Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер

Объезжайте на дорогах сбитых кошек и собак

1 глава

Когда «Волга» с резиновым визгом срезала последний поворот и справа мелькнула фанерная стрела «Аэропорт «Семигорье», я поймал себя на недостойном занятии: сидел и сосредоточенно считал, сколько дать таксисту «на чай». Краешком глаза я внимательно следил за окошком таксометра, в котором неутомимо и очень споро вылетали черненькие цифирки, и, рассеянно выслушивая наказы Лилы, все время прикидывал, как будет здорово, если таксист, затормозив машину, выщелкнет счетчиком рублей шесть с мелкими копеечками. Тогда можно дать семь рублей и, легким кивком отклонив сдачу, проявить себя бывалым потребителем таксомоторных услуг, закоренелым пассажиром самого удобного и быстрого вида городского транспорта.

…На крыше похилившегося двухэтажного дома против окон моего кабинета с наступлением вечерних сумерек вспыхивает красно-синим воспаленным светом движущаяся цветная реклама:

«ПОЛЬЗУЙТЕСЬ УСЛУГАМИ ТАКСИ — САМОГО БЫСТРОГО И УДОБНОГО ВИДА ГОРОДСКОГО ТРАНСПОРТА».

К ночи, когда дела кончаются, я подолгу сижу на подоконнике, лениво покуриваю, дышу остывающим пыльным воздухом улицы, пропитанным бензиновой гарью и медвяным духом тополиной листвы. И тогда над глохнущим рокотом автомобилей и стихающим шарканьем подошв начинают негромко вызванивать и гудеть тонкие трубочки рекламы такси, стеклянные прозрачные капилляры, по которым сполошно мечутся разноцветные газовые разряды, немые яростные вспышки, бесплодно призывающие меня воспользоваться услугами самого быстрого и удобного вида городского транспорта.

Некуда мне ездить на такси — я работаю в десяти минутах ходьбы от дома. Куда мне ехать?

Я только смотрю на этот бессмысленный призыв, смотрю, как в детскую игрушку «Калейдоскоп» — картонный цилиндрик, на дне которого возникает масса ярких причудливых фигур, смотрю на сложенный из светящихся неоновых линий силуэт такси, у которого стремительно крутятся колеса, головокружительно быстро, неостановимо и всегда на одном месте.

Иногда мне кажется, что этот неподвижно мчащийся автомобильчик — символ моей жизни. В такие минуты я точно знаю, что если бы однажды утром черный трубчатый силуэт машины вырвался из тенет рекламы, умчавшись неведомо куда, то и моя жизнь решительно изменилась бы каким-то непостижимым образом.

Но он всегда на крыше маленького дома напротив. Всегда терпеливо ждет вечера, чтобы вспыхнуть в густеющей темноте судорожным светом переполняющих его раскаленных газов и устремиться в бесцельный азарт призрачной погони…

Таксист остановил «Волгу» у ступенек аэровокзала, с хрустом повернул ручку таксометра, и в окошечке кассы выскочила сумма — 6 рублей 74 копейки. Потом нажал кнопку радиотелефона и вызвал диспетчера.

— Тридцать первый говорит, из аэропорта…

Я достал кошелек и стал отсчитывать деньги, понимая, как трудно мне будет выглядеть достойным пассажиром пред лицом такого замечательного таксиста, славного труженика на ниве обслуживания населения. Даже если я нацеплю на себя два таких джинсовых костюма «левис», сплошь обшитых фирменными этикетками, «лейблами», навешу все эти браслеты и цепочки и отращу такой же длинный серый ноготь на мизинце, все равно мне не выказать и половины его величия, чуть-чуть смягченного равнодушно-ленивым презрением.

Диспетчером сипло попискивала в динамике радиотелефона: «Тридцать первый, вызов на поселок Иноземцева…» — я отсчитывал двугривенные сверх семи рублей, а таксист смотрел в окно, повернув ко мне широкую спину, и вся эта необъятная спина выражала снисходительное пренебрежение ко мне, к моему польскому серенькому плащику, к моей мелочи с анекдотически абстрактным названием «на чай», к Лиле, не обращающей на него ни малейшего внимания и полностью погруженной в мир предотъездных хозяйственно-бытовых наказов и поручений.

Он меня не уважал. А я себя ненавидел за то, что ерзал и смущался перед этим нарядным молодым жлобом. Я понимал, что традиционные чаевые — вовсе не благодарная плата за любезную и своевременную услугу, а дань моему трусливому конформизму, я ведь сам весело смеюсь над печатными плакатиками в парикмахерских: «Чаевые унижают человеческое достоинство». Уже если и унижают чье-то достоинство, то только мое — откровенным презрением ко мне и моим копейкам. Но, дай я ему «на чай» десятку, он бы меня занеуважал еще больше! Вот мне и интересно знать — почему?

Почему, из-за чего он так поднебесно воспарил надо мной? Что бы мне надо было совершить, каким стать, чтобы он меня зауважал? Может быть, он своей прекрасной спиной, затянутой в фирмовую джинсу, выражал не свое личное отношение ко мне, а демонстрировал идею? Идею о том, что люди вроде нас с Лилой должны ездить на автобусе, а не поднимать такого неслыханного красавца спозаранку, чтобы тащиться с нами в аэропорт?

Не знаю, может быть, он прав. Мне ведь никогда не придет в голову, доехав до своей остановки, дать водителю автобуса гривенник «на чай»…

Лила любит повторять: «Ты рефлектируешь и комплексуешь из-за всяких глупостей и пустяков». Наверное. Но в детстве я был уверен, что мелочными людьми называют тех, кто тщательно считает мелочь.

— Ты не заснул? — легонько толкнула меня в плечо Лила.

— Нет, я задумался о глупостях и пустяках. О мелочи и мелочах, — и протянул таксисту деньги, а он по-прежнему сидел ко мне спиной, как бы объясняя, что не надо беспокоить его глупостями и пустяками, а следует положить свою мелочь в ящичек между сиденьями. И тут я наконец дошел до нужной кондиции и открыл рот, чтобы сказать пару слов этому ражему нахалюге.

Но, конечно, не успел. Потому что Лила едким, скрипучим голосом, который у нее появляется только в моменты, когда ей кажется, что меня просто необходимо защитить от происков враждебного мира, сказала:

— Слушайте, вы, водитель! С вами разговаривает ваш клиент, человек во всех отношениях старше и достойнее вас! Потрудитесь получить по счетчику, поблагодарить, а потом выйдите, пожалуйста, из машины и достаньте мой чемодан. После чего можете уезжать, предварительно попрощавшись…

Видимо, пятнадцать совместно прожитых лет даром не проходят. Муж и жена — одна сатана. Она абсолютно точно знает, о чем я думаю. Всегда. Кстати, это довольно прочный залог моей супружеской верности.

Таксист послушно вынул чемодан из багажника, но снисходительность исчезла из его презрения и ее заместило плохо скрываемое раздражение. Лила нравоучительно сообщила ему:

— Запомните, молодой человек, да-да, поскольку вы еще довольно молоды, не место красит человека, а человек место. А коли вам не нравится возить людей, идите в академики, там вас наверняка ждут с нетерпением…

— Вас забыл спросить, куда идти… — буркнул под нос таксист, сорвал машину с места и помчался к стоянке.

— Пошли? — спросила Лила. И голос у нее был не скрипучий и не едкий.

— Пошли, прокурор, — сказал я и подхватил с тротуара чемодан.

— Я помпрокурора, — засмеялась Лила. — А точнее говоря, помследователя. Помощник старшего следователя семигорской прокуратуры…

— Иногда я думаю, что ты на моем месте лучше бы управилась…

— Ничего, я и на своем неплохо управляюсь.

— Чего ж тебя посылают в институт усовершенствования? Если неплохо управляешься?

— Предела совершенству нет. Тем более что главврач наш долго объяснял, какие надежды возлагаются на меня в клинике, а закончил загадочной сентенцией: глупый любит учиться, а умный умеет учить. Ты как думаешь, что он имел в виду?

— Не что, а кого. Надо полагать, он умеет учить, а тебя посылает учиться.

— Но я не люблю учиться. Я люблю вечерами, когда Маратик уже спит, сидеть на кухне и дожидаться тебя. Смешно, что во всех книгах и в кино жены следователей и сыщиков всегда скандалят и разводятся со своими мужьями из-за того, что те поздно домой приходят и никогда не получается поездка в отпуск. Чушь, а? Мы ведь с тобой всегда вместе ездили в отпуск?

— Кажется, всегда. Может быть, потому, что мне всегда дают путевку в несезонное время? В ноябре. Или в апреле.

— А какая разница? Разве нам было плохо?

— Нет, нам всегда было прекрасно. Но я не думаю, что нам было бы хуже в августе на Пицунде или в Дагомысе, кабы я мог достать путевку…

— Наверное. Разве дело в том, что ты не можешь? Ты ведь никогда ничего принципиально не достаешь…

— Да-а? — удивился я и спросил на всякий случай: — Это комплимент или упрек?

— Это факт нашей с тобой биографии…

— Жалеешь себя?

— Нет, — качнула она головой. — В моем отношении к тебе есть что-то ненормальное, нельзя ведь пятнадцать лет любить такого недотепу. А? Ты как думаешь?

— Думаю, что можно. Но, наверное, неохота…

Всепроникающее, неразборчиво гудящее радио заголосило на весь аэропорт:

— …Посадка на 342-й рейс производится… Регистрация заканчивается…

Лила крепко взяла меня за руку.

— Не ходи дальше… Я ненавижу прощаться с тобой…

— Только на два месяца, — натянуто улыбнулся я и постарался пошутить: — Вот усовершенствуешься в Москве и сразу домой…

— Я ненавижу прощаться с тобой… — не слушая, повторила Лила. — Я, как собака, прощаюсь навсегда… Я боюсь больше не увидеть тебя…

Вышел на площадь и увидел, что уже совсем рассвело. День занимался нехороший, с ветром и изморосью. Поднял воротник плаща и направился к автобусной остановке. Через час я буду на службе, можно кое-что успеть, пока все не соберутся. Сегодня хлопотный день: Петю Верещагина переводят с большим повышением — прокурором в Октябрьский район, женщины наши устраивают проводы.

Петр — человек многих редких качеств. Иногда мне кажется, что господь бог закинул его на нашу хмурую землю для возбуждения массовой зависти в других мужиках. Петьку любят все: тюремная охрана, женщины, сослуживцы и начальство. Он такой миляга, что, по-моему, даже подследственным хочется ему в чем-нибудь сознаться.

Я ему тоже маленько завидую, без злобы, по-хорошему. Не его успехам, а ему самому: случается ведь так, что природа на семерых копила, а одному все отвалила, всеобщая симпатия к нему заслужена им и добротно отработана. Начальство любит его справедливо, не как подхалима и тонкого ловчилу, а как энергичного, напористого работника, быстрого, умного и точного. Сослуживцы — за то, что он хороший товарищ, весельчак и бессребреник. А женщины независимо от возраста, образования и служебного положения видят в нем свой потаенный идеал — или сына, или мужа, или любовника.

К сожалению, его не любит Лила. Как-то я спросил ее: почему? Она засмеялась и ответила довольно уклончиво:

— Если бы мне нравились такие мужики, я бы не вышла за тебя замуж…

Я хотел дождаться, пока взлетит самолет. Аэробус, серебряный толстобокий кит, тяжело ползал по рулежным дорожкам, неуклюже развернулся, медленно уехал в другой конец поля. И, глядя на его задышливое тучное туловище, я не мог представить, что все это сооружение может жить не только на бетоне.

Далеко-далеко, на краю взлетной полосы он замер, утихло его натужное дыхание, и все умолкло. И тишина висела такая пронзительная, что я слышал волглый стук дождевых капель о поля своей шляпы. Сочились секунды, и было совершенно ясно, что эта пузатая громадина, поглотившая Лилу и еще человек триста, одумалась, вошла в понятие: сейчас подкатят трап, всех выпустят на волю и пустая придумка благополучно закончится.

Такое летать не может.

Тугая волна грома ударила в лицо, пролетела надо мной, и я увидел, что аэробус с чудовищной, недостоверной скоростью приближается; бесследно исчезла его неуклюжая рыхлая толстота, навстречу мчалась мерцающая металлическая гора, вздыбленная над землей раскатами свистящего рева. Незаметно оторвался от серой тверди полосы, распрямил крылья и нырнул в тусклую клочковатую вату облаков.

Четыре расплывающиеся полоски, четыре дымные линейки турбинного выхлопа прочертили низкое сумрачное небо, как нотная строка сумасшедшей партитуры…

2 глава

Ветер пахнул осенью — яблоками, сырой листвой, самолетной керосиновой гарью, с ветром летел горьковатый запах прощания. Я пытался прикурить сигарету, но слабый язычок пламени срывался с зажигалки, тщедушный газовый огнемет издавал лишь сопливое слабосильное сипение.

За спиной шоркнули по луже автомобильные шины, придушенно взвизгнули тормоза, из-под правого моего бока выполз тупорылый «Жигулиный» капот, и в рамке открытого окошка появилась круглая физиономия Сеньки Толстопальцева.

— Жить надоело? — спросил он и покрутил пальцем у виска.

— А я не затягиваюсь, — и показал ему незажженную сигарету.

— У вас в прокуратуре все шутники такие?

— Все. По утрам мы поем и смеемся, как дети. Ты в город?

— Ну да, А ты провожал?

Я распахнул дверцу, уселся рядом с ним, и нега теплого тугого машинного воздуха, густо настоянного на хорошем табаке, захлестнула меня. За никелированной оградкой на щитке лежала пачка «Мальборо». Сенька отпустил сцепление, и его нарядный «Жигуленок» с мягким подвыванием рванулся к выездному шоссе.

— Жену в Москву отправлял, — сказал я и достал из красно-белой пачки сигарету. — Давай потянем твоих заграничных, с чужим духом…

— Кури, кури, — благодушно разрешил Сенька. — От них кашель лучше, фирменный. А жена что, в командировку?

— Ну, вроде бы. Учиться поехала. В Институт усовершенствования врачей…

— Еще учиться? — удивился Сенька. — У меня последняя радость в жизни осталась: снится иногда по ночам, что пришел куда-то сдавать экзамен, как всегда, ничего не знаю, потом холодным обливаюсь, от ужаса просыпаюсь! И такое счастье охватывает — никогда никаких экзаменов больше сдавать не надо!

— Да, Сенька, я помню, как мы в школе брали первого апреля твой дневник пугать своих родителей…

— А вот, видишь, не глупей других вырос! — весело захохотал Семен, и машина, будто пришпоренная его смехом, помчалась быстрее.

— По-моему, много умнее, — заверил я его серьезно. — А ты что в аэропорту в такую рань делал?

— Посылку друзьям отправлял. Хорошие люди, пусть плодами наших садов полакомятся…

— Пусть полакомятся, — разрешил я. — А ты разве садовод?

— Почему садовод? — удивился Сенька. — Я директор конторы по ремонту квартир…

— А откуда же у тебя плоды садов?

— Ты что, Борь, без головы? Иди на рынок, там только птичьего молока нет…

— Да, наверное… Я вообще думаю, что, если друзьям такого головастого парня понадобится птичье молоко, ты и его где-нибудь надоишь…

— Пока не просили, — скромно пожал плечами Сенька. — Понадобится, найдем…

Сенька ткнул пальцем в кнопку магнитофона под щитком, и кабину, как аэростат, распер музыкально пронзительный крик Глории Гейнор.

— А сигареты у тебя хорошие, — заметил я. — Где достаешь?

— Тут… в одном месте… неподалеку, — сделал неопределенный жест Сенька. — А ты помнишь, как мы на железнодорожном разъезде чинарики подбирали?

— Да, вдоль полотна всегда валялись окурки. У тебя был шикарный портсигар — банка из-под монпансье. А у меня…

— Жестянка из-под зубного порошка «Новость»! — радостно всколыхнулся Сенька и растроганно-грустно добавил: — Сколько вместе прожили, а теперь годами не видимся…

— Мой прокурор говорит, что в наше время могут дружить между собой только люди, которые вместе живут или вместе работают…

— Очень правильно говорит твой прокурор! — серьезно согласился Сенька, а потом засмеялся. — Слушай, Борь, не можешь потолковать с ним, он меня не возьмет к вам? Будем с тобой вместе работать и дружить, как раньше…

— Прекрасная идея! — усмехнулся я. — Думаю, мой прокурор ни перед чем не остановится, лишь бы укрепить нашу пошатнувшуюся дружбу. Только я не понял: тебе что, твоя работа не подходит?

— Почему? — возмутился Сенька. — У меня место прекрасное! Только очень хлопотное. С утра до ночи беготня, вздохнуть некогда…

— Это хорошо, когда работы много. Ты не жалуйся. Плохо станет, если выгонят, тогда и дела кончатся.

— А я и не жалуюсь! Но времени мало, ни на что не хватает. Кстати, ты сегодня пойдешь на поминки?

— На какие поминки?

— Так сегодня девять дней Васе Дрозденко… Ты что, эту историю не слышал?

— Слышал. Так, краем уха…

— Ничего себе! Краем уха! Весь город об этом говорит! А ты у себя там краем уха слышал! Это городская сенсация!.. Совсем вы бандитов распустили — живых людей давить!

— У меня таких сенсаций полный сейф. Я этого Дрозденко и помню-то совсем плохо. Он, кажется, старший брат Славки нашего?

— Ну конечно! Мы со Славкой вместе в первый класс пошли, а Васю, покойника, из седьмого вышибли… Помнишь, они в бараке за вторым двором жили…

— Да я у них дома никогда и не был… И Славку много лет не видел…

— Боря, поверь мне, старому другу, — портит тебя твоя работа. Очерствел ты, браток! Видел, не видел! Какая разница! Мы со Славкой десять лет дружили, такой кусок жизни собакам не бросишь. А у него горе большое, брат единственный погиб. Им сейчас сочувствие, уважение к памяти усопшего дороже хлеба! Ты бы надел форму, зашел к матери поклониться, глядишь, на том свете не один грех простят… Жизнь у тебя ведь мрачная, чужими слезами огорченная…

— Ты нравишься мне своей сердечностью, Сеня. И склонностью научить других правильно жить, понимать и чувствовать. Воистину глупый любит учиться, а умный умеет учить…

— Смеешься надо мной? — укоризненно покачал он головой.

— Да нет! Наверное, действительно в прокуратуре люди от работы черствеют, а в конторе по ремонту квартир мягчают… Я подумаю над твоими словами… Вот ты и подвез меня до работы… Слушай, Сенька, а ты не боишься так быстро ездить?

— А чего бояться? — озадачился он.

— Как чего? Правила нарушаешь, права отнимут…

Сеньки засмеялся.

— У меня не отнимут! — и добавил снисходительно: — Мне можно, разрешение имею… И номер у меня — будь-будь! С двумя нолями…

— Да-а? — поразился я. — И что они значат, эти ноли?

— Ну, в общем-то, ничего как бы не значат. Но гаишнику, постовому намек: это, мол, непростой человек, хороший парень, надо деликатно отнестись…

— Интересно! — хмыкнул я. — А тебя не смущает, что два ноля пишут на дверях сортира?

— Нет, не смущает, — заверил меня Сенька.

Я пожал плечами и вылез из уютной, теплой капсулы-кабины, укачивающе мягкой, пропахшей бензином, пластиком, табаком «мальборо», хорошим одеколоном, помахал ему рукой.

— Ну, пока… Даст бог, свидимся…

— Хорошо бы! И главное, чтобы не на поминках, а на празднике! Или по делу…

— По делу лучше не надо, — суховато заметил я.

— Ай-яй-яй, Борисок! Что, кроме уголовных, других дел в мире нет?

— Есть, наверное. Есть. Но мне достались только уголовные…

3 глава

Как быстро пролетели утренние часы! И все-таки я успел довольно много сделать — прямо-таки душит огромное количество писанины. А кроме того, подбирал хвосты, подтягивал концы, раскидывал все второстепенное, поскольку многолетний опыт добросовестного работника, не хватающего звезд, подсказывал мне, что давно заслуженный и все-таки достаточно внезапный уход Пети Верещагина на повышение сулит мне некоторые неприятности в виде дополнительно переброшенных дел, которые я должен буду заканчивать вместо него. Тут, собственно, и роптать-то не на что, дела ведь не могут ждать, пока придет новый человек. Вот нам, следователям, и раскидают их, всем братьям и сестрам по серьгам. С учетом нашей добросовестности, квалификации и загруженности.

Я и не удивился нисколько, когда распахнулась дверь, влетел стремительно Петька Верещагин — он не ходил, он всегда бегал, — руки ему оттягивали три увесистые папки.

— Неслыханное драматическое действо, — сказал он, загораживаясь от меня томами. — Сейчас будет совершаться убийство прямо в стенах прокуратуры. О помиловании не молю, убивай только не очень мучительно…

— Будь моя воля, я бы тебя по древнему обычаю…

— Это как?

— Как всякого перебежчика, четверкой лошадей растянул…

— Ничего себе гуманист! Бывший товарищ, называется! Проклинаешь меня?

— Не очень. Капризы судьбы: одним пироги и пышки, другим синяки и шишки…

Петька сбросил на мой стол папки, а сам устроился в любимой позе — посреди кабинета верхом на стуле.

— Не завидуй удаче друга, зависть унижает человека и разрушает печень. Кроме того, я уговорил шефа передать тебе самые легкие шишки и пожелтевшие синяки…

— Ну да, вы ж теперь с шефом на равных договариваетесь… — подначил я. — Это мы, скромные труженики правоохраны… Печальная участь неудачников: кто в кони подался, тот и воду вози. Давай свои жуткие творения…

Верещагин начал быстро листать тома.

— Взгляни, Боря, вот это дело приостановлено из-за болезни подследственного… Тут хищения и частное предпринимательство. По нему срок течет, но я назначил комплексную бухгалтерскую проверку и финансовую экспертизу. А это дело арестантское, по нему сидит человек… хотя дело особой сложности не представляет, там совершенно ясная картина, нужно просто все оформить должным образом, я просто физически не поспеваю…

— Что за дело?

— Убийство Степановым Василия Дрозденко и нанесение им же тяжких телесных Сурену Егиазарову…

…Убийство Василия Дрозденко…

…Сегодня девять дней Васе Дрозденко…

…Это городская сенсация…

…Мы со Славкой вместе в первый класс пошли, а Васю, покойника, из седьмого вышибли…

…Они в бараке за вторым двором жили…

…Мы со Славкой десять лет дружили, такой кусок жизни собакам не бросишь…

…Им сейчас сочувствие, уважение к памяти усопшего дороже хлеба…

…зашел бы к матери поклониться, глядишь, на том свете не один грех простят…

…Жизнь у тебя ведь мрачная…

Эх, дурак я, не послушал умника Сеньку Толстопальцева, не зашел на поминки! Не знаю, как насчет прощения грехов на том свете, а на этом я бы спокойно и твердо отказался от дела, поскольку вступил в личные отношения с потерпевшими и не могу гарантировать своей объективности в расследовании.

…Убийство Степановым Василия Дрозденко и нанесение тяжких телесных Сурену Егиазарову..

— Мотив?

— Хулиганство. Драка. Собственно, он их задавил машиной… — Петро говорил со мной и одновременно делал какие-то пометки в записной книжке, мыслями он уже был далеко.

— Машиной? — не понял я и переспросил: — Автомобилем, что ли?

— Ну да! — Верещагин открыл том и показал мне протокол. — Поздно вечером Степанов с несовершеннолетним братом ехал домой на машине и встретил компанию: Степанов попросил, вернее, потребовал закурить, те отказали. Слово за слово, Степанов двинул одному-другому по физиономии, те — взаимно — стали учить его вежливости, тогда он сел за руль и врезался с ходу в эту компашку. Дрозденко скончался на месте, а у Егиазарова сломаны обе ноги…

— А что Степанов говорит?

— А что ему говорить? Кается, объясняет, признает, что был неправ. Там же свидетели, потерпевшие…

— Понятно, — я встал, собрал со стола папки, отпер сейф, загрузил в него верещагинское наследие и захлопнул стальную дверь.

— Первоначальные следственные действия выполнены, почти все допрошены, очные ставки имеются, — оправдывающимся голосом сказал Петя. — Я, честно, времени даром не терял. Между нами, девочками, говоря, знал, что ухожу. Так что тебе остаются кое-какие мелочи и, главное, конечно, обвинительное заключение…

Мы помолчали, и я, сам не знаю почему, сказал Верещагину:

— Я с братом погибшего Дрозденко Славкой в школе учился. В соседних дворах жили…

— Да-а? — удивился Верещагин. — Но это поводом для твоего отвода не может служить: слишком далеко, слишком давно, чтобы заподозрить тебя в предвзятости к убийце.

— Не об этом речь, — махнул я рукой. — Сегодня утром я отказался идти к ним на поминки. Девять дней они отмечают…

— Ну и хорошо, что не пошел, меньше разговоров…

— Да черт с ними, с разговорами. Если совесть чиста, чего их бояться. А от разговоров все равно не скроешься, город вроде большой, а все друг друга знают…

— В нашей с тобой работе это даже хорошо, — засмеялся Петр. — Кстати, попрошу тебя, Боря, подумай на досуге, я ведь тебя с ответом не тороплю, я бы хотел, чуток оглядевшись, тебя перетянуть к себе замом. Подумаешь?

— Подумаю, — кивнул я. — Обязательно подумаю…

— Подумай, пожалуйста, — повторил Верещагин с нажимом. — Мы с тобой здорово поработаем…

— Да, наверное, — согласился я и вроде бы не хотел говорить, а все-таки сказал: — Знаешь, я в институте прилично играл в настольный теннис. Меня в парном разряде охотно брали вторым номером. Три раза был чемпионом «Буревестника»…

Верещагин хлопнул меня по плечу.

— Ты это брось! Просто для одиночного разряда тебе злости не хватает…

— Может быть… И честолюбия… И азарта… И еще многого…

— Ладно-ладно! Пошли, нас народ ждет на вечеринке, которая состоится сейчас по случаю моего ухода…

Он схватил меня за рукав и поволок в коридор…

Прокуратура наша располагается в старом особняке, принадлежавшем некогда купцу Овчинникову. Особняк пережил революцию, две войны, фашистскую оккупацию, бесчисленные перепланировки и ремонты. Комнаты много раз перестраивали, разгораживали, и время, протекшее над нашим особняком, как схлынувшая волна, оставило на виду утонувшие в прошлом вещицы: витую бронзовую ручку двери, мраморную полуколонку, хрустальную люстру с поредевшими подвесками, камин с заложенным дымоходом. И сохранившиеся в молве названия старых комнат, имевших когда-то совсем другое назначение. Маленький зальчик рядом с кабинетом нашего прокурора Сергея Николаевича Шатохина называется «детской». Там происходят у нас собрания, совещания и нечастые общие празднества.

И сейчас наши женщины накрывали здесь на сдвинутых канцелярских столах скромное служебное угощение для «отходной», которая устраивалась по случаю прощания с нами Пети Верещагина. Петька накупил соков, пирожных и лимонаду. Выпивку, как я догадываюсь, категорически запретил Шатохин. И не только потому, что пить горячительные напитки в рабочее время недопустимо по любому поводу, Шатохин искренне считает всех пьющих людей ненормальными.

Штука в том, что Шатохин — выдающийся жизнелюб и неутомимый пропагандист здорового быта. Машинистка Люба Смашная говорит о нем с восторгом: «Мужик, мирового стандарта — кинг сайз». Ему лет тридцать, рост 181 сантиметр, по утрам он час бегает в парке, и не трусцой, а маховой рысью, по воскресеньям парится в бане, а под шкафом в кабинете у него стоят напольные весы, по которым он ежедневно контролирует свою форму. У Шатохина жена — диктор телевидения, и они не пропускают ни одной премьеры, а в октябре он на ползарплаты выписывает все толстые журналы.

Шатохин — праздничный человек, прибывший в наш старый особняк из столицы. Грамотный юрист и волевой руководитель, опытный практик, за год он поставил дело таким макаром, что без него в прокуратуре мышь не пробежит. Он знает все обо всем и все держит на контроле. Громадная его работоспособность и замечательная память не оставляют нам ни малейших лазеек для мелких производственных хитростей — Шатохин прекрасно помнит все наши обещания, обязательства и сроки, делая совершенно бессмысленной неизбежную тактическую борьбу подчиненных с начальством. А прокуратура наша в итоге вышла на одно из первых мест в крае…

Я с детства мечтал быть похожим на таких людей. Не стать таким, как Шатохин, а родиться Шатохиным. Наверное, это очень увлекательно — родиться Шатохиным, а становиться им долго и малоперспективно. Так что теперь уж придется подождать до своего нового воплощения в другой жизни.

Приходя к нему в кабинет, я с грустью читаю вывешенный на стене рядом с сейфом цветной плакат: «Одна выкуренная сигарета оказывает вредное действие, равное 36 часам, проведенным на автомагистрали». Вежливо и напористо жучит он меня за какое-то упущение или за медлительность, или еще за что-то, а я рассматриваю плакат и спокойно реагирую на терпеливо-снисходительную руготню прокурора Шатохина. Он очень молодой человек. И, как все молодые, он относится к старикам не совсем одобрительно. С глубоким и искренним сомнением. Вот и сейчас, стоя во главе накрытого стола, он убежденно объяснял Галине Васильевне:

— …нет, нет, нет! Это просто широко распространенный предрассудок, будто к старости люди становятся добрее и мудрее. С годами они становятся хуже — мозги окисляются, душа плесневеет. Мир созидают и двигают вперед молодые… Вы меня слушаете, Галина Васильевна, я что точно знаю…

Галина Васильевна, помпрокурора по общему надзору, готовящаяся вступить в пятый десяток, находится в явном затруднении: надо ли ей, как человеку немолодому, встать на защиту стариков или безоговорочной поддержкой тезиса Шатохина доказать, что она еще сама молода, что она еще хоть куда…

Но Шатохин сам ее выручил, переключив внимание на меня:

— Вот Борис Васильевич, я знаю, хоть и не спорит, со мной никогда не соглашается.

— Почему не соглашаюсь? — лицемерно возмутился я.

— Знаю, знаю. Ты и не соглашайся, я ненавижу навязывать людям свои представления. Но ты лови мысль: молодость — это не возраст, это душевное состояние! Которое, конечно, надо поддерживать физически…

— Можно, я не буду поддерживать свое молодое душевное состояние физически? — спросил я вежливо, продемонстрировав одновременно и лояльность к мнению руководителя, и самостоятельность.

Шатохин засмеялся и махнул на меня рукой.

— Только здесь не кури! Женщины все-таки! И вообще здесь есть люди, которым такое самоуничтожение кажется дикостью…

За столом смеялись, гомонили, как на перроне около поезда, который уезжает далеко-далеко. Все знали, что Верещагин перебирается от нас за три улицы и завтра же или через неделю мы снова встретимся, но все чувствовали, что его поезд отправляется в очень дальнее следование. У служебных перемещений вверх долгие маршруты.

Шатохин поднялся и торжественно провозгласил:

— Мы отмечаем заслуженный успех нашего товарища Петра Алексеевича Верещагина, получившего назначение на высокий пост прокурора района. Я хочу подчеркнуть, что это факт признания реального труда и способностей Верещагина. Мы недолго работали вместе, но очень плотно. Всякое бывало — и споры, и трудности, и огорчения. Но это естественно, ведь следователь, получающий от работы сплошное удовольствие, — это больной человек. Лично я горячо рекомендовал Верещагина на выдвижение. Поэтому хочу пожелать Петру Алексеевичу больших успехов, творческого удовлетворения на новом для него посту и крепкого здоровья!

Я тихонько ухмыльнулся, поскольку Шатохин говорил чистую правду: он высоко оценивал Петра и чуть ли не с первого дня приложил все силы, чтобы Верещагин стал прокурором в соседнем, а не в нашем районе… В нашем районе прокурором Шатохин хотел побыть пока сам.

Все засуетились, стали проталкиваться к виновнику торжества, поздравлять, он смущенно и комканно говорил ответные слова благодарности, потом крикнул:

— Друзья, товарищи вы мои дорогие, спасибо вам за все, не поминайте лихом!

— Не будем, Петя, поминать лихом, — сказал я. — Ты ведь теперь начальство, а про начальство, как про покойников, плохо не говорят…

Шатохин покачал головой и сообщил мне, будто резолюцию в угловом штампе наложил:

— Шутка тяжелая и неуместная…

Я посмотрел в его ярко-голубые глаза на красивом молодом лице и подумал, что для победной игры в одиночном разряде нужно еще одно свойство — душевное состояние молодости. Надо будет проситься к Верещагину вторым номером.

4 глава

Как всякий современный городской человек, я приблизительно представляю себе разницу между жизнью и ее изображением в искусстве. Я догадываюсь, что существуют какие-то законы человеческого восприятия и книги или фильмы, построенные по этим законам, не могут быть фотографией бытия, а выбирают, наверное, что-то наиболее убедительное, впечатляющее или достоверное. И мне как потребителю кажется это правильным. Во всяком случае, когда я смотрю кино или читаю роман о шпионах, ветеринарах, землепашцах и инженерах, то есть людях довольно далеких от меня занятий.

Но стоит мне посмотреть фильм о деятельности всего нашего следовательского сословия, как во мне вспыхивают детская зависть, женская недоверчивость и старческая брюзгливость. Я великодушно, по-мужски готов простить художникам описания оперативных автомобилей, будто бы обслуживающих меня круглосуточно, скорострельных машинисток-стенографисток, с треском ведущих за мной запись допросов, меня не смущают лихие перестрелки и засады, рвущие душу своим напряжением. Я готов допустить, что все это где-то есть, с кем-то происходит — за пределами моей жизнедеятельности.

Лично я почти всегда езжу по своим делишкам на трамвае или автобусе. Чтобы неделями не дожидаться машинисток, выучился сам писать на пишущей машинке, правда, всего двумя пальцами. Что касается перестрелок, то за все годы службы мне довелось участвовать только в одной, и та быстро кончилась, когда выяснили, что по ошибке свои стали стрелять друг в друга, к счастью, никто не попал.

Что же действительно выводит из себя, так это художественное воплощение нашей жизни на экране, когда следователь с удивительной самоотверженностью распутывает СВОЕ ДЕЛО.

Это дело — всем делам дело.

Совершая диалектическую эволюцию, превращаясь постепенно из мухи в слона, занимая все время следователя, окруженного добросовестными помощниками и доброжелательно-строгими начальниками, это дело ценой бессонных ночей и бешено энергичных дней постепенно распутывается, разматывается, раскручивается и благополучно завершается к вящему торжеству закона и людской справедливости.

И мне это нравится. Вот только злопыхательски ехидный вопрос не дает покоя: а что же все это время происходило с остальными восемью — десятью делами, которые должен вести всякий следователь?

Приостановили ли по ним срок производства?

Чем занимались арестованные, по ним обвиняемые?

Куда девались подозреваемые?

Не запамятовали чего свидетели?

И вообще как к этой сосредоточенности относились надзорные инстанции?

Очень досадно, конечно, но сейчас у меня вместе с тремя верещагинскими в производстве одиннадцать дел. Если же я выберу из них какое-то самое нужное, самое яркое, самое справедливое и буду долгими днями и бессонными ночами заниматься только им, то как раз к триумфальному его завершению меня с полным удовольствием выпрут с работы за волокиту по остальным делам. О, печальный разрыв яркой художественной достоверности с серой, но суровой реальностью!

К сожалению, не только по важным или интересным, а по всем без исключения делам должно происходить следственное движение. Скучная процессуальная динамика. И как пастух не может бросить на пастбище малоудойных или не симпатичных ему коров, так и следователь обязан привести в срок все доверенные ему дела к законному их окончанию.

Другой вопрос, что в своем хозяйстве следователь сам устанавливает первоочередность и иерархию, в которой главную роль играют арестантские дела. Самые ответственные — по ним сидит в заключении человек, обвиняемый, которому мерой пресечения избрано содержание под стражей.

Существует одна вещь, которая теоретически кажется простой, как аксиома, для нас же она сложна, как жизнь, и всегда бритвенно остра. Это всеобщий договор цивилизованных людей о том, что человеческая свобода священна и отнять ее можно только по приговору суда, доказавшего и утвердившего вину человека. И любой гражданин, будь он семь раз убийца, совратитель и поджигатель, считается по закону невиновным до тех пор, пока суд — только суд! — не вынесет приговор, утверждающий его вину.

Те заключенные, что числятся за мной по расследуемым делам, никакого наказания не отбывают и покуда виновными еще не признаны. Есть веские основания обвинить их в совершении тяжких преступлений, но мне еще надлежит доказать их вину. И для того чтобы предполагаемый преступник не сбежал, не помешал установлению истины, мне предоставлены государством чрезвычайные, ни с чем не сравнимые полномочия равных которым нет ни у кого. На основании закона, своих предположений, очевидных фактов и свидетельских показаний я имею право ограничит свободу другого человека. А попросту говоря, посадить в тюрьму. По существу, лишая свободы обвиняемого, я под свою ответственность отмеряю ему заранее часть наказания из того срока, который по моему представлению назначит суд.

Поэтому следователь, вынося постановление о взятии обвиняемого под стражу и прокурор, санкционирующий арест, прежде чем принять такое решение, долго думают и взвешивают все обстоятельства. Потому что время от времени в силу самых разных причин происходит кошмарное ЧП — выясняется, что обвиняемый невиновен или вина его не доказана и мера пресечения во время предварительного следствия оказалась необоснованной. А если называть вещи своими именами, я заставил человека авансом отбыть позорное и тяжкое наказание, которого он не заслужил.

И чтобы муки нашей следовательской совести, душевная горечь, сердечная боль, профессиональный стыд и другие возвышенные, но трудно измеримые чувства запомнились на весь оставшийся срок службы — нам всем по инстанции снимают в таких случаях наши многомудрые головы.

Оттого-то каждый следователь, принимая к производству новые дела, для начала ставит на контроль арестантские — по ним предусмотрен жесткий срок расследования и содержания обвиняемых под стражей. Не управился вовремя, не передал к сроку обвинительное заключение в суд, иди к начальству, валяйся в ногах, плачь, вымаливай отсрочку или выпускай подследственного на волю до суда…

Я раздумывал об этом в канцелярии следственного изолятора, дожидаясь, пока ко мне доставят арестованного Александра Степанова, а подсознательно угадывал, что все эти мысли — лишь оправдания перед самим собой или несуществующими критиками моей вялой, несамостоятельной личности: стоило мне получить пачку чужих дел, тех, что свалились с пиршественного стола чужой жизни, как я сразу же отодвинул все свои дела, нужды и задачи и бросился выполнять данное поручение…

Наверное, я еще много чего надумал бы о себе всякого, но пришел замнач следственного изолятора по режиму майор Подрез, приветственно похлопал меня по спине, тепло поздоровался и озабоченно сообщил:

— Слушай, Борис, а ты стал полнеть… — он это говорит всем — жирнягам и дистрофикам, и не от внимания, и не от рассеянности, а от желания сразу поставить собеседника в обороняющуюся позицию.

— Ну да, — кивнул я. — С позавчера, как не виделись, полпуда прибавил…

Подрез радостно захохотал.

— Вот дает! Но все равно сейчас каждую субботу по телевизору показывают музыкальную гимнастику, аэробика называется. Ты учти, тебе не помешает…

— Ладно. В субботу к тебе заеду, мы тут, в тюрьме, с тобой попрыгаем…

— Да ты и без меня хорошо напрыгаешься со своим Степановым…

— А он что, тоже стал полнеть?

— Безобразничает он. Видать, хулиган тот еще! Подрался вчера. Пришлось его в карцер на три дня посадить.

— А с кем дрался?

— С сокамерниками. Там разве точно установишь, со шпаной этой? Но Степанова с Кузькиным надзиратель засек. Обоих и отправили на три дня просвежиться…

— Хорошо, проводи меня к нему…

Чтобы попасть из служебного корпуса в следственный изолятор, надо пройти через внутренний двор, неестественно пустой и неправдоподобно чистый, такие дворы бывают только в инфекционных больницах и тюрьмах. Отшлифованная брусчатка, ровные линейки газонов с чахлыми астрами. На краснокирпичной башенке выложена дата сооружения — 1846. В те времена это грустное заведение называлось дисциплинарными казармами. И прозвище носило неплохое — Живодерный форт. Рассказывали, что в первом, тогда еще недостроенном корпусе содержали какое-то время плененного Шамиля, которого везли на поселение в Россию. Каких только названий не имел форт за свой долгий век: арестантские роты, сугубый централ, исправительный дом, дом предварительного заключения, тюрьма, а теперь вот следственный изолятор.

Сколько лет я хожу сюда, а все равно не исчезает неприятное теснение в груди, когда конвойный солдат, внимательно прочитав удостоверение и тщательно всмотревшись в лицо, сравнивает его с фотографией и коротко говорит:

— Проходите…

И сзади лязгает стальная, с решеткой дверь. Сводчатый высокий потолок, темно-зеленые и грязно-синие стены, сбоку ворота из тяжелых дубовых брусьев в железной оковке.

Коридоры, коридоры, лестничные переходы, стук каблуков по каменному полу, скрежет ключей в замках на тамбурах-«рассекателях». Два марша вверх, надзиратель, предварительно заглянув в волчок, распахивает дверь в карцер.

5 глава

Высокий русый парень встал нам навстречу, руки по швам, четко отрапортовал.

— Заключенный Степанов, 24 года, ранее не судимый, статья 102, отбываю наказание в штрафном изоляторе за нарушение режима в камере…

— Здравствуйте, Степанов. Садитесь. Я ваш новый следователь…

Степанов сел на койку, усмехнулся криво.

— А старый что, на допросах со мной весь измылился?

— Нет, ваш бывший следователь Верещагин перешел на другую работу. Дело поручили мне. А почему вы о нем так?.. Вам что, Верещагин не нравился?

— А чего там нравиться? Небось не девка в парке! Нравился! Видал я вас всех… — он на миг запнулся и добавил все с той же кривой ухмылкой: — …в белых тапочках…

Подрез не выдержал такого злостного нарушения субординации и сообщил ему железным голосом:

— За хамничание со следователем можно и увеличить срок пребывания в штрафном изоляторе…

Степанов взялся за голову.

— Ох, напугали, гражданин майор! Ох, и напугали! Еще неделю посидеть без горячей баланды! И без всей этой шантрапы!

— Шантрапы! — взвился Подрез. — А вы кто, Степанов? Народный артист?

Степанов встал и сказал свистящим шепотом Подрезу в лицо:

— Я не артист. Я шоферюга. Но человек! А они барахло приблатненное!

— Держитесь скромнее, Степанов! — строго заметил Подрез. — Они приблатненные, а вы убийца. И нечего нос задирать…

Я мягко остановил Подреза:

— Спасибо, Иван Петрович, я сейчас сам разберусь, — тихонько отпихнул его и уселся против Степанова на табурет. Крошечный столик был между нами. Подрез махнул рукой — разбирайтесь сами — и вышел. — Послушайте, Степанов, у меня нет охоты и времени тут препираться с вами. А про Верещагина я спросил, поскольку мне показалось, что вы о нем сказали с досадой и злобой…

— Ничего я не говорил. Следователь как следователь. Шустрый парень, задница веретеном. И расследовать ему там особо нечего, я сам рассказал, как дело было, все признал. Раскаиваюсь в совершенном. Готов понести наказание…

— Ну, что ж, это меня радует, — сказал я, встал, прошелся по крошечной камере, остановился под окном, расчерченным решеткой в крупные квадраты и забранным снаружи «намордником» — частым металлическим жалюзи, из-под которого сочились тонкие серые полоски дневного света.

— Чему это вы радуетесь? — настороженно спросил Степанов и откинулся назад, словно хотел внимательно присмотреться ко мне.

— Тому, что вы раскаиваетесь. Как говорит наш прокурор, искреннее раскаяние есть первый шаг к реальному искуплению вины. Вот только беспокоит меня одна подробность…

— Это какая же? — Степанов напряженно смотрел на меня, и мне казалось, что глаза у него налиты йодом.

— Насколько оно искренне, ваше раскаяние…

— Раз говорю, значит, искренне, — со злостью тряхнул головой Степанов. — Раскаяние — оно всегда искреннее.

— Мне так не показалось, — спокойно сказал я.

— Ну, раз не показалось, значит, креститься не надо. Что мне, для доказательства своей искренности здесь, на стенке, распнуться, что ли? — и он широко развел руки в стороны.

— Да не надо распинаться. На Христа-страстотерпца вы все равно не похожи, да и гвоздиков под рукой нет. Я просто хотел обсудить с вами один вопрос… Посоветоваться, что ли. Вы ведь в местах заключения впервые?

— Слава богу, не доводилось…

— Вот видите, впервые. И, к счастью, совсем недавно. А я, можно сказать, отбыл в тюрьме несколько лет. Прикиньте, сколько я тут дней, недель, месяцев провел на допросах, вот и набираются годы.

— Но хоть вечером-то домой уходите или тут же ночуете? В свободной камере? — перебил меня, свистя горлом, Степанов.

— И ночевать случалось, — заверил я его. — А то, что меня в отличие от вас вечером домой отпускают, так я ведь никого пока не убивал. Так что мне и дней, проведенных в тюрьме, хватает…

— Может быть, — кивнул он. — Только не пойму, что вы этим сказать хотите… Это же не я вам такую работенку кислую подыскал.

— Что хочу сказать? Как бы вам объяснить… Я ведь здесь много, много раз, десятки раз, а может, и сотни слышал: «Я раскаиваюсь…» Вот я и хотел спросить: а что это такое? Что значит: «Я раскаиваюсь»?

— А вы сами не знаете? Или мне экзамен на совестливость устраиваете? — он разъяренно, с вызовом вперился в меня своими темно мерцающими глазами.

— Я так понимаю, что раскаиваться по-настоящему, искренне раскаиваться — это мучиться душой, сердцем страдать, совестью убиваться. Горевать от той беды, что ты людям сотворил, от греха своего по земле пластаться, головой о стену биться, выхода искать, как возместить утраченное… Я так это представляю…

— Красиво представляете! — с какой-то необъяснимой злостью выкрикнул Степанов. — А я раскаиваюсь просто! И возместить никому ничего не могу! Кроме годочков, которые я тут отбахаю! Я же сказал вам, что готов отбыть наказание! И зачем вам все эти разговоры, вот чего не понимаю!

— Ну, знаете, есть такой странный обычай, традиция, можно сказать: когда люди знакомятся, они ведут разговоры. Стараются лучше узнать друг друга, понять…

— Это конечно! Наступит у нас полное взаимопонимание, и следствие протянет костлявую руку помощи… — ядовито улыбнулся Степанов, а в глазах у него плыла тоска.

— Трудно сказать, какую там, костлявую или мускулистую, но покамест вы в моей помощи явно не нуждаетесь. Сами в любой ситуации отобьетесь…

— Да уж надеюсь, — сердито прищурился он.

— А в камере вы чего дрались? — полюбопытствовал я.

— Я не дрался! — отрезал Степанов.

— Может, это Кузькин сам с собой дрался? А надзиратель все перепутал?

— И Кузькин сам с собой не дрался, — равнодушно ответил он. — Это я ему и его поганым дружкам пару раз по морде дал…

— Ого! — с восхищением заметил я. — И много их было, дружков-то?

— Двое. Да не имеет это значения…

— А чего вы вдруг с ними так строго?

— Потому что они шпана. Крысиная братия. Большие шалуны. А крыса понимает один резон — опаску. Крысу словом не проймешь, она должна страх знать. Да вообще-то неважно это сейчас, они больше безобразничать в камере не будут…

— А вы это все майору Подрезу сообщили?

— Зачем? — удивился Степанов. — Это же глупо. Убийца жалуется на трех шакалов, что они его хотели с нар согнать? Неприлично. Да и бесполезно, их ведь трое, они коллектив, сами друг другу свидетели, и тихари их боятся. Ладно, плевать…

Его кулаки лежали на столике будто отдельно от него, это была не часть тела, а здоровенный ладный инструмент вроде хорошо помолотившего, а теперь забытого здесь цепа.

— Понятно, понятно, — сказал я и достал из портфеля папку с документами. — Я ознакомился, Степанов, с вашим делом, и обстоятельства его мне более или менее ясны…

— Вот и замечательно, — с энтузиазмом откликнулся он. — Скорее начну сидеть — скорее выйду…

— Вы никак в колонию торопитесь?

— Конечно! Скорей бы суд миновать и в колонию. Здесь сидеть, время мять невмоготу…

— А в колонии что?

— Работа какая ни есть. Я колонии не боюсь. Я шофер, слесарь, электрик, монтажное дело знаю. Я всю жизнь вкалываю! В колонии тоже есть передовики и лодыри. Я там три нормы буду вламывать, зачет мне пойдет. Глядишь, условно-досрочно через пару-тройку лет на воле буду…

Я видел, как он накачивает себя, как изо всех сил духарится, как старается держаться, не пустить в сердце льдистую кислоту страха. Но мне обманывать его тоже никакого смысла не было.

— К сожалению, Степанов, дела обстоят не так розово, — сказал я. — К осужденным за умышленное убийство условно-досрочное освобождение не применяется…

Он яростно вперился в меня, и в глазах его бушевала буря — смятение, надежда, злость, растерянность. У нас случаются такие бури в сентябре: одновременно хлещет ливень, в дырищи черных туч прорываются пылающие столбы солнечного света, небосвод над головой улегся на огромную радугу, а с водоема поднимается отливающая свинцом снежная пелена… Нет, непростой паренек этот Степанов. Глядя сейчас на него, я мог себе легко представить, как он, разъярившись, прыгает за руль своей старой «Победы» и с ревом разгоняет ее, направляя на толпу…

— И что, выходит, трубить мне от звонка до звонка? — потерянно спросил он. — С раскаянием и чистосердечным признанием? Так, что ли, выходит, по-вашему?

— Это, Степанов, не по-моему, а по закону. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете…

— «Я понима-аю»!.. — передразнил он меня. — Все вы тут все понимаете!..

Не обращая внимания на его нахальство, я сказал:

— А тут особого понимания не требуется. Не надо быть курицей, говорят французы, чтобы представить, как она чувствует себя в кастрюле…

— Дураки ваши французы! — заявил Степанов с большой проникновенностью.

Я помолчал немного и сказал без нажима:

— И все-таки я бы хотел напомнить этой страдающей курице, что как раз сегодня поминки по человеку, которого эта курица склевала. Это может облегчить курице ее боль и обиду…

— Да бросьте, гражданин следователь! Не ремонтируйте мне мозги! — сказал, как сплюнул через губу, Степанов, и на лице его после разразившейся бури не осталось ни малейших следов раскаяния и скорби.

— Хорошо, — охотно согласился я. — У меня к вам один вопрос по существу. В самом первом объяснении, которое вы написали ночью в милиции… Помните?..

Я достал из папки голубой бланк милицейского протокола и показал ему.

— Вы помните, что вы писали в объяснении?

— Ну, помню… Смутно конечно… — настороженно ответил Степанов, явно ожидая от меня какого-то подвоха.

— Вот вы здесь изложили случившееся на площадке для отдыха несколько иначе, чем другие участники происшествия… Да и сами вы потом по-другому заговорили…

— А чего по-другому? — спросил он, а сам положил ногу на ногу, и по непрерывно раскачивающемуся носку тяжелого тюремного ботинка было видно, что он сильно нервничает.

— Ну, здесь, вот в этом объяснении вы собственноручно написали, что затормозили, увидев, как несколько человек кого-то бьют, а присмотревшись, узнали в избитом Алексея Плахотина, шофера с вашей автобазы. Вы вступились за него, и тогда все остальные накинулись на вас и вы, испугавшись, решили сбежать с места драки на машине, но они вас не пропускали и вы ударили бампером и облицовкой двоих нападавших… Вы это писали?

— Наверное, писал… — кивнул он, продолжая упорно смотреть мимо меня, будтона болотно-зеленой стене было нарисовано что-то очень интересное.

— А через день на допросе официально заявили следователю Верещагину, что вы сами пристали к этим людям и ударили Плахотина, в результате чего и произошла драка со всеми последовавшими событиями. Так?

— Ага. Так оно все и было… — твердо сказал он, но смотрел упорно вбок, так что я был вырублен из его поля зрения.

— Тогда уточните мне сейчас, когда же вы говорили правду и почему изменили показания.

Нервное лицо его стало твердеть, будто затекало медленно цементом. Он глубоко вздохнул и уверенно заявил:

— Я Верещагину сказал, как было дело. А в объяснении напутал… Испугался, волновался сильно… Умозатмение… Оправдаться думал… Я ведь тогда не знал еще, что Дрозденко умер…

— Ладно, — я встал, сложил листы в папку и убрал дело в портфель. — Обещаю вам не тянуть с расследованием… И вести его со всей возможной объективностью…

— А там уже и расследовать-то нечего, и так все ясно. Скорей бы суд и — в колонию. Ничо, все переживем. Ишаков даже волки не едят…

Умозатмение. Последняя стихия после сокрушительной бури. Или перед ней?

6 глава

Плохая погода, ничего не попишешь. Небо лежит на затылке и давит на мозжечок. Маленько кружится и гудит голова, чуток ножонки подгибаются. А может, и не в погоде вся беда. Аккуратный читатель «Вечерки», я всегда внимательно прорабатываю рубрику «Погода на завтра и рекомендации врача». И постепенно заметил удручающую закономерность: какую бы погоду ни обещали синоптики, врачебные прогнозы всегда довольно грозные, а рекомендации неутешительные. Малопонятные пугающие слова вроде «метастатического давления» предписывают мне избегать стрессов, эмоциональных перегрузок, избыточного физического утомления. Сначала я хотел согласовать эти советы с поборником физического здоровья Шатохиным, указавшим мне на то, что телесная сила — залог молодости души, но потом на всякий случай воздержался. Тем более что он огорченно-заботливо напомнил бы о том, что в распечатанной мною с утра пачке осталось всего две сигареты.

Любому дураку ясно, что в больничной палате курить нельзя. Тем более в присутствии дамы. Молодой, красивой, в модных брючках-«бананах» и темно-синей кофточке — выходной рубашке американских ВВС. На плечах погончики с птичками, на левой пышной груди орденские ленточки, на правой золотая эмблема «U.S.AirForse». Ах, какая замечательная летчица! Чарльз Линдберг и Анна Дюваль от зависти умерли бы; они ведь были всего лишь гражданские летчики, хоть и американские, а эта боевая.

Воздухоплавательница сидела верхом на белом больничном стульчике и курила. Когда я открыл дверь, она заливисто, весело хохотала, держа в руке слоящуюся ароматным синим дымом сигарету. Распотрошенный блок «мальборо» валялся на тумбочке рядом со сложным хирургическим сооружением, в котором можно было признать кровать только потому, что на него был водружен человек, именуемый в документах Суреном Хачиковичем Егиазаровым, 27 лет, метрдотель ресторана «Центральный», процессуально признанный потерпевшим в «Деле по обвинению А. А. Степанова в убийстве гражданина Дрозденко В. Ф. и нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Егиазарову С. X.».

Грандиозный ансамбль из пластиковых матовых деталей и нестерпимо сияющих хромированных штанг, рычагов и ручек позволял — так мне, во всяком случае, показалось — лежать хоть на потолке. И Егиазаров, видно, в этом нуждался, поскольку обе его ноги, закованные в тяжелые гипсовые доспехи, были высоко подвешены сложной системой блоков, хомутов и лямок. Первое, что мне бросилось в глаза, прежде чем я рассмотрел его лицо, желтая, намазанная йодом пятка и спицей проткнутая насквозь лодыжка, к которой крепилась вся подвеска.

Печальное это зрелище могло бы хоть кого расстроить, если бы не хохочущие пациент и его посетительница-летчица. И бешеный рок из динамиков стереофоника «акаи».

— Здравствуйте, веселые молодые люди, — сказал я приветливо.

— Здорово, если не шутишь, — отирая слезы радости, крикнул Егиазаров. — Заходи, дед…

Я даже оглянулся на всякий случай — не пришел ли со мной, не просочился ли незаметно какой-нибудь дедуган? Да нет, один я вошел. И на деда я еще не очень похож. Интересно знать, Шатохина он бы тоже назвал дедом?

— Что ты головой машешь, как ишак на овода? Проходи, не тушуйся, садись! Гость не гость, а все-таки человек при деле! Намотался за день, а?

— Да вот, не скрою, притомился маленько, — сказал я осторожно, немного обалдев от веселого нахальства моего потерпевшего.

— Маринка! — скомандовал он летчице. — Ну-ка, притарань из холодильника салями, рыбки копченой, ну, там еще чего, помидорчиков-огурчиков. А бутылка в шкафу… Давай, стариканчик, присосись к стаканчику, очень с устатку бодрит…

— Собственно, я не пью, — заметил я выжидательно, поскольку мало-мало растерялся.

— Ну, это не ври! Сейчас не пьют только больные или подлюги. А ты мужик вполне здоровый, помрешь еще не скоро. Ха-ха-ха! Ты что стоишь, Маринка? Ну-ка бегом!

Летчица-пилотка очень плавно, неспешно взлетела, и даже невооруженным глазом было видно, как ей неохота меня обслуживать. А Егиазаров ловко выщелкнул из пачки сигарету и протянул мне.

— Закуривай, присядь и успокойся…

— Да я как-то не знаю, курить в палате…

— Да ты что! Кури спокойно! Здесь все схвачено, все довольны… Слушай, а ты работаешь сдельно или на твердой ставке?

— Я? На ставке. А что?

— Да просто любопытно. Работа ведь собачья. Наверное, целый день на бегу? Как волк, ногами кормишься?

Я засмеялся.

— Выходит, что так. Ну, еще маленько головой думать приходится…

Тут Егиазаров просто за живот схватился, все блоки и подвески замотались.

— Во дает! Головой думать!.. А о чем тебе думать? За тебя господь бог думает: кого подкинет, с тем и возись… И сколько же тебе монет отслюнивают?

— Да ничего, вроде хватает…

— Молодец, хвалю! Больше всего ненавижу, когда скулить начинают, жаловаться. Да ты не дрожи, я в долгу не останусь, подкину детишкам на молочишко…

Надо прямо сказать, что за годы моей следовательской работы мне не один раз подсовывали взятку, но, честное слово, мне впервые предлагал вспомоществование потерпевший и в таких драматически анекдотических обстоятельствах. У меня на миг даже мелькнула мысль, что Егиазаров или пьяный, или от перенесенных физических страданий сошел маленько с ума.

Лицо у Егиазарова было красивое, но какое-то маленькое. Природа наверняка не создает такие лица походя. Все черты были абсолютно правильными, подвижными, но удивительно мелкими. Безусловно, приступая к ответственному акту сотворения личности Сурика Егиазарова, природа сделала для верности предварительный очень тщательный, масштабно уменьшенный эскиз с филигранной проработкой деталей. Но, как часто случается в нашей жизни, текучка и бытовщина, пустяковые хлопоты отвлекли Созидающую Силу от главного дела, а потом и времени осталось в обрез — пришлось природе выкинуть в конце квартала в мир огромного прекрасного молодца с миниатюрным личиком брюнетистого херувима.

Между тем распахнулась дверь и приземлилась наша прекрасная воздухоплавательница с охапкой кульков, свалила их на столик и достала из шкафа бутылку виски «Джонни Уокер».

Егиазаров спросил требовательно:

— Ты сегодня в прокуратуре был?

— Да, почти полдня провел, — робко ответил я.

— Бумаги взял?

— А у меня все дело с собой.

— Да-а? Ну, ты, оказывается, шустрик! А как же это тебе все дело дали? — бесконечно удивился Егиазаров.

— Прокурор санкционировал, а следователь Верещагин передал его мне.

— А-а, это тот чернявый, быстрый такой! Он здесь был у меня, показания снимал! Ну, фиг с ним! А как же тебе все дело дали?

— А что же, по частям, что ли?

— Ну, не знаю, я думал, что просто справку выпишут, и большой привет. В общем, это меня не колышет! Маринка, сделай «гармошку» потише… Значит, ты давай закуси, выпей стаканчик-другой, больше не алкай, а то все перепутаешь. И садись пиши, то там надо…

Во мне медленно росло, зрело, кустилось веселое садистское удовольствие от предчувствия близкого кризиса явного недоразумения: веселый разбитной нахал принимал меня за кого-то другого.

— А что надо писать? — спросил я покорно.

— Откуда я знаю, чего там вы пишете в таких случаях. Тебе самому надо знать, сынок, это же ты получаешь твердую ставку… Ну которой тебе хватает! Ха-ха-ха! Слышь, Маринка, ему хватает!

— Так это и видать, что ему хватает, — усмехнулась она равнодушно с заоблачных высот своей военно-воздушной форменки, и связывала ее с землей лишь длинная вьющаяся оранжевая лента, которую она ножичком аккуратно срезала с апельсина сплошной полосой.

— А? Дед, какая девулька? Скажи? Первый класс — «хай-фай»! Так что ты пишешь в таких случаях?

Я встал, прошелся по палате и постным голосом сообщил:

— Обычно в таких случаях пишу: «Я, старший следователь прокуратуры, допросил в качестве потерпевшего гражданина Егиазарова Сурена Хачиковича…» И так далее и тому подобное…

Издевательски грохотала в наступившем безмолвии японская стереофоническая «гармошка». Девочка «хай-фай» Марина замерла на подлете, ножик дернулся в руке, отхватил край яркой ленты, и кожура шлепнулась на пол. У Егиазарова отпала нижняя челюсть так, что можно было рассмотреть гланды, и он со своим детским лицом сразу стал похож на мальчика, говорящего доктору «а-а-а-а».

— Кто следователь? Ты? — медленно, с безмерным удивлением спросил он.

— Я. Что, не похож?

— Елки-палки! — на его беззаботном лице херувима-проходимца, как на дисплее, проплыли поочередно формулы удивления, досады, смущения, раздражения и снова озорства. — Я ведь вас принял за агента Госстраха! Сегодня обещал прийти, оформить страховку за увечье. Я ведь будто предчувствовал, что этот кретин меня изломает, и летом застраховался на пять тысяч! Кстати, а вы не страхуете свою жизнь?

— Нет, как-то в голову не приходило…

— И очень зря! Прекрасное дело! А при вашей профессии особенно! Хоть тысячи на две-три. Обязательно! — стал горячо убеждать меня Егиазаров.

— Я не оцениваю свою жизнь так высоко… — мне очень понравилось, что себя Егиазаров ценит, по крайней мере, вдвое дороже меня. — Собственно, я вот зачем приехал: мне надо познакомиться со свидетелями и точнее представить некоторые обстоятельства. Тогда можно будет приступать к составлению обвинительного заключения.

— Да я рад помочь, чем смогу — оживился Егиазаров. — А вы действительно не хотите выпить рюмочку? Вам на службе нельзя, наверное?..

— Нельзя и неохота… Кроме того, выпью я тут с вами на брудершафт, подружимся на всю оставшуюся жизнь, как же тогда быть с моей объективностью в расследовании? Окажется ваш враг Степанов во всем и навсегда виноват…

— Во-первых, я вам точно скажу: дружба объективности не помеха! Вы уж мне поверьте, наверняка знаю. А во-вторых, не чувствую я в Степанове врага. Прошла у меня злость. Только Васю очень жалко, ни за что погиб человек. Безобидный, как муха…

Поднятый над всем земным хирургической кроватью и своим великодушием, Егиазаров посмотрел вокруг затуманившимся философическим взглядом.

— Была бы моя воля, — проникновенно сказал он, — не держал бы я Степанова в тюрьме. Не верю я, что в тюрьме можно сделать человека лучше, перевоспитать его скорее…

— А что бы вы сделали со Степановым на моем месте? — серьезно поинтересовался я.

— Отпустил бы его! Иди, жлобяра, к людям, глянь на сирот, матери несчастной Васиной посмотри в глаза и убивайся, скотина, до конца своих дней! Мучься, собака, думай все время, как ты можешь этим несчастным горе загладить, какое им сотворил! Вот как я думаю! Маринка, правильно я говорю?

— Ты всегда, Сурик, правильно говоришь! — проворковала синяя пышногрудая авиаторша. — Ты очень умный и справедливый! Я и девочкам своим всегда объясняю: как Сурик сказал, так и надо поступать, он все понимает…

От охватившего ее волнения всколыхнулись нашивки и эрфорсовская эмблема на грудях — могучих крыльях покорительницы заоблачных вершин и сердечных глубин.

А мне взгрустнулось немного от патетически высокого человеколюбия Егиазарова. Я ведь совсем недавно почти то же самое излагал Степанову, и если он мои слова воспринимал, как я пламенные тирады Сурика, то вряд ли я подвинул его к моральному очищению и искреннему раскаянию. Одни и те же слова. Что же наполняет их содержанием или оставляет пустым колебанием воздуха?

Наши поступки?

Не знаю. Наверное. Но как сделать, чтобы Степанов поверил мне?..

— Мне приятно ваше высокогуманное отношение к людям, — сказал я со вздохом Егиазарову, — но удовлетворить ваше ходатайство об освобождении Степанова не могу. Закон возражает. Есть такой народный обычай, можно сказать, древняя традиция как бы всеобщий предрассудок: убийц полагается держать в тюрьме…

— И никакой это не предрассудок! — возникла на подскоке прекрасная планеристка. — Это ты, Сурик, никому зла не помнишь, а я бы их сразу на месте расстреливала! Бандиты проклятые, хулиганье! Приличным людям проходу нет! Когда вы им банок начали кидать, я прямо на седьмом небе была…

Ай-яй-яй, Маринка молодцовая, летунья боевая! Как поучительно и полезно общение с бесстрашными воздухоплавательницами! Ведь, по ее словам, получается, что в момент, когда Степанову «накидывали банок», Марина не только пребывала на седьмом небе, но и одновременно присутствовала на месте преступления. Ай, как интересно!

Ни малейшего упоминания о ней в деле я не встретил. Забавно.

Жаль только, что гуманист Сурик тоже обратил на это внимание и весело спросил-напомнил-приказал:

— Подруга, ты на работу-то собираешься? Смотри, опоздаешь, тебе там расскажут про дисциплину…

— Ой, засиделась, господи! Да, ничего, сейчас тачку схвачу, поспею…

Пока она укладывала свою красивую сумку-«таксу», переодевала что-то за моей спиной, я спросил Егиазарова:

— Надеюсь, вы не в претензии, что я вас допрашиваю в больнице? Это ведь и в ваших интересах, чтобы все быстрее окончилось…

— Конечно! О чем речь?

— Значит, я хотел, чтобы вы мне пояснили, как вы все там, на площадке отдыха оказались…

— Да почти случайно это вышло. Выходной день был, мы ведь тоже люди, всегда других кормим, а сами, случается, за день во рту крошки не имеем: беготня, суета, вы понимаете. Вот и договорились, что Ахмет нас покормит шашлыками со своего мангала. Ясное дело, для своих оно вкуснее будет, чем на потоке общепита… Вот и собрались…

— Прекрасно. Кто да кто собрался? — я взял блокнот и стал записывать его ответы. Протокольная часть допроса меня сейчас не интересовала.

— Ну, я там был, Вася Дрозденко царство ему небесное, последний шашлык в жизни скушал, директор наш Эдуард Николаевич, Валера Карманов, шеф-повар, и Лешка Плахотин позже подъехал…

— Все?

— Все.

— Никого не забыли?

— А чего забывать, это же не Афонская пещера все на виду, — засмеялся Егиазаров: он мне тоже демонстрировал, что наш разговор скорее душевный, чем формальный.

— Прелестно. А Плахотин — ваш сотрудник?

— Нет. Лешка не сотрудник. Так старый знакомый. Встречаемся иногда…

Марина подошла к хромированной кровати, нежно поцеловала Егиазарова и строго наказала:

— Лежи не дергайся, не нарушай режим. Завтра с утра приду… — повернулась ко мне. — Очень приятно было с вами познакомиться… До свидания…

— До свидания, Марина. Я надеюсь, что мы с вами еще встретимся. Кстати вы не можете объяснить… — я сделал небольшую паузу и кивнул в сторону Сурика. — За что они стали Плахотина лупить?

Егиазаров высоко поднял брови и резко замотал головой, но я заслонял его собой и Марина, не замечая предупредительных сигналов руководителя полетов, зашла на меня в стремительное пике.

— Сурик его бил? Да вы что? Сурик до него пальцем не дотронулся! Нужен он ему больно, лупить его!..

— Марина, я вас сейчас официально спрашиваю: вы точно видели, что это не Егиазаров бил Плахотина? — двинул я вопрос наподобие шахматной «вилки».

— Конечно, видела! И где хотите подтвержу: не прикасался он к этой вонючке!

— Заткнись, дура! — тихо промолвил со своего медицинско-индустриального памятника Егиазаров. — Что ты могла видеть, когда тебя там не было вовсе! Это же я тебе все потом рассказал, в больнице. Ты забыла, что ли? Просто ты веришь каждому моему слову, я ведь никогда не вру! Меня в детстве так и называли: Сурик-Честность… Правдивость — это мое ремесло…

— Я рад за вас, Сурик, за вашу высокую репутацию у друзей детства. И уж, пожалуйста, употребите на меня свое второе ремесло — правдивость. Расскажете, за что вы били, точнее говоря, за что ваши друзья били Плахотина?

— Да что вы ее слушаете? — вскипел Сурик. — Она же все перепутала, решила, что вы говорите о Степанове! Она ведь ничего не видела и перепутала фамилии. А нам бить Плахотина зачем? Нормальный парень, наш знакомый…

— Ага, значит, Марина перепутала… Ну, что же, такое тоже возможно. А вы где работаете, Марина?

— Там же, в ресторане, в «Центральном»… Я там официантка…

— Фу, прямо камень с души, — сказал я с облегчением. — А то я вас принял за американскую летчицу…

7 глава

Автобус, пыхтя и отдуваясь, вез меня из больницы через окраины в центр. Он погружался в осенний вечер плавно и неотвратимо, как тонущая в омуте бутылка. Проплывали за окнами спрятавшиеся в садах частные дома, их оранжево-красные абажуры и плафоны будто бакенами обозначали фарватер автобусу, петлявшему среди жилых кварталов, пустырей в строек.

На сиденье против меня дремала женщина. Одной рукой она прижимала к себе маленькую девочку, что-то без умолку рассказывавшую матери, а другой крепко держала объемистую авоську с продуктами. На ухабах и крутых поворотах женщина просыпалась на миг и быстро говорила девочке — да-да-да, доченька, все правильно… — и сразу же погружалась в зыбкий, неглубокий сон. У женщины было тонкое усталое лицо. Я смотрел на нее и испытывал печаль и нежность. Наверное, Лила, возвращаясь с работы, тоже дремлет в автобусе. Женщины сильно устают.

Наверняка бойкая летчица-официантка Марина восприняла бы мою попутчицу как знак неполучившейся, неудачной жизни. Но эта несостоявшаяся жизнь проходила отдельно от Марины, мчащейся сейчас на работу в «тачке» или на попутном «леваке»…

В те редкие дни, когда мне удается пораньше закончить свои невеселые делишки, я захожу в школу за Маратиком. После занятий он остается на «продленку», которую потом еще продлевает игрой в футбол до того мига, когда мяч можно найти на поле только ощупью. Тогда игра кончается и он идет домой. Нет, нашего сына при всем желании не назовешь домоседом.

И ладно бы, коли дом был пуст, скучно юному джентльмену обретаться одному в четырех стенах. А то ведь бабушка дома, моя почтенная теща Валентина Степановна Пелех. Любой человек может соблазниться перспективой поговорить с моей тещей по душам, так много полезных сведений накопила она за свою долгую жизнь. И, слава богу, не делает их секретом, а рассказывает всем желающим подробно, убедительно, безостановочно. Бестолковый неблагодарный внук, мой сын, не ценит даровой возможности обогатиться духовно, а хочет, наоборот, с такими же обормотами, как он сам, гонять на пустыре за школой в футбол.

Я, конечно, не одобряю его, но отчасти понимаю. И грозные риторические вопросы тещи — «Скажи, чугунный язык, отец ты ему или нет?» — оставляю без ответов. Я люблю неутомимую на добро и разговоры бабушку Валентину, но по удивительной прихоти сердца почему-то Маратку люблю еще больше. И всякий раз, обещая теще поговорить с сыном, иду на заведомую ложь. Дело в том, что я не верю в воспитательную силу нравоучительных слов и дисциплинарных указаний. Из тех житейских наблюдений, которые мне удалось накопить как следователю и как отцу, то есть педагогу-практику, я сделал для себя один вывод: обычно, вырастая, дети становятся такими же, как их родители. Когда мне случается вести дела несовершеннолетних преступников из благополучных или высокопоставленных семей, вокруг раздается взволнованно-недоумевающий клекот: «Непостижимо… Кто бы мог подумать… такая прекрасная семья… выродок… Такие достойные родители…»

А я не верю в то, что ребенок этот выродок, а родители — достойные люди. Просто ребенок много лет учился в своем доме тому, что было скрыто от посторонних глаз достойным фасадом респектабельного благополучия. И однажды — из-за детской глупости или дерзости — всплыло на всеобщий погляд то, что так умело скрывали родители.

Со смирением и грустной улыбкой воспринимаю я гневные пророчества своей тещи: «Посмотришь-посмотришь, каменное сердце, вырастет мальчик такой же, как ты…» Напрягая свою деликатность до последнего предела, Валентина Степановна не уточняет, каким именно вырастет Маратка, но по тону ясно, что невысок в ее глазах мой человеческий и общественный коэффициент.

Жаль, моя теща не знакома с Шатохиным, иначе по принципу сопоставления она бы объяснила Маратке раз и навсегда, что, занимаясь дома уроками и беседуя с ней вместо бессмысленной футбольной гоньбы, он мог бы вырасти таким прекрасным человеком, как мой прокурор.

Обычно в таких случаях за меня вступает в бой Лила. Круто подбоченясь и выставив вперед упрямый подбородок, она ядовито спрашивает:

— Что же ты, мама, если он такой плохой, живешь с ним, а не со своими замечательными сыновьями?..

— Потому что я его люблю, безмозглая девушка, — загадочно поясняет свою прихотливую систему ценностей Валентина Степановна.

Старуху удручает, что ее внук, наш сын, хуже всех соседских детей. То есть, конечно, он лучше всех, но, к сожалению, это ее представление не находит пока никакого объективного подтверждения. Внуки и дети всех соседей — предмет законной родительской гордости. Один выполнил второй разряд по шашкам, другой — круглый отличник, третий поймал сбежавшего из зоопарка павлина, а Майка Кормилицына вошла в сборную республики по неведомой мне игре «го». Все остальные дети тоже как-то отличились или прославились в масштабах нашего двора. Даже недоразвитый мальчик, Слава Кунявин, лучше всех закончил пятый класс, о чем с едким укором бабушка Валентина сообщила Марату.

— Во-первых, это еще надо проверить, мы его дневник не видали, — спокойно заметил Марат. — Во-вторых, ему пятнадцать лет. А в-третьих, он учится в школе с упрощенной программой, для неполноценных детей…

Я в этих дискуссиях не участвую. Я сам не знаю, хочется ли мне, чтобы Марат вырос похожим на меня. Тем более что природа уже решила самоуправно этот вопрос, передав ему генетический код Лилы. Когда я смотрю в его яростно горящие глаза, слушаю его рассказы, сбивчивые и не очень внятные оттого, что мысли опережают слова, вижу мелькающие в бешеной жестикуляции руки, я с тайным страхом думаю о том, что пролетит еще несколько очень быстрых лет и он уже ни в чем не станет слушать меня, а в стремительном беге своей первой мужской самостоятельности все-все-все решит сам и поступит только так, как задумал и как велит ему веселое искренне сердце…

Я был бы рад сделать бабушку Валентину счастливой, но мне не очень хочется, чтобы Маратик вырос похожим на Шатохина. В этом мире уже полно ярких и сильных людей. Сохраняется дефицит на добрых…

Моя теща говорит внуку: «Помни, ты надежда нашей семьи!» Марат смеется. Странное дело, когда я говорю то же самое, он ужасно ярится: «Ну, перестань, хватит шутить, давай серьезно поговорим…»

Я шучу. Действительно шучу. Я стараюсь скрыть под насмешкой неясную мечту о его счастье. Каким оно может быть? Не представляю…

А сейчас надежда нашей семьи осатанело носилась по полю. На деревьях уже повисли клочья тумана, стелившегося по земле сизым дымом, в воздухе летели маленькие капли влаги. На востоке небо стало совсем черным, а на другой стороне небосвода грязную ветошь низких туч прорвала пронзительно сиреневая полоса гаснущего света, кинувшая на лица бегающих детей нежный лиловый тон. Ребята вдруг дружно загомонили: кто-то послал мяч в аут и резиновый мокрый шар бесследно исчез в кустах.

Подошел ко мне запыхавшийся счастливый Марат.

— Мы им все-таки воткнули…

— Я на это очень надеялся — можно с чистой совестью и домой заглянуть, — заметил я и нравоучительно добавил: — Бабушка Валентина будет, безусловно, горда твоими успехами…

— Бабушка не понимает в футболе, — не обращая внимания на мои подначки, сказал спокойно Марат, — Я ее вчера спрашиваю: кто такой Эдсон Арантис ду Насименту? А она, слышь, говорит — это мастер на хлебозаводе, его с испанскими детьми привезли сюда перед войной! Ха-ха-ха! Я чуть от хохота не умер!..

Мы медленно шли домой по каштановой аллее, и дым от моей сигареты недвижным пластинчатым облачком повисал в темном воздухе густеющего вечера.

— Мне, конечно, совестно признаваться перед надеждой нашей семьи в столь же глубоком невежестве, но и я не знаю, кто такой этот Арантис, — заверил я сына. — Надеюсь, правда, что чистосердечное признание несколько смягчит мою оплошность…

— Да брось, папка, шутить! Это же настоящее имя Пеле — величайшего футболиста! Его весь мир знает…

— Ну, это ты не прав! Раз мы с бабушкой Валентиной не знаем, значит, еще не весь мир…

— Ну, перестань смеяться, я никак не пойму, когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь…

— Сынок, это, наверное, оттого, что я и сам не могу понять, когда жизнь со мной разговаривает серьезно, а когда шутит…

— Ладно, вот скажи, мы сегодня с ребятами спорили: может выжить человеческий детеныш среди зверей? — с обычной легкостью перескочил Марат на новую тему.

— Говорят, что может, — пожал плечами. — Я читал, что такого Маугли сыскали где-то в Индии.

— И что, обычный человек? Нормальный?

— Не думаю, — я с сомнением покачал головой. — Штука в том, что Маугли — только сказка. Я уверен, что выросший среди зверей — всегда зверь…

— Говорить не умеет?

— Он по-человечески чувствовать не умеет. Не знает, что такое правда, что такое совесть, что такое честь… Понял?

— Ага…

— Тогда и ты мне помоги решить одну задачку…

— По твоей работе? — оживился Маратка.

— Ну, как бы… Скажи, семеро одного бьют!

— Вот еще! Это не по правилам… А вообще-то бывает… Может, за дело? — рассудительно спросил он.

— За дело, — подтвердил я. — Только вот что меня удивляет: семеро одного побили и стали потерпевшими, потом оказались сами себе свидетелями, а теперь чувствуют себя судьями. Как полагаешь, не многовато?..

8 глава

И сегодня с самого утра, ссылаясь на повышенное метастатическое давление, врачи настойчиво советовали избегать стрессов и всяческих перегрузок. К счастью, мои рабочие планы никаких особых волнении не сулили: в первой половине дня мне предстояло встретиться с экспертами по «строительному» делу, а после обеда — с потерпевшими по делу Степанова.

«Строительное» дело представляло собой многотомное сооружение двухлетней давности с весьма сомнительной судебной перспективой. Возбудили его в ОБХСС по сигналу одного прораба, который сообщил, что руководство ремстройтреста расхищает государственные денежки путем «намазок» — выписывают липовые наряды на работу, никогда и никем не производившуюся. Ревизия подтвердила, что смета на строительство перерасходована на десятки тысяч: в шестидесятиквартирном доме закрыли наряды на штукатурку и покраску девяноста квартир. Я допросил маляров и штукатуров, которые, помявшись, признали, что, если в доме всего шестьдесят квартир, затруднительно отделать девяносто, и поведали, что зарплату за тридцать лишних квартир они отдали начальству. После недолгого, хотя и упорного сопротивления начальство эти факты признало. Но с обвинением в хищении упрямо не соглашалось. «Хищение — это если б я себе в карман, — басом рыдала прораб Кленова, размазывая толстым кулаком скупые слезы по круглому лицу. — А я сроду ни копейки чужой не тронула! Девчонки-ученицы обои попортили — переклеивай! Унитазы, пока без воды строили, до отказа… это… замусорили. Чистить надо? А в смете этого нету! И еще надо, надо, надо! И за все плати! Вот и приходится… А про банкет я и не говорю, в жизни такого не было, чтобы комиссию не угостить, это уж обычай… Людей ведь уважить надо, раз дом приняли, не то в следующий раз с ними нахлебаешься!..»

Встречу с ресторанными потерпевшими я отложил на вторую половину дня не случайно: предприятия эти работают поздно, открываются часов в одиннадцать дна так что я спокойно мог заниматься с экспертами, не боясь опоздать. Я решил их не вызывать в прокуратуру: они уже неоднократно были здесь у Верещагина, и я не хотел осложнять жизнь людей, и так уже пострадавших от действий обвиняемого. Не хотя бы познакомиться с ними, поговорить, составить собственное мнение о них — особенно после вчерашнего свидания с Егиазаровым и его «летчицей» Мариной — мне было любопытно. Вообще у меня появилось ощущение, что народ они непростой. А если это так, то и дело Степанова не такое уж очевидное…

Начинать я решил с Винокурова Эдуарда Николаевича — директора ресторана. Во-первых, ему это по рангу полагалось, во-вторых, мое любопытство было затронуто: как-никак директор, первое лицо, а вот спокойно, по-приятельски отправляется на пикник с подчиненными, без всякого бюрократизма, чванства, это не каждый себе позволяет. Поэтому я оказался около двери с табличкой «Секретарь» на втором этаже роскошного, суперсовременного здания ресторана «Центральный».

Но секретаря на месте не было и широко раскрытая дверь кабинета директора красноречиво свидетельствовала об отсутствии хозяина.

На всякий случай я все-таки заглянул в кабинет. Пусто. А кабинет просторный, с размахом и не без вкуса отделанный: деревянные панели на стенах, покрытый лаком паркет, картина в роскошной раме с видом селевой лавины. Большой письменный стол с хрустальной пепельницей, в которой лежит запечатанная пачка «мальборо». И множество цветных фотографий знаменитостей. Обывательское любопытство, подстегнутое профессиональным интересом, явило мне яркий портрет Аллы Пугачевой под стеклом. В нижнем углу снимка — размашистый автограф Аллы Борисовны, и я с завистью подумал, что у нас, крыс канцелярских, значительно меньше возможности заполучить такой сувенир чем у служителей известного гастрономического оазиса. Заинтересовавшись, перешел к следующей фотографии: стоя на ступенях ресторана, известный эстрадный певец со смущенным лицом принимает от симпатичной девушки в национальном костюме хлеб-соль. Рядом, любезно поддерживая артиста за локоток, как бы помогая ему принять каравай, красуется высокий симпатичный парень с волевым подбородком, с густой модной шевелюрой. На следующем снимке уже этот парень в центре внимания фотографа: широким жестом он приглашает к праздничному застолью группу хорошо одетых мужчин и женщин с лицами, несомненно, заграничными, ага, и верно, в центре на флагштоке, красуются национальные цвета ФРГ. Понятно иностранная делегация. А вот наша знаменитая хоккейная команда прямо на льду в боевых доспехах, и в обнимку с голкипером все тот же красивый парень. А под фотографией — клюшка, испещренная неразборчивыми подписями хоккеистов и посвящением «нашему кормильцу, уважаемому Эдуарду Николаевичу Винокурову».

Вон что, значит, это и есть мой потерпевший!

Прекрасно. Будем считать, что наполовину наше знакомство уже состоялось, остается ему меня повидать. Хотя бы воочию, вживе, так сказать. Вряд ли вскорости Винокурову представится возможность полюбоваться моими фотографиями, на которых бы я вручал пышный букет артистке Софии Ротару или пожимал руку знатному хлеборобу, или блистательно отбивал низовой мячик скромной ракеткой «принц» на тартановом корте стадиона при ресторане «Центральный». Молодцы, бесстрашные воины общепита, счастливые баловни жизни, молодые, красивые, точно угадавшие свое призвание — занимать достойное место в социальной иерархии, обедать прямо по месту службы, кормить других и пользоваться уважением и благодарностью самых знаменитых людей в краевом, республиканском, общесоюзном и даже зарубежном масштабе.

И даже в качестве потерпевших, умудряющихся претерпеть не так уж сильно!

Бог весть, как далеко занесли бы меня бурные волны почтения и зависти, накатившие на сердце в ожидании Винокурова, если бы в приемной не послышались голоса. Я торопливо заглянул туда и увидел полненькую аппетитную девушку в скромном джинсовом платьице и молодого загорелого мужика. Нет-нет, это был не Эдуард Николаевич, физиономию которого я только что изучил на портретах и запомнил; этого человека я видел впервые — никогда в подобных случаях я не ошибаюсь.

Я смотрел на них, внутренне съежившись в ожидании вопроса — «Вы что тут, в чужом кабинете, делаете?!» — и уже собрался проблеять что-то невнятное в свое оправдание, когда девушка сказала приветливо:

— А Эдуард Николаевич в исполкоме… Вы ведь его ждете?

— Так точно! — отрапортовал я и переспросил удрученно: — В исполкоме, значит? А когда обещал быть?

— Сегодня не будет, у него еще дела в городе, — сочувственно сказала девушка, как бы извиняясь за своего занятого начальника. — А вы договаривались?

— Да нет… — запнулся я. — Как провинциал, без звонка приехал.

Загорелый с интересом вскинул на меня глаза.

— Что-то не припомню я вас… Вы откуда будете? — голос у него был низкий, сильный, с хрипотцой.

В мои планы не входило заранее оповещать Винокурова о своем прибытии — не только провинциализмом объяснялся мой визит без звонка, — поэтому я пробормотал:

— А мне кажется, мы где-то встречались… Вы здесь работаете?

Секретарша опередила его, пропела торопливо-уважительно:

— Это товарищ Карманов, наш завпроизводством!

Ах, так! Он ведь тоже потерпевший, и с ним я тоже собирался поговорить, ничего, что он второй в моем списке. Карманов, покосившись на секретаршу, протянул мне руку, сказал просто:

— Валерий…

Рукопожатие у него было мощное, и он не выпускал мою кисть до тех пор, пока я не сознался:

— Субботин… Борис Васильевич.

По лицу его мелькнула быстрая, почти неуловимая тень — напрягся вспоминая. И вспомнил:

— Следователь? Из прокуратуры?

Я кивнул. Ничего не поделаешь, зря я рассчитывал на сюрприз, Егиазаров уже проинформировал коллег по несчастью. Ну и что? Собственно говоря, на что мне эти сюрпризы, они ведь потерпевшие.

— Приходится снова вас беспокоить, порядок такой существует, раз новый следователь, значит…

— Да ну, перестаньте, — с широкой сердечной улыбкой сказал Карманов и, полуобняв за плечи, подтолкнул к кабинету. — Раз надо, значит, надо. Пошли, потолкуем… А ты, Леночка, никого не пускай…

Он плотно прикрыл дверь, усадил меня за приставной столик, сам уселся напротив, достал из кармана «мальборо», протянул мне пачку, лихо щелкнул ногтем по ее дончику, отчего высунулись до половины сразу две сигареты.

— Закуривайте! Виргинский табачок, ноль вреда для здоровья…

С интересом я рассматривал его лицо ресторанного конкистадора — хитро завитые губы, толстый мясной клюв, седеющая густая прическа а ля сессун. Наверное, на женщин такая внешность должна производить неизгладимое впечатление. К его джинсовой амуниции еще бы широкополую шляпу — стетсон и поварешку в открытой кобуре!

Зажав в углу жестких извилистых губ сигарету, он доброжелательно смотрел мне в лицо.

И я закурил «мальборо», выпустил к потолку душистую голубовато-серую струю дыма, сообщил ему задушевно-искренне:

— Хороши сигареты!

Карманов улыбнулся гостеприимно-снисходительно, будто он эти якобы безвредные, зато вкусные сигареты сам лично на своей кухне изготовил, и похвалил меня:

— Приятно, когда человек имеет вкус! Кстати, наш Ахмет делает шашлычки — свет не видел! Вам обязательно надо попробовать…

— Как-нибудь… — сказал я рассеянно. — Шашлыки — дело доброе… Кстати, вернемся к нашей печальной истории. Я бы хотел услышать от вас, как оно все было, с самого начала.

Карманов пожал плечами, показывая всем своим видом, что печальная история вовсе не кажется ему «кстати» только что завязавшемуся между нами душевному разговору. Однако перечить мне не решился.

— Да что… Я уже рассказывал… Подъезжает этот хмырь, Степанов, вылезает из машины…

Я решительно, хотя и с извиняющимся видом перебил его:

— Нет-нет, мне интересно все с самого начала. Вы-то все, что там делали?

— Что делали? — удивился Карманов. — Да ничего. Стояли, разговаривали…

— А почему именно там?

Карманов помялся, и я пришел ему на помощь:

— Да что вы стесняетесь! Что я, с облака что ли? Ну, собрались: на шашлыки, что такого? Или неудобно, что начальство с подчиненными пару рюмок опрокинуло?

Карманов неуверенно улыбнулся. Я спросил:

— У вас вообще-то в коллективе какие отношения?

Он ответил мгновенно:

— Боремся за высокое звание…

— А если попросту?

Шеф проникся ко мне доверием.

— Лучше не бывает! Народ у нас собрался молодой, почти все ровесники. И директор наш, Эдуард Николаевич, тоже молодой, институт закончил. И, между прочим, из себя «не строит», он нам как товарищ…

— В каком смысле? — спросил я осторожно.

— В любом смысле! — решительно рубанул воздух ладонью Карманов. — По работе, конечно, строгий, требует, чтобы все было тип-топ, но народ это понимает, одно дело делаем… А в остальном — как товарищ. У нас, между прочим, за три года ни один человек не уволился…

— Что, так работой этой довольны?

— Конечно! Пусть шевелиться приходится, зато, как говорят, сыт, одет и нос в табаке!

Я невольно перевел взгляд на «мальборо». Он курил свою сигарету с видом человека, патриотизм которого выше подозрений, и его лицо казалось мне очень знакомым, но памяти не за что было зацепиться, не мог я сообразить, видел я его когда-то или он просто на кого-то похож.

Я не удержался:

— В общем, основной принцип — кто у вас не работает, тот не ест?

Он возмущенно всплеснул руками, но в приемной послышались голоса, какой-то мужчина возбужденно требовал немедленно пропустить его к директору, а секретарша вежливо объясняла, что директора нет, уехал он. Посетитель никак не хотел угомониться и кричал, что сам видел, директор на месте в кабинете.

— Не дадут поговорить, — сокрушенно покачал головой Карманов. — Пойдемте лучше ко мне, заодно и производство наше посмотрите вроде как на экскурсии.

Я поднялся, и мы вышли из кабинета в приемную, где на стуле устроился худой человек с обиженным лицом. При виде нас он вскочил.

— Товарищ директор! Когда же кончится это безобразие? У меня язва желудка, а мне дают наперченный суп, прошу манную кашу — нету, говорят, ее в меню…

— Я не директор, — мягко сказал Карманов, — но мы сейчас попробуем что-нибудь сделать…

Сняв трубку внутреннего телефона, он коротко распорядился:

— Быстренько приготовить для уважаемого посетителя диетический суп и молочную кашу, — добавил укоризненно, со вздохом: — Неужели трудно помочь человеку? — и заверил посетителя, что его сейчас же накормят в лучшем виде, хотя ресторанная кухня, в основном, держит курс на здоровые желудки…

Взяв меня под руку, он направился в «производство», попутно объясняя назначение помещений кухни: здесь коренная, здесь моечная, тут готовятся первые блюда, вот наисовременнейший импортный жарочный шкаф… На холодильнике надпись: «Мясо». Везде кипела работа, мелодично позванивала касса, к раздаче подбегали официанты, весело переговаривались, стуча ножами, поварешками, разрумянившиеся у плит поварихи. Народ действительно был в основном, молодой, особенно официанты, и, возвращаясь к прерванному разговору, я спросил Карманова:

— Вот сейчас пресса, особенно молодежная, горячо обсуждает проблемы престижности профессий. Как ваши-то, не стесняются своей работы?

— Стесняются? — с недоумением переспросил Карманов и даже остановился. — Да вы что? Сейчас все понимают, что работа в ресторане — это отличное дело. Вот наш бармен был недавно на курорте в Кисловодске. Так его в одном застолье — из престижности! — представили народным артистом. Он знаете как обиделся?! Зачем, говорит, эти штуки, меня и так все уважают!

Я от души расхохотался.

— С этим вопросом все ясно!

— Тогда пошли дальше… — отдав по пути несколько распоряжений, Карманов привел меня в небольшую комнатку со сплошной стеклянной стеной. — Это мой КП, все поле битвы на виду. Чаю согреть? Или, может, чего покрепче?

В помещении, несмотря на вертевшийся под потолком вентилятор, было очень жарко — все-таки сказывалась близость большой кухни. И я сказал совершенно искренне:

— «Чего покрепче» я на работе не употребляю, а вот чаю можно…

— Сейчас нарисуем!

— Прекрасно. Тогда вернемся к делу. Если не ошибаюсь, вы показали, что Степанов тогда с ходу, прямо-таки с налету вылез из машины и немедленно затеял скандал, который быстро перешел в драку?

— Да, так оно и вышло.

— А почему? У него что, были какие-то к вам претензии? Счеты?

— Да какие счеты! Мы с ним, считай, и не знакомы вовсе. — Карманов закурил новую сигарету и, подумав, добавил: — Я ему сразу сказал: вали отсюда, а то полетишь у меня дальше, чем увидишь!

— Но все же чем объяснить такое его странное поведение? Он же не сумасшедший!

За стеклянной стенкой два официанта остановились перекурить. Карманов уставился на них и сказал задумчиво:

— Зачем сумасшедший? Пьяный был…

Гм, на допросе у Верещагина он этого не говорил. Но в показаниях других словечко «пьяный» промелькнуло так, между прочим, без особого нажима. Акта медицинской экспертизы в деле нет. Я уже звонил в ГАИ — их патрульный экипаж прибыл на место последним, а выезжала по телефонному вызову на место происшествия опергруппа дежурного по городу. И никто не направил Степанова на освидетельствование. Странно. Забыли, что ли, в суматохе?.. Или… Надо будет допросить по этому поводу милиционеров. Тем более сам Степанов твердит, что спиртного не употреблял, что вообще за рулем никогда не пьет.

— И что, сильно пьяный?

— Сильно… — Карманов запнулся, подумал и уточнил: — Ну, в смысле — на ногах он хорошо держался, но… но… крепко был поддамши, психовал очень!

Любопытно: «сильно пьяный», потому что «крепко поддамши». И на ногах хорошо держался. Ну да, если бы плохо на ногах держался, то как бы он всю эту бучу, эту коллективную крепкую драку учинил? А «крепко поддамши» — это более абстрактно. Ладно, пока замнем для ясности…

Карманов пошел за чаем, а я прислушался к разговору официантов за стеклянной стенкой. Один из них жаловался на плохое самочувствие, а другой сопереживал, приговаривая:

— Ну да, с ними, паразитами, не соскучишься. Это не так, другое не эдак, мясо ему, видишь, не нравится — остыло, а у самого в кармане пятерка вшивая…

Первый официант, устало махнув рукой, протянул:

— Не-е, они мне что, я их за больных считаю… — и выразительно покрутил пальцем у виска. Появился Карманов, прогнал официантов, поставил передо мной стакан крепкого чая в мельхиоровом подстаканнике. Я решил сделать в нашем разговоре еще один поворот.

— Мне что-то непонятно: как в вашей компании оказался Плахотин, он ведь с вами не работает?

— Как не работает? — удивился Карманов. — Он хоть и на автобазе числится, но обслуживает нас постоянно. А шофер — первый человек, от него план не меньше, чем от повара, зависит…

— Ну? — подбодрил я замолчавшего собеседника, с удовольствием оглядывая его худощавый торс, стройную шею и сильные руки, покойно лежавшие на столе. Он и на повара-то не был похож, сколько я их повидал, обрюзгших, расплывшихся, жирных. А этот, ну, вылитый боксер-средневес!

— Вот он увидел, что мы на шашлыки собираемся, и привязался: «Ребята, возьмите!» Ну, и что, жалко, что ли? Шашлыков всем хватило!

— Понятно. Я вот еще о чем думаю: неужели вы для отдыха лучше места не нашли, можно сказать, прямо на шоссе устроились?

Он глянул на меня, показал в короткой улыбке ослепительные зубы, снисходительно объяснил:

— Мы же не на свадьбу собрались. Выходной день, сами понимаете, у всех свои дела, ну и решили на ходу под рюмочку по шашлыку принять на душу населения. Не ехать же в горы, тем более там лесники на всех дорогах шлагбаумы понаставили — от пожаров. Думали, перекусим, поболтаем и — по домам, спать. А оно вон как получилось…

— Это было в среду, помнится? У вас выходные в среду?

— У нас выходные по скользящему графику, — важно сказал Карманов. — Мы ведь предприятие с непрерывным циклом, без выходных и праздников обслуживаем трудящихся.

Я посмотрел на портрет директора. Перехватив мой взгляд, Карманов сказал сочувственно:

— А Эдуард Николаевич вообще, считай, без выходных работает.

— Это как же? — удивился я.

— Очень просто. У нас раз навсегда заведено: без директора птичка не пролетит! Он всегда на месте, как капитан на корабле.

— Не знаю, я никогда на корабле не был, — сказал я удрученно.

Карманов рассмеялся.

— А я был, в круиз вокруг Европы ездил. И с капитаном подружился, боевой парень! А вот отдыхать ему некогда… И нашему капитану то же самое!

— Но ведь человек не может без отдыха! — вступился я за директора.

— Лавировать приходится. Бывает и межсезонье, бывают дни потише, ну, наплыв гостей поменьше, ему и удается дух перевести. Вот как сегодня, например.

— А-а, исполком и другие дела в городе! — догадался я. — Рад за вашего капитана… Жаль только, мне не повезло, хотелось бы поскорее это дело нудное закончить…

Карманов наклонился ко мне и тихо, доверительно сказал, почти прошептал:

— В Оздоровительном комплексе он… — посмотрел на часы и добавил: — Уже наверняка попарился, сейчас на «восточной» греется, потом общий массаж и бассейн. Я вам ничего не говорил, но только и мне это дело уже — во!

И он провел пальцем по горлу.

Мы дружески попрощались, но в дверях я вспомнил, обернулся.

— Да, чуть не забыл: мне хотелось бы с Мариной, официанткой, потолковать…

Карманов нахмурился, сказал сквозь зубы:

— Да ее ж там не было…

— Где? — не понял я.

— На площадке. — И повторил с нажимом: — Ее там не было.

— Не было, так не было, — легко согласился я.

— Вот и договорились, — оживился Карманов.

Он опять улыбался, и лицо его было мне странно знакомо.

9 глава

Я шел по улице, лениво размахивая своим нетяжелым портфелем, и размышлял о причинах возникшей у меня неприязни к этим людям, которые именовались в деле «свидетели и потерпевшие». Долго думал, а ответа не нашел, потому что все варианты объяснений были либо несерьезными, либо оскорбляли мое достоинство.

Многие поколения моих предков были пастухами и скотоводами-кочевниками. Древнее предание, ставшее уже историческим предрассудком, считает, что кочевник всегда презирал торговца. Кочевник и деловитость — понятия несовместимые. В своей очень простой и невыносимо трудной жизни кочевник пробивался смелостью, терпением, стойкостью, спокойной неприхотливостью, но никак не хитростью, не ловкостью, не быстроумием.

С незапамятных времен пастух-табунщик своими ногами промерил глубину горизонта и знал, что Земля — шарик, растянутый на кочевые переходы от пастбища к водопою.

И постижение замкнутости всех жизненных маршрутов сделало его философическим лентяем, безразличным к богатству, снисходительно принимающим сытный обед и теплый ночлег и равнодушно презирающим холод и бескормицу.

Наверное, это очень сильная штука — генетическая память. Ведь мое профессиональное бескорыстие и честность — это не достоинство, не добродетель, не кокетливая поза. Это, скорее всего, форма жизнедеятельности моих генов, переданных мне предками кочевниками.

Я кочую непрерывно по жизни, как неостановимо мчащийся неоновый автомобильчик на рекламе такси. А кочевнику груз накопленных дорогих вещей обременителен. У меня нет вкуса к изысканной еде, так что и гастрономические вожделения мне чужды, и выпиваю я мало, мне при моей нервной системе скорее показан бром. Да и страсти модников по фирмовой одежде мне неведомы. Таким образом, все мои морально-устойчивые достоинства — суть сумма неразвившихся пороков. Да и вообще как-то совестно считать добродетелью отсутствие в тебе четкого накопительски-потребительского инстинкта.

А чего ж тебе надобно, старче?

Не знаю.

Своим небыстрым умом я понимал, какая это иллюзия — понятие «беспристрастность закона». Дело в том, что беспристрастность закона — не выдумка, не лозунг, не абстрактная идея.

Беспристрастность закона — мечта.

Между законом, точным, справедливым, мудрым, и его реальным исполнением пролегла приличная дистанция — шириною в жизнь, наполненная живыми людьми с их страстями и пристрастиями, пороками и добродетелями, симпатиями и антипатиями. И, покамест люди, слава богу, не решили препоручить исполнение закона электронным машинам, а вершат его сами, он несет на себе отпечаток личности тех, кто ему служит. И, может быть, сам-то закон беспристрастен, холодно чист и объективен, но люди на службе закона не могут быть беспристрастны. Жизнь, случается, ставит их в такие позиции, где беспристрастность или неуместна, или невозможна.

Я немного стыдился того неприязненного чувства, которое возникло у меня в общении с этими людьми — моими свидетелями и потерпевшими, уверенными в себе, твердо знающими, как надо жить, не ведающими сомнений и загадок, и думал о том, что, доживи я хоть до тысячи лет, мне никогда не научиться вести себя так же твердо и уверенно на бешеной автомагистрали бытия.

Никогда не придет мне в голову отправиться посреди работы в баню, пользуясь своим ненормированным днем, который вряд ли короче и проще, и беззаботнее чем у Винокурова. И вовсе не в том дело, что я формалист и трусливый дисциплинированный служака, а просто мое воображение скромного служащего, аккуратного исполнителя поражает эта беззаветная храбрость в обращении с установленными порядками, эта уверенная раскованность хозяина жизни.

И, вяло перебирая в голове все эти идейки, я вдруг напал на поразившую и несколько напугавшую меня самого мысль: а почему бы мне не пойти в баню? У меня тоже день ненормированный, я тоже работаю и в субботы, и в воскресенья, а случается, и по ночам. Почему бы и мне не пойти среди бела дня в баню, благо у меня есть прекрасный повод — встреча с человеком, которого мне нужно допросить по делу. Баня, конечно, не самое привычное место для официального допроса, но для знакомства и разговора с потерпевшим или свидетелем — это, возможно, самая удобная площадка.

Знающие люди утверждают, что нигде человек так не раскрепощается, нигде он так не свободен, нигде так не расторможен, как в бане. И, может быть, разговор в бане поможет торжеству беспристрастности закона. Я ведь исповедую железный принцип: если тебе чем-то неприятен человек, если ты не согласен с ним, если ты не веришь в его убеждения и не разделяешь его точки зрения, то попробуй встать на его место. Постарайся понять, чего он хочет, о чем думает, как живет, возможно, это поможет преодолеть барьер неприятия.

Ну и, конечно, существует еще одно важное обстоятельство. Оздоровительный комплекс, как высокопарно называется наша прекрасная городская баня, работает третий год, и я, ссылаясь на чрезмерную занятость, загруженность, бытовые неурядицы, повседневные будничные хлопоты, так и не удосужился ни разу побывать в нем, хотя, скорее всего, связано это с моей ленью и нелюбопытством.

Встреча с Винокуровым была для меня тем моральным стимулом, который восполнил бы пробел в моих знаниях о помывочно-парильно-массажных достопримечательностях города, способных превратить меня в человека, молодого душой и здорового телом.

На «шестом» трамвае я доехал до центрального парка, с удовольствием прошел по его пустоватым, засыпанным осенней листвой аллейкам, пересек улицу Фурманова и оказался у ворот здания, похожего на старинную мечеть. Наверное, в этом храме моющиеся прихожане молились воде, пару и веникам, прося их дать здоровье, бодрость и свежесть души.

Баня была действительно великолепна. Она предлагала максимум придуманных человеком услуг и наслаждений, связанных с водной негой. Финская баня — сауна, русская парная, восточная баня с горячим каменным матрасом — суфэ, бассейн, разнообразные души, зал физиотерапии. Можно было прожить неделю, не выходя из этого капища воды и тепла.

В восточной бане, исполненной во всем блеске ориентальной роскоши, народу было немного. И над всем этим великолепием царил Эдуард Николаевич Винокуров. Я сразу узнал его. Винокуров был окружен группой молодых людей, взиравших на своего предводителя с обожанием и оказывавших ему ежесекундно всякого рода почести и услуги, соответствующие, по-видимому, его сану парильного имама. А он в отличие от деспотичного аятоллы был демократичен, снисходителен и весел.

Красивый белокурый парень, судя по его ловким и гибким ухваткам, первоклассный массажист, разминая Эдуарда Николаевича, приговаривал нечто вроде банной молитвы:

— Баня — это чудодейственный процесс. Он возвращает нам силу и выгоняет шлаки… только во всем нужен регламент… Сейчас заканчиваем массаж и ложимся на суфэ… Прогреваем все мышцы, связки и косточки… Перегрева быть не может… Температура камня не выше семидесяти градусов… Потом идем в парилку… а там уже венички… Встаем, снова массаж, теперь уже точечный… бокал холодного шампанского… снова суфэ, затем бассейн, и что? Молодость и мощь никогда не покидают нас!..

Все весело прихохатывали. И Винокуров улыбался.

Завернувшись в простыню, я лежал на суфэ, наслаждался блаженным ровным теплом и в полудреме наблюдал за ними, полностью увлеченными процессом оздоровления Эдуарда Николаевича. Когда Винокуров встал с лежанки и, сопровождаемый свитой, направился в парилку, я счел необходимым поприсутствовать при этом процессе воскрешения силы, здоровья и молодости и тоже пронырнул в раскаленное пекло. Укладывая Винокурова на полку, массажист пояснял, доставая из ведра веники:

— Париться надлежит тремя вениками — дубовым, березовым и липовым. Дубовый дает крепость коже, березовый — мягкость мышцам, липовый — гибкость сосудам…

Как настоящий специалист, приглашенный для уникальной операции, он небрежно кинул через плечо кому-то из ассистентов:

— Поддавайте ковшиком помаленьку… Сначала мяту. Потом эвкалипт… Пиво в конце…

На раскаленные камни шлепнулась первая порция воды из медного мерного ковша, свистнул, зашипел пар, и массажист крикнул:

— Давай, давай, часто и по чуть-чуть…

Каменка запыхала, как отправляющийся в рейс паровоз, а в парной начал разливаться студеный чистый запах мяты, в нестерпимом жаре стало легко и свежо дышать.

— И-и-и-ах! — выдохнул массажист и быстро-быстро провел несколько раз двумя вениками над поверженным ниц Винокуровым. Горящий смерч промчался по парной, ударил нам в лица, разжал бревенчатые стены, свернулся в палящую плеть, и стон острого наслаждения исторгся, как песня!

И загуляли по красному распаренному телу веники, забились, зашлепали в непостижимо быстром и четко размеренном ритме.

— Тах! Та-та-та! Тах! Тах! Та-та-та! Тах! Тра-та-та-та-та! Тах! Тах!..

Я и не заметил, как исчез, выветрился запах мяты и парную залил невыразимо прекрасный аромат свежего хлеба — это брызнули на каменку разбавленным пивом и хмель и солод забушевали в нас своим волшебным дразнящим благоуханием.

— Та-та-та! Тах! Тах! Тра-та-та-та-та!..

Белокурый массажист с лицом сосредоточенным и бессмысленным, как у царского рынды, закончил процедуру на каком-то невероятном фортиссимо, и руки его бессильно опали вдоль мускулистого гибкого тела. Маэстро с блеском завершил сольное выступление, это был настоящий виртуоз разминания утомленных человеческих членов. Я смотрел на него с искренним восхищением: любое яркое профессиональное мастерство вызывает у меня почтение, как у всякого ротозея, чье жизненное призвание — учиться.

Хорошо, что в мире живут люди, которые умеют учить.

Винокуров перевалился в сладкой истоме на правый бок, его туловище было цвета омара. Вообще-то я омара не только не ел, но и не видел, но, судя по книгам, у этого деликатесного океанского таракана на столе должен был быть такой вот изысканно дорогой пурпурный цвет. А в том, что сам Эдуард Николаевич — деликатесно-барственный, я уже нисколько не сомневался. Его можно было показывать за деньги — прекрасный символ преуспеяния и власти над людскими душами.

Он оперся щекой на ладонь, и в этой мускулисто расслабленной позе нежащегося в термах проконсула была приветливая снисходительность к нам — второстепенным зевакам с нижних полок. Обвел взглядом парную, задержался на мне взглядом на миг и сказал вдруг с радушной улыбкой:

— Борис Васильевич, что же вы сюда наверх не поднимаетесь?..

Признаюсь, я сначала оторопел. То, что я легко опознал в бане Винокурова, было довольно естественным — я вдоволь налюбовался фотографиями в кабинете. Но я-то никогда не фотографировался в обществе эстрадных звезд и хоккейных чемпионов! И не очень припоминалось, чтобы мы когда-либо раньше встречались…

Винокуров широко улыбнулся.

— Да не удивляйтесь, Борис Васильевич, мы с вами, к сожалению, раньше действительно не были знакомы. Но мы живем в маленьком городке, а здесь человек спит — молва бежит…

— Ну, не такой уж маленький у нас городок… — заметил я выжидательно.

— А вот в этом вы меня не убедите! — махнул рукой Винокуров и снова лучезарно засмеялся. — Населенный пункт, где меньше миллиона едоков, — не город, а кирпичная деревня…

— У вас непривычная для меня статистика, — сказал я и, завернувшись в раскаленную простыню, сел на ступеньку выше.

— Это естественно, — пожал плечами Винокуров. — У каждого человека, занятого большим делом, свои мерки. Только у лентяев, дураков и демагогов в работе универсальные стандарты, потому что или дела не знают, или знать не хотят…

— Больно круто прихватываете, — решился я возразить. — Мне кажется, что такие стандарты, как трудолюбие, честность, талант, пока еще в любом деле никому не помешали…

Винокуров быстро окунул голову в шайку с ледяной водой и мятой, громко, со вкусом фыркнул, решительно оборвал:

— Это разговор для бедных, это лозунги. Большое дело требует от человека абсолютного знания предмета, решительности разведчика, скрупулезности часовщика и вдохновенной самоотдачи коллекционера. Вот эталонный набор деловых качеств крупного руководителя…

— Понятно, — кивнул я, вытер струями бегущий по лицу пот и подумал, что на скрижалях этого ресторанного пророка охотно расписался бы прокурор Шатохин.

Лично у меня были еще кое-какие соображения насчет свойств и качеств руководителя, но мне выступать с ними было бы довольно странно, ибо во всей обозримой перспективе никто не собирался делать меня даже маленьким начальником. Мое жизненное амплуа — добросовестный исполнитель. Можно утешить себя соображением, что это тоже важная человеческая функция, что без таких людей все эталонные руководители повисают над землей в некотором отрыве от реальной жизни. Но это утешение выглядит не очень-то убедительно, ибо о нем знаю только я. Приди мне в голову нелепая мысль поделиться подобной идеей с Шатохиным, надумай я сказать ему, что без меня он как без рук и висит, бедняга, между небом и землей руководящей жертвой левитации, Шатохин живот бы надорвал от хохота.

— А у вас, Эдуард Николаевич, большое дело? — спросил я простовато.

— У меня? — коротко задумался он, сбросил ловким прыжком с полки свое тренированное тело. — К сожалению, пока среднее…

И обезоруживающе искренне засмеялся.

— Бодливой корове бог рогов не дает… Пока не дает… В том смысле, что не подросли пока рожки мои… В масштабах города, конечно, наше предприятие одно из ведущих… Но меня провинциальные масштабы не устраивают… Соревноваться не с кем, а мне простор, возможности нужны…

— А чего бы вы хотели?

Винокуров взял меня под руку.

— Прошу на свежий воздух, вам с непривычки долго в парной сидеть нельзя… Вон кожа пошла мраморными разводами… Это дело тренировки требует. Сейчас в бассейн, делаем кýпцы-кýпцы, и передышка… Плавный отдых с прохладительными напитками…

Мы нырнули с бортика в круглый зеленоводый бассейн, и острое ощущение физического счастья в каждой клеточке возвестило мне о том, какое удивительное благо — ненормированный рабочий день, позволяющий эталонному работнику с решительностью разведчика и вдохновенной самоотдачей коллекционера средь бела дня нырнуть из раскаленно-сладкого ада парилки в райские прохладные струи.

Вылезли из воды, и Винокуров сказал:

— Вы уж мне разрешите, Борис Васильевич, быть вашим проводником на этих девяти кругах блаженства… Сейчас кратковременный отдых…

Кто-то из его «шестерок» распахнул дверь, и мы оказались в помещении, похожем на декорацию оперетты из средневековой жизни: гранитный камин с жарящимся бараном, высокие резные стулья, дубовые панели стен и стол.

Стол! Он показался мне размером с теннисный корт, но вместо бессмысленных линеек поля был он разделен ровными шпалерами бутылок, блюд и приборов. Я такой стол видел только на цветной фотографии в старой книге о вкусной и здоровой пище. Пунцовые мячи помидоров, пупырчатая изумрудность огурцов, лохматая мятая зелень кресс-салата, фиолетовый мрак рейхана, алые и шафранные конусы перцев, вазы пряных корейских солений, хохочущий золотисто-розовый поросенок, треугольные пирожки самсы, дымящееся блюдо телятины, осетрина под орехами и гранатовыми зернами, поднявшие от восторга лапки коричневатые копченые куры, холодный нарез мяса всех видов…

Лысоватый розовый человек с приятной улыбкой, будто сам соскочивший со стола, ринулся навстречу и взволнованно-радостно доложил:

— Эдуард Николаич, для вас и вашего гостя стол накрыт…

Винокуров коротко зыркнул на него, будто из дробовика пальнул, а я невинно спросил:

— Так вы, выходит, ждали меня к обеду?

— Радушный хозяин дорогого гостя всегда ждет к обеду, — любезно сообщил Винокуров и добавил: — Вы, Борис Васильевич, забываете о моей профессии — я прирожденный, потомственный ресторатор. В ресторане «Зáмок» мой отец был шеф-поваром, дедушка — буфетчиком, а прадед — половым. Мы все, из поколения в поколение, работаем в ресторане. Мы любим профессию и знаем в ней толк. И настоящий ресторатор всегда смотрит на человека, как на своего будущего гостя…

Один из винокуровских добрых молодцев подал нам с хозяином нагретые махровые халаты, я уселся, поджав ноги, на глубокий уютный диван, а Эдуард Николаевич, радушно гостеприимный, видящий во мне, как во всяком прохожем, будущего гостя, танцующей легкой походкой прошел по залу, включил тычком пальца серебристую коробку магнитофонной «гармошки», и темно звенящий голос какой-то тропической певицы вспугнутой птицей полетел над нами.

Винокуров предложил:

— Прошу за стол, выпьем по рюмке аква-винтэ, — он засмеялся и показал экспортную водку на винте.

— Я водку не пью, даже если она «винтэ», — сказал я и огляделся в поисках сигарет; вещи остались в общей раздевалке, я же не рассчитывал стать таким высоким гостем.

— После парной и бассейна рюмка водки — первейшее дело, восстанавливает силы действительно как живая вода, — заверил Винокуров и повел бровью в сторону обслуги.

Из большого картонного короба вынырнул, как по щучьему велению, блок «мальборо», с хрустом лопнула обертка, быстрые пальцы массажиста добыли пачку, соскочил целлофан, содрана фольга, ловкий щелчок пальцем в дно пачки — точно одна сигарета вышла наружу, как патрон из обоймы.

Слева возникла на тумбочке пепельница, справа предупредительно чиркнула зажигалка — и первая, самая сладкая затяжка. А когда напился вдосталь синего тягучего ароматного дыма, твердо сообщил:

— Спасибо, я пока повременю, — за стол садиться я не стал, а удобно прилег на своем кожаном глубоком диване. — Так что насчет большого дела? Вы ведь не ответили мне, чего бы хотели…

— О-о-о! — воздел Винокуров руки, прогуливаясь по залу и совершая в темпе музыки гимнастические упражнения. — Я бы хотел многого. Я бы хотел кормить весь город. У меня такое призвание — кормить людей…

В своем длиннополом халате, с воздетыми руками и тоном, полным убежденности и страсти, он походил на трибуна, обещающего народам благоденствие.

— С моей точки зрения, существует три вечные профессии: лечить людей, учить людей, кормить людей. Все остальное нанесено временем и человеческой суетливостью.

Я с интересом спросил:

— Ну и как вам удается реализовывать эту вечную задачу?

Винокуров сделал несколько глубоких приседаний, и воздетые руки опустились, потому что их пришлось скорбно развести.

— С воплощением мечты пока, к сожалению, есть перебои, хотя у меня большие задумки, планы и я надеюсь, что со временем во всех инстанциях их поймут и меня поддержат…

— А в чем сложности? — спросил я. — В чем вас недопонимают?

— В общей концепции идеи. В частностях никаких возражений нет, но очень трудно разъяснить ее конечный социальный смысл…

Он устало рухнул в кресло и сокрушенно помотал головой, скорбя о косности тех, кто мешает ему реализовать свою социально-кулинарную мечту. Его досада была так чистосердечна, что и я опечалился от разрыва между философской воспаренностью ресторатора Винокурова и бюрократической ограниченностью разрешающих инстанций.

Затушил в пепельнице окурок и задал ему назревший вопрос:

— А в чем социальный смысл вашей концепции?

И Винокуров рванулся в атаку, как десантник на прорыве:

— По моему глубокому убеждению, надо уничтожить вздорный предрассудок, будто общественное питание — это возможность среди работы набить желудок в столовке или в торжественный день напиться, как дураку, в ресторане. Общепит — это система, которая должна проникать во все элементы, обстоятельства и эпизоды жизни каждого человека… Это доставка еды домой, чтобы облегчить жизнь хозяек…

Я представил себе, что азу, биточки и готовые котлеты преследуют меня не только на работе, но и дома, что вместо обедов моей тещи Валентины Степановны мы все ходим в столовую, и меня объял ужас. Я поднялся с дивана и с мольбой попросил:

— А может быть, начнем осуществлять идею, со столовых, кафе и шашлычных?

Винокуров снисходительно махнул рукой.

— Конечно! В первую очередь — недорогое и вкусное рабочее питание. Затем комплекс предприятий типа «бистро», где кормят разнообразно и быстро. Наконец, это возможность устроить прекрасный товарищеский ужин, банкет или гулянку, которая будет тебе по карману…

Винокуров, расхаживая по залу, говорил-пел, Он же сама аудитория. Ему не нужны слушатели. Прекрасный тип человека, полностью поглощенного красотой своего собственного повествования.

— Для этого мне нужна целая сеть точек общепита, которую бы я мог контролировать, обеспечивая себя сырьем и отвечая за качество блюд. Нужен бригадный подряд. Нужна комплексная система — от закупки мною барана до продажи горячего чебурека или пирожка…

Видимо, для наглядности замкнутого цикла, для пущей убедительности Винокуров взял с блюда румяный треугольный пирожок, высоко подкинул и очень ловко поймал его зубами, белоснежными и наверняка острыми.

Я подошел к «гармошке», которая в это время истошно завопила — «Глория Гейнорз сонгс», — нажал кнопочку «стоп». И отвратительно будничным голосом сказал:

— К сожалению, Эдуард Николаевич, высокая миссия вашей замечательной профессии в представлении многих людей снижается регулярным жульничеством отдельных прохвостов. Что же нам делать?

— Никакое большое дело не обходится без потерь и издержек. А такое сытное особенно. Хотя я не сомневаюсь, что это безобразие можно и должно изжить…

Я зааплодировал.

— Ах, если бы всем работникам общепита такое высокое понимание вашей задачи и такую твердую уверенность в успехе моей…

Не обращая внимания на мою ухмылку, Винокуров сказал:

— Да-да-да! Со временем так и будет. Избыток продуктов и вкусно приготовленной еды ликвидирует базу для всех жульничеств и махинаций.

— Ах, как я надеюсь на это, — смирно заметил я. — Помимо гражданского удовлетворения я испытываю корыстный интерес к этому вопросу, поскольку ликвидация хищничества в общепите и торговле сильно облегчит мою производственную жизнь.

Винокуров с огорчением развел руками.

— Ничего не поделаешь, пока об этом говорить не приходится. Как заявил один мудрец: «Все люди рождаются подсудимыми, некоторым к концу жизни удается оправдаться…»

Я обратил внимание на забавное обстоятельство: судя по всему, в общепите с дисциплиной и субординацией обстоит лучше, чем в других учреждениях. Во всяком случае, никто из всей свиты Винокурова, этой боевой гопки очень ловких, разбитных людей, ни разу рта не раскрыл, пока витийствовал их пророк и теоретик. У них, скорее всего, была роль античного хора, который в нужном месте трагедии грянет во всю мощь осанну и благословение нашей возникшей так неожиданно, но крепнущей на глазах дружбе.

Пока Винокуров не давал им места в спектакле, а мне душевно напомнил:

— Да что мы с вами все о делах да о делах! Пора бы и за стол. А то водка греется, из шампанского живая сила уходит…

Он сел во главе стола, указав мне место напротив. Я же снова угнездился на своем уже насиженном уютном диванчике.

— Да мы, по-моему, пока еще о делах-то наших маленьких и не говорили. Все больше о глобальных проблемах общепита…

Винокуров горячо воскликнул:

— Больше и серьезнее дел не существует! Да и вообще как разделить большие государственные дела и свои личные задачи? Я вот сейчас бьюсь на всех уровнях — пробиваю дело общественное. Предлагаю безвозмездно свою голову, руки, энергию, но пока никто не хочет воспользоваться.

Я заинтересовался:

— А в чем, если и с секрет, дело?

— Хочу создать торгово-промышленный комплекс, объединение, ну, под условным названием «Вкусный пирожок». Это будет предприятие, которое само заготавливает продукты, не являющиеся дефицитом: муку, рыбу, овощи. Я хочу печь пирожки десяти видов, со всеми известными фаршами и начинками, и через свои же фирменные точки их продавать, чтобы в любой момент, в любом месте можно было купить десяток самых свежих, хрустящих, золотых пирожков, и цена каждому — пятак, ну, гривенник. Потребители будут счастливы, а мы получим миллионы.

— «Мы» — это кто? — счел я нужным уточнить.

Винокуров улыбчиво покосился на меня.

— Мы — это государство. А государство — это мы. Только вопрос пока не решается.

— А почему не решается?

— К сожалению, не все проявляют заинтересованность в деле. Хорошо и так, без пирожков. Приходится доказывать очевидное.

Достаточно внезапно я перебил поток деловой фантазии Винокурова вопросом:

— Скажите, пожалуйста, Эдуард Николаевич, хорошо ли вы знаете Степанова?

Винокуров удивленно воздел бровь.

— Степанова? Какого? А-а-а, убийцу этого? Ну как вам сказать, да, собственно, видел я его пару раз… Какие у меня могут быть с ним дела? Говорить всерьез ни разу не приходилось, хотя он обслуживал мое предприятие…

Я присел на низкую скамейку у камина, посмотрел на пляшущее, переливающееся пламя.

— Мне интересно ваше мнение, — сказал я ему. — Мнение житейски умудренного человека с определенным общественным горизонтом и пониманием суммы проблем. Как вы считаете, хороший человек Степанов или плохой?

Винокуров снисходительно засмеялся.

— Я вообще не понимаю этой категории — хорошие люди, плохие люди… С моей точки зрения, нет людей плохих и хороших. А есть люди, которые ко мне хорошо относятся, и есть люди, которые относятся плохо. Что касается Степанова, то, судя по тому, что он учинил, он, должно быть, совсем неважный человек.

— Ясно, — удовлетворился я его разъяснением.

А Винокуров между тем жестами, мимикой, незначительными движениями приводил обслугу в непрерывное движение вокруг себя.

— Ну что такое, Борис Васильевич?! — взмолился он жалобным тоном. — Быстрее, быстрее, быстрее за стол! Сейчас мы устроим вам сеанс «каскадного питания».

— Это еще что такое?

— О-о-о, каскадное питание — это гастрономический рай! Это питание на уровне искусства. Начинаем стол с холодных закусок, трав, зелени, рыбы. Затем нам подают фунчозу — баранину с овощами и тончайшей рисовой лапшой. Потом к нам приходит каурдак — рагу из свежайших потрохов. Затем едим манты — двоюродные братики пельменей и хинкали. После этого у нас на блюде закричит жалобным голосом шашлык из ягнятины и возвестит приход короля всех блюд — настоящего плова…

Я обреченно склонил голову.

— Один человек это все должен съесть?

— Еще как! В этом и состоит идея каскадного питания, то есть усиление напора каждым следующим блюдом за счет нарастания вкусовой гаммы.

Я встал и спросил его негромко:

— Идею насчет каскадного питания в бане вам протелефонировал Карманов?

Винокуров посмотрел на меня в упор и сказал:

— Ну что ж, вы догадались, откуда я вас знаю. Да, это наш друг Карманов попросил меня поощрить вас за все хлопоты и усилия. Лучший способ показать нашу продукцию в натуре. Итак, шашки в руки, все к бою…

Я завернулся в простыню и сказал:

— Благодарю покорно, Эдуард Николаевич, но, к сожалению, не могу воспользоваться вашим приглашением. Дело в том, что, будучи новичком в банно-помывочных процедурах, я запомнил рекомендацию из передачи «Здоровье»: «Никогда нельзя купаться или париться в бане на полный желудок…» Разрешите сейчас откланяться, и надеюсь встретиться с вами еще раз…

10 глава

Настоящая добротная осенняя непогодь должна быть скроена из серой ваты низких облаков, простегана мелким дождиком и подбита резким ветром, тогда этот унылый наряд природы начинают мерять гектопаскалями. Как-то неубедительно звучали в устах жены Шатохина «гектопаскали», когда она с телевизионного экрана рассказывала нам в чудесные весенне-летние вечера о погоде на завтра. А в эту мокреть и холодрыгу гектопаскали стали естественным элементом жизненной нескладицы, и поскольку ни один мой знакомый не мог пересчитать окаянные гектопаскали на нормальные, понятные мерки, то мы все стали их воспринимать просто как индекс плохой погоды.

И сегодняшнее утречко накачало бы немало гектопаскалей, кабы их внезапно не отменили с недавних пор. Видать, не только мне, но и Шатохину самому было неудобно пересчитывать эти непонятные единицы непогоды — велел их ликвидировать, и теперь его жена, красиво складывая пухлые губы, роняла мне обкатанно-круглые словечки: «…незначительные осадки, северо-восточный умеренный ветер, температура ночью плюс 9 — плюс 11 градусов… днем до 16 градусов…»

Мне достались скудные утренние 9 —11 градусов, потому что я приехал на автобазу ни свет ни заря, чтобы застать шоферов до разъезда по их путаным городским маршрутам. Мой непромокаемый плащ жадно впитывал не такие уж незначительные осадки, а умеренный северо-восточный ветер пихал меня в спину, как коленом, когда я суетливой пробежкой паркинсоника пересекал бесконечный пустырь от автобусной остановки до ворот автобазы.

Неслыханным комфортом и уютом пахнула на меня поэтому контора с проникающим всюду запахом бензина, старой резины, металла. Ощущение машинного масла на руках оставлял разговор с начальником эксплуатации Мандрыкиным — все было скользко-жирно, текуче, несъедобно.

— Степанов? Александр? Из первой колонны? Знаю… — говорил он медленно, задумчиво, не поднимая на меня глаз, перебирая на столе бумажки.

— Он не из первой, а из второй колонны, — заметил я. — Но это неважно. Что вы можете сказать о нем?

— Это так трудно сказать, — доверительно сообщил он. — Взысканий не имеет.

— А поощрений? — спросил я, разглядывая его мясистое лицо с незапоминающимися, расплывчатыми чертами.

— А за что его поощрять? — удивился Мандрыкин.

— Ну, вам, наверное, виднее, есть за что Степанова поощрять или наказывать! — сказал я и подумал, что его рыжевато-бесцветный зачес похож на небрежно склеенную накладку. — Я спрашиваю вас: Степанов — хороший работник?

— Ударником его, конечно, не назовешь! — убежденно сообщил Мандрыкин, переложил в пачке бумаги сверху вниз и добавил: — Но вроде ничего плохого я не замечал за ним…

— Он план выполняет? — я стал потихоньку терять терпение. — В общественной жизни участвует? Может, пьянствует?

— Да, конечно!

— Что конечно? Пьет?

— Нет! Не пьет. То есть, может быть, пьет, но на работе не замечал…

— А что же «конечно»?

— В том смысле, что план выполняет… — он снова достал бумажки, положил сверху стопы и, мазнув по мне прозрачным взглядом блеклых серо-зеленых глаз, сказал: — Но, конечно, при этом не всегда…

У Мандрыкина была недостоверная голова, будто восстановленная антропологом Герасимовым по найденному черепу. И мыслил он очень неуверенно, крайне осторожно.

— В общественной жизни Степанов, можно сказать, не участвует… В том смысле, что если выступит на собрании, то одна демагогия и болтовня… Дешевый авторитет себе создает…

— А в чем это выражается?

— Ну, так-то просто не объяснишь… Это у него всегда: он один в ногу шагает, а вся рота не в ногу, — и осуждающе закачал своей рукотворной головой.

— Можете привести конкретный пример? — я встал и походил по кабинету, чтобы не задремать в этой увлекательной беседе.

— Ну, трудно сказать конкретно… — развел он свои веснушчатые пухлые ладони. — А так вообще-то всегда…

И убежденно заверил:

— Во всем… Вот сейчас придет водитель Плахотин, они лучше друг друга знают, все ж таки свой брат, шофер, может, он чего скажет…

Не выдержав, я спросил:

— Вам никогда не доводилось ловить в бане упавший на пол кусок мыла? Доводилось? Это вроде разговора с вами! Я задаю вам конкретные простые вопросы и не могу получить ни одного ясного ответа!

— А чего? Я готов! — и бумаги на столе стали перемещаться с удвоенной скоростью. Я закурил сигарету, подошел к окну, распахнул форточку, и в кабинет навстречу синему сигаретному дымку рванулся натужный рев прогреваемых на стоянке дизелей.

— Вы мне сообщили, что у Степанова взысканий нет. А в изъятом личном деле Степанова есть строгий выговор с предупреждением об увольнении. Так?

Как дрожжевая опара, пошел начальник эксплуатации вверх.

— Но ведь отменили потом.

— Правильно. Интересуюсь знать: почему выговор объявили, почему через месяц сняли?! — заорал я, чтобы хоть на форсаже чуток раскачать его.

— А как же с ним поступать прикажете? Шофер зарядил «левую» ездку! Без путевого листа, без разрешения укатил на весь день, полторы сотни километров накрутил! Это же документально подтверждено!..

— Понял. За это выговор. А сняли почему?

— Потому что у нас сутяга всегда в выигрыше, он по комиссиям, по райкомам затаскает! А у нас дела! План! Нехватка запчастей! Режим экономии горюче-смазочных материалов! Черт с ним! Ходил месяц, жаловался, нам тут покоя нет — всем комиссиям ответ держать. Ну и решили, пусть подавится, отменили выговор. Что мне, больше всех надо? — и обессиленно откинулся на жестком кресле, утирая пологий свод черепа, плавно переходящий из затылка через неширокий лоб в не-приметную бульбочку носа без переносицы.

— А у вас можно выехать с базы без путевого листа? — поинтересовался я на всякий случай.

— Вообще-то, конечно, нельзя. Но за всеми не усмотришь: кто с диспетчерами договаривается, кто вахтерам денежку дает…

Дверь приоткрылась, и в щель проник нос. Нос толстый, длинный, чуть скривившийся к концу на левую сторону, туда, где я стоял. Затем нос втянул за собой в кабинет крепко сбитого, ладно свинченного, ловкого человека. На простодушном, открытом лице жила губастая веселая улыбка, свидетельствующая о постоянной гармонии между носом и всем остальным придаточным анатомическим аппаратом, который был, совершенно очевидно, сотворен для обслуживания возникающих у носа жизненных потреб.

— Здрасьте, меня диспетчерша разыскала, велела прийти…

— Вот следователь из прокуратуры интересуется тобой, Плахотин, — сказал Мандрыкин. — Наворотили вы с твоим дружком Степановым делов, покрутитесь теперь!..

— Я? Я? Я наворотил? — все еще обращаясь к своему начальнику, воскликнул Плахотин, но нос его уже развернулся ко мне. — С моим дружком? Со Степановым? Что ж вы мешаете кислое с пресным?

И разварные ломти его губ пожухли, их углы опали, как на маске античной трагедии.

— С каких пор дружками-то мы стали? Я как-никак с Доски почета не слазю второй год! А дружков вроде Степанова у меня на базе, как китайцев, цельный миллиард!

Мандрыкин встал из-за стола, показал мне на кресло.

— Вы тут располагайтесь, говорите, сколько надо, а я пойду, дела под горлышко подтекают…

И показал своей толстой веснушчатой рукой, как подтекают под его дряблое горлышко неотложные дела. Я видел, что он мечтает поскорее исчезнуть из моего поля зрения — это было скромное и вполне понятное желание!

— Слушайте, Плахотин, поясните мне, как появился на месте происшествия Степанов? — спросил я, следя за движением кончика плахотинского носа, который стал для меня индикатором его внимания.

Он сделал им плавный взмах, как гондольер рулевым веслом, и начал плавно обплывать мой вопрос.

— Как-как? Обыкновенно! На машине! На «коломбине» своей жуткой! Этой тачке сто лет в обед. Они ее со свалки притащили, три года клепали, и вот на тебе!..

Я охотно поплыл ему навстречу.

— Кто это «они»?

— Да брательник у него, пацан. Говорят, очень головастый малец, соображает по науке, как профессор. Он у них, пацан этот, в дому как цацка писаная… Вот они эту «антилопу» восстановили на свою голову… Образование лишнее, ученость эта дурацкая никогда до добра не доводит. Сашка и зашиб двух людей, Степанов, я имею в виду…

— Я понял, что вы, Плахотин, против учености. А у вас у самого какое образование? — решил разузнать я.

— У меня? — нос, довольный своими маневренными способностями, закачался от удовольствия. — У меня образование, как солдатское белье, нижнее, серое!

— Выходит, вы, Плахотин, гордитесь своей необразованностью? — спросил я его лениво, выводя на новый виток праздноболтания, ибо свято верю: в разговоре с краснобаем следователю потребно только терпение, все нужное болтун в свое время расскажет сам — слишком велик зуд не поведанных миру мудростей. — Я считаю, что это очень интересный вид человеческого высокомерия…

— А при чем здесь высокомерие? Не гордюсь я, не гордюсь! А только, кто вокруг себя смотрит, тот видит! Понима-ает, как много поменялось…

— Что же, по-вашему, изменилось? Темнота стала доблестью?

— Нет, дорогой товарищ следователь! Только мы с вами знаем, что при социализме вопрос так стоит: пускай каждый по способностям трудится, а получает по своему труду. Правильно я понимаю?

— Допустим…

— А тут и допускать нечего, именно так. Вот и выходит: вы небось институт кончали, на важном государственном посту сидите, а я, шоферюга, грузовой наездник, водила пикапа, в месяц зарплаточку, извините, больше вас получаю!

— И что?

— То, что держава, народ, общественность, можно сказать, ценят мою работу не меньше вашего, не говоря уж про какого-нибудь инженеришку…

Я искренне засмеялся.

— А почему же общественности ценить ваш труд меньше моего? Дело делаете нужное, и, раз на Доске почетной висите, значит, делаете хорошо. Так что все правильно.

— В том-то и дело, что сейчас многие сообразили: скоро будет столько умников ученых, в белых рубашечках, с портфелями, что руками работать некому станет. Вот нас тогда и оценят, бывших дураков…

— Почему ж дураков? Разве человек у станка или на поле — дурак?

— Да говорится так: дурак неумытый, необразованный. Мне мой батька говорил…

Он собрался подробно изложить соображения Плахотина-батьки, но я сказал:

— Итак, подъехал на своей машине Степанов… Чем вы занимались?

— Мы?

— Вы! Вы! Вы, Плахотин, и ваши приятели!

— Я? — переспросил Плахотин и весь подался мне навстречу, став еще больше похожим на самоходную установку для перемещения в пространстве своего замечательного носа. — Я стоял… Ел шашлык… С ребятами разговаривали, шутили… анекдоты рассказывали…

— Что сказал, подойдя к вам, Степанов? — спросил я, вылез из кресла и встал против Плахотина, стараясь поймать его взгляд, но маленькие простодушные глазки, нацепленные на громадный нос, как пенсне, упорно уклонялись, ерзали, высматривали что-то исключительно интересное в углу.

— Да я не очень помню, чего он там сказал… Вроде бы закурить попросил… Но как-то грубо так… Мол, вы, торгаши, курево гоните!..

— А дальше что произошло?

— Что-что? Я его урезонивать стал, все ж таки знакомый, работаем вместе, перед приличными людями неудобно… А он ни с того, ни с сего как даст мне вдруг по тыкве! Промеж глаз!..

— Тыква — это голова? — уточнил я.

— Ну да, говорят так… У меня прям сознание помутилось…

— Вы упали после удара Степанова?

— Нет, — он настороженно-быстро взглянул на меня. — Плохо помню подробности… Но вроде бы я на ногах устоял, хотя плюху он мне засветил крепкую…

— И что, ваши друзья после этого стали бить Степанова?

— Ну, как вам сказать, не то чтобы так уж бить, а просто стали оттягивать. Ну, дали ему, конечно, ногой пару раз в южную часть спины…

— Припомните, Плахотин, кто именно давал Степанову ногой в южную часть спины, — мне хотелось, чтобы он выложил как можно больше подробностей, сколь бы малозначащими на первый взгляд они ни были.

— Честное слово, товарищ следователь, не помню, — горячо заверил меня Плахотин. — Вы же видели Степанова? Вот представьте, этот бык вам бы засветил плюху промежду глазенапов, тоже бы не обрадовались…

Мы замолчали, я мрачно ходил по кабинету, а Плахотин истово дышал, правдиво смотрел на меня простодушными, честными глазами. Подумав, он сказал:

— Утверждать не могу, но, кажется, Степанова ударил Вася Дрозденко, покойник, царство ему небесное… — помолчал и задал сам себе вопрос: — Может, он из-за этого на него наехал?

— Может быть, — сразу согласился я, сел на стул против Плахотина и, положив ему руку на плечо, попросил: — Вы, Плахотин, подумайте над своими ответами, от них, возможно, зависит судьба Степанова.

Лицо Плахотина осветилось простодушной улыбкой ребенка.

— А чего мне думать, товарищ следователь? Я ведь рассказываю, как было! Против Степанова я, ей-богу, ничего не имею и зла ему не желаю. Но, раз он такой дурак, псих такой, пускай теперь хоть головой в навоз кидается…

Натужный рев грузовиков за окном стал отчетливее и громче, я видел, как они выползали из сводчатого эллинга гаража, прокатывались на коротком разгоне к главным воротам, притормаживали с пронзительным скрипом у вахты, из кабины высовывался белый квадратик путевки, затем раздавался рев форсажа, свинцово-серый клуб дыма срывался с выхлопной трубы и тяжелые коробки трейлеров и «люксов» исчезали за поворотом.

Я вернулся к Плахотину и спросил без нажима:

— Значит, Степанов врет?..

— Насчет чего? — насторожился Плахотин.

— Насчет того, что вас друзья били ногами, пока вы лежали на земле?

— Да что вы, товарищ следователь, это же бред! За что им меня бить? Зачем? Мы же друзья…

— Да, я в этом не сомневаюсь, — засмеялся я и попросил его мягко и очень решительно: — Ну-ка, Плахотин, раздевайтесь…

— В каком смысле? — подскочил нос.

— В самом прямом. Снимайте куртку, рубаху…

Плахотинский нос стал стремительно краснеть, и отток крови в сей могучий орган обоняния был так значителен, что лицо в том же темпе начало бледнеть, превращаясь в бесцветный фон для багряного снаряда, похожего сейчас на недозрелый баклажан.

— Зачем? Я не могу… Я… Это не по закону!..

— Почему? — удивился я. — Вы разве стесняетесь меня? Вы же не девушка… Не задерживайте… снимите рубаху…

Трясущимися руками расстегнул Плахотин пуговицы, одна застряла в петле и он с треском сорвал ее, метнув белый пластмассовый кружок, как из рогатки, мне под ноги. Задрал подол рубахи, стыдливо поворачиваясь боком, а я терпеливо уговаривал:

— Нет, нет, Плахотин, со спины, станьте правым боком к свету…

Побледневшие оранжево-синие кровоподтеки расплывались огромными кляксами на его ребрах.

— Господи, откуда это у вас? — испуганно спросил я.

— Да сам не знаю… Ударился небось… — торопливо забормотал Плахотин. — Это после того, как мне врезал Степанов…

И замолчал. Я почувствовал, как меня охватывает радостно-злое возбуждение преследователя, сделал вокруг Плахотина волчью петлю и тихо спросил:

— Так он же вас по тыкве ударил? Уточните мне, где растет ваша тыква. На плечах? Или на ребрах?

Плахотин недоуменно пожал плечами, как человек, еще не решивший для себя этот трудный вопрос.

— Вы мне можете членораздельно объяснить, откуда взялись кровоподтеки и ссадины?

— Ударился, — вяло ответил Плахотин. — Я же говорю, что плохо помню, как потом все получилось…

Я сел за стол и быстро выписал Плахотину направление. Он сидел против меня с задумчиво-удрученным видом мудреца, размышляющего о том, куда девается дырка, когда бублик уже съеден.

— Вот вам, Плахотин, направление на судебно-медицинскую экспертизу, — сообщил я, протягивая бланк. — Сегодня отправляйтесь в шестую больницу и получите заключение врачей…

— Да бросьте, товарищ следователь, из-за таких пустяков людей беспокоить! На мне, как на собаке, все зарастет за неделю! Подумаешь тоже, беда большая…

— Я как раз и не хочу, чтоб за неделю все заросло. Убедительно прошу вас, Плахотин, сегодня же пройти экспертизу. Мне дорого ваше здоровье, как память. А если вы к концу дня не привезете в прокуратуру заключение врачей, завтра утром я пришлю к вам участкового, он вас отведет туда за руку. Вы меня хорошо поняли?

— Понял, — уныло мотнул он своим чудом биологической селекции. Я нагнулся, поднял с пола белую пуговицу и протянул ему.

— Вот это не забудьте. Попросите, может, друзья помогут пришить… Вы же друзья?..

11 глава

С ночи сильный горный ветер угнал тучи, открыв неуверенное осеннее солнце, и принес с ледников прозрачную чистую стужу. На милицейском желто-синем «Жигуле» мы ехали с инспектором уголовного розыска к месту былого происшествия — площадке для отдыха автомобилистов, где возник однажды скандал, приведший трех участников в самые печальные места обитания: одного на кладбище, второго — в больницу, третьего — в тюрьму.

Лейтенант Уколов молчал, потому что испытывал тайную обиду. Он тогда своевременно прибыл на место, составил исключительно тщательную и грамотную схему, обеспечил надлежащие фотографии во всех нужных ракурсах и написал подробный, обстоятельный рапорт, подкрепленный письменными объяснениями всех участников разразившейся драмы. А теперь я его вызвал для повторного выезда на место происшествия. И это казалось ему выражением профессионального недоверия.

Я пытался объяснить, что никаких претензий к нему не имею, что мне надо самому на месте событий разобраться во всем с его помощью, но Уколов только кивал и с обиженно-гордой улыбкой повторял:

— Да, да, я вас понимаю…

Когда на обочине мелькнул яркий щит «Шашлычная — 5 км», я спросил его:

— Это та самая?

Уколов утвердительно вздохнул.

Через пару километров, сразу же за стандартным дорожным знаком «Пункт питания» возник новый плакат: толстомордый человек, высунувшись из автомобиля, лопает с шампура мясо. И надпись красными буквами: «Шашлыки — 3 км».

— Смотри, как у них с рекламой поставлено, — обратил я внимание Уколова.

Превозмогая обиду, лейтенант сказал:

— Место бойкое. И люди они бойкие… Щиты за свои бабки повесили. Трижды им предписывали снять рекламу, а все Ахметка выворачивается…

— А чем реклама мешает? — удивился я.

— Не полагается это, — ответил Уколов значительно. — Есть утвержденные, стандартные знаки, нечего водителей этой пачкотней отвлекать…

— Почему же отвлекать? — заступился я за неизвестного мне Ахметку, проходящего по делу как свидетель А. А. Садыков. — О потребителях думают, о людях заботятся…

— Ага, заботятся… — скептически замотал головой Уколов и кивнул на обочину. — Вы, наверное, не заказывали себе щит — «До прокуратуры — 500 метров»?

— Мне клиентов и так хватает, — сказал я совершенно искренне.

За спиной исчезло гастрономическое панно — блюдо коричнево-золотистых мясных грядок, украшенное зеленью и помидорами. Шоссе выписало стремительный вираж, и мы затормозили на площадке — автомобильном караван-сарае, продовольственном оазисе в автодорожной пустыне.

Мы, видимо попали на смену едоков: пока вылезали из «Жигуля», со стоянки тронулось два туристских автобуса, и через их огромные зеркальные окна были видны довольные пассажиры, утиравшие сальные от шашлыков рты. Чуть поодаль расположились тяжелые грузовики-дальнобойщики, шоферы ели жареное мясо, с комфортом рассевшись на подножках. Здесь же приткнулось несколько частных легковушек.

— Видно, у них с клиентурой тоже все в порядке, — заметил я, направляясь к мангалу.

— Да что вы! — усмехнулся Уколов, все равно не утрачивая обиженной величавости. — У них сейчас мертвый сезон, будни, плохая погода. А в хороший день, да еще в праздник, шашлыки у них разлетаются, как перепелки…

Шашлычник Ахмет Садыков хлопотал у мангала. Невооруженным глазом было видно, что этот человек на своем месте. Давно, когда я был еще студентом, меня поразило слово «престидижитатор» — это фокусник, работающий на быстроте рук. Ахмет демонстрировал кулинарно-коммерческий фокус, «престидижитацию» мяса, чудо превращения грязноватых на вид, серо-коричневых комьев баранины, неприятно облепленных белыми лохмотьями лука и трав, в благоухающие ровненькие гроздья непереносимо аппетитного шашлыка.

Ахмет, высокий гибкий, как хлыст, парень лет двадцати, с удивительной ловкостью и точной соразмеренностью движений сновал между разделочным столом, глубоким баком с заготовкой шашлыка, маленьким прилавком, на котором в полном бездействии возвышались весы, и горячим цехом своего бойкого производства, мангалом-жаровней — узким, трехметровой длины корытом, заполненным рдеющим древесным углем.

Корыто по всей длине было перекрыто бесконечным рядом жарящихся шашлыков и походило на гигантский мясной ксилофон, из которого виртуоз Ахмет Садыков извлекал не звуки, а волшебные запахи. Иллюзия была полной: звуки вызывают слезы, а запахи — слюну.

— Давайте съедим по паре шашлыков, — предложил я лейтенанту. Мое невинное желание почему-то обидело его еще больше.

— Если хотите, — недовольно ответил он. — Правда, чтобы съесть шашлык, не надо повторно выезжать на место происшествия. В городе тоже есть шашлычные…

— Э-э, не скажите. Здесь из-за особого маринада или из-за свежего воздуха шашлык многим кажется вкуснее.

Уколов наступил на горло собственной обиде и во имя торжества объективности подтвердил:

— Вообще-то говоря, этот мошенник делает замечательные шашлыки. У него и мясо всегда свежее, и маринад замечательный… Не знаю уж, чего он туда кладет. Каждый кусочек, как зефир, мягкий…

Мы встали в конец небольшой очереди, и я с удовольствием и интересом наблюдал, как Ахмет, перешучиваясь с клиентами, одновременно насаживает новые куски мяса из бака на шампуры, переворачивает жарящиеся, брызгает из бутылки с дырчатой пробкой винный уксус на румянящееся мясо и оно на глазах набирает цвет и сочность. Ахмет все время шутил, разговаривал, сыпал прибаутками, смех съеживал его лицо сетью меленьких морщин, как надувную гуттаперчевую мордочку, и вблизи вдруг становилось ясно, что молодость Ахмета — оптический обман. Никакой он не паренек, ему крепко, хорошо минуло за тридцать, и эти морщины — крап на карте, немало и нелегко поигравшей на своем веку.

Ахмет разговаривал с людьми перед нами, подавал готовые шампуры, рассчитывался, кидая деньги в картонный короб из-под конфет «Белочка», а на нас как бы и внимания не обращал, пока не настал наш черед встать с ним лицом к лицу, и тогда он расплылся в улыбке, узкие глаза сверкнули антрацитом.

— О-о, власть пришла полакомиться Ахметкиными шашлыками! Добро пожаловать! Приятного аппетита! Знал бы раньше, отдельный дастархан накрыл!..

Он схватил с мангала первые попавшиеся шашлыки, два больших ломтя белоснежного хлеба, протянул нам через столик. Видимо, по чистой случайности каждый наш шашлык был раза в два увесистее, чем те, которые уже жевали стоявшие в очереди перед нами.

Уколов мрачно заявил:

— А мы прямо разбежались за твой дастархан!..

— Чем плох мой дастархан, начальник? — светло улыбался Ахмет.

— Всем хорош, если потом на кладбище не попадешь! — отрубил с солдатской простотой лейтенант.

— Ай-яй-яй, обижаешь, начальник! Глупый хулиган, пьяница напал, людям праздник испортил, несчастье принес, а ты меня за гостеприимство стыдишь?

Уколов махнул на него рукой, а я спросил:

— Сколько стоит шашлык?

Такое количество морщинок я видел только на разбитом лобовом стекле автомобиля, ниточно-тонких, белых, все захватывающих.

— О чем разговор? Не могу угостить друга нашего, лейтенанта? Говорить стыдно! Ешьте на здоровье, получите удовольствие — вот моя плата!..

Крутя в руках шампур, истекающий жиром и благовонием, я спросил:

— Вы со всех взымаете такую плату или только с власти?

Ахмет захохотал.

— А для меня что власть, что простой прохожий, все равно, был бы только человек хороший! Я здесь для радости хороших людей стою…

— Счастлив познакомиться с настоящим гуманистом, — заверил я его. — Но мне бы хотелось узнать: сколько вы получаете за шашлык с плохих людей?

— У меня плохие не останавливаются! — мгновенно ответил Ахмет. — А для обычных людей одна палочка этого волшебного мяса — всего семьдесят пять копеек.

— И сколько же волшебного мяса достается покупателю на семьдесят пять копеек? — продолжал я расспрашивать Ахмета, с острым наслаждением мазохиста нюхая свой шашлык.

— Сто граммов по выходу и тонну удовольствия, — сообщил Ахмет и, метнувшись к мангалу, быстро повернул несколько шампуров и побрызгал остальные из бутылки. Скорее всего, я просто плохо разбираюсь в технологии изготовления шашлыков, но мне показалось, что мясо еще не подрумянилось, до пригара ему было далеко. Оторвавшись от меня, Ахмет решил сбить темп разговора.

Ну, что ж, шашлык готовить я не умею, но заполнять паузы — это моя работа. Тут и я гроссмейстер. Заведующий всеми паузами на свете.

Подошел к бездействующим весам и положил на них два своих шампура, стрелка неуверенно качнулась и замерла на двухстах шестидесяти граммах. Нет, не пожалел нам с Уколовым мяска на шашлыки Ахмет — черное жало стрелки весов свидетельствовало о его щедрости.

— Итак, сколько с нас причитается? — спросил я.

Поскучневший Ахмет пожал плечами, и этот малозаметный жест должен был продемонстрировать меру его презрения к моей мелочности.

— Четыре шашлыка — три рубля, хлеб — четыре копейки… — сказал он, явно сожалея о неготовности рода людского к настоящему уровню общения.

— Если я вас правильно понял, отпускная цена шашлыка — семь рублей пятьдесят копеек за кило? — переспросил я.

Ахмет недовольно кивнул и без понуждения достал из ящика накладную, поняв, что я и так ее потребую.

Морщинки уже не сходили с его лица, он не балагурил, а выжидательно молчал. Я отсчитал деньги и задал следующий вопрос:

— Сколько вы продаете за день шашлыков?

— День на день не приходится, — неопределенно и сухо сказал Ахмет.

— Ну, а точнее? Вы же догадываетесь, Садыков, что я подниму документы в бухгалтерии…

— Я и отвечаю точно: иногда сорок килограммов, иногда сто, — и он снова метнулся к жаровне.

— Это значит, от четырехсот до тысячи шашлыков, — веско подсчитал Уколов. — Не считая всяких фокусов…

На стоянку заруливал экскурсионный автобус. Вернувшийся к нам Ахмет сказал скорбно:

— Холодный шашлык можно отдать собакам…

— Мы как раз и проголодались, как собаки, — успокоил я его. — А чего вы, Садыков, так поскучнели, приумолкли?

— А чего болтать? Слово — как воробей, не поймаешь — вылетишь…

Из автобуса к мангалу бежала толпа голодных экскурсантов.

— Зря вы нас пугали, Садыков, и остывший, шашлык замечательный. Завтра в шестнадцать часов приходите ко мне в прокуратуру, попробуем вместе сделать шашлык из нескольких вылетевших воробьев…

12 глава

Против стоянки для отдыха автомобилистов сквозь гущу еще не облетевших деревьев белело трехэтажное современное здание. Одна из тех типовых стекло-бетонных построек со сплошным навесом из лоджий по всему фасаду, в которых с первого взгляда можно признать заведение для массового отдыха.

Я перешел через дорогу и прочел на проходной будке, воздвигнутой рядом с тяжелыми металлическими воротами, вывеску: «Пансионат «Межгорье». На двери был прикноплен тетрадный листок с объявлением: «Пансионату требуются вахтеры». Я вошел в каменную сторожку, существующую только для контроля за соблюдением режима отдыхающих, и увидал на креслице за перилами краснощекую девицу.

— Мне нужен вахтер Валентина Афанасьева…

— А это как раз я, — улыбнулась она, и на ее щеках обозначились две отчетливые смешливые ямочки. — Вы, наверное, следователь из прокуратуры, что звонил вчера?

— Совершенно точно, — заверил я ее. — Валя, вы дежурили в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое сентября?

— Да, — протянула девушка. — Я хорошо запомнила это дежурство…

Меня очень смешила фуражка с зеленым околышем — традиционная униформа охраны — на ее вихрастой голове. Было как-то непривычно видеть на месте сторожа такую девицу, гораздо естественнее вписавшуюся бы в студенческую аудиторию или швейный цех.

— А чем вам запомнилось это дежурство? — спросил я и уселся на свободный стул.

— Да что вы говорите! — всплеснула она руками, и золотисто-желтые глазки на румяном лице стали круглыми, как пятачки. — Насмотрелась таких кошмаров, что не приведи господи…

— А вы все видели с самого начала?

— Почти. Почти с самого начала. Было тихо, отдыхающие уже вернулись, у нас отбои в 23 часа. Я тут занималась. По радио спорт передавали, — она показала на стоявший в углу радиоприемник. — И вдруг услыхала какие-то крики. А из сторожки, со света в темноту, ни зги не видать, там только мангал отсвечивал. Я и побежала на улицу…

— Кричали несколько человек? — уточнил я.

— Нет, вроде бы кричал один, так мне показалось. Мужской голос. И чего-то причитал, и просил…

— Вы сказали мне, что занимались. Можно поинтересоваться чем? — спросил я.

— Я же учусь в институте, в заочном педагогическом… — сказала Валя с недоумением по поводу моей неосведомленности; по тону ее предполагалось, что все ночные сторожа учатся в заочных институтах.

— Мечтаете стать учителем? — вежливо сказал я для расширения круга общения.

— Да нет, не мечтаю… Я, вообще-то говоря, не люблю школу…

— А зачем же учитесь в педагогическом? — удивился я.

— Как зачем? Высшее образование сейчас необходимо, без него никуда. Конечно, я хотела бы поступить в торгово-экономический или в пушной институт, но туда разве попадешь?

— А разве в педагогический легче попасть, чем в торгово-экономический?

Девушка воззрилась на меня с непониманием, граничащим с презрением.

— Вы серьезно? Или шутите? В этом году в торгово-экономическом было двадцать пять человек на место!

Я озадаченно спросил:

— Что, все молодые люди вдруг решили стать торгово-экономистами?

— Ну, знаете, мы не дети, — сказала она важно, и ее детское лицо в этот момент действительно имело взрослый вид. — Кто в торговле, тот в порядке. А учитель? Или инженер? Получил зарплату, и от звонка до звонка — что в цехе, что в школе — грохот, гам и нервотрепка…

— А престиж профессии? — спросил я, вспоминая разговор с Кармановым.

— Да какой там престиж? Престиж в том, чтобы красиво одеваться, бывать на людях, иметь знакомства хорошие.

Я задумчиво сказал:

— Валя, вот объясните мне, пожалуйста, может быть, я что-то забыл. Но, когда я учился в десятом классе, мы хотели стать летчиками, инженерами, ну… дипломатами. И не помню, чтобы хоть один мечтал стать шеф-поваром или продавцом в магазине…

Валя снисходительно махнула рукой.

— Да ну, вы еще вспомните, что при царе Горохе было! О чем вы говорите? — Она лукаво, очень по-женски заглянула мне в глаза. — Интересно, сколько вам лет? Когда вы в школе учились? Тогда, может, другое было отношение… А сейчас девочка гордится, если парень у нее бармен или приемщик в автосервисе. Знаете, какие они авторитетные ребята?

— Да, наверное, что-то изменилось, — с печалью констатировал я. — Впрочем, наверное, кому-то тоже надо торговать, чинить «Жигули» или кормить…

— Ну да, и торговать надо, и кормить надо, — легко согласилась Валя и засмеялась. — В первую очередь себя и своих друзей. Вот эти, которые здесь дрались, они тоже вроде бы торговые люди? Я это потом поняла…

— Да, торгово-кормящие, — подтвердил я. — Итак, мы остановились с вами на том, что вы, услышав крики, вышли на улицу. И что вы увидели?

— Я услышала, мне показалось, что там дерутся. Мимо них проехала машина и затормозила…

Она встала и, легонько подтолкнув меня, вывела из сторожки на улицу.

— Вот, взгляните, отсюда видны только площадка и мангал, а с обеих сторон дорогу закрывают деревья. Мне показалось, что машина проехала из города вон туда, направо… Во всяком случае, когда я подбежала поближе к дороге, то увидела, что эта машина подала задним ходом, притормозила около дерущихся и из нее вышел высокий парень…

— Что этот парень стал делать?

— Не знаю, он к ним туда подался… А я — по инструкции мне так полагается — побежала назад в будку и по телефону стала вызывать милицию. И, пока дозвонилась, там сильные крики были, ругались они, потом заревела машина и раздался очень сильный, ну… такой… тупой удар, я даже в будке слышала! И скрип тормозов…

Мы дошли с ней до шоссе, и она показала рукой.

— Когда я снова прибежала, они уже не дрались, а двое валялись на дороге. Одного сбросило с шоссе, а другой лежал вот здесь, на дороге. Он был уже мертвый…

— Валя, я вас очень прошу, соберитесь, вспомните абсолютно точно: драка началась до того, как машина возвратилась к мангалу? Или после? Это очень важно!

— Я и помню точно, — уверенно сказала девушка, — потому что я вышла на крики, а к тому моменту, когда машина задом подъехала, они уже там дрались все… Парень-то, шофер этот, на драку кинулся…

— А видели, как водитель сбил машиной этих двоих?

— Ну как же я могла видеть, я ведь из будки в милицию звонила…

— Ну что ж, спасибо, Валечка. Вы мне помогли. Если понадобится, я еще позвоню. Желаю вам успехов…

Дожидаясь Уколова, я разгуливал по въездному пятачку перед воротами и рассматривал здание пансионата, полускрытое за деревьями. Своими длинными лоджиями оно было похоже на теплоход, пришвартовавшийся к ялтинской набережной. Казалось, что сейчас коротко взревет гудок и пансионат медленно тронется с места и уплывет от этих гор, осени, будней — в праздник. Уплывут на его бетонном борту и несколько человек из трех номеров — на втором и третьем этаже. Нет, все-таки в приземленности следственной работы, в ее печальном прозаизме есть свои преимущества: пансионаты не уплывают из лесов и парков в море. Стоят на месте. И это сулит надежду узнать, кто в них жил, что слышал и что видел.

Появился Уколов, по лицу которого было видно, что он немного отошел от обиды.

— У меня к вам будет просьба, лейтенант, — сказал я. — Свяжитесь, пожалуйста, с администрацией пансионата и выясните абсолютно точно, кто из отдыхающих проживал 28 сентября вот в этих трех номерах — один на втором и два на третьем… Фамилии, адреса и тому подобное…

— Хорошо, — на удивление легко согласился лейтенант. — А почему именно в этих трех?

— Потому что напротив этих трех комнат деревья образуют просвет и с балконов достаточно хорошо просматривается вся автостоянка вместе с мангалом…

13 глава

В прокуратуре на стуле перед моим кабинетом сидел Плахотин. Он увидел меня, вскочил, выдвинул вперед свой нос-кормило, и вид у него стал трусливо-независимый, как у киплинговского кота, который ходил сам по себе.

— Вот, товарищ следователь, дожидаюсь вас уже минут сорок, — сообщил он с тайным укором. — А работа не стоит, не ждет, мать-кормилица. Мне ведь, как признанному передовику, с Доски почета не слазящему, другим, с меньшим сознанием пример надо оказывать… Чтоб знали, на кого равняться…

— Хорошо, Плахотин, впредь буду равняться на вас, — успокоил я его. — Я и не упомню, когда меня на Почетную доску вешали. Вы принесли заключение медэкспертизы?

Он протянул мне заклеенный конверт, удрученно помотал своим хоботом.

— Елки-палки, сколько мороки из-за пустяковой вмятины…

Мы вошли в кабинет, и я, не присаживаясь, разорвал конверт, вынул бланк и быстро пробежал его глазами.

— Вмятина-то у вас не на крыле и не на двери, а на боку и на спине, — заметил я ему. — Вот видите, что эксперт пишет: «…повреждения в области седьмого — двенадцатого ребер нанесены тяжелым тупым предметом…» А про тыкву ничего не пишет эксперт. Так каким же вас тяжелым предметом лупили по ребрам? Дубиной? Ногами?

— Товарищ следователь, я же вам говорил!.. Совестью клянусь, честью… — взвился на дыбки Плахотин.

— О-одну минутку! — остановил я этот гейзер чистосердечия. — Я вас, Плахотин, уже упреждал об ответственности свидетеля за дачу ложных показаний. Дальнейшее наше знакомство все более убеждает, что вы один из тех свидетелей, которые сами достойны обвинения. Вы рассказываете мне что угодно, кроме правды…

— Товарищ следователь, да я вам готов показать все, что вы скажете! — и Плахотин дернул на груди рубаху, изображая крайнюю степень морального страдания.

— Вот-вот! Вы мне готовы рассказать все — о сожжении Москвы Наполеоном, о сговоре в корчме на литовской границе, только бы не вспоминать о драке со Степановым на автоплощадке…

— Честное шоферское! Не был я ни в какой корчме!.. — Предположив, что я сбился со следа и вместо шашлычной попал в неведомую корчму на границе с Литвой Плахотин ощутил прилив новых сил. — Что вы клепаете на меня, товарищ следователь? Проверьте, где хотите, не был я там! И про пожар ничего не знаю…

— В корчме были не вы, а Гришка Отрепьев, и про пожар в Москве я упомяну для примера, — успокоил я его. — Но мне нужно, чтобы вы честно рассказали, что произошло ночью 28 сентября в дорожной шашлычной. Вы это готовы сделать?

— А я и так честно все рассказал, что видел. И помнил!.. Все-таки вам тоже надо в мое понимание войти — так по башке двинули, что…

— …на ребрах синяки выскочили? — перебил я его.

— Да кто знает? — взвился Плахотин. — Может, я в потере сознательности рухнул на асфальт, как подрубленное деревце, и покалечился об какие-то тупые тяжелые предметы! Ведь так же могло выйти? Подумайте сами, товарищ следователь, прежде чем меня обвинять! Ведь в жизни и так могло случиться? Жизнь, она штука сложная и очень даже коварная…

— Слушайте, подрубленное деревце, внимательно, что я вам скажу. Вы сейчас нагличаете в твердой уверенности, что мои разговоры об ответственности за ложные показания — пустые угрозы. Поскольку единственный человек, который мог бы мне объяснить, что там произошло между вами, сидит в тюрьме и по непонятным для меня причинам молчит… И вы надеетесь, что правда останется с ним в тюрьме, раз он убил человека. Но рано или поздно Степанов заговорит и я все равно узнаю правду. Вот тогда я вам не завидую. Идите пока, я вас скоро вызову снова…

В следственный изолятор я приехал во второй половине дня, солнце уже оседало в тяжелую кашу сизо-синих туч, и его багровые отблески ложились на лица густой воспаленной краснотой. Майору Подрезу, с которым обо всем договорился по телефону, я отдал в руки постановление и расписался в большой бухгалтерской книге о приеме заключенного на выезд.

— Ты подожди здесь, в прогулочном дворике, сейчас его конвой доставит, — сказал Подрез. — И машину прямо сюда подадим…

— Ладно, — кивнул я и спросил: — Ну, что, не наказывали больше Степанова?

— Нет, не наказывали, — покачал головой Подрез, обмахивая можжевеловой веточкой свои сияющие сапоги. — Но человек он тяжелый, трудно ему придется в колонии, с людьми жить не умеет…

— Да? — я уселся на деревянную скамью, положил рядом портфель. — А он что, склочник?

— Как тебе сказать? Есть такая порода — в своем глазу бревна не видят. Сладу с ним нет: все он критикует, со всем несогласен, все не по нем. Уж чья бы корова мычала, сидит по двум особо тяжким статьям, а от всех все требует. И от администрации, и от заключенных…

— И что, неположенного требует?

— Да разве в жизни разберешь по миллиметрам, что положено, а что возможно? Сегодня в обед в присутствии надзирателя-контролера заявляет бачковому: еще раз разольешь суп не поровну, я тебе весь котел на голову натяну… Тот, естественно, жалуется, как там в уполовнике проверишь: кому баланда гуще, а кому жиже?

— Н-да-тес, — огорченно вздохнул я. — Сочувствую бедному бачковому. Кстати, а тебе не пришло в голову проверить: вдруг бачковой действительно кому-то всю гущу выгребает?

— Ну, это ты, Борис, брось! Мы за этим следим, знаешь, как?

Я не успел узнать, как Подрез следит за добросовестностью бачковых, поскольку двое конвойных солдат привели Степанова.

— Здравствуйте, Степанов. Пока не пришла машина, давайте погуляем здесь поболтаем немного…

— Давайте погуляем, — усмехнулся Степанов. — У меня ведь прогулки на воздухе сейчас нормированные, не знаю, как у вас…

— У меня, к сожалению, тоже. Причина, правда, другая, но результат один, — сказал я примирительно и протянул ему пачку сигарет.

Он какое-то мгновение раздумывал, а потом взяло верх острое желание глотнуть синего ароматного, чуть пьянящего дыма, достал сигарету и, не дождавшись, пока желто-синий язычок пламени из зажигалки оближет бумажный цилиндрик, стал жадно затягиваться. Выпустил длинную сиреневую струйку и безразлично сказал:

— Конечно, результат один. Это как у голодающих: один голодает оттого, что харчей нет, другой — на диете, когда жиры сердце душат…

— Возможно, — согласился я. — Хотя пример вы привели не очень точный. На прогулки, в частности, у меня не хватает времени из-за вас.

— Это почему еще? — набычился Степанов.

— Потому что я, получив ваше дело, прочитал его и в связи с простотой, очевидностью случившегося и полным признанием обвиняемого Степанова довольно неосмотрительно пообещал не тянуть с расследованием и поскорее передать его в суд. А у меня есть странное обыкновение, можно сказать, совершенно немодная привычка — всегда выполнять свое слово…

— И что? — настороженно-зло спросил Степанов. — Не во всем еще признался? Следствию еще что-нибудь на меня надо повесить?

— Да, — спокойно ответил я, тихо, без нажима. — Вы, Степанов, признались не во всем… Далеко не во всем…

— А в чем бы мне надо было признаться? — уперши руки в боки, сказал с яростью Степанов. — Что бы вы от меня еще хотели? Вы скажите, я подпишу… Я хоть и убийца, но сговорчивый! Только скажите, что надо?

— Что надо? — переспросил я, потом встал со скамьи, перешел через прогулочный дворик, бросил окурок в урну, вернулся, и все это я делал не спеша, давая ему перекипеть. — А я сам не знаю, что надо.

— Чего же вы хотите? — сипящим шепотом спросил Степанов.

— Я бы хотел, Саша, чтобы вы мне рассказали правду. Загвоздка в том, что, закончив первый круг допросов по вашему делу, я по-прежнему ничего не знаю. Я только знаю, что вы не говорите правды….

Степанов сел на скамейку, задумчиво растер потухший окурок в своей огромной ладони, потом поинтересовался:

— А почему, интересно знать, вы так думаете? Почему вы решили, что я вру?

— Потому что я допросил почти всех свидетелей. На их показаниях и вашем признании, которые расходятся только в мелочах, я и должен буду строить обвинительное заключение…

— Ну и стройте себе на здоровье!

— Не могу, — удрученно вздохнул я. — Штука в том, что ваш согласованный, ладный хор закончится для вас многими годами заключения. А все эти свидетели, с которыми вы так стройно поете, все до единого чего-то врут…

— А чего им врать? — опустошенно спросил Степанов.

— Не знаю. Я же вам сразу сказал: не знаю. Но уверен, что они врут. В этом я уверен и кое-что уже доказал. Но, что стоит за их враньем, не знаю. А вы мне не хотите помочь…

— Я вам и не должен помогать, — сердито мотнул головой Степанов. — Я сказал, как было дело, мне вам помочь нечем…

— Ага, слышу уже хорошо знакомую песню, — кивнул я. — Вы в карты играете, Степанов? Например, в подкидного дурака?

— Ну играю… А что?

— А то, что вы мне напоминаете игрока, которому скидывают карту. Сидящему справа скинуть нельзя, и тому, что слева, нельзя, а они со всех сторон глушат мусорной сдачей. Вы подумайте, это прямо про вас сказали покойные сатирики: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Степанов не успел ответить, потому что появился Подрез и сообщил, что машина пришла. Двое милиционеров надели на Степанова наручники — таков порядок перевозки особо опасных преступников, — приняли его у тюремного конвоя, и мы уселись в «рафик». Понятые уже дожидались нас в машине.

— Мы в прокуратуру? — не выдержал неизвестности Степанов.

— Нет, мы едем на место преступления, я хочу, чтобы вы сами мне обсказали и показали, что как было…

— Так я все равно ничего нового не расскажу, — мучительно улыбнулся Степанов.

— Кто его знает, — пожал я плечами. — Может, не расскажете, а вдруг на месте нахлынут волнующие воспоминания, вы мне и поведаете, что к чему.

— Это уж вряд ли, — уверил меня Степанов и, приник к окну. Распахнулись тяжелые тюремные ворота из окованного металлом соснового бруса, и поплыл за окном город, когда-то привычный до надоедливости, а теперь такой прекрасный и далекий, памятный каждым закоулком и совсем почти забытый из-за высокой темно-красной кирпичной стены.

— Хотите закурить? — предложил я немного погодя. Милиционеры недовольно покосились на меня, но промолчали, а Степанов быстро ответил:

— Да, да, спасибо большое… С удовольствием…

Только первые затяжки он сделал с наслаждением, а потом вроде бы и забыл о сигарете, о чем-то все время напряженно думал. А я не трогал его.

Когда появился первый рекламный щит, сооруженный развеселым шашлычником Ахметом, я спросил Степанова:

— В прошлом году вам за «левую» ездку объявили строгий выговор, а вскоре сняли. Что там произошло у вас?

— «Левая» ездка! — усмехнулся он. — Это вам Мандрыкин сказал? Пустой человек, трусишка и врун… Хорошо хоть незлой…

— За что же вам этот незлой трусишка объявил и снял выговор?

— Так я же говорю, потому что трусишка! Я как попер тогда в райком, он сразу усек, что с него самого могут снять штаны за это дело… Автобаза ведь отчиталась, что весь металлолом сдан.

— Какой металлолом? — удивился я.

— Да наша база шефствует над школой, где мой братан учился. Пацаны на субботнике собрали несколько тонн металлолома. Они же всему верят. Сказали им: важное общенародное дело, ваш личный вклад, металлолом — ценное сырье, металл — хлеб промышленности, и теде и тепе. Ну, пацаны, понятное дело, счастливы — больше всех в районе железяк натаскали. А наша база должна была из школы этот лом вывезти. Месяц проходит, второй, третий, никто у нас не чешется. Мой братан надо мной смеется: иди, говорит, посмотри на твой хлеб промышленности, весь двор в школе ржавым мусором завален. Я пошел к Мандрыкину, стыдно, говорю, ребятам в глаза глядеть, мы их с утилем этим обманем, потом еще раз наврем — они ни во что серьезное верить не будут. А он слюной кипит: если ты такой воспитатель, иди на хребте вывози им лом, у меня денег нету доплачивать за глупости.

— А почему Мандрыкин должен за металлолом доплачивать? — спросил я.

— Тут ведь как — пункт «Вторчермета» за машину лома платит двадцать четыре рубля, прогон — простой грузовика за день — тридцать семь стоит. Такое меня зло взяло, скомандовал братану с его ребятами в воскресенье приходить, сел на свой «газон» и с базы самовольно уехал. За две ездки мы этот лом переправили. А на базу вернулся, Мандрыкин акт составляет, выгоню, кричит, с волчьим билетом…

— Строгачом ограничился?

— Влепил выговорешник, — засмеялся весело, без злобы Степанов. — И тот пришлось снять — сдрейфил…

«Рафик» притормозил на стоянке для отдыха, неподалеку от мангала. Я отчетливо видел, как Ахмет бросил свои шашлыки и как вкопанный замер, разглядывая наш торжественный выход из машины. Сначала понятые, потом я, за мной милиционер, спрыгнул на асфальт Степанов, затем второй милиционер сошел не спеша и ключиком расстегнул наручники на запястьях арестованного. Степанов растирал затекшие кисти, озирался по сторонам, поднял взгляд, рассмотрел замершего Ахмета, прищурился презрительно, сплюнул и отвернулся.

— Попрошу вас, Степанов, рассказать снова, как произошла вся история. Только с самого начала. И по ходу рассказа показывайте, где стояли люди, машины и все остальные участники происшествия…

— Ну, как… Ехал я по шоссе мимо…

— Покажите, с какой стороны вы ехали.

— Вот отсюда, из города. Вижу, у мангала стоят люди… Я скинул газ, тормознул и подрулил к ним ближе, остановился, вылез и попросил закурить. Ну, слово за слово, начался скандал, потом драка, ну, и все остальное…

— Уточните, что «остальное»? — встал я против Степанова и посмотрел ему в глаза. Не было в них сейчас привычного яростного блеска.

— Остальное? Драка вот здесь, где мы стоим сейчас, происходила. Я вырвался, их все-таки несколько было, побежал к машине, прыгнул за руль, уехать хотел, а эти двое — Дрозденко и Егиазаров — метнулись под капот, я их и поддел… Отвернуть старался, да не смог, так в кювет — вон туда — и уехал…

— Все?

— Все.

— Неправда, — отрезал я.

А Степанов без прежнего напора, вяло спросил:

— Почему неправда?

— Не знаю, почему вы говорите неправду, — сказал я с досадой. — Когда вы мне рассказывали про металлолом, про выговор, про Мандрыкина — это была правда. А сейчас ложь…

— Да в чем она, ложь-то? — выкрикнул Степанов, но уверенности в его голосе не было.

— Во всем. Идемте, Степанов, я вам покажу, как было дело. По крайней мере, как все началось, — я взял его под руку и повел в сторону мангала.

По придуманной мной режиссуре в сцене должен был участвовать еще один молчаливый свидетель — Ахмет. Он наверняка не посмеет ворваться в мой рассказ.

Мы подошли к нему вплотную, и тогда я сказал:

— Вы проезжали здесь около одиннадцати часов, ехали довольно быстро и, уж во всяком случае, не собирались останавливаться около мангала. Но в свете фар вы не просто увидели группу молодых людей, а отчетливо рассмотрели, что лежащего на земле человека они бьют ногами… — тут я показал на Ахмета, будто вмерзшего в свои бесчисленные морщинки. Шашлычник сделал к нам решительный шаг, он уже рот открыл для протестующего возгласа, но я строго и решительно погрозил ему пальцем — не смей перебивать!

Степанов оценивающе смотрел на меня.

— Я допускаю, что вы даже узнали в избиваемом Плахотина, но, пока до вас это дошло, пока на большой скорости затормозили, вы проехали вот от этого места, где они лупцевали Плахотина, по крайней мере, 118 метров и только тогда вернулись…

Степанов сердито поинтересовался:

— А вы их как промерили, эти 118 метров?

— Рулеткой, — успокоил я его. — Видите эти деревья вдоль обочины? Они находятся на расстоянии 118 метров отсюда. Сторожиха пансионата помнит абсолютно точно, что ваша «Победа» появилась на месте драки не слева, а справа, именно из-за этих деревьев выехала ваша машина, и при этом она возвращалась сюда, потому что ехала задом! Вы меня поняли?

И, не давая ответить Степанову в присутствии Ахмета, я снова взял его под руку и повел от мангала прочь, оставив шашлычника с невеселой информацией о том, что их слитный хор, согласно поющий единую версию о происшествии, начал фальшивить и срываться на «петуха».

Степанов молчал, тяжело перекатывая желваки на скулах. Мы подошли к «рафику», и я сказал ему:

— Думайте, Саша, думайте… Я уже понял, что вы связаны какой-то внеразумной, антилогичной цепью, очень прочной, со своими свидетелями. Дело оказалось не так просто, как оно выглядело вначале. Зачин истории мне почти ясен. Но, что произошло здесь перед тем, как вы убили одного из них и искалечили другого, я могу узнать только от вас…

Степанов потоптался, потом упрямо боднул воздух, скрипнул зубами и протянул запястья дожидавшемуся его милиционеру с наручниками. А в мою сторону бросил:

— Нечего мне рассказывать…

14 глава

Ужинали мы, как всегда, на кухне. Теща, Маратик и я. Валентина Степановна бесплодно пыталась втянуть меня в беседу, я раздумывал о своих делах и лениво ковырял макароны, а Марат энергично жевал, не глядя в тарелку, поскольку его внимание было поглощено телевизионной передачей «Очевидное — невероятное». Там рассказывали что-то о могуществе стихий.

Марат отвлекся от мерцающего экрана и сказал мне:

— Пап, как думаешь, всемирный потоп был?

— Не знаю, наверное, был…

— А я думаю, что, безусловно, был. Только это не религиозный миф, а естественный катаклизм: оледенение на земле растаяло и случился потоп. Так что все эти разговоры о человеческих грехах совершенно ни при чем. Ты тоже так думаешь?

— Я об этом просто не думал, — засмеялся я. — У меня каждый день потоп. Хотя все мои дела как раз из-за людских грехов и мелких прегрешений…

— Вот именно! — сказала Валентина Степановна. — То, о чем вы только сейчас догадываетесь, старые люди уже забывать стали…

Мы оба с интересом повернулись к ней.

— Прослышала Ложь о том, что бог за грехи нашлет потоп на род человеческий, и решила прокрасться в большую лодку, которую строил Праведный Человек. А он ей говорит: «Пусть и нечистая тварь будет, но только в паре. Найди себе суженого…» — Бабушка Валентина излагала эти события так, будто сама при них присутствовала. — …Никто не хотел жениться на Лжи, тогда она разыскала Зло и предложила соединиться. «А зачем ты мне?» — засмеялся Зло. «А мы составим договор, — убеждала Ложь, — все, что я достану, будет принадлежать тебе и нашим детям». На том и порешили. С той поры все приобретенное Ложью принадлежит Злу и их детям — Проклятью и Гибели…

Удрученная собственным грустным рассказом, теща тяжело вздохнула, но Марат засмеялся, обнял ее за плечи.

— Бабушка Валентина, знаешь, как это называется? Бабушкины сказки!

Валентина Степановна несердито оттолкнула его, а я сказал:

— Сынок, зря смеешься. Бабушка тебе правду рассказала. Это доказанный научный факт…

15 глава

— …Да, это я Вадик Степанов, — ответил он немного испуганно, хотя ему можно было бы и не называть себя, так сильно он походил на старшего брата. Только значительно моложе и гораздо тоньше — во всех отношениях.

Я специально не стал вызывать его в прокуратуру, а приехал в университет и встретил после занятий на механико-математическом факультете. Мы уселись на скамейку в маленьком сквере, и Вадик, разговаривая со мной, искоса следил за тем, как его товарищи играют в гигантскую чехарду — «слона».

— Вадик, тебя действительно приняли в университет вне конкурса?

— Чепуха! — улыбнулся он. — Просто этот конкурс очень легкий. Для меня. Я ведь в этом году победил в республиканской математической олимпиаде…

— Мне сказали в деканате, что у тебя есть уже опубликованная научная работа…

— Да, в «Вестнике», — кивнул Вадик и покраснел то ли от удовольствия, то ли от смущения. — Я начал заниматься применением методов нестандартного анализа к теории солитонов.

— Ой-ой! — испуганно сказал я. — И слов-то таких не знаю!

Вадик смотрел на студентов, скачущих на «слона». Рассеянно и немного снисходительно, как всегда специалисты разговаривают с непосвященными, он пояснил:

— Да это только звучит так непонятно. А все дело в том, что нестандартный анализ рассматривает бесконечно малые как величины не переменные, а постоянные… Понимаете?

— Нет, Вадик, не понимаю. Но, как юрист, я тоже склонен рассматривать даже бесконечно малые величины как постоянные. А ты понимаешь?

— Не о-очень, — растерянно ответил Вадик и снова покраснел. У него была очень тонкая прозрачная кожа, и он легко краснел.

— Тебе семнадцать уже есть? — спросил я.

— Через полгода исполнится, меня брат записал в школу раньше…

Я подумал, что он, в сущности, совсем не намного взрослее моего Маратки и от этого вызвал у меня чувство родительской ответственности.

— Вадик, ты уже взрослый и интеллигентный молодой человек…

Он покачал головой и сказал с грустной усмешкой:

— Профессор Габричевский говорит, что человек становится интеллигентом после трех университетов: первый должен быть твой собственный, а второй и третий — отца и деда…

— Ты жалеешь, что отец и дед у тебя не кончили университетов? — с искренним интересом спросил я.

— Конечно, жалею! — он посмотрел на меня с удивлением. — У меня родители малограмотные, семилетку не кончили, вот и живут — дальше своих кур, домика, сада, машинки для консервирования их ничто не интересует. Все, что я знаю о жизни, — от брата, от Сашки услышал. У него у самого-то еле-еле десятилетка и школа сержантов в автобате… А теперь и вовсе жизнь его превратилась в периодическую дробь: бесконечна в знаменателе — под чертой…

— Я потому и пришел к тебе, — сказал я серьезно. — Мне кажется, что дробь, в которой он под чертой, очень усложнили. Ее надо сократить, упростить. Я хочу, чтобы ты подумал, повспоминал, помог мне. И брату, конечно.

— Да чем же я могу помочь? Я бы мечтал что-нибудь сделать для него. Но я ведь почти ничего не видел, — он опять покраснел, губы его стали еле заметно подергиваться от волнения. — Это ведь все как кошмар нахлынуло… Мы домой с ним ехали, было поздно, я уснул… Проснулся — машина стоит, темно, крики, какие-то люди мечутся, драка… Я увидел, как Саша бежит к машине… Распахнул дверь… Он прыгнул за руль, мотор работал… Сашка сразу поехал, он наверняка никого не собирался давить, он хотел выбраться из этой свалки… а тут двое прямо под капот бросились… И ужасный удар!..

Вадик плотно зажмурил веки, я видел, как ему вновь стало невыносимо страшно, глаза налились слезами, он сглотнул тяжелый ком.

— Что после этого произошло?

— Плохо все помню… У меня в ушах гремел этот жуткий удар, я слышал хруст костей!.. Вы поймите, не хотел Саша их давить! Не хотел! Не мог он этого хотеть! Поверьте, ему это было совершенно не нужно, он просто хотел уехать! Ведь, по любой логике — человеческой, юридической, математической, — уехать было необходимо и вполне достаточно! У нас нет ничего общего с этими уголовниками…

— Я вас снова спрашиваю: что происходило после наезда?

— Саша пытался отвернуть машину и попал в кювет, мотор заглох… Но все куда-то разбежались… Я вышел из машины, и меня вырвало… Потом приехала милиция… «Скорая помощь»… Долго разбирались… Саша сказал мне: «Не бойся, братан, все перемелется…» Его посадили в милицейскую машину и увезли… А в нашу машину сел гаишник, и мы поехали в отделение…

— А почему у тебя не отобрали в милиции объяснение?

— Не знаю. Наверное, не до меня было… Там такое творилось… Я всю ночь просидел в машине, пока отец не приехал под утро…

— Ты не знаешь, твой брат знаком был раньше с этими людьми? — спросил я с надеждой.

Паренек покачал головой.

— Я этого сказать не могу… Там был один знакомый ему шофер, я это понял по разговорам… А про остальных… не знаю…

— Ну, ладно. Вот тебе мой телефон, если вспомнишь что-нибудь еще, позвони…

Он уже собрался уходить, и я спросил вслед:

— Вадик, а можно применить методы нестандартного анализа к нравственным юридическим проблемам?

Он обернулся ко мне, взглянул искоса.

— Не знаю. В точных науках нет нравственных проблем. Есть желание наблюдать и анализировать факты…

16 глава

Утром в мой кабинет заглянул Шатохин. Нечасто балует меня визитами мой прокурор, и всегда его приход имеет какое-то определенное значение. Для всех незначительных повседневных дел он вызывает меня к себе.

Наморщив нос, Шатохин разогнал рукой дым и недовольно сказал:

— Как ты живешь в такой атмосфере?

— С отвращением…

— Оно и видать, — покачал осуждающе головой Шатохин. — Слушай, чего говорю: старея, люди приобретают массу дурных привычек и напрочь забывают хорошие. Ты этого не замечал?

— Как же я могу не замечать этого? — смирно согласился я. — Моя жизнь — постоянная иллюстрация к этому, безусловно, правильному тезису. Я утешаюсь, правда, недостоверной идеей, что к старости эти потери восполняются приходящей с годами мудростью…

— Ага, как же! — захохотал прокурор. — Ты это кому-нибудь другому рассказывай. Я-то знаю, что с годами наша глупость просто крепнет на известке склероза… Надо сейчас, пока мы молоды, держать себя в форме…

Это была чистая уступка вежливости — из нас двоих Шатохин, конечно, считал молодым только себя. У него вообще был дифференцированный возрастной подход. Меня он считал дряхлым дедушкой с единственной жизненной перспективой — пенсией. Но, если бы завтра случилось чудо и меня ни с того ни с сего назначили прокурором области, Шатохин сразу бы перевел меня в своей возрастной таблице в группу юных атлетов.

Он засмеялся каким-то своим мыслям и весело сказал:

— Да и вообще вопрос с человеческой мудростью — штука довольно неясная. Сегодня — мудрость, завтра — вздор. Кто знает наверняка, что это такое — мудрость? Ты знаешь? Наверняка?

— Наверняка не знаю. Но думаю, что догадываюсь…

— Поделись, будь другом.

— Мне кажется, что мудрость есть познание меры добра и зла.

— Перестань, кто и когда эту меру может вычислить! — махнул на меня рукой Шатохин. — Мудр, кто знает нужное, а не многое. Умствуешь лениво, когда гимнастику неохота делать…

В нем действительно играла молодая сила. Оглянувшись, чтобы убедиться в нашей уединенности, он сказал:

— Вот как надо держать себя…

Оперся ладонями на два письменных стола, напружинился, ноги плавно оторвались от паркета и поплыли вверх, и сам он разгибался, как резиновый, пока не замер в стойке на руках. Ноги вытянул и, хотя лицо его густо покраснело от напряжения он подмигнул мне и легко, мягко спрыгнул на пол. И снова подмигнул заговорщицки.

— Понятно?..

Понятно, но недостижимо. Как запряженному в телегу мерину, глазеющему на скачки. И еще одно сожаление, чисто практическое, томило меня. Я жалел, что жена Шатохина, хорошенькая телевизионная дикторша, после сводки погоды не хочет показать всем своего прекрасного, стоящего сейчас на руках мужа. Я глубоко убежден, что все потенциальные преступники, проживающие или работающие в нашем районе после этой передачи навсегда отказались бы от идеи нарушить закон, поскольку любая надежда обыграть такого прокурора должна выглядеть абсурдом.

— Дела еще не совсем задавили? — спросил он с некоторым участием.

— Да ничего, кряхтим и тянем…

— А ты помнишь, что у тебя истекают сроки по делу Степанова? Убийство и тяжкие повреждении? Он ведь давно сидит?

— Да, я помню, — затянулся сигареткой так, как вдыхают воздух перед броском в воду, и безразличным голосом сказал: — Я буду у вас просить отсрочку по делу.

— Что-о? — безмерно удивился Шатохин. — Отсрочку? Там же ведь все проще пареной репы!

— Это не совсем так, — покачал я головой. — Там, наоборот, есть еще много невыясненного…

— А что же ты не выясняешь? Время бежит! Весь город говорит об этой истории! Мы с тобой игнорировать общественное мнение не можем! Мне уже звонили… — Шатохин сделал какой-то неопределенный жест рукой вверх, означающий, видимо, что его абонент находится где-то высоко. Может быть, Шатохин связан телефоном с господом богом?

— Я как раз и выясняю все непонятное в этой истории. Уверен, что там, откуда вам звонили, — я тоже показал рукой вверх, — хотят, чтобы я выяснил правду, а не успокоил общественное мнение поспешным сообщением о наказании сомнительно виновного…

— Как это сомнительно виновного? — обомлел Шатохин. — Сознавшийся в преступлении убийца сомнительно виновен?

— Убийца, безусловно, виновен, — постарался я успокоить Шатохина. — Но вот с его признанием есть у меня сильные сомнения…

— Почему? В чем дело? Он что, изменил показания? Он же раньше во всем признавался!

— Он не менял показаний. И продолжает во всем признаваться…

— Чего же ты добиваешься?

— Правды. И я не считаю признание царицей доказательств. Было время, когда следствие, орудуя признанием, как дубиной, завело всех очень далеко…

Шатохин побледнел и от ярости прикусил нижнюю губу.

— Это вы мне говорите? Да как вы смеете? Это что за разговоры? Я вас что, заставляю нарушить закон? Я вас понуждаю получать признания от обвиняемого? Следствие основывалось все время на показаниях всех, вы слышите, всех участников дела, в том числе на признании убийцы! И он продолжает признаваться вам! Вы его бьете? Или пытаете голодом?..

— Нет, я его не пытаю и не бью…

— Да если бы я узнал!.. Я бы в тот же день выгнал вас!.. Под суд отдал! И вы мне говорите…

— Я говорю вам, что не верю в его признание! И потерпевшим не верю! — заорал я на Шатохина, и он смолк, так это было для него неожиданно.

Наступила долгая пауза, в которой мы оба тяжело дышали, будто вместе сделали стойку на руках, и продолжали разговор сдержанно, придушенными голосами, как и надлежит говорить людям, стоящим вниз головой.

— Вы считаете, что это не Степанов сбил Дрозденко и Егиазарова? — спросил негромко Шатохин.

— Нет, этого я не считаю. Скорее всего, так оно и произошло. Но совершенно неясно по делу, что происходило непосредственно перед дракой и наездом. А это исключительно важно! И свидетелям этим я не верю!

— Чем же они вам так не понравились?

— Не знаю, мне это трудно объяснить. Они все так прекрасны, что хочется выучить заграничный язык и говорить с ними только по-иностранному…

Шатохин, сдерживаясь изо всех сил, сказал сквозь зубы:

— Судя по темпам вашего расследования, у вас должно быть полно свободного времени. Можете употребить его на изучение заграничного языка…

— Не премину воспользоваться советом. Возможно, мне тогда удастся понять, почему они все время врут…

— А что они врут? — преодолел себя и спросил с интересом Шатохин.

— Все что угодно. Но мне кажется, главное в их лжи — это версия, по которой драка и наезд на автоплощадке не имеют никакой предыстории…

Шатохин не успел ничего ответить, потому что раздался стук в дверь и возник лейтенант Уколов. Из-за его спины вынырнул коренастый немолодой человек с лицом красно-серым, как вчерашний зельц. Он быстро протер очки, огляделся и, не давая сказать Уколову слова, подсунулся ко мне с протянутой рукой, короткой и негнущейся, как милицейский жезл.

— Здравствуйте, товарищ, — он быстро посмотрел на Шатохина и ему дал подержаться за свою маленькую деревянно-жесткую ладошку. — И вы, товарищ, тоже здравствуйте…

Меня, сидящего за столом, он явно посчитал начальником не в пример скромно стоящему сбоку Шатохину. Да и оценочно-возрастные критерии, вероятно, были у него иные, чем у моего прокурора.

— Моя фамилия Абдраззаков. Сайд Абдраззаков, рад с вами познакомиться, очень доволен, что меня разыскал лейтенант. Я ведь проживал в 307 номере пансионата и, можно сказать, был очевидцем происходившего безобразия. У вас курить можно? — он уже достал пачку «Беломора», спички и стопочку маленьких листиков неизвестного назначения.

— Да-да, конечно, курите, пожалуйста… — сказал я злорадно, вспоминая шатохинский плакат о бесчисленных часах, проведенных нами на дороге. Прокурор посмотри на нас с печальным отвращением, махнул рукой и пошел к выходу. У двери задержался на миг и сухо сказал:

— Каждые три дня докладывайте мне движение по делу…

Абдраззаков повертел своей юркой головой и спросил:

— Может, я ошибся, может, надо всю истину открыть ушедшему товарищу?

— Нет, нет, все правильно, — успокоил я его, усаживая на стул. — Всю истину вы откройте сначала мне, а потом уже мы ее доложим ушедшему товарищу…

Абдраззаков закурил свою беломорину и сразу же сипло закашлялся, заперхал, слезы выступили на его глазах, а красно-серое лицо стало равномерно бурым. Кашляя, он взял из стопочки верхний листик и ловко свернул из него фунтик, а продышавшись, ссыпал туда пепел.

— Вот пепельница, возьмите, — предложил я.

— Ни в коем случае! Главный вред курева не от никотина, а от табачного нагара, которым мы дышим после сгоревших сигарет и папирос! А окурок, завернутый в бумагу, практически безвреден для нашего газообмена…

— Очень интересная теория! — хмыкнул я.

— Уверяю вас. Я занимаю должность старшего инженера по комплектации и в голые, непроверенные теории не верю, — он снова закашлялся, засопел, засунул окурок в кулек, раздавил в кулаке этот фильтр нашего газообмена и кинул в корзину. И тут же потащил из пачки следующую папиросу. Я понял, что если не остановлю его, то до обещанного раскрытия истины мы не доберемся никогда.

— Одну минутку, товарищ Абдраззаков! Вы обещали мне рассказать истинные обстоятельства драки, — пошел я на него, как жесткий стоппер на быстрого нападающего.

— Конечно, конечно! Все как было…

— Вы видели драку с самого начала?

— Нет, конечно, нет! Я в комнате слушал по радио спортивный выпуск новостей, значит, это было начало двенадцатого. И вдруг я услышал с улицы, с шоссе, какие-то крики, а потом пронзительный женский визг…

Так, значит, «вся истина» Абдраззакова имеет сильный изъян. У нее нет начала.

— Я чисто рефлекторно вскочил и выбежал на лоджию… И все увидел…

— Все? — с сомнением посмотрел я на толстые стекла его очков.

— Практически все, насколько можно было рассмотреть в этой темноте. У меня, правда, сильная дальнозоркость, я вблизи вижу гораздо хуже…

Абдраззаков потянулся за своей пачкой, но я своевременно отодвинул ее дальше по столу.

— Что же вы рассмотрели вдали?

— Как он изготовился убить его… Это было ужасное зрелище, — Абдраззаков стал сворачивать новый фунтик.

— То есть вы хотите сказать, что видели, как Степанов сел в машину и поехал на толпу? — я пересел поближе к Абдраззакову.

— Ни в коем случае! — удивился он. — Я не знаю, кто из них Степанов, не имею чести быть с ними знакомым. Но я видел, как кучка дерущихся развалилась и из нее выскочил на шоссе высокий парень. Этот участок дороги был хорошо освещен фарами стоящей неподалеку машины «Победы», у меня когда-то было такая…

— И что сделал этот парень, выскочив на шоссе? Побежал, сел в машину?

— Нет, он стал в такую агрессивно выжидательную позу… — Абдраззаков вскочил со стула и, растопырив руки и ноги, как атакующий краб, очень смешно изобразил стойку боевого самбо. — Тогда один из драчунов пошел на него, выставив перед собой длинный нож…

— Что-что-что? — поразился Уколов. — Какой нож? Вы ничего не путаете?!

— Почему это я должен путать? — обиделся Абдраззаков. — Я тут не собираюсь интриговать, а рассказываю вам все, что видел вот этими самыми глазами. Он наставил на него нож…

— Извините меня, пожалуйста, — вмешался я. — Вы действительно рассказываете очень важные вещи. Поэтому мы должны быть уверены в их абсолютной точности. Вы можете наверняка утверждать, что, несмотря на темноту, отчетливо разглядели нож?

— Да я же вам сказал, что это место было освещено фарами, как в театре! Нож блестел, простите, как у Спарафучиле…

Простите, я не помнил, как блестел нож у Спарафучиле, жестокого наемника несчастного Риголетто. Но свидетельство Абдраззакова застало меня врасплох. За все это время нож упоминался впервые.

— Так, один из драчунов наставил нож… — вернул я Абдраззакова к сюжету. — Что произошло дальше?

— Дальше? — задумался Абдраззаков, и тень смущения мелькнула на его багровом лице. — Я закричал: «Айшат, вставай, вставай! Звони в милицию, на шоссе ножами режутся!»

— А кто это Айшат? — полюбопытствовал я.

— Это моя супруга, она уже в кровати лежала… Я обернулся в комнату, кричу ей, а она мне говорит: «Пусть они хоть на клочки исполосуются, приличные люди ночью по дороге с ножами не ходят». Неумная ты женщина, сказал я ей и бросился к телефону. Пока номер набрал, занято, стал снова набирать и тут с улицы услышал рев мотора и удар, такой характерный, как при наезде.

— А почему вы позже, когда милиция приехала, не вышли на улицу? — недовольно спросил Уколов. — Почему не рассказали, что видели?

Абдраззаков помолчал, помялся, с хрипом и перханием закурил папиросу. Потом закашлялся и долго сплевывал в бумажный кулек мокроту, тяжелую и черную, как котельный уголь, пока сквозь дым и кашель донеслось до меня:

— Айшат, глупая женщина, не пустила… Сам отвечать будешь, сказала…

17 глава

Разоблачение мифов — занятие весьма опасное. Ибо мифы чрезвычайно живучи, и уже осознанные, разоблаченные, осмеянные, они вдруг начинают незримо руководить нашими поступками, волей, реальностью. Я всегда посмеивался над киношно-литературным главным Чудо-Делом, которое якобы занимает все время, помыслы и силы следователя, навсегда забросившего и забывшего остальные свои дела.

Но каждые год-два я вдруг со смущением и досадой обнаруживаю, что уже давно закручен, захвачен, втянут в водоворот событий именно такого расследования — миф оказывается жизнью, которая, не спрашивая моего согласия, распоряжается моими действиями по своему усмотрению.

Конечно, я не забыл и не забросил висящий на мне добрый десяток дел. Но мозг начинает искать лазейки — хитроумные, однако по возможности законные. Я охотно удовлетворяю ходатайство о повторной экспертизе по «строительному» делу. Беру отсрочку по браконьерам. Передаю на товарищеский суд драчунов из общежития. Приостанавливаю производство в связи с затяжным радикулитом у обвиняемого по делу о хищении молочной тары…

Как говорит моя теща — и так, и далее…

Я выгадываю время, чтобы заниматься Чудо-Делом!

Сейчас мне нужно время, чтобы разобраться со Степановым и ресторанными бойцами.

Нужна свободная голова.

Сейчас у меня нет желания и досуга посмеиваться над Чудо-Делами, захватывающими воображение следователя полностью.

Может быть, в жизни Чудо-Дела всегда имеют такой обыденный вид?

Может быть. Во всяком случае, на стоянку для отдыха автомобилистов я уже езжу каждый день, как на работу. Мне кажется, что я могу во сне или с закрытыми глазами начертить детальнейший план этого места не хуже заправского картографа. Я уверен, что естественная простота, приземленно-бытовая логичность разразившейся здесь драмы чересчур достоверны. У меня острое ощущение, что здесь правдоподобия на пару процентов больше, чем нужно для того, чтобы совершившиеся события оставались правдой. Я вообще не считаю, что правда проста. Проста убедительная ложь, поскольку вымысел — это искусство, это приведенные в логическую гармонию факты, вырванные из клокочущего хаоса случайностей нашей жизни.

И поэтому я собрал сюда целую рать помощников, которые были над ложью принятой пока версии и над моими неясными, интуитивными предубеждениями, над моими сомнениями и недоверием. Конечно, я пригласил их сюда на помощь моим подозрениям, но, если им удастся найти то, что я искал, они, как перст судьбы, станут свидетелями и добытчиками правды.

Пока Уколов сидел в машине со свидетельницей Осокиной, я объяснил Маратику и доброму десятку его приятелей, явившихся под мои знамена на поиски правды:

— Ребята, то, о чем я вас прошу, похоже на сказку: иди туда, не знаю куда принеси то, не знаю что. Но это не игра, вы уже взрослые парни, вам уже всем по тринадцать стукнуло… Может быть, ничего и не найдем, но смотреть надо в оба глаза — от успеха ваших поисков зависит судьба человека…

— А что же нам все-таки смотреть? Чего искать-то надо? — спросил быстроглазый шустрый Олег. — Может быть, клад?

— Нет, дружок, клад там наверняка не валяется. Я в этом толк знаю — клады в придорожной рощице не бросают, а прячут в безлюдном месте. А вам надо обращать внимание на любые предметы, которым в этой роще не место…

— Как так? — не понял Марат.

— Ну, вещи, которые могли нечаянно уронить… Или специально забросить… Район поиска от того дерева до этого поворота. Растянитесь цепью, дистанция три метра друг от друга. Не торопитесь, внимательно смотрите под ноги. Дойдите до конца, поверните назад и, как гребенкой, прочесывайте рощу обратно… Каждую травинку…

Я отворил дверцу машины и попросил Осокину:

— Екатерина Васильевна, покажите еще раз здесь, как происходили события.

Несмотря на некоторую тучность, Осокина легко выпорхнула из тесной коробочки «Жигуля».

— Как на ладошке все видела, — сказала она. Немолодая, черно-седая, очень быстрая, с губами, так щедро намазанными яркой помадой, что и передние зубы перемазались и я против воли все время косился на эти диковинные морковно-красные зубы. — Из моего двести шестого номера только мангал этот и виден, где они между собой задрались…

— Вы говорите, что драки с самого начала не видели? — перебил я ее.

— Не видела, не видела, — тряхнула она своей пегой укладкой. — Я уже в койке лежала, когда все эти крики-визги понеслись. Пока вскочила, халатик накинула, на лоджию выбежала, они уже тут, на шоссе толпятся. Один стоит наособь — высокий такой, руки вперед выставил, показывает, мол, подойди, попробуй, а остальные вместе, кучкой кипят. Кулаками махают. Вдруг один из них выскочил вперед, в руках не то палка, не то нож, не могу сказать вам верно. Жуть меня взяла! Вижу ведь, молодые, злые, глупые, беда сейчас будет. Смерть-то не по годам, она по людям ходит…

— А что сделал тот, что один стоял, наособь?.. — отвлек я ее от общих рассуждений о превратностях судьбы.

— Он подпрыгнул ловко так, вроде козлиного скачка наперед, видать, ногой хотел ножик выбить, да не попал… Повернулся и давай бежать по дороге!..

— К машине?

— Нет, он в другую сторону побежал, вон туда, к рощице, куда малята сейчас пошли…

— Вы точно в этом уверены?

— А как же иначе, товарищ ты мой дорогой? Ведь, побеги он к машине, я бы его с моего балкона только и видела! Деревья-то закрывают площадку! А здесь у меня на глазах тот, что с ножиком к нему приступал, за ним погнался! И весь вид у не был такой, что хочет ударить его ножиком в спину, между крыл…

— А что дальше произошло?

— Они в темноте все перемешались, их же много там, парней, было. Только скоро очень мотор заревел, и машина как на них фуркнет! В самую гущу! Двое по сторонам дороги так и полетели!..

— А парень, на которого нападали с ножом, он вернулся к машине?

— Не знаю, — пожала плечами Осокина. — Не видала я его больше, как он убег… Может, он их обогнал и по обочине вернулся к машине? Но я этого не видала, врать не буду. Я просто так думаю…

— Спасибо, Екатерина Васильевна. Сейчас машина отвезет вас в город, а завтра к десяти я вас попрошу зайти в прокуратуру, мне надо будет внести ваши показания в протокол…

Мы с Уколовым остались дожидаться ребят. После долгого молчания он спросил:

— А почему вы уверены, что они найдут что-нибудь?

— Я в этом совсем не уверен. Я надеюсь… — присел на придорожный столбик и закурил. Еще один день истекал.

— Не понимаю, — помотал головой Уколов. — Почему именно здесь?

— Да, может быть, и не здесь, — усмехнулся я. — Может быть, и не было никакого ножа, свидетелям часто мнится такое, чего и в природе не существовало. Но я думаю, что, если нож был, они его бросили здесь. Драка, наезд, один убит, другой покалечен, понаехала милиция — зачем им нож с собой таскать? Нож-то меняет всю картину происшествия. Не-ет, если нож был, они его здесь, в темноте и выкинули…

С воплями и гиканьем к нам бежала орава ребят. Запыхавшийся Олег, потный маленький искатель кладов, размахивал по-чапаевски над головой здоровенным ножом.

— Вот!.. В луже… валялся!.. Смотрите!.. Кровь на нем!..

Никакой крови на ноже не было. Красноватые затеки ржавчины уже легли на остро наточенное лезвие ножа, ручка была перепачкана жидкой грязью и тиной. Я крутил в руках нож и сдерживал тяжелый бой сердца, радостный и тревожный.

Уколов, мельком взглянув на нож, уверенно заявил:

— Это не фабричный секач, это старик Ферапонтов делает…

— Кто?

— Есть такой пенсионер, он ходит с точильной машиной по кафе-ресторанам, инструмент правит. А заодно, прирабатывает — делает им по руке всякое ножевье…

18 глава

Старик Ферапонтов работал во дворе ресторана «Олимп», управляя своей точильной машиной, поразительным произведением кустарно-базарного технического дизайна. На небольшой колесной платформе был установлен электромоторчик, приводивший в движение вал с насаженными на него многочисленными точильными и шлифовальными кругами. Сама платформа и воздвигнутая на ней станина являли собой прихотливую связку из пластмассовых и металлических анодированных труб, на которой еще были подвешены звякающие колокольцы и мигающие электрические лампы. Жужжал мотор, взвизгивала сталь на крутящемся камне, летела белая от перекала россыпь искр.

— Здравствуй, дедушка, — вежливо поздоровался с точильщиком Уколов.

— Здорово, внучек, — хитро усмехнулся старик, искоса взглянув на долговязого лейтенанта. — Тебе что, шашку наточить надо?

— Нам шашки по форме не положены, — серьезно ответил Уколов.

— Ну да, запамятовал я, — легко согласился Ферапонтов. — Это до революции наш урядник носил «селедку» на поясе. Давно было…

— Давно, — подтвердил я. — А вам и шашки точить доводилось?

— А как же? — удивился дед. — Конечно! Все точил, всякую оружию… Сейчас пенсию за двадцать пять годов стажа платят. Вот, считай, у меня три полные выслуги рабочие есть. И все по металлическому делу…

Круг с кожаной обтяжкой доводил нож в руках Ферапонтова до солнечного сияния, кожа, выглаживая сталь, густо шипела.

— Дед, а ты ведь не только точишь ножи, — сказа Уколов, — Ты их и делаешь?

— Делаю, — кивнул старик и, подергав усами, взглянул на меня. — Подь сюда…

Я подошел, он взял меня за руку, засучил мой рукав и, держа нож двумя пальцами, как опасную бритву, быстро и щекотно провел им по коже, дунул — взлетели волоски, рука была выбрита дочиста.

— Вот как нож по-настоящему точат! — довольно ухмыльнулся он и обернулся к Уколову. — Нож мой тебе, сынок, ни к чему. И не по карману. Мои струменты специалисту потребны, делаются особо и стоят дорого…

— В чем же их особенность? — спросил я.

— В конструкции, в закалке, в заточке… — охотно объяснил Ферапонтов. — Дома, на хозяйстве, мой нож вроде ни к чему, потому как это орудие производственное: место ему на ресторанной кухне, в столовой или в мясном магазине…

— Это еще почему? — с вызовом спросил Уколов.

— По кочану да по кочерыжке! Дома ты кило мяса на гуляш и перочинным режиком настрогаешь. А мой нож весит ровно полтора фунта — шестьсот граммов. Спинка лезвия — почти полсантиметра, а острием бриться можешь. Кровосток — мелкий с уступчиком, чтобы ножевище в мякоть легче входило. Да что там! Я ножики делал самому Тихону Мартемьяновичу Юшкову, бывшему царскому повару, он потом в Париже на какой-то выставке по селянке и окрошке чемпионом мира стал! Мой нож из тыщи других сразу выделишь…

— Вы хотите сказать, что свой нож сразу опознаете? — уточнил я.

— Да ты что, смеешься? — обиделся было старик, но потом ухмыльнулся. — Нешто бумажечку, твоей рукой написанную, не опознаешь? А на моем ножике мой почерк, как клеймо собственное…

Я расстегнул портфель и вынул найденный в рощице около стоянки нож.

— Этот нож вам незнаком?

Старик взял его в руки, ласково огладил обушок.

— В позапрошлом годе я его делал… Из вагонной рессоры — нет матерьяла лучше, гибкая сталь упружистая… — Он посмотрел ржавчину на свет, покачал головой, неодобрительно хмыкнул. — Вот свинюга, как вещь хорошую испакостил!..

— Кто?! — выдохнул я.

— Кто-кто! Валерка Карманов, повар… — старик покачал нож и добавил: — Им за день хоть десять пудов мяса наруби, руку не отмотаешь…

Пока я убирал нож в портфель, Ферапонтов снова запустил свое сооружение, бормоча в усы:

— А для малого разделочного ножа лучше всего идет разогнутый подшипник…

19 глава

Вечером, подходя к своему дому, я встретил Сеньку Толстопальцева. Он широко улыбался. На его бледном лице мелькали отблески рекламы такси.

— Сколько лет, сколько зим! — зарадовался он. — Раньше годами не встречались, а теперь чуть не каждый день.

— Ну, допустим, не каждый день, а половина осени пробежала…

— Слушай, Борисок, а ты что, здесь живешь? — спросил он.

— Да, вот мой подъезд, — показал я.

— Прекрасный повод выпить рюмочку двум друзьям! — уверенно сообщил Сенька. — Столько лет не было случая посидеть…

Честно говоря, особого желания сидеть с Толстопальцевым и предаваться воспоминаниям юности у меня не было. Да и, глядя на его тяжелый портфель, я не совсем верил, что встреча наша произошла совершенно случайно. Однако законы гостеприимства, которые живут во мне неистребимо, оказались сильнее.

— Заходи, поболтаем… — сказал я.

Мы поднимались по лестнице, и я боялся, что теща устроит мне жуткую головомойку. Завтра день рождения Маратика, и она наверняка занята приготовлением обеда, уборкой квартиры и теми хозяйственными делами, которыми женщины нагружают себя в особо праздничные дни. Я отпер дверь, мы вошли в прихожую, и, к моему удивлению, Валентина Степановна радостно встретила нас.

— О-о-о сынок, — посмотрела она на Сеньку, — ты совсем мало изменился, судя по твоему личику! Как был прохвост, так и остался.

Толстопальцев захохотал, не обращая внимания на мое смущение в связи с таким оригинальным приветствием гостя, такой исключительной искренностью приема. Обнимая старуху он сказал:

— Валентина Степановна, ну какой же я прохвост? Проказы молодости позади! Честный служащий, передовой труженик бытового обслуживания. Хотя, если признаться по совести, я уверен: лучше считаться ловким прохвостом, чем бедным честным малым…

Я устроил плащи на вешалке, и Сенька по-свойски заявил:

— Ну давай, давай, показывай, хвались своими хоромами, — и потащил меня за руку в комнаты.

Он осматривал убранство нашего жилища, весьма скромные наши апартаменты, неодобрительно качал головой, сочувственно цокал языком.

— Нет, нешироко, небогато живешь, царской роскоши не наблюдаем, — говорил он со смесью восхищения и искреннего презрения, разглядывая библиотеку, предмет моей тайной гордости. — Даже книжки и те все старые… Неужели подписаться не можешь, сейчас каждый раз новое собрание… Не-ет, такой заслуженный товарищ, такой почтенный человек должен жить гораздо ярче и нарядней…

Я хмыкнул. Его откровенное нахальство не вызывало у меня раздражения.

— Живу по средствам, как пишут в характеристиках, — сказал я, на что Сенька воскликнул с горячим возмущением:

— Я тебе разве взятки предлагаю брать? Разве советую злоупотреблять? Или я враг тебе? Но квартиру-то мог бы отделать получше!..

— Говорят, что один ремонт равен землетрясению и двум пожарам…

Толстопальцев засмеялся.

— Имея такого друга, как я, жаловаться на сложности ремонта глупо…

— Ты же сам заметил, что не виделись «столько лет, столько зим»…

— Но ведь встретились наконец, — обрадовался Сенька и вдруг стукнул себя по голове. — Слушай, тебе не подобает жить в сарае. Я тебе сделаю ремонт! А то вдруг иностранцы придут!..

Я старался замять поскорее этот разговор, пока его на расслышала бабушка Валентина, тогда проблема ремонта обрушится на меня, как стихия. Я поспешил объяснить Сеньке:

— Ко мне иностранцы не ходят, так что отложим пока этот вопрос, идем поужинаем.

Воодушевленный своим планом, Толстопальцев подхватил портфель и вынул из него две бутылки коньяка. На бутылках были коричнево-золотистые этикетки с надписью «Енисели». Несколько раз в жизни я пил такой коньяк, но, конечно, никогда не покупал его. Я даже не очень точно представляю, сколько он стоит, хотя полагаю, что цена у него должна быть какая-то душераздирающая. И поэтому ничтоже сумняшеся спросил Сеньку:

— Слушай, а ты что, сам покупаешь себе такой коньяк?

Он засмеялся.

— Да нет, товарищи подарили. Ну, не совсем товарищи, а так, просто люди…

Я с сомнением посмотрел на него.

— Ну, хорошо, — сознался Сенька. — Благодарные клиенты…

Этот коньяк по-моему, не выпускают для того, чтобы его люди себе покупали. Его продают для дорогих подарков, этих молочных братиков сестрицы-взятки. Деньги дать боязно, вещи неловко, а это просто доброе подношение, символ благодарности хорошим людям.

Я скорчил жалобную гримасу.

— Ты же знаешь, Сенька, я ведь почти не пью. Неважный я тебе компаньон, совсем слабый собутыльник.

— Перестань Борисок, стыдно! — драматическим голосом заявил Толстопальцев. — Какой ты мужчина, если со старым другом стаканчик опрокинуть не можешь…

Валентина Степановна накрывала на стол. Сенька, удобно расположившись верхом на стуле, решил не терять зря время и взять сразу быка за рога:

— Тебе необходимо срочно начать серьезный ремонт!..

Я усмехнулся.

— Месяца на три-четыре?

— Почему на три-четыре месяца? Я тебе за три дня сделаю ремонт. И какой ремонт! — От удовольствия художника, от предвкушения качества будущего произведения он зачмокал губами. — Финский кафель, сантехника югославская, унитаз польский, раковина — «тюльпан», все импорт! Все лучшее в мире, чтобы ты жил как человек, а не как кто-нибудь… — он от глубины презрения и остатков деликатности не нашел, с чем сравнить нашу квартиру.

Я серьезно спросил:

— И, наверное, почти забесплатно?

— Ну почему забесплатно? — деловито нахмурился он. — Будет кое-что стоить, но вполне умеренно.

— Думаю, что для такого замечательного импортного кафеля я еще не дорос — покачал я головой. — Мне по моему служебному положению и зарплате это еще не полагается…

Сенька с гневом замахал на меня руками.

— О чем ты говоришь? Если честно составить смету — я сам сделаю тебе разумную смету! — все это будет вполне по деньгам. И кроме того, ты хоть и законник, юрист, а забыл, что Советская власть дает нуждающимся в ремонте кредит. За год выплатишь рублей по пятнадцать в месяц и будешь жить, как в раю…

— Знаешь, я как-то в рай не спешу, — разочаровал я его. — Я поживу спокойно и так.

Толстопальцев сокрушенно покачал головой.

— Жену, уважаемую женщину, замечательного врача — ее весь город знает, — один ты не жалеешь, нисколько не жалеешь! Уехала раз в жизни в командировку — нет бы сделать ей приятное. Прилетает, ни о чем не думает, не знает, входит — и сразу в раю. Она такой подарок будет ценить всю жизнь. Доставь ей радость, пока женщина мучается в командировке…

Это был сильный удар по моему бескорыстию. И, чтобы не поддаться искушению, я спросил на всякий случай:

— Скажи, Сенька, а что, наше бытовое обслуживание достигло такого уровня, что любой человек может зайти к тебе в контору и заказать прекрасный ремонт?

Толстопальцев серьезно ответил:

— Что значит «любой»? У нас нет любых. У нас есть хорошие люди и обычная очередь. Любой хороший человек, безусловно, может сделать ремонт…

Я засмеялся, потому что он слово в слово повторил принцип обслуживания хороших людей, изложенный мне шашлычником Ахметом. Уже из чистого любопытства я поинтересовался:

— А что такое хороший человек?

Сенька закатил глазки наверх и сказал мне абсолютно серьезно:

— Один очень умный человек говорит, что нет людей хороших и плохих. Есть люди, которые к нам хорошо относятся, и есть люди, которые плохо относятся. Я знаю, что ты ко мне хорошо относишься, поэтому хочу сделать тебе абсолютно законное, полезное и нужное дело…

Разговоры о том, как будет счастлива ремонтом в нашей несколько запущенной квартире Лила, настроили меня на сентиментальный лад, и я вдруг ощутил широкую трещину в бетонном монолите моей принципиальности. Ай-яй-яй, какой стыд! Наверное, нет смысла гнать сразу Толстопальцева, пусть поговорит еще, авось расскажет что-нибудь интересное.

— Я бы посмотрел смету… Тогда можно будет о чем-то разговаривать…

Сенька налил коньяк в рюмки.

— Вот это совсем другое дело, когда говоришь как разумный человек, а не прешь рогами на ворота…

Я взял рюмку в ладонь, погрел ее и прежде, чем чокнуться с ним, спросил:

— А умного человека, который тебе объяснил насчет людей хороших, зовут Эдуард Николаевич?

Толстопальцев, нисколько не удивившись и не изменившись в лице, сказал:

— Да, Эдуард Николаевич Винокуров. И хочу тебе сказать, что Винокуров — тоже очень хороший человек.

Я на мгновение усомнился:

— Да что-то не показались мне твои приятели Винокуров и Карманов такими уж хорошими людьми…

Сенька выпил рюмку и возразил:

— Плохо ты разбираешься в людях, Борисок! Хотя и работаешь на такой ответственной работе. Винокуров и Карманов — очень хорошие люди, еще какие хорошие люди. Можно сказать, они из будущего люди! Сердечные, отзывчивые и, главное — чего ты не понимаешь, — очень уважаемые в городе! Зря ты не понимаешь, как их уважают в городе. К сожалению, ты просто их плохо знаешь…

Я засмеялся и сказал:

— Я их знаю действительно плоховато, к сожалению. Но я стараюсь узнать их лучше и думаю, что мне это удастся…

Толстопальцев махнул на меня рукой.

— Ладно, пока это не имеет значения. Давай выпьем за твой будущий ремонт… Я завтра приступаю к смете.

Я чокнулся с ним, поставил рюмку на стол и сказал:

— Знаешь, пока не стоит. Чего-то не хочется заводиться с этим ремонтом. Я надеюсь, что в будущем году мне дадут новую квартиру.

20 глава

Шатохин разговаривал по телефону. Он показал мне на стул и ответил своему собеседнику:

— Нет, с этим я согласиться не могу… Нераскрываемых преступлений не бывает — есть преступления, которые не удалось раскрыть…

Я завозился на стуле, зашарил по карманам в поисках сигарет, а Шатохин, угадав мое намерение, грозно указал пальцем на плакат: «Одна выкуренная сигарета…» Я сник, а он бодро сообщил в трубку:

— Дело в том, что наша задача сделать из обычной ситуации необычный вывод. Идти по школьной логике каждый дурак сумеет…

Голос в трубке рокотал начальственно, но не грозно, а убеждающе. Шатохин, отвечая ему, делал одновременно вращательные движения головой — разминал шейные позвонки, чтобы соли не откладывались в позвоночник. Со стороны казалось, что он играет телефонной трубкой, как эквилибрист мячом.

Я вспомнил, что сегодня среда, и настроение стало еще хуже. По средам Шатохин не ест: раз в неделю он устраивает суточную голодовку, во время которой, по его теории, из организма выводятся накопившиеся шлаки. Возможно, идея правильная, но меня огорчает, что по средам нематериальная часть этих шлаков неизбежно выводится на меня.

Шатохин сказал очень вежливо, но нетерпеливо:

— Да, да, конечно, можно приветствовать, но это непрофессионально… Мой следователь и пытается установить совершенно точно… Мы не можем рассматривать это как автотранспортное происшествие — Степанов умышленно использовал автомобиль как орудие, как инструмент преступления… Да, безусловно, я считаюсь с общественным мнением, тем более что мне уже по этому делу человек семь звонили… Обязательно… Позвоню… Всего вам самого доброго…

Прокурор положил трубку на рычаг, тяжело вздохнул и сообщил мне:

— Скорее бы ты заканчивал дело, житья уже нет… Потерпевшие и свидетели особых претензий к Степанову не имеют, хотели бы только, чтобы им перестали нервы терзать…

— Погибший Дрозденко тоже об этом просил? — поинтересовался я.

— Да, — со злой усмешкой сказал Шатохин. — Его вдова, признанная потерпевшей, тоже об этом просит…

— Очень трогательная картина всепрощения, просто библейский сюжет…

— Конечно, судя по их оборонительным мероприятиям, они мало похожи на этаких беззащитных христосиков, — сказал Шатохин, встал из-за стола, подошел к окну и распахнул форточку. За его спиной прямо под плакатом о вреде курения стояла плетеная корзинка для мусора. Смятая пустая пачка «мальборо» валялась на дне сетки. — Республиканская ГАИ проводит месячник безопасности движения, а такой вопиющий случай застрял в прокуратуре. Все звонят, все спрашивают! Что им отвечать? — с досадой сказал Шатохин.

— Вы только что исчерпывающе объяснили, что эта история не имеет отношения к дорожно-транспортным происшествиям. Как нельзя привлекать поездного вора к ответственности за безбилетный проезд в классном вагоне…

— Хорошо, что ты мне все объяснил! — сердито буркнул Шатохин. — У этого прохвоста Винокурова большие связи — давят отовсюду. Мягко, вежливо, тактично спрашивают: что там у вас происходит? Одного убили, другого искалечили, и их же мучают вопросами-расспросами-допросами…

— Мы никого не мучаем. Я спрашиваю, потому что ищу…

Шатохин, подбоченясь, встал против меня.

— Один очень неплохой художник говорил, что в искусстве важны не столько поиски, сколько находки. Тебе не кажется, что это имеет к нам прямое отношение?

— Наверное, — согласился я смирно. — Вчера ко мне явился приятель детства, школьный товарищ. Вполне симпатичный милый жулик…

— И что? — грозно насупился Шатохин.

— А то, что он тоже говорил о несчастных пострадавших людях, очень хороших людях, уважаемых в городе, которых я мучаю вопросами-допросами…

Я перехватил инстинктивный взгляд Шатохина, брошенный на мусорную корзину, в которой предательски краснела пустая мятая пачка, и добавил:

— Тоже «мальборо» курил…

Шатохин смущенно пробормотал:

— У них это как фирменный знак…

Тогда я закончил мысль:

— Моя теща, очень умная старуха, скорее всего, охарактеризовала бы поведение этих потерпевших так: искру туши до пожара, напасть отводи до удара…

— То есть? — поднял бровь Шатохин.

— Интенсивность их обороны пока не соответствует моей атаке, они перестарались. И я убежден, что за наездом Степанова кроется какое-то другое серьезное преступление, на расследование которого я прошу санкционировать дополнительный срок…

Шатохин в отчаянии замахал руками.

21 глава

В день рождения Маратика я не торопился домой, и дел-то особенно не накопилось, а все равно я припозднился. Я знал, что он позвал в гости своих ребят, и не хотел стеснять их своим присутствием. Пусть веселятся сами, им руководства Валентины Степановны с ее разговорами и без меня будет предостаточно.

Поэтому, когда я нажал кнопку звонка, из-за двери раздавались хохот, крики и нынешняя боевая музыка. Щелкнул замок, и в лицо плеснул дружный ребячий крик:

— По-здрав-ля-ем!

Ребята, уже одетые, стояли в прихожей; они собирались уходить. Я обнял Маратку и протянул ему сверток — венгерский футбольный мяч. Он сбросил бумагу, поднял над головой черно-белый рябой шар с золотой этикеткой «Артес», и ребята завыли от восторга.

Проворный юркий Олег подскочил ко мне.

— Дядя Борис, вы уже поймали убийцу?

— Какого убийцу?

— Ну, того, что нож бросил! Нож, который мы разыскали…

— Нет, сынок, — разочаровал я его. — Пока не поймал… Но я очень стараюсь и думаю что найду… Тогда и расскажу все по порядку, что как происходило…

Я снял плащ и пошел накухню. Раскрасневшаяся теща доставала из жаровни мясо. Я поцеловал ее, поздравил, с внуком — конечно, не самым лучшим во дворе, но все-таки терпимым. Валентина Степановна засмеялась.

— Ладно-ладно тебе… Сегодня он самый лучший… Лила звонила по телефону из Москвы, сказала, еще позвонит, попозже…

Я слышал стук захлопнувшейся двери, легкую поступь шагов сына и быстро приближающуюся музыку — на кухню влетел счастливый Марат с маленьким магнитофоном в руках.

— Смотри, папка, это «панасоник» — японский транзистор на батареях…

— Неслыханно замечательно! — восхитился я. — А откуда это?

— Олег принес…

— Поиграть, что ли?

— Нет, это он мне на день рождения подарил!

Я отложил вилку и воззрился на Марата с искренним удивлением.

— Что? Магнитофон подарил? Кто?

— Ну я ж тебе говорю: Олег Карманов!..

У меня было ощущение, будто кто-то взял сердце холодной ладонью и тихонько прижал его.

— Фамилия Олега Карманов? — спросил я негромко, чтобы не закричать от злобы и унижения.

— Да, конечно, ты же его видел у меня много раз… — Марат по моей реакции что-то заметил, но не мог сообразить детским умом своим, что происходит, и сияние счастья на его круглой мордочке быстро меркло.

— Я действительно его видел, но не знал фамилии, — стараясь говорить спокойно, ответил я. — А где работает его отец? Ты его знаешь?

— Знаю. Его дядя Валера зовут… Он, по-моему, какой-то начальник… Но веселый… У них фотография висит, он боксером был раньше…

Есть расхотелось совсем. Я отодвинул тарелку и мягко спросил Марата:

— Сынок, ты у Олега на дне рождения был?

— Да, был, у него в июне день рождения…

— А что ты ему подарил?

— Авторучку и красивую папку — мама дала. Там еще было написано: «Участнику республиканского съезда кардиологов».

— Тогда объясни мне, Маратик, почему же Олег приносит тебе в ответ такой дорогой подарок? — спросил я его, стараясь не пугать. — Ты понимаешь, сколько стоит японский магнитофон?

— Папа, но они же гораздо богаче нас! — чистосердечно воскликнул Марат.

Я переломил себя, засмеялся, взял из рук Марата магнитофон и пошел в комнату. На столе лежала шикарная коробка — упаковка от кассетника, пенопластовые уплотнители из нее, какие-то вспомогательные устройства и шнуры. Неторопливо, аккуратно укладывая магнитофон в его лежбище, я сказал сыну:

— Если хочешь, Маратик, спроси у бабушки Валентины, она тебе это наверняка подтвердит, что последние примерно тысячу лет есть у людей твердый обычай: приличный человек принимает только такие подарки, которые может сделать сам. Заработать и подарить… Сколько зарабатывает в месяц твой друг?

— Нисколько он не зарабатывает! — рассердился Марат. — Ты же знаешь, он еще учится!

— Вот именно, — сказал я, засовывая в специальное гнездо коробки шнур. — Когда вы подрастете, выучитесь и начнете сами зарабатывать, тогда уж покупайте магнитофоны и дарите их друг другу на дни рождения. А сейчас нехорошо получается: ты ему авторучку и папку кардиолога, а он тебе купленный отцом магнитофон. Это как-то странно выглядит…

Я заклеил крышку лентой-липучкой и протянул коробку Марату.

— Беги к Олегу домой, верни магнитофон и скажи: мы с тобой, мол, посоветовались и решили, что ты пока еще не заслужил такого дорогого подарка… Понял?

Марат, кусая губы, кивнул.

— Так и объясни: мы, мол, с отцом не по этому делу… — добавил я.

Марат взял коробку и вяло зашагал в прихожую за курткой, в глазах у него стыли слезы.

22 глава

В коридоре я встретил Уколова. Долговязый лейтенант посмотрел на меня сочувственно, и в тоне его было участие.

— Какие поручения будут?

— Не поручение, друг мой, просьба. Я не большой специалист по делам о хищениях. Поэтому я связался с вашими коллегами из ОБХСС…

— Задача? — как всегда, немногословно поинтересовался Уколов.

— Мне кажется, что Степанов каким-то образом попал, вмешался, а может участвовал в хорошо налаженной сети по хищению и сбыту мяса через общепит. И вся история с наездом на Дрозденко и Егиазарова имеет движущей пружиной именно это обстоятельство….

— У вас есть какие-то доказательства? Или факты?

— Нет, пока у меня ничего нет. Только догадки и ощущения. Поэтому я и подключил к нашим поискам ОБХСС… А вас прошу помочь им. И постоянная связь со мной…

— Сделаю, — коротко и внушительно пообещал Уколов.

Снова неприятная процедура прохода через тюремную вахту до кабинета в следственном корпусе. Распахивается дверь, и конвойный докладывает:

— Заключенный Степанов доставлен…

Я отпускаю его и безо всяких прелюдий сообщаю подследственному:

— Если мы с вами сегодня не договоримся, я выхожу из игры…

— В каком смысле? — поразился Степанов. — Вернете дело старому следователю?

— Что-нибудь в этом духе… — подтвердил я. — Мне надоело играть с тобой в подкидного дурака.

— А почему? Причем здесь подкидной?..

— Потому что в руках у меня гниет дело, похожее на икебану из дураков и жуликов. С одной стороны, меня терзает начальство, давит общественное мнение, истекают сроки следствия, а с другой — ты мне подкидываешь своих самодельных валетов…

— А вы бы чего хотели от меня услышать? — прищурился Степанов. Я закурил сигарету и перебросил ему пачку через стол.

— Правду. Ты мне все или почти все врешь! — сказал я с яростью. — В самом первом объяснении ты написал правду или что-то близкое к ней, а потом спасовал, видно, испугался этих гладких жуликов… И теперь пляшешь под их дудку!

— Ну да, конечно, — скривил губы Степанов, глубоко затянулся. — Мне сам смысл им поддакивать!.. Глядишь, мне за убийство медаль дадут…

— Не знаю, в чем твой смысл. Но логически могу объяснить только одним. Либо ты с ними вместе воруешь… либо они про тебя что-то знают и поэтому ты боишься их!

Честное слово, я не ожидал такого эффекта: у него затряслось лицо, побелели глаза. Уставившись на меня, Степанов сказал свистящим шепотом:

— Я? Я-я?.. Ворую с ними?.. Да ты, сыскарь, совсем ополоумел!.. Я, я… — он захлебывался словами, горло его удавкой сжала ненависть. — Я честный человек… Я в жизни чужой копейки не взял…

— Врешь! — заорал я и затопал ногами. — Врешь! Не верю я в твою честность! Ты сейчас, сидя здесь, в тюрьме, какой-то свой, понимаешь, сво-ой интерес защищаешь! Ишь ты, «честный»! А укрываешь отъявленное жулье!..

Он как-то сник враз, осел на стуле, вяло, с досадой сказал:

— Да не орите вы! Как бы пупок от усердия не развязался! Все-то вы про меня знаете, все понимаете…

— Не понимаю! К сожалению, многого не понимаю. Но знаю уже немало! Знаю, что ты остановился, когда они Плахотина вовсю лупцевали… И не бил ты его… по тыкве! Знаю, что они на тебя с ножом бросились! И нож я этот нашел! И, чей он, установил. Почему же ты им поддакиваешь?..

— Нож?! — крикнул Степанов и закусил губу. Изамолчал. Потом сказал устало: — Да что нож? — Он закурил еще сигарету. — Они и без ножа кого хошь зарежут. Они пострашнее уголовников… Раньше блатного за версту опознать можно было по сапогам да по челке… А эти в «адидас» попрятались, на «Жигулях» катаются, по премьерам…

— Что ж ты мне мешаешь их выковырнуть из этих раковин? Ты же правдолюб, борец за справедливость, что ж ты не даешь мне их по закону прищучить? — тихо спросил я.

— А что толку? — грустно усмехнулся он. — У нас законы справедливые и люди в большинстве хорошие, а живут лучше всех, выходит, эти жулики. Как-то получается, что, стоит прихватить одного, все на их стороне! И свидетели у них готовы, и алиби доказано, и улик никаких, и заступников армия! Даже случай счастливый и тот у них в колоде припрятан! Непотопляемые они, сволочи! И везде у них рука мохнатая имеется…

Я сочувственно вздохнул и в тон ему добавил:

— Ты еще об одном забыл — множество как бы честных людей смотрят на их делишки и плечиками пожимают: что поделаешь? И отворачиваются стыдливо или брезгливо. А результат один — я хочу их воровской крейсер затопить, а ты, как понтон, в него вцепился, не даешь, зубами на поверхность вытягиваешь. Ведь ты знаешь, что они воруют?..

— Конечно, воруют, — просто сказал Степанов. — С чего бы еще у них такая роскошная житуха?

Я взял ручку, подвинул к себе протокол допроса, но Степанов быстро сказал:

— Нет, нет, вы перо свое отложите… Я для протокола ничего вам говорить не стану… Мне это ни к чему… Да и доказать конкретно ничего сейчас не сумею…

— А что ты можешь сказать не для протокола?

— Ну, не сказать, спросить хотя бы: сколько ваша жена покупает мяса в дом?

— Точно не знаю, — пожал я плечами. — Килограмма два, я думаю…

— И что она из них готовит?

— Борщ или суп, жаркое, пирожки, котлеты… Ну, что придется…

— Ага, что придется… И стоит все это четыре рубля вашей семье. А теперь посчитайте: если не два кило, а полтонны мяса в вашем ассортименте приготовить и по ресторанным ценам — а это шесть-семь рублей за килограмм — растолкать в людных местах! А сколько стоит пять тысяч шашлыков по рублику штука, можете посчитать?

— Посчитать-то можно, — засмеялся я. — Но это как в анекдоте со слоном: я бы съел, да кто ж мне полтонны мяса даст?

— А вы с кольцевого завода, с базы — по больницам, магазинам, санаториям и детским садам — удержите полтонны, вот и дадут вам с вашим слоном по тысчонке на хобот!..

— Что значит «удержите»? Украсть, что ли?

— Не совсем так… Разные есть способы. Кой у кого — в домах отдыха, пансионатах… Можно отнять…

— Не понял…

— Ну, полагается дому отдыха по фонду, допустим, тонна… Им на базе говорят: доставим девятьсот, и не рыпайтесь. Те знают, с базой ругаться себе дороже, на одной рванине насидишься, да и ту получишь в последнюю очередь. А им самим навар нужен… вот, кто посмирнее, и берет мясо — поменьше, зато вовремя и хорошее…

— С этим ясно. А какие, говоришь, еще есть способы?

— Да с магазинами. Там проще: недогрузил десяток туш и рассчитался за них наличными… по два рэ за кэгэ. Конечно, магазинщики тоже этому не радуются, да что делать, с базой не поспоришь…

— Это и значит «удержать»? — задумчиво пробормотал я. — Ясно, ясно… Выходит, если я правильно тебя понял, ты отказался из их корыта со слоном вместе жрать? Так я понимаю?

— Да никто меня не спрашивал! — махнул рукой Степанов. — В березовую кашу бросили кукиш с маслом и накормили до отвала. Они ребята бесстрашные, от безнаказанности совсем тормозные колодки стерлись, по людям едут, как по булыжному проселку… Угораздил меня черт!..

И замолчал. Я походил по кабинету, потом спросил:

— Кто на тебя с ножом нападал? Ахмет? Егиазаров? Дрозденко?

— Ничего больше не скажу, никто на меня не нападал, — замотал головой Степанов.

— Почему? Ты ведь и так сказал мне много важного…

Он резко перебил:

— Вот и хватит… А больше ничего не скажу… Разговорился, потому что надуше накипело, сердце от злости прогоркло… Все, не буду больше ничего говорить…

— Смотри, тебе жить, — устало сказал я. — Между прочим, как ты думаешь: из-за чего я так с тобой ломаюсь? Посадить тебя крепче мечтаю? Может, полагаешь, мне за тебя медаль дадут?

— Не знаю! — сердито выкрикнул он. — И думать об этом не хочу! Может быть, вас повысят за это дело… или план квартальный у вас недовыполнен…

Я видел, как он напрягается, видно, хотелось нагрубить мне покруче, позлее.

— Зря ты так, — сказал я спокойно. — Я ведь помочь тебе хочу…

— Ага! Знаю! — сердито помотал Степанов головой. — Все вы мне помочь хотите! Нарасхват я стал по части помощи… Не залечите любовью своей до смерти!

— Да я тебя не лечу. Доктор не может лечить больного, который скрывает от него симптомы болезни…

— А я не больной, я здоровый, и нечего меня уговаривать…

— Я тебя не уговариваю и не сулю поблажек, просто объяснить хочу: если будет доказано, что они на тебя напали сами, реально угрожая огромным ножом, суд может усмотреть в твоих действиях необходимую самооборону… Попытка вырваться от них на машине не может рассматриваться в этом случае как умышленное убийство…

— Не ищу я себе снисхождений, — недоверчиво глядя на меня, упрямо сказал Степанов. — Сам виноват, сам теперь и отвечать буду…

— Так в чем же ты виноват? Мне интересно, в чем ты усматриваешь свою вину?

— В глупости собственной, — он достал из пачки сигарету, постукал фильтром по столешнице. — В армии еще, в шоферском классе, инструктор-сержант предупреждал: следите за полотном шоссе, объезжайте на дорогах сбитых кошек и собак…

Мы долго молчали, пока я не спросил его:

— Сбитая собака — это Плахотин?

— Неважно, — махнул он рукой, и мне показалось, что этот сильный парень готов заплакать. Он посидел, отвернувшись от меня к стене, потом глухо попросил: — Отправьте меня, пожалуйста, в камеру…

— Хорошо, — сказал я. — Завтра я разрешаю вам, Степанов, свидание с семьей. Поговорите с родителями, с братом посоветуйтесь, он у вас парень неглупый. Подумайте…

23 глава

Я приехал в ресторан «Центральный» около семи часов. Народу еще было немного. Оркестранты рассаживались на своем музыкальном подиуме, брали аккорды на ревучих электроинструментах, и эти дребезжащие долгие звуки медленно, протяжно замирали в полупустом зале. Было бы совсем тихо, если бы не взрывы веселого разгула сильно подпившей компании в дальнем углу. Оттуда раздавались всплески хмельного хохота и дурашливо-радостные вскрики.

Я постоял минуту в дверях и увидел несущуюся с подносом официантку Марину. Она направлялась к компании в углу, и застолье встретило новую порцию бутылок на подносе счастливым ревом. Я дождался, пока она разгрузилась, и перехватил ее на обратном пути к буфету.

— Здравствуйте, Марина! Я к вам в гости…

Она мгновение присматривалась ко мне, потом, видимо, вспомнила нелепого страхового агента в палате у своего прекрасного Сурика Егиазарова и засмеялась:

— Добро пожаловать! Вот мой стол, садитесь. Что будете пить, кушать?..

— Чашку кофе.

— Одну чашку кофе? — удивилась она.

— Можно две. Если так полагается…

— Да как хотите. Просто я удивилась — из-за чашки кофе идти в ресторан?

— А я не из-за кофе. Я из-за вас. Вы мне понравились… — сказал я совершенно серьезно и удобно уселся в кресле. Она кокетливо погрозила мне пальцем.

— А что скажет ваша жена?

— Ничего не скажет, она не узнает. Она в командировке…

— Ох уж эти мужчины, — покачала головой Марина и отправилась за кофе.

Один из гуляющих в углу, раскрасневшийся пухломордый хомяк, вскочил из-за стола и пронзительным козлетоном запел лирический романс:

— Денежки! Как я люблю вас, мои денежки…

И сразу же, похоронив под звуковым обвалом его искренне взволнованный гимн, грянул оркестр. Джаз. Инструментальный ансамбль или как там они сейчас называются. Пришла Марина с моим сиротским кофе и спросила любезно:

— Больше ничего заказывать не будете?

— Нет, заказывать я не буду. Я буду говорить о своих чувствах к вам…

— Тогда нам надо подыскать другое время и другое место для этого. Завтра я не работаю… — усмехнулась Марина.

— Видите ли, Марина, у нас ограниченный выбор, — перебил я ее. — Мы можем говорить только в двух местах: у вас на работе или у меня на работе. Я решил, что вам будет приятней и спокойней на вашей площадке. Вряд ли разговор в прокуратуре больше способствует искренности…

— А что такое? — испугалась она.

— Вы присядьте, а то мне неудобно говорить, вы же дама…

— Нам не полагается садиться за столики, — подтянула, усушила она губы.

— Вы напрасно беспокоитесь, ваше начальство, увидев вас за моим столиком, будет очень довольно. Садитесь, садитесь…

Она неловко села, в движениях ее не было той грациозной гибкости молодого животного, с которым она две минуты назад бежала через зал.

— Марина, вы не задумывались, почему я вас ни разу не пригласил за это время?

— А зачем вам меня приглашать? Нечего мне у вас делать!

— Может быть, — хмыкнул я. — Но я отношусь к той категории неотразимых мужчин, которым не может отказать в свидании ни одна дама. Наверное, потому, что я приглашаю их повестками. И решаю сам: есть им что делать у меня или нечего. Вот как раз вам есть…

— Чего же тогда не вызвали?

— А то, что я вам уже сказал, вы мне понравились. И, если бы я вас вызвал к себе, у вас сразу же начались бы крупные неприятности…

— Какие еще неприятности? — сердито спросила она.

— Ну, я не знаю, можно считать неприятностью привлечение к уголовной ответственности? Или это пустяки? Мелочи жизни, так сказать?

— Меня? К уголовной ответственности? — от души поразилась она.

— Да, вас. — Я прихлебнул кофе и утвердительно кивнул. — Как это ни смешно, вас одну. Не считая Степанова, который сидит в тюрьме…

— Почему?

— Потому что ваш любимый Сурик, по прозвищу Честность, тот самый, у которого правдивость — ремесло, и остальные его дружки — не только жестокие, но и легкомысленные молодые люди. И они вас поставили в довольно опасное положение.

— Это чем же?

— Они научили вас сказать, будто вы не были на месте происшествия, на автостоянке, где произошла драка…

Она сделала протестующее движение, хотя в глазах ее уже плыла дымка страха. И я не дал ей говорить.

— Подождите, подождите, Марина, не перебивайте меня! Дослушайте, не говорите непоправимого, сохраните себе пути к отступлению.

— Но я ничего не знаю… — вяло проблеяла Марина.

— Вот этого они и добивались, они боялись, что вы, не улавливая некоторых тонкостей, наболтаете мне лишнего. А так — не было вас на месте и говорить не о чем. Но вы там были и вас там видели.

— М-меня видели?..

— Конечно! Поэтому, если я вас завтра вызову в прокуратуру и вы мне хоть полсловом заикнетесь о том, что вас там не было, я сразу же вынесу постановление о привлечении вас к уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Вам понятно? Не Сурика, не Карманова, не Винокурова, а именно вас! Ясно?

— Да что вы все хотите от меня? — взмолилась Марина, которая сейчас уже не была высоко парящей летчицей, а стала родной сестрой всех перепуганных и несчастных девиц на белом свете.

— Мне от вас ничего не надо. Я хочу только, чтобы вы мне ответили на один вопрос, имеющий к этой истории достаточно косвенное отношение. И если вы мне надумаете солгать, то завтра же мы продолжим этот разговор у меня…

— Так я же ничего и не знаю… — беспомощно развела Марина руками. — Я с удовольствием, если могу…

— Можете, можете! Объясните мне, за что ваши дружки били шофера Плахотина? Помните, вы еще сами сказали: накидали ему банок?

— Честное слово, я подробностей не знаю! — она прижала руки к своей обильной груди. — Честное слово! Я краем уха слышала, что он не привез какое-то мясо или не туда привез… А может, долг за мясо не вернул, что ли… И больше я ничего не знаю! Честное слово!.. Чем хотите поклянусь…

— Да не клянитесь вы ничем, я вам верю, — допил остаток кофе, поставил чашку и ушел.

Уколова я встретил у подъезда прокуратуры.

— Я вас с обеда дожидаюсь, — сказал он.

— Значит, ценную информацию принес. Иначе ты, человек занятой, не стал бы на меня, пустохода, дорогое время тратить…

— Это мы еще посмотрим, насколько она ценная, — сделал мне снисхождение, улыбнулся Уколов. — В ОБХСС предлагают завтра провести операцию… У них есть сведения, правда, непроверенные, что мясо воруют с базы…

— Хорошо, что не прямо с пастбища, — заметил я.

— С пастбища не украдешь, там счет по головам, — отмел мой незатейливый юмор Уколов. — Наших клиентов нужно брать только с поличным, потому что они во время кольцевого завоза мясо везут по нормальным, правильным документам. Но всем законным получателям не догружают по сто — двести килограммов и сразу же сбрасывают лишек на точках общепита…

— Понимаю, — кивнул я. — Интересно, к Ахмету тоже повезут? Меня не побоятся?

— А чего им вас бояться? — удивился Уколов. — Они же потерпевшие…

— Ну, все-таки… Должны какую-нибудь опаску иметь?

— Да что вы, Борис Васильевич, они бояться отвыкли, считают, что «все схвачено»! А монета каждый день нужна, так что повезут, не сомневайтесь… Кстати, в ОБХСС почти уверены, что повезет «левое» мясо Плахотин.

— Если повезет, это логично, он ведь с винокуровской компанией не рассчитался, долг за ним. Что нам с тобой делать?

— Ждать до завтра. Как только Плахотин загрузит на продбазе грузовик, ребята нам звонят, и мы выезжаем…

24 глава

— Я разрешил вам вчера свидание с сыном Александром, вы у него были? — спросил я. Отец молча кивнул, а мать торопливо сказала:

— Да, спасибо вам большое, больше часа с Сашенькой видались…

Мы сидели в большой комнате их крепкого просторного дома. Когда я вошел, Степанова пригласила:

— Пройдемте в зало…

«Зало» было обставлено современной полированной мебелью, не имеющей индивидуальных примет, никогда нельзя по ней определить, живет здесь доцент или колхозник. Разговор не клеился — отец каменно молчал, а мать, подвижная моложавая женщина, сетовала, плакала, жаловалась на неукротимые характеры сыновей.

— Нрав у Сашки трудный, — говорила она. — Он ведь каждой бочке затычка, так жить с людьми нельзя. Не любят они, когда им в нос тычут… И с Вадиком сладу нет… Мы ведь с отцом всю жизнь горбили, для них добро наживали, а Вадик на каждое слово — «мещанство», «пошлость»… Третьего дня сказал мне: «У вас создание мелкобуржуазное»! Надо же, а?..

Неожиданно заговорил отец:

— Мы с матерью всю жизнь спину гнем — и мы же буржуи! А как сердиться на него? Со всех сторон говорят: он у вас талант, он молодой гений…

— Конечно, теперь вся надежда на него… — почтительно сказала мать. — Вон учительница по математике из школы, Белла Семеновна, так и сказала — гений он у вас…

— Очень может быть, — подтвердил я. — А отношения у братьев хорошие?

— Ой, да что вы! — удивилась Степанова, а отец кивнул. — Отец-то наш в Сибирь ездил на заработки, на Шпицберген вербовался, так Сашка был Вадику и брат, и отец, в воспитатель! Он ведь раньше какое влияние на него имел! На семь лет старше! Правда, учиться после армии не захотел. И говорил всегда: наш Вадька большим профессором еще станет…

— Вы сказали «имел влияние». А что, сейчас не имеет?

— Нет, я, наверное, не так сказала, имеет, конечно. Но Вадик уже почти взрослый, с учеными людьми больше, вот у него свои мнения, они с Сашкой часто спорят, не соглашаются…

— О чем спорят? В чем не соглашаются?

— Да мы с отцом не вмешиваемся, они молодые, современные. Не знаю я толком, но Вадик часто говорит, что Сашка неправильно живет…

На крыльце протопали быстрые шаги, и в комнату вошел Вадик.

— Мама, быстренько поесть, я убегаю… — увидел меня и замер.

Неуверенной походкой направился ко мне, протянул руку.

— Здравствуй, Вадик… Вот заглянул к вам, посоветоваться хотел…

Степанова вскочила, засуетилась.

— Сейчас, сынок, сейчас тебе яишенку сжарю. Сыр, кофе с молоком будешь? А ты, отец, вставай, иди переключи баллон с газом…

Они вышли из «зало». Я спросил спокойно и доброжелательно:

— Жизнь, как и у всех, в гоньбе и спешке?

— Да, ничего не поделаешь… Мне руководитель предложил очень интересную тему — поля Янга-Миллса… Здесь можно было бы применить алгебраическую геометрию… Очень перспективно! Только времени все не хватает…

— Вадик, я хочу задать тебе вопрос, на вид бессмысленный: куда ты так торопишься?

— Сейчас? Или вообще? — удивленно посмотрел на меня Вадик.

— Вообще. Ну… в жизни.

Он усмехнулся, и в улыбке его был тонкий налет снисходительности. И я понял, о чем они спорили с братом до того, как Сашка попал в тюрьму.

— Я думаю, что творческому человеку отпущено довольно мало времени. И, кто опоздал в молодости, тому нечем заниматься в старости. Между прочим, князю Александру Невскому на Чудском озере было двадцать три года. Великий математик Эварист Галуа вывел свои замечательные «Ряды Галуа», когда ему было восемнадцать. А Лермонтов в двадцать шесть уже умер…

Мы помолчали, я слышал, как Степанова гремит сковородкой и чайником на кухне, тяжело тикали часы в углу «зало». Я спросил неожиданно:

— Ты своего брата любишь?

— Конечно! — поспешно сказал Вадик, и еле уловимая тень смущения промелькнула на его лице. — Он ведь мой брат…

— Да, он твой брат. И хорошо бы тебе почаще вспоминать об этом…

— А я и не забываю! — придушенно сказал Вадик, и лицо его привычно залилось румянцем.

— Я не верю тебе. И не верю, что ты проспал все события на автостоянке.

Глядя в сторону, Вадик пробормотал:

— Но… почему…

— Сейчас решается судьба твоего брата, — сказал я сухо. — Подумай об этом…

— Я вам показал на допросе все… — голос его вдруг окреп, стал жестким. — Все что необходимо и достаточно… Мама, ты дашь мне поесть наконец?!

25 глава

Прямо из дома Степановых я поехал в тюрьму. Не знаю, как, почему, что сдвигает последний затвор на пути мысли, но вдруг на свет появляется истина, голенькая, слабая, неоформившаяся. Уже живая. Очевидная. И начинаешь дивиться собственной тупости: как же это раньше тебе не пришло в голову? Ведь это было прямо перед глазами, это было так понятно!

Александра Степанова привели в следственный кабинет, и я с трудом, дождался, пока вышел конвойный. Сдерживая изо всех сил внутреннюю дрожь, я сказал:

— Все! Больше убеждать тебя в необходимости правды я не буду…

— Ну и слава богу! Скорее в суд пойду… — он закурил сигарету и спросил как бы равнодушно, но и не без ехидства: — А правда больше не нужна?

— От тебя не нужна. Я и сам наконец понял. Как говорят, лучше поздно…

— И что же вы поняли? — с прорвавшимся волнением сказал он.

— Все. Или почти все. Мне теща объяснила…

— Теща? — поднял брови Степанов.

— Ну да. Когда мой пацан был поменьше, она ему сказку рассказывала. Притчу. Вышла козочка хозяйская на лужок перед домом и съела молодую траву. Хозяйская собака увидела потраву, стало ей это обидно, загрызла глупую козу. Палка хозяина рассердилась, что собака испортила добро, бросилась на собаку и убила ее. Огонь в очаге пришел еще в большую ярость — полыхнул и сжег палку. Вода в лохани решила наказать огонь за горячность, плеснула — загасила очаг. Явился бык и в гневе на воду выпил ее всю… Как, интересная сказочка?

— Пока еще трудно сказать…

— Тогда слушай дальше. Пришел сосед хозяина, возмутился и зарезал быка. Ангел смерти в ярости поразил соседа за самоуправство молнией. И явились они все к богу. А тот всех наказал и объяснил: каждый из вас был прав в своем суде, да только никто вам права судить не давал… Тебе понятно?..

— Не совсем… Я-то кого судил? Винокурова? Карманова?

— Нет, Степанов, ты закон судил. Ты ни мне, ни закону не доверял, ты нас решил под свое разумение подмять. Ты в трудную минуту поверил не в людскую справедливость, не в мудрость закона, не моему сердцу, ты свою особую правду выдумал, вот и пришлось подпевать жуликам, которых сам ненавидишь и презираешь! Поэтому и оказался тот самый счастливый случай, о котором ты говорил, на их стороне… И теперь они потерпевшие, а ты в тюрьме…

— Я не поэтому в тюрьме, — глухо сказал Степанов.

— Да знаю я уже, почему ты здесь… — махнул я на него рукой. — Я ведь тоже кое-что в жизни повидал. Были случаи: сидит бандит-рецидивист, трогательно раскаивается в совершенной им кражонке или мелком грабеже. Так обложит себя доказательствами — иголку не просунешь. А где-то там, глубоко, на самом дне висит на нем убийство или разбой…

— Мое преступление на поверхности было, прятать нечего, — сказал он упрямо.

— Вот именно! — усмехнулся я. — Из-за этого я и не мог сообразить так долго, что к чему. Пока с тобой лучше не познакомился и не задал сам себе вопрос: почему он так в тюрьму рвется? Что для него тюрьмы страшнее?..

— Теперь поняли? — дрогнувшим голосом спросил Степанов.

— Понял! — твердо ответил я. — И разбираться с вами буду круто…

По городу поехал с утра продуктовый фургон-«люкс». Заехал в ворота с надписью «Санаторий «Родник», потом в кафе «Ландыш», оттуда в детский сад МПС и рядом в фирменный магазин «Мясо», затем не спеша покатил в сторону загородного шоссе, проехал самодельные щиты «Шашлычная — 5 км», «Шашлычная—1 км», вкатил на автостоянку с шашлычной, развернулся, подал задом к мангалу, у которого уже хлопотал Ахмет. Грузовик остановился, из кабины выпрыгнул Плахотин, они поговорили с Ахметом, потом шофер открыл тяжелые створки кузова, забрался в фургон и начал сбрасывать на руки Ахмету и его подмастерью бараньи тушки.

Выгрузка заняла пару минут, Плахотин выскочил из кузова, помог оттащить шашлычникам мясо, пожал руку Ахмету и направился в кабину своего фургона.

А в кабине уже сидел я и покручивал на пальце оставленные им в замке зажигания ключи. Рассеянность понятная, легкообъяснимая — волновался парень, сильно торопился. Самое опасное — три минуты перегрузки уже украденного мяса.

Он смотрел на меня молча, выпучив глаза, а я ему пояснял:

— Мне кажется, Плахотин, что вы и так сильно намотались с утра. Наверное, будет правильно не утруждать вас больше баранкой, а отвезти в город пассажиром. И притом на легковушке…

Плахотин оглянулся на мангал и сник совсем — там стояло несколько «Жигулей», вся площадка была полна людей, выправкой мало похожих на фланирующих автотуристов. Двое обыскивали Ахмета, Уколов доставал мясо из-под разделочного стола, из картонной коробки вынимали и пересчитывали выручку…

Дежурный сержант закончил «откатывать» на дактилоскопическую карту пальцы Плахотина, дал ему смоченную керосином тряпочку протереть руки и сказал мне:

— Минут через пять высохнет, я заполню формуляр, запросим на него справочную картотеку…

— Тоже мне злодея сыскали, — трусливо-зло сказал Плахотин. — Отпечатки берут, как у Ионисяна, убийцы детей…

И жалобно зашмыгал огромным носом. Глядя на него, я думал, что для Плахотина неповторимо индивидуальным признаком должны быть не папиллярные узоры на пальцах, а этот удивительный нос.

— Нет, вы, Плахотин, конечно не убийца, — успокоил я его. — Но злодей настоящий. Форменный. И доставать я вас буду до самых печенок!

— За что? Чего я вам сделал? А еще гугнят — органы справедливые, они беспристрастные! Мол, перед законом все равные! Болтовня, значит, одна получается?

— Так оно и есть, перед законом все равны. И закон — действительно вещь беспристрастная. Но я-то не закон, я человек, и есть во мне одно ужасное пристрастие: я подлецов ненавижу!

— А что вы оскорбляете? Чем это я подлей кого другого?

— Ну, извините. А подлее тем, что посадили в тюрьму человека, бросившегося спасать вашу, простите за выражение, шкуру! Это вы, именно вы своими показаниями посадили Степанова в тюрьму! И я персонально вам обещаю, сколько сил моих хватит, раскручу на всю катушку!..

— А я не дамся! — закричал фальцетом Плахотин. — Отвод вам! Недоверие заявлю! Везде заявления пошлю!

Я засмеялся и вкрадчиво сказал:

— Этот номер у вас, Плахотин, не пролезет. У нас личных отношений никаких нет. А сто восемнадцать килограммов украденного мяса — вот они, на вас любуются! Да еще в кафе «Ландыш», да еще в магазине — их не посчитали пока… Слышите, как кричат бедные украденные барашки жалобными голосами, требуют возмездия! Пойду неспешно по их следам, соберу, не торопясь, все угнанные вами стада… Далеко Винокуров с Кармановым, в бане небось пируют, а вы уже здесь…

— Да что ж мне делать-то, гражданин следователь? За всех отдуваться? Я же винтик ничтожный, шнурочек на ботинке, что же меня-то уничтожать?

— Плахотин, я хочу вам напомнить, что до сих пор за все отдувался Степанов и всех это устраивало, пока я не разогнал ваш слаженный хор. Честно заявляю, что для вас я так стараться не собираюсь. Не хотите отдуваться за всех, используйте единственный шанс — говорите правду… За что вас били компаньоны?

— Да какой я им компаньон? Я же маленький человек, небогатый, шестерка, можно сказать. Детишкам на одежку подшибить чего-нибудь…

— Не жалобьте меня, я все равно не заплачу от сострадания…

— Да я не жалоблю… Я, как было, говорю: долг я им не отдавал… Деньги за мясо, за тонну вперед, я получил от Валерки Карманова… а тут случай подвернулся… я этот «левачок» шеф-повару ресторана «Елочка» скинул…

— Он больше дал за краденое мясо?

— Ну, вроде бы… Не с руки мне было его тогда Карманову везти… Потом собирался отдать… И все не выходило как-то… Все надеялся рассчитаться при случае. А они меня у шашлычной и подловили…

— Какой долг за вами числили?

— Две тыщи…

— И за это они вас стали лупить?

Плахотин вскочил и впервые с искренней горечью закричал:

— Да кабы за деньги, ладно! Только им две тыщи — тьфу!.. Они перед тем, как бить, страхом мучили, приговаривали: «Запомни, шоферюга поганый, кто нас обманет, тот, как ты, без глаз и ушей дальше будет жить…»

— Кто именно бил?

— Егиазаров свалил подсечкой, а Карманов — рыло таранное — стал ногами меня по земле катать… Гад наглый, бандюга проклятая, ребра поломал… я и посейчас вдохнуть не могу…

И вдруг он заплакал. По-настоящему. Горько, вслух — от давнего страха, унижения и боли. Размазывая слезы грязными руками, он быстро бормотал:

— Сажайте меня, теперь все равно… Только их, жуликов гладких, возьмите, достаньте их, как полагается. Пусть в камере поваляются на нарах, моего страха и боли натерпятся… Мне только перед Сашкой Степановым отмолить бы грех: кабы не он, может, и убили бы они меня. Он их как понес — молодой, страха не знает…

— А Винокуров принимал участие в драке?

— Ну да! Станет он об нас мараться! У него на подхвате вся эта шайка. Их как стал Сашка мордовать да орать во всю глотку, что на чистую воду выведет, так Эдуард Николаич сказал: режьте его, паскуду! Ну, этому кровососу, Карманову, только и надо, выхватил свой тесак — и на Сашку. А тот, солдат, ловкий он, отскочил на дорогу, ногой пытается выбить месарь из руки у Карманова, да того тоже за так не возьмешь, боксер все же бывший. Заметил Сашка, что остальные со спины заходят, и побежал по шоссе. От машины, от пацана своего уводить их стал…

— Почему? — настойчиво спросил я.

— Как почему? Он же знал, с кем дело имеет! Вгорячах и мальца полоснут запросто… А оно, вишь, как обернулось…

Впервые я видел Шатохина смущенным. Смущение это имело форму избыточной деловитости и нервозного веселья.

— Нет, ты посмотри только, какая железная закономерность: проступок, совершенный безнаказанно, кажется человеку дозволенным. Ловишь мысль? Следи за направлением идеи: они так обнаглели, что превратились в форменных головорезов…

— Да, довольно противные гнусоиды, — согласился я.

— Нет, что ни говори, дожал ты их до полу… Кстати, померяемся?

Это был уже знак неслыханного интимного доверия и душевного расположения. Мы уперлись локтями в стол, сцепили кисти и стали выжимать друг другу руку, кто кому на стол положит. Это пожалуйста, это не головой вниз стоять. Шатохин покраснел, на шее надулась жила — я не торопился валить его руку, но и ему двинуть себя не давал.

Шатохин хрипло сказал:

— А ведь как нам мешали!.. Никакой возможности работать спокойно!.. — руки, дрожа, стояли вертикально. — Каждый день звонок: «У вас не следователь, а чудовище, тиранозавр какой-то!»

— Санкционируете? — спросил я с натугой, Шатохин кивнул, и я сразу же завалил ему руку на локоть.

Прокурор потряс затекшей кистью, сказал со смехом:

— Эх, ты! Нет в тебе правильного понимания субординации… — взял в руки принесенное мной постановление, прочел еще раз и поднял на меня глаза. — У Верещагина, твоего дружка, будут большие неприятности…

И размашисто вписал в угловой штамп свою подпись.

— Боюсь, что да, будут… — сказал я со вздохом.

Шатохин протянул мне бланк.

— Не было счастья, несчастье помогло — теперь не возьмет тебя Петька к себе. Тут, у меня, трубить будешь… А с этим делом выйдем в суд…

В коридоре я увидел конвойных, которые вели к моему кабинету Степанова.

— Вещи заключенного вы доставили?

— Так точно. Вещи в автозаке, — отрапортовал сержант.

— Хорошо, подождите в коридоре, — я впустил Степанова в кабинет.

— Меня переводят куда-то? — спросил он быстро.

— Да. Садитесь, Степанов. Вот постановление, только что санкционированное прокурором. Распишитесь на нем…

— Пожалуйста, — растерянно и досадливо усмехнулся он. — Я уж столько их подписывал, можно еще разок…

— Такого еще не подписывал…

— А что это?

— Постановление об освобождении из-под стражи…

У него так тряслись руки, что он никак не мог попасть пером в отведенную для подписи строку. Пот заливал ему лицо, он явно не мог прочесть текст постановления.

— А почему вы меня освобождаете? — спросил он хрипло.

— Потому что следствие располагает убедительными свидетельствами реальной угрозы вашей жизни во время драки на автоплощадке. В этих условиях попытка вырваться оттуда на машине, даже с риском для нападавших, была в пределах необходимой обороны. В крайнем случае, речь может идти о ее превышении. Но никак не об умышленном убийстве. Ведь вы не хотели убивать Дрозденко и Егиазарова?

— Я никого не хотел убивать, — потерянно сказал Степанов, и вид у него был как у человека, говорящего спросонья.

— Я знаю. Тем более что и сделать вам это было крайне затруднительно. Согласитесь, Степанов, ведь трудно задавить двух людей, если ты не сидишь в это время за рулем? А?

— Вы, наверное, думаете, что сделали для меня доброе дело? — сказал с мукой Степанов.

— Думаю! — уверенно сказал я. — Но вопрос не в этом, Саша… Я тебе уже говорил: нам с тобой никто не давал права судить… И у меня есть только одно право — узнать правду!..

Я встал, подошел к двери, распахнул ее и увидел, что на скамейке в коридоре сидит с Уколовым Вадик Степанов.

— Заходите…

Вадик сделал шаг и замер в дверях. Братья, не отрываясь, смотрели друг на друга. Я легонько похлопал Вадика по плечу и, усадив его на стул, открыл том уголовного дела.

— Степанов Вадим Алексеевич, семнадцати лет, студент университета, беспартийный… Все верно?

— Да, — кивнул он.

— Вадим Алексеевич, я намерен освободить из-под стражи вашего брата… Теперь вы мне расскажете, что произошло в ту злополучную ночь на автостоянке? Вы готовы что-либо добавить к своим прежним показаниям?

Боже мой, какая это была ужасающая пауза! Не знаю, сколько она длилась, пока ее не прервал Александр Степанов.

— Не мучайте его! — крикнул он хрипло. — Ему нечего добавлять…

И эхом откликнулся Вадик:

— Мне нечего добавлять…

— Да, действительно… Чего уж добавлять к тому, что ты, Вадик, пересел за руль «Победы», врезался в толпу дерущихся и… задавил двоих… Вот какая там случилась история…

Помертвелыми, белыми губами Вадик прошептал:

— Я не хотел… не думал… Я просто не сумел…

— Догадываюсь… — кивнул я. — А брату пришлось взять на себя не только твою вину, но и вину этих уголовников в драке… Ничего не поделаешь, это была плата за их молчание, за их согласие подтвердить, что за рулем был он, а не ты…

Александр Степанов сидел у стола, обхватив голову руками. Я сказал ему:

— Вам этот всех устраивающий вариант подсказал до приезда милиции Винокуров? Он умный человек и, попав в переплет, сразу понял, где выход. Он только не успел вам сказать, что это вы затеяли драку и стали бить Плахотина… А вы по простоте душевной и написали в первом объяснении, как было дело…

Степанов вскочил со стула.

— Поверьте, Вадик не хотел… Когда они побежали за мной с ножом… он думал подхватить меня… чтобы мы уехали… Он просто плохо машину водит…

— Знаю, — успокоил я его. — Я уже запрашивал городскую ГАИ. В июле ваш брат сдавал экзамен на права и провалился на вождении. В общем, все ясно. Вы Александр Степанов, свободны. Можете идти…

— А я? — спросил Вадик.

— Вам придется задержаться, — сухо обронил я и повернулся к Александру. — Вы свободны…

Пятясь, заглядывая мне в глаза, он сказал:

— Я в коридоре подожду…

— Это ваше дело.

За ним закрылась дверь, мы помолчали, и Вадик сказал:

— Все, что там произошло, я могу рассказать…

На душе у меня было очень горько, и я ответил:

— Высоко ценю вашу готовность помочь следствию… Правда, я и так уже все знаю…

— Не все! Вы не можете все знать! Саша, когда это случилось и я был почти в обмороке, сказал мне: «Молчи! Ты спал! Ты спал! Ничего не видел, понял? Ни-че-го! За меня не бойся, я отобьюсь, а тебе в тюрьму нельзя…»

— Конечно, нельзя вам в тюрьму, — поддержал я. — Вам же утром в университет…

— Зачем вы так говорите? — у него страдальчески сморщилось лицо.

— Затем, что только мы с вами знаем все. Даже брат и тот не все знает…

— А чего он не знает? — отшатнулся Вадик.

— А он до сих пор уверен, что ты, Вадим, бросился его спасать, когда они погнались за ним с ножом… Поехал спасать его от смерти…

— Но я не хотел никого сбивать, — снова залепетал Вадик.

— Да верю я тебе, конечно, не хотел, — я закурил сигарету, тяжело вздохнул и сказал: — Ты просто плохо водишь. Но поехал ты не спасать Сашку, ты рванул в сторону от страха! Ты просто хотел убежать!

— Неправда!.. Это ваши домыслы!.. — слабо возмутился Вадик.

— Ясное дело, домыслы. Я же не собираюсь доказывать это по делу. В уголовном праве нет таких преступлений — трусость, подлость… Но запомни: большим профессором ты, может, и будешь, а вот стать таким человеком, как твой брат… это много труднее… Сейчас иди, ты свободен, а завтра явишься к одиннадцати тридцати на очную ставку со всей этой компанией… Следствие продолжается…

Под вечер отворилась дверь в мой кабинет и вошел Петя Верещагин.

— Привет, Борис! — сказал он. Лицо у него было черное.

— Здравствуй, Петя, — вышел я ему навстречу, и чувство вины за причиненную, хоть и без умысла, боль захлестнуло меня. Я знал, какие неприятности грозят ему теперь. А Петька всегда был хорошим парнем. — Петя, я не мог по-другому…

— Я знаю, Борис. Я и зашел, чтобы ты… — он не договорил и махнул рукой. Потом закурил и сказал: — Я знаю, что ты не мог по-другому. Один француз написал про тебя…

— Про меня? — удивился я.

— Ну, не про тебя, про таких, как ты. «Отец говорит маленькому мальчику, у которого родился брат: «Вчера ангел принес тебе братика, хочешь посмотреть на братика?» Мальчик отвечает — нет, я хочу посмотреть на ангела…»

Я бессильно развел руками, а Верещагин встал, раздавил в пепельнице сигарету и хмуро сказал:

— Наверное, так и надо…

И, не подавая руки, вышел, громко хлопнув дверью…

Content

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер
Объезжайте на дорогах сбитых кошек и собак

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

24 глава

25 глава