень тих. Смиренные создания, эти деревья, из них получились бы прекрасные подданные.

Время от времени в голове у него возникали фантастические идеи. Раса деревьев, никогда ни с кем не скрещивающихся, чистая раса, способная выдержать что угодно. В один прекрасный день деревья…

Ах, это просто мечты, фантазии. Мериджи и кифы — вот кто по-настоящему реален. Некоторые из них страшно докучали ему. Один мериджи постоянно выкрикивал: «Все кончено!» Мистер Смит неоднократно пытался застрелить его из игольного пистолета, но тому всегда удавалось уцелеть. Иногда мериджи не считал даже нужным улетать.

«Все кончено!»

Он решил не тратить больше игл впустую и попытался задушить птицу голыми руками. После тысячной попытки ему удалось поймать и убить мериджи. Он чувствовал на руках теплую кровь, в воздухе летали перья.

Однако надежда, что на этом все закончится, не оправдалась. Теперь, наверно, с дюжину мериджи вопили, что все кончено. Может, их и вообще-то было не больше дюжины. Что ему оставалось? Угрожающе потрясать кулаками и швырять камни.

Кифы, венерианский эквивалент земных муравьев, воровали у него еду. Однако проблема состояла не в том; тут было полно еды. В лачуге имелся целый склад, предназначенный для пополнения запасов на космических кораблях, до сих пор не задействованный. Кифы не могли прогрызть консервную банку, но после того, как он открывал ее, они доедали все, что не съедалось сразу. Это не имело значения. Тут было огромное количество консервных банок. В крайнем случае, под боком имелся неиссякаемый источник свежих фруктов — джунгли. Плоды можно было рвать круглый год, здесь царило вечное лето, и единственное изменение в погоде приносил сезон дождей.

Кифы поддерживали в нем ощущение цели. Помогали оставаться в здравом уме — ничтожные, но вполне материальные объекты ненависти.

Поначалу это была даже не ненависть. Обычное раздражение. Он убивал их, только когда они подворачивались под руку. Однако они всегда возвращались. Куда ни глянь, везде кифы. В кладовке, куда бы он ни переносил ее. Он поставил ножки койки в банки с бензином, но кифы все равно залезали на койку. Возможно, падали с потолка, хотя собственными глазами он этого никогда не видел.

Они мешали ему спать. Он чувствовал, как они бегают по нему, даже после того как он целый час облучал койку светом карбидной лампы. Кифы суетились, щекоча его крошечными лапками и не давая уснуть.

Ненависть к ним росла, и чем тягостнее тянулась ночь, тем переносимее становился день, наполняясь все большим смыслом. Устроить кифам настоящий погром — вот что ему было нужно. Он отыскивал их норы, терпеливо следя за кифом, тащившим кусочек пищи, поливал бензином нору и землю вокруг, с удовлетворением представляя себе, как они там корчатся от боли. Он начал настоящую охоту на кифов, всячески преследовал их, втаптывал в землю. Он, наверно, убил миллионы этих тварей.

Но меньше от этого их не становилось. Складывалось впечатление, будто все его усилия не приводили к сколько-нибудь заметному уменьшению количества насекомых. Прямо как марсиане — но, в отличие от марсиан, кифы не отвечали ударами на удар.

Они сопротивлялись пассивно, размножаясь с бешеной скоростью, и место убитых миллионов занимали вновь народившиеся миллиарды. Отдельного кифа можно было убить, и этот процесс вызывал у мистера Смита чувство удовлетворения, однако он понимал, что борьба бесполезна, разве что она доставляет ему удовольствие и дает ощущение цели. Иногда это удовольствие почти растворялось в тени тщетности всех усилий, и он начинал грезить о механических способах их уничтожения.

Он внимательно прочитал все, что было в его маленькой библиотеке о кифах. Они оказались поразительно похожи на земных муравьев — настолько, что существовали даже теории об их родстве. Однако его интересовало другое — как можно их убить, всех скопом? Выяснилось, что раз в год они ведут себя в точности как земные муравьи. Ненадолго выходят из своих нор и движутся, словно единая армия, жадно пожирая все, что попадается на пути. Читая об этом, он облизывал губы. Не исключено, что именно здесь кроется возможность уничтожить их, уничтожить, уничтожить…

Мистер Смит почти позабыл о людях, о Солнечной системе и обо всем случившемся. Тут совсем новый мир, только он и кифы. Беруны и мериджи не в счет. У них нет порядка, нет системы. Вот кифы…

Сквозь всю его ненависть медленно просачивалось завистливое восхищение. Вот подлинно тоталитарная система. Кифы на практике осуществляли то, к чему он призывал несравненно более могущественную расу, осуществляли с такой полнотой, которая оказалась за пределами человеческого понимания.

Полное подчинение личности государству, не знающая границ безжалостность истинных завоевателей, самоотверженная храбрость настоящих солдат.

Однако они забирались в его постель, в его одежду, в его пищу.

И это невыносимое щекотание лапок.

Ночами он ходил по берегу, и эти ночи были самыми шумными. Высоко на фоне залитого лунным светом неба с воем летали реактивные самолеты, и их тени скользили по темной морской воде. Самолеты, ракеты — они опустошали его города, превращали его железные дороги в искореженные стальные плети, сбрасывали водородные бомбы на его наиболее жизненно важные заводы.

Потрясая кулаками, он выкрикивал в небо проклятия.

А когда он умолкал, то слышал голоса. Голос Конрада звучал в его ушах, как в тот день, когда Конрад с побелевшим лицом вбежал во дворец, забыв отсалютовать.

— Номер первый, прорыв в Денвере! Торонто и Монтерей в опасности! И в другом полушарии… — Его голос перешел в хрип. — Проклятые марсиане и предатели с Луны захватили Аргентину. Приземлились рядом с Нью-Петроградом. Это мятеж. Все конечно!

Голоса кричали:

— Хайль номер первый! Хайль номер первый!

Целый потоп истерически визжащих голосов.

— Хайль номер первый! Хайль…

Один голос звучал громче, выше, яростнее всех прочих. Он проигрывал в уме собственные речи, хорошо просчитанные и все равно напоенные вдохновением.

Голоса поющих детей:

— Тебе, о номер первый…

Остальных слов он не помнил, но они были прекрасны. Это происходило на встрече в средней школе в Нью-Лос-Анджелесе. Как странно, что он так хорошо помнил все интонации собственного голоса и восхищение, сияющее в глазах детей. Всего лишь дети, они страстно желали убивать и быть убитыми за него, подтверждая тот факт, что единственное лекарство, требующееся больной расе, — это лидер, за которым можно идти.

«Все кончено!»

Внезапно чудовищный корабль устремился вниз, и мистер Смит отчетливо понял, какую прекрасную цель он собой представляет на фоне залитого лунным светом белого побережья. Наверняка они видят его.

Всхлипывая от страха, он бросился в джунгли в поисках укрытия, а крещендо моторов все возрастало. Скорее туда, под защитную тень гигантских деревьев, под покров темноты!

Он споткнулся и упал, вскочил и побежал снова. Постепенно глаза привыкли к тусклому лунному свету, просачивающемуся в прорехи между листьями над головой. Что-то там шевелилось, среди ветвей. Шорох и голоса в ночи. Голоса здесь, голоса везде. Шепот и крики боли. Да, он показал им, что значит боль, и теперь их измученные голоса не отставали от него, когда он бежал среди деревьев, по колено во влажной траве.

Ночь сделалась страшно шумной. Красный шум, почти физически ощутимый грохот, который он не только видел и слышал, он его чувствовал. А потом дыхание стало с хрипом вырываться из горла, и единственным звуком в ночи остался глухой, мощный стук биения его сердца — а может, это билось сердце самой ночи.

Бежать он больше не мог. Обхватив дрожащими руками ствол дерева, чтобы не упасть, он прижался лицом к коре, ощущая ее безликую грубость. Ветра не было, но дерево покачивалось туда, обратно, и он вместе с ним.

Потом, совершенно неожиданно, как будто повернули выключатель, шум стих. Наступила полная тишина, и у него наконец хватило сил оторваться от дерева, снова выпрямиться и оглянуться по сторонам, пытаясь понять, где он.

Одно дерево было похоже на другое, и на мгновение мелькнула мысль остаться тут до рассвета. Но потом он вспомнил, что направление можно определить по звуку прибоя. Он сосредоточился и услышал его — слабый, далекий.

И другой звук — его он прежде не слышал, — тоже слабый, но исходящий откуда-то справа и, кажется, с близкого расстояния.

Он перевел взгляд в ту сторону и увидел небольшую поляну между деревьями. Трава на ней ходила странными волнами в лунном свете. Двигалась, хотя ветра не было. И если проследить взглядом, то можно было заметить линию, дальше которой трава становилась все реже и исчезала вовсе.

И этот звук, похожий на шум прибоя, но непрерывный. Больше похожий на шуршание сухих листьев, вот только сухих листьев здесь не было.

Мистер Смит сделал шаг в сторону звука и посмотрел вниз. Трава клонилась к земле, падала и исчезала прямо у него на глазах, а по краю этого опустошения катилось бурое море кифов.

Ряд за рядом, шеренга за шеренгой, они без устали, методично маршировали вперед. Миллиарды кифов, целая армия кифов проедала себе дорогу сквозь ночь.

Словно зачарованный, он смотрел на них. Опасность ему не угрожала, двигались они медленно. Шаг за шагом он отступал, держась вне пределов досягаемости передовой шеренги. Звук… Ну конечно, это они жуют.

Теперь он хорошо видел край колонны — ровный и аккуратный край. Здесь была дисциплина: по краю двигались особи крупные, в центре — мелкие.

Он снова отступил, а потом, совершенно неожиданно, его тело в нескольких местах обожгло огнем. Авангард. Высланный вперед теми, кто пожирал траву.

Ботинки были коричневыми от кифов.

Вскрикнув от боли, он развернулся и побежал, хлопая руками по укушенным, зудящим местам. Врезался головой в дерево, сильно ободрал лицо, и ночь вспыхнула красным от боли и выстрелов.

Но он продолжал бежать, почти ничего не видя перед собой, шатаясь, протискиваясь между деревьями и в клочья разрывая одежду.

Боль, какая боль! Уши рвал душераздирающий вопль — звук его собственного голоса.

Не в силах больше бежать, он пополз. На практически обнаженном теле держались всего несколько кифов. Он сумел значительно оторваться от наступающей армии.

Но жгучий страх и воспоминания о непереносимой боли гнали его вперед. Ободрав колени, утратив возможность ползти, он заставил себя снова встать и, пошатываясь, побрел дальше, цепляясь за деревья и толкая себя от одного к другому.

Падая, поднимаясь и снова падая. Горло саднило от проклятий, которые он выкрикивал. Ветки и грубая кора деревьев рвали плоть.

Перед самым рассветом в деревню вошел человек, землянин. Он еле держался на ногах и был совершенно гол. Взгляд его тусклых глаз бегал по сторонам, но, похоже, человек ничего не видел и не понимал.

Женщины и дети разбегались перед ним, даже мужчины отступали.

Он стоял покачиваясь, и туземцы недоверчиво распахнули глаза, разглядев, в каком виде у человека тело и какой мрак у него в глазах.

Пришелец не выказывал признаков враждебности, и они, эти венерианские гуманоиды, подошли ближе, окружили его со всех сторон, недоуменно переговариваясь. Кто-то бросился за вождем и его сыном, которые знали все.

Обезумевший голый человек разлепил губы, словно собираясь заговорить, но вместо этого повалился на землю. Так падают мертвые. Однако, когда его перевернули, стало видно, что грудь еле заметно вздымается и опадает.

И потом пришли Алва, старый вождь, и Нрана, его сын. Алва взволнованным голосом отдал несколько приказаний. Двое мужчин отнесли мистера Смита в хижину предводителя племени, и над землянином захлопотали жены вождя и его сына. Они натерли его целительной мазью.

Прошло несколько дней и ночей, а он все лежал, не двигаясь, не говоря и даже не открывая глаз. Все гадали, умер он или жив.

Потом он открыл глаза. И заговорил, хотя никто не понял ни слова.

Пришел Нрана, единственный из всех, кто понимал язык землян и даже говорил на нем; прежде он находился при миссионере, который некоторое время жил у них.

Выслушав, Нрана покачал головой.

— Слова, — сказал он, — из языка землян, но я ничего не понимаю. У него с головой не в порядке.

— Оставайся рядом с ним, — распорядился старый Алва. — Может, когда его тело исцелится, он произнесет столь же прекрасные слова, как отец наш, который рассказывал о богах и их доброте.

Они хорошо ухаживали за ним, и раны его исцелились. Настал день, когда он открыл глаза и увидел прекрасное голубое лицо Нраны, сидящего рядом.

— Добрый день, мистер человек с Земли, — сказал Нрана. — Как ты себя чувствуешь, лучше?

Ответа не последовало. Глубоко запавшие глаза лежащего на циновке человека пристально и даже как будто сердито смотрели на Нрану. Это не были глаза здорового человека, но сейчас они горели безумием иного рода, чем прежде. Нрана не знал слов «бредовое состояние» и «паранойя», что не мешало ему понимать разницу между тем и другим.

Землянин больше не выглядел буйно помешанным, и Нрана допустил очень распространенную ошибку, которую часто делали и более цивилизованные люди. Он подумал, что эта паранойя лучше того исступленного безумия, которое было прежде. Он снова заговорил, надеясь, что землянин ответит, и не осознавая угрозы, таящейся за его молчанием.

— Мы приветствуем тебя, землянин, — сказал он, — и надеемся, что ты будешь жить среди нас, как когда-то отец наш, мистер Герхарт. Он научил нас поклоняться истинным богам, живущим на небесах. Иегова, Иисус и их пророки — все они на небесах. Он научил нас молиться и любить своих врагов. — Нрана печально покачал головой. — Однако многие люди нашего племени вернулись к старым богам, злым богам. Они говорят, что чужеземцы сильно поссорились между собой и никого из них на Венере не осталось. Мой отец, Алва, и я рады, что пришел еще один. Ты поможешь вернуть отступников. Научишь нас любви и доброте.

Диктатор закрыл глаза. Не зная, заснул он или нет, Нрана тихонько встал и пошел к выходу из хижины. В дверном проеме он обернулся и сказал:

— Мы будем молиться за тебя.

И потом, исполненный радости, он выбежал из деревни, разыскивая остальных, собиравших ягоды бела-берри.

Когда вместе с несколькими из них Нрана вернулся в деревню, землянин исчез. Хижина оказалась пуста.

По крайней мере, они сумели обнаружить его следы. И двинулись по ним, сначала к ручью, потом вдоль ручья и наконец к зеленому озеру, бывшему для них табу. Путь дальше был им заказан.

— Он пошел вниз по течению, — мрачно заметил Алва. — Он ищет море и берег. Значит, с головой у него все в порядке, раз он понимает, что все ручьи текут в море.

— Может, на берегу у него остался корабль-с-неба, — озабоченно сказал Нрана. — Все земляне приходят с неба. Так говорил отец наш.

— Может, он еще вернется к нам. — Глаза старого Алвы затуманились.

Мистер Смит действительно вернулся — и скорее, чем они смели надеяться. Фактически, едва добравшись до своей лачуги, он почти сразу же пошел назад. На нем была одежда, резко отличающаяся от той, которую носили другие белые люди. Блестящие кожаные сапоги, униформа галактической гвардии, широкий кожаный пояс со свисающей с него кобурой.

Но пистолет был не в кобуре, а у него в руке, когда уже в сумерках он снова вошел в деревню.

— Я номер первый, — заявил он, — господь всей Солнечной системы и ваш правитель. У вас есть вождь?

Алва был в своей хижине, однако вышел, услышав эти слова. Слова он понял, но не уловил смысл.

— Землянин, мы рады твоему возвращению, — сказал он. — Я вождь.

— Ты был вождем, а теперь будешь служить мне. Я — вождь.

Какие странные речи! Старик почувствовал себя сбитым с толку.

— Я буду служить тебе, да. Все мы будем. Но это не годится, чтобы землянин стал вождем…

Пистолет с тихим шелестом выстрелил иглой. Алва протянул морщинистые руки к своей худой шее, почувствовав несильный укол. По темно-голубой коже побежала красная струйка. Яд проник в кровь, колени старика подогнулись, и он упал. Остальные бросились к нему.

— Назад! — приказал мистер Смит. — Пусть подыхает медленно, чтобы вы своими глазами увидели, что случится с…

Одна из жен вождя, не понимающая ни слова из сказанного землянином, уже приподнимала голову Алвы. Пистолет снова выстрелил, и женщина упала на мужа.

— Я — номер первый, — повторил мистер Смит, — господь всех планет. Все, кто сопротивляется мне, погибнут от…

И тут все они набросились на мистера Смита. Его палец снова и снова давил на спусковой крючок, четверо упали, но скоро лавина тел похоронила землянина под собой. Нрана кинулся вперед первым и теперь был мертв.

Они связали землянина и оттащили в одну из хижин. Пока женщины оплакивали мертвых, мужчины собрались на совет.

Они избрали вождем Каллану. Стоя перед всеми, Каллана сказал:

— Отец наш, мистер Герхарт, обманул нас. — Мрачное предчувствие светилось в глазах Калланы, в голосе слышались страх и беспокойство. — Если это и впрямь Господь, о котором он говорил нам…

— Это не Господь, — прервал его кто-то. — Он землянин, и на Венере когда-то было много, много таких, и они спускались с небес. Теперь все они мертвы, перессорились между собой и поубивали друг друга. Это хорошо. Этот последний — один из них, но он безумен.

Разговор был долгим. Уже наступила ночь, а они все обсуждали, что делать. На тела падал отблеск костров, барабанщик застыл в ожидании.

Проблема была нелегка. Причинять вред безумцу — табу, а если он и впрямь Господь Бог, то может получиться и того хуже. Небеса разгневаются, разразятся молнией и громом, деревня погибнет. Однако освобождать его тоже нельзя. Даже если взять это злое-оружие-которое-с-шепотом-несет-смерть и закопать его, он может найти другие способы причинить им вред. Вдруг там, откуда он принес его, есть и другие такие же?

Да, проблема для них оказалась очень трудной, но самый старый из них, самый мудрый по имени М’Ганн сумел все-таки отыскать решение.

— О, Каллана, — сказал он. — Давай отдадим его кифам. Если они причинят ему вред, — старый М’Ганн улыбнулся безрадостной беззубой улыбкой, — это будет их вина, а не наша.

Каллана содрогнулся.

— Это самая ужасная из смертей. Если он Бог…

— Если он Бог, они не причинят ему вреда. Если он не Бог и если он безумен, мы не должны причинить ему вреда. Однако привязать человека к дереву — какой же это вред?

Каллана задумался и размышлял долго, поскольку речь шла о безопасности племени. Вспомнив, как погибли Алва и Нрана, он сказал:

— Хорошо.

Барабанщик застучал в ритме окончания совета. Мужчины помоложе подожгли от костров факелы и отправились в лес на поиски кифов, у которых все еще продолжался период большого похода.

И, найдя то, что искали, они вернулись.

Потом они взяли землянина, отвели в лес и привязали к дереву. И оставили его там, заткнув рот кляпом, потому что не хотели слышать крики, когда кифы доберутся до его тела.

Кифы, конечно, сожрут и кляп, но к тому времени, когда это произойдет, под ним не останется плоти, способной кричать.

Они оставили землянина и вернулись в деревню, и барабаны зазвучали в ритме искупительной жертвы богам за то, что они совершили. Они понимали, что сделанное ими очень близко к нарушению табу, — но их спровоцировали, и очень сильно, и они надеялись, что не будут наказаны.

Барабаны били всю ночь.

Привязанный к дереву человек силился разорвать веревки, но они были слишком прочны, и от его усилий узлы только затягивались сильнее.

Постепенно его глаза привыкли к темноте.

Он попытался крикнуть:

— Я — номер первый, господь всех…

Потом, из-за того, что больше не мог кричать и освободиться тоже не мог, безумие оставило его. Он вспомнил, кто он такой, вспомнил свою старую испепеляющую ненависть и ядовитую горечь.

Он вспомнил и то, что произошло в деревне, и задался вопросом, почему венерианские туземцы не убили его. Почему вместо этого они привязали его одного в темноте джунглей.

Он слышал в отдалении барабанный бой, похожий на звук, который могло издавать сердце ночи; и другой, более громкий и близкий звук — это пульсировала кровь в ушах по мере того, как им овладевал страх.

Этот страх был порожден пониманием. Он знал, зачем они привязали его в лесу. Знал, что на него неумолимо надвигается марширующая армия.

Этот страх вырастет до невероятных размеров, проникнет в самые темные глубины его души, когда солдаты наступающей армии заползут ему в уши и сожрут веки, добираясь до глаз.

Однако все это будет позже. А пока… Пока он слышал лишь звук, подобный шороху сухих листьев, здесь, в темных, пропитанных влагой джунглях, где не было ни сухих листьев, ни ветра, чтобы ими шуршать.

Охваченный ужасом, номер первый, последний диктатор, не сошел с ума. Он смеялся, смеялся, смеялся…

Примечания

1

Hasta la vista (исп.) — до скорого; auf Wiedersehen (нем.) — до свидания. (Прим. перев.)

Content

Фредерик Браун, Мак Рейнольдс
Счастливый конец

Примечания