Галина Феодосьевна Петреченко

Рюрик

Часть первая

А ЗЕМЛЯ ГОРИТ ПОД НОГАМИ

Волохи прибыли

Рарожский залив ликовал. Казалось, все духи предков древнего Рарожья вместе с его нынешними поселенцами и их гостями вольготно расселись на деревянных ступенчатых обшивках побережья Рарожской бухты и, обогреваемые ласковым летним солнцем, овеваемые теплым влажным ветром Варяжского моря[1], бурно переживали за удачу в состязательном заплыве стругов[2] рарогов[3] и их гостей — неуемных пиратов-фризов[4]. То тут, то там раздавались радостные, ликующие восклицания, лихие шутки-прибаутки и меткие сравнения, сопровождаемые звонким, раскатистым хохотом, будто выталкивал его из души ярко разодетых зрителей сам бог радости пиратов Радогост; то тут, то там громко славили день морских стругов и их строителей, отважных покорителей морских далей; но вдруг солнце скрывалось ненадолго, и со зрителями Рарожской бухты что-то происходило, ибо с их губ срывались гневные, звенящие недоумением, горечью и грозящие скоротечной расправой своих подопечных за проигранный этап в состязании стругов, короткие, хлесткие обрывки фриз, будто злобный дух соперничества не только заглянул в души зрителей Рарожской бухты, но и заронил в них свои колючие соринки-задоринки.

Да, рароги-русичи! Да, пираты-фризы! Непонятная идет нынче борьба между вашими ратниками и вашими стругами! Слишком явным, очевидным был первый рывок сероватых с ярко-красными парусами стругов рарогов-русичей, шедших под предводительством своего молодого, светловолосого князя Рюрика, который всем своим видом говорил об одном: «Хоть и гости вы, пираты-фризы, но победы вам в день наших птицевидных судов не уступлю!»

Струги пиратов-фризов с бело-синими, полосатыми парусами шли вслед за вояжем Рюрика ровными, мощными бросками и грозили не только достичь русичей, но и оставить их позади. Лихость поз и ярость жестов рук гребцов-состязателей, весла которых с жадной аккуратностью вонзались в теплые воды Рарожского залива и стремительно продвигали свои утконосые судна к заветной цели, были так заразительно-увлекательны, что, казалось, приворожили взгляды всех зрителей бухты к своим магическим действиям и не позволяли никому из присутствующих отвлекать своего внимания на какие бы то ни было события или явления. А событие или явление вот-вот должно было произойти. В самом центре Рарожского залива был огромный серый валун под названием Камень Одина[5], который своей огромной массой делил залив на равные две части и состязательную дистанцию тоже мог бы поделить на те же равные доли, если бы соперники пожелали прекратить свое противоборство в заплыве стругов сразу же за второй половиной залива, исходящей от самого Варяжского моря.

Камень Одина, существующий в Рарожском заливе со времен самого Одина, магически взирал своими мощными впадинами, как глазницами, на соревнующихся в быстроте заплыва ладей и ждал стругов с алыми Парусами возле своих «щек» первыми. Казалось, он едва дышал, и те каменные расщелинки, что находились под междуглазьем и которые ветер и влага превратили в четкие выемки «ноздрей», обычно выглядевшие слегка опущенными и поэтому равнодушными, нынче смотрелись почему-то напряженно-приподнятыми, слегка вздутыми и оттого гневными.

— «Ну, рароги-русичи, добавьте рьяна! Не уступайте фризам!» — казалось, требовал Камень Одина от своих подопечных и недоуменно вгляделся в первую ладью русичей.

Первая ладья рарогов-русичей, отличавшаяся более широкими бортами, расписанными попеременно то профилем птицы Сокола, широко расправившего крылья и стремительно падавшего на свою добычу, то ярко-оранжевым солнцем с доброжелательной улыбкой во весь лик, быстро шедшая впереди всех стругов, не расписанных и низкорослых, смело вошла во фьордовую волну и, казалось, вот-вот подойдет к заветной отметке — Камню Одина — Камню-прорицателю. Всего один миг до удачи! Ну?! Ну!..

«Что с тобой, смелый Сокол? Твой дух недостаточно закален? Ты не ведаешь, что упускать миг победы никогда нельзя?! Как же ты мог. родиться сыном князя?!» — казалось, недоумевал Камень Одина, и ему громко вторило все побережье Рарожья. Дух соперничества, беспокойно витавший над одной из самых удобных и хорошо укрепленных бухт юго-западного побережья Варяжского моря, словно угадав тайное желание Камня Одина, подхватил вопль недоумения рарогов-русичей и взвился с ним высоко в Небо, чтобы потом обрушить его с новой силой на головы поселенцев Золотого Песочья бывшего германского землячества.

Но дух соперничества торжествовал недолго. Дух мудрости, свойственный всем земледельческим и рыболовецким поселениям, неожиданно широко расправил крылья и не позволил духу соперничества обрушиться на рарожцев со своим запалом задора.

Струги пиратов-фризов неожиданно первыми миновали Камень Одина, и глава их, вождь Юббе, сверкнув на солнце своей яркой, рыжеволосой шевелюрой, озорно пригрозил Рюрику крепким кулаком.

— Знатный русич! Ты хочешь выставить меня перед своими соплеменниками лесной завирушкой[6]? — смеясь, спросил на славянском языке раскрасневшийся фриз, когда его струг обгонял ладью князя рарогов.

Рюрик весело расхохотался над шуткой именитого пирата и залюбовался его статью.

— Нет, Юббе! Голубоголовая птаха тебе к лицу только в качестве украшения на твоем алом плаще! — громко проговорил он в ответ пирату и проследил, чтобы ладьи рарогов нигде не задели веслами струги фризов.

Вождь пиратов отметил про себя эту цепкую вежливость хозяина Рарожья и снова шутливо пригрозил Рюрику кулаком.

— Не люблю, когда мне уступают победу, яко младенцу! — проворчал Юббе.

— Тебе показалось! — стараясь быть серьезным, ответил Рюрик и не отвел глаза от хмурого взгляда вождя пиратов. — А ну, русичи, покажем фризам, чего стоит их победа! — озорно приказал Рюрик своим гребцам, и те быстрее заработали веслами.

Ладьи с красными парусами резко подались вперед, и пират, покачнувшись на волне вместе со своим судном, заметил, как его струги стали отставать от струг русичей.

— Фризы! Придем первыми к берегу рарогов! — азартно призвал Юббе своих соплеменников к новому этапу состязаний, и гребцы-фризы откликнулись на боевой зов своего вождя.

Снова замелькали взмахи весел над зеленоватой водой Рарожского залива, и снова дух соперничества завитал над головами болельщиков Рарожской бухты. Снова стали раздаваться лихие замечания и пожелания своим соплеменникам, и на Золотом Песочье русичей конца не было бы веселым шуткам и задорному смеху, если бы на заливном лугу, примыкающем к Рарожской бухте, не появился высокий, полный, с властным выражением лица, верховный жрец рарогов-русичей Бэрин в своей парадной обрядовой одежде, расписанной сложными многоугольниками в замысловатый рисунок, изображающий солнце, звезды и колесницу великого и безжалостного бога времени Хроноса.

Медленной, важной поступью шел верховный жрец в окружении пестро разодетых молодых наложниц-красавиц, принадлежащих князю рарогов-русичей, и на их руках покоились яркие цветочные венки, сплетенные специально для чествования победителей в дружественном состязательном заплыве стругов.

Восторженный гул пронесся над Рарожской бухтой, когда верховный жрец русичей остановился на самой высокой части прибрежного холма — холма жрецов — и поприветствовал присутствующих жестом своих рук, олицетворяющих солнечный круг и жаркое сияние лучей дневного светила. В это время струги с полосатыми парусами первыми достигли причального помоста и своими веслами, поднятыми вверх, приветствовали подходившие ладьи русичей.

— Фризы победили! — звонко кричали босоногие, загорелые мальчишки, одетые в короткие красные полотняные штаны, и указывали на туго натянутые сине-белые паруса стругов соседнего племени.

Пять стругов, стоявшие ровным рядом возле причального помоста рарогов, напоминали стайку гагар, хлопочущих о своей лучшей доле, ибо, оказавшись в почетном, тройном, окружении стругов с красными парусами, не знали, как переправить своего предводителя, отважного, зрелого красавца Юббе, на берег. Но вот тройное кружение ладей рарогов вокруг стругов фризов завершилось, и Рюрик дал команду освободить для гостей доступ к причалу, на котором уже верховный жрец рарогов в своем белом, торжественном одеянии и в сопровождении княжеских красавиц наложниц готов был совершить обряд чествования победителей в состязании стругов.

Солнце вышло из-за холма жреца и осветило победителя. Юббе, взволнованный, но явно неуверенный в честности своей победы, медленно подошел к верховному жрецу рарогов и хотел было заявить всем присутствующим на Рарожском побережье о своем сомнении, но, вглядевшись в суровое выражение его лица, понял тщетность своего намерения и смиренно склонил голову перед грозным хранителем древних традиций родственного народа.

Праздник стругов морских викингов на Рарожском побережье начинал вступать во вторую фазу…

* * *

Жаркий летний день наконец-то уступил место вечерней прохладе. Из углов гридни[7] княжеского дома сумерки выползали как бы нехотя, медленно преображая ее. Рюрик, скрывшийся в тишину и торжественность этой комнаты от шумных гостей, пристально всматривался в ее убранство. Внимание его прежде всего привлек металлический подсвечник, который широко раскинул свои ветви в центральной части большого деревянного стола и, казалось, сочувственно, внимал душевному беспокойству рарожского рикса. Все семь массивных свечей, что удобно устроились в бронзовых, мастерски изготовленных ажурных чашечках, сначала будто бы с насмешкой смотрели в глаза молодого конунга, но затем пламя их отклонилось в сторону своего владельца, как бы сознавая трудность и безысходность его положения, а потому — жалея его.

Князь воспринял это странное сочувствие бронзового гостя, заметив легкий кивок пламени его мягких толстых свечей, и хмуро улыбнулся. Как часто в последнее время он ловил себя на мысли, что хочет поговорить с глазу на глаз с этим странствующим символом мудрости великих иудеев. Но князю рарогов так редко удается побыть одному…

Вот сейчас выдалась свободная минута, и он ушел от шумных гостей, от этих неуемных пиратов-фризов, которые отдыхают после торжественного обхода рарожского селения и состязательного заплыва стругов по заливу, и князь пристально и с восхищением (в который раз!) рассматривает детали искусно изготовленного подсвечника, месяц назад подаренного ему христианскими миссионерами. Вот сейчас что-то откроется ему, может быть, ужасное, а может быть… Рюрик подошел к столу, медленно и ласково провел рукой по мощной цепкой лапе подсвечника и горько прошептал:

Медного Зевсова сына я видел

в пыли перекрестка,

Прежде молились ему — нынче

повергли во прах…

«Паллад написал поэму „О поверженной Статуе Геракла“ около четырехсот лет назад, — думал Рюрик. — И уже тогда он пытался разрешить тот же вопрос, которым озадачили меня ирландские миссионеры сейчас… Неужели близится время, когда мы „повергнем во прах“ тех, кто дает нам силы для выращивания хлебов, помогает строить жилье и разводить скот?.. Неужели к концу идет время нашего Святовита? Неужели я должен отвергнуть Сварога и Перуна?.. Неужели и мы должны следовать „Апостольским наставлениям“ еще четвертого столетия, которые гласят: „Удаляйся от всех языческих книг и полностью отвращайся от всего чуждого и измышленного дьяволом?“»

Князь скользнул рукой вниз по холодному бронзовому стволу подсвечника и передернул плечами. «Неужели хризмы[8] и крест Христа будут всюду сопровождать меня?» — с горечью подумал он и, услышав шум в коридоре, с досадой отпрянул от стола, погасив свечи.

Шум в коридоре нарастал, быстро приближался к двери, и вот уже гридня заполнилась хохочущей, гомонящей толпой.

— Ну, вотати и он! Коварный обманщик! Устроил на ристалище[9] мое венчание на героя заплыва стругов, а сам сбежал? — громко, азартно выкрикивал предводитель фризских пиратов Юббе и широко прошагал к Рюрику. Когда ж ты успел скрыться? — весело спросил фриз знатного рарога и пристально посмотрел на него.

— Когда ты на мою наложницу Аггу загляделся! — с усмешкой ответил Рюрик и обнял своего шумного гостя. — Прости, что оставил тебя с Бэрином, — тихо попросил он.

— Уже простил. А почему ты сумерничаешь? И почему ты один?.. — уже спокойнее, но все еще настороженно спросил знатный пират и, кивнув густоволосой головой в сторону бронзового подсвечника, заметил: — Вон на твоем столе какой зверь красуется! Ты что, боишься его зажечь?

— Старик, слышишь? — любуясь возбужденным гостем, позвал князь своего слугу, и тот покорно подошел с зажженной лучиной к подсвечнику.

Медленно вспыхивали и разгорались одна за другой свечи, слабо освещая большую комнату. Гости на минуту вдруг стихли, но тут же, подталкивая друг друга, стали занимать места на широких беседах за столом.

Слуга, понаблюдав за огнем и окинув оценивающим взглядом затаившуюся по углам гридни темноту, решительно направился к незажженному факелу, закрепленному железной дужкой на западной стене гридни, но вдруг услышал сердитый окрик Рюрика: «Незачем!» — и сразу остановился.

Князь фризов зашуршал пурпурной накидкой, скреп-лепной драгоценной фибулой[10] на правом плече, повернул голову в сторону слуги и удивился: который раз нынче Рюрик лютится, а тот в ответ покорно молчит, и все! И это когда среди старых словен-рарогов говорливых слуг — хоть отбавляй, а непокорных и буйных — и того больше. А ежели учесть смешанную кровь старика — мать его была кельтянкой[11], то остается только гадать, почему так покорен нынче управитель княжеского дома.

Да, недовольство князя не возмутило слугу: уж очень хорошо он понимал причину его нынешнего беспокойства.

— И сколь еще будем ждать? — тихо спросил Юббе князя рарогов, не желая пока втягивать своих соплеменников в тяжелый разговор.

Слуга вытянул морщинистую загорелую шею и насторожился: князья говорят при нем — ранее такого не бывало. Видно, дела совсем плохи, коль перестали стесняться даже его. Он одернул под поясом длинную до колен красную рубаху, выпущенную поверх красных же полотняных штанов, и направился к выходу из гридни, но вдруг услышал:

— Руги, а как ты думаешь?

Слуга вздрогнул всем телом: редко за свои пятьдесят лет службы князьям этого рода он слышал имя, которым когда-то его называла только мать.

— Руги, я спрашиваю тебя, за сколько дней ты в молодости добирался до волохов?[12] — с легкой горделивостью проговорил Рюрик, восседавший за столом, как и полагалось хозяину, на отдельном широком табурете. Он внимательно наблюдал и за гостями, которые почуяли вдруг всю сложность положения князя рарогов, который так долго ждет кого-то, а кого — нельзя спрашивать, и за слугой, который прикрыл свои выцветшие от времени глаза и склонил к плечу седую голову, что-то вспоминая. Но управитель знал, что князь действительно обеспокоен и отвечать своему хозяину надо не медля.

Рюрик совсем молод. Ему недавно исполнилось двадцать лет. Узкое скуластое лицо его с прямым носом, темно-серыми глазами и чистым высоким лбом было сосредоточенным и чуть ли не хмурым. Но пухлые яркие губы и мягкая улыбка выдавали в нем натуру добрую. Густые пшеничного цвета волосы обрамляли лицо, в котором наметанный глаз Юббе угадывал твердость и непоколебимую решительность. Решительность исходила и от той пока еще юношеской порывистости, которая сопровождала каждый жест и каждый взгляд молодого рарожского князя.

— Ну? — не без тревоги переспросил Рюрик старого кельта, слегка бренча тяжелой цепочкой с символическим изображением сокола на овальной бляшке, висевшей на груди поверх тонкой кожаной сустуги[13]. Отец, умирая, передал единственному сыну эту серебряную цепь как символ княжеской власти.

— Ты дал послам мало дён для первого пути, — негромко ответил слуга и что-то пробормотал себе под нос. Гости засмеялись.

— Это почему же? — удивился Рюрик. — Я учел все. Волок им дадут сразу, — важно заметил он, как человек, за плечами которого большой жизненный опыт, и горделиво добавил: — Волочане со всеми одинаково приветливы, иначе им и не выжить…

— Да! Но ты забыл про вешнее половодье, а из-за него путь всегда труднее, — решительно напомнил старик и с сожалением глянул на своего повелителя.

Рюрик нахмурился: «Слуга прав. Весна шла глухая, затяжная. Это и понятно: зима была сырая и снежная. Воды и поныне много везде, хотя и цветет месяц травень».

Юббе нетерпеливо заерзал на широкой скамье: наконец-то минуло мучительное молчание, и все говорят, словно отходя душой, откровенно, открыто.

— Ну хорошо, — тихо согласился Рюрик, — так сколь же дён надо прибавить еще? — передразнив слугу, но уже спокойнее, спросил он.

— Еще… дён пять! — нерешительно предположил старый кельт, забавно сморщив и без того сплющенный нос. — Так будеве вернее, — добавил он смущенно и почему-то по-словенски.

— Вернее… — проворчал Рюрик. — Тебе дай волюты и месяц готов будешь ждать!

Гости снова засмеялись.

— Ну, тогда хоть дня два подождать надо… не гневаясь, — тихо проговорил слуга и развел руками. — Не хотите верить, — и он выразительно посмотрел на князя бойких фризов, — как хотите} Что вам слушать советы стариков!. Что с вас возьмешь?.. — проворчал он.

Юббе выпрямился, словно принимая вызов старого слуги.

— Я спрошу его? — обратился он к Рюрику, медленно выговаривая тяжелые рарожские слова.

— Конечно, — разрешил тот.

— Как часто ты бывал у волохов? Ведь путь туда очень труден!

Руги вспыхнул и с обидой и гордостью доложил:

— В молодости, с торгом — каждую весну… Потом, как ранили в ногу, реже.

— И… в какой же ты срок справлялся? — продолжал задавать ему вопросы знатный фриз.

— А это — какой дорогой добираться… — бесхитростно протянул слуга.

Юббе мягко улыбнулся: он бывал у волохов, приходилось справляться разными дорогами, но больше двадцати дней, считая и время торга, на это не уходило. А с тех пор, как Рюрик послал солбу[14] к волохам, истекал уже двадцать второй день, а надобе[15] послы еще не вернулись.

— Да, — соглашаясь с князем фризов, проговорил хромоногий Руги. — дён двадцать на это уходило. Юббе утвердительно кивнул головой:

— Вот именно!

— Так я же говорю, — дорога нонче плоха, — удрученно вздохнул Руги.

— Это верно, — в тон ему сказал знаменитый пират и перевел взгляд на Рюрика.

— Хорошо, Руги, два дня я жду и не буду гневаться, как ты советуешь, но если они не прибудут наутро третьего дня… — в сердцах проговорил Рюрик и, взмахнув рукой, продолжал: — Я не знаю, что со мной будет!

Он сжал кулак и с силой стукнул им по столу. Огромный семисвечник дрогнул от удара. Пламя свечей колыхнулось, затрепетало, как бы негодуя, но через мгновенье успокоилось.

Юббе и Руги беспокойно переглянулись. Рюрик смутился.

— Руги, вели подавать ужин, — справившись с волнением, охрипшим вдруг голосом попросил он.

Старый кельт охотно повиновался: хромая, он быстро пересек гридню, открыл дверь и крикнул в глубь коридора:

— Подавать князю ужин на десять людей!

Затем и сам вышел из гридни.

Тяжелая дверь гридни через некоторое время отворилась, и двое дворовых втащили объемистую деревянную кадь с водой. Ловко поставили ее на скамью, стоящую вдоль глухой стены, и проворно вышли. Руги вошел так же быстро, как и вышел. На правом его плече белело льняное полотенце. В левой руке управитель держал небольшой темный убрус, по краям которого были вывязаны узоры, состоящие из углов и продольных линий, чередующихся попеременно и означающих количество живших и погибших членов когда-то большого рода русичских князей-соколов. Это был платок, который требовал особого, почтительного отношения к себе, ибо он хранил в себе дух целого рода рарожских витязей-полководцев. Полотенце слуга аккуратно положил возле кади с водой, а с убрусом осторожно и с явным почтением подошел к котелку, что стоял в правом углу гридни на большой серебряной треноге, и молча замер.

Князья заторопились.

Вид слуги, торжественно застывшего возле священного котелка, взволновал обоих. Они быстро омыли руки и лицо в кади, молча утерлись полотенцем и тихо подошли к котелку, который пользовался особым уважением у венетов, словен и кельтов. Минуту помолчали, стоя возле священного котелка и думая каждый о своем: Юббе — о трудностях своего визита, а Рюрик молил богов Святовита и Перуна послать ему побольше воинов и как можно быстрее.

Руги поклонился котелку последним. Он тихо пробормотал какие-то слова этому символу жизни рарогов, затем покрыл его убрусом и, словно погладив, ласково провел по котелку рукой.

— Вот и все! — облегченно вздохнув, сказал старик.

— Что?! — неожиданно грозно спросил Рюрик, встав. — Что ты сказал?

— Что ты, Рюрик! — не обидевшись, удивился старик. — Это я поблагодарил богов! Прости меня, старого! — Кельт прижал морщинистую руку к сердцу, смиренно склонил седую голову перед дорогим ему князем и огорченно подумал: «Святовит всегда не вовремя посылает мне какие-то странные слова. Такой важный бог, а всегда спешит…». Но уже в следующее мгновение Руги содрогнулся: «О чем я, старый пес, думаю?! Что значит — бог и спешит?! Как вселились эти мысли в мою грешную голову?!»

Он закрыл глаза, чтобы скрыть смятение души от всех и прежде всего от своего князя — «князя-дитяти», как любовно он называл Рюрика про себя, но услышал жесткое шуршание пурпурной накидки знатного фриза и разомкнул мокрые веки.

Преданный слуга и с закрытыми глазами в любое время мог определить, что делает его князь. Рюрик, словно обиженный ребенок, молча сел за стол и обдумывал вырвавшиеся из уст кельта пророческие слова. Он знал, что неожиданные откровения в уста старых, малых и особо избранных людей вкладываются богом и только богом. Об. этом ему давно поведали жрецы. Об этом ему постоянно твердит и его любимая жена Руцина.

«Значит, и Святовит… ведает… мой скорый конец!» — Рюрик так углубился в свои мрачные думы, что не заметил, как поднялся с широкого, массивного табурета, распростер над столом руки и разжал пальцы…

Юббе наблюдал за быстро меняющимся выражением лица рарожского князя. Его, как и Рюрика, поразило откровение, высказанное устами старого слуги, но он постарался не выдать своего волнения. Он расстегнул драгоценную фибулу с крупным изумрудом и широким, небрежным движением сбросил с плеч пурпурную накидку. Улыбаясь, он уже готов был заговорить с Рюриком, вернуть его из той тьмы, в которую князь погрузился. Слова уже были на кончике его языка, но в это время широко распахнулась тяжелая дверь гридни и двое слуг внесли обильное и горячее угощение.

Руги тотчас же принялся за свое обычное дело: ловко расставил кубки для вина, блюда с жареным мясом, хлебом, яйцами куропаток, овсяной цежой и ранней свежей зеленью — травой-муравой да остролистым сладким луком. Он осторожно разлил по кубкам густое медовое вино и просительно заглянул в лицо своему повелителю. «Я так устал, — говорил его взгляд. — Неужели ты, князь-дитятя, не пожалеешь меня?»

Рюрик поймал его молящий взгляд. Сердито поглядев на виновато опущенные плечи старика, он, вдруг смягчившись, сухо сказал:

— Можешь идти.

Руги поклонился и вышел из княжеской гридни. Оставшиеся слуги вольно стояли возле дверей гридни, перешептывались, бросали хитроватые взгляды в сторону князей, ожидая приглашения к столу. Но князья будто не замечали улыбок слуг. Они, казалось, ждали еще чего-то.

Наконец Рюрик не выдержал и резко приказал слугам:

— Оставьте нас.

Парни недоуменно посмотрели друг на друга и оба разом толкнули двери.

— Возьмите вина там, у котла, — спохватившись, крикнул им вслед Рюрик и, когда те, обернувшись, радостно кивнули князю головами и закрыли за собой дверь, смущенно посмотрел на знатного фриза.

— На днях жду братьев двоюродных, — сказал он, чтобы не молчать.

Юббе склонил голову, ласково улыбнулся Рюрику, как улыбаются младшему и любимому родственнику, и тихо спросил:

— Уж не Сигура ли с Триаром ждешь ты, князь?

— Да… Вместе поедем на охоту в глубь моей полосы… Ты хорошо помнишь их? — Рюрик, казалось, говорил бодро и уверенно, но руки выдавали его неуспокоенность: скользили по поверхности стола, задевая то один кубок, то другой, грозя отодвинуть их на край стола и опрокинуть.

— Помню, — ответил князь фризов, отодвигая кубки от Рюрика на безопасное расстояние. — Что тебя тревожит, отважный князь рарогов? спросил он. — Неужели бред старика так глубоко ранил твою душу? — медленно подбирая нужные рарожские слова, проникновенно спросил знаменитый фриз.

Юббе, этому потомку легендарного бойца датского короля Харольда Хильдетанда в пятом колене, было далеко за тридцать. Он уже второй десяток лет княжил на крайнем восточном побережье Северного моря и давно отведал как сласть, так и горечь княжеской власти. Ныне Юббе мог твердо сказать, что горечи в этой власта было куда больше, чем хотелось бы. Но символическое изображение горы на кожаной сустуге — символ обладания возвышенными землями — носил все с той же любовью и гордостью, что и в юности. Был он высок, строен и быстр. Не любил пустые беседы и разговоры о прошлом и настоящем. Исключением из этого правила были легенды о знаменитом предке, которые ласкали его слух. Но сейчас он, чувствуя, что Рюрик нуждается в его поддержке, говорил себе: «Твоему другу плохо. Протяни ему руку, выслушай его». И Юббе, повинуясь неведомому голосу, тихо, но настойчиво спросил, когда остальные гости, насытившись, оставили их вдвоем:

— Что тебя так тревожит, Рюрик?

— Худой сон из головы нейдет, — вдруг откровенно признался князь рарогов. Он хотел было отвести глаза в сторону, но спохватился: «Не трус же я, а Юббе, возможно, и сумеет растолковать сон». Рюрик придвинул кубок к себе и, обхватив его крепкими смуглыми пальцами, пытливо посмотрел в глаза фриза.

Тот ободряюще кивнул головой.

— Под крышей моего дома ласточка гнездо свила, — хмуро начал свою исповедь Рюрик. — И я будто кормил ее…

Князь фризов старался не пропустить ни единого слова друга.

— И солнышко косым лучом обогревало ее, — хрип-дым голосом, уже не глядя на фриза, медленно продолжал Рюрик. — Потом ласточка пела, щебетала что-то, а я все никак не мог понять, что именно. И вдруг налетел ураган, сорвал крышу с дома и разрушил гнездо. Ласточку убило оторвавшейся от крыши доской. Этой же доской очень больно стукнуло и меня. Я даже проснулся от боли… — тихо и как-то обреченно закончил Рюрик, не разжимая рук, в которых по-прежнему держал кубок, и хмуро взглянул на князя фризов.

Юббе, потрясенный, молчал.

— Третий день не могу опомниться от этого сна, — после небольшой паузы глухо проговорил Рюрик. — Уж очень откровенное видение. Я даже боюсь поведать о нем своему верховному жрецу, — мрачно признался он, а затем твердой рукой отодвинул от себя кубок и с досадой спросил: — Почему Святовит недоволен мною?

Юббе понимал, что молчать нельзя, но ничего не мог с собой поделать. «Вот тебе и зрелость! — вздохнул он про себя. — Молодость просит совета, а ты угрюмо молчишь, как жертвенный камень у реки».

— На какой день… ты видел… этот сон? — вдруг догадался спросить фриз, взволнованно подыскивая нужные слова.

— На второй день молодой луны, — удрученно ответил Рюрик и догадливо, но грустно улыбнулся, — Ты хочешь сказать, что сон долгий?

— Да, — уже твердо ответил Юббе. Резко тряхнув головой, он откинул назад волосы, которые рассыпались по его широким плечам. — Сон не из ближних. Он будет исполняться лет… двадцать. — Князь фризов забавно выдвинул вперед нижнюю челюсть. Он так обрадовался своей находчивости, что явно взбодрился.

Но Рюрик вновь грустно улыбнулся.

— Я думаю, меньше, — возразил он и, спохватившись, добавил: — Спасибо за доброту, отважный Юббе. У нас, рарогов, в почете всегда была правда. Отец перед смертью сказал мне, что я мало проживу, а умру на чужой стороне. Рюрик проговорил это на едином дыхании, быстро, словно боялся, что упустит момент и не выскажется.

— Откуда твой отец это взял? — недоуменно спросил знаменитый фриз, не на шутку обеспокоившись.

— Ему сказала об этом моя мать, — шумно вздохнув, ответил Рюрик и пояснил: — Она родила меня в последний день полнолуния… Наши женщины в предсказаниях не ошибаются, — убежденно добавил он, чувствуя, что облегчения этот разговор ему не несет.

Юббе не знал, что сказать другу на его последние слова, и поэтому только переспросил:

— Не ошибаются? Неужели не ошибаются?

— Не ошиба-а-ют-ся! — нараспев повторил Рюрик. — Ну ладно! Хорош же хозяин! Сном угостил, а ужин-то простыл. — Он решительно поднял свой кубок и кивнул фризу: следуй, мол, моему примеру.

— Горячее жаркое вредно на ночь, — попытался пошутить Юббе, не ведая, как еще можно отвлечь рарожского князя от гнетущих дум.

Рюрик виновато склонил голову.

— Давай нашего медового вина попробуем! — тихо проговорил он, понимая, какую тяжесть взвалил на фриза своим откровением.

— Ну что ж, давай попробуем! — охотно согласился Юббе, пододвинул к себе кубок и, слегка поклонившись

Рюрику в знак благодарности за гостеприимство, молча осушил его до дна, надеясь на быструю перемену в настроении друга.

Хозяин тотчас последовал примеру гостя. Ели они медленно и молча. Как и следовало ожидать, выпитое вино не взбодрило их. Из головы гостя не выходил сон Рюрика, ибо он знал, что пустых снов не бывает. Об этом знали все славяне-рароги. В это верили и все фризы, и все родственные им племена.

Видения всегда будоражили душу людей. И толковать сны учились сызмала. Некоторые люди даже пытались предотвратить то, что предсказано сном, но ни у кого это не получилось. Так как же быть сейчас?

— Полно, забудь о cue, — уловив неспокойные мысли князя фризов, попытался успокоить его Рюрик, но тут же удрученно заметил: — Как бы то ни было, а мне суждено прожить тот срок, что отмерен богами… — Он остановился, словно поперхнувшись, и уже тихо, почти про себя продолжил: Отец завещал мне прожить жизнь достойно. И я сделаю это! Я должен выполнить завет отца, какие бы испытания ни уготовила мне судьба… — с горечью решил рарожский князь, но спохватился: «Громкие слова нужны только дружине, а Юббе — мой гость, и уши гостей ласкают другими речами».

— Молодец, Рюрик! Ты настоящий мужчина! — восторженно перебил мысли рарога фриз и восхищенно посмотрел на него: бесстрашного и предприимчивого предводителя пиратов-фризов покорило мужество молодости.

— Я боюсь только одного: слишком мало я успел свершить, а уже пророческий сон напомнил: приготовься, конец близок. Страшно стало! — угрюмо признался Рюрик, медленно и тяжело выговаривая каждое слово. II вдруг он почувствовал облегчение: «Вот и все! Самое постыдное, слабое и… сказал!» Он расправил свои еще по-юношески узкие плечи, поднял голову и тихо прошептал: «Слава Святовиту!»

— Ну-ну, успокойся. Сон твой дальний. Сначала ласточка совьет гнездо, потом вас будет греть солнышко, лотом и только потом… Нет, подожди, может, ураган — это что-то другое?.. — Фриз все же захмелел от крепкого медового вина, и слова давались ему с трудом.

— Не надо меня утешать, — гордо вскинул голову Рюрик. — Что будет, то и будет. Ничего не изменить. Я хотел бы вот о чем спросить: а словене, какие есть: русции, вагры, рароги, лютичи, ободриты, волохи и ильменские словене сможем ли мы объединиться, разбить германцев и поселиться все вместе на одной земле? Как ты думаешь?

Юббе вздрогнул: молодой двадцатилетний Рюрик, обреченный на короткую жизнь и знающий об этом, замышляет объединить родственные племена, побитые по отдельности, разбросанные в разных местах — спрятавшиеся кто в горах, кто за болотами, кто в лесах… Да мыслимо ли это?!

— Да… Тяжело будет! — задумчиво ответил отважный пират, прикинув все тяготы выбранного Рюриком пути. — Разные вожди и уже разные боги… — Фриз посмотрел на Рюрика, указывая небрежным жестом на семь зажженных свечей в массивном подсвечнике, языки пламени которых склонялись то к одному, то к другому князю, как бы принимая участие в их разговоре.

— Меня волнует пока только то, что ты думаешь, — заявил Рюрик, в упор глядя на князя фризов, не обратив внимания на его жест.

— Мы с тобой и так вместе, — улыбнулся Юббе и ласково пояснил: — Нас ведь разделяет только Эльба. В любое время я готов помочь тебе в битве с германцами. Благо, с моей стороны поморяне не нападают, а лютичи, вагры, ободриты и волыняне «делают» такие же дела, что и я.

Фриз отвернулся от подсвечника, уловив видимое безразличие князя к столь знаменательной детали убранства его гридни, и снова улыбнулся, но теперь уже самому себе.

— Повезло тебе с соседями, не то что мне, — резко вдруг проговорил Рюрик.

— Значит, дня через два будет ясно, что скажут волохи? — после некоторой паузы спросил Юббе, вновь удивленно ловя себя на мысли: откуда у Рюрика взялся такой великолепный светильник…

— Да, — ответил Рюрик и рассеянно проследил за взглядом фриза, направленным в сторону древнего подсвечника.

— А к тевтонам и куршам посылал кого-нибудь? — дипломатично спросил Юббе, переводя взгляд с подсвечника на священный котелок.

— Руальда с Эбоном[16], - ответил Рюрик и уже сознательно перехватил взгляд гостя…

— Храбрые воины и мудрые послы! — похвалил выбор Рюрика гость. — Но Руальд, наверное, уже совсем стар?

Юббе отложил расспросы о семисвечнике на более подходящее время. Он твердо решил отвлечь внимание хозяина от его вещего сна и, не сбиваясь, начал задавать вопросы, на которые князь рарогов, фриз был уверен в этом, будет отвечать охотно.

И Рюрик отвечал, казалось, охотно:

— Да, Руальд стар, но еще крепок. Думал, он сможет уговорить вождей этих племен не поддаваться германцам, да, видно, опоздал я.

— Подкупили? — скорее утверждая, чем спрашивая, сказал Юббе.

— Похоже, что так, — горестно подтвердил Рюрик. Юббе осуждающе покачал головой.

— Не скрою, я думу держал даже о русциях, — усмехнулся над самим собой Рюрик. — Да решил, что накрепко осели они возле своего моря.

— Уж очень далеко они, князь рарогов. Вряд ли кто из них откликнулся бы…

Рюрик согласно кивнул головой.

— Да и у греков на службе много таких, кого отец когда-то питал надежду присоединить к себе, — добавил он, но не успел договорить, как внезапно отворилась дверь и запыхавшийся старый Руги возник на пороге гридни и срывающимся от волнения голосом возвестил:

— Прибыли! Ладьи только что пристали к берегу!

— Сколько? — с радостной надеждой выкрикнул Рюрик, быстро вскочил с места и чуть не опрокинул скамью. Юббе тоже встал и жадно ждал ответа слуги. В это мгновенье в гридню вбежал юноша, раскрасневшийся, большеголовый, светловолосый, в простой рубахе, поверх которой была надета кожаная сустуга, на которой выделялся особый знак — силуэт сокола, пришитый суровыми красными нитками.

— Рюрик, они вернулись! — возбужденно и звонко воскликнул юноша, бросившись князю в объятия.

— Знаю, Олег, знаю! — радостно ответил Рюрик и крепко прижал к себе юношу. — Все целы? — обеспокоенно спросил он Руги.

Олег обиделся, что вопрос пришелся не ему, но сдержался и дал высказаться старому, любимому слуге.

— Наши целы все, а волохи дали… всего десять ладей с людьми. Предводителями у них — Аскольд и Дир, — проговорил Руги, и торжества не слышалось уже в его голосе.

— Десять ладей? — упавшим голосом переспросил Рюрик. — Это всего четыреста человек? Что я смогу сделать с такой горсткой людей?!

Радость у присутствующих как рукой сняло.

— Можа, завтра прибудут еще? — схитрил Руги.

— Ты спрашивал об этом на пристани? — оживился на мгновение Рюрик.

Юббе сдержанно молчал. Руги развел руками:

— Спрашивал, но…

— Зачем же тогда… — вскипел Рюрик, но Руги его перебил:

— Все бывахоть!

— Руальд и Эбон на пристани? — все так же гневно обратился князь к слуге.

— Да. Им постовые донесли за час до прибытия солбы, — пробубнил опечаленный Руги и виновато опустил голову.

— А почему меня не позвали?! — запальчиво выкрикнул Рюрик. Руги молчал.

— Я кого спрашиваю?! — оттолкнув Олега, князь метнулся к старому кельту. Тот спокойно ждал своей участи.

— Боялись тебя огорчить! — вступился за Руги Олег. — Прибыло всего десять ладей, а ты ждал сотню! — Он подбежал к побледневшему старику, забавно расставил ноги, поднял руки и приготовился защищать его от князя.

Рюрик сник. Не хватало только при всех избить своего старого Руги. Ну и ну!

Он взял верного кельта за плечи, молча сжал их и, кивнув, тихо сказал:

— Иди отдыхай. Небось нога вся изнылась… Кельт, не смея прикоснуться губами к руке князя, покорно пошел к выходу.

— Там… твои жены… ждут, когда ты с гостем придешь к ним на вечерю… — неуместно обронил он на ходу и, заметив досаду на лице князя, быстро открыл тяжелую дверь.

— Я иду на пристань! — воскликнул Рюрик, как только старик скрылся за дверью. — Юббе, если ты желаешь взглянуть на жалкие остатки прежде смелых и гордых венетов и романов, следуй за нами, — с натянутой улыбкой обратился он к князю фризов и слегка склонил голову.

Юббе понял все. Он выждал паузу и тихо, но веско сказал:

— Князь рарогов-русичей должен быть всегда стоек!

Рюрик вспыхнул, но, сдержав гнев, почти выбежал из гридни.

* * *

А возле крыльца княжеского дома стояли слуги и приближенные к князю дружинники и возбужденно обсуждали только что полученное известие о прибытии волохов. Они не скрывали своего разочарования, громко говорили, не заботясь о том, что князь ненароком может услышать их бранную речь. В это время из женской половины дома выбежали одна за другой наложницы князя. Дружинники замолчали, а женщины, снуя по двору, как разноцветная стайка канареек, бросались то к одному, то к другому из них и громко кричали:

— Что случилось, куда вы, почему оставили нас?

Дружинники недоуменно взирали на пеструю и крикливую стайку молодых, дерзких женщин и, пораженные их откровенным заигрыванием, вдруг почувствовали что-то неладное… Словно вихревой клубок поднялся и пробежал по двору княжеского дома, проскользнул к крыльцу и свернулся на нем спокойной змейкой.

Тут распахнулась тяжелая дверь, и на пороге стремительно появился князь. Наложницы ахнули и затихли.

Князь, казалось, никого не замечал.

Факелы! На пристань! — резко, почти грубо скомандовал он, сбежав с крутых ступеней крыльца, и первым пересек княжеский двор, огороженный высоким дубовым частоколом. Факельщики не мешкая бросились за ним. Дружинники, спохватившись, метнулись сопровождать князя. Женщины затихли и сиротливо удалились на свою половину. Княжеский двор сразу опустел.

Пристань венето-рарожского поселения на полуострове Пёль, та самая пристань, которая полдня назад звенела шутками и заливистым смехом, своим задорным духом участвуя в состязательном заплыве стругов, находилась в удобной песчаной бухте совсем рядом, локтях в семистах от дома Рюрика. Князь почти бежал. Слуги с факелами за ним едва поспевали. Остальная процессия двигалась значительно медленнее. Все понимали, что Рюрику просто необходимо выбить злость быстрой ходьбой, и не мешали ему в этом.

На деревянных мостках, что были настланы для укрепления песчаного берега, Рюрик увидел группу людей. Руальд и Эбон были здесь же и исполняли свои обязанности: гостям выделялись провожатые, которые должны были довести их до ночлега.

Рюрик подошел вплотную к послам и тихо окликнул!

— Руальд!

— Рюрик?! — удивился высокий смуглолицый солбник, устало улыбнувшись. Умное морщинистое лицо его не выдавало разочарования.

— Да, это я. Неужели их только десять ладей? — сокрушенно спросил князь.

— К сожалению, да. — Руальд указал Рюрику на двух воинов, стоящих с ним рядом. — Говорят, это все, что волохи смогли выделить нам.

Князь посмотрел на воинов и молча наклонил голову. Волохи подняли секиры, вонзили их в землю у ног предводителя рарогов и тоже склонили головы.

— Славим князя венетов-рарогов! — торжественно в один голос произнесли они.

— Славлю храбрых волохов! — приветствовал их Рюрик, невольно задержав взгляд на секирах, задиристо торчавших возле его ног.

Один из гостей был едва ли старше Рюрика. Высокий, черноволосый и широкогрудый, одетый, как и все волохи, в кожаную сустугу поверх красной рубахи и в коричневые самотканые шерстяные штаны, заправленные в кожаные сапоги, он безотрывно смотрел жестким, испытующим взглядом на рарожского князя, но Рюрик не был смущен его взглядом. Князь знал силу данной ему власти и был слишком своеволен, чтобы его волновало, какое впечатление он производит на окружающих.

— Аскольд? — в упор спросил князь и с легкой завистью отметил про себя красоту его лица. В свете факела засверкала низка из бляшек, украшавшая открытую шею волоха, и прикрывавшую подвеску-амулет из астрагала бобра, а драгоценная колта из изящных серебряных проволочек в форме полумесяца тускло мерцала в левом ухе воина.

— Аскольд, — подтвердил тот и, пожав руку Рюрику, хмуро добавил: — Мы с Диром, — он указал на стоявшего рядом рыжеволосого крепыша, — решили помочь тебе в борьбе с германцами.

Князь рарогов ответил на рукопожатие. Волох подумал: «Что ж, рука у него крепкая… Но ежели исполнять его волю, то надо знать, умен ли он». Вглядываясь в лицо Рюрика, освещенное факелом, волох отметил высокий лоб венета-рарога и привычку хмурить брови при обдумывании неожиданных вопросов. «Такое молодое лицо, а лоб весь в морщинах… Несладкая у тебя жизнь, рарог, хоть ты и князь…» — то ли с ехидством, то ли с сочувствием подумал Аскольд о Рюрике. Князь нахмурился — уж слишком явна к нему приглядывается черный пришелец — и неожиданно почуял тревогу.

— Почему вас так мало? — только молодой предводитель дружины рарогов мог позволить себе такой бесцеремонный вопрос.

— Мы решили, что больше вам не прокормить, — дерзко пошутил Аскольд. «Пусть меня в открытую прощупывает», — тщеславно решил он и слегка запрокинул голову, показывая свою удаль.

Рюрик не принял вызов и промолчал.

Аскольд подождал немного, и улыбка исчезла с его самодовольного лица.

Руальд и Эбон переглянулись, довольные сдержанностью своего князя, но их насторожил вызывающий тон черноволосого волоха.

— Значит, вы стали так же малочисленны, как и все другие венетские племена, — словно рассуждая вслух, медленно проговорил Рюрик и, обратившись к рыжему волоху, быстро и четко, не давая Аскольду сказать что-либо в ответ на свои слова, спросил его:

— Каков был путь сюда, Дир?

— Как в любой новый край — тяжел и интересен, — ответил Днр и слегка развел руками. Ему было около тридцати: глубокая складка между бровями яркое свидетельство пытливого ума и беспокойной жизни — сразу бросалась в глаза. Ростом он был заметно ниже Аскольда и Рюрика, но шире их в кости.

«Этот должен быть более добродушным», — отметил про себя Рюрик и протянул руку Диру, задержав взгляд на его массивной серебряной гривне, скрывавшей такую же задористо-острозубую, как и у его предводителя, привеску — амулет из астрагала бобра.

Дир с благодарностью принял руку князя и тепло ее пожал. Рюрик остался доволен рукопожатием. «Жаль, что ты с Аскольдом, — подумал князь. — Тот силен и подомнет тебя под себя… А мне не перетянуть тебя — уж слишком открыто ты верен своему хозяину». Мысль эта промелькнула, как вспышка молнии, и больно ранила чувствительного Рюрика.

— Ну ладно, благодарю вас за отклик, за приезд! Битва с германцами предстоит тяжелая, и неизвестно, кто ляжет первым на поле брани. Жилье вам указали? — поспешно и словно чужим голосом проговорил князь рарогов, взглянув в сторону своего посла.

— Да, все готово, — ответил Руальд и тревожно поглядел на Рюрика: ему послышались слезы горечи в голосе князя.

— Благодарю, Руальд! Благодарю, Эбон! — тихо проговорил Рюрик. Он сдержанно поклонился своим послам, а затем и волохам.

— Князь, а ты не забыл про Юббе? — раздался сзади князя рарогов голос Олега. Рюрик опешил.

— Забыл, совсем забыл! Чурбан… — яро обругал он себя и схватил Олега за руку: — Где он?

— Тут, с нами, — ответил юноша тихо и добавил: — Он все слышал. Мы стояли рядом с Эбоном. Юббе огорчен и сочувствует тебе.

Князь сжал плечо Олега. Из темноты вышла небольшая группа людей, сопровождавшая знаменитого пирата.

— Ну и быстр же ты на ногу, Рюрик! — Юббе постарался, чтобы его голос звучал тепло и мягко. — Не успели и оглянуться, а тебя уж и след простыл. Найдя в темноте руку рарожского князя, он легонько пожал ее.

— Прости! — искренне попросил Рюрик, отвечая на пожатие руки.

— Полно! Не огорчайся! Жизнь еще длинная… Терпенья нужно мно-о-го иметь, а ты — один. Береги себя! — Юббе сжал плечо князя и тихо спросил: Когда же битва с германцами?

— Хотел напасть неожиданно, со свежими силами, но, сам видишь, нападать не с кем. Дай бог, оборониться бы, — прошептал Рюрик фризу и до боли закусил губу.

— В ближайшее время я пришлю тебе две тысячи своих воинов, — решительно сказал Юббе и добавил: — Медлить не будем, завтра же отплыву за ними сам. Надеюсь, примешь? — почему-то сурово спросил князь фризов: он вдруг понял всю трагичность положения своих родичей — венетов-рарогов.

На глаза Рюрику навернулись предательские слезы — хорошо, что темнота скрыла их от окружающих.

— Ты всего-то два дня в гостях…

— Буде рядиться! — по-славянски вдруг заговорил фриз и засмеялся. Пошли почивать! — решительно заявил он.

«Что он затеял? Неужели и впрямь поможет?» — лихорадочно думал Рюрик, глядя на фриза.

Юббе запрокинул голову и властно крикнул:

— Олег, пока твой князь думу думает, дай команду приготовить мои ладьи!

— Иду! — закричал обрадованный Олег, бросился на пристань, схватив за руку одного из факельщиков, и потащил его за собой…

Рюрик удивленно смотрел на гостя, убегающего Олега и затаенно молчал…

Подготовка к бою

Юббе не обманул и не проспал, хотя ночь была на редкость коротка: наложницы рарога умели угождать любому гостю. Едва забрезжил рассвет, он поднялся и, стараясь не шуметь, надел на себя все ту же праздничную одежду: красные штаны, белую длинную рубаху, коричневую сустугу и пурпурную накидку с яркой вышивкой, изображающей голубоголовую лесную завирушку, сидящую на ветке священного ясеня, и с драгоценной фибулой на правом плече.

Рюрик будто бы и не спал — он лежал с открытыми глазами и, не глядя на фриза, то ли ему, то ли себе сказал:

— Опасное дело затеяли. — Он провел по лицу руками, словно совершая омовение. — Ты что не отговоришь меня? Может, лучше согласиться на дань германцам? — устало спросил он и в упор посмотрел на знатного фриза, ожидая искреннего ответа.

— Ты не спал? — вопросом на вопрос не сразу ответил ему Юббе, расчесывая волосы костяным гребнем с длинными частыми зубьями.

— Не знаю, — признался Рюрик и отвел взгляд от лица гостя, затем сбросил с себя меха, которыми был укрыт, и поднялся с ложа.

— Ты затеял большое и праведное дело, — твердо проговорил Юббе. Густая прядь волос упала на его крутой лоб. Потемневшие серые глаза отчаянного пирата остро смотрели из-под лохматых темных бровей. Он глубоко дышал, явно сдерживая гнев, такой лишний в это тревожное для Рюрика утро. Юббе отбросил прядь волос со лба и продолжил, подбирая наиболее точные, по его разумению, словенские слова: — Давай боле не будем впускать смуту в душу. Германцев надоти крепко побить за разбой во твоей земле, и мы их побьем!

Лицо рарожского князя просветлело.

— Ты верный друг, Юббе! — ответил Рюрик, не сводя завороженных глаз с возбужденного лица фриза. Больше он ничего не смог сказать от волнения, перехватившего ему горло.

Фриз не понял, он молча застегнул на правом плече массивную фибулу и поправил складки пурпурной накидки.

Рюрик надел серебряную цепь, оглядел торжественно одетого гостя и снова помрачнел.

Тихо скрипнула тяжелая дверь одрины[17]. На пороге стоял Руги.

— Вы уже не спите?! — удивился он.

— Нет, — сдержанно улыбнулся ему Рюрик. — А сам-то спал ли?

— Спал, а то как же! — гордый вниманием князя, ответил слуга. — Подите в гридню, сейчас вам еду подадут, — радушно пригласил он князей и, сильно хромая, тотчас же вышел из одрины.

Юббе и Рюрик перешли в гридню, где, совершив омовение и торжественно отстояв перед священным котелком положенную минуту, молча сели за трапезу. Слуги подали им подогретую телятину, утиные яйца, большие ломти хлеба и горячий кисель, сваренный из сушеных земляничных ягод…

…На пристани все уже было в движении. Дул холодный ветер, по небу плыли тяжелые облака — ничто не обещало хорошего дня, но Рюрика пока это не беспокоило.

Все шестьдесят фризов, сопровождавших своего князя, невыспавшиеся, но нарядно одетые и возбужденные последними событиями, сидели в ладьях и ожидали своего предводителя. Рюрик оглядел струги: дубовые, крепкие, нерасписанные, они покачивались на волнах неспокойного сейчас Рарожского залива, едва упираясь утиными носами в пологий песчаный берег, и тяжело вздохнул.

— Не печалься, Рюрик, — обнадеживающе проговорил Юббе. — У нас хватит сил, чтобы побить германцев, — воинственно добавил он и слегка встряхнул князя за плечи.

— Я жду только тебя, — тихо вымолвил Рюрик и после некоторой паузы добавил: — И даже не хочу думать, что будет, если ты не вернешься.

Юббе вздрогнул от этих слов, но не снял рук с плеча князя:

— Я вернусь через три дня, как и сказал. Ты же знаешь, до меня пути-то — два дня! Поклонись за меня вождю, жрецу и священному коню. Жаль, что мы не спросили его совета. Кланяйся и друидам. Передай, я скоро вернусь, — с жаром проговорил знатный фриз и заглянул Рюрику в глаза.

— Я жду тебя! — глухо повторил Рюрик. — Только тебя! Иди! — И, склонив голову, он чуть оттолкнул от себя знатного пирата.

Фриз кивнул головой, повернулся и ловко перебрался по мосткам на борт ладьи.

— Сторожевые! — скомандовал береговой. — Отплыть!

Струги вздрогнули, качнулись и тяжело повернулись носами на запад. Затрепетали паруса, и ладьи медленно стали выходить из залива…

* * *

Несмотря на раннее утро, во дворе дома вождя венетов-рарогов было многолюдно. Слуги хлопотали, готовя еду прямо на костровой поляне. Жена вождя, старая женщина с приятным, добрым лицом, которое обрамляли седые, но густые еще волосы, восседала на покрытой мехами лужайке, что оберегалась в правой части двора как святыня, и обсуждала с родственниками сны, которые они видели в эту ночь. Сам вождь вел беседу с охотниками племени в противоположной стороне двора.

Рюрик стоял в воротах двора и ждал, когда его заметят. Он знал, что на пороге этого дома надо было быть терпеливым, осмотрительным и осторожным.

Наконец его заметил один из старых слуг вождя и тихо спросил:

— Так рано, князь, и к вождю?

— Да, Гэл, передай вождю, что я хочу с ним говорить сейчас. Спроси, сможет ли он меня выслушать.

— Но вождь еще не ел, — возразил старый кельт. — Еда только готовится, тихо пояснил он и указал на костровую поляну, где хлопотали слуги.

Рюрик замялся. «Да, — подумал он, — нельзя так спешить. Вождь может обидеться».

— Хорошо, я зайду потом, — спокойно сказал князь и уже было повернулся, чтобы незамеченным для вождя уйти со двора, но тут он услышал, как вождь спросил:

— Гэл, кого ты там скрываешь от меня? Рюрик остановился. Слуга отпрянул от князя. Во дворе стало тихо,

— Князь рарогов очень обеспокоен и хочет поговорить с тобой, — пояснил старый кельт.

Рюрик почувствовал, что все присутствующие удивленно и настороженно разглядывают его.

Он медленно и торжественно, приложив правую руку к груди, низко поклонился вождю, затем, повернувшись в сторону жены вождя, еще ниже поклонился ей.

— Я приветствую вождя племени венетов-рарогов и всю его семью!

Охотники расступились, и перед Рюриком предстал вождь его родного племени: высокий, сухопарый, с длинными синими волосами, спадающими до пояса. На нем была коричневая кожаная сустуга с длинными рукавами, надетая поверх серой льняной рубахи, и красные полотняные штаны.

Рюрик подошел ближе и глянул в лицо вождя: старое, изборожденное морщинами и шрамами, умное лицо его выражало удивление:

— Рюрик? На рассвете? И во дворе моего дома? Что случилось, самый храбрый из моих рарогов? — спросил вождь.

— Я только что проводил Юббе, — виновато произнес Рюрик, склонив голову. — Он просил поклониться тебе, — глухо добавил князь, не глядя в лицо старого рикдага.

— Пират отплыл за дружиной фризов? — спросил уже знавший все вождь.

Рюрик забеспокоился. Он поднял голову и решительно произнес;

— Я знаю, вождь, ты будешь гневаться, но мы решили биться с германцами, не дожидаясь согласия совета племени.

Охотники — невольные свидетели разговора — издали возглас удивления. Вождь повернулся к ним.

— Мы должны были поговорить одни, но вы слышали уже решение Рюрика, так выслушайте и мое, чтобы спокойно прошла у вас нынче охота: я тоже буду биться вместе с ним! — И он указал рукой на князя рарогов.

Охотники переглянулись. Еще до появления Рюрика они свой разговор с вождем закончили и удивились, почему им было разрешено слушать беседу с князем. Повинуясь движению руки вождя, охотники один за другим начали молча покидать двор.

Столь необычный оборот дела привел Рюрика в замешательство, и он, не зная, как себя вести, молчал.

Вождь покойно смотрел на удаляющихся охотников, вид которых внушал страх: длинные синие распущенные волосы, расписанные красками лица, колчаны с остро заточенными стрелами, короткие секиры и двойные кожаные щиты на спине и груди. Затем он обернулся к князю и предложил ему:

— Присядь, сын мой, и давай поговорим. Рюрик покорно сел на шкуру медведя рядом с вождем.

— Вчера вечером, когда ты встречал волохов, — размеренно делая паузы после каждого слова, заговорил вождь, — к нам опять пожаловали ирландские миссионеры, — тихо и настороженно оповестил вождь князя и пристально посмотрел на него.

— Ирландские? — удивился Рюрик, и глаза его сверкнули недобрым огоньком. — Так ли это, мой вождь? — спросил он, прямо глядя в умное лицо старого вождя,

— Я понимаю твою настороженность, — грустно улыбнувшись, проговорил Верцин, — ты прав, они, конечно, скорее германские миссионеры, а у нас с тобой нет времени, чтобы поразмышлять об этом столько, сколько бы хотелось… Hoi — Старый вождь сделал паузу и так посмотрел на Рюрика, словно хотел заглянуть ему в душу.

— Но?! — тревожно переспросил Рюрик и вскочил с места.

— Сядь, — тихо, но властно приказал ему вождь, проницательно глядя в серое от усталости, с воспаленными глазами лицо Рюрика. Старый вождь думал только об одном: сумеет ли понять его этот умный и любимый воинами, но такой горячий князь? От этого во многом зависел благополучный исход дела, которое затеял Верцин.

— Я сяду, — прошептал Рюрик возбужденно. — Я сяду, Верцнн, но знай: их семисвечник стоит на столе в моей гридне, только чтобы освещать ее. Ты слышишь? И клянусь Святовитом и Перуном: ума в моей голове от этого подарка миссионеров не прибавилось! — запальчиво сказал он.

— Ты утверждаешь, что всегда будешь верен Святовиту? Будешь внимать только пророчеству Камня Одина? — с обостренной заинтересованностью спросил рарожский вождь князя и услышал в ответ:

— Да! Своих богов я не променяю ни на Йогве, ни на Христа. Сегодня уступи и предай богов, завтра — землю и жизнь?! Неужели ты не чуешь, куда они целят? — горько спросил он вождя и встал.

Словно меткий стрелок из лука, он поражал одну цель за другой, бросая Верцину одно доказательство весомее другого.

Старый вождь вскинул голову, поднял правую руку вверх и сурово произнес:

— Сядь, Рюрик! Останови свой гнев и не мечи ядовитые стрелы в мою душу! Не зная истории своего племени, не надо давать зарок богам, сын мой!

— Что-о-о? — протянул князь и остановился, словно захлебнувшись от возмущения: уж кто-кто, а он историю своего народа знал назубок. Он попытался вскочить, но спокойный властный голос вождя вновь приковал его к месту.

— Сиди, князь! Скажи, сын мой, ты знаешь, от кого пошло наше племя?

— От Верцингеторига, великого полководца, который сражался с великим Цезарем, — как на уроке, выпалил Рюрик, и тут же понял, куда целит вождь. Он был… саксом? — ошарашенно прошептал побледневший князь и, заклиная себя терпеть и молчать, опустил голову.

— Чистокровным, — сознался потомок великого древнекельтского полководца, но в голосе его не было торжества.

Рюрик произнес какое-то бранное слово, глубоко вздохнул и невольно закрыл глаза. Он старался дышать глубоко, но бесшумно, потому что всеми силами стремился показать себя вождю зрелым мужем, умеющим владеть собой в любой трудной ситуации. Но новость была настолько неожиданной, что от всевидящего ока старого вождя Рюрику не удалось скрыть ни ярость, рвущуюся из груди, ни растерянность. Ему хотелось орать, чего-то требовать, трясти кого-нибудь за плечи, но никого, кроме зорко наблюдавшего за ним вождя, рядом не было. Двор вдруг опустел, и вокруг установилось странное спокойствие.

Верцин смотрел на внутренне бунтующего князя w снисходительно-добрым, то обеспокоенным взглядом. Ему понятно было это состояние души Рюрика, его страстное сопротивление услышанному, но упорного и явно затянувшегося молчания вождь принять не захотел.

— Значит, большая часть наших соплеменников — славяне, венеты, галлы, иудеи и саксы — они не чистокровны? — спросил язвительно Рюрик. И взгляд его, устремленный на вождя, был беспощаден.

— Да, — спокойно ответил Верцин.

— Та-ак, — протянул Рюрик и зло спросил: — Ну и что же мешает германцам и иудеям признать нас своими?

— Древняя ссора праотцов, породивших наши племена. К тому же племен много, миссионеров мало, а иудеи вообще не признают насильственного приобщения к своей вере, — спокойно пояснял Верцин.

— Какова же причина столь глубокой ссоры? — все. так же колко пытался выяснить Рюрик.

— Различия в вере, — проговорил старый вождь, с прежней пытливостью вглядываясь в сузившиеся глаза взъерошенного князя.

— Ну и в чем же суть этих различий?

— Наш прапрадед, потомок Афета, считал, что богов много. Они управляют всеми силами природы и помогают человеку в его делах, — спокойно и сознательно медленно, чтобы унять гнев князя, проговорил вождь и ч ответ услышал:

— Это и умно, и верно!

— Но так думали далеко не все! — продолжил Верцин, предупреждая возражения князя. — А вот потомки Сима, родного брата Афета, признали единого Бога, которого считают Отцом всего сущего — и природных явлений, и человека. Он управляет нами…

— Управляет?! — удивленно переспросил Рюрик и возмущенно повел плечами. — Разве боги управляют, а не помогают нам?

— Да… — скорее самому себе, чем Рюрику, ответил Верцин и, спохватившись, пояснил: — Но ты слишком молод, чтобы постичь это. Да, Рюрик, — грустно заметил вождь, — боги нами управляют, и мы бессильны против их воли.

— Значит, и исход борьбы нашего племени с германцами тоже зависит от воли Христа, либо Йогве, либо Святовита? — В голосе Рюрика слышались горечь и насмешка. Вождь не понял, над кем — над ним или над богами, — и потому грозно потребовал:

— Не глумись над тем, чего не постиг!

— А я не верю тому, что ты сказал, — горячо возразил Рюрик и вскочил. По-твоему получается все легко и просто: германцы — христиане, и они дерутся с нами потому, что мы признаем Святовита и не почитаем их бога. Стало быть, если я признаю наконец Христа главным богом, то германцы сразу же прекратят со мной биться? Так, да?

— Да, — с уверенностью подтвердил Верцин и ласково улыбнулся Рюрику, радуясь, что князь так быстро все понял.

Но у Рюрика был готов другой дерзкий вопрос:

— А ежели я захочу почитать сразу иудейского и мусульманского бога? Ведь они тоже боги-люди, да? Вера в них обоих совместима?

Верцин изумленно раскрыл рот и ахнул:

— Рюрик! Я знал, что ты своеволен, но не предполагал, что в такой мере…

— Хорошо, мой вождь, — с болью согласился Рюрик, видя, как страдает старый рикдаг[18], и веря. его душевному потрясению. — Я подумаю над твоими словами. Но я не могу поверить, что германцы вытесняют нас из Рарожского песочья только из-за того, что мы другой веры…

— Но это так, — убежденно перебил вождь князя и горячо посоветовал: Посмотри, как живут меж собой христианские государства! Они же не воюют!

Рюрик усмехнулся и отрицательно покачал головой. Настороженность и недоверие не оставляли его.

— Рюрик, нас так мало, а мы все время льем кровь… Наши древние… Вождь поперхнулся и замолчал на мгновение, но затем взял князя за руку и спокойно продолжил: — Наши праотцы завещали нам долгую жизнь без войн друг с другом, а мы что делаем?

— Уж не причаститься ли нам с германским королем из одной чаши? — не унимался, язвил Рюрик и осторожно высвободил свою руку из рук вождя.

Вождь не обиделся. Он смотрел поверх головы мятежного военачальника своих рарогов с горечью. Ему казалось, что он видит, как по пыльным дорогам бесконечной вереницей тянутся деревянные повозки согнанных с обжитых мест соплеменников; развеваются неспокойными ветрами вдоль берегов туманного залива густые, черные клубы дыма от горящих изб, ибо свои жилища рароги, как и другие славяне, покидая, предают огню. Вождь как будто наяву услышал пронзительные крики детей и птиц; протяжный, горестный плач женщин, а затем перед его взором предстали темные, обветренные лица старых гриденей-дружинников, терпеливо укладывающих повозки в долгий путь, и фанатичные, с особым блеском глаза жрецов, тонкие губы которых беспрестанно нашептывали: «Не покидай нас, Святовит! Дай силу нашим душам и телам!»

«…Да, князь, вряд ли кто в молодости бывает терпелив и мудр», — беспомощно подумал вождь и удрученно пробормотал:

— Пожалуй, и все племя вот так же яростно, как и ты, верит и будет верить в Святовита и не сменит веру свою на веру в Христа.

— Я не могу ручаться за все племя, вождь, — немного подумав, сказал князь, — это дело каждого, кто имеет душу. — Он проговорил это растерянно и отвернулся от Верцина, боясь, что тот заметит его душевную боль.

— Как верно ты заметил про душу! — восхищенно, но тихо воскликнул вождь и понял, за что Рюрика любят на Рарожском побережье. «Нет, он, наверное, не так уж и фанатичен, как кажется, — подумал вождь. — Здесь дело в другом. Просто он не может, не умеет сдаваться сразу, без боя».

— Хорошо, князь, — вдруг решившись, твердо сказал вождь. — Ты можешь поступать так, как подсказывает тебе твое сердце, а вот я немногие оставшиеся мне годы хочу прожить, испытывая богов.

— Испытывая бо-гов?! — оторопело переспросил Рюрик и неожиданно для себя взял в свои ладони старую смуглую руку вождя. — Возможно ли это? Только огромное почтение, с которым Рюрик с детства относился к знаменитому на все побережье залива вождю, помешало ему больно сжать эту морщинистую, побывавшую в стольких сражениях руку и закричать на все селение:

«Что ты говоришь, вождь племени рарогов? Опомнись! Ведь это… Это же начало… конца!»

— Но я не предам тебя, мой князь, — горячо прошептал старый Верцин, освобождая свою руку из сильных рук Рюрика. — Не предам! — убежденно повторил он, — И не смотри на меня так. Не надо! Я душою… чую, что должен са-ам испытать… богов! Всех! Будь то Христос, Йогве или Святовит! Всех-всех! Понимаешь? Я сам должен понять, кто из богов сильнее…

Рюрик отшатнулся от вождя.

Верцин следил за каждым жестом князя, знал цену его чувствам, но не смог остановиться в своем неизъяснимом стремлении высказать все, что обязан пережить сам.

— Какой из богов сильнее?! — снова оторопело переспросил Рюрик вождя, нахмурив брови. — Значит, и… и всем нам надо служить тому народу, у которого самый сильный бог, так, мой вождь? — Он сузил глаза и не отрываясь смотрел в побледневшее лицо вождя.

— Не смотри на меня так, Рюрик, — снова с горечью попросил старый Верцин и пояснил, усмиряя свой и княжий гнев: — Я не виноват, что под закат лет своих вдруг засомневался в своем боге. Но знаешь об этом только ты! — с болью предупредил вождь, затем встал, положил обе руки на плечи молодого князя и добавил с той беспомощностью и безнадежностью, которые появляются только при безысходности: — Я обязан сказать тебе это. Я вождь — и сомневаюсь!.. Но не это для тебя страшно. Я тебя не предам. Я до последнего вздоха буду предан твоему делу. А вот дружина и друиды[19] — это наши раны, — горячо прошептал он в лицо князю.

Рюрик вновь отпрянул от вождя, словно кто-то толкнул его в грудь.

— Постой, не уходи! Горько слышать правду, но у нас с тобой нет другого выхода, — жестко проговорил Верцин, силой заставляя Рюрика оставаться на месте. — Выслушай все до конца.

Рюрик поник. Опустил плечи. Не было никакого желания ощущать прикосновение рук человека, который так глубоко ранил его душу. Но Верцин был настойчив. Он упорно держал свои руки на плечах упрямого князя и, уже не щадя ни себя, ни князя, проговорил:

— Страх мне внушают друиды и дружина, но запрещать миссионерам быть среди них бесполезно. А посему я позволил им вести беседы с друидами, дружинниками и даже с твоими женами и наложницами.

Рюрик вырвался из цепких рук старого вождя и в запальчивости крикнул ему в лицо:

— Ни за что больше не подойду ни к одной из них!

— Это твое дело, — не улыбнувшись, прошептал Верцин. — Мое дело предупредить тебя.

Рюрик в нерешительности постоял возле вождя, затем рванулся к выходу, но через некоторое время опять оказался рядом с Верцином.

— А верховный жрец? — выпалил он, и старый рикдаг его понял.

— Бэрин все ведает и внял моей истине, — спокойно ответил вождь, вглядываясь в тревожное лицо молодого князя.

Рюрик вновь задохнулся от нахлынувшего прилива негодования.

Верцин понял его и как можно ласковее проговорил:

— Бэрин, как и я, ручается только за себя, но не за друидов. Этих «ясновидцев» ты знаешь не хуже меня, Рюрик.

Князь опустил руки и горько усмехнулся:

— Ну и благословил же ты меня, рикдаг! Через три дня в помощь ко мне прибудет войско фризов, а я словно пакля… Я не знаю, что буду говорить им!

С этими словами Рюрик рухнул на колени у ног старого вождя. Верцин вздрогнул, вскинул руки на плечи молодого князя, ласково погладил их, коснулся пальцами головы.

— Бедный мальчик! — прошептал Верцин, глядя на Рюрика. — На твою долю, чую, выпало самое тяжкое княжение, но ты… должен выдержать это божье испытание! — пророчески потребовал вождь.

В ответ князь издал звук, напоминающий глухое рычание, и еще ниже склонил голову…

* * *

Три следующих дня Рюрик жил как на углях. В нем пылало все: и душа, яростно сопротивляющаяся услышанному; и ум, кричащий о невозможности подчинения исподволь подкрадывающейся силе и корчащийся в поисках выхода; и сердце, горящее ярче смоляного факела. «Зачем же ты здесь будешь нужен, князь, — напряженно размышлял он, — ежели придет другая, более сильная духом рать и сметет тебя?.. Меня сомнут?.. Меня?.. Нет! Этого не будет никогда!.. Сходить к Руцине и выведать у нее все, что она знает о миссионерах?» промелькнула мысль, но в следующее же мгновение в нем взыграла гордыня. Князь метался в своей маленькой спальне, как зверь в клетке, не зная, что надо сделать, чтобы избежать беды…

Три бессонные ночи сделали лицо князя серым, взгляд — мрачным, душу злой, а ноги — бессильными. И только ум продолжал буйствовать и сопротивляться. Ум предлагал сначала один вариант действий, а затем желчно отвергал его по той простой причина, что план этот основывался на убийстве, но Рюрик мог убить врага только в битве с ним. Убить же за веру? Только за то, что кто-то пытается его вовлечь в другую веру?.. Нет, этого сделать он не сможет. У него рука не поднимется. И пусть живут эти проклятые миссионеры, пусть глаголят о своих заповедях и житии святых, пусть любые толки идут из их уст — не убивать же их за это! Но… и… слушать их бредни он тоже не станет. Да, не станет, хотя где-то в глубине души чувствует, что их правда где-то рядом, она почти ощутима. Стоит только едва напрячь память, и он уже утвердительно кивнет головой, согласившись с их притчей о добре и зле. Да, кивнет головой. Да, согласится, но тут же отвергнет, ибо это не им выстраданная притча. «И ни к чему меня предостерегать, советовать, чтоб я берег свои силы и силы своей дружины… Мне нельзя медлить! У меня одна беда — германцы! И я должен их одолеть! Вот тогда и посмотрим, чей бог будет сильней… Пусть хитрят, пусть ловчат, но я разобью их, этих ненасытных грабителей! — кричал князь в своей маленькой, глухой одрине. — Я положу конец их разбою на нашей земле!» — клятвенно заверил он себя, не переставая метаться.

Он ходил от окна к постели, отшвыривая ногой мешавший ему табурет, снова ставил его в центр одрины и злился на себя за свою неприкаянность. Нет, нет, никаких сомнений не должно быть! Не может быть! Он теперь же у себя в селении уничтожит улицу иудеев. Это они, они во всем виноваты! Их не видно и не слышно, но все в них нуждаются; лучший товар — у них, но кто слышал хоть раз, о чем молит иудей своего Бога? Никто! Предатели! Встретятся — кланяются низко, на вопросы отвечают словоохотливо, всегда угодливы, терпеливы, во всем и всегда умелы, а в душе?! Никогда у них на языке не бывает того, что происходит в душе. «Ну и народ!.. Сильный народ! вдруг сделал вывод князь и, ошеломленный, застыл на месте. — А когда они появились у нас?.. Давно!.. Отец говорил — задолго до появления свеев. Смиренны, сметливы, хорошие купцы и мореходы… С великим городом Волином связь держали… А мой дед по линии матери… кем был? — с испугом вдруг спросил самого себя князь и облегченно вздохнул: — Нет, он был свеем. Да-да, он из рода северных готов… — Рюрик вытер пот со лба, — Так как же быть?.. — прошептал он и сел на табурет. Рванул ворот рубахи — зазвенела тяжелая серебряная цепь… — Нет, мериться силой с их Богом он не будет. Он просто забудет о нем, и все! Нет никакого Иогве! И нет никакого Христа! Есть только Свя-то-вит! И все! Но если так будет угодно Святовиту, то мы померимся силой! — зловеще изрек Рюрик и недобро усмехнулся. — Не подвел бы Юббе! Вот дело, угодное Святовиту!..»

В это время во дворе княжеского дома что-то произошло. Но Рюрик не стал вслушиваться. Он всем своим существом почувствовал, что там, во дворе, все успокоилось и успокоилось так, как бывает, когда собираются все его приближенные — военачальники, их жены и дети, чтобы послушать песни Хетты.

Так и есть. Вот раздались мелодичные, такие родные и теплые звуки кантеле, и что-то встрепенулось в душе князя. Он почувствовал, что злость и неуемность не исчезли, но переместились в те далекие закоулки его души, о которых он боялся и думать. Он сам поразился этой неприятной новости, но понял, что груз его души теперь не просто тяжел, а еще и неразрешим. «Неужели так будет тянуться всю жизнь? Помоги, Святовит!» — чуть слышно прошептал князь и встал с табурета.

Рюрик подошел к окну и вгляделся в происходящее на поляне. Там полукругом сидели дружинники и слушали пение его второй жены. Хетта не звала его и пела не о нем. Он это знал. Она пела о смелом соколе, о соколятах, еще не умеющих летать… И пусть поет… Вот если бы Руцина!.. Все знали, что сердцем Рюрика владеет только она. Идти к ней прямо сейчас?.. Можно, но нет сил…

Он стоял у окна и не шевелился.

Но любимая жена есть любимая жена. И ей дозволено все. Она может даже пройти на мужскую половину княжеского дома, если там нет гостей. И рыжеволосая Руцина решительно направилась к своему повелителю, чувствуя необычность и опасность происходящего. Укрепили ее в желании увидеть мужа и речи мудрого Верцина, который с тревогой говорил о смуте в душе князя.

— Не смей боле оставлять молодого мужа одного! — советовал ей встревоженный вождь, — Ты жена его! И самая любимая! — Верцин знал, как самолюбива Руцина. — Бди его вседенно и всенощно! Слушай все, о чем он будет кричать и стонать! Пусть кричит до хрипоты, а ты молчи и не перечь ему! напутствовал вождь княжескую жену, и та не могла ему не повиноваться.

Но, подойдя к спальне своего мужа, Руцина оробела вдруг и с трудом открыла скрипучую дверь. Рюрик стоял сгорбившись у окна и, не чувствуя духоты, мрачно смотрел на заполненную людьми поляну. Он не оглянулся на скрип двери и не вздрогнул, когда Руцина приблизилась к нему и положила обе руки на его спину, прижалась к ней щекой, поцеловала.

Рюрик закрыл глаза и поблагодарил Святовита за то, что бог понял его тайное желание.

Да, он ждал ее. И это чудо, что она почувствовала его зов и сама пришла в мужскую половину дома. Да, он устал. Устал от бед, свалившихся на его двадцатилетнюю голову. Да, признать он может многое: и то, что жрецы могут изменить; и то, что племя его бедно, и то, что дружине его не хватает оружия, коней, но свое бессилие перед надвигающейся бедой — приходом новых богов — он признать не может! Уйти, спрятаться от этих дум в двадцать лет это так естественно!

— Как хорошо, Руц, что ты пришла… — сказал он тихо, поворачиваясь к ней покорно, как ребенок. Затем обнял ее как-то по-стариковски, почему-то поцеловал в лоб, страдальчески глянул в глаза, а в следующее мгновенье уже лежал с ней на ложе и безропотно отдавался ее горячим ласкам.

* * *

— Ну, в последний раз! — громко скомандовал Рюрик, потный, раскрасневшийся, но, казалось, ничуть не уставший. — Тысячникам! Приготовить своих воинов!

Первыми выходят лучники! — приказал он и зорко проследил за тем, как выполнялась его воля.

…Большое поле возле грабовой рощи, на многих стволах которой были оставлены роковые отметины (роща должна была быть выкорчевана и сожжена, земля вспахана, чтобы принять в свое лоно зерно, но вождь приказал ее не трогать и срока не определил), — заполнила семитысячная дружина. Пятый день подряд воины — рароги, волохи и фризы — учились сражаться объединенными силами, и все это время Юббе наблюдал за Рюриком и поражался быстроте его мыслей и точности в действиях, умению заставить бывалых служилых дружинников выполнять сложные упражнения на конях с мечами и секирами. Пятый день Юббе видел, как слаженно действуют тысячники Рюрика и как изнуряет учение ополченцев.

Ополчением, состоящим из двух тысяч соплеменников Рюрика, командовал коренастый, чуть сутуловатый Ромульд — один из самых близких и знатных друзей князя. Он был ровесником отца Рюрика и верно служил отцу и сыну. Когда князем стал Рюрик, Ромульд первым сказал, что будет до конца дней своих находиться в дружине. Обучать ополченцев правилам боя Ромульду помогал черноглазый, быстрый на ногу и на руку Гюрги, сын Всеволода, который тоже был соратником и другом отца Рюрика.

На Ромульда и Гюрги Рюрик надеялся, как на самого себя: знал, что они смогут сберечь силы ополченцев, научат правильно поднимать руку с мечом, секирой или копьем, чтобы не перетрудить плечи и кисти рук. Пока же ополченцы, добровольно истязая себя, махали мечами что было сил, и Ромульд и Гюрги не знали, как унять их злую прыть.

Рюрик, заметив растерянность своих военачальников, подозвал к себе Ромульда и, глядя на разошедшихся ополченцев, которые в течение всех пяти дней учебы не хотели отстать в ловкости от дружинников, улыбнувшись, проговорил:

— Милый Ромульд, так дело не пойдет. Они измотают себя, а во время битвы не смогут поднять рук. Распусти их по домам.

Ромульд улыбнулся, но не забыл приосаниться: Юббе был рядом, взгляд его — проницателен, а посему не надо, чтоб он заметил усталость бывалого воина.

— Попробую. А завтра как с ними быть? — задержав дыхание, проговорил Ромульд и перевел взгляд с Рюрика на Юббе. Фриз доброжелательно смотрел на того и другого. Ныне он был одет скромно: кожаная сустуга плотно облегала его крепкое мускулистое тело, красные полотняные штаны туго облегали упругие ноги, на голове — серая шерстяная вязанка. Но вся осанка, острый взгляд и особенно ловкие руки выдавали в нем хваткого рикса неуемных пиратов-фризов.

— Пригласи их на учебу позже дружины на полдня. Надо, чтобы они не видели ловкости дружинников, — посоветовал молодой рикс и перехватил потеплевшие взгляды Ромульда и знатного фриза.

— Хорошо! — кивнул головой Ромульд, тронул коня и, поклонившись князьям, рысцой поскакал к ополченцам. Собрав сотников, он передал им приказ всем разойтись по домам. Каково же было удивление князей, когда никто из ополченцев не подчинился приказу. Растерявшиеся сотники беспомощно и недоуменно поглядывали на черноволосого Гюрги. Тот, недоуменно пожав плечами, нахмурился, сосредоточенно соображая, как он может помочь Ромульду.

— Не хотим срама на свою голову! — крикнул рыжий взмокший венет хриплым от натуги голосом. — Биться, так биться умеючи! — добавил он и взмахнул тяжелым мечом в воздухе.

— Вот именно, умеючи! — успокаиваясь, проговорил Ромульд. — А ты еще не умеешь, — мягко, но настойчиво добавил он.

— А коли отправишь меня домой — я опять за соху возьмусь и когда же буду учиться держать в руках меч? — спросил упрямый венет.

Ромульд призадумался. Ополченцы зашумели, загалдели, хотя лица у всех были уставшие, мокрые от пота и грязные.

— Вождь и тот на учениях бывает!

— Не пойдем домой! — кричали они. Рюрик, видя затруднение Ромульда, подъехал к нему на коне и громко крикнул:

— Други мои, дорогие и надобные в деле! Опустите длани свои, положите мечи и слушайте меня!

Ополченцы притихли. Нехотя положили мечи на землю у ног и уставились на Рюрика.

— Дорогие мои! — воскликнул Рюрик, приложив руку к груди, и поклонился ополченцам.

Ополченцы устыдились и совсем затихли, внимая словам молодого князя.

— Когда вы работаете не щадя себя, ваши мышцы превращаются в ядовитых змей для вас, — громко проговорил Рюрик.

— Как это?! — в ужасе загудели ополченцы.

— Так, — ответил князь. — Руки и ноги ваши должны постепенно наращивать силу и ловкость. Если же перетрудить их в короткий срок — они из друзей ваших стану г врагами вашими, — горячо предупредил князь.

— Тогда зачем же позвали нас? — недоумевал рыжий венет.

— Да! — поддержали его другие.

— Вы нам очень нужны. И вы сможете помочь нам, когда не хватит дружинников, — просто объяснил князь. — Сразу в бой вас пускать не будем. Вы придете на помощь только в самый тяжелый час. Понятно?

— Понятно! Понятно! — раздались кое-где успокоенные голоса.

— А сейчас идите домой! Отдыхайте! Меча нынче в руки больше не берите! Берегите силы! Все! Не мешайте лучникам! — скомандовал Рюрик и оглянулся на Юббе. Тот увлеченно распоряжался лучниками, и князь загорелся. Метко стрелять научил его отец. С первого выстрела попадал на лету в любую птицу! Вырос в Дружине. С младых ногтей отец брал его всюду с собой… Оставив Ромульда, Рюрик натянул поводья, и конь быстро помчал его к лучникам.

— Молодец, Юббе! Хорошо получился бой врассыпную! — воскликнул, подъезжая, Рюрик. Он видел, как из сотни, состоящей из плотно прижавшихся друг к другу воинов, выбежали лучники и рассыпались на десятки, стрелки натянули луки в руках.

— Не стрелять! — хрипло крикнул им фриз. — Берегите стрелы!

Стрелки опустили луки. Одеты они были легко: кожаные сустуги надеты были прямо на голые тела, короткие красные штаны не доходили до колен. Ноги почти у всех обуты в кожаные сандалии.

Рюрик улыбался, глядя на лучников.

— Каков бег у них? — спросил он фриза.

— Как у оленя, бегущего от волка! — пошутил Юббе. Говорить по-славянски он стал заметно лучше.

Шутка понравилась Рюрику, и он впервые за пять дней учения громко рассмеялся.

— Этих тоже пора по домам отпускать, — просмеявшись, предложил Рюрик.

— Сейчас отпущу, — ответил знатный фриз и тронул было коня, но увидел быстро несущихся в их сторону трех всадников и в ожидании остановился.

Рюрик перехватил выжидательный взгляд своего сподвижника и удивился:

— Это еще в честь чего?!

— Сейчас узнаем, — едва успел договорить фриз, как сторожевые послы с пристани уже осадили коней.

— Рюрик! — запыхавшись, проговорил один из них. — К вечеру прибудет войско, возвращающееся от ильменских словен!

— Что-о?! — в один голос вскричали Рюрик и Юббе.

— Возвращается дружина из ильменских словен!. Их изгнали бояре! повторил старший сторожевой посол.

— Чем они прогневали Гостомысла? — вырвалось у Рюрика.

— Пока ничего не знаем, — ответил посол и развел руками.

— Хорошо! Я буду на пристани к их прибытию. — В голосе Рюрика легко угадывались удивление и растерянность. Он кивнул послам, и те, развернув коней, помчались к дому вождя венетов-рарогов.

— Вот это весть! А? — воскликнул фриз. Он тоже был не в силах сдержать удивления и присвистнул. — Что ни живу, впервые… такое слышу!

— Да, ни в годы княжения отца, ни позднее я такого тоже не слышал, глухо молвил Рюрик и тут же подумал: «Может, и эти воины вольются в мою дружину?» — а вслух произнес: — Строптивость ильменских бояр всем известна, но изгнание?! — Он пожал плечами, как-то странно повел головой, словно не желая принять и эту грозную весть, а затем вздохнул и обреченно изрек: — Ну и пора выдалась…

Юббе понял по-своему горечь друга, отнеся его слона к тому, что пополнение волохов, влившихся в дружину рарогов, было слишком малочисленным, и ни о чем не спросил его. Немного помолчав, он предложил:

— Я отпущу лучников, а ты езжай к конникам, посмотри — как там у них, а потом я подъеду к тебе.

Знаменитый фриз заторопился, ему уже явно не терце. лось отбыть на пристань…

У конницы учения проходили под предводительством сорокалетнего статного Дагара, одного из благоразумных и преданных тысячников Рюрика, унаследовавшего не только красивое с голубыми глазами лицо, но и прекрасное имя своего отца, происходившего из того знатного рода эстиев, богатые люди которого пьют кобылье молоко, а бедные и рабы пьют мед.

Возле Дагара находились Аскольд и Дир со своими соплеменниками.

— Повтори учение еще раз. Хочу видеть секироносцев первыми! — обратился Рюрик к знатному эстию, слегка поклонившись именитым волохам.

Дагар кивнул головой и, окинув взглядом огромное войско конников, вооруженных кто мечами, а кто секирами, громко крикнул:

— Секироносцы! К бою!

Рюрик заметил, как в любопытном ожидании застыли лица военачальников-волохов.

— Сколько их? — спросил Рюрик Дагара, оглядывая легкую, подвижную конницу секироносцев.

— Всего тысяча, вместе с сотней ополченцев. — В голосе его чувствовалось недовольство.

— Маловато, — хмуро подтвердил Рюрик, невольно перехватив выжидательный взгляд Аскольда, но ничего не сказал ему, подавив в себе какое-то странное чувство отчужденности.

Секироносцы выстроились в две колонны по пятьсот воинов в каждой.

— К бою! — четко скомандовал Дагар.

Взметнулись секиры и, описав в воздухе круги, со свистом врезались в землю. Секироносцы, быстро спрыгнув с коней, ловкими, сильными рывками вытащили секиры из земли и, блеснув оголенными ногами, снова оказались верхом на конях, готовые повторить еще раз наступательное упражнение.

— Довольно! — крикнул Рюрик, зная, что все устали. Секироносцы прижали древки своего боевого оружия к крупам коней, не смея вытереть пот с разгоряченных лиц.

Рюрик внимательно оглядел боевых коней: далеко не на всех под седлами были полотняные покрывала, предохраняющие ноги воина и тела животных от пота.

В таком виде в далекий поход не пойдешь: и кони и люди быстро станут калеками.

— Дагар, ежели нынче к вечеру не все воины найдут покрытия для коней, скажи мне; мы с вождем соберем их у народа племени, — скорее попросил, чем приказал Рюрик.

— Хорошо, а оборонительные упражнения будешь смотреть? — бодро спросил благородный Дагар, чуя, что за ними постоянно и настороженно наблюдают Аскольд с Диром.

— Нет, распусти их по домам и выполни мою просьбу, — подтвердил свое распоряжение Рюрик, стараясь лишний раз не смотреть в сторону знатных волохов.

Дагар, согласившись, кивнул головой и отъехал к секироносцам.

Рюрик, Аскольд и Дир остались одни. Волохи, наблюдая за действиями Дагара, выжидали, скажет ли им что-нибудь князь рарогов. Но тот угрюмо молчал.

— Как ты думаешь, князь, ежели все воины были бы так же легки и быстры, яко секироносцы, биться было б куда легче? — спросил, не выдержав, Аскольд, путаясь в славянских и романских словах. За неделю жизни среди венетов-рарогов он понял, что здесь говорят по крайней мере на шести языках, но венетский и славянский преобладают.

— Легкая секира — завидное оружие в руках умелого воина, но она бессильна против тяжелого меча, а почти у всех соседних племен бойцы вооружены очень длинными мечами и тяжелыми медными щитами, — медленно выговаривая каждое слово, ответил Рюрик, пытаясь скрыть свое превосходство в знании ратного дела.

Аскольд понимающе кивнул.

— А твоя разведка ныне была у германцев? — несмело спросил Дир. Ему тоже понравились ловкие секироносцы.

Рюрик улыбнулся: смешнее вопроса не придумать.

— Да. У них преобладают длинные мечи и плотные щиты, — спокойно ответил он и печально посмотрел на рыжего волоха. Дир понимающе кивнул в ответ и отвел пытливый взор от рарога.

Секироносцы, отпущенные Дагаром, ровными рядами покидали поле. Рюрик посмотрел им вслед и увидел привычную картину: кони несли на своих спинах уставших, но довольных собой воинов. Их головы были обнажены, и длинные волосы, распущенные во время боя, были у всех одинаково забраны в пучки. Крепкие тела бойцов мерно покачивались в такт движению тел животных. Два цвета господствовали в их строю — красный цвет коротких холщовых штанов и коричневый цвет кожаных сустуг и короткой шерсти коней.

Рюрик вздохнул. Аскольд улыбнулся. Дир со смутным любопытством смотрел на того и другого.

— Ну, Дагар, а сейчас самое главное — оборонительные упражнения меченосцев, — спокойно обратился Рюрик к подъехавшему знатному эсту.

— А он молодец! — тихо воскликнул Дир, обращаясь к Аскольду, указывая на князя венетов-рарогов.

Аскольд ничего не ответил. Взгляд, который он бросил на своего сподвижника, был скор и колюч. Дир съежился и отвернулся от Аскольда.

Дагар скомандовал, и оба романских военачальника застыли: среди этих двух тысяч меченосцев находились и две сотни тяжеловооруженных волохов.

Меченосцы грузно восседали на конях, крупы которых были покрыты красными домоткаными полотнами.

— В бой! — бросил клич Дагар и тронул своего коня, отъезжая на позицию, с которой удобно было наблюдать за боем.

Разбитые на два лагеря меченосцы развернули коней и бросились в бой. Тяжело взметнулись мечи, заскрежетали щиты, послышались крики и вопли, возбуждающие воинов.

Дагар и Рюрик, наблюдая за учебным боем, опытным взглядом сразу же определили, что не у каждого воина умный, боевой конь.

— Слабы кони, — вздохнул знатный эстий. Рюрик кивнул головой и обнадеживающе ответил:

— За семь ден до боя друиды будут поить их особым отваром трав. Кони должны войти в силу. Главный жрец мне это обещал.

— Тогда есть надежда на успех, — облегченно вздохнул Дагар. — А как тебе… волохи? — осторожно спросил он, зная, что вопрос этот не будет слышен чуть отъехавшим в сторону от них Аскольду и Диру.

— Которые? — улыбнулся Рюрик. — Те или эти? — Он указал сначала на бьющихся меченосцев, а затем плечом повел в сторону черного и рыжего волохов.

Дагар засмеялся.

— И те и эти, — уточнил он.

— …Молодцы, что прибыли. За одно за это я уже готов первую же сотню пленных быков принести в жертву богам! — бодро ответил Рюрик и вдруг поймал себя на мысли, что начинает ощущать тот прилив сил, который делает его князем, могущественным витязем и мудрым правителем. «Не расплескать бы силы эти по мелочам!..» — подумал он и сделал паузу, вслушиваясь в то, что происходит в его душе. «Учись… Следи за собой!.. Копи силы!.. Берегись!..» — четко и ясно прозвучал вдруг в ушах знатного рарога голос его отца.

Рюрик сидел в седле как влитой, и удивленный Дагар заметил, что доставшийся князю в наследство от деда Сакровира щит не велик внуку, а, напротив, мал. «И совсем не молод наш князь… А в самый раз! И дружина любит своего предводителя!» — пронеслось в его голове.

— На учениях волохи горячее наших, — тихо заметил Дагар, справившись со своим удивлением.

— Вижу! Пора остановить бой! Пусть отдыхают! — твердо скомандовал Рюрик и тронул коня.

Дагар слегка поклонился князю и отъехал к воинам, чтобы выполнить приказ своего предводителя.

— Я рад был видеть ваших воинов лучшими, чем своих! — четко, но сухо сказал Рюрик Аскольду и Диру.

Те, польщенные справедливой оценкой, склонили головы в знак благодарности перед своим новым предводителем. В это время подъехал знаменитый фриз. Он услышал слова Рюрика, с интересом взглянув на предводителей волохов, и молча ждал, что будет дальше.

— Учения продлятся еще три дня, затем — отдых, а о начале битвы я оповещу, — отрывисто командным тоном молвил Рюрик, не дав волохам что-либо сказать в ответ. Он уже хотел присоединиться к Юббе, но вновь подъехал Дагар и озабоченно проговорил:

— Рюрик, воины хотят видеть твой учебный бой! Все четверо оглянулись на вытянутые ряды меченосцев. «Не время бы! — хотел было возразить Рюрик. Скоро надо на пристань, встречать изгнанников, но… отказываться нельзя! Это их затея…» — понял князь, увидев любопытство на лицах волохов, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Бой так бой! — спокойно ответил он и даже не взглянул в сторону обеспокоенных Дагара и Юббе. — Кто из вас будет биться со мной? — решительно обратился князь к знатным волохам. Те, переглянувшись, согласно кивнули друг другу, и Дир ответил:

— Аскольд!

«Я так и знал!» — подумал Рюрик, вынул из запасного мешочка кожаные щитки для предохранения локтей и молча надел их. Затем подтянул щит, натянул на голову шлем.

Аскольд проделал то же самое.

— Я готов! — крикнул Рюрик, отъехав немного назад, и, бросив секиру, отметил место битвы. Затем резко натянул повод: конь заржал и, встав на дыбы, начал разбег.

Меченосцы быстро сомкнулись в круг. Рюрик выхватил меч и, держа его на коротком взмахе, ринулся на соперника. И вновь в сознании возник голос отца: «Учебный бой — самый показательный. Ежели хоть раз допустишь промах, воины не простят тебе и всегда будут помнить о нем… Будь ловок, как бес, и хитер, как старый лис…».

Аскольд издал боевой вопль, чтобы разъярить себя, и стремглав набросился на Рюрика.

— Раз! — рявкнул он, нанося удар по щиту Рюрика.

— Есть! — осветил ударом меча князь венетов-рарогов. Далеко был слышен звон их мечей. Удары сыпались один за другим: нападающий, защитный, атакующий — и так без конца.

— Секиры! — крикнул Аскольд и опять, издав гортанный воинственный вопль, налетел на Рюрика с двойным оружием: в правой руке блестел тяжелый меч, а в левой — боевая секира.

Рюрик, вспомнив, что вонзил свою секиру в землю где-то тут, рядом, быстро огляделся и проворно ушел от атакующего волоха.

Восторженный гул пронесся по рядам меченосцев. Изловчившись, Рюрик завладел своей секирой и, держа ее в правой руке, дал на мгновение остыть своей злости. Ему не нравились боевые вопли волоха. Отец говорил: «Кто кричит в начале боя, тот молчит в конце; не следует тратить лишние силы в бою, береги их на ловкость, бери ловкостью и хитростью!»

Рюрик сжал левой рукой верный меч и ринулся на соперника, зная, что тот потерял много сил на холостой, удар по воздуху. Так и есть: Аскольд тяжело дышал и с удивлением поглядывал на Рюрика: «Такой хилый, а дыхание… ровное…»

— А-а-а! — пронесся над меченосцами раздирающий душу крик, и тут же вслед за ним — глухие удары секир друг о друга. Звон! Это удар секиры Рюрика о железный щит Аскольда. Еще звон! Это ответный удар волоха.

Аскольд тряхнул головой и снова издал страшный вопль. Рюрик отпрянул в сторону: конь испугался вопля и едва не скинул своего наездника. Этого Аскольд не ожидал, и опять его удар пришелся по воздуху.

Меченосцы захохотали, ударяя рукоятками мечей по своим щитам: одобряя ловкость одного предводителя, они позорили другого.

— Воины должны быть едины духом! — воскликнул обозленный волох.

Рюрик взмахом меча прекратил шум меченосцев, на мгновенье выпустив из виду противника. Возвращаясь в боевую позицию, он почувствовал резкий холодок в правом предплечье и удивленно посмотрел на волоха; тот поменял в руках меч и секиру.

— Измена! — крикнул Олег, наблюдавший за странным боем из рядов своей сотни меченосцев. — Рюрик ранен! — дико закричал он, рванул коня и помчался к князю.

Да, Олег был слишком молод и слишком горяч, чтобы постичь все хитрости княжеской дипломатии. Он находился возле Рюрика, когда замешательство, вызванное его криком, уже прекратилось.

Аскольд невозмутимо удивлялся:

— Как? Я ранил Рюрика?

— Никто меня не ранил, — оборвал возмущения князь венетов-рарогов. — Я сам неосторожно наткнулся на секиру!

— Наткнулся? — бесновался Олег. — Но я же видел!..

— Я знаю, что говорю! — резко перебил его Рюрик и еще резче добавил: Хоть ты и посвящен в мужчины, но ничего ты не видел! Всем на свои места! быстро и громко скомандовал он. — Учения закончены! Аскольд, дай мне твою руку! Ты победил меня! — звонко крикнул Рюрик, чем окончательно ошеломил всех.

Аскольд, нисколько не смутившись, протянул князю левую руку с секирой, на которой еще поблескивала кровь Рюрика.

Дагар схватился за голову и не знал, что сказать. Юббе закусил губу и выжидательно молчал. Рюрик опустил руку Аскольда и слегка поморщился. Дружинники-рароги и меченосцы-волохи, до предела натянув поводья коней, исподлобья взирали на мужественного князя-рарога. Олег горько рыдал от обиды и безысходности. Дир сокрушенно качал головой.

Дагар опомнился, натянул поводья, скомандовал отбой и первым пришпорил коня. Возбужденные меченосцы стали разъезжаться по домам.

Встреча изгнанников

А вечером того же дня князь венетов-рарогов в парадной одежде стоял на пристани и со смешанным чувством тревоги и надежды встречал изгнанников. Князя тревожил исход битвы с германцами — слишком малочисленной была его дружина, но в душе его теплилась надежда, что войско Геторикса укрепит силы рарогов и он наконец-то окончательно разобьет германцев.

Пятитысячное войско Геторикса возвращалось вместе с женами, детьми и стариками, и всех их надо было немедленно где-то разместить, а свободных жилищ на побережье после расселения волохов не осталось. Завтра же необходимо начать строительство больших домов, а коварные германцы могут напасть даже нынче ночью. Было над чем поломать голову, и потому на пристани, кроме князя и его гостя Юббе, собралось почти все племя рарогов. Впереди, чуть в стороне от всех, стояли сам вождь, знаменитый и почитаемый всеми старый Верцин, и пять друидов-жрецов, каждый из которых представлял на земле рарогов одну из стихий — солнце, воздух и ветер, воду и дождь, молнию и огонь, землю.

Чуть поодаль от толпы, изредка беспокойно поглядывая на князя венетов-рарогов, стояли две молодые красивые женщины. Сиротливость их так и бросалась в глаза, хотя каждая из них, соперничая друг с другом, пыталась сохранить горделивый вид. На точеные плечи их были накинуты пурпурного цвета финикийские шелковые накидки, сцепленные причудливыми фибулами. Ноги, стройные, ловкие ноги обеих княгинь, обутые в легкие кожаные сандалии, казалось, готовы были вот-вот сорваться с места. Их тонкие, с золотым загаром руки, унизанные драгоценными браслетами, своим беспокойством выдавали злое бессилие княгинь. Неуютно им было и непривычно, что с ними никто здесь не желал беседовать. Всем по понятным причинам было не до этих гордых красавиц; и самым чужим для них сейчас был их муж, князь рарогов Рюрик.

Старшая — рыжеволосая, темпераментная Руцина, та, что прибыла в Рарожскую бухту из великого города Эмдена, — молча наблюдала за встречей изгнанников и невольно вспоминала своих воинственных соплеменников руссов, которые тоже нередко в поисках средств для жизни нанимались на службу к киевским правителям. Руцина невольно округлила глаза, поразившись своей догадке: Киев и Ильмень так далеко друг от друга, а как только гриденям[20] нечем становилось платить, так что ильменский Гостомысл, что киевский правитель Хакан устраивали какую-нибудь склоку, затем находили виновного, и этим виновным, как правило, объявлялся наймит, очень быстро становящийся изгоем. И ее дед пережил подобное унижение. И она, будучи ребенком, надолго запомнила слезы позора своего предка. Но сейчас Руцина, хотя и сопереживала изгнанникам, ждала своего момента и была уверена, что этот момент близок. Она то пристально вглядывалась в море, то в лица изгоев, то иногда, украдкой, бросала взор на Рюрика.

Эта рыжая, пылкая русса была старше своего мужа на десять лет и знала, что его интерес к ней еще не остыл. Как опытная и грамотная дочь жрицы любви она ведала все слабости своего мужа и всегда безошибочно угадывала и его настроение, и его желания. Но последнее время она терялась в догадках и не могла понять, почему Рюрик, ее малыш-князь, избегал встреч с нею. И хотя маленькая дочь порою отвлекала ее мысли, старшая княгиня все же частенько с тревогой думала о причинах невесть откуда взявшейся холодности мужа к ней.

Стоя на мостках, она иногда незаметно, тревожно оглядывала с ног до головы фигуру стоящей рядом второй жены Рюрика. Может быть, смуглолицая, сероглазая Хетта перехитрила ее и, пользуясь своей молодостью, прельстила князя упругим телом? Но когда Руцина увидела сузившиеся глаза второй жены своего повелителя, ее тонкие, длинные пальцы, нервно играющие браслетами, то поняла, что ошиблась. Нет, и к Хетте, этой искусной музыкантше, он тоже не приходил. Тогда в чем же дело? Что могло его отвлечь от женщин?.. К наложницам он обычно ходил только после буйных пиров, на то они и наложницы. Пиров же давненько не было…

Неужели это фриз не пускает его к ней? Ну нет, хватит! Сегодня же она придет на его половину и потребует, чтобы он исполнил свои мужские обязанности! Не то, не то… Взгляд Руцины отыскал напряженную спину мужа и потеплел. Нет! Она любит его, как и прежде! Четыре года, как она стала его женой, а он… он даже и не подозревает, как он ей все еще дорог…

Но вот толпа зашевелилась, задвигалась. Сторожевые с факелами ближе спустились к воде. Миновали уже Камень Одина, который в Рарожье всегда первым встречает любых посетителей и, в зависимости от цели их миссии, холодеет и сжимается или добреет и расширяется. Рюрику в этот раз показалось, что «Один» раздул «щеки» и улыбается. Рюрик глубоко вздохнул и просветлел лицом. Ладьи изгнанников стали причаливать к берегу. Первой пристала ладья Геторикса, который, едва встав на землю рарогов, бросился в объятия старого Верцина и разрыдался на его груди.

Встречающие смущенно опустили головы. То там, то здесь слышались горестные вздохи.

— Мужайся, Геторикс! Мужайся! — только и смог проговорить вождь, сам едва сдерживая слезы обиды за позор былого предводителя рарогов.

— Я должен был убить себя! — удрученно воскликнул Геторикс, которому было под пятьдесят, и он уже не способен был горячиться, как в годы юности.

Вождь участливо смотрел на него: он знал, что расставаться с жизнью трудно.

— Рюрик! — позвал Верцин. — Верни этому славному военачальнику веру в жизнь! — решительно объявил он свою волю.

На лицах друидов, тесно сгрудившихся возле вождя, застыло недоумение: «Почему Рюрик должен вселять веру в Геторикса, а не они, жрецы, почитаемые богами?»

Рюрик медлил: не передумает ли Верцин?

Друиды, уловив возникшую неловкость, уже торжествовали: Верцин стар думы его неспешны, и он наверняка переменит, он должен переменить свое решение. Но ждали они напрасно. Верцин устремил твердый взгляд своих ясных серых глаз на князя и повторил:

— Рюрик! Я жду!

Друиды вздрогнули и расступились. Рюрик подошел к Геториксу, который, опустившись на колени, ожидал своей участи:

— Я приветствую тебя, о легендарный, могучий воин Геторикс, взволнованно заговорил Рюрик и ритуально завершил эту решающую первую фразу: — …на древней земле твоих отцов!

Геторикс, потрясенный, медленно поднял голову и удивленно стал разглядывать внука знаменитого Сакровира, едва вслушиваясь в смысл произносимых им слов. Геторикса поразил голос князя. Это был голое предводителя и человека, познавшего уже немало горя. Голос был страстным и звенящим, но в нем слышались участие и печаль и вместе с тем… призыв! Призыв к чему? Неужели он, опозоренный ильменцами военачальник, еще нужен здесь, у себя на родине?

А Рюрик между тем продолжал все так же горячо и убежденно:

— Ты долго и честно служил ильменским словенам, но их вожди и князья не сумели достойно оценить твое воинское искусство и благородство… — Геторикс понуро опустил голову, а Рюрик уже жестко продолжал: — Для них ты стал лишним.

Геторикс взялся за голову и издал тяжкий стон, но рарожский князь поднял его и, держа руки на плечах бывалого воина, глядя ему прямо в глаза, громко и твердо сказал:

— Но твой быстрый ум, твое благородное сердце, твой ратный опыт всегда будут нужны нашему племени.

Геторикс невольно положил правую руку на сердце: он услышал те слова, о которых мечтал! Ведь он еще не стар! Он еще силен! Он, конечно, нужен земле своих отцов, которую терзают неугомонные германцы! Он будет верен этому молодому конунгу, который понял горечь его сердца. Отныне враги князя — его враги.

Рюрик увидел слезы на глазах былого гриденя и проговорил:

— Нынче всей семьей вы переночуете в моем доме, а утром следующего дня мы предстанем перед друидами, и они благословят нас на борьбу с жестокими германцами. — И князь склонил голову перед жрецами в уважительном поклоне.

Друиды вздернули подбородки, удивившись столь необычному повороту дела. Они не поверили в искренность князя. Глядя на изгнанника, смиренно склонившего голову перед верховным жрецом племени, они думали об одном: чем грозит им единение Рюрика и Геторикса?

Рюрик поймал взгляд и едва заметную улыбку Верцина: вождь был доволен находчивостью князя, но пытался скрыть это ото всех. Кое от кого скрыть это, может быть, и удалось, но от друидов ничего не скроешь. Они проследили, как провожатые провели Геторикса с его семьей к дому князя, и удивленно воззрились на самого Рюрика: «У тебя дом полон гостей, а ты все здесь обретаешься. Что еще задумал?..» — казалось, говорил их взгляд. Рюрик же искал глазами в толпе встречавших предводителя пиратов-фризов Юббе.

Фриз, наблюдая за встречей изгнанников, в гуще постоянно двигавшихся разноликих и разноязыких людей высматривал только одного человека, так поразившего нынче всех (и рарогов, и поморцев, и иудеев, и волохов) на учении. Он высматривал Аскольда. Где этот наглый волох? Ранить князя перед битвой — не измена ли это?

— Нет, нигде нет, — проговорил он тихо на языке своего племени и наконец обратился по-кельтски к Олегу, беспокойно сновавшему в толпе: — Ты не видел здесь предводителей волохов?

— Нет! — живо ответил Олег по-кельтски. — И ты их не увидишь! таинственно добавил он.

— Это почему? — улыбнулся Юббе и посмотрел на Рюрика: князь прислушивался к их разговору, но не вмешивался в него.

Рана была не опасной, но довольно глубокой: острая секира распорола Мышцу предплечья, не задев сухожилия. Рюрик с горечью подумал: «Рука через месяц заживет, но душа… душа долго будет помнить коварный лисий укус… Родиться бы жрецом! Носить бы одежду друида… ветра!» Князь отыскал глазами жреца, олицетворяющего силу ветра. Тот стоял в хламиде, украшенной разноцветными лоскутьями, длинноволосый, высокий, прямой, с размалеванным лицом, величественный, как сама стихия, и молча внимал указаниям вождя.

«Сплясать бы бешеный танец бури! Унять бы злость! Или… превратиться в древнего кельта и рубить, и рубить без конца…» — думал Рюрик и ни с кем ни о чем не хотел говорить.

— Так почему я их не увижу? — В голосе фриза чувствовалась заинтересованность.

— Их упрятали друиды! — торжественно шепнул Олег фризу и победоносно добавил, глядя на Рюрика: — Завтра утром — испытание огнем!

— Я не допущу этого! — воскликнул возмущенный Рюрик. — Сейчас не время! — крикнул он, забыв про осторожность.

Друиды повели головами в его сторону, но смолчали. С любопытством смотрели на князя и Руцина с Хеттой.

Не выдержал и Юббе.

— А если это измена, а не искус позорного тщеславия? — тихо спросил он, взяв князя венетов-рарогов за левую руку.

— Нет! — упрямо возразил Рюрик. — Здесь что-то не то. — Он тряхнул головой, припоминая детали дневного боя с волохом, и, высвободив руку, еще тверже сказал: — Если бы это была измена, то мое ранение послужило бы сигналом для избиения моих меченосцев — волохи действительно бойчее их. Так?

Фриз растерянно развел руками.

— А все кончилось быстро и мирно, — спокойно уже рассудил князь рарогов, хотя эта спокойная рассудительность стоила ему больших усилий.

Пока Олег соображал, что можно возразить своему знатному родственнику, Рюрик упрямо повторил:

— Нет! Это похвальное тщеславие! А его прием надо использовать в борьбе против врага! Я обучу ему всех своих воинов! — торжественно заверил он своих гриденей и смело глянул в глаза бойкого пирата.

— А если измена впереди? — нашелся что сказать Олег. — Во время боя?

— Ничего не получится! — уверенно ответил Рюрик и засмеялся. — Все знают, что за час до боя я меняю предводителей, и никто не знает, да я и сам не знаю, как они будут расставлены! — добавил он и хотел сделать было уже прощальный жест, как почувствовал на себе чей-то настороженный и сосредоточенный взгляд. «Кто это? — мелькнул тревожный вопрос. — Где-то я уже видел этих двух… но выражение их лиц было другим? Так кто же они? Волохи?..» — Рюрик откровенно уставился в эти безотрывно наблюдавшие за ним глаза и вдруг догадался. «Миссионеры!..» — со вздохом подумал он, затем почему-то кивнул им головой, но тотчас отвернулся, давая понять, что теперь ему не до них. Его теребил за плечо Олег.

— А почему ты ни разу не переставлял меня? — лукаво спрашивал он князя.

— А-а! Ты еще слишком молод для измены! — отшутился Рюрик, поправив повязку на руке: из-под тряпичной перевязи виднелись листья целительной пареной крапивы. — Пошли спать. Завтра на рассвете необходимо спасти Аскольда, — хмуро проговорил он, еще раз оглянулся на миссионеров: взгляд их темных глаз был непроницаем для окружающих, но Рюрик душой почувствовал вдруг силу их призыва. «Нет! Не сейчас… Нет», — уговаривал себя князь и с трудом перевел взгляд на Геториксову дружину, выгрузившуюся на родной плес.

А в толпе прибывших уже слышались возгласы радости: соплеменники коснулись святыни — родной земли! Рюрик улыбнулся. «Жизнь сильнее всего на свете! Она торжествует и в горе, и в радости», — подумал он и медленно повернулся в сторону своих жен. Они который день ждут его!

Почувствовав взгляд своего повелителя, Руцина поправила на груди изящную фибулу и разочарованно вздохнула: и сегодня Рюрик не придет в ее одрину. Смуглолицая Хетта перехватила выжидательный взгляд старшей жены, и сердце ее сжалось: нынче вновь его не будет рядом…

— Здесь разберутся без нас, — сказал князь скорее самому себе, чем Юббе и Олегу. — Пошли спать! — И повернул к дому.

Верховный жрец племени

Рассвет следующего дня пробудил чуткого Рюрика раньше обычного. Совершив омовение и поклонившись священному котелку, он, не отведав пищи, быстро выбежал из дома. Сторожа, не удивившись раннему пробуждению князя, молча отворили тяжелые дубовые ворота и, сонно тараща глаза, спросили, не снарядить ли коня. Князь отмахнулся и, едва закрыли за ним ворота, поспешил в восточную сторону селения, где за такими же тяжелыми и крепкими воротами жили судьи всех мирских дел рарогов — друиды.

Главный жрец племени друид солнца Бэрин жил в центре улицы друидов. Высокий, просторный, дубовый дом Бэрина скрывался за мощным частоколом с крепкими воротами, открыть которые сейчас было невозможно. Рюрик тронул огромное железное кольцо, висевшее на воротах, и громко стукнул им. Никто не отозвался. Он немного подождал и еще раз грохнул кольцом. Где-то в глубине двора загоготали гуси. Залаяли собаки. Чуть спустя чей-то хриплый голос спросил:

— Кто беспокоит дом друида солнца рарогов-русичей-венетов?

— Рюрик, князь, — слегка волнуясь, назвался предводитель рарогов.

Последовало молчание.

Рюрик забеспокоился: неужели опоздал? Он с досадой смотрел на громадные ворота, из бревен которых прямо на него торчали огромные металлические пики. Каким беззащитным и одиноким чувствовал себя сейчас князь рарогов, но признаваться в этом не хотелось.

— Что хочет князь от друида солнца? — услышал вдруг Рюрик осторожный вопрос.

«Ну нет! — возмутился рикдаг. — Разговаривать с собой через закрытые ворота я не позволю!»

— Я хочу немедленно видеть друида солнца и говорить с ним! — подавив в себе гнев, ответил Рюрик.

— Зачем? — пытал за воротами голос, осторожный и вкрадчивый до тошноты.

«Воры! Подглядывают друг за другом!» — зло подумал Рюрик, зная, что друиды устраивают своих родственников слугами друг к другу и получают от них вести обо всем, что делается и о чем говорится в доме соперника.

— Об этом я скажу только друиду солнца! — отчеканил Рюрик.

Наступило молчание, Рюрик еще немного подождал, а затем разгневанно крикнул:

— Если ты, мерзкий слуга, не откроешь ворота сию минуту, я разбужу все селение!

Угроза подействовала: загрохотали засовы, заскрипели цепи, и наконец открылись маленькие ворота для неконных гостей.

— Я решил проверить, действительно ли так рано к нам пожаловал сам князь рарогов! — слащаво пропел старый, с длинными сальными желтыми волосами, в истертой сустуге и в заношенной грязной рубахе хитрый дворовый верховного жреца. Он бежал позади Рюрика через весь двор к дому Бэрина, повторяя эту придуманную им на ходу фразу.

— Разбуди друида солнца, уважаемого и почтенного Бэрина! — приказал ему князь, остановившись у крыльца.

Дворовый взмахом руки указал на верхнюю площадку крыльца дома, на которой уже стоял сам Бэрин, одетый в обрядную одежду: длинная желтая рубаха с красной вышивкой на груди, изображавшей солнце, была заметно грязной и помятой; рукава рубахи спускались до колен, что делало друида еще более высоким; выкрашенные в желтый цвет, давно не мытые всклокоченные волосы его были распущены по плечам и доставали до пояса; лицо свое, раскрашенное, как маска, этот всезнай, казалось, не умывал целую вечность. Но сквозь маску проглядывала хитрая физиономия старого бездельника.

Глядя в лицо Бэрину, Рюрик едва не произнес: «Как жаль, что ты вечно соперничаешь с друидом воды! Ты, наверное, от рождения не совершал омовения!» — но сдержался и торжественно, с поклоном, который полагалось отвешивать верховному жрецу, громко произнес;

— Князь рарогов приветствует тебя, о почитаемый друид солнца Бэрин!

— Да согреют тебя и твою доблесть, наш дорогой князь, первые лучи солнца! — с лукавой благожелательностью ответил Бэрин, взмахнув обеими руками и символически очертив ими в воздухе солнечный круг, — Что привело тебя в мой дом? — настороженно спросил главный друид, не спускаясь к Рюрику, но всем своим видом как бы говоря: «Наконец-то, князь, ты пришел ко мне!»

Рюрик оглянулся на слугу: тот даже рот открыл, внимая обоим. Но Бэрин упорно не хотел видеть того, что возмутило молодого князя.

— Так я жду! — воскликнул друид и демонстративно поежился от рассветной свежести.

— Я могу сказать об этом только тебе одному, — ответил князь, намеренно не отводя взгляда от хитрой физиономии жреца.

— Тогда пошли в дом, — невозмутимо предложил друид, разведя руками, и первый шагнул к двери.

Рюрик взлетел по крутой лестнице вверх и через мгновенье очутился в гридне друида солнца. Здесь все было, как и в других домах жреческой знати: старые ритуальные ковры на скамьях, огромный деревянный стол с массивными подсвечниками. Рюрик невольно пересчитал свечи: их было где восемь, где десять. Он облегченно вздохнул: семи свечей — этого символа семи светлых храмов христианства — в гридне верховного жреца не было. Священный котелок на серебряной треноге победоносно стоял в правом углу гридни, а на восточной стене красовалось большое льняное покрывало с изображением солнца в центре свидетельство того, что хозяин дома принадлежит к высшей касте — к касте жрецов.

— Ну. — заявил Бэрин, откинув все условности, как только за Рюриком закрылась дверь. Он сел как ни в чем не бывало за стол и показал рукой на место рядом с собой Рюрику. — Садись и рассказывай, а то скоро суд над Аскольдом…

— Он у тебя? — в упор спросил Рюрик и сел в стороне от друида.

— Нет, — спокойно солгал Бэрин, скорее по привычке, чем намеренно. Ему явно не понравилось, что Рюрик сел так далеко.

— Бэрин, сейчас не время для игр, — терпеливо сказал Рюрик и, казалось, дружелюбно оглядел друида солнца. — Аскольд у тебя, я это точно знаю!

Они померились взглядами, и хитрый Бэрин неожиданно отступил.

— Да! Он у меня, — как-то опустошенно ответил Бэрин и обессиленно махнул рукой. — Но… не скажешь ли ты мне, зачем тебе понадобилось защищать этого черного волоха? — вдруг яростно спросил верховный жрец и внимательно посмотрел на князя.

— Само солнце может подсказать тебе ответ на этот вопрос, и, я уверен, он уже у тебя на устах, — лукаво, подыгрывая друиду, нашелся Рюрик, а про себя подумал;

«Не хватало только еще объяснений с этим бездельником».

— Тогда ты его не получишь! — медленно и, казалось, безразлично проговорил друид, окинув холодным взглядом слегка обеспокоенного князя. «Ты не знал, к кому ты шел, лихой наездник, сейчас узнаешь», — говорил всем своим видом жрец, на мгновение даже закрыв глаза.

«Ах ты, старый мошенник! Так ты решил поиграть со мной! — зло отметил Рюрик, наблюдая за резко меняющимся выражением лица верховного жреца. — Что ж, держись, старый осел!» — решился князь и вскочил на ноги.

— Когда-то очень давно те самые великие кельты, наследственное имя которых носишь ты, погребли великий Рим, — зловеще начал князь, подходя к друиду.

Бэрин едва заметно встрепенулся. Он лениво приоткрыл глаза, слегка насторожился, вслушиваясь в необычное начало княжеской речи, но не сдвинулся с места.

— Ты помнишь, сколько раз Рим содрогался под натиском наших славных предков? — гневно крикнул Рюрик. — Ты знаешь, как трепетали соседи от приближения кельтских воинов? — почти прохрипел он, подойдя к верховному жрецу и с ненавистью глядя в его размалеванное лицо.

— Я еще с детства отличался хорошей памятью! — холодно ответил Бэрин и презрительно улыбнулся.

Вот теперь он действительно проснулся. Но сейчас ему надо было немедленно охладить разгоряченный пыл молодого прыткого князя, и Бэрин постарался: выпрямил спину, расправил оплывшие плечи.

— Но те времена, о которых ты говоришь, — почти ласково проговорил он, терпеливо улыбаясь Рюрику, — давно ушли в небеса! Сейчас нет… ни того громадного кельтского союзного войска, которое заставляло дрожать все вокруг, ни рарожского, ни славянского союзов. — Он пожал плечами и, казалось, задумался: говорить или нет? И вдруг решился съязвить и съязвил еще более ласковым голосом: — Вчера вечером прыткого князя славных рарогов достал секирой паршивый волох, а потерпевший… — Он протянул руку в сторону Рюрика, как бы желая его приласкать, но понял, что это уже слишком неизвестно, как поступит горячий и гордый князь. Жрец остановил движение руки так естественно и даже изящно, что, казалось, он и не думал уязвить молодого воина. Соединив руки, Бэрин с естественной якобы затяжкой положил их поверх стола. Но в следующее мгновение голос верховного жреца вдруг резко изменился: ни слащавости, ни даже тени заигрывания в нем не было. — А потерпевший хочет припасть к ногам своего оскорбителя, как в свое время сделал несравненный Верцингеториг перед богоподобным… Цезарем! — колко изрек жрец. — Стоило ли смешить мир, освещенный моим могучим божеством, получив за один час позорного триумфа в Риме шесть лет тюрьмы и смерть! Представляю, как гоготал ненасытный на зрелища люд этого адского города: сам главнокомандующий… всего восставшего кельтского народа! добровольно! во всем великолепии царского убранства и при всем вооружении сдался! на милость бесстрашного Цезаря! Если верить сказителям, поведавшим об этом восстании, то Верцингеториг располагал войском, в десять раз превосходящим силы Цезаря! — зло бросил последнюю фразу Бэрин и остановился.

— Великолепно! — прошептал Рюрик и подавил прилив ярости. — Так почему же ты с такой же страстью не вопишь о том, как предали знаменитого вождя жрецы и их не наказали за это ни духи, ни боги небесные? Почему ты не кричишь о том, что золото было для них дороже земли наших отцов? Молчишь, тварь червячная! — задыхаясь от ярости, крикнул Рюрик, схватил друида за плечи и вытащил его из-за стола. — Отвечай, где Аскольд! — прохрипел он в лицо жреца и ожесточенно добавил: — Хоть он и «паршивый волох», как ты его назвал, но он откликнулся на призыв помочь нам в борьбе с германцами! А ты, служитель солнечного бога, — снова съехидничал Рюрик и прислонил жреца к стене, покрытой священным покрывалом, и в голосе его явно прозвучала издевка, — освети этим светом свои мозги. — Он ткнул Бэрина головой в покрывало. — Волохи прибыли на твою землю со священной миссией, и ты немедленно примыкай к ним. Не то… Бойся смеха соплеменников, верховный жрец! Он пострашнее железных стрел германцев! — Рюрик отшвырнул от себя главного друида и перевел дух.

Воздух в гридне верховного жреца стал раскаленным. Бэрин вспыхнул, двинулся было на князя, чтоб наказать его за осквернение жилища друида солнца, но в это время первый луч солнца коснулся его лица и оживил гридню. Жрец остановился на полушаге, тяжело вздохнул и иронично улыбнулся. «Мне в моей жизни уже почти ничего не надо… А честь верховного жреца? Что ж, она оскорблена без свидетелей… А мой бог?.. Пусть он не увидит смятения моей души!» — снисходительно пожелал себе Бэрин и с трудом перевел взгляд на возмутителя своего душевного покоя.

Князь стоял в двух шагах от верховного жреца и, казалось, весь ушел в себя.

«Береги силы на праведный бой!» — вдруг явно, в который раз прозвучали в ушах молодого князя слова его отца, и Рюрик вздрогнул, невольно закрыв глаза. В гридне стояла плотная тишина. Еще мгновение князь прислушивался к самому себе, затем усмехнулся и горько подумал: «Где взять меру и измерить силы, идущие на душевный, словесный бой?.. Правы были греки, когда за победу в словесном бою отдавали в жертву любимым богам быка, а за победу в бою с оружием в руках — лишь петуха…»

Князь мотнул головой, с болью отгоняя воспоминания об отце, и глянул исподлобья на друида солнца.

Бэрин справился со смущением куда быстрее, чем сам ожидал. Он потер шею — после цепких пальцев Рюрика она побагровела — и просто, буднично проговорил:

— Если ты получишь Аскольда просто так, без испытания, то он первый будет смеяться не только над тобой, но и над всем племенем. А во время боя будет беречь силы не только свои, но и всего войска.

— Еще хуже будет, если я силой отниму его у вас: погубить его вам, друидам, я не дам, — зло, быстро ответил жрецу князь, смахнув мокрые пряди с потного лба, и снова презрительно отвернулся от хитрого друида.

— А почему ты решил, что на испытании он погибнет? — загадочно улыбаясь, спросил Бэрин, наблюдая за строптивым риксом, и снова, как ни в чем не бывало, сел за стол. — Садись-садись, князь! Ты мне очень нравишься, — неожиданно искренне проговорил жрец и опять потер шею. — Ну и руки у тебя! Не зря тебя вождь ценит больше нас, друидов, — не без растерянности сознался он и нахмурился. — Я-то с этим мирюсь, но остальные… за-та-ились! — доверительно вдруг прошептал верховный жрец и испытующе глянул на князя.

Рюрик сморщился, задев раненую руку, возмущенно повел плечами, но все же сел за стол, и вновь на солидном расстоянии от друида солнца.

— Отпусти Аскольда! — упрямо и устало потребовал князь.

— Его необходимо… попугать! — вернувшись к взятому в начале разговора с Рюриком лениво-покровительственному тону взрослого советчика, хитрая старая лиса вновь ушла от ответа. — Как ты этого не понимаешь?!

— Но почему?! — Игра Бэрина вновь разозлила Рюрика. — Когда надо сплотиться всему народу в единый кулак и когда это понимают все, и даже гуси, оберегающие двор твоего дома, вы, друиды, как болотные пиявки, ищете себе теплую ранку и начинаете впиваться в нее. Аскольд — смелый, отважный воин! — убежденно добавил князь, и голос его заметно окреп. — Он показал, на что способен, в учебном бою! Это я виноват! Мои щитки оказались короче… Кого бы не прельстила голая рука в бою? Да я первый отрубил бы ее! А он не отрубил! Он только ранил меня, — с горячей искренностью завершил Рюрик.

Бэрин перестал улыбаться. «Если ты действительно думаешь так, а похоже, что это так, — не на шутку призадумался жрец, — то не зря Верцин безоговорочно доверил тебе всю дружину рарогов. От заветов наших богов ты отступаешь, но христианским и иудейским ты следовать тоже пока не хочешь. По-своему хочешь поступать, а к этому боги поначалу относятся с любопытством… Посмотрим, чем же закончится твое противоборство с богами… Молод ты, князь, и потому хочешь показать, как ты крепок духом», — со странным для него чувством растерянности подумал Бэрин и чуть было не изрек:

«Это плохо для нас, друидов…» — но вовремя остановился.

— Аскольда ты не получишь! — настойчиво повторил Бэрин и устроил небольшое испытание князю. Он встал, обошел молча вокруг огромного стола, вернулся на место и несколько раз повернулся вокруг себя с молитвенно возведенными вверх руками. Широкие рукава его рубахи спустились до плеч, обнажив волосатые руки. Запрокинутое к потолку размалеванное лицо рарожского солнцепросителя изображало ужас, мольбу и непоправимое горе.

— О прекраснейший из богов! — проговорил Бэрин, казалось полностью отрешившись от окружающего мира.

— Что ты задумал? — недоуменно спросил Рюрик. Он знал этот особый дар Бэрина — его обращение к богам, всегда страстное, необычное по форме и содержанию, покоряло не только людей их племени, но и пиратов всего славянского побережья Восточного моря. — Прекрати свое кривляние! — попросил князь.

Друид, не обращая внимания на Рюрика, закрыл глаза и продолжал трагическим голосом:

— О величайший из богов! Освети своими волшебными лучами помутившийся разум нашего храброго предводителя! О могущественный! Тебя молит о помощи твой раб, слуга и помощник…

— Прекрати! — закричал Рюрик. — Ты не раб! Не может человек нашего племени быть рабом!

— Твой бедный раб, слуга и помощник в твоих делах на земле рарогов, друид солнца Бэрин, — повторил жрец, не меняя ни тона, ни размеренности, ни весомой трагичности голоса.

Рюрик махнул рукой и встал. Он нарочито шумно и резко вышел из-за стола и направился к порогу гридни.,

— …и внемли моим горестным стонам, помоги одолеть безудержную храбрость нашего любимого князя, ибо войско доблестных рарогов, русичей, венетов, славян, фризов и волохов может осиротеть…

— Что ты мелешь? — возмутился Рюрик, пытаясь открыть тяжелую дверь гридни. — Выпусти меня отсюда! — не справившись с дверью, потребовал князь.

— …О великое светило! Пролей свой божественный свет на его горячую голову, чистую душу и незапятнанную совесть! — все так же горячо и искренне продолжал Бэрин. — Скажи этому младенцу от меча, — просил своего покровителя жрец, не глядя на князя, — что черный волох, который так предательски ужалил его в учебном бою, еще отомстит князю рарогов за чистоту его помыслов! Люди — звери! — хмуро пояснил жрец бога солнца и зло добавил: — Они не прощают доброту помыслов другим! Скажи этому неугомонному коннику, что за поругание совести нужно платить тем же! — Жрец вдруг резко остановился и хрипло выкрикнул: — Скажи, о великий и мудрый! Скажи ему! Вразуми его!

Рюрик, так и не сумев открыть дверь, дослушал всю речь жреца и хмуро обдумывал ее.

Бэрин еще несколько мгновений простоял с закрытыми глазами и молитвенно вознесенными вверх руками. Медленно отходя от божественного вдохновения, он, казалось, забыл о присутствии князя.

— Если бы у меня сейчас под рукой был бык, я подарил бы его тебе для жертвоприношения за твое слово-знание! — хмуро проговорил Рюрик, со странным чувством наблюдая за состоянием жреца: — О боги! Ты! Вытираешь слезы?! Неужели же у тебя не иссяк еще их благодатный источник! Я не удивился бы, если такое случилось с друидом Вальдсом. — Рюрик постарался произнести эти слова как можно ехиднее, хотя сам уже понимал, что речь Бэрина застряла у него в сердце занозой.

— Рюрик, ты на опасном пути! — медленно и внушительно молвил Бэрин, стараясь не обращать внимания на ехидство молодого князя, хотя это ему давалось с трудом. — Как рано ты лишился отца! — с сожалением воскликнул вдруг жрец, успокаивая себя этим доводом.

— Ни слова об отце! — крикнул Рюрик так зло, словно его полоснули острой секирой еще раз.

— Почему? — невозмутимо и тихо отозвался жрец и повернул к князю свое вдруг похорошевшее лицо. — Ты думаешь, ежели я не имею детей, то бесконечно порочен и ни к кому не могу испытывать отцовские чувства?

— Почему ни к кому? — уязвил его еще раз Рюрик. — Перед тобой верховным жрецом — все племя в сыновнем долгу.

— Все племя — это не сын, князь! — сорвавшимся голосом вдруг проговорил Бэрин. — Ты храбр! Это прекрасно! Но не ищи, князь, себе смерти раньше времени! — добавил жрец совсем тихо и склонил голову перед Рюриком, чтобы скрыть волнение, боль души и непрошеные слезы.

Рюрик и верил, и не верил в его искренность.

— Послушай, Бэрин, ведь ты жрец солнца, но почему все это утро твоим языком говорит жрец смерти? Или сам он лишился языка? — съязвил Рюрик, все еще не понимая причины столь разительной перемены в облике верховного жреца. И почему он так долго стоит в этом унизительном поклоне?..

Наконец Бэрин поднял голову и улыбнулся: чем больше дерзил ему Рюрик, тем больше он ему нравился. Жрец уже с откровенной любовью оглядел молодого, ладно скроенного, но такого горячего князя.

— Я знаю, князь, ты хочешь свершить над Аскольдом свой самосуд…

— Фу! — вырвалось у Рюрика. — Только друиду солнца могла прийти в голову такая дума! Отпусти Аскольда! — устало потребовал Рюрик, решив больше не верить ни единому слову, ни единому взгляду верховного жреца.

— Прежде всего надо выпустить… тебя! — как ребенку, пояснил князю Бэрин и опять ласково улыбнулся ему.

Рюрик торкнулся в дверь. Сна не поддалась.

— Боги! Неужели ты меня за дурака принимаешь?! Да если я к утренней трапезе не прибуду в свой дом, то частокол твоего двора мгновенно превратится в пепел, — с пренебрежением заявил Рюрик и торкнулся еще раз. Выпусти с миром, пока не поздно! — крикнул он, не на шутку разозлившись. Он не ожидал от верховного жреца такого явного коварства.

Бэрин медленно тяжелым взглядом оглядел князя с головы до ног, словно прицениваясь, хватит ли терпения у молодого предводителя ра рогов выслушать его, главного жреца, н, подавив в себе желание уступить князю, повелительно сказал:

— Не выпущу! У меня к тебе нынче долгий разговор. Не злись, а внемли всему, что скажу. — Он первым сел за стол, и, чтобы заставить Рюрика слушать его, начал с откровения, которое, как правильно он предположил, остановило князя в его порыве: — Я — верховный жрец и потому могу лишить власти вождя… и тебя. — Рюрик вздрогнул, но от двери не отошел. — Да и друиды склоняют нынче меня к этому. — Князь упрямо выпятил подбородок и нарочно старался смотреть мимо головы верховного жреца. Он сузил глаза и всем своим видом давал понять, что не верит Бэрину, но уж раз так получилось, то придется выслушать все, что жрец решил тут ему наплести.

— Все тридцать лет, с того дня, что я стал главным жрецом племени, я потратил на то, чтобы поддержать Верцина в его замыслах, не разозлив жрецов, — сурово продолжал Бэрин, приняв и эту пренебрежительную позу Рюрика. — Как ты думаешь, почему наше племя до сих пор держится в борьбе против германцев, тогда как другие давно признали их владычество? неожиданно спросил жрец, вглядываясь в глаза князя.

Рюрик отошел от двери.

— Это заслуга вождя, моего отца и всего племени! — уверенно ответил он, злясь на упорство жреца и собственное вынужденное повиновение ему.

— Ты слеп, как новорожденный щенок! — со свистом выдохнул воздух Бэрин. — Это моя заслуга! Я не поз-во-лил себя подкупить! — кипя гневом, жрец хотел крикнуть, но сдержался. Он отвернулся от князя, недовольный собой: «Зачем я ему все это говорю?! Все равно ничему не поверит…»

Рюрик опешил. Он ожидал чего угодно, но только не такого перехода в разговоре.

Наступила минута замешательства.

Князь был ошеломлен обрушившейся на него новостью, а верховный жрец утишал вспыхнувшие в нем гнев и жалость.

Молчание явно затянулось. Рюрик не знал, что возразить. Он новыми глазами посмотрел на жилище друида солнца, на бедность и убогость его быта, я в душе его родилось сознание собственной вины перед верховным жрецом.

— Ты думаешь, я не мог жениться и иметь такого же сильного и красивого сына, какого имел твой отец? — тихо и как-то растерянно спросил Бэрин, не глядя на князя, а потому и не видя его блуждающего и виноватого взора.

Рюрик подошел к Бэрину. Его уже не отталкивало страшное, размалеванное лицо друида. Сквозь мазню он увидел на нем страдание и терпение, почувствовал высоту помыслов своего друида солнца. В одно мгновение князь вдруг причислил Бэрина к рангу своих людей. Кроме того, князь вдруг понял, что сейчас услышит от жреца то, чего тот никогда и никому не доверял.

— Говори, прошу тебя, — вдруг тихо попросил Бэрина князь и сел на скамью, что стояла вдоль восточной стены гридни.

Жрец, с такой жадностью ожидавший доброго порыва со стороны Рюрика, дождавшись, словно спрятал свою душу под замок, и, не улыбаясь, суровым голосом заговорил:

— Ты вряд ли помнишь моего отца. Он был прекрасным оратором. Речь царя Бренна римским послам о причинах нападения галлов на этрусский город Клузий я от него знал почти назубок…

Бэрин медленно, со злым сарказмом, ни разу не сбившись, проговорил, глядя в лицо молодому князю, отрывок из знаменитой речи Бренна, произнесенной более одиннадцати столетий назад:

— «Клузийцы тем чинят нам несправедливость, что вспахать и засеять могут мало, иметь же хотят много и ни клочка земли не уступают нам, чужеземцам, хотя мы и многочисленны, и бедны. Не так ли точно и вам, римляне, чинили несправедливость прежде альбаны, фиденаты, ардейцы и… И, если они не желают уделить вам части своего добра, вы идете на них походом, обращаете в рабство, грабите, разрушаете города и при всем этом не делаете ничего ужасного или несправедливого, но следуете древнейшему из законов, который отдает сильному имущество слабых и которому подчиняются все, начиная с Бога и кончая диким зверем! Да, ибо даже звери от природы таковы, что сильные стремятся владеть большим, нежели слабые. Бросьте-ка лучше жалеть осажденных клузийцев, чтобы не научить галлов мягкосердечию и состраданию к тем, кто терпит несправедливость от римлян!»

Рюрик затаенно молчал, впервые прикоснувшись к столь непонятной и великой судьбе. Он внял смыслу отрывка из речи Бренна, смотрел на одухотворенное лицо верховного жреца и вдруг отчетливо осознал, как глубоко связаны стремления всех великих людей, независимо от того, где и когда они жили. Великих людей отличает стремление постичь силу и владеть ею вечно. И он, Рюрик, тоже хочет быть сильным… Но всегда ли бывает так, как хочет человек?.. Почти никогда так не бывает, горько сознался себе Рюрик и растерянно взглянул в грустные глаза друида.

Бэрин же, казалось, думал, продолжать разговор или нет. «Раз начал, то надо постараться убедить молодого, только начинающего постигать жизнь князя в разумности своих намерений, сделать его своим другом, раскрыв ему страдания своей души».

— Ребенком я уже знал речь Бренна, — повторил жрец уже спокойнее, изредка поглядывая на притихшего и задумавшегося Рюрика, — но не вникал в ее смысл. Отец же строго-настрого запрещал мне произносить ее на людях. «Держи знание для себя и учись понимать жизнь!» — вот был его завет. Я много размышлял и к твоим нынешним годам понял, что движет людьми, но ни разу не сознался в этом отцу. Я решил, что ни за что не повторю его ошибок…

Бэрин встал, вышел из-за стола, чуть-чуть помедлил и вдруг яростно произнес:

— Как я завидовал твоему отцу! Рюрик вспыхнул. Бэрин заметил это и, успокаивая его, торопливо продолжил:

— Нет, здесь не замешана твоя мать, хотя она и была красавицей. Я… добровольно отказался от нее, — пояснил он, не опустив глаз под пронизывающим взглядом князя. — Да она и не подозревала, что я любил ее. Бэрин вдруг обхватил голову руками. — Это была только моя тайна! Но сколько еще тайн витает вокруг тебя, мой рикс!.. — воскликнул он.

Рюрик покачнулся. Звук, похожий на слабый стон, вырвался из его груди и напугал жреца.

— Что с тобой? — испугался Бэрин и бросился к князю. — Сядь сюда, к столу, и выпей вот этот отвар, — настойчиво предложил жрец, заботливо пододвигая глиняный кувшин, стоявший на столе. — Пей, не бойся, изводить я тебя не собираюсь, — заверил он рикса и неожиданно для себя погладил его по плечу. — Как ты слаб! — тихо вздохнул верховный жрец и почти грубо потребовал: — Пей же! И скорее!

Рюрик взял кувшин, подержал его в руках, затем поднес ко рту и попробовал отвара.

— Вкусно, — сознался он и, отпив несколько глотков, нерешительно поставил кувшин на стол.

— Понравилось? — тепло спросил Бэрин. Рюрик молча кивнул головой.

— Тогда пей еще! Ты мало выпил.

— А тебе? — улыбнулся князь. — Это же очень ценный цветочный отвар… удивленно заметил он и нерешительно протянул руку к кувшину.

— Не беспокойся, мне хватит. Пей! — потребовал Бэрин, уже смеясь. Он подвинул кувшин ближе к князю, а сам дотронулся до его шеи. — Да у тебя жар! — воскликнул жрец и засуетился всерьез.

Но Рюрик ощущал только озноб и странную слабость во всем теле.

— Ты должен допить отвар до конца. Он целебный… — уже приказал друид солнца, и князь повиновался ему.

Бэрин облегченно вздохнул.

— Теперь отдохни, — ласково предложил он князю, — полежи. — Жрец метнулся к широкой скамье, покрытой потертым ковром. — Иди сюда. Сон, наверное, давно бежит от тебя: слишком большую ношу принял ты на свои молодые плечи…

— Нет, — твердо ответил Рюрик. — Скоро пройдет… Мне уже лучше, устало проговорил он и спиной привалился к стене.

— Это у тебя от раны. Ты повязку утром менял? — снова заботливо и обеспокоенно спросил Бэрин, суетясь возле князя.

— Не помню, — отмахнулся Рюрик. — Я к тебе торопился: за Аскольда боялся, — слабым голосом добавил он и закрыл на минуту глаза.

— С ним ничего не случится, пока я беседую с тобой, — внимательно наблюдая за состоянием рикса, медленно и опять по-доброму проговорил друид.

— Глашатаи уже бегают по селению? — Сомнение все же не оставляло Рюрика. Он посмотрел на окно гридни, хотел подняться со скамьи, но, к стыду своему, почувствовал, что еще слишком слаб.

— Еще нет. — Бэрин перехватил взгляд князя и потому постарался придать своему голосу особую убедительность. — Если не хочешь лежать, тогда хоть сиди спокойно!

Рюрик решил все же предупредить жреца:

— Знай, всемогущий друид солнца, что глашатаи не успеют и рта раскрыть, как будут схвачены моими людьми: Аскольда я казнить не дам! — Рюрик вдруг почувствовал в себе силу говорить, и говорить громко.

Бэрин весело рассмеялся:

— До чего же ты хорош в гневе! И как похож на мать! — воскликнул он и тут же осекся. «Ну как мне высказать тебе все, что накопилось у меня в сердце?!» — с горечью подумал он.

Рюрик чутко уловил его волнение. В его памяти всплыло слово «тайны», так поразившее его в устах жреца. «Тайны!.. Какие еще тайны могут витать вокруг меня?» — чуть ли не вслух произнес он, но сдержался; страх, неожиданный страх сковал его уста. Он испугался, что не выдержит новых откровений.

Бэрин внимательно посмотрел на князя: лицо Рюрика слегка порозовело и стало сосредоточенным, он чуть собрался, словно для прыжка или ловкого удара по противнику: руки полусогнуты и напряжены — поза ожидания неизвестности.

— Итак, ты завидовал моему отцу, но моя мать здесь ни при чем, поспешил напомнить князь жрецу, чтобы вернуть его мысли в прежнее русло.

Бэрин молчал.

— Ты раздумал говорить? — удивился Рюрик, но тут же понял, что происходит со жрецом, и сделал паузу, давая ему время вновь войти в роль вещего прорицателя. Озноб у князя действительно стал проходить, и он почувствовал себя значительно лучше, но только физически. Состояние его души оставалось трепетным и тревожным, и это не нравилось ему.

Наконец Бэрин решительно продолжил:

— Я завидовал твоему отцу только потому, что он был сыном князя, внуком и правнуком князя, а я был сыном верховного жреца, внуком и правнуком верховного жреца. Наше положение в племени ничто не могло изменить, — с явной досадой проговорил Бэрин, довольный тем, что Рюрик ждал продолжения разговора и так непосредственно проявил интерес к той, скрытой от всех остальных соплеменников второй стороне жизни верховного жреца.

— Уже твой прадед вел воинов племени против данов, свеев и жестоких германцев. Уже дед Верцина вершил дела племени, веря в воинское искусство твоего прадеда! А мой прадед лисой метался из стороны в сторону и выгадывал, что лучше — позор в золоте или нищета в почете. — Бэрин глубоко вздохнул, тайком глянул на Рюрика, который с любопытством слушал его, гут же отвел глаза и продолжил: — В тот день, когда мой прадед должен был встретиться с дозорными данов и передать им боевые секреты твоего прадеда, его спасла разведка твоего предка, решившая, что он за-блу-дил-ся в поисках целебных трав и ракушек. Он так дрожал от страха и был таким жалким, что никто не заподозрил его в измене, — брезгливо проговорил Бэрин, передернул плечами и как-то весь съежился. Рюрик внимал друиду солнца с той жадностью, с какой преклоняют слух только к истине. — Такова наша семейная тайна. Я жил с грузом этой тайны тридцать лет — теперь нет семьи и нет позора, — заключил Бэрин. Он поймал себя на мысли, что его откровения тяжелы для князя, что тот не может понять его, что его отчаяние чуждо ему, но непонятная сила заставила его продолжить.

— Подожди, это еще не все! — тихо сказал Бэрин. — Когда я стал допытываться до первопричины позора своего прадеда, то мой дед объяснил это одним: желанием избавить свою семью от нищеты… Дети — вот что толкает родителей на преступления!

— Неправда! — возмутился Рюрик. — Отец был князем, но он был справедлив. И меня учил тому же!

«Такие люди, как твой отец, — редкость», — хотел было сказать жрец, но сказал другое:

— Ты не понял меня! Твой отец, как и твой прадед, — по наследству! возглавлял борьбу нашего племени против разноликих врагов. А я — по наследству! — должен был возглавить борьбу параситов[21] с твоим отцом или пойти против и стать их жертвой. Твой отец был всегда на виду. Его победа — это победа всего племени. — Бэрин боялся, что Рюрик прервет его, и в своем страстном порыве говорил не останавливаясь. — Наше племя единственное, которое выдерживает пока еще натиск германцев. Род князей-соколов единственный род племени рарогов, который дает князей-победителей. «Молитесь богам и взывайте к их благословению, чтоб вечно длился род князей-соколов!» И все молятся богам за твой род! А кто молится за мой род?.. — жалостно спросил вдруг верховный жрец, но ожидать ответа не собирался. Он посмотрел на Рюрика разгоряченным взглядом и тихо продолжил: — Когда в нашем селении, появилась семья свeeв-[22]-pycoв, в которой родилась твоя мать, изгнанникам никто и никогда не угрожал и не побуждал их к уходу, хотя с их соплеменниками нашим воинам приходилось биться не раз. Твой дед по матери был умелым оружейником. Его мастерство пришлось по, сердцу твоему деду по отцу, и твой отец женился на дочери свея. Никто не возмущался неравным браком, ибо все воины были одинаково бедны. Весь прибыток, и прежде всего серебро, уходил на покупку металлов для изготовления мечей, шлемов, секир и медно-красных щитов. Иначе вели себя жрецы и параситы. После удачной битвы они начинали одолевать и князя, и вождя, приписывая победу себе и богам и требуя вознаграждения. И надо думать, ни вожди, ни князья им ни разу не отказали! — возмущенно проговорил жрец, испытующе глянув на князя.

— Они не хотели розни! — тихо пояснил Рюрик, не зная, чем еще объяснить сказанное.

— Ни розни, ни правды! — проворчал вдруг Бэрин, соображая, выдержит ли Рюрик еще и этот круг беседы. «Не слишком ли круто для первого раза?» подумал он, но решил, что второй такой случай вряд ли представится: этот юнак либо воюет, либо с бабами тешится. Пора поговорить с ним как со взрослым мужчиной.

Бэрин сдвинул брови и спокойно выдержал вопросительный взгляд князя.

— …Ни правды? — переспросил озадаченно Рюрик. — А в чем же она кроется для нас и для… вас?

— Для вас — в праведной борьбе, а для нас… в постоянной заботе о вашем боевом духе, без притязаний на жирный кусок, — грустно пояснил Бэрин.

— А кто же у нас ест жирный кусок? Постного-то не всегда всем хватает, — сокрушенно покачал головой Рюрик.

Они говорили, казалось, от всей души, но Бэрин чувствовал, что князь не полностью раскрывается перед ним. «Уж слишком неожиданно затеял я такой горький разговор с этим отчаянным риксом и чувствую, что смятение одолевает его не только потому, что германцы теснят и Аскольд вонзился в сердце пиявьим укусом. Что-то еще терзает его. Но что?..» — тревожно подумал жрец и пристально вгляделся в сосредоточенное лицо Рюрика. «Верцин говорил мне, что князь терзается, сомневаясь в наших богах, и христианству пока не может внять… И не надо бы силить его душу, ведь не все так просто, — вздохнул Бэрин и вдруг взбодрился. — А это хорошо, что он наших богов так легко не предает забвению… Это хорошо», — решил жрец, с пониманием и сочувствием взирая на князя.

— Мой отец всегда мечтал о жирном куске, — сознательно растерянно произнес Бэрип, надеясь на полное откровение князя, но тот в ответ сказал только одно:

— А мне не хватает моего отца.

— …Этого я не подозревал, — искренне растерялся жрец. — Я думал, ты рад владеть дружиной один, — осторожно предположил он и осекся: не обиделся бы Рюрик…

Но князь не обиделся.

— Вначале да, был рад, — сознался он и не смутился: откровенность за откровенность, — но по ночам постоянно снился отец, и это меня стало… страшить. Тогда я и женился на Руцине… — И, чтобы больше не бередить рану, Рюрик быстро спросил: — А что еще чуждо было тебе в твоем отце?

Жрец ответил не сразу. Он внимательно вгляделся во вновь посеревшее лицо молодого предводителя, понял, что враз все высказать невозможно, да и незачем, но то главное, что должно было произойти рано или поздно, а именно — признание необходимости друг для друга — произошло, и Бэрин был счастлив от этой мысли. Но глухое одиночество души человека, привыкшего постоянно скрывать свои мысли, сегодня, словно прорванная плотина, не могло сдержать порыва безудержного откровения. Бэрин и злился на себя, и пытался остеречь себя, не распускаться перед сыном своего бывшего соперника, но не высказаться уже не мог. Ему давно нужен был такой собеседник, и вот случай свел их. Святовит видит все!

— Каждый раз, когда мой отец придумывал новые «солнечные» сказания и молитвы для того, чтобы «просветить» головы своих параситов, меня поражала его способность обходить стороной виденное зло, — жестко проговорил жрец, глядя на Рюрика. Тот вопросительно вскинул брови и сосредоточенно ждал продолжения.

— Никто другой не умел так лихо переплетать «советы» солнца и друидов-параситов, как мой отец, — продолжал Бэрин резким голосом, заставляя Рюрика живо внимать себе. — И все верили ему, даже твой дед и отец Верцина! — горячо воскликнул Бэрин и удивленно повторил: — Верили! Ты же знаешь, что у самых умных и достойных людей племени были свои сомнения и тайны, и мой отец умел этим пользоваться. Он не лечил их душевные раны, а, наоборот, бередил их, заставляя их искать успокоения не столько в трудах и боях, сколько в вере… И они всей душой верили действиям его молитв! — с широко раскрытыми глазами тихо воскликнул жрец.

— Я это знаю, — подтвердил Рюрик.

— Но мой отец… видел, как с каждым годом зрелости во мне растет сопротивление его хитростям, — горько продолжал Бэрин, едва кивнув князю в ответ на его замечание. — Я восторгался твоими дедом и отцом, видел их раны и боевые награды, и мне было стыдно за своего отца. Месяцами я не разговаривал с ним, не стремился запоминать его сказания и молитвы, но жадно внимал сказаниям о жизни великих греков, римлян и предков наших племен славян и кельтов. Однажды отец попросил меня сочинить речь перед одной из самых больших в то время битв с данами. Я просидел всю ночь и написал ее без единого упоминания о божествах. В ней я рассказал о героических подвигах наших предков: знаменитого Амбиорига, легендарного Бренна, и о славных битвах галлов в первой галльской войне с гельветами и тигуринами, и о доблести царя Ариовиста.

Я горел лихорадочным огнем, когда писал эту речь, а наутро потребовал от отца, чтобы он позволил мне самому произнести ее перед войском. Отец долго обдумывал мое требование и наконец согласился. Я помню это утро, как будто оно было вчера, — сознался верховный жрец, и голос его дрогнул. — Я трепетал, когда надевал на себя обрядовые одежды друида солнца, и волновался, как греческий жрец перед посвящением в тайны храма Гелиоса, но, когда поднялся на высокий помост, сооруженный для жрецов, и окинул взором огромное войско соплеменников, готовых по-гиб-нуть за свою землю и за землю своих предков, страх покинул меня, и я воскликнул: «О славные воины! О люди солнца, земли и воды рарогов! Вы идете биться за правое дело! И нет человека, который бы не желал вам полной победы и возвращения домой!..» Затем я перечислил псе подвиги знаменитых людей нашего племени и еще раз пожелал воинам быстрой победы, — возбужденно проговорил жрец, и глаза его повлажнели.

— Твой отец… — Бэрин проговорил эти слова быстро, и при этом настороженно бросил взгляд в сторону князя, будто спрашивал: «Ты ничего не заметил? Ну и хорошо… Пока не надо…» — Твой отец был добр, — как бы вспоминая что-то, проговорил жрец и пояснил: — Он сказал, что воины после моей речи стали сильнее духом и в бою были тверже, чем обычно…

Рюрик, с неподдельным вниманием слушавший жреца, кивнул ему.

— Да, они победили, и даны тогда года три не показывали к нам носа, задумчиво проговорил друид солнца и, усмехнувшись, добавил: — Мой же отец после той речи очень долго молчал, а потом грозно молвил, что если бы я не был его сыном, то он высек бы меня за такую речь. «Нельзя подрывать авторитет жреческой касты», — изрек он тогда и напомнил, что кормят жрецов за молитвы-советы, а чтобы их сотворить, надо знать и божье откровение, и дух своего народа. «Не будет пророчества, — сказал он, — не будет и боевого духа у воинов. А ты нынче обидел наших богов, и они вряд ли тебе это простят». Но я был тогда молод, как ты, самонадеян и отцу, конечно, не поверил. Но великий Гавел был терпелив и на прощание мне посоветовал: «Если хочешь убедиться в благосклонности к тебе бога, то попробуй, начни жить только праведным трудом, — сказал он и пояснил: — Паши, но не молись никаким богам, и ты изведаешь все!»

— И ты… изведал?! — скорее утверждая, чем вопрошая, сказал Рюрик, глядя на убогое убранство жилища жреца.

— Изведал! — яростно признался он. — Я пахал, не молясь и не заходя к Камню Одина на исповедь — и у меня не вырастали ни хлеб, ни овощи. Дождь или град уничтожали у меня плоды моих трудов, и я голодал.

Рюрик согласно кивнул головой. Он тоже не представлял, как можно обойтись без молитв перед битвой. Так и должно быть: если забыто божество, покровительствующее тебе, то какое же дело без его благословения могут принять земля или небо?

— И тогда я понял, — словно отвечая на кивок князя, проговорил жрец, пахать не молясь — это одно, а пахать тому, кто должен молиться за всех, кто пашет и воюет, — это другое! Я пробовал пахать и молясь, но бог все так же беспощадно наказывал меня за отступничество.

Рюрик удивленно вскинул голову.

— Не удивляйся! Бог покарал меня однажды, и теперь я смиренно выполняю его волю. Я жрец бога солнца и твердо знаю, что первая моя забота — это молитва, обращенная к богу солнца о твоей победе над германцами, вторая молитва за тех, кто сеет и пашет, охотится. А вот как быть с третьей заботой? — как-то загадочно проговорил жрец и пытливо заглянул в глаза рикса.

— Не понял, — мотнул головой князь.

— Заговор друидов может вспыхнуть в любое время, — пояснил Бэрин и, не дав что-либо сказать Рюрику, продолжил: — Я решил отступить от заветов нашей жреческой касты и не женюсь ни на одной из их дочерей. Но друиды хотят, чтобы и у меня был сын, иначе…

«Не понимаю, — подумал Рюрик. — Я ведь уже дважды женат, имею дочь… Почему же Бэрин упорствует? Ведь у него есть наложницы, и он может дать полные права их детям». Он хотел сказать это жрецу, но не успел, так как тот вновь заговорил:

— Рано еще мне попадать в ловушку параситов. Арестом Аскольда я их несколько озадачил, но… это ненадолго… И я… боюсь собственных слуг… Я все время настороже, как гонимый лис, — глухо, монотонно пробормотал жрец, не глядя на князя и не ожидая уже от него сочувствия.

Рюрик выслушал и это признание жреца и наивно предложил:

— Надо все это поведать Верцину и всем вместе помешать друидам, раскрыть их злые козни. Бэрин в ответ грустно улыбнулся.

— Не было еще такого в жизни племени, чтобы вожди спасали жрецов! Верцин признает наше влияние, но не любит нас. Ты ему и понятнее и ближе, хмуро воскликнул он и взмахнул рукой. — Довольно об этом! Ведь тебя тревожит только волох по имени Аскольд! — огорченно произнес жрец и посмотрел на князя.

Обида, прозвучавшая в голосе главного жреца, неприятно поразила Рюрика, но смущение свое князь скрыл:

— Ты мне столько поведал нынче, что я невольно забыл о нем, — тихо возразил он и с честью выдержал недоверчивый взгляд друида солнца.

Бэрин понял ход мыслей князя и подавил вздох. «Хорошо еще, что хоть соврать сумел, — подумал он и тут же обругал себя: — Старый пень! С чего это ты решил, что этот задира захочет понять тебя!»

Рюрик видел, как жрец уходит в себя, пожалел, что не смог, не сумел удержать его доверие, и вдруг услышал:

— Значит, волох тебе не нужен? — обманчиво простодушно спросил его верховный жрец.

— Аскольда надо немедленно вернуть в дружину, которой я сам объявил о своей ошибке в учебном бою, — тихо возразил Рюрик, сдерживая рвущееся наружу сожаление.

— Я знаю все, — с досадой ответил Бэрин, — но сам хотел понаблюдать за ним. Я увидел в его поступке повадки шакала и испугался за тебя. — Его голос вновь зазвучал по-отцовски нежно. Выдержав удивленный взгляд князя, друид про себя подумал: «Ты же сто раз прав! Все мы должны жить только твоими делами!»

Рюрик молча обдумал доводы жреца и, словно по наитию, тихо спросил:

— Ты разрешишь, я допрошу его при тебе? Бэрин обрадовался, но порыв сдержал: он выдержал долгую паузу, а затем сухо ответил:

— Этого-то я и ждал от тебя. Пошли! — сказал он. Жрец первым подошел к двери и несколько раз условными ударами постучал по ней. Загрохотал наружный засов, и дверь гридни верховного жреца отворилась. Рюрик покачал головой, но ничего не сказал и вступил в коридор вслед за друидом. В коридоре, у стены, что примыкала к двери гридни, словно изваяние, стоял слуга. Князь взглянул в его лицо и узнал в нем утреннего парасита.

— Ты идешь? — обернулся к нему Бэрин.

— Да, — хмуро подтвердил князь.

— Как ты себя чувствуешь? — спохватился жрец.

— После твоего отвара — лучше! — искренне ответил Рюрик, ускорил шаг и чуть не наткнулся на жреца.

— Осторожно, здесь поворот к той клети, где заперт Аскольд, предупредил его жрец.

Рюрик хмуро огляделся и понял, что в клети нет окон. Это заставило сжаться его сердце. «Но почему? — размышлял князь. — Ведь там черный волох, тот самый, который вчера так коварно нанес рану своей быстрой секирой, а сегодня тебе его уже жаль?»

Сделав поворот, Рюрик увидел дверь клети, освещенную неярким пламенем факела. Сторожевых возле клети не было.

Бэрин молча наблюдал за князем и, уловив его внимание, похвалил за осторожность и рассердился на подозрительность. «Ну, чем ты, князь, недоволен еще? Жив твой Аскольд, жив. Сейчас ты увидишь его и все поймешь сам… Поймешь сам! Поймешь сам, иначе и быть не может!..» — думал жрец, идя рядом с князем и чувствуя его растущее недовольство собой.

— Факел возьми с собой, — попросил жрец, когда они поравнялись с клетью, где друиды устраивали свои испытания. На двери клети Рюрик увидел вырезанную букву «И».

Загромыхала связка ключей. Жрец безошибочно нашел нужный ключ и с трудом вставил его в замочную скважину. Скрипнул замок и обнажил мощную дужку. Справившись с замком, Бэрин медленно отворил дверь в зловещую клеть, и в душе Рюрика в то же мгновение что-то произошло.

Чувство отвращения в душе князя нарастало по мере его продвижения по коридору друидова дома, а когда Рюрик увидел дверь клети и замок на ней, это чувство стало настолько ощутимым, что на лбу у него выступил холодный пот. Да, Аскольд — опасный сподвижник. Да, он крепко обидел князя. Но не так же надо обращаться с человеком, который дом свой оставил, спеша к ним на помощь. Картина, которую увидел Рюрик, потрясла его. Дверь клети с той стороны была забрана железной решеткой, за которой на расстоянии двух шагов находилась еще одна решетка, но уже в меньшую клетку. За ней-то и находился Аскольд, сидевший на охапке сухой травы.

Предводитель дружины волохов молча, исподлобья оглядел пришедших и, узнав Рюрика, казалось, удивился, но смолчал. Князь догадывался, в каком состоянии перед испытанием находятся жертвы жрецов, но вид безучастного к своей судьбе волоха сразил его.

Наступила тягостная тишина. Рюрик держал факел взмокшей рукой, а Бэрин переводил взгляд с одного военачальника на другого, ожидая, когда же кончится замешательство, вызванное излишней впечатлительностью князя рарогов.

— Аскольд, — наконец произнес севшим голосом Рюрик, — ты случайно ранил меня вчера в учебном бою, а это карается нашими законами как измена. — Рюрик медленно подбирал только кельтско-романские слова, зная, как трудно дается славянская речь новичкам.

Бэрин выпрямил спину. «Неплохо для начала», — похвалил он про себя рикса и быстро глянул на волоха, — что же тот ответит?

Аскольд молчал. Он с недоумением еще раз оглядел князя и слегка пожал плечами. «Я весь в твоей власти, — казалось, говорил его потухший взгляд. О чем же можно рядиться!»

— Ты правильно поступил, найдя на моем теле уязвимое место и показав всем, как можно легко справиться с беспечным воином, — между тем твердым голосом продолжал Рюрик. — Нельзя выходить на поле брани, не защитив своего тела. Мой отец учил меня ловкости, смелости, хитрости, но ты превзошел меня! — намеренно солгал Рюрик, и на эти его слова ответом было холодное молчание волоха. Дальше Рюрик уже сознательно говорил медленно и торжественно — ему нужно было окончательно убедиться в правоте верховного жреца: — Я пришел к друиду солнца с просьбой снять с тебя обвинение в измене и вернуть в дружину. Твои воины хорошо обучены, преданы тебе и отважны — это радует меня и вождя племени, — убежденно закончил Рюрик.

Бэрин уловил едва заметный всплеск радости в глазах волоха и хотел, чтобы тот хоть что-нибудь вымолвил в ответ князю, но тот продолжал упорно молчать.

«Если я вам нужен живой, то что я должен говорить?» — вопрошали его огромные черные глаза, а уста, словно скованные чьей-то невидимой волей, так и не раскрылись, и он не проронил ни единого звука.

— Что ты скажешь на это? — спросил, не выдержав, князь, вглядываясь в лицо черного волоха и боясь сознаться самому себе, что верховный жрец прав.

Аскольд спокойно выдержал горящий взгляд князя и повернул лицо в сторону Бэрина. «Ты-то знаешь, что такое жизнь! — Глаза его стали колючими. — Этот молод, самоуверен, неосторожен. А вот с тобой, старый лис, следует быть настороже. Что ж! Потерпи, князь paрогов! Потерпи и ты, верховный жрец. Сейчас сила на вашей стороне, и я должен молчать», — угрюмо думал волох и сознательно промолчал еще несколько тяжелых мгновений.

«Да, Бэрин разгадал его! — понял Рюрик. — Он зол на меня, потому что я наследник княжеской власти, вождь в дружине, а он — безродный, хоть и сильный воин…»

— Аскольд, ты не должен быть таким тщеславным, — вырвалось у Рюрика, и волох вскочил. — Ты отважный предводитель, — не удивившись, что попал в цель, спокойно продолжил князь и, не дав ему возразить, добавил; — Все князьями не рождаются, и в том я не виноват, но даю тебе клятву: как только почую, что не в силах держать дружину, тут же распущу ее и уйду в глухой лес умирать!

Аскольд сжал побелевшими от огромного напряжения пальцами прутья решетки, но ничего не ответил и на этот раз.

— О, всемилостивый и всемогущий друид солнца! — торжественно воскликнул князь, обращаясь к Бэрину, намеренно не замечая бури, бушевавшей в душе волоха. — Клянусь, этот храбрый и сильный предводитель войска волохов никогда не совершит измены и покажет великий пример мужества в борьбе против свирепых германцев, — громко изрек Рюрик, низко склонив голову перед жрецом и стойко выдержав минуту просительного поклона.

Бэрин, сдерживая гнев и недоумение, вынужден был ответить:

— К утренней трапезе предводитель волохов будет отпущен в твой дом, князь, под твое покровительство!

Рюрик удивился последнему условию жреца, но не подал вида. Он еще раз поклонился жрецу и, вставив факел в железное дружко, быстро пошел по коридору вон из мрачного дома главного друида племени. Проходя через двор, он снова ощутил ту смутную тревогу, которая им владела в гридне жреца. «Что-то еще… Что-то еще Бэрин должен был мне поведать», — вспомнил вдруг князь и задумался, не замечая ни яркого теплого солнца, ни голубого неба, ни буйной зелени летней листны, щедро украшавшей двор верховного жреца. Рюрик в нерешительности остановился, повернул было к крыльцу, но, увидев на его ступенях слугу, круто развернулся и зло дернул калитку на себя.

В иудейской деревне

Трудно было князю выбрать свободное время накануне предстоящей битвы, но он все же нашел его, чтобы исполнить свое горячее желание вникнуть в то, как и чем живут евреи в его селении. Да, предлог был, и еще какой! На носу битва с германцами, а у Геторикса не всем воинам хватает оружия. Надо проверить, не припрятано ли оно этими удачливыми и услужливыми торговыми людьми в потайных местах. Да и вообще, крепки ли те изделия, которые евреи недавно привезли от арабов? Почему так мало в дружине металлических шлемов, щитов, секир и мечей для знатных дружинников? Почему? Да и неплохо бы уговорить достопочтенного Абрама попросить у еврейской общины великого Волина денег для покупки у ютов оружия.

Рюрик, разгоряченный, шел размашистым, крупным шагом и громко убеждал Дагара, своего первого меченосца, помочь ему, князю, в столь щекотливом деле. Дагар, искоса наблюдая за князем, про себя отметил, что не помнит Рюрика таким возбужденным. «И чего это рикс так разошелся, — терзался он догадками. — Чем не угодили ему евреи? Еще совсем недавно Рюрик удивлялся их трудолюбию и сметливости. Считал их мудрыми, а тут… прямо пар от него валит, как не терпится, бедному, расправиться с кем-нибудь из них…»

— Ну куда ты так бежишь, князь? — не выдержав, наконец спросил его Дагар и резко добавил: — Ты что, и среди наших евреев нашел врагов?

Рюрик остановился как вкопанный. Ох уж эта проницательность могучего меченосца! «Я-то думал, что ты только отличный воин, Дагар, а ты, оказывается, ясновидящий…» — угрюмо подумал князь, но раскрываться меченосцу не стал. Он натянуто улыбнулся, поскреб взмокшей рукой по небритой щеке и с показной бодростью ответил:

— Нет, что ты! Святовит хранит нас от такой напасти! Я просто знаю, как они бережливы, и надо их потрясти немножко, только и всего!

— Только и всего? — недоверчиво пробурчал Дагар и вдруг взял князя за руку. — Не лги, Рюрик, — тихо, но требовательно попросил он и, глядя в раскрасневшееся лицо своего молодого предводителя, посетовал: — Не хочешь быть откровенным со мной? Не надо…

Рюрик смутился: все сложно было у него с Дагаром.

Добрый сердцем и чистый душой, Дагар был старше Рюрика почти на двадцать лет, и князь глубоко уважал его, а еще — ревновал… Рюрик частенько ловил долгие горячие взгляды своего меченосца, обращенные к Руцине, и хотя он был уверен, что Руцина любит его и только его, ревность мучила князя. А еще он завидовал силе меченосца и поклонялся ей. И это естественно, ибо сила всегда вызывает такое чувство.

— Я… Я не могу быть с тобой откровенным, Дагар, — сознался князь, ответив меченосцу крепким пожатием. — Я должен убедиться во всем сначала сам, а уж потом и твою душу смущать,

— Смущать?! — удивился знаменитый меченосец.

— Да! — хмуро ответил Рюрик и потянул своего дружинника вперед. Пошли! Потом, Дагар, я тебе все поведаю, но сейчас у меня одна забота оружие для дружины Геторикса.

Два коротких предложения на арамейском языке:

«Услышь, Израиль! Господь наш — господь один!» — были вырезаны на воротах еврейской улицы, которая начиналась с приземистого, но длинного дома старейшины иудеев Абрама. Ни Рюрик, ни Дагар не обратили внимание на символическую надпись, которой жители этой улицы предупреждали пришельцев о своей связи с небесным всесильным Богом. Растворив калитку для неконных гостей, они сразу же услышали звонкий мальчишеский голос:

— Князь рарогов и его главный меченосец пожаловали к нам! Сюда! Все сюда! — Босоногий, черноглазый, кудрявый мальчуган трижды оповестил улицу о появлении знатных людей Рарожского побережья и сбил с толку Рюрика: князь хотел внезапно войти в дом Абрама. Он наверняка увидел бы там что-нибудь… любопытное! Его опередили! Улица быстро заполнялась евреями разных возрастов, которые шумной и пестрой толпой стекались к неожиданным гостям. Дагар взглянул на озадаченное лицо князя и подумал: «Ну и что ты будешь дальше делать, князь?»

— Что случилось, Рюрик? — услышали вдруг военачальники тихий, искренне обеспокоенный голос. Рюрик вздрогнул, глазами отыскал в толпе того, кто задал ему этот вопрос, и громко ответил:

— Случилось, Абрам! И вот что! Пятидесятилетний глава иудейской общины, жившей на земле рарожского племени, спокойно смотрел в глаза молодого князя и ждал объяснения столь необычного визита.

— В моем войске теперь много воинов! — сурово, но явно волнуясь, начал объяснять причину своего вторжения Рюрик: ему не нравилась открытость и порывистая доброта евреев, которых он видел вокруг себя. Ему не нравилась и такая приторно доброжелательная и, как ему показалось, заранее обдуманная заинтересованность, выказанная иудейским купцом. Рюрик почувствовал, что беспомощно краснеет, заволновался еще больше, и вся его злость, заставлявшая забрасывать Дагара множеством колких вопросов, понемногу стала куда-то уходить…

— Я знаю, мой князь! — почувствовав смущение Рюрика, Абрам ответил ему с еще более открытой улыбкой. — У нас есть немного оружия…

— Есть, а молчал! — грозно прервал его Рюрик. — Как же ты смог скрыть это от меня?! — Князь почувствовал облегчение оттого, что гнев его обоснован: иудеи действительно хитры и коварны. Толпа зашевелилась, загудела. Послышались возмущенные восклицания, взгляды всех были обращены к Абраму, но того, казалось, нисколько не напугал ни княжеский гнев, ни возмущение толпы. Он спокойно взирал на юного, необузданного предводителя рарогов и ждал, когда улягутся страсти.

— Но оружие еще горячее, Рюрик! — произнес наконец Абрам и, показав рукой в сторону своего дома, громко добавил: — Приглашаю, князь, к себе. Ты все увидишь своими глазами! И тебя, Дагар! Прошу! — Иудейский старейшина слегка поклонился им и первым стал продвигаться сквозь толпу, которая мгновенно затихла. Люди как завороженные шли за ними следом до тех пор, пока хозяин и его гости не переступили порог дома.

Абрам, не останавливаясь, провел Рюрика и Дагара сквозь жилое помещение, вывел их на просторный двор к новой добротной кузне. Здесь все дышало жаром. На земле перед ней гости увидели более двух десятков секир и мечей.

— С чего это вдруг твой сын, Хайм, решил заняться сварожичьим делом? растерянно спросил Рюрик, стараясь не смотреть в глаза иудейскому старейшине.

Абрам тяжело вздохнул, немного помолчал, а затем тихо спросил:

— Скажи, князь, если мы иудеи, то нам и в глаза не надо смотреть?

Рюрик вспыхнул, развернулся всем телом к Абраму и, не дрогнув, выдержал взгляд старейшины:

— Почему кузня построена без нашего дозволения?

— Мой сын, князь, оказался очень плохим мореходом, — чувствовалось, что признание это далось Абраму трудно. — Мы долго думали, чем ему заняться, и решили, что ему под силу кузнечное дело. Вот он и взял себе в покровители вашего бога Сварога.

— Но почему без нашего ведома? — упорствовал недоверчиво Рюрик, но Абрам позволил себе перебить князя:

— Ты решил, что мы предадим тебя, Рюрик?

— Да! — последовал мгновенно ответ.

— Ты глубоко заблуждаешься. — Абрам приложил правую руку к сердцу. — Мы сначала решили себя испытать, способны ли изготовить оружие. Ежели получится, то преподнесем все до последнего клинка в подарок тебе и твоим славным гриденям. Хайм! — крикнул вдруг Абрам. — Иди сюда и покажи князю, как ты работаешь.

Хайм вышел из-за перегородки кузни по пояс голый, потный, грязный и, слегка поклонившись, спокойно сказал:

— Ты прости, князь, что мы решили стать лучше твоих сварожичей. Мои родичи с Понта давно славились кузнечным мастерством, ну и раз я не могу быть ни мореходом, ни купцом… Что же мне, такому детине, оставалось делать? — И он красноречиво обрисовал свою огромную фигуру руками.

— Хватит об этом! — досадливо прервал его князь и, бегло осмотрев оружие, хмуро заметил: — Этого все равно мало.

— Я знаю, что этого мало. — Абрам отстранил сына и, указывая князю па секиры и мечи, продолжил: — Железа мало. Да и та дорога, по которой его доставляли раньше, теперь плохо охраняется…

Дагар во время их разговора внимательно рассматривал оружие, еще горячее, и старался не смотреть на возбужденного князя.

— Ведаю, — хмуро прервал Абрама князь и сухо спросил: — Когда оружие будет у моих воинов?

— Только завтра к утру, — ответил Хайм, выступая вперед из-за спины отца. Раздраженность князя была ему непонятна, а потому смотрел он не на Рюрика, а на его меченосца.

Дагар понял, что иудейский старейшина и его сын г: равы, и согласно кивнул Хайму головой, искоса посмотрев на сконфуженного Рюрика.

— Да, раньше оно готово не будет! — хмуро подтвердил князь и, не глядя на отца с сыном, стремительно вышел из кузни.

Дагар и Абрам последовали за ним, не зная, что еще взбредет в голову их неуемному риксу. Они были готовы к любой неожиданности.

— А там… кто живет? — сдержанно, но явно заинтересованно спросил Рюрик Абрама, когда тот с Дагаром догнали его во дворе. Князь указал на небольшой глинобитный домик, утопающий в зелени ракитника и стоящий рядом с домом иудейского старейшины.

— Мой отец, — ответил Абрам и понял, что должен в эту минуту почувствовать Рюрик: «Да, я знаю, твой отец жив…», и Абрам, набравшись мужества, продолжил: — Я знаю, князь, твой отец погиб от руки злого Лотария. А мой отец жив только потому, что еще твой дед высоко ценил его мореходное искусство и не разрешал участвовать в битвах. Я в чем-нибудь провинился перед тобой, мой князь? — живо спросил Абрам, зная, что мог поставить ему в вину Рюрик.

Князь вспыхнул. Замолчал, заметив мрачный огонек, загоревшийся в черных глазах достопочтенного иудея.

Побагровевшая шея Абрама говорила о той буре, которую невольно вызвал своим вопросом князь в его душе.

«Да, тебя ни в чем нельзя обвинить! — хотел крикнуть Рюрик, но сдержался. — И все равно я не могу простить тебе того, что ты и твой отец еще живы, а мой…» На его глазах появились слезы, он резко отвернулся от Дагара и иудейского старейшины и прямо через огород направился к дому отца Абрама.

— Если ты хочешь, то я нынче же вместе с сыном войду в твое войско! крикнул, не выдержав, Абрам, понявший боль князя.

Он вынужден был бежать за риксом, но делал это осторожно, так, чтобы не повредить грядки с овощами, па которых остались следы от быстрых и неразборчивых шагов князя.

— Если я хочу… — передразнил вдруг князь иудея. — Я хочу послушать… молитвы твоего отца, — желчно ответил, не оборачиваясь на купца, Рюрик, и Дагар понял наконец все. «Ну разве достойно князя так вести себя, Рюрик?» хотел было остановить его меченосец, но опоздал.

Рикс уже открывал деревянную скрипучую дверь, на которой был вырезан треугольник со странным глазом в центре. Глаз смотрел на входящего строго и предупреждающе. Рюрик усмехнулся, вспомнив, как объяснили значение этого символа миссионеры: символ совершенства духа, божеское начало. «Итак, осторожно, здесь живет божеское начало, — иронично подумал молодой князь, но тут же остановил себя: у каждого народа свой бог, и задевать его нельзя!» (То был извечный завет предков, и нарушать его не смел никто из словен.) «Не нарушу и я», — растерянно подумал князь, и вдруг бег его мыслей был остановлен низким, чуть глуховатым старческим голосом:

— Ты хочешь знать, что такое смятение души, Давид? Не верти головой, когда ждешь ответа. Смятение души — это первоначало премудрости. Как золотые слезы пробиваются на мрачном ковре, так и смятение должно пробиться сквозь нашу чувственность и возродить наши падшие духовные силы. — Голос старца звучал спокойно и убежденно. Рюрик вспыхнул и заглянул в комнату. На ковре перед отцом Абрама сидели юноши, едва достигшие пятнадцатилетнего возраста. Они терпеливо внимали старику, но скуку на лицах своих скрыть не могли. Они не понимали, что это за мрачный ковер, на котором выступают золотые слезы, и почему должны возродиться падшие духовные силы.

Вот что такое чувственность, они уже познали и потому тяжело завздыхали и закивали головами в ответ на слова отца Абрама.

Непоседливый Давид вновь обратился с вопросом к учителю, и вопрос его отозвался в душе Рюрика странным звоном:

— А кто такой Адонирам, учитель?

— Добрый и важный вопрос, егозенок, ты задал! Так слушайте, юноши, все! Адонирам — это существо! — И юноши ахнули, не поверив, но старик продолжил: — Да, да, существо! И существо, вечно сокрытое в человеке и вечно пребывающее в нем!

Давид всплеснул руками и, округлив блестящие черные глаза, прошептал:

— Учитель, а я… чувствую его иногда!

— И прекрасно, внук мой! — живо отозвался старик. — И я почувствовал его в себе примерно в твои же годы, — спокойно и без иронии проговорил он и оглядел ласковым взглядом призадумавшихся юношей.

— А… как распознать его в себе, учитель? — обеспокоенно спросил другой юноша, сидевший поодаль от Давида и жадно внимавший каждому слову старого морехода и торговца.

— Очень просто! — охотно ответил старик. — Надо только слушать и слышать… свою душу! — чуть помедлив, посоветовал он.

— А как это? — удивился юноша.

— А так, — пояснил старик. — Вот захотелось тебе сблудить… Прежде чем совершить недостойное отцов твоих и дедов дело, посмотри на свои руки и послушай свое сердце.

Юноши тут же поглядели на свои руки, и каждый, не улыбаясь, приложил правую руку к сердцу.

— Да, да, вот так, — похвалил мастер юношей и продолжал: — Если сердце громко стучит и волнуется, а руки взмокли, значит, твой Адонирам запрещает тебе совершить задуманное, — лукаво, но вместе с тем с убедительной серьезностью проговорил старик, тряхнув седовласой головой.

Дагар улыбнулся, прослушав речь отца Абрама. А Рюрик глубоко задумался. Поучения старого иудея так похожи на советы, которые давал ему отец, но чем-то они и разнятся. Чем? Вот и верховный жрец близок в своих размышлениях к мудрости отца Абрама, хотя у него свои боги и свои страхи. Может быть, он и был прав, когда звал князя хотя бы изредка приходить и слушать жрецов…

Абрам не мешал ни Дагару, ни Рюрику и не проявлял беспокойства. Он, казалось, впитывал в себя мудрые поучения отца, так необходимые для юношей, и начинал понимать причины грозовых всплесков в душе молодого князя.

Однако он понял не все, а лишь то, что лежало на поверхности. В глубь ее Абраму было пока не дано заглянуть.

Все трое стояли в сенях, у раскрытой двери, оперевшись на глинобитную стену, и задумчиво слушали старого иудея.

А тот, вспомнив что-то очень важное, вновь привлек внимание юношей и продолжил:

— Существо Адонирам присутствует в людях в виде особого голоса. Этот голос одобряет только дела и намерения благие, богоугодные… Вот как, например, борьба с врагами, — пояснил иудей и быстро добавил: — Но голос уязвляет нас, если мы думаем о тщетном и преходящем…

Рюрик вздрогнул, повел головой в сторону Абрама и чуть было не крикнул: «Что же это я тщетного и преходящего надумал?», но спохватился и только переступил с ноги на ногу.

— И этот голос всегда звучит в нас? — снова спросил обеспокоенный Давид.

— Нет, — твердо ответил старый нудей и пояснил: — Этот голос иногда умолкает в нас под ударами трех злодеев.

— Злодеев?! — хором выдохнули юноши и в страхе уставились на учителя.

Тот подождал, пока успокоятся его слушатели, и торжественно объявил:

— Этот голос умолкает в нас под воздействием гордости, корыстолюбия и… сластолюбия!

— А-а-а! — разочарованно протянули слушатели: им чудились невероятные злодеи в виде германских воинов, а тут…

Юноши вдруг разом затихли: они услышали тяжелые, быстрые шаги и резкий удар закрывшейся двери…

Растревоженный услышанным Рюрик шел стремительно. «Гордость возвели во грех! — негодовал он, поняв наконец, почему иудеи уживаются с другими народами. — Они искореняют ее уже в душах своих детей! А наши рарожские, венетские, словенские парни… Попробуй скажи им, что германцы сильнее их! Да они животов своих не пожалеют, чтобы добиться победы над врагом! Да если бы не наша гордость, разве держались бы мы столько лет в борьбе с проклятыми германцами?!»

Дагар едва поспевал за князем. Он тоже находился под впечатлением поучений старого иудейского купца и старался осмыслить суть их. «Много мудрости ведает это племя, — изумленно думал знатный меченосец. — Видно, не зря Руцина вняла их вере… Она гораздо суровее и живучее нашей… А Рюрик?.. Похоже, что наш юный князь не принял душой того, что давалось ему само собой… Не может… Слишком молод?! И, наверное, бесполезно ему сейчас доказывать мудрость Христову.

Слишком уж сильна в князе гордыня…»

Головой Дагар понимал, что надо догнать строптивого рикса, обнять его за плечи и согреть ему душу теплым, добрым словом. Но князь бежал так быстро, что меченосец стал отставать от него. «Как ему не хватает отца конунга Белы! — с горьким сожалением подумал Дагар, вспомнив своего друга. Наверное, Бела невольно в Рюрике что-то разрушил… Ведь князь вырос среди нас, дружинников, совсем не зная женской мудрости… Ему надо бы почаще видеть Руцину!» Дагар покраснел: даже имя жены князя вызывало в нем трепет. Она же и не смотрела в его сторону, как бы он ни изощрялся, выискивая всяческие поводы, чтобы подойти к ней, просто постоять рядом, поговорить… Но всякий раз эти попытки были безуспешными, и Дагару становилось жаль самого себя. Он на мгновенье закрыл глаза и представил Руцину: порывистую, стройную, увлеченную только Рюриком. Да, в ее сердце нет места никому, кроме вот этого разбушевавшегося ратоборца, мысли которого заняты предстоящей битвой с германцами и яростным сопротивлением уже неизбежному — мудрости Христовой, которой вняли и которую приняли многие народы.

Священный ритуал

Старый Верцин ходил от одной кади к другой и проверял крепость раствора, которым воины будут красить свои волосы. За ним неотступно следовал друид воды Вальдс, одетый, как и все жрецы в особо ответственные моменты, в обрядовую одежду: длиннополую голубую сустугу, сшитую из домотканого полотна, под которой не видны были простые голубые порты. Волосы Вальдса гладкими прядями спускались до пояса, отливая яркой синевой. Ноги обуты в легкие кожаные сандалии.

— Хороша ли нынче краска? — спросил хитрый Вальдс у Верцина, хотя ответ ему был уже известен.

«Да ежели тебя не похвалить, ты есть не будешь весь день», — усмехнулся про себя вождь и, ласково улыбаясь, как маленькому ребенку, проговорил:

— Мудрость твоя, Вальдс, все чаще поражает меня. Ты так глубоко постиг все тайны сбора красящих трав, что я постоянно восторгаюсь тобой!

Друид, польщенный и довольный, слегка склонил голову перед вождем.

— Удивительно хороша нынче краска! Во всех кадях раствор одинаково стоек и ровен, — продолжал Верцин и вдруг небрежно изрек: — А что тебя еще волнует? Спрашивай, не то скоро воины придут и тогда не до бесед будет.

Вальдс посмотрел на небо: солнце двигалось к закату. Действительно, скоро начнется обряд крашения волос, и время терять было нельзя.

— Что сделалось с друидом солнца, Верцин? Как он мог отдать Аскольда Рюрику без испытания? Он же пошел против нас, жрецов. — Вальдс обеспокоенно посмотрел вождю в глаза.

— И что же, вы решили наказать его за это? — холодно спросил вождь, не отводя взгляда от блуждающего взора друида воды, и сердито сказал: — Вот что, передай параситам и всем жрецам, что, ежели хоть один волос упадет с головы главного друида племени, я превращу вашу улицу в пепелище. Или вы готовы и меня убить?

Вальдс отвел глаза, боясь, что вождь почувствует ту злобу, которая затаилась в его душе. Верцин уловил это движение, все понял и решил, что нужно припугнуть жреца.

— Ты, наверно, спрашиваешь себя, уж не сходит ли с ума старый Верцин. Нет, не схожу! И пока хватает сил управлять народом своего племени! А у вас, друидов, почему иссякают силы? — яростно прохрипел вождь и тут же властно изрек: — Не мне, вождю, учить вас, жрецов, просить помощи и сил у наших богов. Или мне позаботиться об этом и призвать новых жрецов? — Он приблизился к Вальдсу и зловеще прошептал: — Не вводите в гнев ни меня, ни дружину! Угроз своих я дважды не повторяю!

Верцин отвернулся от Вальдса. К обрядовой поляне уже подходили воины с обнаженными до пояса телами и распущенными длинными волосами.

Над поляной сгустились летние сумерки, когда начался обряд крашения волос воинов перед битвой. Воины поочередно с низким поклоном подходили для благословения сначала к вождю племени, затем к друиду воды, а потом выстраивались в очередь перед одной из огромных кадей, заполненных густой синей краской.

Параситы друида воды по двое стояли возле каждой кади. Они большими черпаками доставали оттуда краску, потом важной поступью приближались к воинам и медленно выливали священную синюю краску на их длинные волосы. С мокрыми волосами воины отходили в южный угол поляны, где становились лицом к взошедшей луне и, вращаясь вокруг себя через правое плечо, массировали пальцами кожу головы, сушили волосы. Серебряный свет луны делал их лица неузнаваемыми, загадочными, почти вдохновенными. Обращаясь к ночному светилу, они тихо бормотали. Это были простые просьбы простых людей — о семье, предстоящем бое с германцами, об урожае. Завтра священный конь Свято-вита должен предсказать исход битвы с германцами. В это верили все — и славяне, и те, кто был принят племенем рарогов. Каждый раз взрослые и дети с особым трепетом ожидали, что скажут боги. Но это будет завтра, а сегодня…

Ни вождь, ни друид воды, ни его параситы не покинули священной поляны до тех пор, пока последний воин не просушил свои волосы и не прошептал луне свои заветные мольбы, прося у неба сил для грядущего боя. Сумерки сгустились, и наступила ночь. Поляну освещали лишь небольшой ритуальный костер да ясноокая луна. И тут параситы заметили двух мужчин, одетых в темные одежды. На головах у них были маленькие круглые шапочки. Они были, как братья, очень похожи друг на друга: смуглолицы, темноволосы, черноглазы, горбоносы. Бороды ни у того, ни у другого не было. И только губы у одного полные, красиво очерченные, а у другого, напротив, — плотно сжаты в тонкую линию.

— Кто вы, чужестранцы? — уважительно обратился к ним друид воды. Параситы, обступив их плотной стеной, жадно рассматривали, ожидая ответа.

Тот, с чувственным ртом, ответил на чистом словенском языке, и голос его был звучным, но мягким:

— Мы пришли из других мест. Мы были у ирландцев, жили у данов и ютов, а теперь вот прибыли к вам. Мы служители бога Христа. Ваш вождь Верцин разрешил нам побывать на ваших обрядах и побеседовать с дружинниками князя Рюрика и с вами…

— Верцин?! — переспросил Вальдс, оглядываясь по сторонам и ища вождя.

— Он ушел в свой дом, — ответил один из параситов, наблюдавший за своим друидом.

— Но… — неуверенно протянул Вальдс, — о чем же вы хотите побеседовать с нами? Ведь мы не исповедуем веру Христа и не понимаем его учения. Правда, и у нас есть верховный бог — бог Святовит! Но мы признаем и других богов, и все они могучие боги, — убежденно изрек жрец воды и возвел руки сначала к небу, а затем показал на лес, на море и на землю.

— Мы уважаем ваших богов, но прийти к истине можно только через знание. Мы хотели бы побеседовать с вами.

— Нет, чужестранец, — твердо ответил Вальдс. И чтобы подтвердить справедливость слов своих, он оглядел параситов и спросил их: — Может быть, кто-то из вас хочет послушать беседы пришельцев?

— Нет-нет, друид воды, нет! Святовит покарает нас за это! — дружным хором ответили параситы и отступили на шаг от миссионеров.

— Ну, другого ответа от вас мы нынче и не ждали, — улыбаясь, ответил первый чужак и спокойно добавил: — Но мы терпеливы, как Нов, и навестим вас после битвы с германцами, а пока доброй вам ночи, славные слуги Святовита! Да прославится в веках ваш праведный труд! Да пошлет Христос победу вашему народу над германцами! Славу Христу! — Он мягким, кошачьим движением поднял руку, перекрестился, а затем перекрестил друида Вальдса вместе с параситами и, увлекая за собой молчаливого спутника, быстро скрылся в ночной мгле…

Утром следующего дня разодетые в праздничные пурпурные одежды мужчины племени рарогов собрались возле невысокой каменной кумирни, воздвигнутой на священной поляне в честь Святовита. Сюда с незапамятных времен, когда смелые соколы высоко и свободно парили над Рарожской бухтой, жрецы выводили на испытание священного коня.

Едва солнце коснулось стен кумирни, распахнулись ее врата, и на пороге святилища появился верховный жрец венетов-рарогов в сопровождении трех параситов. На них были алые одежды с изображением четырехглавого всевидящего бога на груди у каждого. Толпа рарогов восторженно ахнула и трепетно отступила.

Бэрин, величественно шагая, выступил вперед и, обращаясь к небу, лесу, воде, земле и соплеменникам, торжественно произнес:

— Не яритесь, боги, на своего слугу за то, что он не принес вам жертвы при сегодняшнем солнце!

Толпа загудела, замахала в ужасе руками на верховного жреца и закричала:

— Жертвы есть! Есть! Пусть их примет бог Святовит!

— Бэрин! Это жертвы — должные богам! Рюрик! Рюрик! — выкрикивала толпа, расступаясь перед князем.

Рюрик, державший на привязи крепкого молодого быка с завязанными глазами, взволнованно обратился к главному жрецу:

— Прежде чем солнце встанет над вершинами леса, прими, служитель Святовита, жертву князя рарогов за победу позади, за победу впереди. Да передай Святовиту низкий поклон и сердечную просьбу испытать своего священного коня, чтобы узнать исход битвы с германцами.

Бэрин поднял правую руку вверх и взмахнул ею. Из-за его спины вышел парасит и принял из рук князя веревку. Бык сделал несколько шагов и развернулся мордой к толпе, блеснув на солнце лоснящейся шерстью.

Народ одобрительно загудел.

— Что отдал ты за этого красавца? — задал князю ритуальный вопрос Бэрин.

— Бурого коня с дорогой уздою! — громко ответил

Рюрик, и толпа опять одобрительно загудела, а князю передали белого петуха. Верховный жрец задал следующий вопрос:

— Какую просьбу еще передать Святовиту?

Рюрик выждал тишину и торжественно сказал:

— Пусть Святовит примет эту жертву в честь волохов, пришедших на помощь племени рарогов! Они храбры и умелы. — С этими словами князь вручил белого петуха другому параситу верховного жреца.

Аскольд и Дир перехватили взгляд Бэрина и немного погодя вывели в центр священной поляны бурую телку.

Толпа вновь ахнула и разноголосо загудела.

Бэрин взмахнул правой рукой, и телка была отведена к порогу святилища.

— Прими низкий поклон от волохов, что пришли на землю твоего племени для правого дела, — громко произнес Аскольд и, спрятав колючий взгляд от ласкового взора главного жреца, склонил перед ним голову.

— Я передам ваши жертвы великому Святовиту, — заверил всех Бэрин и торжественно пожелал: — Да снизойдет доброта Святовита до ваших просьб!

Он поднял обе руки вверх, и три его парасита встали с приготовленными жертвами в маленький кружок. Мужчины племени, взявшись за руки, трижды обошли их с низкими поклонами, а воины, вскинув руки с мечами вверх, все это время дружно выкрикивали:

— Слава богу Святовиту! Слава воле Святовита! Когда ритуальное шествие завершилось, Бэрин дал команду, и к распахнутым воротам храма устремились сначала друиды и параситы, а за ними и все присутствующие на поляне, не исключая волохов.

Аскольд и Дир, дождавшись своей очереди, с любопытством переступили порог святилища рарогов и задержали свой шаг, как и все, кто впервые входил сюда. Первое, что поражало взоры посетителей, — это огромное изваяние Святовита. На четырех шеях изваяния покоились четыре головы, обращенные во все стороны земли рарогов. Тело же бога — огромная каменная глыба — имело всего две руки.

— А-а… он и впрямь всевидящий, — прошептал Дир. Аскольд ничего не ответил. Внимательно вглядываясь в лица Святовита, он отметил их суровость и одновременно выражение покоя, но ни словом не перемолвился об этом с Диром.

В правой руке Святовит держал рог, отделанный золотом. В нем всегда находился хмельной напиток, утоляющий жажду и веселящий сердце бога. Подле изваяния Святовита Аскольд и Дир увидели седло, узду и огромный меч. Рукоять и ножны меча были украшены серебром и поражали своей затейливой, искусной чеканкой.

— Как и у нашего Перуна, — прошептал Дир, — седло, узда и меч необходимы Святовиту как богу-воину и лихому наезднику! — догадался он, облегченно вздохнув, и улыбнулся чужому богу.

Аскольд молча кивнул головой Диру, и взгляд его, брошенный на Святовита, казалось, чуточку подобрел.

Толпа обошла вокруг изваяния Святовита, возложила к его доспехам нехитрые жертвы и, славя бога, снова вышла на обрядовую поляну, где должна была состояться самая сокровенная часть церемонии.

Аскольд и Дир оставили храм в тот момент, когда параситы главного жреца втыкали в землю последнюю, третью, пару копий и приступали к завершающему этапу: поперек каждой пары копий помещали третье копье в виде перекладины. Бэрин торжественно вышел из помещения, примыкающего к кумирне, выводя под уздцы прекрасного белого как снег коня с длинной ухоженной волнистой гривой и хвостом, которые никто и никогда не осмеливался стричь. Сотни глаз устремились на Бэрина. В эту минуту все живое, казалось, не дышало и не двигалось. Все напряженно ждали начала испытания. Рюрик как завороженный смотрел на верховного жреца.

— Открой волю Святовита! — торжественно обратился Бэрин к коню. — Укажи исход предстоящей битвы с проклятыми германцами.

Конь тряхнул шелковой гривой и зашагал вслед за верховным жрецом к испытательным копьям.

— Ступай! — повелел ласково, одобрительно жрец, и конь, обнюхав перекладину, приподнял… правую ногу.

Наступила мертвая тишина. Конь подзадержал правую ногу в воздухе, а затем решительно перенес ее через перекладину.

Облегченный вздох прокатился по толпе, но никто но шелохнулся до тех пор, пока конь не переступил через все три перекладины. И каждый раз он шагал с правой ноги.

— Ура! — завопил взбудораженно Олег и бросился к Рюрику, как только конь отошел от перекладин. — Победа за нами! — Рюрик подхватил Олега и закружил его по поляне.

И все вокруг закричали «ура», закружились в радостном возбуждении от благого предзнаменования.

А на другом конце поляны появились две всадницы. Они пристально вглядывались в ликующую толпу.

— Ты все поняла? — спросила первая всадница, досадливо тряхнув рыжеволосой головой, отчего височные резные кольца, прикрепленные к головной повязке, издали серебряный звон.

— Да! — ответила вторая. — Он опять уйдет в поход.

Мало ему наших наложниц — еще приведут новых женщин. — Ее молоденькое смуглое лицо покрылось румянцем.

Первая всадница натянула поводья и хмуро молвила:

— Они уже поют свои разгульные песни, чуя запах крови. Поехали, вторая жена! — решительно повелела она, не обернувшись к сопернице.

— Поехали, первая жена князя рарогов! — угрюмо отозвалась Хетта, и обе всадницы, мелькнув яркими одеждами, стремглав покинули священную поляну.

Бой с германцами

В первую же ночь третьего полнолуния после летнего солнцеворота Рюрик провел последний военный совет перед решающим боем.

В большой шатровой палатке, сидя на медвежьих шкурах, тысячники и знатные дружинники внимали своему князю.

— Самые выгодные позиции займут лучники и меченосцы. — Рюрик кивнул головой в сторону Дагара и Юббе. — Самые уязвимые позиции займут подвижные и стойкие секироносцы. Командовать ими будет Аскольд, — объявил Рюрик, мельком взглянув на предводителя секироносцев. Все посмотрели в сторону черного волоха. По лицу того скользнула довольная улыбка. — Геторикс, — властно продолжил Рюрик, — просит учесть его возраст и присоединить к Аскольду. Это тот предводитель, под началом которого Геторикс проявит свои лучшие качества, — решительно заявил Рюрик, перехватив недоуменные взгляды присутствующих, но слова никому не предоставил.

— Дир будет рядом с Олегом. Опыт старшего остудит пыл младшего, объявил далее Рюрик и посмотрел сначала на Дира, а затем на своего брата. Олег вспыхнул, но возражать не стал. Знал, что князь нынче таков, что ему нельзя прекословить. Надо только слушать и запоминать все, что будет сказано.

— Сигур и Триар! — обратился Рюрик к старшим своим родственникам. Вам, как и прежде, поручаю самое тяжелое — боевые машины и метание дротиков, — продолжил Рюрик.

На лицах его двоюродных братьев не дрогнул ни один мускул. Оба они пребывали в зрелом возрасте, оба понимали и ценили в Рюрике умение расставлять людей и боевую технику во время боя.

— Руаль, твоя колонна свеев будет первой. Ты начнешь с малого разбега и, только подойдя вплотную к врагу, нанесешь ему сокрушительный удар. Далее покажут ловкость метатели дротиков под руководством Трпара. Машины уже стоят на местах, ремни готовы. — Рюрик почувствовал, что увлекся: все эти детали его дружинники и военачальники знали давно, но ему хотелось поразить волохов. Взглянув на Лскольда и Дира, он убедился, что цель достигнута, и решил закончить совет. — Нужно использовать боевые крики. Аскольд показал нам, как угнетающе они действуют на противника. — Князь глянул на волоха. Тот вздрогнул и метнул взгляд на Рюрика: «Издевается?» — но князь спокойно продолжил: — Только боевые крики должны раздаваться вовремя: когда воины устанут или растеряются. И напомните своим бойцам: германцы свирепы, дики и неутомимы только в начале боя. Их удали едва ли хватает на треть боевого дня. — Князь выдержал паузу. — Теперь о силах германцев. Разведчики доносят о постоянных раздорах между ними. Нам предстоит биться против объединенных сил Лотария и Людовика Баварского, ежели к этому времени они не побьют друг друга.

Советники засмеялись, а Рюрик, выждав тишину, продолжал:

— Братья ненавидят друг друга лютой ненавистью — вы все знаете об этом. Но после того, как моравский князь Моймир отделился от них, Лотарий и Людовик помирились. А в результате четыре года назад Людовик Баварский сместил Моймира и отдал моравов под власть своего племянника Ростислава. Ныне бушует Моравия, не дает покоя новому правителю. Людовик рассвирепел и совершил несколько разрушительных походов не только к моравам, но и в соседнюю Богемию. Моравы, чехи и сербы не поддаются германцам, поэтому Людовик уговорил Лотария обнажить свои мечи против нас.

Рюрик сжал кулаки и, унимая поднявшуюся злость, тихо, но четко добавил:

— Мы не уступим германцам, чего бы нам это ни стоило!

Присутствующие встали все как один и поклялись:

— Не уступим германцам!

Рюрик, ни на кого не глядя, быстро вышел из палатки.

* * *

Утром следующего дня после военного совета Рюрик был разбужен слугой.

— Почему так рано? — досадливо морща лоб, спросил князь. Он знал, что сам пробудится с пением первых птиц, и чувствовал, что до птичьего пения было еще далеко. Сон был сломай. Но хуже всего, что из памяти стерлось сновидение, а князь был уверен, что снилось что-то очень важное. — Почему ты меня поднял?

Слуга, запинаясь и оправдываясь, робко проговорил:

— Друид солнца уж больно просил. Он что-то узнал о германцах…

Рюрик вскочил с походной постели.

— Бэрин здесь?! — удивился он. — Что он задумал? — оторопело спросил князь слугу. Тот развел руками.

— Не знаю… Вели ввести? Он только что прибыл. Говорит, два дня и две ночи без отдыха шел…

— Давай его сюда! — потребовал Рюрик. Слуга выскочил из палатки и через мгновение ввел друида солнца, на котором была одежда простолюдина, грязная и разодранная. Лицо его посерело от усталости, щеки ввалились.

— Боги! Что с тобой?! — воскликнул Рюрик, усаживая Бэрина на свою постель.

Бэрин молча посмотрел на князя и закрыл глаза.

— Приготовь отвар наперстянки, пока он не заснул совсем, — приказал Рюрик слуге, а сам принялся растирать Бэрину шею.

Жрец глубоко вздохнул. Веки его приоткрылись и вновь крепко сомкнулись.

— Не засыпай, — попросил его Рюрик. — Ты мне что-то должен сказать?

Слуга уже развел огонь и кипятил воду в небольшом ковше.

Рюрик нетерпеливо еще раз потер шею жрецу, давая ему несколько минут отдыха.

— Ты от кого-нибудь скрывался? — не выдержал Рюрик, видя, как лицо друида солнца понемногу оживает. — Жрецы угрожали тебе?

Бэрин слабо улыбнулся:

— От укусов комаров… не скроешься, — отмахнулся он и, не поднимая головы, чуть слышно добавил: — Карл Лысый идет с войском на соединение с Лотарием и Людовиком…

— Что?! — вскочил Рюрик. — Но он же терпеть не может Лотария, который ему приходится братом по отцу и отцом по второму браку его беспутной матери Юдифи, — все еще не придя в себя от грозной вести, выкрикнул князь.

Бэрин слабо улыбнулся, так и не открыв глаз.

— Когда речь идет о гибели германского государства, то в счет не берутся путаные родственные связи.

В голосе жреца чувствовалась горечь. Он глубоко вздохнул и угрюмо добавил: — Этому учит христианская религия. Пора бы тебе об этом знать!..

— Отвар готов, — напомнил о себе слуга. Князь взял горячий, пахнущий дымом костра и ароматом наперстянки с душицей ковш, вдохнул любимые запахи и подал его жрецу:

— Выпей-ка скорей, потом отдохнешь, поешь и все обсудим. — Взмахом руки он подозвал слугу и сухо приказал: — Подогрей пищу и иди.

Пока Бэрин медленными глотками пил отвар (он чувствовал, как сладкие соки растекались по всем его жилкам), Рюрик ходил по палатке и старался спокойно обдумать грозную весть.

Бэрин проглотил последние капли отвара. Взгляд его стал более осмысленным.

— Не ломай голову…

Рюрик недоуменно посмотрел на жреца.

— Я уже все обдумал. — Бэрин потянулся и кулаками протер глаза. — Что ты на меня так смотришь? — неожиданно задиристо спросил он.

Рюрик улыбнулся и решил молчать, пока верховный друид не выскажется до конца.

— Я уже разослал людей с ложной вестью о месте, выбранном тобою для боя, — медленно проговорил жрец и хитро подмигнул князю. Тот снова улыбнулся и нетерпеливо кивнул ему: продолжай, мол, и жрец продолжил: — Тебе надо нынче же разбить германцев, и тогда Карл Лысый останется с носом, — быстро и горячо сказал Бэрин. Он помолчал минуту. — Нельзя допустить, чтобы его разведка сообщила точное место боя… Ты должен опередить их, — убежденно посоветовал Бэрин и вдруг жалобно попросил: — Дай мне что-нибудь поесть…

Рюрик позвал слугу, который расставил еду на походном столе и вышел, Бэрин прямо руками схватил теплый кусок мяса и запихал его в рот.

Пока Бэрин насыщал свою, казалось, бездонную утробу, Рюрик расхаживал по палатке и рассуждал как бы сам с собой:

— Надо предупредить, чтобы воины берегли дротики и метательные машины. Не забыть припрятать зажигательную смесь… Часть конницы отвести в коад[23], навстречу Карлу Лысому, если тот все же выйдет на помощь Людовику… Кстати, как там Гамбург? — Он остановился возле стола. Взгляд его был сосредоточен.

— Норманны все еще держат его в своих руках, — невнятно ответил Бэрин, проглатывая очередной кусок, сразу поняв ход мысли молодого князя и похвалив его за догадливость.

— Это хорошо, — с удовольствием заметил Рюрик. — Неплохо бы там устроить мятеж… Отвлечь силы Людовика. — В голосе его прозвучали и вопрос и просьба.

— Это можно, — охотно согласился жрец. — Норманны терпеть не могут христианскую веру, которую им навязывают германцы. Но ведь это дело нескорое, — охладил он пыл молодого князя.

— Отчего ж? Норманны — это порох. Вспыхивают разом, а повод найти всегда можно: малоземелье, пошлины на немецкие товары, гонения на норманнских волхвов…

— Я подумаю, но это потом, — нетерпеливо перебил его жрец. — Я не сказал о главном: герцог Истрий вооружает подвластных ему славян и хочет направить их против тебя. — Жрец уже перестал жевать. Он сидел выпрямившись, и глаза его загорелись мрачным огнем.

Рюрик тяжело опустился на табурет.

— Он же клялся… еще моему отцу, что никогда не направит войска против соплеменников! — гневно выкрикнул князь.

— Я помню, — кивнул головой Бэрин. — Он не мог согласиться с тем, что земля Славянской марки стала принадлежать Карлу Великому. Старик совсем выжил из ума. Вряд ли он успеет довести своих людей до Людовика, предположил Бэрин, окинув жалеющим взглядом князя, и тихо добавил: — Я целую ночь провел у него в лагере как ополченец. Наутро войско двинулось в путь, но дорога была выбрана дальняя… Я вот уже у тебя, а их еще не слышно.

— Самые дальние наши костры на всех дорогах отсюда стоят на расстоянии одного дня, — пояснил Рюрик.

— Знаю, — отмахнулся Бэрин. Рюрик вспыхнул, но жрец устало продолжил: Ежли бы не они… я бы проплутал еще два дня. — И, услышав, что князь облегченно вздохнул, спросил: — Боишься, что часовые пропустят врага?

Рюрик развел руками и ничего не ответил.

— Выдели мне воинов, я встречу Истрия в укромном местечке и попугаю его. — Силы, казалось, окончательно вернулись к верховному жрецу. Он выглядел спокойным и уверенным в себе.

Рюрик внимательно посмотрел на жреца, словно прицениваясь, и вдруг решился, стыдясь сомнений, которые вновь всплыли из глубины его души. Эти опасения сумел развеять жрец своим поведением во время той, утренней, встречи в его доме, когда князь требовал освободить Аскольда.

— Дам тебе тысячу воинов во главе с Диром — согласен?

Жрец поморщился, но утвердительно кивнул головой.

— Что ж. Нынче же у излуки Ильмары мы их и встретим.

— Но ты не спал ночь! А действие наперстянки скоро кончится!

— Медлить нельзя, — твердо ответил Бэрин, и Рюрик не стал противиться: послать с Диром кого-либо из своих полководцев Рюрик не мог: каждый из них был занят в предстоящем бою.

— Буди Дира, — потребовал друид солнца. — Пока он готовится, я вздремну. Да, пусть приготовят мне в дорогу наперстянки.

— Ложись, Бэрин. Только наперстянка взбодрит тебя на день, не больше.

— А мне и хватит. Неужто восьмидесятилетний старик Истрий бодрее меня, пятидесятилетнего? — озорно спросил Бэрин и подмигнул князю.

Рюрик улыбнулся и ничего не ответил. Бэрин лег, повернулся на бок и почти сразу же захрапел.

Рюрик вышел из палатки в предрассветную темноту. Сторожевые воины размеренно прохаживались возле палатки, ежась от утренней сырости. Князь вгляделся в их лица и, позвав одного из них, тихо приказал:

— Разбуди Дира! Пусть поднимет свою тысячу и ждет меня.

Воин кивнул головой и пропал в тумане. Рюрик посмотрел ему вслед и тут вспомнил свои нынешний сон. Ему снились бесконечные громкие речи разных птиц. Что они вещали? Толковать сон было некогда. Он пожал плечами и, обратившись к слуге, который, как всегда, был уже рядом, распорядился:

— Приготовь в большой бадье отвар наперстянки со стефанией гладкой, чтоб хватило на тысячу воинов. Запас травы найдешь в походном сундуке.

Слуга повиновался. Рюрик выпрямился, глубоко вздохнул. Свежесть холодного утра окончательно отогнала от него сон. Слабый ветерок начал разгонять молочно-серые клочья тумана. Они плыли над высокой сочной травой, которая медленно выпрямлялась, сбрасывая крупные капли росы. По лесу стало разноситься сначала робкое, а затем все более звонкое пение птиц. Рюрик вслушался в этот хлопотливый птичий гомон и не услышал в нем того скандального, крикливого надрыва, какой бывает у птиц в пору их особого предчувствия и который так боялся князь услышать сейчас.

* * *

— Более пятисот лет назад наше племя, теснимое аварами, прибыло на эти земли, издревле заселенные родственными нам словенами. — Рюрик, сидя на коне, произносил речь перед конной и людной дружиной, готовой к решительному бою с врагом. — Наши вожди и жрецы сделали все, чтобы мы смогли здесь жить. Ныне же немецким королям, герцогам и маркграфам стало тесно на земле, отнятой у кельтов, чехов, моравов, саксов, сербов, фризов, ободритов и вильцев. Они хотят уничтожить племена венетов-словен и рарогов-русичей, отобрать у нас Рарожское побережье и забрать нашу землю себе.

Рюрик перевел дыхание и оглядел огромное войско соплеменников разгоряченным взглядом. Он чувствовал, что воины, проникаясь справедливым гневом предводителя своего, зажигались его порывом мести. В их сердца начинал уже проникать тот воинствующий, яростный дух, смешанный с жаждой лютого боя, который был свойственен любому справедливому противоборству. С этим духом когда-то были дружны деды и отцы всех разноязыких рарогов. И вот настал их черед — ибо враг этот не хочет угомониться, оставить в покое родную землю, их жен и детей.

— Более ста лет рароги ведут упорную борьбу с германцами, и не раз наши воины побеждали таких великих полководцев, как Карл, Людовик Благочестивый и Лотарий Первый, — продолжал между тем Рюрик все так же горячо и зло. — Нынче нас ждет бой с войсками Людовика Баварского и Лотария Второго — с сыновьями Людовика Благочестивого и внуками Карла Великого. Не посрамим же памяти легендарного Верцингеторига, Сакровира и конунга Белы, которые наносили сокрушительные поражения своим врагам! — призывно воскликнул князь, чувствуя горячую готовность всей дружины. — Не отдадим земли своей на поругание врагам! Да придаст силы всем нам взошедшее солнце победы! — гордо воскликнул он, указав на небо, где уже сияло солнце. — Вперед, мои воины! — звонко и азартно крикнул наконец зовущее слово Рюрик, надел шлем, взял меч в правую руку, а левой натянул поводья. Конь встал на дыбы и, взяв разбег, понесся вперед.

Через минуту с князем поравнялся знаменитый меченосец Дагар. Рюрик кивнул ему и уступил дорогу, усмирив коня. Мимо пронеслись, вздымая клубы пыли, меченосцы, горделиво неся железные драконовидные знамена. Немного погодя, справа от меченосцев, из-за леса, выбежали первые сотни лучников. Дагар дал команду своим сотникам окружить лучников и полностью прикрыть их от врага до первого удара. Меченосцы быстро исполнили приказ своего военачальника.

Рюрик, наблюдая в укрытии за подходом лучников к, противнику, отметил быстроту бега и ровность рядов воинов. Через Мгновение он услышал воинственный клич Дагара и дикий рев войска, бросившегося на врага.

Развевались длинные синие волосы, вздымались кони, летели копья. То тут, то там слышался скрежет щитов и лязг железных мечей. Корежились, гнулись «драконы», но ни один из них не исчез из поля зрения князя…

* * *

Германцы, в длинных железных кольчугах, вооруженные копьями, тяжелыми мечами и под защитой коротких щитов, были конны, многочисленны и зло возбуждены.

Людовик Баварский, правивший Восточно-Франконским государством уже семнадцать лет, воспитанный своим отцом Людовиком Благочестивым в духе христианской терпимости к иноверцам, не испытывал к ним ненависти. Но когда его казна пустела, то — ничего не поделаешь — он объезжал Баварию с Юго-восточной маркой[24] и собирал с подвластного народа подати. Однако эти доходы почему-то очень быстро таяли. Только войны — понял Людовик Баварский — могут наполнить его казну и насытить вечно голодных ландскнехтов. Золото, женщины, рабы — вот цель и причина каждой войны. И хоть не по-христиански обижать тех, кто сдерживает восточный натиск норманнов, но земли, обжитые неугомонными венетами и рарогами, дают хорошие урожаи, и пора эти земли вернуть германцам. Кроме того, рароги прекрасные мореходы. Они с выгодой для себя торгуют с богатым городом Волином, а это кого угодно смутит…

Эти и другие подобные мысли роились в голове Людовика Баварского, восседавшего в низком позолоченном шлеме, с мечом, украшенным изощренной резьбой, в мелкой серебряной кольчуге на прекрасном белом коне. Он предчувствовал, что его войско нынче сильно побьют, но ничего не мог предпринять для его спасения. Уж слишком вздорны были его родные братья, чтобы можно было надеяться на них.

Людовик посмотрел на небо и нахмурился: ни одной тучки, солнце поднялось высоко и яростно печет. «Король Людовик Баварский на поле брани германцев и венетов-рарогов в лето 850 от рождества Христова углубился в воспоминания», — улыбнулся он самому себе и, обратившись к стоявшему рядом герцогу Эриспою, выступавшему против захватнических планов Карла в Бретани, а теперь его сподвижника против венетов, спросил:

— Не терпится в бой?

— Не понимаю, ваше величество, почему именно сейчас надо улыбаться? Наших бьют нещадно, а вы, любезный король, молча созерцаете гибель армии! Эриспой с трудом сдерживал гнев. Молодой и храбрый воин был уверен в том, что только он может спасти положение всей армии. Стареющий король Баварии ни на что не способен. Ему, Эриспою, надо было быть в войске Карла, но отец терпеть не может младшего отпрыска Людовика Благочестивого, и теперь вот надо сносить лень этого тюфяка. — Скажите, ваше величество, отчего вы решили нынче биться с Рюриком? Ведь силы явно не равны! Наших драконов раз в десять меньше, чем их! — зло спросил Эриспой.

Красивый Людовик нехотя перевел взгляд на неожиданного судью своих дел и тихо ответил:

— Это Рюрик… решил нынче биться со мной. Хорошо еще, что Лотарин вовремя подоспел с войском. Карл, я думаю, не подойдет.

— Карл молод! Он успеет! — воскликнул Эриспой.

— Если бы дело было только в молодости!.. — Людовик пожал плечами и замолчал. «Что толку убеждать этого юнца! Неужели он не видит, что воины устали и не верят в победу. А ведь перед битвой я сам, король Людовик Баварский, убеждал их, что земли рарогов плодородны и стоит лишь пальцем пошевельнуть, как они станут нашими. Пора венетов и рарогов выгнать вон! Этих никчемных пришельцев, присосавшихся к нашим рекам и равнинам, можно убить криком, так слабы они!.. Ну и что!.. Четвертый час идет бой… Глашатаи доносят вести только о потерях…»

— Где этот старый поганец Истрий? — крикнул вдруг Людовик. — Он уже должен быть здесь! — Король Баварии казался рассерженным. Он оглянулся на Эриспоя, как бы говоря: «Ну что? Разве я не хочу победы, как и ты? Только где взять силы для победы над этими синеголовыми?»

Королевский слуга выступил из-за спины пышно разодетого Эриспоя и доложил:

— Герцог Истрий принял решение вступить в бой у нижней излуки Ильмары с неожиданным врагом.

— Что-о?! — взревел Людовик. Он глотнул воздух широко раскрытым ртом и задохнулся. Шея его побагровела, глаза полезли из орбит. Слуги окружили короля Баварии, прикрыв драконовидными знаменами, пока он справлялся с неукротимым кашлем, вызванным приступом яростного гнева.

Когда кашель затих, Эриспой сказал:

— Ваше величество, но король Карл должен успеть! В противном случае я бросаюсь в бой и спасаю положение!

— Вы погубите себя, герцог. Нынешняя битва не стоит такой жертвы! — с трудом проговорил король. Голос его был хриплым. — Похоже, синеголовые перехитрили меня, — пробубнил он себе под нос. — Докладывайте мне каждый час о делах на поле! — приказал он офицеру и обернувшись к герцогу, сказал: Эриспой, прошу вас, пойдемте со мной!

Людовик слез с коня, швырнул поводья слуге и направился к своей походной палатке…

К середине дня Рюрик устал: все нити этой решающей битвы находились у него в руках, ибо вестники — и конные и пешие — сообщали ему обо всем, что вершилось на поле боя. Но вот пришла весть: дротиком в ногу тяжело ранен Юббе. Предворитель фризов был сразу же доставлен в походную палатку князя. Юббе, с бледным, болезненным лицом, пока был в сознании, как мог, успокаивал Рюрика, а потом от большой потери крови впал в забытье…

Князь рарогов терзался оттого, что не смог уберечь друга от опасности. Он смотрел на его посиневшие губы и боялся сознаться себе в том, что угадывает на его лице знаки смерти. Что в таких случаях надо говорить?.. Что делать?.. Где жрецы?.. Пусть творят что угодно, лишь бы отогнать посланцев смерти от Юббе! Рюрик метался возле фриза, не замечая деловитой суетливости жрецов, останавливающих у раненого кровотечение и пытающихся вернуть ему сознание.

— Он будет жить? — кричал князь, но ему никто не отвечал. — Вальдс! Ты же знаешь силу живой воды! Сделай все, чтобы Юббе был жив! Слышишь?

— Князь, тебя ищет глашатай, — хмуро проговорил жрец воды и тихо продолжил: — Мы не упустили ни одного завета волхвов. Иди к своим военачальникам, князь…

Сигур с Триаром делали все, чтобы расчленить войска Людовика и Лотария и уничтожить их поодиночке. Однако все их усилия оставались напрасными. Разведка донесла, что Людовик Баварский третий час не выходит из своей палатки и по непонятным причинам не пускает в бой опасного Эриспоя, а Лотария надежно охраняют его преданные воины. Рюрик понял, что Людовик бережет своих людей, ждет, когда подойдет на помощь войско Карла Лысого. И тогда он принял решение направить Дагара с частью меченосцев в тыл к Людовику для разгрома его резерва. Князь приказал немедленно привести к нему Дагара.

Не бойся знаменитого Эриспоя! Он храбр, это знают все, но твое появление будет неожиданным для него, и ты победишь!

Дагар вытер грязь с лица.

— Где разведчики? Пусть укажут путь в ставку Людовика.

— Подожди! — остановил Рюрик Дагара и подозвал Сигура. — Одну машину с дротиками прихватите с собой, — сказал князь, и озабоченно посоветовал: ^ Будьте осторожны! Ударите Людовику в лоб: это собьет с него спесь!

К риксу подошли два молодых разведчика, переодетые германцами: на них были короткополые холстяные серые платья, на ногах — кожаные сандалии, ремни которых оплетали икры до самых колен, и серые шерстяные повязки вокруг головы.

— А теперь — в путь! — Коротко приказал князь и ободряюще хлопнул по плечу Дагара. Тот прикоснулся рукоятью меча к правому плечу своего предводителя и вскочил на коня.

Двухтысячное войско меченосцев, укрытое от врага ветвями деревьев, двинулось в путь…

«Что с Бэрином?.. Справится ли он с Истрием?» — Теперь эта мысль не шла из головы князя, ибо вестей от жреца все еще не было.

— Аскольд убил Лотария! — раздался крик глашатая, когда Рюрик направился к Юббе узнать о его состоянии. — Германцы в растерянности! Карл так и не подошел! Людовик окружен и взят в тиски! — кричал глашатай, подбегая к князю. Из глаз его лились слезы счастья.

«Я не зря верил этому волоху», — подумал Рюрик и невольно погладил правое плечо.

— Коня! — крикнул он, отгоняя неприятные воспоминания. В радостном возбуждении предводитель рарогов обнял и расцеловал глашатая.

Быстро подвели каурого красавца. Через мгновенье князь был уже в седле и мчался в гущу сражения. Воины сразу же узнали боевой наряд своего предводителя: мелкую серебряную финскую кольчугу, щит Сакровира, украшенный изображением сокола, устремленного к добыче, невысокий круглый шлем, увенчанный золотой головой льва, и короткий синий плащ, развевающийся на ветру.

— Князь с нами! Бей германцев! — кричали они, подбадривая друг друга.

— Победа близка! — так же азартно кричал Рюрик, ловко уклоняясь от ударов меча германского воина. Враг уже не нападал, а оборонялся.

— А… а… Бегут! Они бегут! — вопили и визжали синеголовые.

Германцы бросали свои длинные копья и, пришпоривая коней, бегством спасали свою жизнь.

А со всех концов поля боя неслось дикое, яростное и радостное:

— Бегут! Мы победили! Бегут! Ура! Германцы бегут!

Праздники

День победы над германцами совпал у русичей-рарогов с великим праздником сбора урожая. Два дня дали отдохнуть всей дружине, а на третий жрецы, военачальники, знатные охотники, земледельцы и рыболовы, возглавляемые вождем племени, торжественным шествием направились к святилищу на священную поляну, чтобы проверить состояние жилища Святовита.

Накануне богослужения главный жрец племени как всегда вошел внутрь кумирни, держа в руках священный веник. Два парасита, состоящие на службе при святилище, радостно наблюдали, как Бэрин, набрав на священной поляне в легкие лугового, ароматного воздуха, с плотно закрытым ртом быстро вбегал в святилище и широкими ровными взмахами тщательно подметал в нем пол. Затем верховный жрец подбегал к двери, чтобы выдохнуть нечистый воздух из своих легких за чертой святилища.

— Да не оскверни своим смертным дыханием помещение, в котором обитает бог! — восклицали каждый раз параситы, напоминая верховному жрецу о передышке, и Бэрин тщательно соблюдал это священное правило.

Освободив от нечисти жилище Святовита, верховный жрец в отдельной комнате омыл руки и, взяв мешок отборного ячменя, пошел в священное стойло кормить священного белого коня,

Два парасита следовали за ним по пятам, не смея прикоснуться ни к лише, ни к самому жрецу. Войдя в стойло, все трое ахнули: прекрасный белый конь был покрыт потом и грязью.

— Опять! — прошептал первый парасит.

— Опять! — как эхо, повторил второй.

Лицо Бэрина приобрело торжественное выражение, хотя в глазах мелькнуло что-то такое, что заставило чутких параситов насторожиться:

— Да! Сам Святовит объезжал поле брани с германцами и воочию убедился в победе. Завтра он будет принимать жертвы и в первую очередь от князя-победителя.

Параситы согласно закивали головами.

Бэрин подошел к коню и ласково погладил его по длинной спутанной гриве. Конь потерся мордой о руку жреца, а затем закусил рукав его рубахи и легонько потянул.

— Сейчас! Сейчас накормлю! — засмеялся Бэрин. — Ишь, проголодался!

Конь выпустил рукав, а параситы с удивлением и страхом переглянулись.

Главный жрец высыпал ячмень в большую плетенку и, погладив коня еще раз, вышел за деревянной бадьей, приговаривая:

— Ешь, ешь, сейчас напою.

Когда священный конь насытился, Бэрин в присутствии параситов тщательно обмыл тело животного, ласково разговаривая с ним о былых походах, расчесал и высушил его гриву и хвост. Затем параситы вывели коня на поляну, дабы жрецу можно было привести в должный порядок священное стойло.

Закончив уборку в стойле священного коня, Бэрин вернул белогривого красавца на место со словами:

— Да хранит тебя Святовит!

Теперь верховный жрец должен был позаботиться о священном роге Святовита. Он всегда был полон: хмельная жидкость — или медовый напиток, или кобылье молоко — утоляли жажду и веселили сердце бога. По уровню напитка Бэрин мог определить, скорая ли будет весна и засушливо ли будет лето, то есть каков будет урожай у его рарожцев. Регулярно раз в десять дней в присутствии параситов отмечал он количество напитка в роге, а те через глашатаев передавали его предсказания о погоде жителям не только всего Рарожского побережья, но и по всем землям от верховья Ильмары до низовья Одера.

…И вот настал торжественный час. Все самые почитаемые люди племени рарогов пришли к священному храму, чтобы проверить, готов ли он к завтрашнему празднику. На пороге храма стоял счастливый Бэрин в чистой обрядовой одежде алого цвета с изображением солнца в центре груди и, гордый, ожидал ритуального вопроса вождя племени.

Старый Верцин, одетый в пурпурную длиннополую одежду, скрепленную старинной фибулой на правом плече, медленно махнул правой рукой и величественно произнес:

— О, верховный жрец рарогов! Ответь верным слугам нашего священного божества: готов ли Святовит принять приглашение для созерцания собранного урожая?

— Да, мой вождь! — взволнованно ответил Бэрин. — Взойди в святое место и узри все своими глазами! — Друид поклонился присутствующим и первым вошел в храм.

Вслед за ним медленно и торжественно ступали Верцин, Рюрик, Ромульд, Гюрги, Эбон, Дагар, Геторикс, Аскольд, Дир и все остальные…

Дойдя до изваяния Святовита, Бэрин взял из руки бога рог с напитком и внимательно рассмотрел его содержимое.

— По состоянию души и тела Святовита, по велению его голосов весь следующий год ожидается плодородным и изобильным, — медленно проговорил друид, уставившись на рог, и в подтверждение того, что все сказанное им правда, пронес рог перед лицами присутствующих.

Все вглядывались в отметки на наружной стороне рога, заглядывали внутрь его, улыбались, довольные благим предсказанием, и ждади, когда Бэрин покажет священного коня.

— Завтра ты покажешь рог всему племени, — повелел Верцин. — А теперь покажи нам священного коня, — тихо приказал он и, поклонившись Святовиту, первым пошел вслед за жрецом…

И вот наступило долгожданное завтра. Мужчины-рароги, собравшиеся со всего Рарожского побережья, вели к священному храму жертвенных животных и радовались, предвкушая пир в завершение торжества. Длинные синие волосы их были перехвачены височными разноцветными повязками с металлическими украшениями, празднично развевались на легком теплом ветерке пурпурные одежды.

На священной поляне уже горели костры, на которых зажарят туши жертвенных животных. Не хватало только бочек с хмельным напитком: их выкатят перед самым началом веселья.

Бэрин ждал, чтобы народу собралось как можно больше. И когда толпа людей заполнила всю священную поляну, жрец поднял руку вверх и провозгласил:

— О люди героического Рарожского побережья! Святовит рад принять ваши богатые жертвы, ибо Свято-вит счастлив. Он благословил вас, и вы победили германцев! И за все ваши подвиги и труды, свершенные в этом году, Святовит дает вам весь следующий год такой же изобильный, как и нынешний!

Толпа загудела, задвигалась, закричала: «Слава Святовиту, давшему нам сильные руки и ноги! Слава Сварогу, давшему нам победоносное оружие! Слава Перуну, делающему нас искусными воинами», — и начала передавать параситам жертвенных животных.

Когда шум стих, Бэрин переступил порог храма и скрылся в глубине его. Мужчины выстроились в ряд длинной цепочкой и молча по двое стали медленно входить в святилище, где главный жрец племени держал в руке заветный рог. Убедившись в том, что предсказания жреца были правильными, пары отходили к противоположной стене и все так же молча ждали кульминации таинства. И все-таки они не могли скрыть возбуждения, которое уже охватило их всех. Они переминались с ноги на ногу, подталкивали друг друга локтями, радостно заглядывали в лица соседей. Наконец прошла последняя пара. Жрец выплеснул из рога старую жидкость и налил в него свежую.

— Мы благодарим тебя за наши успехи, Святовит!

Выпей с нами! — ласково предложил Бэрин и быстро вставил в руку изваяния священный рог. Людям показалось, что Святовит кивнул им всеми своими четырьмя головами.

— Ты, славнейший из всех богов, — начал Бэрин праздничную молитву, вечно творящий жизнь на земле и на небе, милостиво оберегающий край морской от бед и лишений, прими дары малые по сравнению с твоей добротой великой и в день снятия урожая отведай с нами нашу пищу! Да будет вечно силен и добр дух твой! Да прославятся в веках люди-русы, что открыли нам вечное твое благословение! — торжественно проговорил Бэрин, затем ловким движением выхватил рог из рук бога, молниеносно выплеснул из него напиток и тотчас же налил снова.

— Он принял наши дары! — пояснил Бэрин и отошел в центр святилища.

Толпа зашевелилась, задвигалась, и через мгновение возле Бэрнна оказался огромный, величиной с самого жреца, пирог.

Бэрин быстро спрятался за него и весело крикнул:

— Сладок ля пирог этот, соплеменники мои? Все дружным хором отвечали:

— Сладок, жрец, сладок!

— А виден ли я из-за пирога?

— Нет, жрец, не виден, — весело и громко отвечала толпа.

— Я хочу, чтоб всегда наши поля были с хлебом! Чтобы всегда их поливал благодатный дождь! Чтоб всегда на наших столах были теплые пироги. И в будущем году, как и ныне, я хочу стоять за таким же пирогом! — В голосе Бэрина звучала неподдельная радость. После этого он вышел из-за пирога, и те, кто находился к нему ближе других, встали в круг. Он вошел внутрь этого круга и, медленно кружась, звонко и четко выкрикнул первую заповедь:

— Вечно чти бога своего Святовита! Люди, стоящие в кругу, хором повторяли:

— Вечно чти бога своего Святовита! И вся толпа громко и дружно вторила зову верховного жреца:

— Вечно поклоняйся богу своему Святовиту! И соплеменники так же горячо повторили и эти его слова.

— Жертвуй для своего бога Святовита! — изрек Бэрин последнюю, самую важную заповедь и, остановившись, добавил: — Да вознаградит вас Святовит за это успехами на море и на суше.

И толпа обрадованно подхватила:

— Да вознаградит нас Святовит за это успехами на море и на суше!

Люди с усердием кланялись Святовиту и, выполнив весь ритуал, неспешно покидали храм…

А на священной поляне на кострах уже жарилось сочное мясо, и возле каждого парасита стояла объемистая бочка с хмельным напитком…

Сгущались сумерки, и начинался тот знаменитый мужской пир, на котором прославлялось мужество и отвага рарогов и укреплялся боевой дух этих славных потомков венетов и кельтов…

Старый Верцин умел не пьянеть. Он с вниманием слушал своих развеселившихся военачальников и жрецов, восседавших в центре поляны на медвежьих шкурах. Наконец он решил, что пора раздать награды, иначе захмелевшие победители не оценят его щедрости, Вождь поднял руку, привлекая к себе внимание, и торжественно сказал:

— Бэрину за победу над Истрием дарю двадцать наложниц!

Все хором загалдели:

— Ура! Вот это дар!

Бэрин в ужасе схватился за голову, чем вызвал дикий хохот даже у вождя.

— Бэрин, тебе придется подзанять сил на красавиц у Святовита! — кричал ему Рюрик.

— Юббе! Тебе дарю таких наложниц, из-за которых позабудешь своих фризских соблазнительниц! — продолжал Верцин.

Смех грянул с новой силой, так как хромающий Юббе продемонстрировал, что он будет делать со своими новыми наложницами.

— Аскольду с Диром я дарю по пять наложниц! — прокричал Верцин, вытирая слезы, выступившие у него от смеха.

— Мало! — кричали в ответ знатные волохи.

— У вас уже есть пленницы! — пригрозил им пальцем вождь. — Оставьте женщин и для наших воинов, — полушутя-полусерьезно потребовал он.

Аскольд с Диром снова и снова брались за кубки.

— Дагар и Гюрги! — зычно выкрикнул Верцин, покрывая общий хохот. — И вам дарю по пять наложниц! Гюрги склонил голову в знак благодарности. И тут вождь поймал испытующий взгляд, который бросил юный князь на Дагара.

— Рюрик! — властно обратился вождь к князю.

— Мне хватит моих жен… — отмахнулся рикс, прячась от проницательного взгляда любимого вождя.

— Тебе что, не по нраву пленницы? — перебил его вождь.

— Больно костлявы, — пьяно захохотал Рюрик и добавил: — Мои наложницы лучше!..

* * *

Хмельному князю дозволено идти после бурного веселья только к наложницам, многочисленное потомство от которых его наследниками не считалось. Но нынче Рюрик, как никогда прежде, захотел увидеть свою первую жену, свою пламенную Руц. Натыкаясь в темноте на какие-то предметы, проклиная узость переходов и коридоров своего вытянутого в длину дома, он наконец нащупал дверь, за которой находилась уютная одрина его ладушки.

— Руцина, — язык князя заплетался, — это я. Ты спишь? — спросил он, широко распахивая дверь. Руцина спала, разметавшись на постели.

— Руцина, — простонал Рюрик, угадывая под меховым покрывалом тело жены. — Как ты можешь спать, когда я так стосковался по тебе? — Он рванул покрывало с жены.

Руцина проснулась, откинула длинные рыжие волосы с лица, но испуга на ее лице не было.

— Рюрик? — удивленно переспросила она саму себя, а руки уже потянулись навстречу любимому.

Князь сбросил с себя одежду и рухнул на кровать, душа Руцину в объятиях и крепко целуя в губы.

— Ты… пьян? — прошептала Руцина. Голос ее был теплый, ласковый, счастливый. Ей не верилось, что она снова в его объятиях, что снова в ее губы впиваются жадные губы молодого, горячего князя рарогов. — Ты пьян, да? — смеясь, спросила она.

Он не ответил. Он лихорадочно целовал и ласкал это красивое стройное тело, изнемогая от желания.

И Руцина уступила ему, радуясь счастью, выпавшему и на ее долю в эту победную Святовитову ночь…

Проснувшись к полудню следующего дня, оба не спешили вставать.

— Ты возмужал, мой повелитель. — Руцина губами дотронулась до шрама на правом плече мужа. — А это откуда, когда ты был ранен?

Князь не ответил на ее последний вопрос, но глаза его на минуту потеплели. Он положил руку на грудь своей возлюбленной, рассмеялся и спрятал лицо в ее волосах.

Руцина не отстранялась от ласк, но вдруг брови ее нахмурились. Князь почувствовал перемену в ее настроении.

— Что? — недовольно спросил он. — Что-нибудь случилось? Больна маленькая Рюриковна?

— Нет, мой дорогой, — поцеловав мужа, ответила Руцина и встала с ложа. Она прикинулась крайне озабоченной, ибо ей нужно было, чтобы Рюрик, ее князь-малыш, понял, как важно то, что она сейчас ему скажет.

— Не тяни, Руц, — хмуро попросил он, сбросив с разгоряченного тела меховое покрывало. — Ты же знаешь, я терпеть не могу недомолвок.

— Тогда… — она потянулась к лавке и взяла брошенное на нее любимое серое полотняное платье с красной вышивкой на груди, — тогда выслушай меня и не сердись. — Руцина быстро нырнула в платье.

Рюрик поморщился: ему не хотелось видеть Руцину одетой.

— Сними с себя эту тряпку: мы так редко видимся, — хмуро пояснил он, вскочив с постели в мгновение ока, и снял с жены платье.

— Нет, нынче ты невыносим, — смеясь и слабо сопротивляясь, ответила Руцина, уже лежа в постели.

Рюрик ничего не ответил ей, а только жадно целовал, горячо и нежно ласкал любимое тело…

— Слава Христу! Ты наконец-то насытился, — счастливо улыбаясь мужу, устало проговорила Руцина.

Солнце, наверное, ушло на запад — Рюрик тяжело приподнял голову, с любопытством заглядывая в глаза жены.

Она отвернулась, тряхнула копной рыжих волос и попробовала встать, но Рюрик так крепко обнял ее, словно пригвоздил к постели, и хрипло потребовал:

— Ну-ка, повтори, моя дорогая, кого это ты сейчас славила?

Руцина повернулась под тяжелой рукой мужа лицом к нему, смело глянула в его глаза и четко сказала:

— Христа, бога иудейской бедноты!

— Та-ак, — протянул Рюрик и привстал, опершись на локоть, чтобы удобнее было наблюдать за женой.

«Значит, Верцин был прав, — угрюмо подумал князь, — предупредив меня о беседах миссионеров с моими женами… Руцина уже передо мной выступает в роли миссионерки. И она мне покоя не даст, я-то ее хорошо знаю… Закусила удила. Вон как неотрывно следит за выражением моего лица, думает, с чего начать», — размышлял про себя Рюрик, глядя на выжидательную позу жены.

— Знаешь, Руц, у нас свои боги, и мне непонятен этот новый бог, которого еще вдобавок признала богом иудейская беднота, — улыбаясь, ответил наконец Рюрик. — И тебе я не советую его любить, — серьезно добавил он.

— Только потому, что он бог бедноты? — переспросила Руц, не веря ни единому слову мужа.

— Да! — вяло отмахнулся Рюрик. — Ненавижу бедность, потому что она всюду преследует наше племя! — раздраженно пояснил он. — И ты знаешь, моя красавица, мне больше по нраву наш бог Радогост. Он веселит душу, вселяет надежду… Так и полежал бы подольше на пурпурном ложе, как он. Только вот красивого гуся для своей буйной головы никак не поймаю. — Рюрик вдруг весело рассмеялся, изображая выразительным жестом своих рук маленького гусенка на своей голове, как это было на всех славянских изображениях Радогоста.

Руцина грустно улыбнулась, глядя на то, как веселится ее муж, но что-то в этом веселье ее насторожило.

— Ну, а если уж поклоняться богу бедноты, то надо стать безропотным рабом и оставить свое племя, — очень грустно проговорил Рюрик и тяжело вздохнул.

— Мне больше нельзя говорить с князем рарогов? — ласково спросила Руц, пораженная переменой в его настроении, и хотела было поцеловать его, но вовремя сдержалась.

Рюрик еще раз глянул на нее, убедился в ее настойчивости и безнадежно подумал: «Пусть скажет все сейчас, другого такого случая я себе не позволю. Пусть говорит…»

— Говори, женщина! — позволил князь говорить своей первой, старшей, жене с той насмешливой торжественностью, с какой он обратился бы только к полуторагодовалой дочери.

Руцина легко встала с постели, быстро оделась и тотчас же заставила мужа последовать ее примеру.

Рюрик безропотно, но с явным удивлением и недовольством повиновался ей.

— На, поешь. — Руцина дала Рюрику кувшин с овсяным киселем и овсяную лепешку.

«Хорошо еще, что не заставила совершить омовение и постоять перед священным котелком», — хмуро подумал Рюрик и глянул в правый угол одрины княгини: котелок на серебряной треноге стоял на своем исконном месте.

Князь облегченно вздохнул: «Значит, Христос еще не так сильно ранил ее душу. Это уже лучше…» Он перевел взгляд на туалетный столик жены и ахнул; на столе стоял небольшой, но красивый, добротной работы позолоченный… семисвечник! «Так вот где причина ее озабоченности!.. Предки были правы, что запрещали хмельным князьям заходить к своим женам. Войдешь хмельным выйдешь одурманенным… Ну, Руцина!..» — Рюрик жевал лепешку, хлебал кисель и смотрел во все глаза на свою старшую жену.

«Так, значит, побеседуем, моя миссионерка?!» — мысленно он уже звал ее так и, недобро улыбнувшись, подумал: «А что, если ей удастся то, что не удалось тем, двоим…»

Руцина уловила перемену в его настроении, каким-то чудом угадала причину его сопротивления, но отступать уже не могла.

Это было не в ее характере. «Ну, будь что будет», — решила она и ринулась в бой.

— Рюрик, ты так улыбаешься, глядя на меня и семисвечник, будто всеведущ. А между тем, мой любимый, есть вещи, которые не может объяснить даже Бэрин.

Рюрик поставил на стол кувшин. Вот сейчас он понял, за что любит Руц, за упорство: уж если она что-то задумает, то пустит в ход все женские уловки, и слабость, и силу свою, но от своего не отступится. Он улыбнулся ей, кивнул: «Продолжай, я внемлю тебе». Она же, уловив эту его теплую, нежную улыбку, споткнулась на слове, печально подумала: «Господи, дай мне силы! Я так люблю его, что готова за одну его улыбку идти за ним куда угодно…»

Пытаясь нахмуриться, она свела брови и, вздохнув, смиренно попросила:

— Не смотри на меня так, Рюрик! Выслушай меня! — взмолилась она, сложив обе руки ладонями вместе, а затем на мгновение закрыла лицо руками.

Рюрик нахмурился:

— Я внимаю тебе, как самый усердный из сынов Израилевых когда тот услышал в пустыне Хорива знаменитые слова: «Я есмь Сущий!» — почти сурово произнес он, но она уловила в его тоне и едва заметную грусть.

«Отчего же? И как хорошо, что грусть прозвучала в его голосе!» обрадованно подумала было она, но ютчас же поняла и другое: «Ох, как ты не прост, мой Рюрик!»

— Ты мог бы соперничать с Иосифом Флавием… — перебила она его, и голос ее прозвучал глухо, словно Руцина поняла всю безнадежность затеянного ею разговора.

Рюрик же в тон ей продолжил:

— …написавшим историю еврейского народа от сотворения мира в двадцати книгах.

Руцина вспыхнула, подняла голову и глянула ему в глаза:

— Не надо так, Рюрик! Многие народы уже поверили, что Бог — один! убедительно проговорила она, но князь резко прервал ее.

— Я не Акила! — воскликнул он и решительно встал, — Я не тот грек из Понта, который отрекся от язычества во имя иудейства!

Руцина умолкла. Она поняла, что Рюрик не хочет этого разговора. Он уйдет — и все. А надо, надо сделать так, чтобы не ушел. Но как?! Как убедить его в том, что с верой в Христа не будет больше войн? Не будет кровопролитий?

Не нужно будет ковать шлемы и мечи. Мужчины не будут ходить в эти ужасные военные походы, а женщины и дети не будут оплакивать погибших и рвать на себе волосы от горя. Ну почему он так упорствует? По-че-му?..

Рюрик прошелся по одрине раз, другой и, видя, что Руц затаилась, а не отступила, — не столько решительно, сколько, пожалуй, как показалось Руцине, обреченно, проговорил:

— Вот что, моя миссионерка, — вслух назвав жену так, как уже не раз называл ее про себя, Рюрик не улыбнулся; при этом в его глазах были явная растерянность и досада, но он попытался это скрыть от жены и поэтому резко опустил голову. — Вот что, моя милая, пылкая Руц! Верь ты в этого Йогве или Христа. Мне все равно, как ты будешь называть своего сверхсущего. Но меня, слышишь, меня от Святовита, от моего Перуна, от Сварога, Стрибога — от всех моих богов ты не оторвешь! Я с молоком матери впитал их дух! Я с мечом отца принял их заветы! Я со шлемом Сакровира и его щитом защищал наши земли. Так почему сейчас, когда они даровали мне победу над лютыми германцами, почему сейчас я должен их предать и перейти в другую веру, приносить жертвы чужому богу? — . Он взял жену за плечи и слегка тряхнул ее.

— Рюрик! — простонала Руцина и попробовала погладить его руки, но он отдернул их от нее, как от скверны.

— У вас, женщин, волос долог, а ум короток. Вам все не хватает чего-то. А мы… — Он закрыл глаза и покачнулся. — Юббе! Бедный Юббе потерял столько крови на нашей земле, сражаясь против наших врагов! — прокричал наконец Рюрик и, повернувшись к жене, желчно добавил: — А ты! здесь! в моем доме! с миссионерами!.. Выгнать бы их на поле брани да посмотреть, как они умеют воевать!.. Как ты посмела?! Как ты посмела меня предать? — с ужасом повторил он этот вопрос и готов был повторять его бесконечно. — Не подходи ко мне больше! — угрожающе жестко прошептал он, тяжело дыша.

Руцина испуганно вскрикнула. Если он сейчас проговорит три раза подряд роковую фразу: «Ты мне больше не жена!», то она пропала.

Жена-изгой… Это то, чего больше всего боялась любая женщина ее племени. Она содрогнулась. По спине пробежал холодок.

Руцина испуганно смотрела, как Рюрик неуклюже опустился на единственный в ее одрине табурет, как он тупо уставился в пол, как тяжело дышал, как временами брезгливо передергивал плечами, и в оцепенении ожидала решения своей судьбы.

Рюрик отдышался. Встал. Тускло посмотрел мимо жены и… молча вышел.

Смятение души

Весь этот вечер и два последующих дня Рюрик не выходил из своей одрины. На все вопросы старого Руги отвечал коротко: «отсыпаюсь», «нет», «потом», «пусть подождут»… Но сколько бы он ни злился на Руцину, на самого себя и даже на Верцина, он понимал, что дело здесь в другом. Все дело в том, что он уже давно не верил в своих богов, но признаться в этом даже себе он не желал, как не желал понять и принять то, что вдруг раньше его поняли Верцин и Руцина. Да и так ли «вдруг» все произошло? Все его мысли, его дела и планы были направлены к одной цели — разгромить германцев. И его дружина его стараниями стала непобедимой. В который раз германцы уходили с Рарожского побережья битыми и долго зализывали свои раны, прежде чем решиться на новый поход. А жизнь шла своим чередом. Все так же день сменял ночь, все так же одни рароги уходили на промысел в море, а другие сеяли рожь и ячмень, и все так же рароги, словене и венеты поклонялись Святовиту, Сварогу, Стрибогу, Велесу, Перуну и Радогосту. Но вот чья-то душа усомнилась в силе молитв, нашептанных в лунную ночь Святовиту… Человек молился, но не был услышан, и вера его поколебалась. Тогда, боясь отвергнуть привычных богов, он обратился к другому богу, над которым, да простит его этот бог, он когда-то позволял себе шутить, глумиться… И… О чудо! Он победил! А душа его в полном смятении и поныне…

Рюрик не помнил, как оказался возле дома старого вождя, во дворе которого на мохнатой темно-бурой медвежьей шкуре как всегда восседал Верцин. Худой, бледный, с горящим взором больших серых глаз, простоволосый, без княжьей накидки, он встал перед Верцином и без предисловия сказал:

— Я не понимаю, что происходит со мной. То ли сон, то ли явь, но я вижу и слышу, как… чья-то душа молится за меня, но не Святовиту, а… Христу. Эти слова звучат у меня не только здесь, — он показал на уши, — но и здесь, в сердце…

— Сядь, сын мой, и выслушай меня! — взволнованно и мягко попросил старый вождь, прервав возбужденную речь князя.

Рюрик не повиновался. Слушать?! Слушать Рюрик не хотел! Он требовал, чтоб слушали только его! Разве он не доказал, что знает и умеет больше других?! Это он, Рюрик, выиграл победу над германцами! Это он готовил дружину! Это он послал за волохами! Это он уговорил фризов!

Рюрик говорил громко, с досадой, сбиваясь и возвращаясь все к тем же доводам, и никак не мог понять, что старому вождю все уже давно ясно. И что ему очевидна причина смятения князя. Слабый идет на поводу, идет туда, куда ведут, а сильный должен сам выбрать дорогу. И чем сильнее человек, тем труднее его выбор. Вот почему князь в жару.

— …Я не болен, — прошептал вдруг Рюрик и сел. Сел так, как любил сидеть у ног Верцина: спиной к вождю, а голову откинул ему на колени.

Верцин облегченно вздохнул, погладил Рюрика по лицу.

— Я знаю, сын мой, это нелегко дается, — тихо проговорил вождь. Рюрик покачал головой. — Ты успокойся, помолчи. Я все понимаю… Ты умница, наш князь!.. Ты не принимаешь только одного, — с горечью добавил Верцин, тяжело вздохнув. Он заглянул сбоку в осунувшееся лицо Рюрика, будто бы ждал, что вот сейчас он увидит эту черную кошку — гордыню, резвящуюся в душе молодого, храброго князя и ждущую своего часа, чтобы больнее царапнуть хозяина…Нашего смятения, — медленно выговорил вождь.

Рюрик вздрогнул. Услышать признание из уст самого Верцина?! Нет, это выше его сил! Он поднял голову с колен старика и попытался встать.

— Прошу тебя, Рюрик, посиди со мной, — настойчиво, но очень ласково попросил опять Верцин.

Рюрик наконец уловил эту отцовскую ласку в голосе вождя и, невесело улыбнувшись, проговорил:

— Вы словно уговорились убить меня своей нежностью. — Он все-таки встал и, не обернувшись к вождю, глухо добавил: — Столько любви! Столько ласки! А на деле — одно предательство! — Он махнул рукой и медленно побрел к воротам.

— Остановись! — грозно потребовал вождь и тоже поднялся, возмущенный несправедливостью князя.

Рюрик не посмел ослушаться. Остановился. Оглянулся на вождя. Ветер развевал длинные седые волосы, пурпурную накидку и, как неведомый ваятель, подчеркивал величие и мудрость главы племени рарогов. Отчаяние и гордость, ожесточение и любовь к вождю — все перемешалось в душе князя и не позволяло произнести ни звука.

Верцин понял и принял к сердцу эту бурю чувств молодого князя и, зная, что говорить в такие минуты незачем да и нечего, обнял Рюрика, и тот доверчиво припал к его груди, как сын припадает к груди отца в такие минуты.

* * *

С тех пор как Рюрик, хмельной и довольный своей победой над германцами, побывал у Руцины, дни и ночи для первой жены князя рарогов стали бесконечно длинными и тревожными. Руцина делала все, чтобы не попадаться на глаза своему любимому повелителю, и большую часть времени проводила с дочерью. Она терпеливо ждала, когда Рюрик сам забудет о том роковом дне и сам придет к ней. Но он не забывал. Он помнил все и не мог простить ей отступничества от Святовитовых заветов, от трепетного молчания перед Камнем Одина в канун первой брачной ночи, от всего того, что так крепко связывало их раньше.

Не напоминал Рюрику о своем смятении и Верцин. Он с обычной строгостью следил за ходом жизни своего племени: вникал во все интриги верховного жреца и друидов, знал новости каждого двора, но только не знал, как подойти к Рюрику, чтобы помочь ему обрести душевное равновесие.

Не добился никаких результатов и Бэрин, придя однажды вечером к князю на застольную беседу. Застолье было, а беседа так и не получилась. И ведь Бэрин здесь ни при чем: Бэрин такая же жертва, что и он, князь рарогов. К тому же Рюрик нутром почуял, что Бэрин скорее подослан Верцином, чем пришел по собственному желанию. И потому не было уверенности и твердости в его словах, когда верховный жрец сказал; «Боги не допустят этого!..»

«Чего не допустят? — смеясь хотел спросить Рюрик верховного жреца. Смятения души? Бэрин, этот хитрец, и сам отлично знает, что смятение души означает начало (!) конца. Начало — принятие другого бога, конец — отказ от богов, которым поклонялись деды и прадеды наши. Бэрин! Ведь мы понимаем, что с нами творится, но только как, как сказать нам об этом друг другу?!»

Рюрик метался в поисках выхода, но, так и не найдя его, решил: надо молчать. Так будет честнее! Пусть думают о нем, князе рарогов, что угодно, а он будет молчать…

Молча он бродил по своей гридне — даже ветвистый семисвечник, все еще стоявший в центре огромного стола, не останавливал, как обычно, на себе его внимание, так глубоко он был погружен в свои думы. Молча ходил по улицам своего селения. Молча посещал торжки и места застроек. Молча ходил по своему огромному двору, не удивляясь, что не натыкается, как прежде, на большое меховое одеяло, на котором играла маленькая златокудрая Рюриковна вместе с матерью или няньками.

Единственный человек, необходимость в котором он вдруг почувствовал, была вторая его жена, смуглолицая, красивая Хетта. Та самая Хетта, которая не знала, что такое гордыня, и с детства была приучена к молчанию и терпению. Сначала Рюрик не понимал, обладает ли она достаточно развитым умом, чтобы вести с его друзьями-князьями или с ним самим беседы. Хетта всегда загадочно молчала на пирах или тихонька пела кельтские песни, подыгрывая себе на кантеле, чем и привлекла к себе внимание Рюрика в ту пору, когда жрецы запретили ему входить в одрину Руцины: первая жена ждала ребенка. Вторая жена для Рюрика оказалась искусной в любви, умела угадывать каждое его желание. И тогда он вспомнил, что дочь кельтов была в храме жрицей любви… В душе его тогда шевельнулось подозрение: может быть, жрецы с помощью этой женщины надеются прибрать его к рукам? Жрецы, возможно, и хотели, чтобы Хетта передавала им слова, что срывались с губ спящего рядом с ней мужа или вырывались у него в гневе, но маленькая кельтянка молчала: она любила. И князь знал, что ее сердце принадлежит только ему, и верил ей так, как не верил даже Руцине.

Вот и сейчас, лежа рядом с Рюриком, она разглаживала своими смуглыми нежными пальчиками его сведенные брови, нежно целовала в шею, подбородок; подкрадывалась своими губами к его губам, ожидая, поцелует он ее первым или ей придется поцеловать его самой. Он ждал, не шелохнувшись, зная, что она поцелует его сама и тем поцелуем, который пробудит в нем желание. Ему приятна была эта игра. И приятно было сознавать, что это не холодное искусство жрицы, а страстное желание молодого, упругого тела, так жадно льнущего к нему. «Как хорошо, что ты молчалива, Хетта! Что мне не приходится спорить и притворяться, что тебе нужно только мое тело, но не моя душа!..»

Рюрик проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то взгляд. Хетта, опершись на локти, смотрела на него загадочно и строго. В комнате был полумрак, хотя па улице уже слышались голоса: там на кострах готовили завтрак.

— А ты не боишься, что твое молчание… — Она не договорила, закусила губу, испугавшись, что он не дослушает ее до конца. — …что твое молчание, — повторила она уже тверже, — просто… бегство от самого себя? А ты не боишься, что тебя переизберут из князей?

Если бы в одрине его второй жены обрушился потолок, он бы поразился меньше, чем тому, о чем и как его спросила Хетта. Он сел, встряхнул головой, так что волосы его откинулись назад, открыв его удивленное лицо. Затем он покачал головой и задумчиво произнес:

— Ну, Хетта! Ну, женщина с вересковой пустоши, ты… способна, оказывается, удивить… «Кто это заставил ее выпустить в меня такую ядовитую стрелу?» — хмуро и зло подумал Рюрик, и выжидательно закусил губу.

Он искоса глянул на свою вторую жену и перехватил ее взгляд. Она смотрела на него с тем испугом, с которым врачеватель смотрит на больного, ожидая рецидива. Почувствовав его растерянность, Хетта решила действовать только ей доступными средствами!

— Ты пойми меня правильно, мой повелитель! — горячо заговорила Хетта, припадая к груди Рюрика и целуя его. — Не прерывай меня! Выслушай!..

Рюрик погладил ее черные, гладкие волосы и, приподняв лицо, поцеловал в лоб. Хетта что-то хочет сказать ему? Что ж, пусть скажет! Он кивнул ей и закрыл глаза, боясь увидеть в лице своей второй жены то, что когда-то так поразило его в лице Руцины.

— Рюрик! — нерешительно начала взволнованная кельтянка, как только убедилась, что он в состоянии выслушать ее. — Юббе просил передать тебе, что князь рарогов должен быть стоек!

Рюрик открыл глаза и внимательно посмотрел на вторую жену, но ничего не сказал, а только снова кивнул ей головой: продолжай, мол, я тебя слушаю…

Хетта вспыхнула. «Неужели его и это не тронуло? Молчит, как истукан… И эти закрытые глаза!..»

— Рюрик! — решительно начала она снова. — Ты слишком молод, чтоб вот так сразу забыть про все на свете из-за…

— Из-за чего? Тебе помочь, Хетта? — вяло спросил он, не открывая глаз и лениво развалясь на подушках.

— Нет! — разозлилась Хетта. — Я справлюсь сама. — Она отошла от постели и запахнула плотнее большой убрус. — Тебя никто не предал, князь рарогов! Ни старый верный Верцин! Ни Бэрин! Никто из них не посмел дать дорогу своему смятению! Слышишь?! — крикнула Хетта и остановилась, чтоб посмотреть на его лицо.

Он кивнул ей, но глаза так и не открыл. «Милая женщина с вересковой пустоши, — вздохнув, подумал Рюрик. — Да разве можно остановить… смятение души?»

— Ты думаешь, что смятение души остановить нельзя? — словно прочитав его мысль, спросила кельтянка, угадав по закрытым глазам и ленивому кивку головы, что попала в точку. — Ошибаешься! — твердо заявила она.

Он повел плечами: «Как это?»

— Да очень просто! — заявила она, разведя руки в стороны. — Кругом столько забот! Надо просто жить этими заботами! И все!

Хетта тяжело вздохнула и пытливо уставилась в лицо своего обожаемого мучителя.

— Да-да, жить заботами и молить Святовита о его милости к нам! убежденно добавила она немного погодя.

Князь открыл глаза. Сел. Тяжело вздохнул.

— Спасибо, Хетта! — грустно сказал он и глянул на нее исподлобья. — Я понимаю, что молчание мое затянулось и пора хоть как-то объясниться с советом племени, — тихо начал он.

— Ты не понял меня. — Лицо Хетты приняло обычное свое задумчивое выражение. — Не надо ни с кем объясняться! Юббе ждет тебя! — как заклятие повторила она. — Верцин поручил Дагару с Юббе занять дружину, пока ты болен, на постройке жилья для воинов Геторикса. А у Юббе нога разболелась. Он устал заменять тебя всюду, — добавила она глухо и виновато осеклась.

Рюрик удивленно смотрел на нее.

— Не волохам же доверять дружину! — Она пожала плечами и мягко улыбнулась ему. И в этой улыбке было столько любви и понимания, что у князя защемило сердце. Он грустно улыбнулся, наблюдая за быстро меняющимся выражением красивого, смуглого ее лица. Своим поведением она напомнила ему знаменитую ее тезку Хетту — отважную предводительницу одного из германских отрядов, служившую у датского короля Харальда Хильдетанда. «Но та Хетта — из племени фризов, а эта…» — прищурившись, он хитро улыбнулся своей «молчунье» и протянул к ней руки. Счастливая Хетта бросилась в его объятия, дав себе слово больше не бередить ни его, ни свою душу…

* * *

— Юббе! — хриплым голосом, пряча смущение, окликнул Рюрик друга, который что-то объяснял десятку воинов, стоящих возле одного из строящихся домов на городище.

Юббе обернулся, и лицо его искривила легкая гримаса: видимо, движение было слишком резким и он потревожил свою больную ногу. Рюрик покраснел, не зная, куда деваться от стыда, увидев болезненную гримасу на лице знаменитого пирата. Ни разу Юббе не напомнил о своей тяжелой ране, ни разу не посетовал на то, как давно он оставил свою семью и свой промысел, а ведь его заждались в родных местах. И самого его, и воинов-фризов, пришедших вместе с ним.

Князь фризов окинул взглядом смущенного Рюрика. «Что призадумался?.. Наконец-то увидел, что рядом с ним тоже живые люди, со своими бедами и несчастьями. Опять одет как простой рарог». Фриз задержал взгляд на красной рубахе Рюрика, поверх которой не было кожаной накидки с вышитым на груди соколом. «А где же твой великолепный сокол? — хотел спросить Юббе, но передумал. — Значит, обида еще живет в твоей душе? Или ты думаешь, что с принятием новой веры твоему народу не нужен будет князь с дружиной? Дружина нужна и старым и новым богам. Все они нуждаются в защите, в твердой руке, такой, как у тебя, князь! Ну и дитя же ты, князь рарогов!» — Юббе вздохнул, хлопнул широкой крепкой ладонью Рюрика по плечу и пригласил:

— Давай-ка сядем рядом, князь рарогов-русичей, достославный Рюрик, сын конунга Белы!

Рюрик вспыхнул. Вздернул подбородок. Откинул длинные волосы за спину. Нервно провел правой рукой по груди, где висела обычно драгоценная цепь с соколом, которой он любил, разговаривая, слегка позванивать, но тут же колюче, сиротливо опустил руку и молча сел рядом с фризом.

— Почему на тебе нет цепи с соколом? — все-таки спросил Юббе Рюрика, чтобы начать тот серьезный разговор, который он уже давно вел с ним мысленно. — Ты что, ослаб духом? Или головой? — Фриз не отводил сурового взгляда от глаз Рюрика. — Ну, что молчишь? Разве впервые вера твоя подверглась испытанию?

— Нет, — грустно ответил Рюрик и тотчас же быстро добавил: — Но раньше я не принимал все это всерьез. Мне просто понравился семисвечник. Он так красив… В нем есть какая-то тайна. А теперь я, как в паутине, в этих тайнах. Самые близкие мне люди что-то недоговаривают, что-то таят от меня и Верцин, и Бэрин, и Руцина! Я отпустил миссионеров и думал, что на этом все кончилось…

— Нет, не кончилось, — резко оборвал его Юббе. — Семисвечник стоит у тебя на столе до сих пор. Значит, уже тогда, возможно, и не отдавая себе отчета, ты решил, что за словами миссионеров что-то есть, уже тогда тебе захотелось разобраться. Ты задумался, и вот результат! Нужно было сразу гнать их вон!

— Но… я предупреждал их, что разговор наш — просто моя прихоть… растерянно оправдывался Рюрик.

— Пора с детством кончать, князь рарогов, — сердито проговорил Юббе. Мы с тобой воины. Наше дело — биться с врагом. Пусть жрецы решают, чей бог сильнее и от кого из них больше пользы. А миссионеры — они только смущают воинов, отвлекают их от дела.

— Но… это не я позволил им… Это Верцин! — виновато молвил Рюрик и запнулся, поняв, что сказал глупость. Он так растерянно посмотрел на фриза, что Юббе рассмеялся.

— Верцин-то мне понятен. А вот ты со своим семисвечником запутал не только меня, миссионеров, но и старого веждя! Ведь он подумал, что ты сомневаешься в Святовите! — возмущенно пояснил Юббе и вдруг грустно сказал: — Семь свечей говорят о мудрости и стремлении их хозяина познать откровение бога Йогве… Какая же мудрость иудеев неподвластна нам?.. В чем она заключается?.. — хмуро спросил фриз.

Рюрик не знал, что ответить на это, и низко склонил голову. Он уловил непонятную грусть пирата и боялся той правды, которая таилась в ней.

— Ладно, — примирительно сказал знаменитый пират и хлопнул Рюрика по плечу. — Слава Святовиту, все кончилось миром, и мне пора в свою Арконию собираться! — Он испытующе посмотрел на Рюрика. — Так почему ты своего сокола не носишь? Ждешь, когда попросят? Ты что же, решил оставить свою дружину? Да твоя дружина — это награда Святовита и Перуна за твои труды! И если ты забыл об этом, то они быстро тебе напомнят обо всем! Воины преданы тебе, но они ждут того же и от тебя. — Юббе встал, выпрямился, одернул свою княжескую сустугу с изображением горы на груди и с вызовом посмотрел на Рюрика.

«Ты прав во всем, мой дорогой друг, — сконфуженно подумал Рюрик и залюбовался горделивой выправкай пирата. — Но… мне действительно так плохо, что я никому об этом не могу сказать… Мне никто не поверит… Но ты прав! Прав, Юббе! Я не имею права забывать дружину! Отныне и навсегда я буду жить только ее заботами и не буду впускать смуту в свою душу! Да принадлежит она вечно только Святовиту!» — взволнованно думал молодой князь, но вслух произнес только одно:

— Да пошлет тебе Святовит крепкого здоровья, Юббе! Ты настоящий друг!

Фриз порывисто, крепко обнял его и тихо сказал:

— Да ведь я не один у тебя, слышишь?

— Слышу, — как эхо, повторил Рюрик.

— Мне бы такого помощника, как твой Дагар, — ворчливо вдруг пробурчал Юббе севшим голосом и отвернулся, скрывая свое смущение. — А Бэрин! Верцин! Да, князь рарогов, ты родился под счастливой звездой! — убежденно воскликнул знаменитый пират, но на Рюрика эта убежденность мало подействовала.

Нет, он не подал вида, что все еще огорчен и не все для себя выяснил. И он действительно верил Верцину, Бэрину и даже волохам, но то новое ощущение, которое появилось совсем недавно, — ощущение, будто бы кто-то его постоянно слышит, следит за его мыслями и действиями, не давало ему покоя. Да, Юббе прав! Он немедленно облачится во все княжеские одеяния. Он будет жить делами дружины, и это, может быть, избавит его от того навязчивого ощущения, которое так беспокоит его, но о котором он не может поведать никому на всем белом свете.

Рюрик выпрямился и одернул рубаху тем уверенным движением, каким обычно перед боем приводил в порядок кольчугу. Все самое сокровенное, сугубо личное отныне и навсегда будет он прикрывать кольчугой. И никто не должен знать, как закаляется душа молодого князя рарогов, и, главное, — никто не сможет легко уязвить ее.

— Ну вот, — воскликнул Юббе, довольный выражением лица и осанкой князя рарогов, — теперь я уплыву в свою Арконию с легким сердцем! — Наконец-то он увидел в Рюрике ту замкнутость, за которой скрывается мужская зрелость, и ту суровость, которая необходима воину. Но затаенность, которую не смог скрыть князь рарогов от себя и которая едва не выдала в нем княжескую беспомощность, не приметил прыткий пират, увлеченный своими думами. — Я твою Аггу… заберу с собой, — вдруг, запинаясь, произнес пират и улыбнулся; — У нес дитя от меня будет…

Рароги. Десять лет спустя

На десятом году после битвы рарогов с германцами умер вождь племени, старый, мудрый Верцин. Теплым летним днем все население Рарожского побережья собралось на берегу моря. Тело покойного, завернутое в холщовую ткань вместе с амулетами — ножевидными клыками медведя и мечом, слуги на носилках бережно отнесли на высокий холм и там с большой осторожностью положили его на площадку, устроенную поверх аккуратно сложенных бревен. Мрачным хороводом встали вокруг будущего костра друиды племени. Недалеко от них расположились ближайшие родственники вождя — его вдова, старая Унжа, согнувшаяся от непоправимого горя, едва достигший пятнадцатилетнего возраста сын вождя Олаф, семнадцатилетняя красавица дочь Эфанда и заметно повзрослевший князь Рюрик.

Верховный жрец племени друид солнца Бэрин, в чистой одежде, суровый и замкнутый, следил за тем, чтобы прощальный обряд был выполнен в строгом соответствии с ритуалом. Он же приготовил для печальной церемонии прощальное слово. Когда плач и стенания несколько затихли, верховный жрец поднял руки вверх, к небу, и сказал:

— Померкло солнце над нашими головами. Скорбную весть разнесли птицы по всем селениям венетов: нет и никогда не было среди нас человека, чья душа так стойко переносила горести и печали свои и всего племени. — Бэрин говорил убежденно, и неподдельное горе, звучащее в его словах, проникало глубоко в душу каждого соплеменника.

— Нет среди нас русича-рарога, венета или кельта, свея или волоха, словенина или норманна, который бы сказал: «Я не помню советов вождя Верцина», — продолжал жрец, едва сдерживаясь от рыданий. — Нет среди пас человека, который бы сказал: «Я ранен в бою вместо детей вождя…»

При этих словах раздался глухой стон, и безутешная Унжа повалилась наземь. Стоявшие рядом Олаф, Эфанда и Рюрик быстро подняли ее и осторожно усадили на носилки, предусмотрительно захваченные на мрачную церемонию слугами вождя.

Бэрин выдержал тяжкую паузу и, когда прекратились горькие всхлипывания вдовы, твердо проговорил:

— Четырех сыновей потерял вождь Верцин на полях брани с германцами, франками и норманнами.

Унжа схватилась руками за голову, вновь начала рвать на себе волосы, царапать лицо и причитать:

— Зачем? Зачем он это говорит? Зачем он терзает мое сердце? О, Верцин! О, муж мой! О, горе мне!

Бэрин замолчал. Он должен был сейчас решить: уйдет ли вдова в царство теней вместе с мужем или останется с детьми в своем доме. Как правило, женщины добровольно соглашались сопровождать мужа в потусторонний мир, решались на самосожжение. Но дети Верцина были еще так юны. Бэрин медлил. Соплеменники стояли, затаив дыхание, и с печальным трепетом ожидали конца траурной церемонии. Верховный жрец оглядел огромную толпу и, чеканя каждое слово, прокричал:

— Да будем вечно помнить вождя племени рарогов Верцина! Да устремится душа его смелым соколом! Да будет стремительный полет этой птицы напоминать нам об отважном и мудром вожде! — ритуально завершил свою речь друид солнца и, все еще не давая знать пара-ситам друида смерти, что пришла пора разжечь костер, повернулся в сторону Унжи, поднял правую руку вверх и неожиданно звонко выкрикнул: — Живи, вдова вождя, подле детей своих! Такова воля богов!

Толпа ахнула и одобрительно загудела, а затем трижды, как эхо, повторила сказанное верховным жрецом. Друиды, почувствовав настроение племени, склонили головы в знак согласия, не позволив себе осудить это решение.

Бэрин подал знак, и параситы друида смерти с длинными распущенными до пояса черными волосами, слегка прихваченными на голове черными повязками, в черных одеждах, развевающихся на ветру лоскутами, подняли факелы и, издавая низкие гортанные звуки, зажгли огромный костер. И пока пламя разгоралось, люди выли, причитали, били себя в грудь, рвали у себя на голове волосы. И в искрах костра, уже снопами поднимавшихся к небу, они видели огненных соколов — то душа Верцина улетала от них к небу! И им было страшно: что-то будет с ними и их детьми! Верцин, старый вождь, оставил их!

А когда прогорел костер, люди пошли один за другим и бросали на это место землю: несколько дней и ночей шли землепашцы, шли охотники, шли воины и мореходы, шли те, кто были сильны, и те, кто были слабы, и каждый нес свою горсть земли, и рос холм, и стало хорошо его видно с земли и с моря…

* * *

Унжа седьмой день не поднималась с одрины, и если бы не дети, которые не отходили от нее и день и ночь, то она наложила бы на себя руки.

Младшего сына покойного вождя Олафа, стройного, светловолосого юношу, напоминавшего своей стремительностью резвого олененка, мало волновало, кто заменит его отца в верховном совете племени. Друиды и князья все решат сами. Он еще так молод. Впрочем, он уже отличный охотник, прекрасно держится в седле. Отец успел многому его научить. Кроме того, совсем недавно он был посвящен в мужчины. Бэрин и Рюрик сумеют отстоять его права. Отец всегда говорил так!

Дочь покойного вождя, семнадцатилетняя Эфанда, малышка Эф, общая любимица, настолько была потрясена смертью отца, что никого и ничего не хотела слышать и видеть. Она приказала слугам закрыть ворота двора и никого не впускать в дом. Вдвоем с братом сидели они возле матери и вспоминали легенды, которые рассказывал им отец, его доброту и заботу о них, те смешные и трогательные пустяки, которые делают жизнь каждого светлой и радостной.

Старая Унжа то дремала, прислушиваясь к голосам детей, то вдруг приказывала им замолчать: ее воспоминания были более глубокими, как и ее жизнь с Верцином, так богатая опасными событиями.

— Олаф, — хрипло позвала она сына. — Ты — единственный оставшийся в живых сын мой, дай мне, своей матери, слово, что не станешь вождем! — вдруг настойчиво потребовала Унжа.

Олаф вздрогнул и нерешительно посмотрел на сестру. Эфанда гневно сверкнула глазами: как можно перечить матери!

— Да, мама, конечно, — робко заговорил Олаф, — если ты этого хочешь, то я откажусь… навсегда…

— Да-да! — перебила его Унжа. — Навсегда, именно навсегда! Я не хочу, чтоб мой последний сын погиб в боях с этими проклятыми… — Она не договорила, и слезы ручьем полились у нее из глаз. — Столько горя! Столько слез! Одна я… Почему бог смерти не взял меня, как и остальных жен, пока еще был жив Верцин? Нет, женщины в этом племени несчастнее меня! Эфанда! Моя девочка… — с трудом проговорила Унжа, приподнимась с постели.

— Да-да, мама, я все поняла, — быстро ответила Эфанда. — Я не пущу его на совет, — заверила она свою старую мать, обняла ее за плечи и ласково уложила на ложе.

* * *

А через два дня после этого разговора на дворе княжеского дома собрался большой совет племени — знатные люди, самостоятельные хозяева, жрецы и военачальники. Был вечер, и потому в четырех углах двора стояли парами стражники с большими факелами в руках. С моря дул свежий ветер, а со стороны леса появилась огромная оранжевая луна. Длинные волосы собравшихся отливали золотом, а их кожаная одежда от каждого движения меняла свой цвет. Слышался приглушенный разговор, все ждали, когда князь даст знак о начале совета. И вот настала заветная минута — взволнованный, но внешне суровый Рюрик встал в центре двора, вынул старинный меч и ударил им о свой щит. Наступила тишина. После второго удара жрец племени, подняв правую руку вверх, озабоченно и задумчиво проговорил:

— Да благословят боги всех, собравшихся сегодня на большой совет, самых почитаемых и знатных людей нашего племени. Нынче этой священной лунной ночью должен быть назначен опекун Олафу. — Бэрин обвел! взглядом советников, и они заволновались от этого непривычно тяжелого и мрачного взгляда. — Требование Унжи, вдовы покойного вождя, снять с сына наследственное право стать вождем племени мы удовлетворить не можем, — твердо заявил Бэрин и, оглядев членов coвета, сурово пояснил: — Дух Верцина отомстит нам, если мы сделаем это. Бэрин сжал кулак и дотронулся им до груди. Он сделал паузу и с ненавистью посмотрел на друидов. Он знал, что друиды хотят, чтобы опекуном! Олафа стал жрец воды Юнка, сын Вальдса, который погиб, попав, заблудившись, в руки германцев. Темное это было дело, и многие поговаривали, что германцы взяли в плен Вальдса не без помощи засидевшегося в параситах его сына Юнки. Доверить юного Олафа Юнке — это значит… Нет, Бэрин даже не хотел думать О том, что это могло бы значить, и посмотрел с надеждой в сторону военачальников. Как хорошо, что военачальники считают, что лучшего опекуна для Олафа, чем князь Рюрик, и быть не может. Бэрин улыбнулся: Рюрик — это Рюрик!.. Бэрин и сам считал, что именно Рюрик должен стать во главе племени после Верцина, но в глубине его сердца, так глубоко, что и самому себе он не задавал опасного вопроса, все-таки жила надежда. Неужели никто не назовет опекуном его, верховного жреца племени…

Друид солнца еще раз окинул взглядом всех присутствующих, тесно сидевших на медвежьих шкурах на широком Рюриковом дворе, и приступил к опросу по кастам.

— Даю слово друидам, — дружелюбно, казалось, сказал Бэрин, но Рюрик вдруг почувствовал в голосе жреца ту опасную мягкую гибкость, с которой обычно начинается прыжок нападающей рыси.

Встал друид ветра. Пряди его длинных седых волос сливались с серыми лоскутами обрядовой одежды. Па лицу, расписанному серой, зеленой и черной краской, зловеще пробегали отсветы от огня факелов. Все затихли.

— Мы единодушно предлагаем оставить Олафа вождем племени рарогов. Тихий шепот прошел по рядам присутствующих. Вторую фразу друид ветра произнес еще более торжественным тоном, чем первую. — Опекуном при нем назначаем друида воды Юнку. Он тоже молод, но умен и искусен. Его отец был мудр и передал ему тайны бога воды. Вода — это жизнь. Наше племя живет на берегу моря и морем, на берегах речных водоемов и тем, что хранят эти водоемы в себе. Юнка передаст Олафу свои знания и сумеет сделать из него настоящего вождя племени рарогов.

Никто не удивился, и все молчали. Никак не проявил своего отношения к сказанному и Бэрин.

— Даю слово военачальникам. — Голос верховного жреца был строг, а глаза его заблестели, встретившись с откровенно насмешливым взглядом Рюрика.

Встал знаменитый Ромульд. Высокий, седоголовый, с умным обветренным лицом, он спокойно посмотрел на всех, отыскал взглядом друида воды, кивнул ему, как бы призывая к терпению, и заговорил так, как обычно творит человек, уверенный, что его будут слушать все, и будут слушать внимательно.

— Юнка действительно много знает и много умеет как жрец воды, но… Олаф — сын вождя, и ему быть вождем. А вождь нуждается в постоянном военном советнике! Мы все знаем, что Верцин любил Рюрика как сына. И я уверен, что как брат брата будет опекать наш отважный князь Олафа, — торжественно и гордо сказал Ромульд.

Слова его вызвали всеобщий благожелательный шум но Бэрин взмахом руки тотчас же восстановил тишину.

— Даю слово… — Друид солнца по очереди давал слово представителям землепашцев и рыбаков, охотников и мореходов. Мнения их разделились. Одни поддерживали друидов, другие Рюрика. Рыбаки неожиданно предложили посла Эбона, того, которого более всех послов ценил Верцин, как, явно волнуясь, сказал их представитель.

Совет притих. Казалось, призадумался даже невозмутимый Бэрин.

Неожиданная тишина затянулась. Предстояло решить тяжелую задачу. Бэрин искал выход из создавшегося положения: об Эбоне он совсем забыл. Это был серьезный соперник Рюрику. Пожалуй, предложение рыбаков можно было бы даже принять, если бы не Рюрика

— Есть ли еще предложения у каст либо отдельный лиц? — растерянно спросил Бэрин и внимательно оглядел присутствующих. Даже волохи, приглашенные на совет, могли высказать свое мнение. Однако лица их были бесстрастны; им было решительно все равно, кто будет опекуном Олафа. Верховный жрец хотел было уже собирать голоса, но вдруг поднялся посол Эбон.

— Я благодарю за честь, какую оказали мне на совете, — мягко улыбаясь, сказал он, — но… вряд ли мне под силу справиться с этим серьезным и ответственным делом.

Бэрин остановил его:

— Мы все хорошо тебя знаем, и слова твои могут лишь свидетельствовать о гордыне…

Умное, продолговатое лицо посла, с высоким лбом и прямым тонким носом, слегка зарделось.

— Ты должен понять меня правильно, Бэрин. Почтенный рыбак Аннель побывал со мной однажды в гостях у фризов и поэтому… — Эбон обернулся к Аннелю и, улыбнувшись, кивнул ему головой. — Поэтому, да!

Все засмеялись, а Аннель горделиво ответил:

— Да! Я понял, что ты хороший человек.

Все опять засмеялись, а Эбон, выждав тишину, добавил:

— Но Аннель не учел, что я уже много лет служу послом и еще очень нужен именно в этом своем качестве. — Он обернулся к Рюрику. — Так, мой князь?

— Так, — растерянно ответил Рюрик. — Эбон прав. Каждый хорош на своем месте. А я разве гожусь в опекуны Олафу? В военном же совете я и так никому не отказывал…

— Хватит! — гневно крикнул Бэрин и чуть не сказал вслух: «Вы что, слепые котята. Или и вас подкупили, что вы отказываетесь в пользу этого мерзкого Юнки?» Он тяжело дышал, покраснел от злости. Чувствовалось, что он старается сдержать себя, но это у него плохо получалось. Присутствующие затихли, не понимая, отчего верховный жрец пришел в ярость.

И тут Рюрик, пользуясь тишиной, быстро и взволнованно проговорил:

— Я считаю, что опекуном Олафа может стать только… главный жрец племени друид солнца Бэрин! Мы все почитаем и любим его; кроме того, мы все ведаем, что он дальновиден и прозорлив.

Верховный жрец онемел. Друиды ахнули. Юнка вскочил с места и закричал:

— Я так и знал!

Друид ветра схватил его за плечи и рывком усадил на место.

— Бэрин спас жизнь многим из нас, выступив в поход вместе с Диром против войска Истрия, — немного успокоившись, громко сказал Рюрик, но ему не дали договорить.

— Верно! — восторженно кричали воины.

— Бэрин! Бэ-рин! — неслось со всех сторон все громче и громче. Рюрик, перешагивая через ноги сидящих, добрался до верховного жреца и крепко обнял его.

— Смотри не соврати Эфанду! — озорно шепнул он на ухо Бэрину, зная, что тот наверняка доволен своей новой обязанностью, и вдруг почувствовал, как лицо его вспыхнуло…

Сердечная рана

Прошел год, как умер Верцин. Год печали, тоски и щемящего душу горя. Эфанда стала старше на целый год, почти всегда была задумчива, грустна и молчалива. Но молодость берет свое, и красота ее расцвела. Это видел даже тот, кто не хотел видеть в ней женщину.

«Эфанда — ребенок, — так говорил себе Рюрик. — Она девочка!»

Эфанда же любила Рюрика давно. Она еще ребенком любовалась его воинским нарядом, восхищалась его смелостью и мужеством. Она заставляла отца повторять снова и снова рассказы о подвигах князя на поле брани, и глаза Эфанды то гневно разгорались, то темнели от страха за ее героя. Знала она и о сомнениях Рюрика, о его борении с самим собой и жалела его. А жалость сродни любви у словенских женщин…

Унжа своим материнским чутьем угадала любовь дочери и… одобрила ее выбор. Видела она, что и Рюрик тянется к Эфанде. «Так что же он не решается поговорить с ней, с матерью? У него две жены. Они уже стары. И у него нет сына. Третья, молодая, жена родит ему сына, и не одного, а много сыновей». Так думала старая Унжа, принесшая своему Верцину пятерых сыновей, из которых один Олаф скрашивал ее пустые отныне, после смерти Верцина, годы. И текли по темным сморщенный щекам Унжи крупные слезы, и она легко смахивала их своей узловатой широкой ладонью.

Олаф также заметил перемены в любимой сестре и не сразу, но все-таки связал эти перемены с Рюриком, который вдруг начал передавать Эфанде поклоны, иногда и по нескольку раз в день.

Как-то на состязаниях, в которых принимали участие самые искусные конники племени, князь в очередной раз попросил Олафа передать привет прекрасной Эфанде. Подождав, когда рикс отъехал в сторону и заговорил с другими наездниками, Олаф наклонился к своему другу Стемиру, конь которого ни на шаг не отставал от коня юного вождя, и тихо, с обидой сказал:

— И долго он будет ей через меня кланяться?

— А ты возьми да и спроси его об этом! — посоветовал тот и рассмеялся. Олаф немного помедлил и, решившись, тронул коня.

— Прости, князь, — взволнованно заговорил Олаф, поравнявшись с Рюриком, и резко натянул повод. Рюрик оглянулся, остановил коня.

— Слушаю, Олаф, — грустно улыбнувшись, сказал он и с легкой завистью, с той доброй завистью, с какой зрелость взирает на юность, окинул взглядом молодого вождя. Но тут же лицо князя помрачнело. — Я слушаю, мой вождь! почти сурово повторил Рюрик.

Олаф вспыхнул. Выражение его лица менялось так же быстро, как настроение князя. Когда он увидел суровые складки на лбу рикса, то совсем растерялся и оробел, не зная, что ему сказать.

Рюрик понял, что напугал Олафа, и ему стало жаль его.

— Мой вождь хочет сказать мне что-то важное? — улыбаясь, спросил он, придерживая горячего коня, который никак не хотел стоять на месте.

— Д-да. — Олаф попытался нахмуриться, но у него ничего не получилось: улыбка Рюрика обезоружила его.

— Так что же? — все еще улыбаясь, спросил князь.

— Я всегда… с радостью передавал твои поклоны сестре. — Голос Олафа от волнения охрип. Он замялся. Рюрик все молчал. Олаф испугался, что князь сейчас усмехнется, скажет что-нибудь ободряющее и уйдет, опять уйдет в себя, от себя. Нет! Он не даст ему спрятаться! Глаза Эфанды ранили Олафа своей беззащитностью и тем ожиданием, что таилось в их глубине. — Сестра Эфанда сначала принимала твои слова с улыбкой, потом — с удивлением, а теперь — со страхом, — быстро и решительно, басовитым голосом выговорил взрослеющий вождь и проницательно уставился на князя.

Рюрик побледнел, но не нарушил молчания.

— Князь фризов Юббе ждет окончания траура, чтобы прислать сватов к Эфанде. Его сын видел сестру, и она понравилась ему.

Конь Олафа, чувствуя волнение всадника, перебирал ногами, и юноша, довольный, что у него есть повод не смотреть в лицо Рюрику, похлопал коня по шее, успокаивая его.

Новость была для князя неожиданной. Он кивнул головой Олафу, натянул поводья и пустил коня вскачь по полю: «Неужели столь очевидна моя привязанность к Эфанде?.. Да и любовь ли это? — думал рикс. — С Руциной, даже с Хеттой все было по-другому». Он вспомнил, как безраздельно более пяти лет властительницей его сердца была Руцина. У него кружилась голова, когда он сжимал в объятиях ее тело. Это была страсть, почти рабство. И он был рад этому рабству…

Затем Хетта… Хетта привлекла его своей молчаливой податливостью, но ее власть над ним не была долгой. После того памятного, теперь такого далекого вечера, когда Хетта сумела задеть в его душе больные струны и подсказала лекарство, которым можно попытаться его, предводителя воинов рарогов, вылечить, он немного привязался ко второй жене. Откровенно говоря, Рюрик надеялся, что она сумеет не только вылечить его душу, но и окрылить ее. Однако второго чуда так и не произошло. Кельтянка была все так же искусна в любви, предугадывала любое его желание, но не было в ней той страсти, той чертовщинки, которые так привлекали в Руцине. И вскоре она совсем ему наскучила, и он все реже заходил в ее одрину. Ведь кроме жен в его доме были и наложницы…

Руцина, перешагнувшая уже рубеж сорокалетия, все еще была хороша собой, но Рюрика к себе так и не смогла вернуть. Он знал, что Руцина втайне от него встречается с миссионерами и ходит в деревню к иудеям. Рюрик, ведавший упорство и настойчивость своей старшей жены, понимал, что всякие разговоры с ней бесполезны, а потому Руцина постепенно отдалялась от него, становясь чужим человеком.

Нет, зачем врать самому себе? Он до сих пор с пылающей от обиды и ревности душой вспоминает Руцину в тот роковой вечер, когда она пыталась воскресить то дорогое, что совсем недавно еще их связывало.

Да, в тот вечер он сам пришел в ее одрину, потому что в дружине слишком открыто стали говорить о любви Дагара к Руцине. Дагар!.. Дагар, конечно, опасный соперник. И если он приглянулся Руцине… Что ж, посмотрим, крепка ли была ее любовь к нему, Рюрику…

Руцина стояла на коленях и не шелохнулась, когда он вошел. Широко раскрытые глаза ее были устремлены вверх, сложенные лодочкой ладони прижаты к груди, губы что-то шептали. Это была новая, незнакомая ему Руцина. Он понял, что она молится. Так молились иудеи. Он это видел. Выражение лица ее было сосредоточенным. В ней была одержимость, но не та одержимость пламенной Руцины, какой любил и знал ее князь, а одержимость человека, полностью отдающего себя чужой воле. «Похоже, что она верит, и вера ее истинна и глубока», — подумал он тогда и со злой решимостью ушел из одрины первой жены. Это его сейчас ранило не так глубоко, как пять лет назад. Что-то произошло в нем… Он уже не чувствовал в себе того сопротивления новой вере, которое испепеляло его душу. Он по-прежнему молился Святовнту, Перуну и Радогосту, Сварогу с Белесом и остальным богам в зависимости от времени года и тех забот, которые в избытке обременяли жителей всего Рарожского побережья и избыть которые эти боги должны были помочь.

Германцы последние десять лет редко появлялись на Рарожском побережье, и Рюрик чувствовал относительную свободу. Он чаще стал заходить к друидам, которые собирали детей племени, рассказывая им о силе своих богов, о мужестве предков и о том, что они, друиды, сделали для людей племени. Рюрик искал в легендах и сказаниях жрецов те мысли, которые он слышал в рассказах об Иисусе Христе, но находил в них очень мало похожего, разве что думы о добре и зле и расплате за содеянное. «Все мы- дети своих добрых поступков», — любили говорить друиды и испытующе поглядывали на учеников… Боги рарогов были понятны. Они — как и люди — могли ошибаться, быть злыми, коварными. Их щедрость зависела от щедрости просящего. Бог иудеев был добр к бедным и строг к богатым. Гдеже истина?.. Почему у каждого народа есть своя правда и своя мудрость, хотя жизнь всех народов состоит из одних и тех же забот и трудов? Собрать урожай, вырастить детей и принести жертвы богам… И он истово молится своим богам, приносит им в жертву жирных быков и коров, но вот уже который год его во время молитв преследует страдальчески искаженное, бледное лицо… Христа! И он чувствует, что этот бог-человек благословляет его, что его глаза следят за ним испытующе и соболезнуя. «Не совращай меня своей благодатью, Христос! Ты зришь, если только зришь, мою праведную борьбу с германцами и не мешаешь ей…» Ум Рюрика больше не корчился в поисках дальнейшего выхода. Он просто приказал не подчиняться воле чужого бога, и все! А вот душа постепенно стала приходить в уныние, и Рюрик не знал, как с этим бороться. Вот если б евреи в его поселении были его врагами, как было бы все легко и просто! Но они живут и трудятся вместе со всеми! Они умелые купцы и мореходы. Через Волин-град они достают столько серебра, сколько нужно, чтобы содержать его дружину. В кузне сына Абрама не гаснет огонь там куется оружие, которым воины князя готовы отразить врага! Они взяли к себе в ученики младшего сына вождя еще десятилетним мальчишкой. Пацан постоянно звонит об их доброте и всезнании… Как же все сложно в этой жизни! Нет, Рюрик больше не ходил к евреям. Если нужно, они сами придут к нему. Он до сих пор краснеет, когда вспоминает свой разговор с Абрамом… Нет, к бесам все мучения!

Он хочет только к Руцине! Что-то там говорят о Дагаре?! Но разве плохо охраняется вход в одрину его первой жены? Он сегодня же отрубит голову тому, кто должен быть у дверей Руцины и не стережет ее…

Стражник был на месте. Глаза слегка округлены. Удивлен или испугался? Князь вгляделся в лицо молодого воина и понял, что тот просто удивлен. Да, редко я здесь бываю. А кто здесь бывает чаще? А? Молчит князь и ни о чем не спрашивает молодого воина, но и тот ни о чем не говорит…

«Что ж, посмотрим, что скажет первая княгиня, раз князь рарогов должен быть стоек!..»

— О чем ты все время просишь Христа? — тихо спросил ее Рюрик.

— О многом, — спокойно ответила Руцина и поднялась с колен легко и непринужденно, зная, что наблюдательный Рюрик отметит изящную грацию ее движений, которую она ревностно вырабатывала в течение многих лет. Князь, как и надеялась Руцина, все заметил и невольно улыбнулся.

— Нынче Рюриковна пришла с поучения жрецов и заявила, что она хочет быть жрецом ветра! — сказала Руцина, улыбаясь той счастливой улыбкой, какой улыбаются только матери, говоря о любимых детях. Она подошла к Рюрику и, легонько коснувшись его грудью, поцеловала в щеку.

Он чуть-чуть придержал ее возле себя, на мгновение почувствовал приятную теплоту, пронзившую все тело, но тотчас же отпустил и, насупясь, спросил:

— А ты не внесешь в душу нашей единственной дочери смуту, если будешь ее учить тому, что противоречит словам друидов?

— Я вовсе об этом с ней не говорю, — ответила Руцина, и взгляд ее был открыт и честен. — Мы уже давно решили с Бэрином, — спокойно сказала Руцина, отступив от Рюрика на шаг и глядя в его суровое лицо, — что я до тех пор не буду рассказывать дочери о Христе, пока она сама того не захочет!

— Такова была моя воля! И Бэрин передал ее тебе! — прервал Руцину Рюрик и почувствовал, как холодная волна отчуждения прокатилась между ними.

— Да, я знаю и беспрекословно подчиняюсь! — сдержанно, но твердо ответила Руцина. «Господи! — подумала она. — Дай мне силы и терпения. Если я не смогу сейчас простить и понять моего мужа, то никогда мы уже не будем близки друг другу, никогда наши разошедшиеся в жизни дороги уже не сольются в одну».

Рюрик подошел к маленькому туалетному столику, увидел на нем христианский молитвенник в деревянном переплете и протянул к нему руку.

— Не бери его! — тихо попросила Руцина. Она испугалась, что сейчас Рюрик посмеется и над ней, и над молитвами, которые стали ей так дороги.

— Хорошо! — послушно согласился князь и улыбнулся. — Я не хотел обидеть тебя, Руцина. Просто я хотел посмотреть, не оставил ли здесь, на столе, своих памятных подарков кто-нибудь… из моих… меченосцев, например, Дагар. — Голос князя сорвался. Руцина недоуменно посмотрела на него, и тут до нее дошло, что Рюрик ее ревнует!

— Господи! Какое счастье, ты еще любишь меня! — почти на едином дыхании прошептала она и бросилась к нему на шею.

Рюрик закрыл глаза. Да, он еще любил Руцину и сейчас высоко ценил и ее страстный порыв, и горячие поцелуи, и жаркие объятия. Она все та же зажигательная Руц, и не может она так же горячо обнимать Дагара.

— А Дагар?.. При чем здесь Дагар? — удивилась Руцина, но не испугалась. — А-а!.. Да, он смотрит на меня… гораздо дольше, чем все остальные и даже ты, но ведь я люблю тебя одного, — ласково улыбаясь, проговорила она и, тесно прижавшись к мужу, поцеловала его нежно и страстно, словно растворяясь в его крепких объятиях…

Проснулся Рюрик так поздно, что в окна уже светило полуденное солнце. Он пошарил рукой возле себя, Руцины рядом с ним не было. Увидев ее на коленях, молящейся, князь понял, что их совместная ночь ничего не изменила. Да, он смирился со всем: со своим смятением, с вынужденным молчанием верховного жреца и вождя, но с упрямством этой женщины он смириться не может и не хочет. А Руцина, почувствовав на себе его взгляд, закончила молитву. Она разогнула спину, тяжело, как-то по-бабьи поднялась и, глядя помрачневшими глазами мимо князя, спросила:

— Ты знаешь, что все мы… маленькие песчинки в этом мире?

— Нет, не знаю, — хмуро ответил Рюрик, почуяв, куда она опять клонит. Зачем ты спрашиваешь об этом? — уже начав злиться, проговорил он и поднялся с постели. — Песчинки мы или люди, не знаю. Может быть, тебе песчинкой быть легче. Но зачем же ты, песчинка, начинаешь хулить моих богов, с которыми я мирно живу и радуюсь…

— Радуешься? — изумилась Руцина, смело прерван его злую речь, и гневно добавила: — Как же можно радоваться наяву, когда во сне ты… рыдаешь?

Рюрик замер:

— Рыдаю… О чем ты?

— Да! И сколько ты можешь держать в оковах свою мятежную душу! Ведь я чувствую, что ты уже… веришь!

— Нет! — дико и зло закричал Рюрик и отпрянул от Руцины. — Я никогда не отрекусь от Святовита и прежде всего потому, что он не заставляет меня подчиняться другому народу! Поймешь ты когда-нибудь это или нет? — прохрипел он в лицо жене и отвернулся от нее.

— А почему ты решил, что Христос заставит тебя… — растерялась Руцина и опустила голову. Длинные рыжие пряди волос ее загородили лицо, она резко откинула их, и Рюрик увидел ее загоревшиеся рысьи глаза. Это была уже не прежняя пламенная Руц. И такая Руц вдруг ему стала неприятна. — Ты должен забыть на время о своей дружине! — горячо потребовала Руцина. — Ты должен думать о каждом воине! О каждом! Понимаешь?

— О чем ты говоришь? — не понял Рюрик. — Как это — о каждом? — сурово спросил он, представив себе почему-то только Дагара.

— Что вас разъединяет сейчас? Знаешь? — цепко спросила она и смело посмотрела в его глаза.

— Разъединяет?! — переспросил он и недоуменно пожал плечами.

— Да! — подтвердила Руц. — Разъединяет… — и пояснила: — Один дружинник поклоняется Перуну, другой — Сварогу, а домой придет — то Стрибогу, то Святовиту, то Велесу. Так?

— Ну и что? — опять не понял Рюрик, но уже почувствовал опасно натянутую нить разговора и решил сразу же ее подсечь.

— Именно это нас и объединяет. Да, мы молимся разным богам, но за наше общее благо! И боремся, чтобы быть свободными! Свободными и от германцев, и от… твоих христиан! — крикнул он, глядя в ее потемневшие глаза.

— Но это же самообман, Рюрик! — прокричала Руцина. — Ты все время закрываешь глаза на то, что уже есть и определяет нашу жизнь! — убежденно проговорила она. не давая себя перебить. Она уже не пыталась ему понравиться и не сдерживала себя, забыв все христианские заповеди. Гнев обострил ее черты, и Рюрик увидел, как постарела его старшая жена.

Рюрик посмотрел на ее злое, такое чужое лицо и понял все.

— Руц, ты веришь, но вера твоя не изменила души твоей, и еще много времени пройдет, прежде чем ты станешь истинной христианкой. Так и я… — в голосе его прозвучала такая обреченность, что Руцина вздрогнула и поняла, что сейчас он произнес приговор себе.

— Но… Рюрик, ты же обрекаешь себя на… беспрерывную борьбу! оторопело прошептала Руцина и посмотрела на князя так, как смотрит мать на своего любимого и опасно больного ребенка. — Опомнись! — взмолилась она. Ведь будут страдать и твоя дружина, и все племя!

— А если мы примем христианство, то… страдать не будем?! — Князь покачал головой и усмехнулся.

— Да! — азартно подтвердила Руцина с такой горячей поспешностью, что Рюрик невольно улыбнулся.

— Ты наивна, Руц! Все было бы слишком просто. Но разве единый бог может владеть всеми тайнами нашей такой многозначной жизни?

Рюрик обреченно покачал головой, в хмуром молчании облачился в свои княжеские одежды, поднялся и направился к двери. Когда он вышел, она упала на постель и зарыдала так горько, как воют простые бабы над дорогим им покойником. Она поняла, что в этот раз он ушел из ее одрины надолго, может быть, навсегда.

Это было два года назад, и тогда же, на празднике весны, князь увидел красавицу Эфанду и был поражен в самое сердце ее юностью и прелестью. Она танцевала, и движения ее были легки и изящны. Все затаив дыхание следили за молодой березкой, которую разлучили с ее возлюбленным. Танец был ритуальным, но Эфанда сумела интуитивно точно соединить в своих движениях тоску молодой девушки и трепет нежной тоненькой березки. В свои тридцать лет Рюрик такого еще ни разу не видел и заволновался. Волнение всколыхнуло в нем душу и напомнило о не старом еще сердце. С этого все и началось.

Он везде искал встречи с ней, а поскольку она редко выходила из дома, то передавал ей поклоны. И если боги посылали князю день, в течение которого он не видел ее или не смог ей передать поклон, то такой день для Рюрика был черным. И понял повзрослевший рикс, что черных дней в последнее время что-то стало слишком много. И вот теперь этот мальчишка разбередил его рану.

— Не передавай ей больше от меня поклоны! — Голос князя сорвался на последнем слове. Он ударил коня плетью и поскакал к толпе друзей-военачальников. «Что ж, — думал князь, — наверно, я, грубый вояка, не стою такого чуда, как Эфанда. Пусть сын Юббе Аркон сорвет этот прекрасный цветок…»

— Трус! — зло прошептал Олаф вслед князю и закусил губу…

— Ну и что? — с любопытством спросил Стемир, настигнув Олафа, как только князь отъехал.

— Ничего! Он испугался более молодого соперника.

— Да ну его! — После того как князь скрылся из глаз, нахальства у Стемира прибавилось. — Он, наверное, устал тешиться со своими женами и наложницами! Он уже старик, а Эфамда настоящая красавица! Я б на ее месте выбрал себе знаешь кого? — разошелся Стемир, но Олаф глянул на него такими глазами, что тот сразу же прикусил язык.

— Хватит болтать! Инга[25] вождя должна быть женой князя! — крикнул молодой вождь и натянул поводья.

Стемир пожал плечами и отъехал к отцу: посол Эбон уже искал своего озорного сына.

Олаф пришпорил коня и не остановился до тех пор, пока не доскакал до ворот своего дома. Оставив слугам коня, он опрометью бросился в дом, желая только одного: не встретить по дороге ни сестры, ни матери.

Распахнув дверь своей гридни, Олаф остановился как вкопанный: Эфанда, давно ожидавшая брата, рассеянно перебирала на столе его вещи: поясной набор, серебряные фибулы, гребни и глиняные шашки. Увидев брата встревоженным, почти злым, таким, каким ни разу его еще не видела, она вздрогнула и замерла, безошибочно почуяв, что его состояние каким-то образом связано с ней. «Что-то нехорошее произошло…» — подумала девушка, и сердце у нее упало.

— Что? — прошептала она и так посмотрела на брата, что у того язык не повернулся сказать ей правду. — Что-нибудь на скачках? — с ужасом спросила она, ощутив, как похолодели у нее руки.

— С князем ничего не случилось, — резко ответил Олаф, пряча свою растерянность за юношеской развязностью. — Ни Аскольд, ни Дир на него не нападали, — съязвил Олаф, но тут же понял, что поступил скверно, и, как бы извиняясь, добавил: — Хотя соперничали с ним.

Эфанда внимательно посмотрела на брата, который, согнувшись, чтобы не смотреть ей в глаза, размашисто прошелся по гридне, и тихо заметила:

— Отец говорил, что только горе сгибает человека. Отчего же согнул спину ты?

— Я?! — Олаф выпрямился и расправил широкие плечи. — Тебе показалось… Или это от скачек, — нашелся он.

— Мне слуги сказывали, что нынче скачки весело прошли. Состязались старики и были удальцами, — уже бодрее проговорила Эфанда.

— Слуги, слуги, — неожиданно закричал Олаф. — Когда сама будешь выходить на волю, затворница? Посмотри на себя! Одни глаза остались!

Эфанда вспыхнула:

— Ты, верно, устал или с кем-нибудь поссорился, — грустно заметила она. — Но не упрекай меня больше тем, что я не показываюсь на людях. Так долго тянулся этот год печали, а теперь… — Олаф посмотрел ей в глаза и со страхом подумал: «Неужели все поняла?» — А теперь, я думаю, и вовсе никому не надо показываться, — с трудом договорила Эф и, не поднимая глаз на брата, медленно вышла из его гридни.

* * *

— Рюрик, ты должен понять старую Унжу, — терпеливо и по-матерински нежно проговорила вдова вождя Верцина.

Они с Рюриком одни сидели в ее гридне, и Унжа сделала так, чтобы в этот вечер им никто не мешал: Бэрин увел детей на поучение к друидам и обещал их там подольше задержать, а слугам она приказала закрыть ворота и никого не пускать в дом. Унжа, укутанная в большой черный убрус, ежилась от прохлады и тяжелого разговора, затеянного ею самой по воле и зову материнского сердца.

— Ты же любишь Эфанду, — уверенно сказала Унжа, глядя на князя своими поблекшими, когда-то ярко-синими глазами, и грустно спросила: — Но почему ты от нее отказываешься, нe могу понять… — Она пожала плечами и с гордостью добавила: — Мой Верцин был старше меня на пятнадцать лет. Разве это мешало мне любить его и родить ему столько детей! Ну и что же, что у него были еще три жены! Я пережила их только потому, что он больше других любил меня. А таким мужчинам, как мой Верцин и ты, можно иметь и десять жен! — с уверенностью заявила она и опять ласково посмотрела на князя.

— Я люблю Эфанду, это верно. Ее нельзя не любить, — улыбнувшись, сказал Рюрик, а затем так тяжело вздохнул, что вдова беспокойно посмотрела на него, — но моя жизнь — жизнь князя — вечно на коне, постоянно в бою, всегда в тревоге из-за этих проклятых германцев… Да еще две жены, которые соперничают между собой… Я боюсь сделать ее несчастной! — горько сознался он, глядя в умные глаза Унжи.

— Не обманывай ни себя, ни меня. Ты хочешь и можешь быть счастливым с ней! — убежденно проговорила вдова, опуская свои руки к нему на плечи. Если бы мы, женщины, думали так, как вы, мужчины, род людской давно бы перевелся. — На глазах ее показались слезы. — У меня погибали в боях один за другим сыновья. Я рыдала, убивалась, клялась, что никогда не рожу больше, ибо нет для матери сильнее горя, чем смерть ее ребенка. Но время шло, горе за хлопотами и заботами теряло свою остроту, а Верцин был рядом, и во мне вновь возникало желание иметь от него детей. А вот тебе ни одна из твоих жен не подарила сына — а ведь князю нужен наследник! А? Или тебе об этом должен сказать еще и Камень Одина?

Рюрик склонил голову, поцеловал старую женщину в морщинистую щеку и не нашел в себе сил возразить ей…

Весть

— Где Рюрик? — Олаф соскочил со взмыленного коня и одним прыжком оказался на крыльце дома князя. Слуга низко поклонился ему и глазами показал на Руцину, стоящую в проеме входных дверей.

— Князя нет дома, — сдержанно ответила она Олафу и не сделала даже легкого движения, чтобы пропустить вождя в дом.

— Где он? Скажи ему, что он мне срочно нужен!

Руцина вспыхнула и, сверкнув потемневшими от ярости серыми глазами, ответила:

— На это есть слуги! — Она показала рукой на толпу слуг, которые стояли возле крыльца, прислушиваясь к их разговору, и ушла в дом.

— Князь с молодой женой уехал на охоту, — сказал старый Руги, поднимаясь по ступеням крыльца. Он запыхался: видно было, что ему только что сообщили о прибытии Олафа.

— Эфанда на коне? Быть этого не может! Она же и близко боялась подойти к лошадям. Слуги вразнобой зашумели:

— Нет князя дома! И княгини нет! Охотятся! На лису… Можно позвать его вторую жену, она подтвердит…

Олаф сник, наконец поверив сказанному, и, повернувшись к Руги, тихо молвил:

— Олег погиб.

Ноги у старого управителя подкосились.

— Что за черную весть ты принес! Не может этого быть! О, горе! Не зря нынче черный ворон летал и каркал над нашим двором! О, горе…

Слуги растерянно переводили глаза с Руги на Олафа, не понимая, что случилось. И тут звуки рожков и охотничьей трубы оповестили о возвращении князя с охоты.

Распахнулись большие ворота княжеского двора, и на двор во главе с Рюриком и Эфандой верхом на конях въехали охотники. Свора собак, которых держали на длинных поводках слуги, заполнила двор шумом и лаем. Сам князь был невесел. Увидев на крыльце Олафа, он соскочил с коня и дождался, когда тот подбежал к нему.

— Что случилось? — спросил рикс.

— Олег убит германцами, — прошептал Олаф, едва сдерживаясь от рыданий. — Его тысяча неожиданно наткнулась на войско молодого Карла.

— Где? — спросил Рюрик, разом помрачнев.

— Возле Ильмары, у той же излучины, у которой

Бэрин разбил Истрия, — пояснил Олаф.

— Каковы… потери? — Рюрик задыхался от бессильного гнева.

— Триста человек убито, восемьдесят ранено… Три селения выжжено германцами, — ответил Олаф, виновато пряча глаза от князя.

Рюрик побледнел, сжал кулаки.

— Они забыли, как бежали, бросив оружие, раненых и лошадей, от границ нашей земли. Они вновь хотят испытать отвагу наших воинов! Что будем делать, мой вождь?

— Драться! — запальчиво ответил Олаф и насмешливо посмотрел на князя. Ты что ж, женившись на моей сестре, утратил вкус к битвам?

Рюрик вспыхнул, как от пощечины.

— Ты потерял своего первого друга. Мне же не счесть дорогих потерь! жестко произнес он. — И если вече вольно будет послать нас еще на одну битву с германцами, то будем драться!

Князь резко повернулся и, тяжело шагая, направился к младшей княгине, которая, сидя в седле, терпеливо ожидала конца их разговора.

— Прими мои сожаления, — прошептала Эфанда. Князь ткнулся лицом в складки ее платья.

— Триста человек убито! И это при первой же встрече! Как Олег смог допустить… — Он больше не смог произнести ни слова.

— Не горюй, мой князь! — раздался за его спиной низкий женский голос. Рюрик поднял голову: рядом с ними стояла Руцина, придерживая развевающийся на ветру простой серый плащ. — Отпусти меня к викингам.

— Зачем? — удивился Рюрик. Эфанда схватила его за руку и изо всей силы сжала ее.

— Я скажу тебе об этом… в своей одрине, — ответила Руцина, стараясь не смотреть на их сплетенные пальцы. В голосе ее чувствовались одновременно и вызов и неуверенность.

Слуги, до того молча, неодобрительно наблюдавшие за князем, стали расходиться по своим клетям.

Князь внимательно, как-то устало посмотрел на свою первую жену и пожал плечами.

— Я не вижу добра в этом.

— Я сумею помочь тебе. — Она побледнела и тяжело дышала.

Рюрик еще раз пожал плечами.

— Ну хорошо… Я подумаю. — Он повернулся лицом к первой жене и уже решительнее и добрее добавил: — Я приду к тебе, Руц, и мы все обсудим.

Руцина сдержанно поклонилась мужу, выпрямилась, высоко подняла голову и не торопясь пошла к дому.

Эфанда первый раз ощутила себя в роли третьей, младшей, жены. Что бы ни предпринял муж, что бы он ни сказал, но, если это касалось старших жен, младшая должна была терпеливо и покорно подчиниться его решению. Но в их отношениях с Рюриком дело было даже не в этом. Она глубоко верила своему мужу. А теперь… Что это было?.. Измена?.. Могла ли быть измена?.. Эфанда оцепенела на миг… Могло быть все! Этому учил ее отец. Но могло ли такое случиться именно с ней и с ее Рюриком?.. Она зажмурила глаза, вскрикнула и на миг потеряла сознание.

Рюрик испуганно подхватил ее и бережно снял с коня.

— Что с тобой? — прошептал он. Эфанда приникла к его груди и, всхлипнув, тихо попросила:

— Не ходи к ней в одрину…

Рюрик заглянул в потемневшие глаза младшей жены, перевел взгляд на окна одрины старшей жены и молча погладил Эфанду по голове.

* * *

Была уже поздняя ночь, когда Рюрик открыл тяжелую дверь одрины своей старшей жены. Руцина, накрытая меховым одеялом, спала. На маленьком столике в серебряном подсвечнике горела толстая свеча. Это был знак того, что она ждала своего повелителя и была уверена, что Рюрик придет.

Рюрик с любопытством огляделся. Здесь было все так, как и прежде. Впрочем, нет: исчез семисвечник, а вместо него на подоконнике и туалетном столике стояли обычные шандалы. Рядом с подсвечником на маленьком столике Рюрик увидел огромную толстую книгу в деревянном переплете. «„Библия“, — прочитал он. — Значит, это правда, что Руцина в последнее время зачастила к Абраму и тот доверил ей великую книгу иудеев? Ну что ж!.. Пусть постигает священные истины», — решил для себя князь.

Возле одра на полу был постлан разноцветный ковер. Князь вгляделся в его орнамент и задумался: «Не дар ли это миссионеров, которые давно не показывались мне на глаза?»

И Рюрик вдруг почувствовал, что его это не возмутило. Неужели ему совсем безразличным стало все, что касается его первой жены? Он потянул за край мехового одеяла, и Руцина мгновенно встрепенулась:

— А-а, наконец-то! Ложись рядом, разговор будет теплее, — поеживаясь от холода, предложила Руцина — на ней была всего лишь льняная с короткими рукавами рубаха.

И Рюрик, не раздумывая, лег рядом.

Руцина бережно поправила подушку под головой мужа и поцеловала его в щеку.

— Удобно? — жарко прошептала она, ожидая ответной ласки.

Рюрик молча кивнул головой. Каждое ее движение было знакомо, каждый взгляд ее, каждое прикосновение должны были пробудить в нем желание.

— Руц, — устало проговворил он. — Ты же знаешь меня: в день гибели своих дружинников я… — И он махнул рукой. Руцина подавила вздох и отодвинулась от мужа.

— Вот что, князь мой, пошли меня к викингам, — глухо потребовала она.

— Но ведь им нужны большие дары, — тихо возразил он. — А где я их возьму!

— Я заберу все свои золотые фибулы, колты, янтарные ожерелья, меха…

— И они тут же пошлют нам на помощь свое войско! — с горечью перебил ее Рюрик. — Знаю я их! Им бы пограбить, набить карманы, а у нас грабить нечего. — Он поднялся, прикрыл меховым одеялом Руц и, не глядя на нее, хмуро проговорил: — Не торопись делать добро, ибо оно может обернуться во зло. Все должно вызреть!

Руцина резко сбросила с себя одеяло и, не прикрывая своей наготы, выкрикнула:

— Ты никогда, князь, не будешь иметь успеха! Рюрик вздрогнул.

— Сколько пророчеств в последнее время, — с горечью произнес он и покачал головой.

— О каких пророчествах ты говоришь?! — еще больше разозлилась Руц.

— Я сегодня во время охоты подстрелил… хворого сокола.

Руцина ахнула.

— Не может быть! — с ужасом прошептала она, зная, о чем говорит это грозное предзнаменование. — Хворый сокол и… летал?! — Руцина похолодела. Она мгновенно поняла, какая участь ждет ее и других жен, если предзнаменование сбудется.

— Летал! — горько подтвердил Рюрик. — И как красиво летал!

— Рюрик! — порывисто вскрикнула Руцина, вскочила с постели и бросилась к мужу. — Как я хочу тебе помочь! Отпусти меня к викингам! Я нынче же отплыву к ним и приведу войско!

— Пылкая моя Руц! — грустно перебил се князь. — Ты опоздала! — Он прижал к груди ее рыжеволосую голову, поцеловал ее и повторил: — Безнадежно опоздала! И сама это знаешь…

— Нет! — застонала Руц и обвила его руками за шею. — Нет, нет! — Она рыдала и не хотела поверить в то страшное предзнаменование, в которое не верить было уже нельзя, — Ты не оставишь нас, — причитала она, — ты не убьешь нас… — плакала Руцина.

В это время кто-то позвал: «Князь!» — и в одрину старшей жены Рюрика громко постучали.

— Нет! — закричала Руцина. — Я не отпущу тебя!

— Успокойся! — Рюрик с трудом оторвал от себя первую жену и подошел к двери.

— Что случилось? — спросил он, открывая дверь.

— Жито горит! — едва выговорил дворовый слуга дрожащими губами.

— Где?! — закричал Рюрик.

— За грабовой рощей, — вытирая мокрый лоб, ответил слуга.

Руцина ахнула.

— Буди дружину да пошли кого-нибудь за верховным жрецом, — приказал князь слуге и обернулся к Руцине: — Ну вот и третье испытание послал мне твой Христос, — хмуро сказал он.

— Господи! — простонала Руцина. — Неужели ты не понимаешь, что это испытание… всем нам.

— Одевайся! — закричал на нее Рюрик. — Ты остаешься главной в доме. Да смотри не вздумай обидеть Эфанду.

Он повернулся и быстро вышел из одрины со словами: «Торопятся германцы… Ох как торопятся!»

Руцина взвилась от последнего приказания мужа, но ответить ему ничего не успела — его уже рядом не было.

«Неужели это все же Христос послал нам испытание?» — думала Руцина, и душа ее сопротивлялась необходимости принять неизбежность жестокого испытания, посылаемого Всевышним Отцом, в которого она уверовала. Она смотрела в черный дверной проем и ждала чуда. Внезапно в проеме блеснул свет, и кто-то сказал сонным голосом:

— Руцина, что случилось? Все куда-то бегут, кричат…

Это Хетта, держа в руке факел, куталась в теплый длинный убрус и пристально вглядывалась в Руц. Старшая жена подняла руки и устало попросила:

— Убери факел, Хетта! Он делает тебя страшной. Хетта нашла на правой стене дружко и вставила в него факел.

— Закрой дверь, — попросила вторую жену Руцина и, когда та выполнила ее просьбу, устало добавила: — Надо бы и Эфанду поднять.

— Она уже идет сюда… Хетта не успела договорить, как скрипнула тяжелая дверь и в одрину вошла Эфанда. Она тревожно оглядела двух старших жен и тихо спросила:

— Что будем делать, Руцина?

Руцина растерянно подняла голову на младшую и любимую жену своего повелителя и так же тихо ответила:

— Не знаю, Эф.

Эфанда вздрогнула. Никогда еще она не видела старшую жену такой растерянной и беспомощной.

— Сейчас прибудет друид Юнка и совершит обряд заговора огня, нерешительно напомнила Хетта и вопросительно посмотрела на Руцину.

— Ну и что? — глухо произнесла та. — Мы все равно опоздали…

Эфанда и Хетта одновременно вскрикнули:

— Как опоздали?! Там… в огне… все погибли?! Руцина покачала головой.

— Ничего вы не поняли, — отрешенно проговорила она. — Хворый сокол летал!

В это время дверь одрины широко распахнулась, и на пороге появился молодой друид воды в голубой обрядовой одежде. Огромный железный поднос, покрытый льняным серым покрывалом, покоился на его руках. Рядом с друидом воды стоял молодой парасит с факелом в руках.

— Княгини готовы? — таинственным голосом спросил Юнка и обвел женщин насмешливым взглядом. На жреца воды никто не смотрел, и потому его дерзкий взгляд остался незамеченным.

— Готовы, — за всех ответила Хетта и первая сняла убрус с плеч, распустила волосы, вынув из них драгоценные заколки, и спустила рукава рубашки. Ее примеру последовали Эфанда и Руцина. Юнка медленно переводил тяжелый взгляд с гладких, цвета воронова крыла волос знатной кельтянки на рыжие кудри Руцины, а затем на легкие, светлые, чуть вьющиеся волосы Эфанды, завистливо оглядывая их полуобнаженные тела, и зло думал: «Их жизнь сейчас принадлежит мне! Что хочу, то и сделаю с ними…» Но в темном проеме двери блеснул свет факела, и на пороге одрины показался старый хромоногий Руги с двумя дворовыми слугами.

— Обряд заговора огня Бэрин велел справлять при мне, — громко заявил Руги и выдержал злобный взгляд друида воды.

— Слове верховного жреца — закон для меня! — ответил Юнка, заметно помрачнев, и поискал глазами, куда можно поставить поднос.

Руги пенял его взгляд и по-хозяйски, осторожно выдвинул на середину одрины маленький столик Руцины, предварительно сняв с него свечу.

Друид воды поставил поднос на столик.

— Огня! — приказал он параситу, и тот, сняв покрывало. поджег мелко наломанный хворост и черные угли, лежащие на подносе.

Все присутствующие взялись за руки и трижды обошли вокруг маленького костра. Затем по команде Юнки все остановились и резко выдвинули руки с широко растопыренными пальцами к огню.

— Ты, огонь, остановись! — медленно и торжественно проговорил Юнка, и все шепотом повторили за ним магические слова.

— Ты, огонь, жито не ешь! — продолжил Юнка, и опять все шепотом повторили за ним: — Ты, огонь, жито не ешь!

— Ты, огонь, не делай зла!

И все трижды повторили этот наказ друида воды.

— Огонь, умри! — громко выкрикнул Юнка, и все, еще раз вскинув руки к огню, застыли. Но языки пламени равнодушно лизали хрупкие палочки и не затухали.

— Нужна кровь! — мрачно проговорил Юнка.

— Бери мою! — взволнованно предложил Руги и протянул друиду правую руку.

Друид вынул из-под полы своей рубахи тонкую узкую металлическую пластинку и кинжал. Взяв управителя за правую руку, он поднес ее к огню и быстро прошептал какие-то слова. Затем друид прокалил над огнем кинжал и надрезал кожу на руке у старика. Руги ревностно наблюдал за всеми действиями друида воды.

Вот Юнка собрал кровь слуги на пластинку, затем прокалил ее над огнем и соскоблил в костер. Огонь затрепетал, съежился и мало-помалу на глазах у удивленных зрителей потух.

На некоторое время в одрине стало тихо. Женщины робко отступили от подноса, разогнули напряженные спины и облегченно вздохнули.

Боги приняли жертву. Огонь погас. Пожар за грабовой рощей был слаб. Юнка и сам был удивлен, что все закончилось так быстро.

— Да ты, никак, сожалеешь, что не пришлось прокалить и нашу кровь, насмешливо воскликнула Руцина, закутываясь в убрус. Эфанда и Хетта последовали ее примеру.

Юнка молча набросил на поднос льняное покрывало. Парасит взял свой факел и приготовился освещать дорогу жрецу.

Руги перенес столик Руцины к окну и прислушался к доносившемуся со двора шуму.

— Ба! — растерянно произнес он. — Да, никак, на дворе дождь вовсю льет!

* * *

Эфанда, как и все в поселении рарогов, была охвачена глубокой скорбью: вчера состоялось предание огню воинов, погибших в бою с коварными германцами, и нынче душа ее все еще пребывала в унынии от тяжкого горя рарогов. Скорбь ее была искрения и глубока, но мыслями она нет-нет да и возвращалась к Руцине. Эф ни о чем не спросила князя, когда он вернулся в ее одрину после посещения первой жены. Она не спала, ждала его, а потому знала, что пробыл он у Руцины недолго. Вчера же вечером одна из жриц любви намеками сказала ей о любви Руцины к Дагару. Не очень-то поверила ей Эфанда. Но, поразмыслив, вспомнила, что и сама не раз видела, как Дагар смущался, обращаясь к Руцине, прикасаясь к ее руке или подавая оброненный старшей княгиней убрус. Пожалуй, это меченосец влюблен в старшую жену, ибо взглядом своим она никогда не искала Дагара в толпе, не старалась остаться с ним наедине. Эфанда ревновала и жалела Руцину: она уже стара, хотя еще и говорят о ее красоте. Рюрик же принадлежит только ей, Эфанде. Но тут она вспоминала, как муж ее как бы ненароком, случайно брал Руцину за плечи, пытливо смотрел ей в глаза, затем, как бы с шутливой яростью оттягивал за волосы ее голову и зло рассматривал на ее шее красивый серебряный крестик с распятием Христа-спасителя. Руцина краснела, с вызовом смотрела в глаза князя, ждала, когда он опомнятся, но он не сразу отпускал плечи жены. Чаще всего в таких случаях Руцина тут же уходила в свою одрину и никого не пускала к себе. А Эфанда, видя эти сцены, не знала, как ей вести себя при этом. Ясно, что Рюрик недоволен тем, что старшая жена его открыто показывается в поселении с крестиком на шее, поскольку князь не принимает христианство, но уж очень долго и откровенно пытливо смотрит он в глаза Руцины. Что кроется за этим взглядом? И как может вера в того или иного бога помешать двум людям любить друг друга? Вот и я, женщина, и мой самый дорогой и желанный мужчина, мы оба верим в Святовита; Сварога и Перуна. Но все это мужские божества! Они помогают мужчинам стать сильными, смелыми и ловкими. И слава богам! Мы, женщины, любим таких мужчин! Из-за них нам понятнее и ближе бог Радогост это бог блаженства! Бог, творящий радость! Он всегда со мной! Он во всем! В жесте руки, повороте головы, в моей летящей походке, в счастливом смехе! Во всем, что окружает меня! И во всем, что по праву принадлежит мне! И Рюрик получает от меня то блаженство, которое ниспослано мне Радогостом! И я должна делать все, чтобы мой бог не был на меня в обиде! Я кормлю любимых птиц Радогоста — гусей и голубей; содержу в чистоте свое тело и постель; не переедаю и не ем слишком жирную пищу; ухаживаю за цветами; знаю, когда собирать, лесные растения и как использовать их; слушаю поучения друидов и оберегаю свою душу от скверны. Вот ветер ревет за окнами и холодит людям душу. Я чувствую мятежную душу ветра и говорю с ним о том, что возмущает его. И ветер успокаивается! Он рад, что нашел разумную собеседницу, и уже больше не несет ненастья. Так же, как с ветром, я разговариваю с грозой и дождем, с морозом и огнем. Так велели друиды, так поступали наши матери и наши бабки. И это завет самой Природы! А Радогост — ее властитель! И потому для меня он выше Святовита. Эфанда замерла: открытие, только что сделанное ею, поразило молодую женщину. Но сказать об этом Бэрину или Рюрику она никогда не решится. Слишком смелым было то, что стало для нее откровением!

Возбужденной этими новыми для нее мыслями Эфанде захотелось глотнуть свежего воздуха. Она подошла к окну, цветные стекла которого преломляли неяркие лучи осеннего солнца, потрогала синее стекло и прислушалась к своему ощущению: стекло излучало холодный синий свет, который почему-то нес ей беспокойство и тревогу. «Что еще? Ну что еще может случиться?.. — мучилась Эфанда и старалась думать только о Руцине. — Дагар так хорош собой. Я хочу, чтобы он всегда был рядом с Руциной. Может быть, тогда и она полюбит его. Да поможет им Радогост во всем!»

Тихонько скрипнула дверь, и на пороге одрины появилась немолодая жрица, охранявшая вход в опочивальню младшей жены рарожского князя. Эфанда вздрогнула, обернулась.

— Миссионеры из родственной нам страны очень хотят побеседовать с самой любимой женой князя рарогов, — напряженно произнесла жрица и испытующе глянула в глаза Эфанды. Глаза княгини от удивления расширились.

Жрица еще раз повторила просьбу миссионеров, и, когда наконец Эфанда поняла, чего от нее хотят, служительница Радогостова культа тихо удалилась к себе.

А через минуту в одрину Эфанды вошли Бэрин и миссионер-ирландец. Бэрин, видя удивление на лице маленькой княгини, решил подготовить ее к серьезному разговору. Эфанда нахмурилась, видя, как решительно верховный жрец направился к табуретам, на которых в беспорядке лежали ее платья. Бэрин сделал вид, что не замечает недовольства княгини, и, шумно вдохнув насыщенный ароматом сушеных трав воздух одрины, сказал улыбаясь:

— Прости, княгиня, я привел к тебе ученого человека: он давно хотел поговорить с тобой. Я много рассказывал ему о твоем уме и о том, что ты ведаешь тайны природы.

Эфанда в ответ посмотрела на верховного жреца с таким недоумением, что тот сразу понял: не умеет еще младшая княгиня скрывать свои мысли. «Ну что ж, — нахмурился Бэрин и подумал; — Придется и этому учиться, маленькая Эфи!..»

— Ты уж прости, что мы так бесцеремонно ворвались в твой Радогостов уголок, — виноватым тоном произнес Бэрин и ласково улыбнулся княгине. Совет племени разрешил миссионеру из Ирландии поговорить с тобой о христианстве, но только в моем присутствии. Как ты смотришь на это?

Эфанда пришла в себя. Оказывается, заседал совет, а она ничего об этом не знает. А Рюрик?..

— А Рюрик знает об этом? — беспомощно пролепетала Эфанда, все еще не предлагая присесть столь редким гостям.

— Знает, — спокойно сказал жрец и одну за другой пододвинул к печи три табуретки.

— Давайте посидим у огня, посумерничаем, — мирно предложил Бэрин и первым сел прямо напротив топки, в которой и днем и ночью поддерживался слабый огонь, обогревавший одрину княгини.

Справа от себя жрец посадил Эфанду, а слева — лицеприятного, зрелых лет проповедника Акинфа.

— Я не понимаю, зачем нужен этот разговор, ведь Рюрик и слышать не хочет о христианстве! — воскликнула Эфанда и смущенно посмотрела на Акинфа.

Ирландец промолчал. Он внимательно всматривался в лицо молодой женщины, как будто проверял, насколько его впечатление сходно с тем, что говорили о дочери вождя Верцина Бэрин и другие.

— И уж если… Руцина в свое время не смогла убедить Рюрика в необходимости принять христианство…

— Да-да, княгиня! — с жаром перебил ее Бэрин, не давая ей договорить. Ты повторяешь слова советников своего мужа. Мы думали точно так же, как и ты, но Акинф все же хочет побеседовать с тобой сам.

Бэрину было приятно сидеть в этой тесной, маленькой комнатке, где все выдавало, что здесь живет молодая женщина, любимая своим мужем: и множество безделушек; и пояс Рюрика, оставленный им накануне; и тот неуловимый аромат свежести, смешанный с запахом сухих трав, который волнует и будоражит мужчину.

— Хорошо, — согласилась наконец Эфанда и, не отводя взгляда от проповедника, сказала: — Пусть тогда он сначала ответит на мой вопрос!

Акинф, тряхнув черными кудрями, спускавшимися у него до плеч, тихо рассмеялся и, словно проникнув в мысли маленькой княгини, спросил:

— Какой вопрос изволит мне задать княгиня? Эфанда слегка смутилась: она еще не привыкла к такому обращению; опустила глаза, как бы собираясь с духом, и спросила о том, что ее больше всего мучило, когда она думала о Христе:

— Отчего Бог Отец стал отцом-убийцей своего сына? Бэрин приподнялся с табуретки:

— Ну, Эфи, нельзя же так… толковать!

— А я ждал именно этого вопроса от нее, Бэрин, — спокойно возразил ирландец и тихо попросил: — Не мешай ей узнать все то, что мучает ее мужа.

Эфанда вспыхнула.

— Рюрик знает ответ на этот вопрос. И я могу ответить на него сама.

Акинф удивленно посмотрел на ожесточившуюся маленькую женщину и растерянно кивнул ей головой.

— Бог предал сына своего Христа и не пощадил его, чтобы примирить с собою народ, который враждовал с ним, а затем он сделал этот народ особо избранным, — на память, но волнуясь от необычайности спора, проговорила Эфанда.

— Так! Все правильно, — подтвердил Акинф, пристально вглядываясь в порозовевшее лицо Эфанды.

— Так ли уж правильно? — сознательно обыграла ответ ирландца недоверчиво и насмешливо княгиня.

Ирландец, которому была понятна ее насмешливость, утвердительно кивнул головой.

Эфанда встала. Бэрин никогда не видел ее еще такой рассерженной. Но и в гневе она не позволила себе ни одного резкого движения, ни одного резкого слова.

— Ты считаешь, что можно предать своего сына? Мой отец — вождь Верцин потерял в битвах четырех своих сыновей, но он был рядом с ними. Я не могу поверить, чтобы он смог предать их, сколь бы ни важна была причина для этого. Ваша же вера допускает предательство, причем самое позорное предательство отцом своих детей. — На глазах у Эфанды навернулись слезы. Так чего же вы хотите от Рюрика? И ты, Бэрин, тоже допускаешь это?!

Эфанда не могла уже стоять на месте. Ей стало душно. Она отвернулась от своих собеседников и отошла к окну. Бэрин тяжело поднялся с табурета, подошел к маленькой женщине и осторожно погладил ее по плечам. Княгиня, отстраняясь от этой отеческой ласки, нагнулась и распахнула створки окна. В комнату ворвался свежий морской ветер.

Наступила тишина. Акинф сидел сгорбившись на табурете. Волнение рарожской княгини передалось и ему. До чего же упрямы эти рароги-русичи, один Бог знает! Можно подумать, что нет у них большего греха, чем предательство! И кто в это поверит? Да и о каком предательстве идет речь? Акинф поднял голову и тихо сказал:

— Княгиня, Бог Отец не мог предать своего сына. Эфанда, все еще не поворачиваясь, передернула плечами. Непонятно было, то ли она озябла от холодного ветра, то ли приняла слова проповедника за уловку.

— Бог Сын бессмертен. Человек не мог его убить. Бог Отец знал это.

Эфанда широко раскрытыми глазами смотрела на миссионера, и вдруг стон вырвался у нее из груди:

— И ты хочешь сказать, что Христос не страдал, когда римляне распинали его на кресте?

Акинф с сожалением посмотрел на молодую женщину:

— Ты так молода и прекрасна, княгиня. Ты ведаешь многие тайны природы, но ты еще плохо знаешь законы человеческой жизни. Пока тебя никто не предавал! Но это тебя и только пока! Трудно проникнуть в суть наших поступков. И неизвестно, каково будет следствие, если даже знаешь причину. И так пугающее тебя слово «предательство» тоже многосмысленно… Эфанда гневно прищурила глаза:

— Да-да, вот в этом, во многосмыслии, вы, ирландцы, преуспели! И вам непереносима мысль о том, что есть еще и неподкупные…

— Эфанда, — сурово напомнил ей Бэрин, — ты уходишь от самого главного вопроса…

Эфанда вспыхнула, но сдержалась. Сосредоточиться на самом главном вопросе сию минуту было так трудно.

— Хорошо, — горячо и взволнованно сказала она. — Тогда я повторю свой вопрос: «Разве Божий Сын не страдал, когда римляне истязали его?»

Акинф, не смутясь, твердо ответил:

— Страдал!

— Ну вот! — торжествующе воскликнула Эфанда. — Как же тогда это понять?

Акинф жестом пригласил княгиню рарогов присесть. Эфанда повиновалась, а ирландский миссионер все так же спокойно и твердо продолжил:

— Все мы, живущие на этой грешной Земле, страдаем. Вот и люди вашего племени…

— И что ж, ваша вера возводит страдание в закон? Но я не хочу страдать, я хочу радоваться жизни! — прервала его Эфанда.

— Страдания, как и испытания, посылает человеку Бог, — уверенно изрек Акинф, выдержав напряженный взгляд Эфанды.

— Наши испытания приходят вместе с германцами. Это они убивают и грабят, жгут и насилуют, — гневно отбивалась Эфанда.

Но Акинф был спокоен.

— Христос, которого много раз предавали: и Иуда, и апостол Петр, простил врагов своих. Он ушел смиренно. Ибо зло несет зло, а насилие насилие. И так без конца. Кто-то же должен разорвать эту цепь.

— Я понимаю, — сочувственно проговорила Эфанда, — Но зачем же в жизни Христа на Земле было столько печали и мрака? И нас вы со своей верой хотите повергнуть в этот мрак?

— А ваши боги сумели сделать жизнь племени беспечальной, радостной? В вашей жизни только свет и нет мрака? — Глаза Акинфа блеснули, он выпрямился, и лицо его стало строгим.

— Я же сказала, — холодно ответила ему Эфанда, — наш мрак — это наши враги. И кто-то очень умело натравливает их на нас… Рюрик же изо всех сил старается бороться с этим мраком.

— Если бы мы были столь богаты, — перебил ее возмущенно Акинф, — что могли бы с помощью войны убеждать людей в силе своего Бога, то мы не посылали бы никуда своих проповедников! — Он встал, выпрямился, отошел от Эфанды и жестко произнес: — Ты умна, княгиня, а потому наберись терпения и выслушай следующее откровение Христа.

Эфанда согласно кивнула ирландцу головой, и тот, закрыв глаза, медленно, останавливаясь на каждом слове, произнес:

— Кто убог, тот и есть мой верный раб и мудрый тем, что не ищет сомнения в истине моей. Только такого и поставлю господином над домом его!

Эфанда встала и засмеялась:

— Может быть, верный слуга Христа напомнит еще одну притчу? — Акинф недоуменно посмотрел на нее. — Или мне самой поведать легенду о Вавилонской башне? — все так же смеясь спросила Эфанда и вдруг резко оборвала свой смех. — Может, ты и прав, Акинф. Пожалуй, все наши беды оттого, что мы слишком самонадеянны. — Она произнесла это таким растерянным голосом, что стало видно, как сама испугалась своих слов.

Акинф затаил дыхание. «Неужели маленькая княгиня и до этого нашего с ней разговора старалась постичь истину Христа? Если это так, то она многого стоит… Как бы мне заставить ее до конца открыть свою душу?» — лихорадочно думал миссионер и ласково смотрел на рарожскую княгиню.

— Да, княгиня, люди не всесильны и никак не могут смириться с этой истиной, — тихо проговорил он и протянул к ней руки.

— Но это значит, что ваш Бог жесток и не хочет помочь людям, — хмуро возразила Эфанда, не замечая протянутых к ней рук миссионера.

— Бог есть Бог: он не жесток, а милосерден; испытание людям он посылает с тем, чтобы они поняли истину. И тот, кто постигнет эту истину, становится избранным и как избранный несет свет истины дальше. Именно поэтому мы должны быть едины и молиться, давая ему понять, что мы знаем 6 его грозной силе и всегда готовы смиренно исполнять его любые заветы, ибо только в них содержится мировая мудрость.

Эфанда покачала головой:

— Ты хочешь сказать, проповедник, что нам не дано приблизиться к истине? И если Рюрик не примет вашей веры, значит, мы будем вечно обречены на испытания, посылаемые вашим Богом?

И тот твердо ответил, глядя ей в лицо:

— Да.

— О-о! Это ужасно. — Голос Эфанды прозвучал глухо. — Но Рюрика ведь мне не переубедить, — обреченно проговорила она и беспомощно посмотрела на верховного жреца.

Бэрин понимающе смотрел на поникшую княгиню и молчал. Он верил, что Эфанда сама во всем разберется. А ирландец между тем продолжал:

— Учение Христа, Эфанда, — он впервые назвал княгиню по имени, словно она уже признала его право быть ее учителем, — близко и понятно простым людям. И если сегодня его принимают еще не все, то завтра оно овладеет душами многих. И мы, проповедники этого учения, не боимся никаких каверзных вопросов. Ибо если бы учение это было ложным, то мы бы сознательно изменили историю жизни Христа на нашей земле. А мы ее оставили такой, какой она и была на самом деле. И свидетельство тому — священный холм в Иерусалиме.

Слова ирландского миссионера прозвучали в ушах Эфанды тревожным звоном колокола Сионского храма.

«Ну почему мы все такие разные и так глухи к бедам других?..» — вдруг подумала Эфанда, и лицо ее исказила страдальческая гримаса.

— Акниф, ты действительно веришь, что все наши предки когда-то были единым народом, говорили на одном языке, а затем стали строить высокую башню?

— Княгиня, — устало воскликнул Акинф, — мы все наказаны за свою гордость и самонадеянность! И Бог послал нам испытание в наказание за непослушание и неверие в его силу! И потом, Эфанда, борьба твоего Рюрика с германцами, та борьба, которая связана со столькими жертвами, могла бы давно закончиться… — горячо проговорил Акинф и робко дотронулся до плеча княгини.

— Но Рюрик не верит в это! — горько и отчаянно вскричала Эфанда и высвободила свое плечо.

— Он боится другого, твой Рюрик! — покачал головой Акинф.

— Боится? Чего? Нет того, чего бы боялся Рюрик, — гневно возразила Эфанда.

— Он боится, что будет не нужен рарогам-русичам, если вы примете христианство и перестанете воевать с германцами! Лотарий дал клятву, убеждающе глядя в глаза Эфанде, сказал Акинф, — что оставит вас в покое, если вы окреститесь! Помоги своему мужу, женщина! Спаси его и племя свое! горячо воскликнул ирландец и молитвенно сложил на груди руки.

Но Эфанда, вспомнив совсем недавнюю свою беседу с Рюриком и его горький смех в ответ на ее вопрос:

«А вдруг они правы в своей борьбе за душу твою?» — только покачала в ответ головой и прошептала:

— Вряд ли я смогу это сделать…

Акинф понял, что дальнейший разговор с княгиней бесполезен. Он повернулся к Бэрину, но все-таки скорее для женщины, чем для верховного жреца, сказал:

— Я закончу наш разговор словами Христа из Евангелия: «Смотри, чтобы нам, разлучившись, когда-нибудь не навлечь на себя великого осмеяния и еще большего вреда». И пусть не корит нас Рюрик за то, что он выходит в беспредельное море как ненагруженный корабль и не имеет понятия, с какими свирепыми волнами ему предстоит встретиться в этом море, которое именуется жизнь!

Несколько минут длилось молчание, и в эти минуты Акинф понял, что был услышан.

«Может быть, эти язычники, — вдруг хмуро подумал ирландец, — знают какие-то свои секреты в борьбе с тем мраком, который окружает нашу жизнь, умеют делать ее радостной и именно поэтому упорствуют? Я видел много языческих жрецов, и все они глубоко проникли в тайны природы… Бэрин верховный жрец племени, а он сам вот уже много лет постепенно внедряет идеи христианские в души соплеменников и не боится лишиться их уважения. Да не спугнет ли он стадо свое, коли уведомит их еще об одной истине?..»

Ирландский миссионер взглянул в задумчивое лицо Бэрина. Тот вздрогнул, разогнул спину и виновато попросил:

— Подождать надо, Акинф, пока Рюрик прозреет.

Прими поклон, князь рарожский

В поселении рарогов было неспокойно. Озадаченно шныряли по улицам параситы. Шептались и простые поселяне, и воины, а громче всех, как обычно, женщины. Друиды требовали собрать большой совет, но Рюрик еще не был готов к этому.

Все началось с его двора. Десятилетняя дочь Руцины и Рюрика вышла, как обычно, кормить своего любимца гусенка Серыша. Она принесла ему в глиняном черепке ячменной каши и уговаривала поесть. Гуси хорошо знали девочку, а так как были сыты, то не обращали на нее внимания. Старая нянька Вожанка, приставленная к Рюриковне с детства, была тут же.

Обычно такой спокойный гусенок вдруг вытянул свою длинную, тонкую шейку, которая уже начала покрываться пером, и вдруг так беспокойно закричал, что переполошил всю стаю. Грозно загоготал вожак, скосив свой красный глаз в сторону девочки. Внезапно огромная серая гусыня, широко раздвинув крылья, ринулась на маленькую княжну. Вожанка, бдительно охранявшая дочь рикса, закричала на гусыню и больно хлестнула ее длинным прутом. Гусыня, гогоча, заметалась по кормовой площадке. За ней и другие зашипели и закричали, все больше и больше входя в азарт. Девочка схватила няньку за руку и потянула ее к дому. Неожиданно гуси перестали их преследовать.

— Вожанка, смотри, — испуганно прошептала Рюриковна, — что это они делают?

Старая нянька в страхе остановилась.

— Что это с ними? — изумилась она, крепко прижав к себе дочь князя.

Гуси кружили по поляне, поднимая пыль. Гогот и шум их заразили даже дворовых собак, которые тоже подняли громкий лай и беготню. Внезапно вожак застыл в центре поляны, высоко подняв голову, будто обдумывал причину беспокойства стаи. Но вот он вытянул свою могучую шею в сторону восточного леса и надрывно загоготал. И тут же вся стая гусей вслед за вожаком, вы? строившись ровным полукругом, загоготала, вытянув шеи в ту сторону, что и вожак.

Из всех дверей огромного княжеского дома высыпали слуги. Казалось, проснулся не только дом князя. Казалось, проснулась вся земля Рарожского побережья и чего-то ждала. Руцина тоже выскочила на крыльцо и увидев, что Вожанка уже стоит с девочкой возле дверей, опустилась перед дочерью на колени, ощупывала ее тревожно руками и все повторяла:

— Тебя не обидели гуси? Ты не испугалась? И тут девочка громко и горько заплакала. Дагар смотрел на встревоженную Руцину и прижавшуюся к ней Рюриковну и не знал, чем помочь этим двум таким дорогим для него существам. Коснуться на людях Руцины он не решился. Нежно и бережно могучие руки знаменитого меченосца подхватили маленькую княжну и ласково прижали к груди. Руцина вспыхнула, но ничего не сказала. Ее глаза благодарно и смущенно смотрели на Дагара. Тот все понял и еще заботливее прижал девочку к себе.

Но вот на красном крыльце дома появился князь, и все затихли. Рюрик оглядел двор, неистово надрывающихся гусей и нахмурился. Сквозь толпу слуг протиснулся Бэрин и, торопясь, направился к князю. Дагар наблюдал за Рюриком и верховным жрецом, стоя возле Руцины и не опуская княжну с рук. Рюрик заметил их, нахмурился, но тут внимание его отвлек взволнованный Бэрин, который сразу же увлек князя в дом.

И долго еще толпа рарогов обсуждала странное поведение гусей, и долго еще беспокоились чуткие птицы, то затихая, то вновь встревоженно мечась по поляне.

А в полдень того же дня еще одно событие потрясло жителей поселения. Из грабовой рощи на тропу, что вела к ключу, выкатился клубок змей, и одна из них смертельно укусила гончара, шедшего к ключу за водой.

Улица гончаров — в трауре, а во всем селении рарогов — уныние и растерянная задумчивость.

К вечеру же на улице оружейников заблеяли овцы. И не одна, и не две, а все сразу. Жрецы еще больше обеспокоились. И всю ночь они приносили жертвы богу Велесу, прося его отвести беду от рарогов. Всю ночь творил молитвы Святовиту Бэрин, вспоминая подходящие предвещания. Вспотевший, грузный, ходил он от окна к окну и с ужасом пришел к мысли, что даже перед неожиданным нападением германцев ничего подобного с живьем не происходило. А что это были знаки, и знаки грозные, вещие, он был в этом уверен. Может, это он, бог иудеев, готовя нас к новым испытаниям, предупреждает нас: «Ждите, должно свершиться…» Вот только что должно свершиться? Пока Бэрин этого не знал. Что же он должен сказать вождю и князю? К чему готовить соплеменников? Ведь к утру они ждут от него толкования… И тут он вспомнил: гуси гоготали в сторону ольхового леса, на восток. Святовит всемилостив! Восточный ольховый лес! Это же… Нет! Врагов оттуда быть не должно! А улица гончаров? Она на северо-востоке. Так, так, верховный жрец… А улица оружейников? Юго-восточная! Итак, верховный жрец, вести идут с востока!.. Но почему такие злые? (c)т кого такие вести идут с востока? Вот вопросы, на которые надо завтра утром дать ответ князю, вождю и всему племени… Ну, верховный жрец, думай! И Бэрин, заметно оживившись, вспоминая подробности прошедшего рокового дня, стал разгадывать предзнаменование…

Князь в это время находился в доме вождя. Они решали, сколько скота нужно принести в жертву богам, чтобы умилостивить их. А что боги требуют жертв — в этом никто не сомневался.

Старая Унжа не могла настаивать на том, чтобы беседа вождя и князя проходила в ее присутствии, но она приказала, чтобы слуги не входили в комнату, где совещались ее сын и зять. Она сама приносила им горячую еду и вкусное ягодное питье, сама заботливо суетилась возле очага. Наконец, не выдержав, глухо и удрученно проговорила:

— Рюрик, я думаю… весть была богами послана нынче непростая.

— Я тоже так думаю, — ответил князь и вопросительно посмотрел на нее, зная, что у старых людей особое чутье.

Глубоко и тяжело вздохнула в ответ вдова Верцина. Она взяла убрус со скамьи, накинула на плечи н съежилась под ним как от холода. Убедившись, что сын и зять смотрят на нее во все глаза и ждут откровения, она низким голосом сказала:

— Мне который раз снится один и тот же сон… Рюрик вздрогнул, вспомнив свой сон о ласточке под крышей. Он приснился ему более десяти лет назад, но время от времени князь вспоминал его, и эти воспоминания были так свежи, как будто сон приснился ему только вчера. «Уж не пророчество ли то начинает сбываться?» — горько подумал князь, но вопрос задать побоялся.

Вдова угадала угрюмую задумчивость Рюрика и, кивнув головой, начала свой рассказ:

— Будто мы идем далеко-далеко… и будто у всех у нас длинные волосы, и мы путаемся в них. А дорога луной освещена… Волосы не дают нам идти, и мы пытаемся их расчесать, но не можем. И тогда мы стали стричь их друг у друга.

Рюрик, внимательно слушавший вдову, вздрогнул и обреченно произнес;

— Значит, надо готовиться к большой и трудной дороге… Но куда?

— Это сегодня ночью узнает Бэрин, — с горестной безысходностью ответила Унжа. Ее высохшее тело, укрытое серым убрусом, как бы растворилось в вечерних сумерках, и князю стало отчего-то жутко.

Олаф удивленно переводил взгляд с матери на Рюрика и обратно, но ничего не понимал. Ему казалось, что мать и князь уже заранее о чем-то договорились и вот теперь разыгрывают его. Но, внимательно вглядевшись в отрешенное лицо князя и в горестную позу матери, он понял, что происходит что-то важное, ужасное, с чем ему, молодому вождю, еще не приходилось сталкиваться.

— А мне почему-то ничего не снится! — Он хотел сказать это весело, но вышло как-то растерянно и не к месту, и юный вождь засмущался своей так некстати прорвавшейся удали.

Ни князь, ни мать ничего ему не ответили… А в это время первая жена князя рарогов Руцина, сидя на ложе в своей одрине, растерянно и сердито вопрошала себя: «Ну что, Руцина?.. Ты — первая жена рарожского князя, ты прежде всего свейка! Как ты растолкуешь все то, что случилось? Пора тебе по всем разобраться! И прежде всего, как тебе, первая, но нелюбимая теперь жена князя, жить дальше?»

Страх за дочь прошел не сразу. Рюриковна давно уже спала, а Руцина, уложив ее, все никак не могла успокоиться. Она понимала, что князь оставил ее в своем доме только из-за дочери. Год уже, как Рюрик женился на Эфанде и убрал стражу от одрины Руцины. Это было немое дозволение жить свободно. Оскорбленная до глубины души, Руцина тогда целую неделю не выходила из своей одрины. Она то проклинала князя, то билась головой о стену, то звала его. Она болела им. Потом она стала молиться — и к ней не сразу, но пришло успокоение. И она примирилась — ей так казалось. Но когда она увидела счастливую улыбку Эфанды, проходящей по двору рядом с Рюриком, то она решила убить ее. И вновь заболела. И только молитва вернула ей спокойствие духа. Однажды она стояла на коленях всю ночь и просила у Бога смерти. И когда глаза ее от слез опухли так, что она не могла уже поднять веки, то вспыхнул яркий свет, и она увидела Его. И Он сказал: «Терпи. Все пройдет. Ты будешь счастлива. Прости и забудь». И Руцина упала и не помнила больше ничего. Очнулась она на ложе. Старый Руги сидел рядом с ее ложем. В изголовье ложа стоял он, Рюрик. И она простила его и простилась с ним. Она сама отослала его к Эфанде. И вот прошел год. И ей уже приятно, что другой мужчина смотрит на нее влюбленными глазами. Она женщина, а он так привязан к ней, и она так нужна ему… Но когда совсем недавно она увидела, как Рюрик вел Эфанду к жреческой обрядовой поляне на откровения с богами, то поняла силу их любви. Эфанда шла своей летящей походкой, слегка опираясь на крепкую руку князя, и что-то тихо говорила ему. Рюрик в ответ улыбнулся ей, и суровое лицо его преобразилось: оно посветлело, помолодело, стало нежным.

«Откуда в этой венетке столько музыки? Она словно сплетена из солнечных лучей!» — изумленно отметила про себя Руцина и поняла, что эту-то солнечность в Эфанде наверняка и приметил Рюрик, ее-то и не хватало Руцине даже в те мгновения, когда Рюрик целиком принадлежал ей. Ее страстность и тянула к ней князя, и отталкивала от нее. Между ними всегда шел спор. И в этом споре побежденной оказалась она, пламенная Руц! Уймись, Руцина, благодари Христа за то счастье, которое дал тебе твой Рюрик! Такого и у него уже не будет ни с одной женщиной. И она вновь и вновь обращалась сердцем к тому изречению, которое так успокаивало ее: «Бог дал, но время шло, и Бог взял…» А роптать на Бога — великий грех… Все происходит с нами только по воле Божьей. Но слезы обиды навертывались ей на глаза, и что-то сжимало грудь. И вновь ей помогала молитва. Ведь уныние — великий грех, и христианка должна бороться с этой своей слабостью. И она была благодарна Дагару за его ненавязчивое внимание; за то, что он оказывался рядом тогда, когда ей это больше всего было нужно. Никогда и никто не сможет сравниться с ее Рюриком, но ее еще любят, и она еще чувствует себя любимой женщиной.

Да, нынешнее предзнаменование… Она вспомнила, как нежно прижал к себе Дагар маленькую Рюриковну, и сердце ее наполнилось благодарностью к суровому меченосцу. Сказать ему, что вход в ее одрину уже целый год не охраняется? Нет! Он должен об этом узнать сам! Но как?.. Не посылать же к нему девку-служанку! Господи, спаси и сохрани меня! О чем я? Ведь то, о чем я сейчас подумала, это грешно?! Но разве грешно быте любимой и любить? Оставь все до завтра, Руцина! Будет новый день, со светом уйдут ночные страхи. Все прояснится!..

* * *

А еще через три дня дозорные принесли князю весть:

— Прибыли купцы от ильменских словен. Хотят видеть вождя. Рюрик распорядился:

— Оповестите вождя и главного жреца. Встречать гостей будем в моем доме после полудня…

Длинные столы в княжеской гридне обильно заставлены блюдами с едой. В высоких глиняных кувшинах, украшенных синими и белыми полосками и нехитрым орнаментом, настойки медовые и ягодные. Рароги в обычной своей одежде, только черные узкие повязки вокруг головы и черные сустуги говорят о смерти Олега и других воинов-дружинников.

После полудня распахнулись тяжелые двери гридни, и старый Руги. стоявший справа от двери, торжественно назвал первого гостя:

— Князь ильменских словен Вадим!

В гридню вошел лет тридцати пяти, среднего роста, крупноголовый, бородатый витязь и, оглядев хозяев, поклонился им поясным поклоном. Одет он был в теплую домотканую с длинными рукавами серую рубаху, подпоясанную узорным кушаком, украшенную возле шеи металлическими пластинками. Коричневые порты его были заправлены в высокие кожаные сапоги. По виду и не скажешь, что князь. Но уверенность, с какой держался он, и его повелительный взгляд выдавали в нем знатного воина.

Рюрик, Эфанда, Олаф, Бэрин, Ромул, Эбон и Дагар, встречавшие в гридне гостей, молча ответили ему поклоном. Гость подошел ближе к Эфанде и еще раз ей поклонился, сказав:

— Как солнце, прекрасна молодая жена князя рарогов! — Он перевел взгляд на князя, стоящего рядом с княгиней, задержал его на черной головной повязке и сочувственно произнес: — Чту память погибшего смертию храбрых брата князя рарогов Олега! Чту память погибших дружинников!

Хозяева опять склонили Головы, а старый слуга хриплым от волнения голосом объявил нового гостя:

— Посол ильменских словен купец Домослав. Домослав оказался высоким седоголовым человеком с умным, добрым лицом. Одет он был в коричневую корзну и такого же цвета порты, заправленные в сапоги. Он поклонился хозяевам, дал им разглядеть себя, а затем молча встал возле Вадима.

— Посол ильменских словен купец Полюда. Новый гость тоже был высок и седоголов, но гораздо уже в плечах, чем Домослав. Одет он был так же, как и другие словене.

Полюда поклонился хозяевам, задержал свой проницательный взгляд на князе рарогов, словно пытаясь решить что-то важное для себя, и вдруг улыбнулся Рюрику так светло и открыто, что в гридне сразу стало уютнее.

— Передаю рарогам-русичам низкий поклон от старейшины ильменских словен Гостомысла! — сказал Полюда, с затаенным интересом глянул на князя рарогов и тут же перевел взгляд на верховного жреца племени. Бэрин поймал этот взгляд, но не дал послу втянуть себя в опасную игру — отвел свой взор в сторону. Послы еще раз поклонились. Хозяева ответили им также поясным поклоном. Разговор дальше пошел на словенском языке, и повел его самый знатный из русичей;

— На земле рарогов вас приветствуют: верховный жрец племени Бэрин, вождь племени Олаф, наши послы Ромульд и Эбон, военачальник Дагар… — А когда Рюрик назвал имя своей младшей жены, все радостно улыбнулись. Ответив сдержанной улыбкой гостям, Рюрик продолжил:

— Мы рады принять поклон от гордого Гостомысла. Он не в первый раз посылает к нам своих послов, вот только не знаем, что мы ответим им нынче…

Вадим, Домослав и Полюда поняли намек князя рарогов на изгнание Геторикса, но промолчали.

Рюрик, убедившись, что гости все поняли, но вызова не приняли, указал рукой на кадь и священный серебряный котелок.

— Прошу дорогих гостей совершить омовение. Первым подошел к кади с водой Бэрин. Он омыл в ней руки, вытер их льняным полотенцем и торжественно направился к котелку, что неизменно стоял на серебряной треноге в правом почетном углу княжеской гридни. Гости последовали примеру жреца. Когда все оказали честь священному котелку как символу тепла, семейного очага и хлебосольства, Бэрин взмахнул длинными рукавами своей рубахи и торжественно молвил:

— Да согреют животворные лучи солнца встречу родственных племен! Гостям явно понравилось такое доброе начало.

— Прошу всех за стол, отведать пищу нашего народа, — сдержанно пригласил Рюрик и первым подошел к столу.

«Сначала за столом едят и пьют, — вспомнил вдруг князь рарогов веселый совет отца, — и только потом решают дела», — и невольно грустно улыбнулся.

И тут рикс поймал на себе снисходительный взгляд Вадима — князя ильменских словен. Рюрик не выдержал и ответил ему таким же взглядом. «Я понимаю, почему ты так задоришься: тобою недовольны ильменские бояре, подумал Рюрик и первым опустил глаза. — Как, впрочем, и мною — наши друиды… Наши доли одинаковы и в снисхождении упражняться не надо бы…»

Тем временем Руги и двое дворовых слуг молча обслуживали трапезников. За холодными закусками: отварным мясом, яйцами диких и домашних птиц, пшеничными лепешками — последовали горячие блюда: жареное и тушеное мясо, речная и морская рыба. Каждый брал то, что ему по вкусу.

За едой разговор пошел веселее. Бэрин первым решился спросить:

— Так что же хотят от нас ильменские словене? Вадим остановил взгляд на Домославе: говорить князю можно было только после старших по возрасту. Тот начал беседу, путая рарожскую и словенскую речь.

— У нас опять нет лада между племенами, — проговорил Домослав и перевел свой озабоченный взгляд с Вадима на Рюрика. — Помнится, лет десять тому назад мы отпустили с миром Геторикса, который так и не смог унять наших бояревей, но порядок на краях земли нашей навел, — говорил он с тем добродушием к искренностью, какие сразу вызывают у слушателей ответную симпатию. Вот и Рюрик поверил ему, но тут он глянул на Бэрина и насторожился: верховный жрец сидел как-то отрешенно от того, что происходило за столом. Это-неприятно поразило Рюрика.

А Домослав между тем продолжал:

— Нынче вот замучился Гостомысл разбирать кровавые распри соплеменников, да и набеги норманнов и финнов участились.

— Что же Вадим бездействует? — спросил вдруг Бэрин и посмотрел на своего князя. — Вот наш Рюрик не дремлеть, хоть и имает трех женовей.

Эфанда вспыхнула, но не произнесла ни слова. Ее дело молча наблюдать за переговорами, ничего не забыть и не спутать. Ее задача — не забыть те хитрые уловки, к которым прибегают в разговоре словене, чтобы от того не пострадали интересы ее мужа.

— А что же викинги? — спросил Рюрик, остановив свой взгляд на Домославе. — Ходят слухи, что викинги поселились на землях словен. Али весть не верна?

Домослав почувствовал осуждение в словах Рюрика и помолчал некоторое время, соображая, что ответить.

— Два лета назад были изгнаны и оне, — схитрил он. И того понимания, что возникло в начале беседы, как не бывало.

Наступила тяжелая тишина.

Домослав понял, что сейчас на него обрушится лавина гневных вопросов, и приготовился к отпору.

Но тут в разговор вступил Бэрин.

— Зело богато живете, дорогие гости! — вызывающе заметил он. — За последние двенадцать лет двух защитников выгоняете! — Друид солнца возмущенно развел Руками. — Ведь всем надо платить!

— По займам не бегали, — степенно ответил Домослав и успокаивающе взглянул на горячего Вадима: мол буря быстра, да не страшна.

— Так за что же вы изгнали скандинавов? — упрямо добивался Рюрик, довольный тем, как верховный жрец повернул разговор.

— Их думы вышли за пределы Ильменя, — уже спокойнее сказал Словении и только сейчас едва заметно кивнул Вадиму: успокой свое, яко золото, горящее сердце! Дело должно идти миром!

Вадим смирился и промолчал, а Домослав вновь стал открытым и добродушным:

— Скандинавы приплыли к нам сами. Лихие и отважные, они сначала пришлися нам по душе, — сказал он, а так как все молча внимали ему, то посол уже смело продолжил: — Мы научились у них орудийному делу и приноровились снаряжать ополчение по их укладу. За десять лет их бытия на наших землях мы многое переняли от них, но заметили, что со своим главным занятием — охраною наших краев от норманнов и финнов — оне не справляшеся. — Домослав оживился, видя, что его внимательно слушают, и горячо пояснил: — Росяти по рекам ко Днепру зачастили, на юга заглядываются, ну мы их и… — Посол красноречиво взмахнул рукой и, встретившись с понимающим взглядом главного жреца рарогов, сдержанно улыбнулся. — Вот за сие-то и изгнали мы скандинавов, благо те малочисленны были.

— И два года вы охраняли свои земли сами? — насмешливо и с горечью спросил Рюрик. От верных людей он знал, что викинги-варяги создали не одно поселение у словен и не все они вернулись в родные края.

Бэрин метнул на него пытливый взор и понял, что князь рарогов уже решился. И тут он до конца проник в смысл знаков, которые посланы были рарогам их богами. Да, с востока пришли гости, и пришли они именно за тобой, князь. И вот ты уже улыбаешься им. И они уже друзья тебе. Да, никак, ты учуял родную кровь, хоть и не ведаешь, почему Гостомысл зовет тебя княжить в земли ильменских словен.

На мгновение жрец закрыл глаза: не свершиться его намерениям. Уйдет Рюрик, и его, верховного жреца, кончится сила. Друиды постараются даже память о нем стереть у соплеменников. Они запретят проповедникам приходить в поселение, да и самих иудеев, пожалуй, изгонят…

Домослав понял, что с этой минуты все решает только князь рарогов, и, не взглянув больше ни на главного жреца, ни на молодого рарожского вождя, ни на других знатных рарогов, отвечал Рюрику и говорил только с ним.

— Нам ничего другого не оставалось, — вещал посол, не спуская глаз с князя, — но сейчас мы устали от раздоров и распрей. Нам необходим третейский судья. Рюрик, тобе кланяемся в пояс.

Домослав, приложив обе руки к груди, встал и низко поклонился князю рарогов. Бэрин, хотя и ожидал этого, вздрогнул и опрокинул кубок.

Рюрик же растерялся и не поверил своим ушам. Как! Словене его зовут! рядить! сородичей! в качестве третейского судьи?

— Двенадцать лет назад… — гневно начал он, взглянув на юного Олафа. Тот не понял князя и едва заметно пожал плечами.

Домослав тяжело вздохнул: он ждал, что об этом пойдет речь, и не дал князю договорить.

— Вернулся Геторикс?! Сие боле не повторится! — Он поднял правую руку вверх и торжественно произнес: — В твоем племени, Рюрик, словен больше, чем ты ведаешь! Да и других народов в нем много — и влахов, и евреев, и кельтов, и русций… да всех и не перечислить! Но твое племя едино — и ты до сих пор непобедим. Если же объединить наши — рарогов и словен — племена, то не будет врага, который бы не убоялся нас. Ведома нам мечта твоя — объединить все словенские племена. Так и начни свое благое дело с нас!..

Рюрик так резко вскочил после этих его слов, что табурет из-под него отлетел в сторону. Опершись ладонями о стол и глядя прямо гостям в глаза, он возбужденно и горько заговорил:

— Какой рикс не мечтает о благих делах? Но я-то ведаю, чем кончаются благие начинания. И я хорошо помню, как рыдал Геторикс двенадцать лет тому назад, и не хочу оказаться на его месте!

Домослав вытянул вперед руку, словно успокаивая князя, и, растерявшись, замолчал.

Эфанда вспыхнула и ласково положила свою руку Рюрику на ладонь. Князь не принял трепетной поддержки жены. Он повернулся к Бэрину:

— Жрец бога солнца, ответь послам ильменских словен: я не принимаю их поклона!

Бэрин поднял тяжелые веки, медленно и мрачно оглядел гостей, Рюрика и глухо проговорил:

— Князь рарогов должен быть стоек! — Затем он встал, вскинул обе руки вверх и торжественно произнес: — Да услышит вас Святовит и благословит на терпение и понимание бед ваших!

Рюрик круто развернулся в сторону друида солнца и гневно спросил его:

— Разве наши беды, набеги германцев, не тяжелее их бед?

Лицо Бэрина стало спокойным.

— Сядь, Рюрик, сядь, — ласково сказал он князю. Од и сам не мог понять, что им движет в эту минуту. Рюрик молча повиновался.

— Когда-то наши племена жили за Хвалисьским морем[26], но оттуда их вытеснили дикие авары, — печально проговорил друид солнца и перевел взгляд с Рюрика на Вадима. Вадим недоуменно вскинул брови, но вопроса не задал, а Бэрин продолжил: — Тогда они перебрались на Танаис и Борисфен, но оттуда их изгнали аланоскифы. — Голос жреца сел. Все выжидательно замолкли. Бэрин глубоко вздохнул и горделиво произнес: — Но и, оставаясь верными духу погибших предков, наши воины не покончили с собой на их могилах, а пришла сюда, на эти туманные земли и острова, где жили рутены, курши, вагры, рароги и еще многие словене, и вот уже десять колеи их терпеливо осваивают эти земли. И все эти годы они жестоко боролись с врагами, защищая и себя, и те племена, которые исконно жили здесь. И мы стали едины. Кровь рарогов и кровь словен — это единая кровь. И враги у нас одни и те же! Рюрик! — обратился он к князю, и в голосе его зазвенели металл и скорбь. — Назови мне народ, который, не борясь и не кочуя, прожил бы многие века на своей исконной земле!

Рюрик метнул хмурый взгляд на жреца и пожал плечами.

— Я не ведаю такого народа, — почти беззвучно ответил он.

— И никто не ведает, — продолжил Бэрин. — Но если ты откажешь ильменским словенам, то в беде окажутся сразу два родственных народа: один — от горделивой, но неравной борьбы с набирающим силы врагом германцами, а другой — от братоубийственных распрей. Рюрик оценил суровую правду Бэрина. но сразу сдаться не мог и не хотел.

— Что ты предлагаешь? — спросил он не столько жреца, сколько самого себя.

— Нужно помочь друг другу, — просто ответил Бэрин. — И даже Камень Одина тебе то же рече, — улыбнувшись, добавил он.

Гости зашевелились, довольные поддержкой друида, но последнее слово оставалось все же за Рюриком.

Бэрин сел на место, тяжело вздохнул и уставился на Рюрика: «Ты же все чуял! Там… ведь там же истоки твоей крови! Ну! Сказать?! Нет! Пусть Гостомысл сам… Ох, бояре, ильменские мешки, ну держитесь!.. А Полюда хорош! Крепкий посол!» — хмуро думал Бэрин и ждал ответа от князя.

Рюрик, тяжело обдумывая ответ, уловил все: напряжение поз и взглядов жреца и Полюды, их обоюдную недоговоренность, какую-то затаенность и… свою неожиданную тягу к Восточной Словении, но тело сковала непонятная нерешительность, и он смолчал.

Эфанда не знала, куда деть влажные от волнения руки. Дагар напряженно ждал княжеского решения.

Рюрик молчал. Ему опять вспомнился этот сон — разоренное гнездо ласточки и грозный знак — подстреленный хворый сокол… Князь рарогов уперся взглядом в столешницу и тяжело молчал.

Гости и хозяева боялись обмолвиться словом.

Ромульд настороженно вглядывался в Рюрика. Он хотел по выражению его лица понять, на что решится сейчас князь. Вряд ли жизнь ставила перед ним задачу труднее.

Эбон благодарен был Бэрину за прекрасную речь и знал, что других слов больше не потребуется.

Олаф с беспокойством вдруг ощутил огромную пустоту, пугающую своей неизвестностью. Он весь сжался. Рюрик нужен ему. Рядом с ним спокойно и уверенно. И тут же почувствовал облегчение. Пока Рюрик здесь — не он, Олаф, вождь племени, а князь. Не будет князя рядом, с ним, Олафом, начнут считаться, его воля будет решать судьбу племени.

Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: «Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю».

Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили свое внимание на князя.

Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.

Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.

— Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, — глухо проговорил он и глянул: разгоряченным взглядом на Гостомыслова посла.

Домослав облегченно вздохнул.

Вадим сжал руки и убрал их со стола.

А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:

— Те, кто живет в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя… — Затем Рюрик перевел взгляд на Домослава и спросил: — Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?

Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.

— Ты прав, — тихо ответил за своих советников Домослав. — Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.

Рюрик облегченно вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:

— Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен! — Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: — Все остальное решим завтра…

Часть вторая

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Совет старейшин

В эту теплую, ясную осень 6370 года от сотворения мира[27] тесный бревнотканый Новгород бурлил, как никогда.

Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племен: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и еще только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далекого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.

Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:

— Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех! — зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.

— Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, — прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места. — Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же — никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи — хозяева? — яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: — Да кривичи заманят меня в кирбы![28] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места! — Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на свое место.

Советники засмеялись, а Гостомысл, распоясав от жары меховую перегибу[29] и вытерев потный лоб, хмуро ответил:

— Передай своим кривичам, Лешко, что от нападок норманнов, финнов и прочих соседей твои отважные соплеменники пусть сами ся сохраняють. И союзная казна нашего края не будет выделяти вам ни одной гривны для покупки оружия! Управляйтесь сами как можете? Сможете потопите всех пиратов во своих болотах — топите! — Посадник махнул на Лешко рукой и сердито отвернулся от него,

— А лягушки где квакать будут? — смеясь, спросил старейшина дреговичей Мстислав, сидящий крайним на правом конце беседы, занятой советниками.

Лешко круто развернулся вправо, в сторону Мстислава, отчего его сустуга задела соседа слева, старейшину полочан, боярина Золотоношу. Последний возмущенно отпихнул от себя полу сустуги Лешко и пробубнил:

— Я ведь не варязи-россе, чего махаешься? Советники засмеялись: кто громко, кто — сузив глаза, зло, тихо, а кто лишь хихикнул в рукав сустуги, с любопытством оглянувшись при этом на пришельцев.

— Что смех одолевает людей? — искренне возмутился Лешко. — Вам хорошо! Вы ведаете, что такое норманны и финны! Вы бились со скандинавами! Вы плавали ко грекам! Вас били булгары и буртасы! Вы чуете, что надо сказать своим соплеменникам! А мне каково? Наши кривичи как чуть — так вглубь сховаються во болота и — все! Николи оне и не сражашеся! — горько сознался Лешко и растерянно развел руками. — Судите сами, прав я или нет. — Он тяжело вздохнул и сел на место.

— Мы все поняли, Лешко, — терпеливо проговорил Гостомысл, поглядывая то на старейшину кривичей, то на князя варягов. — Мы не возьмем с вашего племени ни гривны, но и вам не дадим ни гривны в случае любой беды. Ваше племя выходит из нашего союза, сие и передай своим родичам, раз их даже напугал приход варягов-россов.

Заявив об этом, Гостомысл перевел взгляд с Лешко на левую беседу, где на расстоянии локтя друг от друга сидели одетые в полное боевое снаряжение Рюрик и его сподвижники.

Рюрик был хмур и молчалив. Он знал, что без борьбы нельзя утвердить себя, и терпеливо ждал конца совета. Он даже желал, чтобы говорили и спорили больше. Пусть все выскажутся, пусть каждый покажет себя и свое племя. Да, Лешко верно говорит, он не куражится; ежели племя без потерь может сохранить себя, то почему бы и не поторговаться. А вот полочанин Золотоноша молчит, хотя племя его и родственное кривичам. Видно, не забыть ему, как варяги чинили разбой на берегах Полоти. «Интересно бы спросить сейчас Бэрина, что он думает обо всей этой говорильне», — подумал Рюрик и глянул на противоположный конец беседы, где сиротливо приютился его жрец.

Бэрин почуял взгляд своего князя, ободряюще слегка кивнул ему, и довольный Рюрик перевел взгляд на посла ильменских словен и вдруг насторожился: «Вон Полюда опять глядит… все так же тревожно, как и у нас тогда, но только сейчас он почему-то глядит на Гостомысла и… на меня. Что его тревожит?..»

Рюрик с трудом отвел взгляд от словенского посла и прислушался к речам советников.

Олаф беспокойно оглядывал всех подряд, внимательно слушал речи советников, запоминал каждого из них и почему-то заранее тревожился за Рюрика и за себя. Ему нравился Гостомысл и не нравился Лешко. «Какое самонадеянное племя! И какой трусливый старейшина! — подумал молодой вождь раротов и посмотрел с презрением на Лешко. Уж он бы нашел, кого послать на такой ответственный совет!.. — А Рюрик молчит! Почему он не стукнет мечом о щит и не подчинит их себе всех сразу?!» — возмущенно подумал Олаф, глянул, на своего князя, почувствовал его настороженность и затих…

Сигур и Триар с откровенным нетерпением ожидала конца совета и не понимали, почему так медлителен Гостомысл. Далеки от них были беды и кривичей и полочан, и потому каждый торопил про себя время. Иногда они поглядывали на Рюрика, улавливая его печаль н настороженность, но относили все это только на счет ожидаемой их всех неизвестности. «Но ведь не сами же они напросились словенам? Так чего ж хмуриться-то?» — недоумевали они и с нетерпением ждали конца совета.

Ромульд тоже с досадой морщил лоб, но выжидательно молчал: иное племя, иные нравы, необходимо ждать…

Аскольд живо внимал всем речам и жадно запоминал все возражения и благопожелания советников. Он впервые в этих местах. «Какие странные люди! изумился он. — Открыто говорят о своих бедах! Это же опасно!» Он искоса бросил взгляд на князя, рарогов и злорадно подумал: «Да, тут тебе будет несладко. Ты будешь смят и… изгнан, как бедовые викинги… Единства в совете нет и вряд ли будет…» Но вот он посмотрел на посадника, а затем вновь на своего князя. «А Гостомысл и Рюрик кто друг другу?.. — вдруг захотелось ему спросить, и сразу множество других вопросов замелькало в его голове. — Почему посадник выбрал именно этого рарога? Почему не Сигура? Почему не Триара?.. Вадима надо!» Аскольд едва не высказал свои вопросы вслух, но вдруг как молния озарила его догадка: «Чего же ждать мне… здесь? Ведь ясно же, что собрались здесь одни родичи — и явные и тайные! Разве дозволят они мне, волоху, занять достойное место среди себя? И надо же было не понять этого сразу?! Но почему другие-то молчат?.. — В ту же минуту он остановил себя: — Нет! Надо посмотреть, каково все будет дальше!.. Может, моя гордыня разыгралась, сам все это я и придумал? Погодить надо…»

Рыжеволосый Дир беспокоился за всех сразу. Ему было жаль и Рюрика, и Гостомысла, и Лешко, и Золото-ношу, и Аскольда, так жадно следящего за всем, что происходило на совете, и так явно желавшего и здесь играть не последнюю роль, и больше всего — себя. Он никак не мог определить свое место ни в настоящих, ни в будущих событиях и сидел с опущенной головой, лишь иногда вскидывая брови, когда слышал что-нибудь дивное для себя.

Эбон, стареющий, но все еще красивый, как только внимательно присмотрелся к лицу и привычкам Гостомысла, сразу понял, что совет затянется. Он понял и то, что положение их, варягов-россов, в Новгороде будет далеко не таким, какое им наобещали послы Домослав, Полюда и Вадим летом этого года в Прирарожье. «Необходимо собраться духом, продумать все и не торопиться… Только бы Рюрик не погорячился, — думал он. — Единую власть этим племенам показали скандинавы; она им понравилась, но с какого бока взяться ее обустраивать — они не ведают. Пытались, но не получилось, и это понятно. Слишком близко родство правителей, и никто никому не хочет подчиняться… Позвали нас и опять ропщут. Вон как Лешко взмок… Да, его могут потопить в кирбах быстрее, чем поймут необходимость единовластного правления, да еще установленного варягами-россами. Ведь мы, пришлые, званы суд править, мы чужие, как же нам верить!.. Да, тяжела доля Гостомысла, признал Эбон. — И хочет круто взять, да побаивается. А примучивает он Лешко верно, — сочувственно размышлял посол, — ну кому нужен выход кривичей из союза?»

Эбон ещё раз посмотрел на старейшину кривичей. «Да, — подумал он, — они заселяют большие и трудные земли: побережье реки Ловать и верхние земли Западной Двины, Днепра и Итиля и все земли реки Великой! Именно кривичи умелые рыбаки, именно кривичи — умелые волочане, именно кривичи — знатные охотники, именно кривичи — ловкие мастера — строители ладей, именно кривичи — храбрые купцы и мудрые виноделы-ягодники. Так как же допустить их выход из союза племен?» Размышления посла рарогов прервал посадник.

— Ну так как, Лешко? — переспросил Гостомысл, пытливо вглядываясь в лицо старейшины кривичей. — Согласен ты, чтобы всем охранительным войском ведал князь рарогов-русичей Рюрик и он же судил злодеев земли нашей?

Лешко встал, тяжело вздохнул и, покачав отрицательно головой, хмуро ответил:

— Нет.

Все смолкли. Советники как по команде уставились сначала на Лешко, а затем на Гостомысла, мрачно взирающего исподлобья на кривичского главу.

— Сие твое последнее слово? — глухо спросил Гостомысл.

— Да, — так же глухо подтвердил Лешко и неуклюже сел на место.

Молчание длилось недолго.

Гостомысл шумно вздохнул, перевел взгляд на беседу, занятую рарогами-варягами, и громко произнес:

— Рюрик, на край кривичей дружину не ставь. Я покажу тебе сии земли сам.

Рюрик молча кивнул головой Гостомыслу и перевел взгляд с новгородского посадника на своего двоюродного брата Сигура: ему очень хотелось посмотреть, как себя поведет Лешко после слов Гостомысла, но он решил этого не делать. Все определилось и без него! А как. братья восприняли эту весть? Сигур заинтересованно наблюдал за переговорами.

— Золотоноша, что ты молчишь? — Гостомысл обратился к старейшине полочан.

— Наш край не охранять нельзя, — медленно ответил пожилой, благообразной наружности боярин и сокрушенно развел руками. — И судить злодеев надо. Пусть Рюрик ведает веем сиим и у нас, на речке Полоти, в земле полочан, — по-доброму улыбнувшись, проговорил он.

Рюрик поймал настороженный взор полочанина и нахмурился: уста говорят одно, а глаза — другое, или это только кажется?..

Золотоноша уловил внимание князя-варяга, и выражение лица его стало еще более благожелательным.

— Мстислав, что речешь ты? — глухо спросил новгородский посадник следующего советника, с трудом оторвав взгляд от Золотоноши и Рюрика. Старейшина дреговичей без улыбки переглянулся с Гоетомыслом и зорко оглядел Рюрика. Он тяжело встал и, вызвав общее внимание задержкой ответа, чуть призадумавшись, проговорил:

— Второй день сидим мы во избе Домослава и, как скифы, опьяненные дурманным дымом хмельных трав, думу думаем; жить нам во здравии или готовиться к очередной тризне.

Кто-то удивленно вскинул брови, кто-то стыдливо, а кто-то осуждающе покачал головой, но никто не произнес ни слова. Мстислав чуть вздохнул и продолжил!

— Вот нарекли мы рарогов, особых почитателей бога Сварога, варягами, а когда приплываешь с торгом к грекам, те нас именуют варягами. Так, Лешко? ласково спросил Мстислав и оглянулся на кривичского старейшину.

Тот, не поднимая головы, буркнул:

— Так.

Все зашевелились, а Мстислав, чуть повысив голос, сказал:

— И назвали мы рарогов росами, или русами. Ишь, мол, какие лихие плаватели-воины! А я помню, еще дед мой рек, наших купцов греки давно русами обзывали, Так, Лешко?

Все засмеялись, а Лешко, разозлившись, крикнул:

— Я же изрек свое последнее слово, что ты меня еще пытаешь?

Все смолкли и приуныли. Последнее слово действительно сказано, чего же еще Мстислав хочет? Недоуменные взоры устремились на старейшину дреговичей, на его спокойное, умное лицо, а тот, улыбнувшись, произнес:

— Я ведь тоже родом из топких мест, Лешко, и ведаю нравы и своего и твоего племени. Но ты сказал свое последнее слово единожды, а наши парни возят девушек к дубу и трижды! Объезжают его на санях с любимой и только после этого нарекают ее своею семьяницею. Али ты не так делал, Лешко? спросил он кривича с особой теплотой в голосе.

Все громко рассмеялись, а кое-кто с удовольствием поглаживал бороду, приговаривая: «Ай да Мстислав! Сладкоречивый якой!»

Рюрик удивленно разглядывал Мстислава, смеющихся бояр я нахмурившегося Лешко.

— А я и три раза повторю «нет»! — зло выкрикнул старейшина кривичей, когда смолк смех, и в наступившей тишине яро проорал: — Нет! Нет! Нет!

Мстислав тяжело вздохнул и горько промолвил:

— Ну, нет так нет. А я рече: «Да! Да! Да! Да правит Рюрик!» — И он сел на свое место, ни на кого не глядя.

Гостомысл оглядел всех советников и проговорил, упершись взором усталых глаз в стол:

— Все старейшины свое слово сказали. Решение должен изречь я.

Поднялись с беседы старейшины славянских и союзных финских племен. Поднялись и рароги-варяги. Поднялся и верховный жрец рарогов, оставшийся безучастным к решению совета.

В наступившей тишине Гостом ысл торжественно объявил:

— Две зимы и два лета управлялися союзные племена финские и северные славянские дурно, своему владев телю не подчинялись, отчего встал род на род, начались усобицы, загубили правду, и никто не смог установить внутреннего порядка. Весною года этого, 6370 от сотворения мира, собрались племена: Чудь, Меря, Весь, Кривичи и Словене новгородские и рече: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил но праву». Порешивши так, пошли мы за море, к варягам, к руси, и рече им: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: приходите княжить и владеть нами». Собрались три брата из рода Соколов племени Рарога: Рюрик, Сигур и Триар с родичами своими, взяли с собою всю русь и пришли… — Новгородский посадник перевел дух и продолжил: — Да прими, князь Рюрик заморский, дела племен: Чудь, Меря, Весь, Ильменя Словен, Полочан, Дреговичей и Дулебов, охраняй земли их и блюди правду в них по всей строгости. Пусть дом твой будет в Ладоги вместе с домом Бэрина, друида солнца племени твоего дом брата меньшего Сигура — в Белоозере, у племени Весь; дом брата среднего Триара — во Пскове-городе, у ильменских словен. Олаф, младший родственник, будет дом имати в Полоцке, земле Полочан; Аскольд — на реке Свири, в земле ильменских словен; Дир на реке Шексне, в земле Мери; Рояульд — посол знатный — на озере Чудском, а Эбон, посол знатный, будет дом иметь на Неве-озере. А в городе Новгороде, у ильменских словен, княжить будет князь Вадим, яко и прежде княжил, монотонно закончил чтение указа новгородский владыка; затем осторожно исподлобья оглядел советников и снова уставился в бересту.

Рюрик взметнул было головой в сторону новгородского князя, но тут же сник.

Гостомысл оторвал тяжелый взгляд покрасневших глаз от бересты, посмотрел на зардевшегося Вадима, поникшего Рюрика, затем на старейшину кривичей и глухо проговорил:

— Лешко оповестит кривичей о своем решении, и, ежели племя будет глаголити другое, мы дадим им варягов для охраны и суда во их во краю, — не утруждая себя выбором слов, завершил новгородский посадник.

Все тихо склонили головы в знак согласия, а Лешко, Шумно вздохнув, первым покинул советную гридню.

— Да будет так! — трижды воскликнули в заключение словенские советники во главе с Гостомыслом и, довольные, уставились на варягов.

Рюрик, держа в правой руке меч, а в левой — щит, с низко опущенной головой выслушал троекратное «Да будет так!» и не произнес ни слова. Он знал, что должен стоять с высоко поднятой головой, с презрительным взглядом, скользящим поверх голов советников, но… позади были только пепел и дым сгоревшего селения, а впереди — одна неизвестность.

Аскольд перевел ошарашенный взгляд с Гостомысла на Рюрика, затем на торжествующего Вадима, потом на Полюду и Домослава и ничего не мог понять. «Нас всех разделили?! Разделили! И даже Дира у меня отняли?! Как они посмели?! Кто же здесь правит?! Что ж ты молчишь, щитом прикрытый князь рарогов? Где твой знаменитый меч Сакровира?» — хотел прокричать он, но язык присох к гортани, и волох стоял, как жертвенное изваяние в степи.

Рюрик приподнял голову, увидел горящий взгляд Аскольда, порыв и слезы Олафа, недоумение Дира, сожаление Ромульда и Эбона, отрешенность Бэрина, но никому ничего не смог сказать…

Пробуждение мраком

И Рюрик поселился в Ладоге. А что было делать? С думой о Новгороде надо было распрощаться, а запала та дума в душу глубоко, и запала еще в Рароге. Теперь надо бы освободиться от нее, чтобы не жгло обидой сердце, да не получается. Так, с обжигающей обидой душу думой и строил он возле Ладоги свой большой деревянный дом и задиристую крепость при нем.

Гостомысл привез его сюда сам, той же осенью, сразу после знаменитого совета. Заботу, организуя поездку па Ладогу, проявил большую. Дал своих отборных двадцать лошадей, приказал соорудить большую повозку, которую и утеплили, и удобными скамьями снабдили, будто сам на ней куда собирался ехать… Усадил в повозку варяга, его младшую жену, дочь. И все?.. Нет, сходил в избу за меховой перегибой, привел с собой своих послов со стражниками и вдруг запыхтел, полез сам в повозку! Да что уж, терялся в догадках Новгород, некому, чтоль, до Ладоги варягов довезть? Сам полез! Сам! Да! Полюда с Домославом помогли посаднику поудобнее устроиться в повозке, прославили Святовита, и обоз легонько тронулся в путь на север.

Опустел Новгород. Кто куда разъехался… Куда кому совет указал, туда и отправились. Да-да, а как же, под бдительным оком советников. Из-под их взора никто никуда… Ежли б только от взора!..

Рюрик кипел от негодования, наблюдая за новгородским посадником и его стражниками, сопровождающими повозку. Но рядом была Эфанда, подросток-дочь, серые глаза которой внимательно смотрели на окружающих ее людей и которая постоянно беспомощно льнула к отцу. А отец не должен выглядеть слабым в глазах дочери и любимой жены!

Гостомысл видел ожесточение варяга, но ничего не мог изменить. Он говорил мало, больше показывал на необъятные земли, которыми владели объединившиеся словене, и, кажется, невольно хвастался принадлежавшими им огромными богатствами. Смотрел на варяга редко, словно чувствовал вину перед ним.?Но когда говорил, то говорил медленно, громко и властно, будто приказывал повиноваться. Перечить — новгородскому посаднику было бесполезно, и больше других это понимал сам Гостомысл и, видимо, поэтому старался говорить как можно меньше. Полюда и Домослав, так хорошо чувствующие необходимость своего присутствия именно в этой повозке, осознавали всю тяжесть положения Гостомысла и обреченность Рюрика отныне и навсегда быть в одной упряжке с восточными словенами. Хочешь не хочешь, горделивый варяг, а быть тебе отныне только вместе с нами, и другого тебе Святовит не дал. И радуйся, что так… Все могло быть гораздо хуже. И не отводи ты взгляда от наших лесов и рек, будто не по душе они тебе. По душе — знаем, чуем. Не доволен, что везем тебя на самый край нашей земли?! Ну и что? А-а! Ты хотел сразу! в Новгороде! осесть и сразу нами, как неразумными щенками, править? Ишь чего захотел! Нам тут головы бы сразу срубили, ежели б все сделали по-твоему! Погоди, не торопись, ежели будешь жить средь нас как свой, то и для тебя срубим дом поближе к животам своим. А пока поживешь на краях. Оттуда тебе виднее и дороже земля наша будет. Да-да, не горюй и не хмурься… Береги вон своих женщин! Ишь как прилипли, будто на казнь тебя везем!

— Да не на казнь мы везем вас, дитятко! Что ты так вцепилась в отца, аж пальцы побелели! — не выдержав, проговорил толстяк Домослав Рюриковне, улыбнувшись своей добродушной улыбкой. — На-ка. вот нашу лепешку, попробуй! Да скажи, чем она отличается от вашей. — И он подал девочке пышную румяную лепешку, добытую им из глубины кармана перегибы.

— Я не хочу, — одними губами пролепетала Рюриковна и отвела, взор в сторону.

— Та-ак, полдня едем, а она не хочет, — улыбнулся Домоелав. — А мы вот как сделаем: ну-ка, Полгода, достань корзинку с едой, — попросил он соседа.

Полюда охотно повиновался. Гостомысл заерзал на своей скамье, искоса глянул на варяга, его маленькую грустную жену Эфанду и очень серьезную дочь. Все трое безучастно смотрели на засуетившегося посла Полюду, на Домослава, который шумно доставал из корзин теплые лепешки и оделял имипутников.

Рюриковна не выдержала и протянула руку.

Полюда улыбнулся, а Домослав сказал:

— Давно бы так! — И откусил большой кус от последней лепешки.

Гостомысл жевалсвою лепешку, не глядя на варяга. Знал, что для того она — камень. И камнем ляжет ему на печень. Но что делать? Нечем! пока ему смазать эту лепешку. Нечем! Потерпи, варяг! Ну что ты? все смотришь валком!? Ты смотри на? нас братом! Слышишь? Ничего не хочешь ни слышать, ни видеть. Новгород тебе нужен… Ну, не все сразу, сын мой… Подожди!

На второй день пути: Полюда решил помочь Донославу в его заботах о гостях. После привала и обеда в тихой солнечной осенней, роще он сел в повозке рядом с дочерью князя рарогов и; стал рассказывать ей словенские былины и легенды, Рюриковна раскрыла: рот от удивления: столько неведомого ей услышала она от умного посла, что немного успокоилась, выпрямила спину и даже стала улыбаться. Особенно ее поразила сказка про бобра. Полюда так ясно все представил в лицах, что девочка словно наяву увидела, как бобер чистил свои астрагалы, прежде чем; начать пилить деревья и строить запруды, как он заботился о своих бобрятах, какие строил им жилища и как ссорился с бобрихой, которая баловала детенышей, и как маленький бобренок, не выносивший ссор родителей, взял и царапнул своим остреньким астрагалом бобра-отца, чтобы тот не шумел на мать при потомстве. И Рюриковна так звонко рассмеялась, что вызвала общее оживление в повозке.

Гостомысл засопел, улыбнулся и. потеплел сердцем. Ну… ежели у дочери такой добрый, заразительный смех, значит, и сам варяг не ворог. Заулыбались послы и стражники, глядя на хорошенькую златовласую дочь рарога, расслабились, опустили секиры, которые глухо звякнули, ударившись о деревянный настил повозки. И этот звук напомнил всем о цели их поездки, и снова люди нахмурились, невольно глянув на секиры.

— Расскажи еще, — ласково попросила Рюриковна и погладила посла по руке.

Полюда с трудом улыбнулся хорошенькой варяженке и, будто спохватившись, проговорил:

— Мы с тобой сейчас знаешь что будем делать?

— Что? — удивилась Рюриковна.

— Мы с тобой сейчас дом будем строить, — убежденно и властно предложил Полюда, видя, как Рюрик вздрогнул и отвернулся от них.

— Прямо здесь, в повозке? — напряженно улыбаясь, спросила девочка и посмотрела на отца. — Но из… чего? — с удивлением обратилась она к Полюде.

Она увидела, как у отца покраснела шея, и поняла, что он гневается. Как тот бобренок из сказки, она чуть ли не царапнула ладонь Рюрика, чтобы тот не злился так откровенно на всех. «Они совсем не плохие, эти ело-вене, — хотела она крикнуть отцу. — Такие сказки не могут… рассказывать дурные люди…» Но она не смогла найти нужных слов, не знала, как ей теперь говорить по-рарожски или по-словенски? Она увидела, как Рюрик медленно перевел взгляд на Эфанду, и чуть не заплакала. «Вот, сам едешь со своей любимой женой, а я не могу даже поиграть со словенским послом!» — капризно подумала Рюриковна и отвернулась от отца.

— Полюда! — звонко потребовала она. — Давай строить дом! Из чего угодно и какой угодно!

— Не из чего угодно, а вот из этих прутиков, — охотно отозвался посол, видя всех насквозь, и небрежно добавил, чтобы Рюриковна не расплакалась: Мы с тобой сейчас такой дом построим, какой вы с отцом будете ставить возле Ладоги.

— Да-а? — недоверчиво протянула Рюриковна, еще обиженно глянула на отца и повернулась к Полюде.

Рюрик сделал вид, что ничего не слышит и не видит. Он обнял Эфанду, с молчаливым беспокойством наблюдавшую за всем происходящим в повозке, и лениво закрыл глаза. А когда открыл их, сонные, мутные, то увидел недостроенный еще, но такой красивый небольшой домик, ловко сплетенный из тонких ивовых прутиков…

Повозка мерно потряхивала сидящих в ней людей и неизбежно приближала мятежного князя русичей к его первому пристанищу на пограничной северо-западной словенской земле.

* * *

Долго смотрел Рюрик на Ладогу, на прибрежный клочок равнины, окаймленный дремучим сосновым лесом, в котором кое-где проглядывали уже пожелтевшие березки и клены, и освещенный (в честь чего бы это?!) осенним щедрым солнцем; тяжело вздохнул, пряча горячую слезу от проникновенного взгляда бородатого новгородского посадника. Так хотелось кинуться в лес, забраться в папоротниковую чащу и разрыдаться, как мальчишка, без свидетелей, вволю. Но кругом стояли люди и выжидательно смотрели на князя.

Гостомысл углядел в посеревшем лице варяга глубокую тоску, которую князь тщетно пытался скрыть от него. «От Гостомысла ничего не скроешь, бесполезно, сын мой, — подумал новгородский посадник, сочувствуя Рюрику, но не приведи, Святовит, кто другой это заметит». Он набрал полную грудь воздуха и громко, властно сказал:

— Ну полно, князь, лицом туманиться! Земля наша красавица не всех солнцем встречает! Посмотри на небо!

Рюрик вздрогнул, невольно поднял глаза на ярко-голубое небо, на ласковое теплое солнце и вдруг грустно подумал: «Осень, Везде дожди льют, а у нас, на севере, всегда в это время солнце, как летом, греет». И не удивился, что произнес, пусть про себя, это магическое слово «у нас». Но пусть этот новгородец не старается! Говорить с ним он, Рюрик, все равно не будет.

Рюрик отвернулся от Гостомысла и, подавив вздох, подошел к самой воде посмотреть на место, где должна будет разместиться пристань.

— К полудню твои ладьи прибудут сюда! — крикнул ему вдогонку Гостомысл и поневоле сделал несколько шагов вслед за князем, затем спохватился, оглянулся на Полюду и как ни в чем не бывало спросил: — Волхов хоть и бурная река, но осенью спокойной бывает, не правда ли, Полюдушка?

Полюда понял причину беспокойства Гостомысла в охотно помог ему:

— Да, посадник! Осенью Волхов смирен, ладьи должны скоро появиться.

И он улыбнулся, ища взглядом Рюриковну. Девочка. беспокойно и настороженно наблюдала за отцом и все жалась к Эфанде, единственной женщине в этой большой мужской компании, прибывшей сухопутной дорогой к Ладоге (Руцина плыла вместе с дружиной в одной ладье с Дагаром). Да, на какое-то время Рюриковна подружилась с этим и бородатыми словенами, такими добрыми вроде бы, и ей стало легко и весело. Но сейчас, как только ее нога ступила на новую землю, где суждено теперь ей жить, она съежилась, увидев небольшую равнину с валунами, лес, охраняющий равнину от болот, и вдруг… тихо заплакала. Эфанда, тоже чувствующая безысходную тоску, всеми силами старалась успокоить Рюриковну, но очень плохо справлялась с этой необычной для нее заботой. Она искусала себе губы, чтоб не разреветься вместе с Рюриковной, и наконец, не выдержав, шепнула девочке:

— Перестань! Мы сведем с ум;а твоего отца! Но Рюрдковна уже не могла остановиться. Какое-то, детское предчувствие тяготило и мучило ее. Она оттолкнула Полюду, который озадаченно склонился к ней, протягивая княгине выстроенный из ивовых прутиков, домик. Затем так крепко обняла Эфанду, что та совсем испугалась за девочку. И вот они уже плакали навзрыд. Гостомысл разохался, глядя на них, растерялся:

— Что же с ними делать, Полюда?

— Ничего, пусть поплачут… Видно, этого требуют их души, — растерянно ответил посол и перевел взгляд на князя.

Рюрик подошел к жене и дочери и крепко обнял обеих.

Страсти утихли так же быстро, как и вспыхнули. Солнце все так же тепло пригревало, небо было все таким же чистым. Слуги готовили еду — распоряжений им отдавали Домослав с Полюдой, а Рюриковна с Эфандой обмывали лицо и руки в ладожской воде и уже спорили с князем, где лучше ставить дом, пристань и жилища для дружины…

Дружина прибыла вовремя. Люди, высадившись на берегу, молчаливо оглядели место будущего заселения, кое-кто отметил для себя, что могло быть и хуже. Насытившись вкусной речной рыбой, приготовленной на ужин, все немного успокоились и улеглись спать кто где. На время для жилья были приспособлены ладьи. Лес рубить начали на следующий же день, так как откладывать постройку домов было нельзя. Осень на севере так же коротка, как и лето. И Гостомысл не откладывал свое возвращение в Новгород. Сухо распрощался с варягами, дозволив им пользоваться дарами леса и Ладоги. Внимательно оглядел всех трех жен рарога, которые очень приглянулись шестидесятилетнему боярину, вздохнул… и отбыл, так ничего и не посулив Рюрику.

* * *

Год прошел, как дом князя, поставленный в самом дальнем углу городища, там, где начинался лес и примыкала к реке уютная тихая пристань, на которой двадцать ладей никогда не дремали, приобрел жилой вид, но лишь за счет постоянно курившейся над крышей струйки дыма. В целом же жилище рарожского князя, выглядело сиротливо и угрюмо. Не было уже на дворе Рюрика тех шумных, веселых сборищ, которыми славился его дом в Рарожье. Сюда уже не бегали дети с соседних дворов: мальчики — чтобы похвастаться своей удалью, девочки поучиться рукоделию у жен князя. Здесь не шумели и жены его, словно разучились говорить. Сюда не заходили ненароком соседки поговорить-потолковать о снах, необычном поведении птиц или скотины.

В дом приходили лишь служивые, военные люди и глухими безучастными голосами докладывали своему окружному военачальнику о том, как идет служба. Рюрик в одежде рарожского князя с неизменной тяжелой серебряной цепью е соколиным профилем на овальной бляшке, висевшей на груди поверх кожаной сустуги, осунувшийся, хмурый, с постоянным взглядом исподлобья, с отросшими до плеч волосами молча выслушивал их, сокрушенно покачивая головой, и лишь иногда, когда все ждали от него решающего слова, произносил:

— Не горячитесь, чую: надо потерпеть.

Дружинники в растерянности разводили руками, в недоумении пожимали плечами. Роптали: что-то князь их уж больно сонным стал — али жены его прихворнули, али замучили наложницы, а может, Эфанда здесь, у словен, слаще стала.

Все-то их князь оглядывается, все-то о чем-то думает… Долго ли так будет-то?

А Рюрик молчал.

Прошла первая зима в чужом краю. Князь все молчит.

Стаял снег. Минула одна весна, наступила другая…

Неожиданно князь ожил, взялся за дело. Проверил, крепки ли ладьи, не рассохлись ли у них донья. Наконец собрал дружину, мрачно оглядел воинов: лица у многих хмурые, сонные; кони вялые, ровно несытые.

«Да… князь рарогов должен быть всегда стоек!» — невесело вспомнил он совет Юббе, оглядывая соплеменников. «Даже когда тебя выбьют из седла?.. зло спросил он самого себя и тут же спохватился. — А кто меня выбил из седла? У меня есть крепость, дом, Эфанда и какая-никакая, но своя дружина!» — трезво оценил он свое нынешнее положение и крепче натянул поводья.

— Что-то не нравитесь вы мне, мои удалые дружинники! — громко крикнул князь, чтоб услышали его все две тысячи воинов, и широко улыбнулся.

Воины не поверили своим ушам и глазам.

— Неужто ожил? — заговорили они. — И впрямь улыбается!..

По рядам разнесся шумный говор, смех, и до Рюрика докатились радостные выкрики: «Слава Святовиту! Живой наш князь!»

— Живой-живой, — смеясь ответил он и твердо добавил: — И вам помереть не дам! — Князь поднял правую руку, приветствуя воинов, и дал дружине просмеяться, — Как подсохнет земля, проведу проверочный бой! — задорно предупредил он и звонко выкрикнул: — Чтоб кони у всех были резвые, сытые, какие только угодны Перуну! Мечи и секиры — острые, послушные вашим ловким рукам и достойные бога Сварога! А сейчас — разминка! И да будет доволен нами Святовит! Дагар! Командуй разминкой! — приказал князь. Он резко повернул голову к своему знатному соплеменнику, а затем так же резко от него отвернулся.

Обрадованный Дагар бодро отозвался:

— Слушаю, князь! — но, заметив эти крутые повороты князя, насторожился: что бы это значило?

Да, Рюрик старался не смотреть на Дагара. Сегодня он не мог видеть доброжелательного взгляда его голубых глаз, могучих плеч и скупых, но удалых жестов. Подумать только, всего одна ночь отделяла Рюрика от трагического шага, едва не повлекшего за собой гибель Дагара!

Ночь! Но как он ее пережил?! Рюрик взмокшей рукой поправил сустугу и вскинул голову. Нет, гордыня его еще не унялась… Ну и что же, что он женился в третий раз! Первая жена обязана блюсти ему верность и ждать его! Он не приходит к ней третий год? Ну и что?.. Хорошо, что с ним разговаривала сама Оршада. Это была одна из жриц. которую он уважал больше других. Именно Оршада не пускала князя к первой жене, когда та ждала ребенка. Именно Оршада терпеливо и настойчиво объясняла ему, как надо обращаться с беременной женой, как необходимо беречь ее. Именно Оршада посоветовала Рюрику жениться на смуглолицей, молчаливой кедьтянке Хетте и не нарушать покой Руцины своими посещениями. Только спустя год после родов она дозволила ему заходить к Руцине. И как высоко он оценил свой первый приход к первой жене после полуторагодовои разлуки… Их встреча была такой жаркой, что в течение трех суток они не отходили друг от друга… А теперь Руцина целует Дагара?! Нет, он этого не перенесет! Он убьет этого медведя-меченосца! Князь рванулся к секире, схватил ее и бросился к порогу гридни.

— Но ты же целуешь Эфанду! — гневно крикнула Оршада, загородив собою выход из гридни.

— Это я! Мне можно все! — заносчиво крикнул Рюрик и потребовал освободить вход в гридню.

Но жрица не пошевелилась. Раскинув руки к косякам двери, она твердо стояла на пороге и, колючим взором уставившись на Рюрика, гневно крикнула: Ты же давал Руцине свободу в Рарожье! А почему здесь передумал? Ревность обуяла? Это несправедливо, князь! И потом, если тебе можно все, то заходи в равной степени ко всем женам! Сможешь?

Рюрик отпрянул от жрицы. Мгновенно представил себе, как сегодня ночью от Эфанды пойдет к Руцине или к Хетте, и вздрогнул.

— Что? — заметив смятение во взоре князя, спросила жрица. — Не представляешь, как уйдешь от Эфанды?.. Вот в этом-то все и дело, горячая твоя голова, — уже спокойнее проговорила Оршада, видя, что князь сник и опустил руки.

Она подошла к нему, молча отобрала секиру и тихонько положила ее на место.

— Успокойся, князь, — ласково проговорила жрица, едва переведя дыхание. — Это тяжело принять душе, я знаю…

— Замолчи! — грубо прервал ее Рюрик. Он мутным взором оглядел дверной проем, нащупал в полутьме тяжелую дверь и медленно закрыл ее.

Жрица испуганно затихла. Она широко раскрытыми глазами наблюдала за действиями князя и напряженно думала, как ей быть дальше.

Князь стоял у двери, держась одной рукой за ее ручку, а другой — за косяк, не оглядываясь на жрицу, и зло думал: «Что со мной? Неужели хмурь Ладоги так въелась в душу, что я готов на все? Ведь Руцина — женщина!.. А женщина… не должна жить без мужчины!» Он стоял опустошенный, противный самому себе и боялся посмотреть благородной жрице в глаза.

Оршада что-то говорила тихим, ровным голосом, и, с огромным трудом сосредоточившись, князь услышал вдруг то, что взволновало его до слез.

— Она перечитала все молитвы Христу, чтоб вернуть тебя, но ты был непреклонен… Тогда Руцнна поняла, что насильно хочет заполучить твою душу, а это великий грех для христианки, и она замкнулась ото всех, проклиная себя и свою любовь к тебе.

Рюрик вздрогнул. «Бедная Руцина! — неожиданно с сожалением подумал он и возмутился: — Как я мог!.. А почему я больше не мог быть с ней? — недоуменно спросил он себя и с усилием вспомнил: — Ах да, я увидел тогда в ее лице что-то чужое, несвойственное ей, и еще что-то, что оттолкнуло… Да-да, я вспомнил… Меня оттолкнула ее надвигающаяся старость. Я вдруг увидел эти ее усилия, эти ее женские уловки. Зачем она их не сдержала? Зачем она их… проявила?! Зачем?! Она погубила этим все! Как хороша женщина своим естеством! Сколько у меня наложниц?! И они все просты в обращении со мной… Вот что мне дорого в женщинах», — хмуро и растерянно думал Рюрик, так и не отходя от двери и не глядя на Оршаду, не отвечая ей, но чувствуя, что неискренен и сам с собой.

Жрица поняла, что гроза миновала, и более свободно, но так же тихо продолжала убеждать князя:

— Руцина и Дагар подходят друг другу и по возрасту! — И ласково добавила: — А Эфанда так украшает тебя! Так любит тебя!

Рюрик улыбнулся. Оршада попала в цель. Да, Эфанда так нужна ему. Без нее он не может прожить и дня. Он разогнал всех жриц, соблюдающих женский цикл Эфанды, перестал бывать у наложниц… Он ненасытен с Эфандой даже здесь, в Ладоге… «Тогда зачем же ты бесишься из-за Руцины? А, князь?»

Рюрик опустил голову и не знал, что ответить.

Как трудно было признаться самому себе в самом темном, страшном! Как трудно было смирить гордыню и княжеское тщеславие! А еще труднее было оповестить всех о том, что он отпускает от себя Руцину.

Он разжал руки, глубоко вздохнул и хмуро сказал, так и не глядя на жрицу:

— Все остается по-старому!

— Н-но… они устали скрывать свою любовь, Рюрик! — недоуменно воскликнула жрица.

— Я сказал: все! Уйди, Оршада! — крикнул он и освободил выход из гридни.

— Ох, князь, как опасны ссоры сейчас, когда нас так мало в этой Ладоге… Ты посмотри, какая опасная тишь вокруг тебя! Береги преданных тебе людей! — словно меткая стрела, пронеслись эти слова Оршады в горячей голове Рюрика, и князь опустил плечи.

«Умные князья не показывают своих разочарований никому! — вспомнил князь совет отца, усмехнулся и угрюмо подумал: — Да, не время сводить личные счеты с верным меченосцем! Он, как и прежде, для меня самая надежная опора!» И, чтобы эта мысль надолго осталась в его душе, князь произнес ее про себя трижды…

Рюрик хмуро огляделся и вспомнил, что находится на первых учениях в Ладоге. Он распрямил плечи и начал наблюдать за разминающимися дружинниками.

— Ты о чем, князь, тужишь? — спросил возбужденный, вспотевший Дагар. Размахивая секирой, он осадил коня и обиженно спросил: — Не нравится разминка?

— Первая разминка всегда тяжела, — сокрушенно заметил Рюрик, упорно отводя взгляд от меченосца. — Жаль смотреть на людей и коней после зимней спячки, — хмуро пояснил он, глядя на вяло двигающихся дружинников.

— И только об этом печалишься? — Дагар пристроил секиру за крепление на спине, одернул кожаную сустугу, закинул длинные волосы за плечи и пытливо посмотрел князю в глаза,

— Нет, — искренне ответил Рюрик и спрятал вздох. — Два дня назад был проситель от Сигура: меньшой о чем-то тревогу бьет/скорей бы лед прошел, навестить его надо, — быстро проговорил он и оглянулся: нет ли рядом посторонних людей.

— Лед будет идти еще дня три, но в путь можно отправляться уже завтра, если держаться середины реки, — тихо отозвался Дагар, тоже оглядываясь по сторонам.

— Ты думаешь? — удивился Рюрик. — А ладьи выдержат?

— Усилим бортовой дозор, только и всего. Ты забыл, что преданный тебе Дагар старше тебя на целых дваддцать лет и участвовал в разных переправах. Так сколько ладей готовить в путь? — быстро спросил он.

— Думаю, четырех хватит, — предложил князь.

— А я думаю, не меньше десяти, — возразил меченосец и объяснил свое решение: — Сигур не дурак и не трус и просто так тревогу бить не станет.

— Не пугай меня, — взволнованно сказал Рюрик. — Я и так два дня не нахожу себе места. Ведь словене нас позвали сами! Са-ми! — Рюрик говорил зло, но внешне казался сдержанным.

— Ну и что! — возразил ему так же тихо и так же зло Дагар. — Геторикса тоже звали сами! Двадцать лет защищал их: то от норманнов, то от финнов, то от поло-чан, а с чем был выпровожен! Ладно, не мне смуту начинать! Посмотрим, что будет в Белоозере. Так завтра в путь?

Рюрик не успел ответить. Мимо них, тяжело поднимая ноги, прошли тесной гурьбой мужики разных возрастов с увесистыми канатами на плечах и здоровенными топорами в руках: наступила пора подсечья. Рюрик вгляделся в озабоченные, хмурые, суровые и настороженные лица ладожан.

— Доброго вам труда! — поприветствовал их князь рарогов, но никто не отозвался.

— Почему они молчат? — тихо спросил Рюрик Дагара. — Или это норманны?

Уже из леса эхом отозвалось чавканье ног по грязи, и все смолкло.

— Да, это викинги, не ушедшие назад, — медленно проговорил Дагар.

— Ну вот и встретились! — тихо воскликнул князь, отводя недоуменный взгляд от бывших лихих пиратов, ставших ныне оседлыми земледельцами.

— Приготовь десять ладей к отплытию да приставь тайно ночной дозор к ним, — добавил Рюрик и еще раз поглядел на дорогу…

А вечером того же дня в мрачной гридне дома варяжского предводителя собрались на совет военачальники рарогов вместе со своим верховным жрецом. Рюрик в красной одежде рикса с неизменной массивной серебряной цепью на груди, соколиный профиль на центральной бляшке которой все так же утверждал военное звание ее хозяина, был бледен и заметно возбужден. События последних дней потребовали от него напряжения всех сил ума и тела, и он старался, чтоб никто из присутствующих военачальников не обнаружил его беспокойства. Он громко говорил, много шутил, но быстро пропадавшая после сказанной шутки улыбка и лихорадочный блеск в глазах говорили о большой тревоге князя.

— Да, — сказал он прямо и открыто, — брат Сигур из Белоозера просит навестить его. Так отчего ж не навестить двоюродного брата? — возбужденно спросил он и оглядел своих военачальников. На Бэрина он боялся смотреть: знал, что жрец с полувзгляда все поймет и пожалеет и его, князя, и дружину и тем самым испортит все. — Вот я и решил завтра же отплыть к нему! — объявил Рюрик и громко рассмеялся. — Вот удивится брат! А мы его сразу за бока и на охоту! Говорят, там леса дюже зверем богаты! — добавил он и снова рассмеялся, но смех его никто не поддержал. Он оглядел дружинников и нахмурился. «Но нельзя же вас правдой пугать!» — уныло подумал он и еще громче рассмеялся, когда увидел, что Дагар ерзает на скамье и явно хочет что-то сказать. «Нет, Дагар, нельзя, ты мне все дело испортишь», — подумал было он, но в это время меченосец промолвил:

— Я согласен плыть с тобой, князь, хоть нынче ночью. Думаю, мы все стосковались по ратным делам, — добродушно проговорил он и широким жестом, как бы обнимая соплеменников, пригласил: — Высказывайтесь, Друзи, что молчать-то?

— Ледоход ведь… — неуверенно начал было один из военачальников, но Дагар его прервал:

— При чем здесь ледоход! — заявил он и, снизив тон, заговорщически проговорил: — Сигур зовет! Впервые за полтора года, что мы здесь живем! Не надо раздумывать, Гюрги! Надо принять благословение от Святовита — и в путь! — азартно предложил Дагар. Он отодвинулся от Гюрги и повернулся к Рюрику: — Князь, по-моему, пора дать слово Бэрину!

Рюрик оглядел настороженные лица военачальников, благодарно кивнул Дагару за поддержку и вдруг ощутил какое-то колюче-холодное прикосновение к спине. Он слегка вздрогнул, повел плечами, хотел было оглянуться назад, но понял, что незачем: за спиной совершенно точно никого не было, он это знал, но ощущение, что кто-то стоит сзади и занес над ним секиру, не покидало его, и дальнейшее ведение совета ему стоило огромных усилий. Он вобрал голову в плечи и, глядя на всех исподлобья, проговорил вдруг тем простым и естественным голосом, которым говорил с друзьями только в особо опасных случаях:

— Я боюсь, что это не просто зов брата… Дружинники затаили дыхание, а Бэрин впервые за весь вечер выпрямил спину и расправил все еще широкие плечи. Он разгладил на себе помявшуюся ритуальную одежду жреца солнца и впился в князя глазами.

— Посланник от Ситура по бездорожью добрался до меня, — продолжал Рюрик, — и тайно-поведал мне, что Вадим не дает брату покоя, — со вздохом договорил Рюрик и уже спокойнее оглядел своих военачальников.

— Да, — согласился Гюрги. — Несладко там Сигуру, хоть у него и есть боевая машина.

— Не в ней ли все дело? — предположил Бэрин и спросил у Рюрика: — А каково вооружение Вадима?

— Да у него всегда были черепахи кожаные, но, видимо, этого мало ему, хмуро пояснил Рюрик и растерянно добавил: — Вы же ведаете, что таких метательных машин, как у Сигура е Триаром, даже у германцев не было.

Военачальники молча склонили головы.

— Но… это — наши предположения, — заявил Рюрик, — а что там на самом деле, один Святовит знает. А поэтому я спрашиваю вас, мои верные друзья, плывем-ли мы завтра утром в Белоозеро?

Князь проговорил этот вопрос тихим, почти просящим голосом и опять с мольбой оглядел присутствующих.

Все молчали. Откликнуться сразу на зов князя мешал всем суровый, но необходимый вопрос, а вот высказать его пока не хотел никто, а это означало, что никто не хотел обидеть князя. Князь сам должен догадаться, почему молчат его военачальники. Да, это не то затаенное молчание, когда тебя хотят посрамить или предать. Сейчас как раз то трепетное молчание, когда от тебя, князь, ждут твердости и мужества. Так и прояви их! И Рюрик понял, чего ждут от него.

— Вы… думаете: а вдруг это уловка того же Вадима? — сказал он друзьям, и те облегченно вздохнули. — Вдруг он выманивает нас из нашей крепости и… Да? — Рюрик откинулся назад, вытер вспотевший лоб и медленно, но почему-то хрипло проговорил: — Все может быть!

Присутствующие опять промолчали, но были явно довольны той полнотой правды, которая наконец-то зазвучала на совете. Ведь если уж выходить за пределы крепости, то надо знать зачем!..

— Поэтому я и предлагаю разделиться поровну: десять ладей поплывут в Белоозеро со мной, а десять других останутся тут, на всякий случай, для обороны крепости, — сказал Рюрик и снова повел плечами: опять возникло это противное ощущение, будто кто-то проводит по его спине холодной секирой и слегка вонзает ее острие то под лопатки, то под ребра.

Бэрин обеспокоенно заглянул ему за спину: «Что его так тревожит сзади? — подумал он и вспомнил маету Рюрика во время посещения их селения ирландскими миссионерами. — Постой-постой, — догадался вдруг жрец. — Уж не волхвы ли Вадима или Гостомысла взялись за душу нашего рикса? — Бэрин чуть ли не ахнул от этой догадки. — Ну, Гостомысл, — ало подумал он, — заманил нас сюда и никакой поддержки не оказывает. Мало этого, так еще и с Сигуром какую-то шутку сыграли… Нет, князь, ты прав. Медлить нельзя! Плыви в Белоозеро немедля». — И жрец поднял голову, вслушиваясь в последние слова Рюрика.

— Сейчас мы должны решить, кто здесь останется, а кто со мной поплывет, — проговорил Рюрик, сидя все в той же напряженной позе, боясь повернуть голову назад.

— Надо метнуть жребий, — тихо подсказал Дагар и поставил на стол лукошко, наполненное камешками разной величины. — Кто вытащит маленький камушек, тот остается здесь, — предложил Дагар, — а кто вытащит большой…

— Ясно, — прервал его Бэрин и первым приготовился тащить камушек. Все засмеялись.

— Нет, Бэрин! — ласково проговорил Рюрик. — Я прошу тебя остаться здесь.

— Ну, раз просишь, то… остаюсь здесь! — шутливо поклонился жрец, подошел к князю и, положив обе руки ему на плечи, добавил: — Не кручинься, рикс! Не важно, кто из нас с тобой поплывет, а кто здесь останется. Помни, мы все едины! — Жрец сказал это так сердечно и вместе с тем так торжественно, что в гридне сразу воцарилась тишина.

— Жрец прав! — тихо подтвердил Гюрги и встал, чтобы поклясться. Он вынул меч, взметнул его в сторону горящего факела, затем приложил ко лбу и негромко, но твердо сказал: — На земле ли, на воде ли, на коне ли, без коня ли — я всегда с тобою, князь!

Рюрик встал. Встали и военачальники. Каждый из них вынул меч и произнес ту жеклятву и с той же верой и силой, которые всегда покоряли князя…

Когда все вышли, Бэрин задержал возле себя Рюрика.

— Что — у тебя… со спиной? — тихо и по-отцовски чутко спросил жрец, как только убедился, что они с князем остались совсем одни.

Рюрик вздрогнул. Он бы не хотел слышать такого вопроса. Но вопрос задан, и задан Бэрином. А Бэрин… от его пытливого взора никуда не денешься… «Ох, вездесущий жрец, как мне твоя прозорливость иногда не по душе, — хмуро подумал князь и вдруг сознался самому себе: — А ведь больше некому и сказать о своих слабостях! А… вдруг он осмеет?..» Нерешительность мысли отразилась на лице князя, и он замкнулся.

— Ты не бойся, — догадался жрец. — Я ведаю, это не от хвори, убедительно, но тихо проговорил он и встретился со страдальческим взглядом Рюрика. — Больно спину? — участливо спросил он и тут же решительно потребовал: — А ну-ка сядь, я ее тебе всю прощупаю.

Рюрик, колеблясь, топтался на месте.

— Да сядь же, сядь, — умоляюще попросил его жрец. — Это же, пожалуй, волхвы Вадима колдуют над тобой! Не стесняйся меня, Рюрик! Кто же еще, кроме меня, вразумит тебя! — горячо прошептал Бэрин, усаживая Рюрика на скамью.

Рюрик сдался. Покорно сел на скамью. Опустил плечи. Глубоко вздохнул.

— Скажи, а кроме тебя еще кто-нибудь заметил? — хмуро спросил он и отвел взгляд от все понимающего взора жреца.

— Думаю, нет, — спокойно ответил Бэрин, сильными движениями рук массируя спину князя. — Вот что, князь, — пыхтя, сказал он, — терпи, терпи. А нынче ночью я в твою сустугу насыплю ячменя. Это отпугнет злую силу волхвов. А все дни, что будешь в пути к Белоозеру, я буду молиться Святовиту о твоем здоровье, как никогда в жизни еще не молился.

— Благодарствую, Бэрин, — тихо ответил Рюрик.

— Не надо меня благодарить, — горько попросил жрец. — Все мы слуги одного дела! — убедительно добавил он. — Позволь, я обниму тебя, — как-то по-отцовски жалостно попросил вдруг Бэрин и крепко обнял подавшегося к нему Рюрика.

Князь поцеловал жреца в колючую щеку, немного постоял, обняв старика, и, горько вздохнув, тихо прошептал:

— Пора!

— Пора! — так же тихо ответил ему Бэрин и потребовал себе княжескую сустугу.

Рюрик улыбнулся и молча повиновался.

— Да хранит тебя Святовит! — трижды горячо повторил Бэрин, когда за Рюриком закрылась тяжелая дверь.

А на следующее утро, едва лишь рассвело, десять ладей Рюрика тронулись по ледяной воде вниз по течению полноводного Волхова к Ладожскому озеру.

Путь предстоял долгий: из Ладожского озера, которое в те времена, как и реку, звали Невой, надо было проплыть в исток реки Свирь, преодолеть весь ее речной путь, войти вместе с ней в озеро Онежское, затем найти устье коварной, хотя и мелководной Вытегры. А после предстояло поднять ладьи на сушу, волоком протащить их до речки Ковжи, по которой можно попасть в Белое озеро, и идти вдоль всего южного его берега либо прямо плыть в городок Белоозеро к младшему двоюродному брату князя рарогов, отважному предводителю и умелому строителю боевых метательных машин Сигуру.

И в то же утро, но часом позже, из той же Ладоги отправилась маленькая юркая ладья вверх по Волхову в город Новгород к князю Вадиму сообщить весть дивную: заморский князь учуял смуту белоозерскую, идет туда с дружиною. Кто-то в беспутье поведал Рюрику Сигурову беду, а потому берегись, князь новгородский что-то начинается: Рюрик проснулся! Два года терпел заморец обиды, чинимые дружинникам его: то за службу не все, что положено, им выплачивали; то хлеба не давали воинам; то в темном лесу изобьют кого; то дрова от жилищ попрячут, и живи как хочешь в холодной сыром краю! То рыбу нельзя ловить — это речка община ников, то зверя в лесу нельзя стрелять это лес боярина знатного, то по дорогам ходить не смей — бревна клал на ней сам Золотоноша — то не так, се не эдак. Понял Рюрик давно, что гость он, хоть и званый, да нежеланный, но терпел да оглядывался, а думу твердую про себя держал. Теперь с этой думой в Белоозеро плывет, что-то там предпримет!

Да, плывет Рюрик с твердой думой, смуту из души гонит, речей длинных ни с кем не ведет, ночью на звезды глядит, по ветру и небу погоду определяет, днем на птиц смотрит, крик их слушает, внемлет голосу реки, ледохода остерегается, осторожничает, с беспокойством на Эфанду поглядывает.

Верная жена давно научилась скрывать свою печаль по родному краю, ведала все горести своих соплеменников на чужбине и ожидала со страхом все новых и новых испытаний судьбы, моля у богов сил для терпения и преодоления их. Рюрик заметил, как она осунулась, побледнела; большие серые глаза лишь тогда излучали счастливое тепло, когда она ловила на себе взгляды любимого. Брови хмурила она только в его отсутствие, но складочка на лбу уже четко обозначилась и тревожила мужа. «Зачем и ее втянул в эту мятежную жизнь, постоянно терзал он себя вопросом, — может, жалеет обо всем, да молчит?» Уж что-что, а молчать она умеет. Увидит его хмурый взгляд, вскинет брови: «Неужели я всему виной?.. Неужели без меня тебе было бы легче? Неужели я тебе здесь в тягость?» — Глаза широко раскроет, с болью ищет в выражении его лица ответы на свои вопросы, не находит их, вспыхивает от безудержного прилива счастья и, опьяненная, услышит вдруг: «Ладушка ты моя!» «Все уладится! — шепчет она. — Не копи печаль! Копи думы мудрые», — и улыбнется.

«И как похожа ее улыбка на улыбку Унжи! Старая вдова умела, как никто другой, своей добротой растапливать холодные сердца людей… Каково-то ей сейчас с Олафом в Полоцке?.. — Мысли Рюрика беспокойно перебегали от одного близкого ему человека к другому. — Почему с нами так сурово поступили, разобщив и умалив силы наши? Даже Аскольда с Диром в разные места отправили. А Гостомысл, старый лис… Смотрел на меня, будто на родного сына, а теперь ни слуху ни духу… Оборотень болотный!.. — Рюрик стиснул зубы. — Ладно… Скорее бы Белоозеро, там многое прояснится…» — подумал он, постепенно успокаиваясь. Вглядываясь в мутные воды Волхова, князь постарался припомнить и еще кое-что…

В ту знаменитую осень на совете старейшин он вроде бы принял необходимость разделить дружину, а сейчас начал понимать и другое. Внутренний порядок словенам как будто все еще и не нужен. Общинники-ладожане сами чинят суд, ищут свою правду и его не зовут на свои местные веча. Узнает он о свершении суда позже всех и уже предпринять ничего не успевает. Бояре в своих селениях тоже сами управу вершат, о новых судьях-пришельцах и слышать не хотят. Как же он тут управляет? Да никак пока! Уж ежели он, князь, с достаточным опытом борьбы за жизнь и за власть никак не освоится на новом месте и лишь тревога за Сигура заставила его поднять дружину, то что там, в Полоцке, может сделать молодой их вождь, ныне предводитель войска в пятьсот человек?! Разве что мудрая Унжа не скупится на советы, благодаря чему они все и живы еще в этом маленьком туманном городе. И соседние племена не хотят пока изведать меча Рюрика.

Какая-то странная, пугающая кругом тишь… Так в раздумьях о безрадостном бытье своих соплеменников-русичей в земле словен прошла наиболее легкая часть пути.

Беспрепятственно достигли ратники речки Вытегры, которая только летом была мелководной. Ныне же, по ранней весне, вода в Вытегре поднялась и, мутная, с примесью глины и песка, плескалась вровень с берегами. Рюрик облегченно вздохнул и приказал Дагару:

— Бортовой дозор надо бы уменьшить. Пусть последят лучше за плавающим валежником!

Дагар согласился и ушел выполнять княжеское поручение.

Рюрик остался в носовой части ладьи и стал вглядываться в прибрежный лес. Деревья, серые, оголенные, смотрели сиротливо. Солнце едва грело землю, отчего сонная природа медленно пробуждалась после долгой спячки. Но уже хлопотали птицы, юрко пробегали заметные на темных стволах выцветшие белки, удрученно крутили головами белые еще зайцы, смело выпрыгивая на самый край берега. Ладьи проплывали и мимо волков и медведей-рыболовов, настороженно стоявших на берегу. Рюрик любил охоту, жадно присматривался к повадкам зверя, если выдавался случай. Но сейчас его не радовало многообразие вытегровского живья: из головы не выходила тяжкая дума о Сигуре…

Четвертый день они были в дороге. Скоро кончится Вытегра и начнется самая тяжелая часть пути — волок. Шестьдесят тысяч локтей[30] надо протащить ладьи до Ковжи, а там день пути вниз по этой лесной, прохладной речке — и Белое озеро. Скорее бы! Хоть бы что-нибудь подсказало, что там с Сигуром. Но птицы вели себя спокойно, и знака ни от солнца, ни от луны не было…

Вытегра кончилась неожиданно. Ладьи ткнулись утиными носами в берег, который закрывал крутой поворот истока речки.

Дагар, давно ждавший этого момента, распорядился вытащить из ладей заранее приготовленные бревна, смазать их салом, аккуратно закрепить на берегу, подтянуть канаты и, когда опорожнят ладьи, потихоньку поднять их на сушу.

Тем временем дружинники, разбитые на группы, валили лес, срубали с деревьев сучья, укладывали бревна ровными рядами в широкую дорогу, смазывали стволы животным салом — готовили подволок до основного волока. Работали зло и быстро, словно торопили время. Без промедления укрепили берег, освободили ладьи, осторожно вывели коней, впряглись в тяжелые канаты. Кряхтя и подбадривая друг друга, под командой Дагара подняли наверх ладьи и выровняли их на бревенчатом Помосте…

Рюрик с Дагаром вышли к первой ладье и остановились как вкопанные: прямо на них шли большой гурьбой высокие, широкоплечие мужики с огромными канатами на плечах.

— Волочане! — догадался Рюрик.

Весяне хмуро оглядели десяток крупных ладей, смекнули сразу, что это не с торгом люди идут, но спрашивать ни о чем не стали. Молча пересчитали ладьи. молча подошли к Рюрику, единодушно признав его за главного, молча выслушали ответ на невысказанный вопрос: «Твои?» — и молча приступили к тяжелой работе. Перекатывали мощные бревна, терпеливо ровняли их, тщательно смазывали донья ладей салом, дружно впряглись в крепкие канаты по шестеро спереди и по четверо сзади и неторопливо поволокли тяжелые суда до речного пути.

Рюрик с любопытством наблюдал за их работой, но вскоре понял, что без отдыха эти люди долго не продержатся. Он решительно предложил волочанам, чтоб не тянуть время, заменять их своими дружинниками, которые тоже знают все премудрости волочения.

Весянин, крепкий, светлобровый, с обветренным грубым лицом, с большими ладонями сильных рук, привыкших к тяжелой, изнурительной работе, знал несколько необходимых для общения словенских слов. Он вопросительно вскинул брови и немедля спросил:

— И платити вдвое меньше будешь?

— Нет, так же, — быстро ответил князь. — Заплачу сразу же.

Волочанин, окинув понимающим взглядом Рюрика, в знак согласия что-то пробурчал и тут же, запахнув меховую перегибу поплотнее, пошел доложить своим соплеменникам. Те в ответ молча кивнули головами, и через некоторое время рароги-русы заменили весян.

Два дня волока прошли спокойно, и к концу второго дня струги Рюрика были спущены в Ковжу.

Хмурые волочане облегченно вздохнули, подивились на самих себя и рарогов, что так прытко сработали, молча спрятали тяжелые серебряные гривны в меховые одежды и дружно поклонились в пояс, расставаясь ненадолго с варягами-россами.

Рюрик с Дагаром понимающе переглянулись, уловили радостное волнение дружинников, которых тронул поклон волочан, и в прощальном привете подняли руки.

Весяне улыбнулись, обнажив крепкие белые зубы.

Ладьи тронулись, и опять потянулись навстречу путникам берега, покрытые лесом, подступающим к самой воде. И деревья, и сам берег были серыми, голыми, неуютными. Лишь изредка огромная ель, далеко отодвинув от себя озябших соседей, радовала глаз зеленью своих мохнатых лап. И опять душу начали бередить беспокойства и сомнения; опять Рюрик жадным взором искал знамения мятежа или обмана, но ничто пока ни подтверждало его тревоги.

Мутные весенние воды Ковжи на седьмой день общего пути донесли рарогов до Белого озера, которое встретило их холодным ветром, тяжелыми серыми тучами и неожиданным снегопадом. Ладьи дружно встали в удобной бухточке и переждали непогоду.

На следующее утро погода прояснилась, небо просветлело, а с востока выглянуло долгожданное солнце, Рюрик выбежал на помост и жадно вгляделся в солнечный диск. Переведя взгляд с солнца на воду, он вдруг четко увидел кровавое пятно, медленно расплывающееся поверх желтоватой воды в большую лужу. Он глотнул воздух и тихо вскрикнул:

— Не может быть!

Хватаясь руками за борт ладьи, он еще раз вгляделся в солнце и снова перевел взор на тяжелые волны Белого озера. Видение повторилось. Кровавое пятно стойко держалось на поверхности воды.

Рюрик побледнел. Холодный пот выступил на его лице. «Опоздал!.. Неужели опоздал?!» — с ужасом подумал он.

— Дагар! — закричал он что было сил. Дозорный дружинник метнулся вниз за знатным военачальником, и через минуту тот появился еще и с Эфандой.

— Дагар, — сказал уже спокойнее князь, стараясь не смотреть на любимую жену, — надо без ночлега достичь города.

— Мы сделаем все, как ты хочешь, князь, — сказал Дагар, сдерживая удивление: он еще не видел Рюрика таким бледным.

— Мы отправляемся немедленно! — резко приказал Рюрик, поняв по взглядам близких людей, что напугал их своим видом.

— Мы отправляемся немедленно! — повторил меченосец и, чтобы больше не смущать князя тем, что он понимает его состояние, тихо приказал стоявшему рядом дозорному: — Передай сигнал всем ладьям: отправляемся в Белоозеро и следуем до самого города без ночлега! Усилить посты! Всем быть наготове к бою!

Дозорный кивнул головой и, вытащив красный убрус, помчался на корму ладьи просигналить приказ князя.

Рюрик посмотрел на Эфанду и нахмурился.

— Ты очень легко одета, — тихо проговорил он, сдерживая порыв печали и нежности.

— Я пошлю за сустугой, — так же тихо ответила она и ласково сказала проходившему мимо дружиннику: — Будь добр, Кар, спустись за моей сустугой.

Кельт со счастливой улыбкой поклонился княгине и быстро повиновался ей.

Эфанда сняла с плеч серый вязаный убрус и накинула его на голову, затем она молча сунула руки в принесенную сустугу и тесно запахнула ее на себе.

— Спасибо, Кар! — с грустной улыбкой поблагодарила она кельта и с тревогой посмотрела на Рюрика.

— Все будет хорошо, — жестко произнес он, подставляя голову холодному ветру.

— Я в это верю, — с видимой бодростью ответила она, но по ее глазам князь понял, что это не так.

— Эфанда, путь назад отрезан! Я не буду вторым Геториксом, — четко и быстро проговорил он. — Будь готова ко всему!

Эфанда широко раскрыла глаза и прошептала:

— Я боюсь только за тебя!

— А я боюсь за тебя! — горько сознался князь. — Я словно калека, когда думаю о тебе, — хмуро добавил он.

— Что же мне делать? — тихо спросила она.

— Всегда быть при мне, — твердо ответил Рюрик и обнял жену за плечи…

Наутро десятого дня общего пути показалась пристань Белоозера. Уютная, спокойная и даже солнечная. Первая солнечная пристань на их пути, но вся забитая ладьями разной величины.

— Как Лель нынче бодр! — воскликнул Дагар, наблюдая за пристанью и соображая, где пристать ладьям. Пока он изучал берег, Рюрик увидел быструю маленькую ладейку, которая уверенно шла прямо к их тяжелому стругу.

— Дозорные посты Белоозера не дремлют! — тихо предупредил князь рарогов своего друга.

Дагар нахмурился:

— Так и должно быть! — пробурчал он и насторожился.

— Кто такие будя? — закричал первый дозорный на словенском, наугад, языке, когда постовая ладейка поравнялась с Рюриковой ладьей.

— Глава ладожской дружины прибыл навестить брата Сигура, главу белоозерской дружины! — громко ответил Рюрик.

— У нас… не живеть глава дружины Сигур, — с тру-дом выговорил тяжелое имя весянин, неуверенно обернувшись на второго дозорного. Работники на веслах, два крепких молодых весянина, подняли весла и прислушались к разговору.

— Как «не живеть»! — воскликнули в один голос Рюрик и Дагар.

— Не, главу дружины мы имам, но кличем мы яго не Сегуном, — ошибся в имени дозорный, — а Синеусом, — по складам, нараспев произнес он.

Рюрик облегченно перевел дух, а Дагар возмутился:.

— При рождении он получил имя Сигур! И никто не имеет права менять его! Почему вы его кличете по-другому?

— А он чевой-то инакоголовый ходит, — засмеялся дозорный, — ну мы его… и… — И он опять засмеялся.

Рюрик с Дагаром и хмурились, и невольно улыбались, наблюдая за смешливыми дозорными.

— А сколь вас идет ко брату Синеусу? — просмеявшись, спросил дозорный.

— Все свои! — хмуро отрезал Рюрик. — С каких пор-своих охранителей допрашивать стали? Или до вас не дошел указ Гостомысла? Показывай, где надо встать ладьям, и отведи меня к тому, кто научил тебя задавать такие вопросы! — гневно проговорил Рюрик.

— Ишь, расшумелся, варяже! — беззлобно проворчал весянин, нисколько не испугавшись натиска Рюрика. — Ты на кого шумишь? Уплыву вот ко соби на пост. и ищи до завтрева, где встати твоим ладьям.

— Я тебе «уплыву»! Сейчас дам команду взять тебя; на борт — по-другому смеяться будешь! — прикрикнул Рюрик, не улыбаясь. Он махнул рукой, и из узких щелей его ладьи осторожно высунулись два огромных крюка, которые медленно стали спускаться до уровня дозорной ладьи.

— Но-но, леший! Ты што? — Оба дозорных и два работника на веслах стали отбиваться от крюков, но бесполезно: те плавно поддели ладейку и аккуратно приподняли ее прямо над верхним помостом Рюриковой ладьи.

Дагар скомандовал, и возле висевшей на крюках дозорной ладейки оказалась деревянная лестница.

Дозорные оглядели лестницу и не шелохнулись.

— Выходите по очереди и с ладом! — настойчиво попросил меченосец.

— Никакого череда, никакого лада! — разгневался первый дозорный. Никуды из своей ладенки не выйду! — закричал он.

Остальные весяне хмуро молчали.

— Приставить к ним охрану! — приказал Рюрик. Десять дружинников мгновенно окружили висячую ладейку.

— Дагар, дай команду второй и третьей ладьям очистить пристань, грозно приказал Рюрик.

И только Дагар хотел приступить к исполнению княжеского наказа, как дозорный с ладейки закричал:

— Ты што, во своем уме? Дагар остановился.

— Помчался, как ошалелый, сигнал давати! Вы же такеми крюками нам всю пристань разворочаете, а делать-то ее ведаете как?! — хмуро спросил дозорный. Он явно не знал, как быть, и беспрестанно морщил лоб.

— Ну? — Рюрик так глянул на него, что тот в сердцах рукой махнул. Говорить будешь?

— А пошто в молчанку играть, чаю, ты нам не чужой! — крикнул весянин, еще сильнее сморщил лоб и поднялся со скамьи.

— Говорить буду один. Сих не пытайте! — хрипло проговорил он и медленно спустился по лестнице. Рюрик, Дагар и белоозерец прошли в клеть, расположенную в кормовой части ладьи. Клеть была тесноватой, но на неудобство никто не обратил внимания. Рюрик сел первый на один из трех складных табуретов, остальные молча последовали его примеру.

— Где Сигур? Где его дом? — спросил он дозорного.

— Да недалече от пристани, — хмуро ответил тот.

— Что тут было? — наугад прощупывал Рюрик весянина.

— Да ничего, — отведя глаза в сторону, вяло проговорил тот.

— Как «ничего»?! Отвечай, что ведаешь! — закричал Рюрик. — Время вздумал тянуть! Так я тебе…

— Не шуми, — беззлобно успокоил князя белоозерец. — Я много не ведаю, сам должен сие понимати. Я — Дозорный, и все. Вижу только, кто ко дому идеть, а зачем — сие кто как молвить. А молва — сам ведаешь, какою бываеть…

— Короче! — оборвал его Рюрик. — Кто бывал у Сигура и чем ему угрожал?

— Разные бывали, — медленно протянул весянин.

— А именно?

— И от Гостомысла были, от кривичей, от Вадима бывали, от Трувора, хмуря красное обветренное лицо, медленно тянул дозорный,

— От кого, от кого? — переспросил Рюрик, не поняв или не узнав последнего имени.

— От Трувора, что ли? — растерялся от недоумения князя весянин.

— Да кто это?

— Брат Синеуса, — еще больше растерялся белоозерец. — А значит, и твой брат…

— Триар! — догадались Дагар с Рюриком. — И этому сменили имя! Почему?

— Да больно быстрый, како ты, — не улыбаясь, объяснил дозорный. — Да еще с какою-то трубою приехал, поохотиться со братцем во наших лесах: видать, на диво поохотилися, и давай трубити на все селение! Ну, мы его Трувором и нарекли да, видать, в самый корень и попали.

Рюрик с Дагаром переглянулись и ничего не ответили. Рассказывать о своих привычках и обычаях не было никакого желания.

— Дале! — хмуро потребовал Рюрик.

— Ну, и от других словен бывали, всех ужо не помню, — искренне сознался дозорный.

— Чего же им всем от него надо было? — удивился князь и переглянулся с Дагаром: к ним в Ладогу такого обилия гостей не жаловало.

— Как чего! — не поверил их недоумению весянин. — Машину!

— Триару-то? — удивился опять Рюрик с меченосцем.

— А, этому-то? Да этого, чаю, то же ждет, что и Синеуса… совет нужон, чаю, был, — неловко объяснил дозорный.

Рюрик с Дагаром опять переглянулись.

— Что ты сказал? — переспросили они.

— Что-что! — пробурчал весянин и раздраженно пояснил: — Чаю, совет держали браты опосля охоты, како им быти дале!

— Когда это было?

— Да еще зимою начальною, како снегов напушило, так он и прибыл.

— А от Гостомысла? — спросил Дагар.

— А от сего ране были, сразу по осени, яко расселилися варязи.

— Чего они хотели от Сигура? — зло спросил Рюрик.

— Молва глаголеть, машина какая-то у него есть, вот и…

— Ясно, — сказал Рюрик и вскочил. — Ты когда видел Сигура в последний раз? — спросил он белоозерца.

— Три дня назад, сие точно, — ответил хмуро весянин и опять сморщил лоб.

— А кто был у него из последних гостей? — резко спросил Рюрик.

— Сам Вадим, а потом его люди…

— Когда?! — вскипел князь, перебив славянина.

— Да што ты все кричишь? — возмутился тот. — Али што произошло? спросил он и растерянно добавил: — Не должно бы ишо… Я бы ведал…

— Откуда! — возмутился Рюрик, встал, отшвырнул ногой табурет и прошелся по узкой клети. — Чьи ладьи на пристани? — грозно спросил он весянина.

— Да сии с торгом! — миролюбиво протянул тот и махнул рукой. — Воев туто нету, — заверил он и проговорил: — Вадим был седмицы две назад. Ушедши ни с чем. Синеуса я после него видал. Правда, он яко сам не свой был. Затворился ото всех, никуды и не выходил… — словоохотливо выкладывал дозорный, потом замолчал, но вскоре вдруг добро добавил: — Ну, сие не диво. По-перво они все затворившись сидели. Потом понемногу стали нос показывати. И вот три дня назад я видал его… — как бы рассуждал сам с собою белоозерец.

— Где его дом? — оборвал князь весянина.

— Да с поприща[31] два от пристани по прямой дорозе, — пояснил он.

— Которая сторона берега крепче: где коней можно вывести? — пояснил Рюрик.

— Левая, она глинистая… Настил имаете свой? — еще медленнее, чем прежде, спросил весянин.

— Да, — отрывисто ответил Рюрик, почувствовав растерянность весянина.

— Приготовился однако же! — удивленно, но тихо воскликнул дозорный. Неужто беду чуешь?

— Да, — ответил как отрезал князь и приказал: — Пойдешь с нами до его дома. Пристань закрой. Дозорный, пожав плечами, кивнул головой.

— Дагар, дай команду всем ладьям обойти пристань с левойстороны. После высадки настил поднять! — приказал Рюрик и обратился к дозорному: — Как тебя кликают?

— Добрило, — глухо назвался тот.

— Отправляйся к дозорным и прикажи им не отходить от пристани, — грозно приказал Рюрик и добавил: — Да предупреди, чтоб не шумели, а то всех на ноги поднимут!

— Чего людей тревожити напрасно? — удивился Добрило, перебив князя: — Я тобе глаголю, нету здесь Вадима. Ести только дружина Синеуса. Своих, что ли, боитися? — искренне возмутился весянин.

Рюрик вгляделся в его лицо и, поддавшись чутью, поверил в его искренность.

— Ладно, — тихо проговорил он. — Все равно будешь с нами до конца.

— Ежели пойму, что надо, то буду, — просто сказал Добрило, — а так — не неволь.

— Хватит! — прикрикнул на него Рюрик. — Будешь при мне, коли не хочешь с нами! Дагар, за дело!

Знатный меченосец вышел из клети и приказал своему дозорному просигналить команду князя. Князь взмахнул рукой, и дозорная ладейка была осторожно спущена на воду. Все сразу зашевелились, задвигались. Дружно подняли весла, и струги Рюрика уверенно повернули влево.

Через четверть часа ладьи рарогов-русичей благополучно пристали к берегу, и Дагар стал командовать выгрузкой дружины. Несуетливо, умело и быстро выгрузили крепежный настил, которым ловко, с помощью деревянных кольев, обшили узкую полоску крутого берега.

Добрило, наблюдая за ладными действиями варягов, дивился их находчивости и сметливости. Без лишних слов и вздохов, без оглядки на небеса и ветер дружинники четко выполняли свои обязанности. Но вот настил укреплен, и меченосец дал команду вывести триста всадников: сотню варягов оставили для охраны Эфанды и судов. Молча выводили ратники своих коней, осторожно поднимались с ними на незнакомый берег и выстраивались в боевые тройки.

Вскоре варяжская дружина, возглавляемая Рюриком и Дагаром, направилась галопом к жилищу главы белоозерской дружины. Весяне провожали ее удивленными взглядами и усмешками.

И тут закружились над головами воинов стаи воронов и закаркали что есть духу.

Рюрик покорно слушал суетливые птичьи предсказания и ничего не говорил. Дагар нахмурился, наблюдая за налетом воронья, но, посмотрев на князя, тоже смолчал. Он давно уже понял: подбадривать надо только тогда, когда об этом просят глаза друга, пустыми словами не следует бередить душу ни себе, ни другим. Добрило же не сдержался, когда один из воронов особенно низко пролетал над его головой и протяжно каркнул…

— Тьфу ты, дьявол, лети во свое гнездо, чего душу наизнанку выворачиваешь!

Вороны покружили еще немного над головами всадников, осуждающе, как им показалось, помахали крылами и, мелькнув на прощание черными шеями, исчезли в придорожном чуть зеленеющем уже лесу. Весна властвовала кругом: широко разлились лужи, звонко щебетали птицы и тепло пригревало солнце.

— Вон, за поворотом, и его дом, — хриплым голосом оповестил Добрило.

Рюрик с Дагаром посмотрели в сторону, указанную весянином, и через некоторое время разглядели небольшое деревянное строение, огороженное бревенчатым частоколом.

— Его дом отдельно от других стоит? — спросил Рюрик.

— Да. Остальная дружина живеть чуть поодаль, — объяснил Добрило.

— В скольких поприщах? — подозрительно уточнил Рюрик. — Знаю я ваши «поодаль».

— В поприщах двух буде, — пробурчал весянин, чуя, что его слова все до единого будут проверены и мутить воду зря не следует.

Рюрик с Дагаром ахнули.

Добрило пожал плечами:

— А я здесь при чем! Решал совет старейшин да общинное вече Белоозера. С них и спрошайте.

— Спросим, коли надо будет, — недобро ответил Рюрик и хлестнул коня. Конь тряхнул головой и рванул вперед…

Достигнув ворот двора Сигурова дома, Рюрик вынул меч и с силой ударил им несколько раз по закрытой калитке.

Никто не отозвался.

Рюрик закричал:

— Эй, кто здесь есть, отзовитесь! Сигур! Это я, Рюрик! Сигур! Брат мой! — отчаянно звал он, но на дворе было тихо.

Подъехали Дагар, Добрило, а за ними и- остальные ратники.

— Молчат? — спросил Дагар скорее самого себя, чем князя.

— Молчат… — в раздумье ответил Рюрик.

— Окружить частокол! — приказал меченосец, не обращая внимания на фырканье и тревожное ржание коней.

— Лестницу! — потребовал он и приготовился первым перелезть через частокол.

— Первым полезу я! — предложил Добрило, но не успел он сделать и несколько шагов, как раздался шум, топот, и на дороге, ведущей из Белоозера, показались всадники, мчавшиеся прямо к дому Сигура.

— Кто это? — спросил Дагар и вынул меч. Ратники последовали его примеру.

— Добрило, кто это? — крикнул Рюрик и взмахом меча приказал воинам скрыться за частоколом.

Дружинники поспешно выполнили указания князя и притаились за изгородью. На виду, у калитки, остался только Добрило; лестницы возле него как не бывало.

Прибывшие всадники осадили коней и спешились.

— Дозорный пристани? — удивленно и, как показалось варягам, довольно добродушно воскликнули они. — Ты что тут делаешь?

Рюрик удивился, заслышав словенскую речь, и обрадовался: легче будет общаться. Он тревожно вслушался в фырканье коней и затаился. «Интересно, а как ведут себя кони словен?» — подумал он и прислушался к разговору дозорного с белоозерцами.

Добрило растерянно развел руками.

— Пытаюсь достучаться до Синеуса, а он что-то не отвечает, не отворяет, — глухо проговорил он и взмахнул рукой, отгоняя стаю черных жирных мух, вылетевших со двора дома Сигура.

— И нам нужен Синеус. У нас к нему просьба от городской общины, ответил старший дозорный, усмиряя своего пегого скакуна и удивленно оглядываясь на коней своих спутников: животные били копытами и упрямо отворачивали морды от ворот варяжского дома. Добрило перевел дух и решился:

— Рюрик, выходи! Это дозор городской общины! Их всего дюжина!

Рюрик появился, как был, на коне, в полной боевой готовности. Вслед за ними выехали из-за частокола остальные ратники-варяги.

— Я Рюрик! Глава ладожской дружины! — быстро назвался князь, слегка склонив голову перед белоозерскими охранниками.

Дозорные поклонились ему, еще ничего не понимая, но подозрительно вглядывались в полное боевое оснащение варягов-русов.

— По просьбе брата моего Сигура пришел к нему, а он затворился и не хочет или не может открыть, — объяснил Рюрик появление свое и своей дружины. — Побудьте при нас. Мы откроем ворота его двора сами, — проговорил он мрачно и сразу приступил к делу.

Дозорные молча посторонились и с любопытством и тревогой стали ожидать конца поразившего их происшествия.

Вновь возле калитки появилась лестница, и Добрило полез по ней, пряча волнение.

Достигнув верха частокола и заглянув во двор дома, он ахнул.

— Рюрик, здесь было целое побоище! — глухо воскликнул он.

— Держи вторую лестницу. Есть где ее поставить с той стороны? — мрачно спросил князь.

— Есть, — тихо ответил дозорный. Осторожно установив лестницу с внутренней стороны частокола, он молча перелез по ней и быстро отворил ворота.

Рюрик ринулся вперед и на мгновение застыл в ужасе: запах смерти его преследовал давно, еще с тех пор, когда встречный ветер нагнал стаю каркающих воронов, но он промолчал и никому ничего не говорил. При приближении же к дому Сигура запах усилился; мухи, нагло жужжа, жадно летели прямо за частокол, кони фыркали, отворачивали морды от ворот, били копытами о землю и храпели. Все это настораживало, но не студило кровь. Картина же побоища повергла его в ужас. Он слез с коня, выпустил из рук поводья, снял шлем, отстегнул секиров пояс и ослабил кольчугу. Жадно глотнув воздух, донесенный свежим ветром со стороны восточного леса, и откинув длинную прядь светлых волос за спину, князь мутным взором оглядел маленький двор — поле страшной брани.

Весь двор Сигурова дома был устлан трупами, над которыми кружилось множество черных жирных мух. Окровавленные секиры и мечи торчали прямо в телах убитых. Одежда почти на всех воинах, погибших от беспощадной брани, была разодрана в клочья.

— Боги! Неужели все это из-за какой-то машины! — со стоном проговорил Рюрик. — Дагар, ты что-нибудь можешь понять?

Дагар вглядывался в лица убитых, отыскивая среди них Сигура.

— Никакая машина не стоит таких жертв, — тихо ответил он. — Где же Сигур? — мрачно спросил военачальник рарогов скорее самого себя, чем князя.

— Да, я его тоже не вижу, — отозвался Рюрик и, чуть подумав, попросил: — Займись сожжением трупов и пошли кого-нибудь за остальной дружиной… — Рюрик не договорил, но Дагар и без того понял, что речь идет. об остатках Сигуровой дружины. — А Сигур, наверное, там, — князь махнул рукой в сторону дома, на крыльце которого лежала убитая женщина, накрыв своим телом ребенка. Рюрик рванулся к ним. Осторожно перевернув женщину, он узнал в ней жену Сигура и заглянул в лицо ребенка: сын Сигура Рагнар тоже был мертв.«…Одежда на обоих легкая, без мехов… Неужели ночью?.. мрачно раздумывал Рюрик, стоя над трупами родичей. — Да за что же вас так? Какой бес вселился в души врагов ваших? За что?.. За что так покарали вас небеса?» — Рюрик не замечал, что слезы текут по его щекам. Он еще раз оглядел двор и, не найдя Сигура, молча поднялся по лестнице в дом.

Добрило и двое дозорных из Белоозера последовали за ним. Дверь в дом была отворена, но переступить порог оказалось нелегко: прямо возле входа в длинный коридор на бревенчатом полу лежали два трупа. Рюрик вгляделся в их лица и не узнал.

— Се люди Вадима, — дознался Добрило. — Я видел его с ними в последний приезд, — глухо проговорил он И осекся.

Рюрик смолчал. Добрило перевел взгляд на белоозерцев и виновато пожал плечами.

Городские дозорные вынесли трупы во двор, откуда уже большая часть убитых была вынесена на костровую поляну.

— Что здесь было? — удивленно произнес наконец первый из них.

— А кто ведает?! — развел руками второй. — Мертвые не молвят, гадай да думы разбирай, вон сколь дум, вон сколь голов полегло! — быстро проговорил он и поспешил подняться по лестнице, где бледный Рюрик тихо разговаривал с Добрилой. Они уже побывали в самом доме, обошли все его клети, но никого больше не обнаружили.

— Ты что хошь думай, князь заморский, а я те одно буду молвити, хриплым голосом, срываясь и переходя на шепот, взволнованно говорил Добрило, — дело се вышло из-за машины. Ба! Да она по ту сторону стояла! вдруг вспомнил он, бросился бегом с крыльца и опрометью побежал за дом.

Рюрик и дозорные последовали за ним. Повернув за угол дома, они увидели обломки метательной машины, на которых лежали изуродованные трупы Сигура, двух его дружинников и пятерых не известных никому людей. Тело Сигура было обезглавлено, голова предводителя белоозерской дружины валялась возле расколотой ударной площадки машины. Земля была взрыта, местами опалена… «Да, бой шел ночью», — в отчаянии решил князь и не смог сделать ни шагу: сильная рвота, какая еще ни разу не схватывала его, скрутила вдруг все мышцы живота и вытягивала внутренности наружу…

Оповещенный Добрилой Дагар поспешил на помощь князю и онемел: светловолосый Рюрик стал седым…

А вечером, после того как был насыпан курган на месте сожжения убитых, Рюрик собрал у костра остатки Сигуровой дружины. Он сурово заявил им:

— Люди этой земли поделены надвое: одни хотят покоя и нашей защиты, другие ищут ссор и разбоя. Как старший брат я предлагаю вам вступить в мою дружину и отправиться вместе со мной в Ладогу. Лес там есть, жилье построим и в обиду себя давать не будем. Белоозеро же пусть охраняет новгородский князь Вадим!

Дружинники услышали то, что хотели услышать от князя: в обиду давать себя не будем! Вот главное, что толкнуло всех на единодушную клятву. Воины встали, вынули мечи, взметнули их к огню, затем вскинули руки, обращаясь к луне, и хмуро проговорили:

— Клянемся огнем и мечом служить князю Рюрику!

— Клянемся!

— Да будет так!

Триар убит

Все это горестное лето Рюрик усиленно расширял поселение своей обновленной дружины и старался не горячить голову гибелью Сигура. Все дни и ночи он старался думать о том, что восемьсот новых воинов надо обеспечить и жильем и пищей, а это не только рыба и дичь. Это и хлеб.

Беспокоили его и общинники Ладожья, которые поначалу долго приглядывались к пришельцам и сторонились их. Но в последнее время ладожане чаще замедляли шаги возле их жилищ, чаще обращали внимание на их упорство, терпение и трудолюбие.

Не оставались равнодушными к робким знакам внимания ладожан и варяги.

Поначалу подолгу простаивали они у невысокого забора поселения, приглядываясь друг к другу. Затем между ними начали завязываться разговоры. С трудом запоминались-заучивались диковинные слова: для одних рарожско-русские, для других — местные словенские. А когда пришла нелегкая пора подсечья, рароги без приглашения пришли подсоблять словенам и не чурались самой тяжелой работы: корчевали пни, оттаскивали стволы деревьев, готовили поля под озимые. Общинники хмурились, обижались, что пришельцы считают их немощными, но в душе уже смиряли свой норов. Заметно же затихли ладожане после белоозерского события. Убийство Сигура никого из них не удивило, но вот поведение Рюрика изумило всех.

— Ну-ка подумай, силу взяше с собой, а беду дальше себе не пустише! молвили они друг другу. — А наши бы… да-а-вно ся извели… Да еще бы норманны-белоголовые подсобили…

К концу этого тяжелого лета дружинники и жители маленькой Ладоги уже знали друг друга в лицо и при встречах почти всегда кланялись.

И только викинги не хотели замечать пришельцев-рарогов.

Рюрик был в сомнении. Он и радовался тому, что между его людьми и словенами установились добрые отношения, и боялся этого. Убийство Сигура подействовало на его душу, как соль на рану, и князь мучил себя вопросами: «Что нужно в поселении словенам? Чего они вынюхивают? Чего еще готовят? И кем они станут — друзьями или врагами?..»

Но каждый раз, как только он чувствовал очередной прилив злости, он останавливал себя. Озадаченно-молчаливые лица и проникновенно-сочувственные взгляды ладожан вызывали в нем и жалость, и ту сиротливую тоску, которой он так боялся, считая ее предвестницей неминуемого горя. И он старался освободиться от этой тоски, старался гнать из души жалость и к себе, и к ладожанам. У кого из богов просить терпения и защиты? Кто из них сейчас ближе к нему, рарожскому риксу? Помоги, Святовит! Помоги, Радогост! Защити, Перун!.. А может, Руцинин Христос?.. А может, всему виной его смута?..

Рюрик вдруг вспомнил ответ отца на свой вопрос:. «Кого из богов надо выше всех почитать?» — и свое потрясение отцовским заветом: «…Я бы очень хотел крикнуть тебе, сын, звонко и убедительно: „Почитай Перуна и Святовита“, — но не могу забыть совет деда Бэрина:. „Не держи возле себя того бога, который уже однажды помог тебе…“ Что же до богов, сын, общайся почаще со жрецами, они ведают их тайны. А жизнь, как и боги, улыбается только смелым!..» — «Что ж, время, время и только время должно смирить душу, — хмуро думал Рюрик и успокаивал себя одной мыслью: — Придет час, и все увидят, кто есть кто».

Дружинники хмурились, видя странное терпение князя, но понимали, что нынче по-другому нельзя.

Но вот настала осень, и дружинникам-рарогам впервые добросовестно выделили долю урожая. Счастливые и неуверенные, веселые и грустные варяги разносили в льняных холщовых мешках зерно по домам, и каждый про себя признал мудрость своего князя: сила-то силой, а добро — добром!

А Рюрик решил в конце месяца серпеня побывать у Олафа с Унжей в Полоцке да у Триара в Изборске и поведать им свою печаль о Сигуре…

* * *

…Унжа плакала. Вдова Верцина так любила весь род Соколов-рарогов, что не могла представить себе смерть кого-то из них. А потеря такого умницы, как Сигур, потрясла ее и напугала. Олаф горячился. Проклинал Гостомысла, разъединившего рарогов, и учуял хитрый расчет Вадима Храброго. Осудил Рюрика за медлительность и осторожность.

Рюрик терпеливо снес несказанный гнев брата своей любимой жены и молчаливые слезы вдовы, затем просил, умолял и наконец наказал не впускать обиду глубоко, хоть и большое постигло всех горе; самим — сторониться всяких ссор и, самое главное, себя беречь…

…Сорокалетний Триар, высокий, светловолосый, ясноглазый и подвижный, в традиционно красной рарожской одежде, быстро ходил по узкой длинной гридне и кричал:

— Так им нужна машина! Пусть сделают ее сами! В ней вся моя сила, хитрость, ловкость! Нет, я им не стану показывать ее умение и действие! Пусть сами! Да-да, сами попробуют ее сделать! Я двадцать лет ломал голову над ней, с тех пор как увидел ее у греков! А греки, сам знаешь, как выдают свои боевые секреты! Ты же понимаешь, что я без машины — ничто! Ты — князь, полководец, тебе можно быть и добрым порой, а мне нельзя! Я только раб своей машины! — с горечью сознался он и тут же тихо, но упрямо заявил: — Нет! Нет! Нет! Я не выдам им секрет ее действия! Да они и не станут бить поклоны за нее! — вдруг мрачно заметил он и с ужасом в глазах добавил: — Убьют, как Сигура, и все!

Рюрик, сидевший сгорбленным, вздрогнул.

— Опомнись, Триар! — прошептал он. — Решиться на… — Он запнулся на словах «твое убийство», но брат понял его и кивнул головой: «Продолжай».

Рюрик вобрал голову в плечи и глухо произнес:

— Я не знаю, это же заговор какой-то… Против него надо осторожно идти!

— Как? — вскричал Триар и уставился на Рюрика. Но князь и сам не знал, как надо действовать. Он так и не встретился с Гостомыслом для разговора об убийстве Сигура: новгородский посадник куда-то уехал за день до приезда князя русичей, хотя и знал, что гости будут.

Рюрик пошел было к новгородскому князю, но тот неожиданно уплыл куда-то с торгом. Неделю томился в ожидании предводитель ладожской дружины в маленьком туманном бревенчатом Новгороде, простудился там, проводя ночи у костра под открытым небом, да так ни с чем и вернулся. Понял: пока он ничего не добьется. Необходимо сохранить все свои силы, все дружины и еще запастись терпением.

Выслушав и поняв брата, он сказал только одно:

— Будь осторожен! Ведь мы в чужой земле!

— И осторожность вряд ли поможет! — удрученно ответил Триар, словно ведая свой конец…

Это была их последняя встреча. А в начале осени, разукрасившей все вокруг пестрыми красками, дозорные с Ладожской пристани прибыли к Рюрику и угрюмо доложили:

— В Изборске убит Триар. Кривичи и словене безмолвствуют.

У Рюрика ноги подкосились. Он опустился на ступеньки крыльца и низко склонил голову.

Дворовые разбежались по углам, шепча новую грозную весть.

Дозорные молча ждали указаний.

— Приготовьте двадцать ладей, — тихо приказал Рюрик, не поднимаясь с крыльца. — На рассвете отплываем…

Весь путь из Ладоги до Изборска был водным: если плыть вниз по Волхову, а затем войти в озеро Нева, круто взять влево и плыть до могущественной реки Невы, преодолеть ее, а потом, войдя в Варяжское море, держаться его южного побережья, найти исток реки Нарвы и по ней-добираться до Чудского озера, а его пересечь с севера на юг, то можно добраться до Изборска, вернее — до его пристани. Сам Изборск находится далеко от берега, пиратам и торговцам с воды до него не достать. Конным людям или пешим, терпеливым он — под силу.

За восемь дней преодолел Рюрик весь путь до Изборска. Все это время был молчалив, угрюм и дум своих никому не выдавал…

Взломав ворота двора Триарова дома, он увидел ту же страшную картину, что и в Белоозере: Триар был заколот мечом прямо возле изуродованной машины…

Совершив захоронение по всем обычаям своего племени, Рюрик собрал остатки недовольной разноязыкой Триаровой дружины и предложил ей влиться в свою.

— Нас уже много в Ладоге, — хмуро объявил он. — Соединим свои силы и устрашим врагов своих. Пути назад нет! — жестко закончил он.

Ратники хмуро обдумали его предложение и склонили головы в знак согласия: пути назад действительно нет. Вывели свои ладьи из затона, погрузились, предварительно предав огню дома свои, и — в путь, в Ладогу, начинать новую жизнь.

Укрепление

На сей раз Рюрик не поехал в Новгород объясняться с союзными правителями. Он собрал дружину во дворе своего дома и, стоя на высоком крыльце, решительно объявил ей свою волю:

— Хватит! Год терпел! Думу лелеял добрую: не посмеют, мол, убить второго брата. Посмели! Они все смеют! — со злой иронией крикнул Рюрик и, окинув горячим взором войско, заявил: — И я смею! Отныне живем сами собой! Сами себя обеспечиваем! Эту крепость расширим! Пусть только попробуют учинить нам спрос! — гневно крикнул он и ударил ладонью по перилу крыльца. Князь стоял среди друзей-военачальников, высоко подняв седовласую голову, и пытался внушить свою злую волю соплеменникам. Рядом с князем, по правую руку, в обрядовой одежде жреца стоял Бэрин. Злость и возмущение ратников-рарогов были ему близки и понятны. Всеми силами он стремился помочь сородичам выстоять в столь неравной борьбе и победить. Он внимал князю, а в душе его уже рождались молитвы, которые непременно он будет читать всем русичам.

— Верно! — закричали в ответ ратники и взметнули мечами. — Не дадим себя в обиду! Давно пора!

Ратники взбодрились. Их было почти четыре тысячи.

— Ну и что же, что холода начинаются, здоровых крепких рук много, сладим с любой работой! — продолжил Рюрик так же настойчиво. — Главное, мы теперь вместе! — с вызовом крикнул он объединенной дружине.

— Мы теперь вместе! — трижды повторила дружина злым хором.

— За работу! Да будет с нами Святовит здесь, на земле ильменских словен! — воскликнул Рюрик.

— Да будет с нами Святовит здесь, на земле ильменских словен! троекратно повторила дружина вместе с верховным жрецом…

И закипело все вокруг Ладоги. Там лес рубят, там бревна обтесывают, там остро колья обтачивают, там крепкую стену ставят, где земля с водой дружна, там глины, камней, песку подсыпают, основу укрепляют — не на год стараются, на долголетия закладывают…

Но затуманился словенский народ здешний, ладожский, глядя на кипучую работу варягов-россов. «Только было кланяться друг дружке начали, а поди-ка вот какая напасть на них: крепость невиданную строят, от кого-то хорониться собираются; а мы, словене, как же? Коль гости нагрянуть — мы сами по собе, а оне — сами по собе? Зачем же дружину?.. А-а, какой пустой вопрос в душу лезет… Обидели их, крепко обидели, вот они и обособляются… Кто-то дела черные вершит, а народ расхлебывает… Ну, почто не живется добром!..» сокрушались ладожане-словене, ревниво наблюдая, как трудятся варяги.

Но зазлорадствовали викинги, чуя разногласия пришельцев с хозяевами. И хотя к открытым действиям против рарогов-русичей они не прибегали, но и не упускали ни единого случая посмеяться над их усилиями: то при виде тяжелых строительных работ жестами показывали, как надо легко это делать, а то канатами возьмут да и растащат заготовленные рарогами бревна в разные стороны.

В ответ Рюрик не приказывал — просил всех молчать: боев впереди еще хватит…

…Ну а что же Гостомысл? Что же Полюда, седая умная голова? О чем думу думает Домослав?

В огромной гридне дома посадника все трое вели ярый разговор.

— Чую! Ведаю! Срам и позор! — запрокинув голову к низкому потолку, кричал Гостомысл. Меховая перегиба распахнулась на нем, лицо покрылось пятнами, серые проницательные глаза спрятались под лохматыми бровями, толстая, покрасневшая от напряжения и неестественной позы шея нависла над туго затянутым воротом льняной рубахи. — А что я мог с ним поделать! прокричал он, не меняя позы. — До сей поры никто не может показать пальцем на Вадима и трижды обвинить его в содеянном! — торжествующе проговорил он, затем опустил голову и хитро оглядел послов. — По нашей земле много чужого люда бегает и зло чинит. Разве всех поймаешь! — опять прокричал он, не дав послам слова. — Это мы думу черную имаем: Вадим — соперник, Вадим — злодей, а кто сюда приидет и укажет, что сие есть так?! — крикнул он в последний раз и затих.

Послов словно прорвало.

— Все это мы понимаем, — узрив хитрость новгородского посадника, хмуро проговорил Полгода. — Но мы сами их позвали! Сами дали им дела управительские и суд над злодеями, а кровь пролилась, и мы, яко дети малые, руками разводим, ничего сделать не можем! — перешел на крик посол, тяжело дыша: ярость требовала выхода, и он не всегда успевал подбирать нужные слова. — Хитрим, темную душу в лисью шкуру заворачиваем! Да разве так мы когда-нибудь прекратим разбой! — Полюда кинул злой взгляд на посадника и подождал, что скажет тот в ответ.

Гостомысл молчал. Он без удивления слушал своего посла и ждал, когда тот выскажет все. «Ну, глаголь-глаголь. Я послушаю. Дела вершить все одно буду по-своему», — думал он, глядя на именитого словенина.

Полюда понял, о чем про себя подумал новгородский посадник, но отступать не захотел:

— Менять пора древние обычаи! Они хороши были для тесной общины! горячо проговорил он и посмотрел на Домослава. Тот промолчал. — Теперь живем объединенным племенным союзом, большой страной, старыми порядками не обойдешься. — Полюда перевел возбужденный взор на Гостомысла.

— Вот и начните! — сердито, но явно подыгрывая самому себе, прокричал ему Гостомысл. — Придумай новый порядок и доведи его до всех людей! напевно, как гусляр-сказитель, проговорил он и при этом выразительно глянул и на второго посла.

— Начну! — сорвался опять на крик Полюда. — Но прежде я приведу тебе человека, который трижды укажет на Вадима, — неожиданно объявил он.

Гостомысл вскочил.

— Зачем тебе сие надо?! — загремел он, но тут же замолчал. Он подошел к послу, ласково заглянул ему в глаза и тихо спросил: — Ты что, хочешь дальнейшего кровопролития? Полюдушка, да ты же первый устал от него, — уже примирительно сказал Гостомысл и положил руку на плечо словенина, миролюбиво погладив его.

— Кровопролитие кровопролитию рознь! — угрюмо возразил Полюда, скинув руку посадника со своего плеча. — Ты ныне видишь малое, а я зрю крупное!

Гостомысл покачал головой, отошел от посла и встал, прислонившись спиной к теплому боку печки. «Боги! И когда эти старцы будут мудрыми? Мыслят, яко дети!» — безнадежно подумал новгородский правитель и нахмурился.

— Ты когда был последний раз в Ладоге? — упрямо спросил его Полюда, наблюдая за переменчивым настроением Гостомысла. — Боишься туда нос показывать! — закричал он опять и встал. Медленными, тяжелыми шагами он пошел на посадника, чтобы напомнить ему кое-что, известное им одним.

Но посадник не дрогнул.

— Знаю! — топнул ногой Гостомысл и не дал послу договорить. — Все ведаю, хоть и не бываю там. Ну и что?! — уже тише спросил он и взглядом приказал Полюде остановиться. Тот, верный своей выучке, встал. — Главная наша опора — наши враги! — торжествующе бросил Гостомысл в недоуменные лица послов, с удовольствием прижимаясь к теплой печке; он даже закрыл на мгновение глаза. — Пусть строят себе на забаву свою крепость! — лениво проговорил Гостомысл, хитро поглядев на Полюду и Домослава. — Ныне построят, а завтра… воевать норманнов пойдут, — так же лениво закончил он и уже в душе начал радоваться: «Ну, вот и вся ярость…»

— А пойдут ли? — усмехнулся недоброй улыбкой молчавший до сих пор Домослав. Он видел всю игру Гостомысла, чуял слабость доводов Полюды, но… кто мог поручиться за действия рарогов?

— Ну, ежели далеко не пойдоше, то к ним приидоше, — засмеялся Гостомысл, явно не желая разговаривать с послами всерьез.

— И не жаль тебе ни земли своей, ни людей своих, новгородский посадник, — ужаснулся Домослав. — А я-то думал, ты — человек, а ты яко зверь лютый! — Старый Словении встал. Безысходность дум его сказалась во всем: в осанке, во взгляде, который он бросил на посадника.

— Будешь зверем! — закричал опять Гостомысл, на мгновение забыв о своей роли. — Ты сядь на мое место и по всей правде разбери всех! Давно бы в лешака обратился! — Он отошел от печки, приблизился к послам и, шумно вздохнув, тяжело пояснил: — Ведь у каждого своя правда! Своя!

Домослав с Полюдой недоуменно посмотрели друг на друга.

— Ну, прийдоше они по зову нашему, так не ловчись, не скрывай того, что ведаешь, — вдруг по-стариковски проворчал Гостомысл, оглядев послов, и зло докричал, будто спохватившись: — Ведь чують, что одною дружиною никакого врага не одолеють: все равно пойдут за ополчением! А ополчение кто кликать станет? Я! Ты! И ты! — Гостомысл вошел снова в игру и уже свободно, широкими жестами тыкал пальцем то в одного, то в другого советника. — А что мы сказывать будем ополченцам? — бодро спрашивал он, чувствуя свой верх: Идите под главу варягов, которые токмо себя лелеють?.. Молчите? торжествующе подвел он итог беседе и оглядел поникших послов.

Домослав с Полюдой молча отступили: отвечать было нечем.

— Боги! Как сладка дума о старости! Скорее бы Яга кого-нибудь за мной прислала! — тихо воскликнул семидесятилетний Полгода, тяжело встал и, не глядя на хозяина, первым покинул дом Гостомысла.

Старый Домослав чуть помедлил, слегка поклонился Гостомыслу и молча вышел вслед за давнишним другом…

Встреча с норманнами

Ровно год прошел после тех мрачных событий, которые поселили в душе одних злое размышление, у других — затаенную хмурость, а у третьих открытое противодействие. Расширенная и хорошо укрепленная Ладожская крепость, возведенная Рюриком всего лишь за год, вызывала и гнев, и удивление, и восхищение, но никто из ильменских правителей не решался что-либо открыто молвить варяжскому князю по поводу ее появления.

Теплым, ласковым майским вечером донесли однажды дозорные, что норманны подошли к пристани и, видимо, совет держат, на что нападать: на город иль на крепость. Воевать то и другое, наверно, сил нет, — догадались дозорные.

Князь, как всегда, принял весть на крыльце. Выслушав дозорных, он заволновался.

— А-а! — закипел Рюрик. — Так они думу думают! Дагар, Гюрги! — позвал он своих преданных военачальников. — Быстро ладожан в крепость ввести! — и пояснил: — Этих мы в обиду не должны давать. Всех к оружию! — воззвал князь и почувствовал неожиданный прилив сил.

Правое дело всегда было ему по нраву.

К ночи приказ князя был выполнен и все жители города находились под прикрытием новой крепости. Рюрик разбил объединенную дружину на шесть частей, поставив во главе остальных двух — военачальников из дружин Сигура и Триара. Разместил всю дружину плотно возле стен крепости, проверил боевые запасы метательных снарядов и стал готовиться к штурму.

Бэрин, видя, как основательно готовятся его соплеменники к решающему бою, мучился сомнениями, появившимися уже в момент прибытия дозорных с худой вестью.

«Похоже, не по своей воле викинги прибыли сюда», — подумал верховный жрец и еще раз переспросил дозор-ных:

— Правда ли, что норманны думу думают, куда сперва идти?

В ответ он услышал то, что и ожидал: «Думают!»

«Ну, раз думают, значит, их кто-то уговорил опробовать Рюрикову Ладогу… Но кто? Вадим?.. Не слишком ли много для новгородского князя? Неужели… Гостомысл?.. — Бэрин ахнул про себя, но, вдумавшись в положение новгородского посадника и главы союза северных словен, понял, что сии гости пожаловали сюда не без его ведома. — Но зачем? — лихорадочно думал жрец. Чужими руками?! Вот для них теперь главное! — догадался Бэрин, но тут же опроверг свое доказательство: — Но ведь и Гостомысл и Вадим наверняка знают, что теперь, с объединенными силами да еще и в такой крепости, Рюрик неуязвим! — Бэрин замотал длинноволосой головой из стороны в сторону. — Нет! Здесь что-то не то, — бормотал он по-стариковски и ходил осторожными шагами по крепости, боясь быть помехой озабоченным и рьяно готовящимся отбить штурм соплеменникам. — А-а! — радостно воскликнул он, додумавшись наконец до истины, как ему показалось. — Наверное, это Вадим уговорил Гостомысла опробовать Рюрикову крепость через норманнов, а этот толстый тюфяк решил ему не мешать, так как бесполезно мешать молодому, сильному воину, чувствующему родные стены за спиной. Итак! — обрадовался жрец. — У них до сих пор ладу нет, но не это главное. Главное то, что Гостомысл хочет ткнуть Вадима носом в крепкие стены нашей Ладоги и тем самым усмирить его, — догадался наконец Бэрин, но понял, что от этой догадки ни ему, ни Рюрику не сладко. — Все равно будет бой, — разозлился жрец, — снова прольется кровь и, не приведи Святовит, могут погибнуть и соплеменники…»

— Ты о чем призадумался, наш любимый верховный жрец? — спросил, остановившись впопыхах перед ним, Дагар, и хотел было уже дальше бежать, не слушая ответа, но внимательно вгляделся в озабоченное лицо Бэрина и еще раз спросил: — О чем, а?

Бэрин пожал плечами. «Смущать их моими бреднями? Зачем? Что это им даст?» — досадовал он на самого себя и залюбовался ладным, загорелым меченосцем.

— Как там жены князя, надежно укрыты? — как бы невзначай спросил Дагар, но от проницательного взора Бэрина никому еще не удавалось скрыть свою хитрость.

Бэрин прикинулся простачком и добросовестно стал перечислять:

— Руцина с Рюриковной в первом отсеке, Хетта — во втором, а Эфанда — в третьем отсеке дома.

— Пищи, воды — всего вдоволь? — пряча волнение, спросил Дагар.

— Да, — протянул Бэрин. — Я сам проследил за всем, — добродушно пояснил он и пожалел знатного военачальника.

— Ну раз ты, то я спокоен, — проговорил Дагар и зарделся.

— Раз ты спокоен, то Рюрик и подавно! — выручил его Бэрин и вида не подал, что все знает, понимает и не осуждает воина. Чего греха таить, Руцина ведь не старуха, чтобы замыкаться от мужчин, коль Рюрик любит другую. А по всем правилам бытия рарогов отвергнутая, но неизгнанная жена князя могла испросить у совета жрецов дозволения иметь наложника. Здоровье княгинь было предметом особой заботы, если они имели, детей от князя. Руцина же не нуждалась в разрешении. Она была любима!

Бэрин посмотрел на знатного меченосца с грустью и нерешительно потребовал:

— Беги к Рюрику! Он небось ждет тебя у своих хитрых стен!

— Я-то да, побегу, — пытаясь все же скрыть смущение, ответил Дагар и ласково потребовал: — А вот ты иди в дом. Не то смотри, какие бревна вой носят наверх. (В это время им пришлось посторониться и пропустить идущих с огромным бревном и железными крюками дружинников.) Не приведи бог, ударят кто за нас тогда Святовиту молиться будет? — мягко, почти ласково спросил Дагар и настойчиво напомнил: — Тебе же еще перед воинами речь держать! Иди в дом, Бэрин!

— Речь у меня будет краткой, — заверил жрец, беспокойно оглядываясь по сторонам, — а вот испытание коня я вам сегодня устрою.

Дагар вскинул голову. Что-то обнадеживающее прозвучало в последнем обещании жреца. Такое бывало редко за последние два года.

«Что может быть сильнее, чем уверенное чутье жреца?» — подумал меченосец и радостно улыбнулся.

— Ты уверен в благополучном исходе испытания? — тихо спросил он, пытаясь по глазам жреца узнать правду.

— Да, — просто ответил Бэрин, не отводя спокойного взгляда от заинтересованного, пытливого взора военачальника.

— Это хорошо, — обрадовался Дагар и спохватился: — Ну, я побегу. А ты в дом! Слышишь, Бэрин? — крикнул он, уже убегая в сторону крепости.

Бэрин помахал ему рукой, посмотрел вслед, подосадовал, что не может уже вот так ловко и быстро бегать, вздохнул, одернул обрядовое одеяние и пошел искать Рюрика, спрашивая всех по пути, где можно найти князя.

— Да вот он, — крикнул один из дружинников, указывая на Рюрика, помогающего закрепить огромный железный крюк в стенном отверстии крепости. Князь был высоко на помосте.

— А-а! Бэрин! — оглянулся на него вспотевший Рюрик. — Не подходи сюда! Здесь опасно! — крикнул он. — Жди меня там, внизу! Мы сейчас крюк испытывать будем! — Рюрик осторожно передал дружиннику рычажное устройство на треноге и ловко спустился вниз. — Давай! — скомандовал он смекалистому гриденю и махнул рукой к себе. — Крути!

Бэрин раскрыл рот от удивления. Из узких расщелин вылез сначала один, затем другой и третий круторогий крюк, угрожая зацепить любого, кто приблизится к стене крепости.

— Ну, как? — спросил его довольный Рюрик.

— И внушительно и страшно! — отметил потрясенный жрец. — Это Ярмерик с Абрамом такие крюки смастерили? — удивленно спросил он и заметил, как Рюрик недоуменно повел плечом, как бы говоря: «Не только они, здесь многие поломали головы!» Жрец оглядел счастливого в эту минуту князя и тут же спросил его: — А спина твоя как? Ничего не чувствует?

Рюрик перестал улыбаться. Да, с тех пор, как в княжеской сустуге зашито ячменное зерно, его больше не преследовало омерзительное ощущение, будто кто-то примеривается к его спине секирой. Но начались сновидения — одно кошмарнее другого. «А вот говорить ли об этом жрецу, — подумал князь и посмотрел на Бэрина. — Как было бы хорошо! Я отвлекся здесь, наверху, от мрака, томящего мою душу… — подумал Рюрик, но злой досады к жрецу не испытывал. — Я не хочу вникать в тот мир, в котором ты плаваешь, как рыба в воде», — хотел было сказать князь, но что-то остановило его. Он вздохнул, вытер пот со лба и хрипло проговорил:

— Да, спина теперь меня не беспокоит.

— А что… беспокоит? — Жрец сразу понял его. — Сны, — сдался Рюрик и уныло вздохнул. — Я так не хотел говорить тебе об этом, — горько сознался он.

— Почему? — испуганно спросил Бэрин. — Ты не хочешь доверяться мне? Он отвел Рюрика от стены. Там, наверху, прикреплялись бревна для сбрасывания на врага. Одно бревно грозило вот-вот сорваться: дружинники устали и едва удержали его.

— Да нет, — печально ответил Рюрик, отходя в безопасное место вслед за жрецом. — Понимаешь, Бэрин, я устал от этого довлеющего мрака. Я знаю, что они не остановятся ни перед чем. Не заклинания, так заговоры… Я не хочу об этом думать! — горячо прошептал он. — Я хочу прожить пусть короткую жизнь, но не оглядываясь и не ежась. Я хочу дышать полной грудью! Я хочу быть князем, Бэрин, а не жертвой волхвов моих врагов! — с досадой воскликнул Рюрик и отвернулся от жреца.

Как Бэрин любил, как жалел в эту минуту гордого, но хлебнувшего уже столько горя князя! Как ему хотелось опекать его, этого несчастного и безнадежно обреченного рикса. Бэрин протянул руку, дотронулся до плеча Рюрика и очень тихо сказал:

— Я всегда с тобой, князь! Но… это значит, что ты всегда должен рассказывать мне о… обо всем! Хорошо? — ласково спросил он, глядя в спину Рюрику.

Рюрик поморщился. «Опять ты за свое, Бэрин», — недовольно подумал он и передернул плечами. Но, повернувшись к жрецу, увидел столько сочувствия и сопереживания в глазах друида солнца, страдальческое их выражение окончательно смутило Рюрика. Он глубоко вздохнул и еле выдавил из себя:

— Хорошо, Бэрин. Но… ты бы лучше своего коня нам попытал! — уже бодрее предложил он.

— И попытаю! Нынче же вечером! — Жрец с радостью подхватил разговор. Но он прекрасно понимал, что Рюрику сейчас нельзя тратить время на беседы, а потому перебил сам себя: — Ну, я пойду, сынок.

Бэрин отошел от князя, решив зайти к Эфанде и выяснить, какие сны не дают покоя их риксу…

А младшая жена князя рарогов в это время занималась сушкой трав весеннего сбора. Небольшими аккуратными пучками висели на северной стене клети веточки белокудренника, полыни, наперстянки, диоскории, астрагала, цветы рябины и шиповника, распространяя в жилище княгини удивительный аромат разнотравья. Бэрин широко распахнул дверь клети и шумно вдохнул пряный запах.

— Ба! Уже наготовила трав! — изумился жрец, с удовольствием дыша всей грудью. — Не выгонишь меня? — улыбаясь, спросил он немного испуганную Эфанду и бесцеремонно сел на стул.

— Нет, Бэрин! Добро пожаловать, — чуть-чуть растерянно, но нежно и сердечно пригласила Эфанда, одернув скромное льняное платье: она только что прикрепила последний пучок травы к стене, а потому и распоясалась, и немного разлохматилась. Бэрин залюбовался Эфандой: порозовевшая, нежная, сероглазая, светловолосая и вся такая естественная и простая. Вот она подпоясала плетеным пояском платье, накинула на плечи тонкий ажурный убрус, привела в порядок волосы и улыбнулась.

«Боги! — подумал Бэрин, глядя на Эфанду. — И эта девочка — жена! Такие ручки! Такая точеная шейка! А головка! Как у русалки!.. Нет, эта головка умеет запоминать нужные советы. Эта головка унаследовала от отца Верцина ум и прекрасную память, а от матери Унжи — терпение, нежность и красоту. Ей хочется поклоняться бесконечно… Да, именно такая жена нужна нашему Рюрику», — думал Бэрин, по-хозяйски рассматривая любимую жену своего рикса.

— Я слушаю тебя, наш достославный верховный жрец! — нежно проговорила Эфанда и посмотрела в глаза Бэрину.

«Ни тени беспокойства, — снова подметил жрец, наблюдая за Эфандой, и захотел, чтобы она еще что-нибудь сказала. Он бессознательно улыбался, глядя на нее, и радовался ее красоте, как ребенок, который впервые увидел прекрасный цветок. — И все-то ей к лицу: и это серое платьице, и этот голубой убрус…»

— Не попьешь ли киселя овсяного? — между тем спросила Эфанда и налила жрецу в глиняный горшочек киселя. — Устал ведь, на, выпей! — ласково предложила она и заставила Бэрина выпить весь кисель.

Бэрин выпил кисель, поставил на стол горшок, вздохнул и вдруг без обиняков спросил:

— Эфанда, ты хорошо запомнила облик князя… Вадима?

Эфанда немного нахмурилась, сосредоточилась и твердо ответила:

— Да, помню.

— Ты… поможешь мне свершить над его образом… заклинание? — медленно выговаривая тяжелые слова, хмуро спросил Бэрин. Он исподлобья смотрел на Эфанду и знал, что решиться на такое ей будет трудно.

Эфанда вскрикнула, широко раскрытыми глазами оглядела поникшего жреца и с ужасом прошептала:

— Н-нет.

— Н-нет, — как эхо повторил Бэрин и понял, что сейчас он не просто дотронулся до нежной души Эфанды — он тяжело ранил ее. Зная, что молчать в таких случаях нельзя, Бэрин выпрямился и, видя, как часто вздымается невысокая грудь княгини, глухо проговорил: — Эфи, ты не на небесах живешь и ведаешь, что враги твоего Рюрика не гнушаются ничем. Они уже несколько раз проводили… заклинание над его обликом…

Эфанда ахнула и мгновенно побледнела.

— Какое варварство, — с ужасом прошептала она и недоверчиво покачала головой. — Не может быть. — И, не веря ни Бэрину, ни самой себе, хмуро посмотрела на жреца.

— Ты замечала, как он иногда… как бы каменеет? — тихо спросил жрец, видя ее мучения. — Напрягает спину, скрывает ото всех боль, пронизывающую лопатки?

Эфанда молча кивнула головой.

— Это и есть проявление заклинания, — мрачно подытожил Бэрин. — И ты прости меня за жестокость, Эфи, но мне очень хочется тем же ответить и Вадиму, — резко завершил он и встал.

Лицо Эфанды преобразилось: оно стало суровым, и Бэрин не смог сразу понять, подурнела она при этом или нет.

— Я… не могу… убивать, — тихо, но решительно заявила Эфанда, глядя на жреца снизу вверх.

— Заклинание — это еще не убийство, — возразил ей жрец и, нагнувшись к ней, настойчиво проговорил: — Особенно удачно оно получается тогда, когда его свершают люди, кровно заинтересованные…

— Нет! — решительно перебила она его и встала. — Я ненавижу Вадима, Гостомысла, их зломыслие, козни, но… я не верю, что они хотят смерти Рюрика! — горячо проговорила она, глядя прямо в глаза жрецу.

— Я бы тоже не хотел в это верить, но нынешнее появление норманнов чьих рук дело? — терпеливо спросил ее жрец.

— Это испытание крепости, — возразила Эфанда. — Оно любопытно всем: и Гостомыслу, и Вадиму, и викингам, но… это не должно закончиться… смертью Рюрика, — наивно предположила она и тут же поняла свою ошибку. — Д-да, я понимаю… — растерянно продолжила она, не обратив внимания на явное сомнение Бэрина. — Я сглупила… Ведь там все может быть… — уже медленнее ис подступающим к сердцу холодом проговорила она.

— Вот именно, — согласно закивал головой жрец, — и ты должна помочь мне…

— Нет, Бэрин, нет! — горячо запротестовала Эфанда, перебив жреца. Прошу тебя, не… — Она хотела сказать: «Не подстрекай меня к этому», но сдержалась; нетерпеливо и гневно посмотрела на жреца и ни звука больше не произнесла.

Бэрин посмотрел в ее растревоженное, посуровевшее лицо и мрачно подумал: «Да, это не Руцина. Та бы, не задумываясь, с азартом охотницы совершила весь обряд заклинания да еще повторила бы не раз… Но Руцина разлюбила Рюрика, а до Дагара ильменские правители пока еще не добрались…»

— Хорошо, Эфи. Я ведаю, что заклинание — дело параситов и мужчин, глубоко вздохнув, медленно проговорил Бэрин. — Но не должна же ты забывать, что ты дочь вождя и жена князя! — сурово продолжил он в встретился со страдальческим взглядом ее больших серых глаз. — Твое положение обязывает тебя быть… более решительной, — как можно жестче добавил жрец, сознательно не пощадив ее нежной души. — Княгиня рарогов-русичей должна быть стойкой! величественно изрек он на прощание и понял, что о снах князя с ней, бесполезно разговаривать: Рюрик наверняка держит ее в полном неведении. Князю нужна нежная, не обеспокоенная мраком жена…

«Молодец, Рюрик! — угрюмо подумал жрец и снова глубоко вздохнул: Настоящий мужчина!.. Но мне-то как оберегать его? — горестно спросил он самого себя, покидая клеть младшей княгини. — Ведь все мои заклинания, с моей кровью, будут мало способствовать успеху… А утром — бой с викингами», — хмуро вспомнил Бэрин и поспешил в свой дом.

* * *

…Наутро норманны ринулись куда полегче — в город, но там никого не обнаружили и, озадаченные, окружили новую крепость.

Сначала в крепости были слышны вой, вопли, свисты да мощный топот конницы, кружившей за ее стенами и искавшей слабое место.

Рюрик дал команду, и в наступающих посыпался град острых камней, ярко пылающих факелов, тьма быстрых стрел. Из узких щелей-бойниц торчали круторогие металлические крюки, выдвигавшиеся из стены под разными углами на пятнадцать локтей. Они грозили беспощадно искалечить приблизившихся к ним людей или коней. Кони ржали; люди стонали, кричали от ожогов и ран или падали замертво под стрелами либо от ударов канатных узлов, запускаемых с силой с высоты стен крепости…

Два дня и две ночи штурмовали норманны Ладожскую крепость. На третье утро Рюрик дал команду тихонько вывести лучников и меченосцев из крепости и дать беспощадный бой измученным врагам прямо возле ее стен: помощь рарожским гриденям будет постоянной.

Норманны, слабо отбиваясь, желали уже только одного — прорваться к дороге, ведущей на пристань, но отступление было преграждено соединенными силами секироносцев и лучников. Враги яростно отбивали ух натиск, но лишь мелкие их отряды, пробиваясь через лес и болото, смогли попасть на пристань, где сторожевые воины норманнов держали ладьи в полной боевой готовности…

— Удрали викинги! — кричали счастливые варяги-русичи, крутя синеволосыми головами…

— Отбилися! Потерь почти нетути! — растерянно и удивленно говорили ладожане, улыбались счастливые и сердечно благодарили Рюрика с дружинниками за спасение от дерзкого врага. Немногословно, улыбчиво, но со слезами на глазах обнимали они варягов или гладили их по плечам. Как сроднились и сблизились все они за эти четыре беспокойных дня! Никто ни с чем не считался — работы хватало всем; заботы были общие. Кто-то кого-то обмывает, кто-то кому-то рубаху зашивает, кто-то кому-то еду подает… А кругом смех, смех, и никому по своим очагам расходиться не хочется.

И тут как будто в воздухе родилось слово: «Пир». И превратили это слово в волшебный венок, сплетенный из божественных цветов, каждый из которых означал верность, дружбу, мир и любовь друг к другу; каждый из которых равный с равными сплетался крепкими стебельками, и, поддерживая друг друга, сомкнулись цветы в счастливый семейный круг.

Потянули ладожане варягов к себе в город; настелили на полянах льняные покрывала. Тут и появились сначала венки из цветов, затем нехитрая еда: цежи кисельные, сыта, сыры молочные, хлебы печеные, рыба вяленая, конина отварная; затем выкатили бочки с квасом, а где и на бочку с медом не поскупились.

Ладожанки надели на себя лучшие льняные и холщовые подпоясанные узорными кушаками платья с металлическими коробочками на груди, бусы из зеленого бисера. Блестели веселые глаза, светились задорные улыбки, краснели румянцем щеки, и звенел вокруг заразительный смех. Бойко и ловко плясали ножки, обутые в кожаные чувячки, ласково касались руки плеч синеголовых, и без конца раздавался один и тот же вопрос:

— А ну, как ты его, норманна нечистого? Поведай-поведай! Не то потом забудешь!

Варяги смеялись, смелей обнимали девушек и трижды преувеличивали свою отвагу, путая словенские, кельтские, венетские и рарожские слова…

Рюрик с Эфандой, впервые счастливые за эти горькие годы, обходили веселые поляны, славили пир и принимали благодарные поклоны. Кто-то из именитых ладо-жан подарил Эфанде металлическую коробочку, обняв и расцеловав ее на виду у всех; кто-то из женщин-ладо-жанок подарил ей бусы. Эфанда краснела, принимая щедрые дары, обнимала и целовала дарителей, восторгаясь подарками, как маленькая, и не замечала счастливых слез. Она чаще, чем обычно, искала случая, чтоб приласкать мужа, со страхом следила за его спиной, постоянно гладила ее или украдкой целовала…

Веселились и две первые жены князя, почуя волю женскую, окончательно поняв, каково их место возле князя, и смирившись с этим.

И Рюрик был весел. Пил медовуху за отвагу и доблесть варягов и славян, желал всем мира и покоя! Призывал не нарушать счастливого единения воинов с людом мирного труда.

Бэрин тоже счастлив. Он был уверен, что его труд, не зримый никем, но ощутимый, дал заметный результат. Князь весел; с прямыми плечами, легкой стремительной походкой он обошел поляну с пирующими людьми и ни разу ле нахмурился, ни разу не вспомнил ни про кошмарные сны, ни про холодеющую спину. И верховный жрец вслед за князем произнес краткую, но добрую речь.

Ладожане внимательно слушали речи русичей, согласно кивали головами, обнимали то князя, то его жреца и клялись быть им верными! Некоторые рьяно требовали немедленно начать строительство Святовитова храма и поклоняться всесильному богу, яко россы, под крышей, а не под небесами. Рюрик улыбался, обнимал Бэрина и благодарил его за поддержку…

Всю ночь горели на берегу Ладоги костры, вокруг которых бродили хмельные воины и водили хороводы; и до самого утра не смолкали рарожские, кельтские, словенские песни, чарующие и слух и душу.

И только хмурые викинги-ладожане не пели песен разудалых, а зло ломали лесной сухостой и молча варили свиное мясо на кострах. Недоумевали они, вспоминая, как бежали их сородичи от Ладоги, и дивились на крепкую силу варягов-рарогов, которые в честь своей победы не убили ни одного пленного, а, поклоняясь Святовиту, принесли ему в жертву лишь животных. «Странный у них бог, — души животных берет, чтоб сохранить тела людские? — изумлялись викинги, передавая из уст в уста злым шепотом это чудо. — Наш бог войны Один требует людских жертв, и попробуй не повиноваться ему…»

Беды

Вадим сидел хмурый и весь вечер не поднимал глаз на Гостомысла. За бревенчатой стеной дома новгородского посадника гудел резкий не по сезону ветер и хлестал холодный дождь. Гостомысл, одетый в меховую перегибу, то гремел длинными металлическими с деревянными ручками щипцами в очаге, подбрасывая в него сухие короткие поленца, то с любопытством оглядывал большеголового, красивого, обычно такого открытого, а сейчас настороженно выжидающего чего-то новгородского князя, то медленно прохаживался вдоль светлицы, перебирая в голове своей одну думу за другой. Думы были разные: и добрые, и злые, но желаемого конца не давали: разбегались думы во все стороны, и никак их не удавалось связать в единую нить.

— Ну что, — решил посадник спросить Вадима, — можа, с миром теперь будем жить? — Он смотрел на богатырские плечи Вадима Храброго с завистью и никак не мог придумать повода, помирившего бы обоих князей.

Вадим даже не взглянул на новгородского старейшину. И хотя Гостомысл ни разу еще не толковал с Вадимом о необходимости жить миром с Рюриком, князь чуял, чего хотел от него посадник, но никак не мог уяснить себе, почему он этого хочет…

«По-че-му? — злился Вадим. — Неужели он хочет. чтобы я, Вадим Храбрый, подчинился варягу? Да этого никогда не будет! А заставить Рюрика подчиниться мне этот тюфяк не догадается…» — зло думал Вадим и не смотрел на Гостомысла.

Гостомысл не обиделся, что князь не отвечает ему, и. тяжело вздохнув, продолжал спрашивать.

— Слыхал ли, что ладожане хвалебные песни о Рюрике поют? — ласковым голосом проговорил он.

Вадим и на это ничего не ответил. Он даже не повернулся в сторону главы союзных племен. Одетый в отличительную одежду новгородского князя: кожаную сустугу с вышитой парой деревьев, защищенных щитом со шлемом, безворотниковую фуфайку и добротные шерстяные штаны, заправленные в кожаные ладные сапоги, — он всем своим видом говорил о непримиримости к пришельцам-варягам-врагам, с которыми его хочет по-братать этот именитейший из старейшин всех союзных племен. Вадим смотрел на дождь за маленьким окном, слушал завывание ветра и не мог понять, почему Гостомысл так себя ведет.

— И норманнам они дали знатный отпор, — в раздумье, без желчи, почти про себя проговорил Гостомысл и помолился: «Святовиту слава!» Он отвернулся от князя, подошел к очагу, понаблюдал за игрой огня и снова помолился Святовиту, произнеся заклинание: «Сохрани его жизнь!»

Вадим перестал смотреть в окно, развернулся в сторону застывшего в странной позе Гостомысла, бросил на него колючий взгляд и опять ничего не сказал.

— А ты бы смог так выгнать врага? — яростно спросил вдруг новгородский посадник Вадима, круто развернувшись в его сторону и бесцеремонно уставившись на него.

Вадим выдержал тяжелый взгляд посадника и зло закричал:

— Можа, хватит глумиться мудрой старости над глупой зеленью! Я жду, когда ты дело молвишь, а ты битый час себе душу мутишь!

Гостомысл дернул головой, словно от неожиданной пощечины.

— Ишь, прорвало! Заговорил! Дело ему подавай! — глухо прорычал он. — А сам что, ничего придумать не можешь! Тошнехонько ему без дела жити! прокричал в самое лицо князя посадник и ехидно добавил, крутя бородой: Придумай такую же али лучше метательную машину и с нею напади на Ладожскую крепость! По нраву? — зло спросил Гостомысл, уперев руки в толстые бока и вызывающе глядя на князя. «Добром тебя, видно, не проймешь. На-ка, выкуси!» — казалось, говорил весь вид посадника.

Вадим вскочил как ужаленный.

— Сделаю! И не такую, как у них, сотворю машину! Ты первый ахнешь! прокричал он, разозлившись на язвительный укол посадника.

Он обошел Гостомысла, зло отшвырнул в сторону подвернувшееся под ноги поленце и снова плюхнулся на беседу. «Ты же ведаешь — у греков я не был, чуть не плача, хотел было оправдаться Вадим, — и их секретов не вынюхивал, их машин не видывал». Но сдержался, гордо вскинул голову и опять отвернулся к окну.

Гостомысл понял, что перебрал. На мгновение ему стало жаль Вадима. Да, настоящую метательную машину изготовить сложно. Те, древнейшие, доставшиеся в наследство от предков кожаные толкачи-черепахи оправдывали себя только при штурме ворот или стен крепостей, да и то лишь если те были легко доступны. Но когда стены охранялись крюками, которые использовал против норманнов Рюрик, то так просто к крепости не подойдешь и толкачом ее не пробьешь: не та сила удара. Да и сами стены крепости Рюрик клал, видимо, зная тот древний секрет, которым владели только кельты. «Недаром Рюрик всюду за собой таскает этого хромоногого Руги… — не то мрачно, не то торжествующе подумал Гостомысл. — Да… у греков этим хитростям сразу не научишься». И он опять обратился к Вадиму:

— У греков ты не был. Он нагнулся за пполеном, которое вгорячах пнул князь, подошел к очагу, бросил туда полено, понаблюдал за тем, как огонь начал лизать его, и медленно повернулся в сторону новгородского князя. Тот сидел спиной к посаднику, упершись взглядом в окно, и, казалось, его ничего больше не занимало, кроме непогоды. Гостомысл смотрел в его спину без злобы, но с тем тревожным беспокойством, которое не мог объяснить и сам. «Как же мне с тобою быти? — мрачно думал посадник, глядя в крутой затылок князя, и хотел уже было сказать слова, которые обычно вели за собой беседу: — Ну давай, Вадимушка, подумаем вместе и сердцем…» — но заметил, как неестественно напряглась спина новгородца.

Вадим как бы окаменел. Некоторое время он не мог пошевелить ни плечами, ни головой, затем резкая боль пронзила его под обе лопатки, и ему показалось, что кто-то мечом, длинным и острым, примеривается к его шее. Он так ясно вдруг ощутил над своей спиной и плечами этот меч, что резко обернулся, зло вскрикнул и быстро отмахнулся рукой от невидимого оружия.

Гостомысл ахнул, подался вперед, к Вадиму, и тихо прошептал:

— Что ты?

— А… это разве не ты? — ошеломленно, заикаясь, выговорил Вадим и осторожно повел плечами: боль в лопатках была не такой острой, но еще явной. Он с ужасом смотрел в ту точку, где должен быть холодный, острый меч, и, не найдя его, недоверчиво покачал головой: — Что это было? — потрясение спросил он и растерянно посмотрел на посадника.

Гостомысл с распростертыми руками подошел к Вадиму и осторожно, ласковым голосом спросил:

— А… что… с тобой было, Вадимушка? Князь внимательно вгляделся в озабоченное и обеспокоенное лицо посадника, в его трясущиеся от волнения руки и хмуро произнес:

— Н-не знаю. — Он опустил голову, положил руки на колени и нерешительно пожал плечами.

— Я… видел, ты словно окаменел как-то, чуть вытянулся, — быстрым шепотом заговорил Гостомысл, вытирая пот с лица рукавом меховой перегибы и заглядывая в побледневшее лицо Вадима. — А… потом ты… закричал… — еще тише и нерешительнее проговорил посадник и робко положил руку на плечо князю.

Вадим вздрогнул. Гостомысл убрал руку, поняв его недоверие.

— Неужели и они ведают секреты заклинания? — вяло вдруг молвил Вадим, опередив в догадке посадника.

Посадник ахнул, отступил на шаг от князя.

— Так… ты… ты заклинал Рюрика?! — с ужасом спросил Гостомысл и задохнулся от невысказанного гнева. Широко открытым ртом он глотнул воздух и схватился за сердце. «Зверь, какой же ты зверь!» — хотел крикнуть он и уже рванулся было к Вадиму, чтобы схватить его за горло и задушить на месте, как паршивого пса, но грузное его тело как-то вдруг съежилось и поникло. Чей-то голос внутри его шептал: «Не выдай себя, посадник!»

— Не один я, — вяло оправдывался между тем Вадим, не догадываясь, какую душевную бурю переживает посадник. — Да и… не Власко же заклинали мы с волхвами, а варяга! — запальчиво пояснил князь, и взгляд его упал на руку, которой Гостомысл держался за сердце.

— Власко! — как эхо, глухо простонал посадник и глянул исподлобья на князя так, что тот не выдержал и отвел отяжелевший взгляд серых глаз в сторону. — Я тебе покажу Власко! — загремел посадник, но не встал. — При чем здесь Власко! Мой сын добровольно отказался от княжеского шелома, так за что его заклинать? — прокричал он, все еще держась за сердце.

— А чего же ты за грудь схватился, коль речь идет о варяге? — ехидно спросил Вадим, но и сам боялся сделать резкое движение. Он сидел на беседе, слегка согнувшись вперед и держа руки на коленях.

Гостомысл поднял голову, оглядел князя гневным взглядом и зло спросил его:

— Скажи, зачем ты два лета вспять сам пошел к варягам и сам звал их на помощь?

Вадим вскинул голову, встретился с яростным взглядом посадника и резко проговорил:

— Ладно, моя душа темная! Твоя, я думаю, не светлей.

Гостомысл смолчал в ответ на дерзость князя и стоически приготовился выслушать откровение знатного славянского предводителя.

— Я держал в мыслях, — хмуро заговорил Вадим, глядя мимо Гостомысла на огонь в очаге, — что все прибывшие к нам варяги будут подчиняться едино мне.

— При наших-то просторах! — удивился Гостомысл.

— И при наших-то просторах! — подтвердил Вадим и не отвел своего взгляда от глаз посадника. — А вы на совете не захотели по неведомым мне причинам создать такой порядок, при котором не они были бы главной силой у словен, а мы, словене, — четко и разоблачающе беспощадно проговорил Вадим и не дал Гостомыслу возразить. Он встал, одернул сустугу и грозно пошел на посадника. — Да, вы разделили их, но каждый из них живет во своем углу обособленно и независимо от нас. У каждого из них всего вдоволь: и земли, и войска, и доспехов, — с явной обидой в голосе проговорил Вадим, глядя прямо в лицо Гостомыслу, и, жестикулируя, громко крикнул: — А я, славянский князь, знаменитый Вадим Храбрый, защитник всех богатств ильменских словен… — Он ткнул пальцем себя в грудь, где на сустуге значилась вышивка, символизирующая княжескую власть в земле ильменских словен, и ехидно продолжил: — А я, я должен был идти на поклон к варягам, чтобы они отдали мне свои машины!

— Будто ты и впрямь пошел к ним на поклон! — так же ехидно воскликнул Гостомысл и тоже встал. Вадим отступил на шаг.

— Какая разница! — недоуменно вскричал он и удивленно посмотрел на посадника. — Они должны были отдать мне эти машины сами, а они…

— Этого не было в договоре! — грозно перебил его

Гостомысл и жестко добавил: — А ежели бы тебя на таких условиях нанимали охранять чужие земли, ты бы пошел?.. Чего смотришь?.. Нет! Вот и они!.. — уже успокоенно проговорил посадник и, окинув недовольным взглядом новгородца, продолжил: — Они нисколько не хуже тебя. К тому ж из всех, соседствующих с нами, это самые близкие нам племена. Они почитают тех же богов, что и мы, и в конце концов ради спасения нас от кровной мести они превратили в пепелища свои селения!..

Вадим отступил перед этой грустной правдой и, нахмурившись, следил, как все упорнее наступал на него посадник.

— Не мне тебе голову морочить, — снова заговорил Гостомысл, видя, что на время сломил сопротивление князя, и, пользуясь моментом, решил высказать ему все до конца: — Ты вспомни, что сказал их верховный жрец о необходимости! О не-об-хо-ди-мо-сти, слышишь? — по складам произнес он это слово, рассекая в такт рукой воздух и тыча пальцем князю в грудь, туда, где была вышивка на сустуге, — за-щи-щать наши словенские племена друг перед другом; во имя спасения, а не во имя уничтожения объединяться. Не ровен час, когда другой народ воспользуется нашей бранью и побьет всех нас! беспощадно изрек посадник и, недобро усмехнувшись, добавил: — Тогда уж неколи будет думу думати, кто с чем и на чью землю приидоше.

Вадим хмуро молчал. Да, истина крылась в многословье старого хитреца, но открыл-то он ее не всю. Не всю! Вроде бы все гладко, но чего-то явно не договаривает этот старый бес. Чего же? Вадим смотрел на посадника и ждал, когда тот коснется самого больного места. Но посадник отвернулся от князя, подошел к очагу, подбросил в него несколько сухих поленцев, пошвырял щипцами угли, раздул огонь и, полюбовавшись на игру вспыхнувшего пламени, повернулся к предводителю ратников.

— И нынче, — как бы спохватившись, со вздохом заговорил посадник, и Вадим застыл, почуяв, что разговор приобретает особую остроту, — и нынче, я думаю, невозможно заставить Рюрика подчиняться тебе! — медленно и тяжело проговорил Гостомысл и, предупредительно подняв руку в сторону вскочившего Вадима, хмуро добавил: — Тем более что они разгадали твое заклинание.

Вадим задохнулся от злости.

— Это… все ты! — хрипло проговорил он. — Ты! — закричал он с нарастающей силой в голосе, но Гостомысл решительно перебил его.

— Не я, а ты! — крикнул он, схватившись снова за сердце. — Ты никак понять не можешь, что привели мы в этот раз, — неожиданно голос его ослаб из-за острой боли в груди, — силу, которая не чета тем, прежним, запомни это! — предупредил он и снова, не дав Вадиму возразить, глухо, превозмогая боль, заговорил: — В этом наша первая беда. Ведь те жили сами по себе, а эти… — он поднял указательный палец левой руки вверх и погрозил им Вадиму, — а эти с нашим людом скрепляются! Ну, а что вы с Рюриком друг другу кланяться не хотите, — горько вздохнув, изрек Гостомысл, — и, как я чую, никогда не захотите, в сем наша другая беда! — Он передохнул немного, взглядом умоляя Вадима не мешать, подождать чуть-чуть и дать ему договорить, и, когда тот чудом повиновался, хрипло продолжил: — Ив том, что вы оба с Рюриком зело молодые, зело крепкие головою и телом — со-пер-ни-ки, — в сем наша третья беда! — Вадим хотел было возразить, но Гостомысл, словно разгоняя перед собой невидимую пелену, помахал левой рукой в разные стороны, не дал ему ничего сказать и снова тихо молвил: — Вы никогда друг другу ни в чем не уступите, и кто из вас кого опередит, один Святовит ведает!

Он поднял обе руки вверх, обращаясь к божеству, и тяжело вздохнул, зная, что новгородский князь не сразу переварит сказанную им правду.

Вадим вскочил и метнулся к выходу. У самой двери светлицы князь остановился, оглянулся на Гостомысла и хотел было что-то ему сказать, но посадник вдруг быстрым суровым взглядом приковал его к порогу, и князь не посмел ослушаться.

— Боле меня, старика, в дела Рюриковы не впутывай! — грозно прошептал он. — И людей моих своим шатанием не прельщай! — тихо, но строго наказал Гостомысл и отвернулся от разгоряченного князя.

Вадим быстро оценил все и, стоя у порога светлицы, вдруг угрожающе проговорил:

— Об одном прошу, старейшина: не мешай мне, коль чего заподозришь. Не мешай!

Гостомысл вздрогнул, с гримасой ужаса на лице обернулся к князю и не смог произнести в ответ ни звука. Резкая боль пронзила грудь, и посадник вновь схватился за сердце.

— Я Словении! — как будто издалека услышал он голос Вадима. — И дозволь мне до конца испить свою чашу!

Князь рванул на себя тяжелую дверь светлицы и быстро вышел.

Гостомысл безнадежно махнул рукой вслед ушедшему, горько вздохнул, согнулся в три погибели и мрачно задумался.

Вадим стрелой слетел с крыльца дома посадника и пересек просторный двор. Меховая сустуга на князе широко развевалась, длинные полы трепал сырой холодный ветер, но Вадим не замечал ни холода, ни сырости. Отворив рывком калитку, он едва не сшиб с ног известного новгородского волхва-кудесника, которому, наверное, было не меньше ста лет, но держался этот мудрый словенский жрец еще прямо, был седоголов и длиннобород. Уступить бы дорогу Ведуну, не лететь бы буйным ветром навстречу, но зло кипело так бурно в душе новгородского князя, что даже заветы, усвоенные с детства, о почитании мудрой старости не приостановили его бега.

Ведун посторонился, уловил безумство взглядя новгородского князя и прошептал ему вслед:

— Идеть, словно леший, а душа горить, яко огонь! Совы… правду, ведаю, глаголили…

Вадим убежал, не слыша Ведунова пророчества, а кудесник неторопливо переступил порог Гостомысловой светлицы.

— Доброго тебе духа, новгородский владыка! — старческим голосом произнес он и поклонился главе объединенных словен.

— А-а! — хрипло протянул новгородский посадник, тяжело разгибая спину и поднимаясь навстречу кудеснику. — Ведун, глашатай судьбы, идет! — с грустной улыбкой поприветствовал он волхва и с трудом договорил: — А я только что хотел послать за тобой. Учуял ты мой зов. — Пряча усталость и превозмогая боль, все еще державшуюся в груди, Гостомысл подошел к старцу и печально проговорил: — Что молвишь, мой мудрый ср-ветник?

Он обнял старика и усадил рядом на широкую беседу за стол.

— Цежи отведаешь? Али киселька гречишного? — Гостомысл подвинул Ведуну два глиняных блюда. Старик поклонился благодарно, осторожно взял в руки блюдо с гречишным киселем, отпил немного и проницательно оглядел посадника.

— Что-то ты не бойкой нонче, — нерешительно произнес кудесник, но Гостомысл махнул рукой.

— Бывает! Поведай лучше, с чем пришел, — попросил посадник и подсел поближе к Ведуну. — Сказывай, о чем душа болит!

— Поведаю тебе совиную бойню, — неторопливо проговорил волхв и отпил еще немного киселя.

— Что-о? — недоверчиво протянул Гостомысл и уставился на Ведуна. — Ты молви суть, а не… совиную бойню, — заторопил он его, поглаживая правой рукой грудь.

— Не гори, яко шарлахе! — предупредительно остановил старик посадника, настороженно наблюдая за беспокойными его руками.

Гостомысл, морщась от скованности в груди, засмеялся.

— Сколь красных красок ты ведаешь! — удивленно воскликнул он. — И со всякими меня равняешь! — снисходительно заметил посадник.

— А ты зришь себе, коли злобою кипишь? — терпеливо спросил Ведун, шутливо ткнув пальцем в лоб посадника.

— Нет, — ответил Гостомысл и смеяться перестал.

— Коли злобою мучишься, толи яко алый маки бывают, — проговорил Ведун и испытующе глянул на посадника: — Сказывать ли о совиной-то бойне? Али все сам учуял? — тихо спросил он.

— Почти, — грустно начал посадник, — сам все учуял, но твою лесную весть не ведаю. Сказывай о совах! Николи они вроде и не дрались меж собой. Когда сие было?

— Этой ночью, — ответил старец, снова вглядываясь в обеспокоенное лицо посадника.

— Это… намек на… близкие события? — быстро спросил явно испуганный Гостомысл. — Ныне полнолуние, — рассеянно произнес он и со страхом поглядел старцу в его еще удивительно голубые глаза.

— Да, — ответил Ведун, не привыкший скрывать свои приметы от новгородского владыки.

— Тогда сказывай скорее, — живо потребовал тихим голосом посадник.

— Давно я этого не видел, — дивясь, начал старец, а Гостомысл уселся поудобнее и приготовился слушать.

— К ночи все твари лесные уснули, и нигде не было ни шороху, ни писку, — как дивную сказку, сказывал Ведун своим тихим, заговорщическим голосом недавнюю лесную быль. — Я оглядел небеса и не нашел ни облачка; а луна, яко Лель, блисташе, — завороженно воскликнул он. — Вдруг слышу: летит и крылами близко-близко машет, я аж согнулся от страху, — сознался, улыбнувшись, старец, посмотрев на сосредоточенное лицо посадника, и, передохнув, таинственно продолжил: — Перелетела чрез меня одна сова, села на молодую сосну и ждет. Немного погодя летит другая и прямо на первую, в лоб1 Я аж ойкнул! Давно ведаю, что совы к дому прилетают ко смерти, а к чему совы бьются, боюсь и думу думать, — горько признался мудрец и оглядел согнувшегося посадника.

Гостомысл нахмурил лоб и призадумался.

— Ну, и все? — удивился он.

— Нет, не все, — мягко возразил мудрец. Он, казалось, думал: продолжить или нет — и, решившись, тихо добавил: — Яко зло бились две совы и молча! Прилетела третья тогда, когда вторая заклевала первую. И опять без писка, без карканья, молча, клювами друг друга, с остервенением стуча то в лоб, то в глаз, я аж затаил дыханье…

— Ну, и кто кого? — нетерпеливо спросил посадник, глянув из-под лохматых бровей на кудесника.

— Опять победила вторая, заклевала третью, но не до смерти, и та улетела, яко калека, ко себе во гнездо, — со вздохом закончил Ведун, не отрывая взгляда от посадника.

— Любопытно, — пробурчал Гостомысл. — А другие птахи вели себя спокойно? — хмуро спросил он, понемногу разгибая затекшую спину.

— Да, — ответил Ведун, чуть призадумавшись.

— И никто не вступился за калеку?

— Никто, — подтвердил кудесник.

— А как повела себя победительница? — живо спросил Гостомысл, выпрямившись, и уже спокойно опустил на колени руки.

— Сначала молчала, а потом замахала крылами, но не улетела, а яко запричитала сама на себя и яко избивала сама себя за гнусное злодеяние, медленно и как невиданное чудо поведал старец посаднику.

— Да ну?! — не поверил Гостомысл и вгляделся в лицо кудесника.

— Так все и было, мой послушниче, — улыбнулся Ведун и погладил посадника по плечу.

Гостомысл встал, прошелся вдоль светлицы, потеребил свою бороду и отвел глаза от кудесника.

— А что сын твой, Рюрик? — тихо спросил вдруг Ведун, не боясь разгневать посадника столь дерзким вопросом.

— Сын яко сын, — тяжело вздохнув, тихо проговорил Гостомысл, нисколько не смутившись. — Он даже не ведает, кто его отец, — с горечью молвил посадник и медленно подошел к очагу. Он взял шипцы и перевернул в очаге потухшее полено. Затем бросил щипцы, отошел от истопки и жестко, самому себе, изрек: — Ему и в голову дума не идет, почто позвали именно его, а не другого. Сие значить: воспитал сына Рюрика не я, — горько сознался Гостомысл. — И не ведаю я, как быть дале, — вдруг беспомощно добавил посадник и повернулся к волхву.

Ведун вгляделся в горестное лицо Гостомысла и тихо посоветовал:

— Оставляй и дале его без ведома.

Гостомысл вздрогнул и ринулся было к старику, но остановился.

— Сын сам должен пробивати версты по своей зрелости, — осторожно проговорил Ведун, наблюдая за посадником. — Я чую, Рюрику… и не надо знать, кто его отец, — убедительно добавил он. — Хуже будет, ежели твои бояре прознают о первом сыне твоем.

Гостомысл опять вздрогнул.

— Да уж сохрани, Святовит, от такой напасти! — глухо воскликнул он. Один ты ведаешь, что значит для меня Рюрик! — порывисто вдруг прошептал посад-ник и схватил Ведуна за плечи. — Ни жена, ни дети не ведают о нем ничего… Сколь потребовалось лисьей ловкости, чтобы изгнать викингов, творить кровную месть и заставить больших бояр искать нового правителя в его лице! — быстро говорил Гостомысл, тяжело дыша. Он чувствовал, что вот-вот зарыдает, но не остановился, не смолчал, а со слезами на глазах пробормотал: — Никто… Никто ничего не ведает!.. А теперь Вадим… Вадим точит меч на него… Что делать, Ведун? Что?! — с ужасом спрашивал Гостомысл, глотая соленые слезы и ища ответ на мучительный вопрос скорее у себя самого, чем у Ведуна.

Но тот встал, обнял Гостом ысла, переждал, когда тот успокоится, и как-то задумчиво проговорил:

— Совы… чую… совы раскрыли нынче истину. Гостом ысл вперил глаза в кудесника и жадно слушал его.

— Я разгадал… тайный смысл этого предсказания, — гладя посадника по руке, прошептал Ведун. Гостомысл застыл, боясь пошевелиться.

— Рюрик должен победителем быть… Вадим! Да-да, именно он погибнет от зла своего, — убедительно добавил Ведун и протянул обе руки к Гостомыслу. Вот увидишь: совы не врут! — горячо прошептал он в лицо посаднику и обнадеживающе, тихо посоветовал: — И утри свои, яко поздние росы, слезы. Рано ты оплакиваешь его.

Гостомысл с трудом перевел облегченный вздох: да, ни разу еще седобородый вещун не обманывал его. Но как предостеречь Рюрика от возможного нападения. Вадима? Как? И так Полюда явно догадывается обо всем, а может, и уверен. Он же знал мать Рюрика. Знал о тайных, таких редких встречах княгини рарогов-русичей с молодым, удалым купцом-словенином в великом, шумном городе Волине. Все Полюда знает, но пока молчит верный посол. Пока!«…А надолго ли хватит терпения у умного советника», — терзался посадник и вдруг вспомнил, как свыше тридцати лет назад этот же старец, этот же Ведун, тогда еще и вовсе не седовласый, предсказал ему: «…Э-э, молодец, умыкнеши ты младую инакожительницу великаго рода, и поча она от тебя сына, якого ты поведаешь лишь тридцати лет от роду и дашь ему версты судьбы своей и земли родной тоже…»

Ведун разгадал причину улыбки, скользнувшей по губам Гостомысла, и, ничего не сказав, медленно пошел к порогу светлицы…

Гости

Прошел еще год. Вроде бы ничего особенного за это время и не произошло. Рароги-русичи получают исправно гривны за службу; когда надо — воюют противу кочевников, болгар, буртасов, иногда и мадьяр, но чаще противу норманнов. Отвоеванное себе, как и полагается, оставляют, а по теплому лету торговать едут, купцами на время становятся. А нагрянет враг — тут же на коня, меч в руки или секиру добрую — и снова в бой!

Нынешняя весна выдалась в Ладожье вроде спокойной. Славяне землю вспахали, дружинники Рюрика, как и прежде, подсобляли, как могли. Заржавели и, кажись, поистерлись крючья в бойницах Ладожской крепости. Князь приказал снять их со стен, отколоть крепежную часть и сжечь, чтобы никто не видел, сколь в ней бойцовской хитрости заложено, а металлическую часть повелел отнести к старейшине городской общины и спросить, не нужна ли где будет.

Старейшина подивился, осторожно покрутил круторогий крюк и дал указание на земле его испробовать: можа, глубже пахать будет вместо орала? И опробовали: железный крюк брал глубже только рыхлую почву, легок он был для славянской земли. А когда поверх крюка догадались привязать огромный камень и проволочь их вместе по земле, вот тогда крюк действительно взял глубже. Вот тогда охам и ахам не было конца. Все селение вышло глядеть на дивную пахоту. Необычный плуг был тяжел, но резал землю легко, обнажая мощный серый пласт. И хотя труд был радостен, был он все-таки и очень тяжел, потому и меняли славяне и рароги друг друга чаще.

После того как ладожане вспахали всю паровую землю, на поле вышли нарядно одетые женщины с детьми, у которых на груди были подвязаны небольшие чистые холщовые мешочки с зерном. И началось священнодействие. Размеренным шагом, легкой вдохновенной поступью с востока на запад шли женщины и плавными жестами ласковых рук забирали зерно из детских сумок. Идущие рядом с женщинами дети понимали, что их матери сейчас творят великое таинство, которое под силу только людям с чистой душой. Живое зерно, благословенно падающее из их рук на благодатную почву, должно дать обильные всходы. И дети не чувствовали тяжести сумок, и рыхлая пахота не утомляла ног. Движения тел были плавными, почти певучими, и ритм их совпадал с мелодией нехитрой песенки, которую напевали словенки:

Как посеяла я полюшко, Загадала свою долюшку, Загадала свою долюшку:

Скоро ль буду я в неволюшке?..

И долго еще, пока догорала вечерняя заря, Рюрик с Эфандой, сидя на крыльце, слушали эту бесконечную песню.

— Хорошая песня! — вздохнув, грустно сказала Эфанда, когда женщины закончили петь. — Но у нее всегда другие слова. Видимо, здесь все умелые сказители, — с добрым удивлением добавила она и посмотрела на мужа…

Рюрик кивнул своей младшей любимой жене, словно подбадривая ее. Он всегда находил в ее рассуждениях что-то особо сокровенное.

— Хорошо пели словенки: «Как хочу быть я в неволюшке!» — с робкой улыбкой снова тихо заговорила Эфанда. Женщины внизу примолкли, и княгиня не хотела, чтоб ее слышали.

Рюрик вопросительно вскинул брови.

— Как хорошо быть в неволюшке у любимого! И у всех народов это самая сладкая неволя! — проговорила она быстрым шепотом и испугалась, что слишком много сказала. Мать всегда учила ее молчать о своих чувствах, какими бы сильными они ни были… «Чувства проявляются в заботах, а не в словах, любила повторять мудрая жена вождя. — Чуй его душу и внемли его нуждам». Иногда и отец, с радостью поглядывая на подрастающую красавицу дочь, лукаво говорил: «Мы, мужчины, видим все, но чаще всего хотим видеть покорную душу женщины… — и хитро подмигивал дочери. — Вся краса женщины, Эфанда, — в ее мудрости, а мудрость — многолика. Приучайся к мудрости, дочь!» Эфанда многого не понимала сначала, но первое, что она сумела постичь, — это умение слушать. С этого и началась многоликость ее мудрости. Затем она научилась терпеть. Как хотелось говорить, когда к матери приходили жрицы, садились на медвежьи шкуры и ласково о чем-нибудь спрашивали маленькую девочку. Она произносила те слова, которые слышала вокруг, путала их значение, вызывая смех, но ловила возмущенный взгляд матери и… смолкала. Позднее, когда ее о чем-нибудь спрашивали, она отвечала далеко не так, как думала, а так и только то, что желали услышать от дочери вождя. Нет, не потому, что вырастала лицемеркой, а потому, что поняла; ее душа никого по-настоящему не волнует. И это вовсе не потому, что люди злы или дурны, а просто у всех на сердце свои, кровные заботы и чужие никого глубоко не трогают. Нет, она не замыкалась в себе, в мире своих женских забот. Она жила нуждами матери, отца, соплеменников, а теперь вот — заботами мужа, но всегда помнила наказ матери: «Да, у него уже есть две жены! Возможно, будет еще три, а ты будь для него единственной!» Нелегко это было принять сердцем, но она приняла и, помня сказания о царских гетерах, старалась освободить свою душу от ревности. Эфанда доставала из маленького плетеного короба древние писания, в которых говорилось о загадочных лемурах и туранцах, об атлантах и Питри, спустившихся с Луны; о царских правителях с Венеры, знавших, как побороть ревность в сердце, развивая особые свойства души. Ее поражало величие тайн, окутывавших жизнь Неба и Земли, и крепкая связь их. Она так хотела бы постичь эти тайны, но не для того, чтобы повелевать своим мужем, как Руцина, которую так любил и все же оставил Рюрик, а для того, чтобы быть ему советчицей и постепенно научиться говорить только то, что идет прямо из души, от всего сердца и вовремя. Говорить кратко и трепетно, что так трогает душу Рюрика.

Рюрик улыбнулся словам Эфанды о «самой сладкой неволе» и поправил убрус на ее плечах. Весной в Ладожье вечера прохладные и сырые, как и у них, в Рарожской бухте, не застудилась бы любимая. Крыльцо хоть и на высоких столбах, а туман проникает всюду.

Только Эфанда хотела сказать что-то в ответ на заботу мужа, как дозорный с вышки, возведенной прямо во дворе Рюрикова дома, крикнул:

— Князь, к тебе поздние гости с пристани! — С какой вестью? — с досадой спросил Рюрик. Дозорный вгляделся еще раз в сигналы, подаваемые взмахами факелов с другой вышки, и растерянно доложил:

— Из Новгорода, от Гостомысла и Вадима, послы для разговоров едут.

Рюрик встал со скамьи и недоуменно пожал плечами:

— К чему бы это? Что им еще от меня надо? — тихо спросил он скорее себя, чем ожидая ответа, и тут же пожалел об этом: ведь рядом жена, душу которой нельзя омрачать.

Эфанда молча пожала плечами и нахмурилась. Она быстро встала со скамьи, порывисто обняла мужа, прижалась к нему и тут же отпрянула — знала, что больше занимать его внимание нельзя.

— Не горячись, слышишь? — прошептала она.

— Попробую. Посмотрим, что из этого получится! — Голос его прозвучал мягко, но глаза потемнели. — Надеюсь, в моем доме они будут мирны! — будто ответив ее беспокойной думе, быстро проговорил он.

Эфанда уткнулась лицом в его плечо и горько созналась:

— Не хочу оставлять тебя с ними. Тревожно мне что-то.

Рюрик погладил жену по голове, поцеловал ее в лоб и некоторое время смотрел вдаль, прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, спина не напрягалась сама собой, ледяного прикосновения секиры он не ощущал. Да и Бэрин с параситами сделали свое дело. В последние дни Рюрик чувствовал себя увереннее и уже решил, что и Вадим с Гостомыслом успокоились. Нет, ошибся, видно. Просто было затишье перед… Рюрик побоялся даже в мыслях назвать грядущее событие так, как он его понимал. «Что Святовит даст, то и будет», сурово решил он. Открыв дверь, князь позвал слугу.

— Проводи княгиню до одрины, — приказал он верному Руги и, когда они исчезли за поворотом, ведущим в клеть Эфанды, закрыл за ними дверь.

«Разговор с ночными гостями ей слушать ни к чему, — хмуро подумал он и недобро проворчал: — Ежели хотят, чтоб варяжский князь их принял с честью, пусть приходят вовремя, а не тогда, когда он двух первых жен отправил на охоту, а третью спать уложил». Князь прошелся крупными шагами по крыльцу, собрался с думами, несколько раз с сомнением покачал головой как бы в ответ на свои мысли, а затем, откинув длинные седые пряди волое назад, решительно тряхнул головой и, как кольчугу, одернул свою кожаную еустугу. Массивная серебряная цепочка при этом тяжело и зловеще брякнула. Рюрик, пряча от дворовых смуту в своей душе, нахмурился, сжал кулаки и приказал слуге, дежурившему во дворе:

— Позвать мне Дагара, Гюрги, Ромульда, Вальдса и Фэнта. — Немного помолчав, он добавил: — Вели немедля развести огонь в очаге.

Слуга послушно исполнил оба наказа князя и заодно^ зажег в доме факелы.

Рюрик посмотрел на людей, беспокойно суетившихся во дворе, и понял, что визит послов ильменских правителей тревожит всех и предстоящая ночная встреча ничего хорошего не сулит.

Ни с того ни с сего в центр двора выбежал самый умный, самый старый пес и сначала громко залаял, надрывая глотку, а затем завыл. Кто-то попытался увести пса, но тот увертывался и, пока не оповестил всех о своем предчувствии, никому не позволил себя угомонить. Дворовые хмуро обсуждали это происшествие и второпях убирали со двора остатки льна, пеньки и шерсти. На вышку, где дежурил постовой, прилетел ворон, за ним другой, и оба начали, вытянув шеи, каркать что есть духу. Постовой замахнулся на них палкой, вороны отлетели на соседнее дерево и там еще раз грозно прокаркали. Дворовые и это явление обсудили и приняли к сердцу. Согнув спины, они со страхом заканчивали спешные дела во дворе и тихо скрывались за дверями своих жилищ.

Рюрик нахмурился, подведя итог своим наблюдениям, и пошел в клеть за боевыми доспехами. Заменив кожаную сустугу на кольчугу, он подошел к шлему и задумался: «В своем доме встречать гостей в полном ратном облачении?! Стыдно, досадно и обидно… Да и что считать своим домом? Это деревянное строение на двадцать клетей? Земля и здесь горит под ногами», — мрачно заключил он и уже взял шлем в руки, но в это время тихо скрипнула дверь и на пороге княжеской клети появился обеспокоенный Бэрин.

Рюрик обернулся на скрип двери, не оторвав рук от шлема, и хмуро посмотрел на жреца.

Бэрин тяжело вздохнул, перевел взгляд с тревожного лица Рюрика на его руки и тихо спросил:

— Проклинаешь меня?

Рюрик удивленно вскинул брови, нахмурился, подумал и честно ответил:

— Нет… Ты же не мог предполагать тогда, в Рароге, чем все это… обернется.

Бэрин опять вздохнул, сделал нерешительный шаг вперед, к Рюрику, хотел помочь ему надеть шлем на голову, но, заметив смущение князя, печально попросил:

— Позволь, я понесу твои шлем и меч.

Рюрик посмотрел в горестные глаза жреца и, не задумываясь, вложил в его руки свои доспехи.

Когда все военачальники собрались в гридне князя, в ворота его двора осторожно постучали.

Дворовым слугам пришлось отворить ворота и впустить неожиданных гостей, которые были малочисленны, но конны.

Нет, князь не вышел на крыльцо встречать гостей. Слуги князя приняли коней у новгородцев, отвели их в стойла и предложили гостям следовать за ними, объявив, что Рюрик ждет их у себя в гридне. Гости, напряженно оглядываясь по сторонам, прошли в дом.

Распахнулась дверь гридни, и слуга огласил:

— Вышата, посол Гостомысла, боярин из Новгорода. Рюрик оглядел немолодого уже человека, одетого в добротную перегибу, подбитую лисьим мехом, и в темные шерстяные домотканые порты, заправленные в кожаные сапоги. Русые его волосы густыми прядами спадали до плеч, обрамляя чуть красноватое лицо с открытым взглядом голубых глаз. Борода у боярина окладистая. Роста боярин среднего, сложения — крепкого.

Князь пошел навстречу гостю и протянул ему руку.

— Рад приветствовать посла Гостомысла, — сухо сказал он, хотя гость ему сразу пришелся по душе.

Вышата ничего не ответил, руку пожал и прошел к отведенному ему месту за столом. Он поклонился знатным варяжским военачальникам, не ища в их взглядах ни милости, ни симпатии к себе, и сел.

— Беско, посол Вадима, — чуть громче назвал слуга второго гостя, и все насторожились.

По внешнему виду Беско — а имя это распространено среди славян так же широко, как у рарогов имена Руги, Олаф и Верцин, — ровесник Рюрику. Да так оно и есть. И был он высок, строен, светловолос, короткобород, сероглаз, одним словом, — красив. Одет он был в кольчугу, стоящую дорого (отец посла заплатил за нее диргемами[32], ибо сплетена она была из серебряных тонких колец). Рубаха под кольчугой красная, шерстяная, украшена арабскими монетами. На ногах кожаные высокие сапоги. Да, по всему видно, что сей витязь и привередлив и богат. Богатый посол новгородского князя внимательно оглядел гридню варяга, самого варяга и его одеяние, бросил взгляд на факелы, на пустой стол… все понял и затаился. Варяжские военачальники тоже насторожились, но растерянности у них не чувствовалось.

Рюрик молча указал Беску его место за столом и с любопытством посмотрел на следующего гостя.

— Веремуд! — воскликнул слуга. — Посол изборских кривичей.

Военачальники Рюрика как по команде переглянулись, но смолчали: два лета минуло с тех пор, как убили Триара в Изборске. Что же теперь?

Веремуд выглядел чуть старше Рюрика. Это был широкогрудый, низкорослый, с узким лбом, широким носом и с большими карими глазами кривич, знавший, что своей внешностью никого не прельстит. На нем была простая, но добротная меховая одежда. Он медленно поклонился Рюрику, его военачальникам и косолапо прошагал на отведенное ему место. Рюрик внимательно оглядел кривича и вдруг понял, что, несмотря на неприглядную внешность, посол из Изборска ему понравился.

— Радько, посол белоозерских словен, — между тем представил слуга последнего гостя и медленно вышел из гридни.

Радько был весь в сером: серая перегиба, подбитая заячьим мехом, серая льняная рубаха, украшенная металлическими пластинами возле отворота, и серые же порты, заправленные в кожаные сапоги. Он выглядел зрелым мужем со своими мохнатыми темными бровями, серыми глазами и обветренным лицом, окаймленным темной окладистой бородой. Бросив взгляд на пустой стол и оценив это должным образом, он поклонился всем без улыбки, занял уготованное ему место и взглянул на Вышату.

Гостомыслов посол понял взгляд весянина и без длинных речей начал высказывать то, что волновало новгородского посадника:

— Долгих обид копить Рюрику на нас не надо, — тихо, но решительно начал он и взглянул на князя рарогов, задержав взгляд на его тяжелой кольчуге.

Рюрик выдержал его взгляд молча.

— Весь Новгород шлет тебе поклоны, — уже мягче продолжил Вышата и, несмотря на то, что не увидел в ответ на свои слова ни доброй улыбки, ни другого отклика, добавил: — Но удивляется умножению твоей дружины.

«Ага! Все ясно! — злорадно отметил про себя Рюрик, но и на этот призыв ничего не ответил. — Пусть выскажет все, чему научил его новгородский мудрец», — хмуро подумал он, глядя послу в лицо.

— Новгород думой терзается, но молву и смуту не затевает, чует, что князь варяжский подобру поступит! — вроде бы и доброжелательно проговорил Вышата, обведя спокойным взглядом варягов, но Рюрик вновь промолчал, и Вышате пришлось продолжить: — Два года искали мы убивцев братиев твоих, тихим голосом проговорил он и, тяжело вздохнув, добавил: — Но так и не нашли.

Все затаили дыхание. Вышата понял: задел за больную рану, но отступать не имел права и, низко склонив голову, угрюмо пояснил:

— Весяне глаголят, что сие дело рук буртасов: те лихи, прытки и зело часто на наши земли набегают.

Рюрик от возмущения чуть запрокинул голову, но от слов сдержался, плотно сжал побелевшие губы.

Вышата, видя недоверие не только Рюрика, но и всех его военачальников, спокойно указал на Радько и уверенно изрек:

— Посол Белоозера подтвердит наше усердие.

Тот молча склонил голову.

Рюрик обернулся на своего военачальника, командовавшего теперь Сигуровыми меченосцами, и громко сказал:

— Фэнт, ты служил с моим братом в Белоозере. Помнишь ли ты этого человека? — резко спросил он его.

Фэнт встретился с настороженным взглядом белоозерца и твердо ответил:

— Нет.

Наступила тишина.

Вышата на минуту растерялся, но тут же нашелся:

— Сие не беда! Ваше селение было вдали от самого Белоозера! Вы могли и не видеть друг друга. Сие не страшно…

— Нет, сие страшно, — перебил его возмущенный Фэнт. — Вся городская община зело часто наведывалась к нам. Всех местных бояр мы с поклонами встречали, всех мы ведали, но никто из них не лез к Сигуровой машине. Как стал наведываться Вадим и его люди, так все и изменилось! — быстро и взволнованно проговорил Фэнт, уверенный в подвохе.

Вышата не смутился, все так же спокойно он оглядел военачальников Рюрика.

— Мы уже пытали Вадима… — начал он, намереваясь уйти в сторону от нежелательного для него разговора. Да, с Фэнтом и весянином вышло неладно, но Гостомыслу нужен мир…

— А почему все вы да вы? — вскипел Ромульд, яростно перебив Вышату. Братьев убили у Рюрика, дружинников побили множество наших, а судить-рядить вы начали! Дозволение-то нами было получено четыре лета назад, — горячо воскликнул он и, повернувшись к своему князю, нервно спросил: — Рюрик, и долго они нам головы будут морочить?

Рюрик встал и спокойно, но хмуро сказал:

— Эта дума меня тревожит больше всего, Ромульд. Но я хочу послушать речи и других послов. — Он оглядел кривича и ильменского словенина, ожидая, что они скажут.

Веско переглянулся с Веремудом: надо действовать, как уговорились.

Веремуд принял вызов Рюрика и хриплым голосом проговорил:

— Ты увел дружину Трувора и оставил без защиты наш город.

— Та-ак, — протянул угрожающе Рюрик. — Что дале?

— А дале ничего не будет, ежели ты вернешь дружину назад, — смелее ответил Веремуд, выдержав ярый взгляд варяжского князя. — И с тою же машиною! — вдруг выпалил он.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Варяги вскочили со своих мест. Рюрик выскочил из-за стола и гневно закричал на кривича:

— Которую вы изуродовали вместе с телом моего брата?

Ромульд молниеносно бросился к ним и вовремя отвел руку князя.

— Рюрик, остановись! — закричал он. — Дагар! Держи его!

Дагар подскочил с другой стороны и, обхватив руками друга, пыхтя, проговорил:

— Уйми злость! Они нарочно прибыли пытать наше терпение!

— Сколько ж его можно пытать?! — прокричал Рюрик. — Они расселили нас врозь, как детей рабов! Они обезглавили моих братьев, изуродовали эти чудо-машины, поубивали лучших воинов, а теперь добираются и до меня! крикнул он так, что и словенские послы встали со своих мест и в замешательстве оглядывались.

— Мы не уродовали их машин, — не выдержал Веско и выскочил навстречу Рюрику. — Они изуродовали их сами!

Наступила мертвая тишина.

— А тебе… откуда это ведомо? — страшным шепотом прохрипел Рюрик. — Ты там был? А? — И он метнулся к Беско так быстро, что никто не успел помешать.

Вышата схватился за голову.

Дагар вцепился в правую руку Рюрика, готовую вынуть меч. Ромульд быстро встал между Веско и князем.

— Какой думник прислал на сии переговоры такого петуха? — крикнул он, обращаясь к Вышате. — У вашего князя есть спокойные головы иль нет? — зло спросил он, глядя на Беску.

Тот вздернул голову и яростно прокричал:

— Так ведайте же все: Синеуса и Трувора убил он, Рюрик! — Беско ткнул пальцем в сторону князя.

— Что-о? — Рюрик, казалось, онемел от бесстыдной клеветы. В глазах его на мгновение потемнело, в ушах послышался гул, и, смертельно побледнев, он стал терять равновесие. Ромульд с Дагаром подхватили князя и усадили его на табурет.

— Да-да! — воспользовавшись минутным замешательством, прокричал Беско, отбежав от Рюрика на. безопасное расстояние и обращаясь к его военачальникам. — С тайным прицелом! Чтоб забрать их дружины и создать великую силу себе!

— Ложь! — рявкнул Вальдс, разозленный наглой выходкой Вадимова посла, и подтолкнул Фэнта. — Что ты-то молчишь?

— Нет, не ложь! — кричал, надрывая глотку, Веско. — Есть люди, которые могут сие подтвердить! И трижды! — бесновался посол Вадима.

Рюрик повел тяжелой головой и убедился, что все видит и слышит.

— Подлый наветчик! — глухо проговорил он, поднимаясь с места и опираясь на руки друзей. — Вадим запустил тебя сюда, как змею, чтобы нанести мне смертельный укус. Но я — жив! — медленно, но грозно заявил он. — Жив! крикнул он вдруг и решительно двинулся на Беско. — И отомщу за свое поругание! — почти прохрипел он, решительно выхватил меч и вдруг закричал что было сил на попятившегося словенина: — Защищайся, поганая гадина!

Все вскочили со своих мест, заметались по гридне, закричали: послы бросились к Беску, военачальники метнулись к своему князю.

— Не подходить! — крикнул Рюрик так, что все мгновенно отступили от него. — Новгород хочет еще варяжской крови вкусить! Пусть отведает! Ты готов? — почти прорычал он Беску. Тот стоял с мечом наготове.

— Беско, опомнись! — вдруг возопил Вышата, рванувшись в сторону Вадимова посла. — Отрекись от клеветы, пока не поздно.

— Уйди прочь! — яростно выкрикнул посол Вадима.

— Беско, отрекись! — отчаянно взмолился еще раз Вышата. — Рюрик, подожди!

— Поздно! — в один голос ответили разъяренные воители и скрестили тяжелые мечи.

Взметнулась седая прядь на голове Рюрика; вскинулась левая рука, сохраняя равновесие его натренированного тела; молниеносно обрушилась на врага правая рука с верным мечом, который и достал уязвимое место. Беско вскрикнул, схватился левой рукой за шею, не укрепив правого взмаха. Рюрик размахнулся еще раз, и голова Беско покатилась к ногам Вышаты. Тело Вадимова посла рухнуло, залитое кровью.

Лица присутствующих сковал ужас,

Все застыли на своих местах.

Вдруг раздался женский крик. Возле порога гридни лежала бесчувственная Эфанда. Все недоуменно переводили взгляд с князя на неподвижную княгиню и не шевелились.

Рюрик бросил меч. Рукавом отер лицо от кровяных брызг. Пустыми глазами оглядел всех и с огромным трудом, отыскав в мелькавших перед глазами черных точках лицо Дагара, почти беззвучно попросил:

— Возьми послов под стражу как заложников. Остальное — потом… — и, шатаясь, направился к выходу из гридни.

Ромульд поднял Эфанду.

Рюрик оторопело уставился на них.

— Она все видела, — тихо пояснил Ромульд, ожидая княжеского гнева.

— Вальдс! — тихо позвал Рюрик. — Подними слуг, утрой стражу, — и, посмотрев на бледное, бесчувственное лицо жены, судорожно всхлипнул…

* * *

А на следующее утро в той же, но выскобленной после ночного происшествия гридне Рюрик проводил спешный военный совет, на который созваны были военачальники всех трех дружин и совет городской ладожской общины. Совещались о дальнейшей жизни варягов-россов на земле ильменских словен.

Рюрик был хмур, но решителен.

— Вальдс, — обратился он к главе дружины Трувора. — Чую, ты хочешь вернуться в Изборск. Обжитое место, знакомые люди — все понимаю. Но сейчас не время нам разъединяться. Вадим опять не даст покоя ни тебе, ни Фэнту. Фэнт, какую думу держишь ты?

Фэнт, не раздумывая, ответил:

— Правда твоя, князь, надо повременить.

— Мне опостылел Новгород с его кознями и вероломством, — резко проговорил Рюрик и, обратившись к главе ладожан, заявил: — Нынче же я и Фэнт двумя дружинами отправляемся в Новгород, там и определим свою судьбу и судьбу всех, кого заманил на свои земли хитрый Гостомысл. Не держи гнев на нас, ладожанин Мирошко, — сурово проговорил Рюрик и поклонился главе городской общины, пожилому словенину с открытым, добрым лицом, который низко склонил голову в ответ на поклон варяжского князя. — Не хотят новгородцы ладить с нами, терпение наше испытывают. Кончилось терпение. Хочу идти войной на Новгород! — зло воскликнул князь. — Но вас, ладожан, как кровных братьев и сестер, мы полюбили. Вас в обиду не дадим. Вальдс с дружиной будет охранять вас, как и прежде, в нашей крепости. Я и жен своих вам доверяю, с вами на время оставляю. Так что верь: вернусь и все миром улажу, торжественно промолвил Рюрик и снова поклонился ладожскому старейшине.

Мирошко слушал князя, кивал головой, а когда Рюрик закончил, он, встав, обратился к нему:

— Позволь речь краткую сказать, не откажи, Рюрик.

— Говори, Мирошко, — разрешил удивленный князь и сел на свое место.

Все настороженно затихли.

— Я давно знаю Гостомысла, — начал Мирошко, ожидавший, что варяги при одном только имени новгородского посадника взбудоражатся. Так и есть. Все заворчали, загудели, но Рюрик прикрикнул;

— Я позволил ему глаголить! Военачальники примолкли и опустили головы.

— Я понимаю ваш гнев, — спокойно продолжил ладожанин, — но не верю, чтобы это Гостомысл злоумышлял противу тебя, Рюрик! Не верю!

Все опять возмущенно загудели.

— Не гудите! Дайте сказати мне все, что я должен вам сказати, — без обиды потребовал тишины Мирошко. — Ведь Гостомысл рисковал своею головою, когда позвал вас сюда, — искренне сказал он и в наступившей тишине убежденно добавил: — Но все же позвал! Ох, как много у нас еще буйных голов, и со всеми он пытается рядиться! — горячо проговорил ладожанин и, видя, что все понемногу заинтересовались и слушают его, с болью в сердце продолжил: — Ему приходится быть лисом, а порой и волком; но вот с Вадимом ему миром не поладить. Тут застрельщик всех бед, ясное дело, — Вадим! — горестно вздохнул Мирошко. — Я тебя вот о чем просить буду, Рюрик, — взволнованно продолжил он. — Не губите понапрасну новгородцев, кровь зря не проливайте! Возьмите лишь Вадима! Он ныне стоит того, — с горечью признал Мирошко и грустно добавил: — Хоть и бывал зело храбр в боях со кочевниками и славу завоевал себе немалую…

Все затихли и уставились на Рюрика. Князь молчал. Со склоненной головой слушал он Мирошко и очень бы хотел поверить его простым, сердечным словам, но в душе был такой мрак, что ничему хорошему не верилось.

— Коли хочешь чего выведать о новгородском посаднике, то допроси Вышату, — тихо посоветовал Мирошко Рюрику, понимая и сочувствуя ему. — Он много лет с ним во друзьях…

Рюрик поднял голову, хмуро посмотрел на ладожанина и глухо проговорил:

— Дагар, пусть введут Вышату.

Посол вошел осунувшийся, с черными кругами под глазами от бессонной ночи.

Он как-то дико посмотрел на всех и отрешенно стал ждать своей участи.

Рюрик понял его состояние, но спросил жестко:

— Вышата, вспомни, после того как убили Сигура и Триара, не проговорился ли Гостомысл, что знал об этом.

Вышата недоумевающе уставился на князя варягов и никак не мог сообразить, что от него требуется. Ноги едва держали его.

— Сядь, — догадался предложить ему Рюрик. Посол сел на складной табурет и вытер слабой рукой пот со лба.

— Пусть принесут ему отвар наперстянки, — распорядился князь.

Вышата дрожащей рукой взял ковш с теплым отваром и сделал несколько жадных глотков.

— Ты понял, о чем я тебя спросил? — обратился к послу Гостомысла Рюрик, когда тот немного ожил.

— Да, — слабо отозвался тот.

— Сможешь говорить? — тихо и с неподдельным участием вдруг спросил его Рюрик: он вспомнил, что он сам переживал, увидев убитых братьев.

— Да, — уже чуть тверже ответил Вышата и, не дожидаясь дальнейших расспросов, медленно и тихо заговорил: — Гостомысл в те годы был на перепутье. — Все недоуменно переглянулись, но смолчали. — Да-да! — тихо заверил всех посол и пояснил: — Ни Синеус, ни Трувор не пожелали миром раскрыть тайны машин нашим воинам. Они подозревали всех нас в коварстве.

— А разве сие не так? — жестко спросил Рюрик, глядя Вышате в глаза.

— И так, и не так, — отозвался Вышата, не опустив перед князем своего взора.

Все возмущенно загудели, но князь взмахом руки восстановил тишину.

— Дале! — хмуро потребовал он.

— Я ведаю только одно: к твоим братьям многажды мы обращались с миром и просили поведать тайны их машин, они отказали… — горько сказал посол и безнадежно махнул рукой. Он опустил голову, сложил ладони лодочкой и зажал их меж колен.

— И Гостомысл не скорбел, узнав о расправе с моими братьями? — с болью спросил Рюрик, наблюдая за беззащитными движениями новгородца.

— Скорбел! — глухо ответил Вышата. Он поднял голову и глянул на Рюрика. — И многажды бранил за это Вадима, — вырвалось у Вышаты. — Он даже заказал Ведуну поминальный камень поискать по рекам, — Тяжело вздохнув, вспомнил посол Гостомысла.

Рюрик слегка вздрогнул.

— Они бы не тайничали со своими машинами, ежели бы вы повременили со своими требованиями, а вы вот уже который раз заставляете нас обороняться или биться с вами, — медленно, четко выговаривая каждое слово, молвил князь.

Вышата промолчал, приняв долю вины и на себя. Он опустил плечи, голову и, поникнув, ждал следующих вопросов.

— Что было потом?

— Потом Гостомысл с Вадимом вынуждены были скрываться от твоего справедливого гнева, чтобы не выдать в твои руки тех, кто убил Синеуса и Трувора, — с досадой ответил посол, не поднимая головы и не глядя на князя. Он чуял, что Рюрик и так все ведает, и рассердился на его лишний, как ему показалось, вопрос.

Рюрик понял его досаду, но, идя своим ходом в этой беседе, зло спросил Вышату:

— А почему теперь им понадобилось чернить меня?

— Сие не им, а ему — Вадиму! — резко поправил Вышата князя, вскинув голову, и, не дав хода его поднимающемуся гневу, быстро добавил: — Гостомысл долго уговаривал Вадима смириться, но тот оказался глух.

Все присутствующие настороженно слушали Рюрика и Вышату, стремясь понять смысл их беседы. И тут в разговор вступил Дагар. Он сидел за спиной посла, и вопрос его подействовал на Вышату как удар хлыста.

— Ты ведал об их разговоре?

— Да, — обернувшись на голос Дагара, ответил Вышата.

— Шла ли эта клевета от Гостомысла?. - резко спросил Рюрик.

— Нет, — стараясь быть как можно более убедительным, ответил Вышата, повернув голову в сторону князя, и добавил: — Я сам сие услышал только здесь. Гостомысл бы упредил меня, — в раздумье, как-то растерянно протянул он и горячо заверил: — Я низа что бы не поехал сюда, коли ведал бы об этом ранее.

Все молча уставились на Рюрика, ожидая решения.

— О чем он просил тебя, когда посылал ко мне? — спросил сурово князь.

— Не допустить, чтобы Веско разрушил мирный дух посольства нашего, горестно отозвался посол, не поднимая глаз на Рюрика. Осадить, коли надо будет, Вадимова посла. Ну, а главное, уговорить тебя опять расчленить дружину, — тихо и виновато, но вместе с тем и безнадежно упрямо договорил Вышата.

Военачальники возмущенно загудели. Рюрик взмахом руки восстановил тишину, а Вышата устало продолжил, ни на кого не глядя:

— Ладога гожа вышла, но краевые города оголены: кривичи, весяне и меряне тревожатся, сам сие должен понимати: их охранять-то некому! воскликнул он, поднял голову и бесстрашно посмотрел Рюрику в глаза.

— Все ясно! — с досадой прервал его Рюрик. — Но Беско очернил меня! хлестко бросил он. — Зачем?! Ты же ведаешь сие! — уверенно воскликнул князь.

Вышата тяжело вздохнул и опустил голову.

— Вадим надеется на… смуту во твоих дружинах, я так чую. Не приведи, Святовит, к этой страшной беде, — вдруг рассеянно проговорил он и широко раскрытыми глазами уставился на варяжского князя.

— К какой?! — метнулся к нему Рюрик.

— Распустить сию молву по тем городам, где сидят твои люди, да по Новгороду, — медленно и удрученно пояснил Вышата, не сводя с князя глаз.

Рюрик тяжело дышал: «Вот миг, когда надо проявить волю и решимость!» Он повернулся в сторону главы ладожской общины и крикнул:

— Что молвишь на сие, ладожанин Мирошко? Старейшина ладожан молча опустил голову. Рюрик понял, что он поверил каждому слову Вышаты, и потому продолжил зло:

— В такие минуты мы приносим жертвы Святовиту и Перуну и берем мечи в руки! — И, взмахнув рукой, вынул меч.

Военачальники, вняв призыву своего князя, встали, вынули мечи и, держа их правой рукой, вскинули вверх;

— Мы готовы, князь, отомстить за твою поруганную честь и за кровь наших дружинников! — торжественно произнесли они традиционную клятву. — Да будет так! — троекратно повторили все хором.

Рюрик с горящими глазами выслушал клятву и приложил рукоятку своего меча к разгоряченному лбу. Простояв мгновение с закрытыми глазами, он опустил меч и решительно вложил его в ножны. Военачальники повторили его движения и, следуя повелительному жесту., его руки, сели на свои места.

Вышата низко склонил голову. Происшедшее повергло его в ужас. Никто не говорил ни слова. Все чего-то ждали. Рюрик почувствовал, что необходимо раз рядить эту гнетущую тишину.

— Мирошко, ты что-то еще хотел сказать? — взволнованно обратился он к старосте ладожан. — Говори! Мирошко встал, вытер вспотевший лоб, беспомощно развел руками и хрипло заговорил:

— Я уж молвил… Вадим зело зол на тебя, ибо ты круче умом вышел против него. Он когда-то храбро бился с норманнами — его и призвали княжить в Новгород, — пояснил ладожанин и продолжил: — Но силы его на все наши обширные земли не хватило. Тебя позвали. — Все почувствовали, как вновь сгущается напряженность в гридне. Ладожанин поперхнулся, откашлялся и угрюмо продолжил: — Мы надеялись, что у вас с Вадимом сложится крепкий союз, а у вас вышла распря. — Люди на скамьях зашевелились, приглушенный шепот прошелся ветерком промеж варягов. Мирошко повысил голос. — Лютится Вадим и не успокоится, пока не погубит тебя любым путем, как ястреб своего соперника. — Он посмотрел на Рюрика и безнадежно изрек: — Это ясно всем; Затем Мирошко оглядел военачальников, убедился в том, что они внемлют его словам, и добавил: — Но прошу все же, варяжский князь, будь осторожен, не лей много нашей крови, тебе потом жить среди нас! А мы, ладожане, привыкли добрую думу о тебе иметь. Ведаем, несправедливо не поступишь! — горячо воскликнул Мирошко и хотел было даже обнять Рюрика, но тот остановил его, сделав вид, что не замечает порыва ладожанина.

— Хватит уговоров! — сказал Рюрик, нахмурясь. — Как ни крути, а выходит едино: Вадим ваш зело прыток и остановить его даже Гостомысл не может! Князь оглядел своих военачальников и решительно заявил: — Нынче же иду на Новгород! Я найду смутьяна и убью его! В полдень отплывем двумя дружинами. Вальдс! Ты остаешься здесь. Дагар, объяви мою волю дружинникам, распорядился Рюрик, поклонился военачальникам, ладожанам и первым вышел из гридни…

Захват Новгорода

«…Волхов, Волхов, река волхвов, гадателей и кудесников! Видела ты много люда разного, а теперь вот посмотри на рать великую и запомни ее! Пусть воды твои запомнят и меня, князя варяжского. Не с добром иду я в Новгород, что раскинулся на брегах твоих. Много зла видел я на земле словен твоих, а кто овеян злом, тот добро не сеет…» — угрюмо думал Рюрик, стоя на верхней палубе своей ладьи и хмуро вглядываясь в вечерние сумерки. Было холодно и сыро. Туман, медленно сгущавшийся над рекой, постепенно заволакивал низкие, поросшие густым дремучим лесом заболоченные берега, резко пахнувшие весенним разнотравьем.

Вверх по реке струги русичей неслись не так быстро, как по течению и по ветру, но и не медленно: дружно опускаемые рабами-веселыциками весла врезались в ледяные воды Волхова и уверенно преодолевали их встречный ход. Князь поглядывал то на волны, то на берега, ожидая засады, то на запад, стараясь определить, каков будет завтрашний день. «Запад чист — дождя не будет, — рассеянно отметил он про себя и никак не мог понять, хорошо это или худо. — Лучше бы дождь, — наконец решил он. — Люди попрячутся по домам, легче будет подойти к берегу…»

Князь чувствовал, как смущение и неуверенность подкрадываются к его сердцу.

«Нет! Никаких сомнений! — сжав кулаки, приказал самому себе Рюрик. Или он, или я! Не быть двум князьям на земле ильменских словен!»

Убедившись, что сумел справиться со смутой в своей душе, он спросил стоявшего рядом Дагара:

— Скоро ли Новгород?

— Да, мой князь! — возбужденно ответил знатный меченосец. — Все готово, — опередил он вопрос князя, поймав его взволнованный взгляд.

— Охрану пристани надо сразу взять под стражу! — напомнил Рюрик.

— Я уже распорядился и об этом, мой князь! — тихо заверил его Дагар и положил ему руку на плечо. — Успокойся! На зверя нужно выходить только с холодным рассудком. Сгоряча можно самому угодить в хитрые сети.

Рюрик молча сжал руку меченосца и склонил перед ним голову в знак особой признательности.

В это время две ладьи, идущие следом, настигли ладью князя и стали ее обгонять.

— Что это?! — возмутился князь, мгновенно отстранясь от Дагара.

— Разведка на пристань, — спокойно пояснил меченосец. — У них на борту Вышата. Он согласился помочь нам. А мы сейчас замедлим ход и будем ждать их сигнала.

— Не подведет? — хрипло спросил Рюрик. Он старался не показывать свое волнение, но глаза его смотрели с тревогой, а пальцы были сжаты в кулаки.

— Не должен, — ответил Дагар, но голос у него дрогнул. — Успокой душу свою, — тепло попросил он и убежденно добавил, глядя в глаза князя: — Все будет хорошо. А насильника, ты прав, пора заставить и ответ держать.

Это были как раз те слова, которые только и могли успокоить князю душу. Волна благодарности к другу залила теплом его сердце, но слова сейчас были бы лишними, и он только крепко сжал в своей ладони руку Дагара. Отведя взор от понимающего взгляда друга,

Рюрик заметил:

— Ночь наступает, а как светло.

Дагар что-то отвечал ему, Рюрик не всегда впопад поддакивал, но вряд ли слушал своего верного меченосца. Тревога вернулась, овладела всей его душой. Он боялся, как бы она не помешала ему в самый решительный момент.

— Это хорошо, что мы войдем в город ночью. Меньше люда будет знать о смуте, — как можно мягче проговорил меченосец, и тут оба они слегка качнулись вперед.

— Остановились… — догадался Дагар. — Смотри вперед. Сейчас должен быть сигнал от Вышаты. Сквозь туман факелы плохо будут видны, — подосадовал он. — Пошли на нос! — И Дагар увлек Рюрика в носовую часть ладьи.

В напряженном ожидании начали вглядываться они в загадочную, парящую над рекой туманную мглу. Тихо плескалась вода. И не было уже того тревожного ощущения жуткого одиночества, которое иногда ни с того ни с сего проникает в душу, настойчиво предсказывая мрачный конец. Вдруг по лицу Рюрика пробежала волна свежего воздуха, и он облегченно вздохнул: боги с нами. Они не покинули нас! Они дали нам знак! Напряжение и усталость потихоньку стали исчезать.

А вот и три огненных круга — пристань свободна, можно идти!

Дагар дал команду, и молчаливый караван из сотни ладей дружно подошел к новгородской пристани.

Стражу пристани быстро окружили, насильно засадили в ладью Рюрика и оставили под надежной охраной.

Ратники, не мешкая по умело скрепленным настилам вывели коней и, оседлав их, под командованием сотников отправились в обусловленный заранее для каждого квартал города.

Рюрик, Дагар, Гюрги, Ромульд и Вышата с двумя. сотнями дружинников направились к дому новгородского князя, что стоял на самой окраине города. Дорога к нему проходила через весь город. Новгород спал, накрытый серой мглистой дымкой тумана, и лишь конский топот гулко раздавался по бревенчатой мостовой, и этот гул будил в тесных опочивальнях тех ильменских словен, у кого были чуткими душа и уши.

Осторожно миновали улицу кожевников: маленькие домики, огороженные частоколом, гляделись задиристо, несмотря на ночной покой. Узкие струйки дыма курились над их крышами и напоминали непотухающие костры дозорных: очаги в новгородских домах из-за постоянной сырости никогда не гасли.

Спокойно миновали и улицу, где жили купцы. Дома здесь были велики и спесивы, частоколы — заносчиво высоки. У каждого купеческого двора уже находились люди Рюрика и на недоуменные вопросы новгородцев спокойно отвечали:

— Выходить со двора запрещено! Спите!

— Это чей двор? — с любопытством спросил Рюрик посла Гостомысла, указывая на просторный двор, огороженный высокой бревенчатой изгородью. Каков за ней был дом — оставалось только догадываться.

— Сына первого посла, а рядом — дом его отца Полюдье — тихо ответил Вышата и посмотрел на Рюрика: вспомнил ли он одного из самых именитых в ильменских землях и богатейших купцов? Рюрик нахмурился; он словно бы наяву увидел скрестившиеся настороженные взгляды Полюды и Бэрина, ровно знали они про него какую-то тайну. Но тайна эта так и осталась с ними.

— Того самого, что послом к вам во Рарог приезжал, тебя с поклоном звал, — пояснил Вышата.

— А-а! — протянул Рюрик. — И какой же у него сын? — поинтересовался он.

— Зело молод, но самостоятельный хозяин, — уважительно отозвался Вышата о Полюде-младшем.

— Вот как! — протянул Рюрик. — А старший никуда нынче не отправился за товаром? — ехидно спросил он у посла Гостомысла и презрительно усмехнулся.

— Да не должон, — протянул Вышата, не приняв его слов к душе. Он указал на другой большой дом за высоким частоколом: — А сие дом Домослава. У него тоже сын подрос. Здоровенный, высоченный, скоро самостоятельным будет, пояснил Вышата, желая рассказами о знатных людях своего города смягчить злую решимость варяжского князя.

— У Вадима служит? — резко спросил Рюрик, понимая причину словоохотливости посла Гостомысла.

— Таким богатым людям, как Домослав да Полюда, ни к чему отдавати своих сыновей во дружину, — охотно ответил Вышата. — А у вас разве не так? спросил он, заглядывая Рюрику в лицо.

Рюрик промолчал. А вот и знакомый двор Гостомысла. Сам дом остался в стороне от пути Рюрика. Возле ворот уже стояли дружинники Рюрика. Неизвестно только, дома ли новгородский посадник.

«Ох, посадник, новгородский думник, — зло подумал про себя Рюрик. — Ох и задал ты задачу, разрешить которую приходится мечом…» Но через мгновение князь понял, что мыслями этими он скорее оправдывает себя, чем осуждает именитого боярина. Внезапно и ему пришла в голову та же мысль, которая не давала покоя Аскольду в знаменитый вечер на совете словенских старейшин: «Почему же они позвали именно меня? Почему не Юббе? А?» Он повернулся к Вышате и хотел было в упор спросить его об этом, но вовремя спохватился: спрашивать-то об этом надо только Гостомысла! Рюрик закусил губу и отвернулся от посла посадника.

Так в молчании миновали они и рыночную площадь, сиротливую, неуютную, подернутую пеленой сгущавшегося тумана. Наблюдая за часто меняющимся выражением лица заморского пришельца, Вышата иногда порывался что-то сказать, но, видя отчуждение варяжского князя, не силил больше себя. Он во всем положился на Святовита и мысленно повторял молитву о милости врага…

Миновали центр города, улицу плотников, дворы которых были украшены резными наличниками. Рюрик молча подивился на деревянные узоры, напоминавшие еловые лапы, но Вышате ничего не сказал…

Самой последней на этом тревожном пути была улица кузнецов, дома которых и кузни были огорожены низкими частоколами и, казалось, спокойно спали вместе со своими хозяевами в эту сырую, холодную ночь.

Рюрик вспомнил своих кузнецов-оружейииков: Абрама, его сына, быстроглазого, шустрого Давида, и глубоко задумался. Как чутко угадывали иудеи все его мятежные думы! Как вовремя и бескорыстно оказывали они ему помощь! И какой гурьбой пришли они на пристань провожать князя и весь род его, отбывающий в Ильменскую Словению. Сколько даров принесли они рарожскому князю, зная, что у словен есть свои оружейннки-викинги и вряд ли евреи пригодятся Рюрику. Князь смущенно смотрел на смуглолицую и кареглазую толпу, излучавшую неподдельную скорбь, и едва не расплакался сам. Сколько было подозрений, сомнений, сколько было разногласий, но все это осталось позади. Главное, не было предательства. Абрам понял состояние князя и приказал детям общины передать Рюрику, его женам, дочери и военачальникам рарожского князя дары — металлические мечи, секиры и подсвечники.

— Абрам, если мне там будет туго, я пришлю за тобой! — воскликнул наконец Рюрик и с трудом оторвался от плачущего иудея. Абрам долго и грустно кивал в ответ головой…

Ну, а как сейчас, князь? Не очень еще туго? Да, словене! Не живется нам мирно! Наверное, потому что нас слишком много… Рюрик хмуро огляделся по сторонам и, сделав усилие, вернулся в мрачную новгородскую действительность. Он вгляделся во мглу и увидел, что почти у каждого двора, у каждого дома новгородского селения стояли его воины, ожидая решительных событий… Ну вот и пересекли город от западной стены до восточной, от одних ворот до других; что же дале? Рюрик волновался, не выдаст ли Вышата. Но посол Гостомысла не подвел: просигналил условленными знаками дозорным постам, восточные ворота Новгорода медленно открылись, и дружина Рюрика беспрепятственно вступила на дорогу, ведущую к дому новгородского князя.

Двести всадников пришпорили коней и понеслись прямо ко двору Вадима…

* * *

— Кто там? — Сонный голос княжеского слуги звучал досадливо, но не громко: знал, что будить просто так хозяина нельзя.

— Веско, — соврал Вышата, изменив голос,

— Ну, и чаго надоти? — невозмутимо и все так же сонно спросил слуга.

— Подними князя! Дело срочное! И отвори ворота! — грозно приказали в ответ.

— Ба-а! — протянул слуга, так и не узнавший голоса. — Прямо и ворота! Неужто в калитку не уберешься? — проворчал слуга и глянул в маленькую дырочку, расположенную в калитке.

— Да я на коне! — крикнул на слугу Вышата. — Отворяй, немедля!

Слуга глянул в другую дырочку, расположенную в частоколе, убедился, что «Веско» один и действительно на коне, и отворил ворота…

Только и успел, что ахнуть слуга, как ему заткнули рот и скрутили руки. Двор быстро заполнили варяжские ратники, а слуга таращил на них испуганные глаза.

По знаку одного из них — видно, что не простой ратник, ему развязали руки и освободили от кляпа рот.

— Да вы чьи? — хрипло спросил он и с любопытством оглядел незнакомца. Где Веско-то? А я чую: голос будто его и не его, а не пойму спросонья…

— Вадим спит? — перебил его незнакомый военачальник. Слуга на миг задумался: говорить аль не говорить. Так худо и не так все равно худо. Убьют все едино.

— Нет! — закричал он что есть силы, но ему опять заткнули рот и пригрозили.

— Не кричи без нужды! — шепотом потребовал все тот же витязь. Сигналишь хозяину? Молодец! — похвалил его Рюрик. — Значит, тот спит.

— Дом окружен, князь, — услышал слуга и вытаращил глаза на стоявших около него людей. «Говорят по-словенски, а вроде и не наши — кто же это?» ломал он себе голову.

— Благодарю, Дагар, — услышал ответ слуга и подумал, что такого имени он не ведает.

— Вышата! — тихо позвал варяжский князь. — Надо, чтоб Вадим поднялся и вышел на крыльцо. Заставь вот его это сделать. — Рюрик указал рукой на слугу. Слуга не сразу узнал посла новгородского воеводы, так тот изменился в лице и даже как будто постарел.

— Простя, — устало обратился Вышата к слуге новгородского князя. Разбуди Вадима. Скажи, что Веско от варягов приехал.

— Да что ты заладил: Веско да Веско. Где Веско-то? Неужто я слепой? Давно бы увидел его. Где он, Веско-то? — тихо бубнил озадаченный Простя, глядя по сторонам и оттягивая решающий момент.

— Он… сейчас будет здесь, он чуть задержался в пути, — запинаясь, выговорил Вышата, не отводя от Ва-димова слуги горячего взора воспаленных глаз. — Иди, разбуди Вадима, — настойчиво попросил его Вышата.

— Не пойду! — отказался слуга и Окончательно убедился, что все случившееся не ночной сон. — И ничего не скажу! — решительно заявил он.

— Почему? — удивился Вышата.

— Услуга врагу моего хозяина есть предательство, — нашел в себе силы ответить Простя, презрительно при этом взглянув на Вышату, и хмуро добавил: — Будите сами, а я вам во сием деле не помощник.

Вышата принял упрек молча и беспомощно посмотрел на Рюрика с Дагаром.

— Взять его под стражу, — распорядился Рюрик, который слышал разговор и не удивился его результату. Он отвернулся от них и тихо спросил друга:

— Дагар, есть ли в этом жилище запасные выходы?

— Нет, — ответил меченосец, разведавший уже все выходы из большого дома Вадима.

— Тогда действуй, как договорились, — приказал ему Рюрик, а сам повернулся к Вышате. — Подсобишь? — мрачно спросил он. Посол молча кивнул.

Дагар взял с собой ратников и тихонько взошел с ними по ступенькам высокого крыльца. Рюрик приказал закрыть ворота двора. По его же приказу к крыльцу подтащили какой-то тяжелый мешок.

Простю, которого отвели к забору, удивило, что кони возле крыльца стоят беспокойно, подергивают боками и подфыркивают. «Чтой-то кони копытами об землю бьют? Покойника, что ли, чуют?..»

Он отыскал глазами князя и наткнулся на его понимающий взгляд. Зачем-то кивнул ему и удивился на самого себя: ведал ведь, что витязь отвечать не станет, а кнвнулось… Рюрик действительно отвел взор от слуги Вадима и понял, почему тот ему по сердцу: «Ведь наверняка мой старик вел бы себя так же. Молодец, Простя!»

Решив, что с Дагаром ушло мало людей, он послал еще два десятка воинов в дом Вадима. Меченосец в это время шел по длинному коридору, осторожно отворяя каждую встречающуюся на пути дверь и заглядывая в клети. Дружинники следовали за ним. Наконец Дагар достиг княжеской гридни, тихонько открыл ее дверь и увидел странную картину: прямо за длинными столами, сидя и лежа на широких беседах, спали дружинники Вадима. Стол был заставлен кубками, глиняной и деревянной посудой с остатками пищи. Стойкий запах медовухи стоял в комнате.

Видимо, новгородский князь коротал вечер с друзьями. Дагар пересчитал Вадимовых ратников: двадцать шесть.

— Не будить, пока не найдем Вадима! — шепотом распорядился Дагар, обрадовавшись пополнению, направленному предусмотрительным Рюриком. Он оставил возле дверей гридни десяток людей, а с остальными отправился дальше…

Вадим спал в одрине. Дагар приоткрыл дубовую дверь и смутился: новгородский князь спал в объятиях обнаженной молодой красавицы. Меченосец сразу представил себя в жарких объятиях Руцины (редки их встречи, но если уж им суждено будет быть вместе, то Дагар не отпустит от себя свою любимую ни на шаг. Ну и что же, что она теперь другому богу молится?..) Он подавил вздох и нерешительно оглянулся на своего помощника.

— Самое время! — шепнул Ромульд меченосцу, и тот, справившись с невесть откуда взявшейся робостью, решительно направился к ложу новгородца.

— Пробудись, Вадим! — громко крикнул он и постучал мечом о деревянный край одра. Вадим с женой не шелохнулись.

— Князь, проснись! — повторил громко Ромульд, который уже стоял у изголовья ложа супругов с другой стороны.

Вадим медленно повел тяжелой головой и, чуть приподняв ее, снова опустил на высокие подушки.

— Князь, да пробудись же! — грозно потребовал Дагар и резко потянул подушку из-под головы Вадима.

Тот сразу вскочил.

— Кто посмел?! — хрипло закричал было он и онемел на полуслове: что такое? Вся одрина заполнена синеголовыми воинами…

— Оденься, снарядись как воин и выходи без буйства во двор: там тебя ждет Веско, — грозно потребовал Дагар и еще раз внушительно добавил: — Без буйства!

— Нет! — дико закричал Вадим, разбудив криком жену. — Он не мог меня опередить! Нет! Не верю!

— Не кричи! — властно прикрикнул на него Дагар. — Весь двор занят нашими людьми.

— А-а! — закричала жена Вадима: она то пряталась в меховые покрывала, то выглядывала из-под них и все кричала: — Откуда здесь синеголовые? Вадим! Спаси, спаси меня!

— Не кричи! — строго приказал ей Ромульд и тихо посоветовал: — Встань и оденься. — Он подал ей длинное, украшенное красивой цветной вышивкой серое полотняное платье и поторопил: — Быстрее! У нас дел нынче много!

Вадим не шевелился. Он сидел сгорбленный, обреченно свесив голову.

— Не заставляй нас силою облачать тебя, — брезгливо сказал Дагар новгородскому князю, вспомнив его грязную клевету. «Придумать такое не может нормальный человек. Ведь ты — князь! Весь на виду! Как только ты смог додуматься до такого?!» — ярость вскипела в Дагаре.

— Словене глаголили нам о твоей храбрости, а ты, яко последний трус, жалеешь самого себя! — презрительно прикрикнул на него Дагар и приказал своим дружинникам: — Наденьте в последний раз на новгородского князя его доспехи!

Вадим вскочил и бросился на рарога с кулаками.

— Варяжская пиявка! — прохрипел он. — Я тебе покажу «в последний раз!» — но роковые слова он прокричал уже со скрученными руками…

Солнце едва выглядывало из-за мохнатых сосен, когда Вадим и его красавица жена были выведены на крыльцо их дома. Новгородский князь запрокинул голову и в последний раз увидел серое, с голубыми прожилками небо, первые длинные косые лучи солнца, тянувшиеся с восточной стороны горизонта до его крыльца, просыпающийся мрачный лес, соседствующий с его домом, сидящего на старой сосне надрывно каркающего ворона и подавил вздох. Опустить глаза ниже, на незваных гостей, не захотел.

— Прими слебника своего, которого ты послал на верную гибель! — бросил ему Рюрик, ожидая, когда новгородский князь посмотрит в его сторону.

От неожиданности Вадим вздрогнул, глянул вниз и в ужасе отпрянул: на крыльце прямо у него под ногами лежало обезглавленное тело Веска.

— Кто не бережет преданных ему людей, тот не бережет себя! — гневно крикнул ему Рюрик и зло добавил: — А теперь при всех сам повтори клевету, которой ты решил испоганить имя мое!

Вадим вскинул голову, сделав невольно шаг назад, но наткнулся на плотно стоявших сзади него воинов Дагара и стал медленно спускаться вниз со ступеньки на ступеньку, пряча взгляд от варяжского предводителя.

— Нет! Не пущу! Не отдам! — метнулась за ним жена и повисла на его плечах, захлебываясь слезами.

Вадим зашатался. Он с трудом разжал ее руки, но она снова как безумная обвила его шею руками и застонала, чуя скорый неминуемый конец своего любимого мужа.

— Уведи ее! — закричал Вадим, обращаясь к варягу. — Только изверги так пытают людей! — Он словно силу обрел от этого нового испытания и уже смело посмотрел в глаза Рюрику.

Рюрик взмахнул рукой, и два дружинника с силой оторвали от Вадима его жену, которая извивалась, яростно отбиваясь от них, и рвалась к мужу.

— За что ты его так? — презрительно глядя на соперника, спросил Вадим, указывая на тело Веска.

— За неумение выбирать себе хозяина! — почти рыча, ответил варяг и с трудом перевел дыхание. — Какую смерть выбираешь, наветчик: в бою или через повешение? — еще злее спросил новгородского князя Рюрик, когда тот тяжело спустился с крыльца.

Вадим вскинул голову. В глазах его загорелась надежда.

— В бою! — прокричал он в ответ ненавистному русичу. — Не было такого, чтоб Вадим отказался от боя! Меч! Секиру! — сорвавшимся голосом потребовал он.

Два всадника, два разъяренных князя бились не на жизнь — на смерть. Другого исхода и быть не должно. Дозволялись любые приемы, уловки, боевые крики, но не смена вышедшего из строя оружия. Дружинники, отступив к частоколу, затаили дыхание.

Рюрик всегда держал руки с оружием на коротком взмахе. Он знал, что эти удары особенно верны и злы. Помня урок, полученный им в битве с Аскольдом, приучил своего коня не бояться диких выкриков и наскоков. Несмотря на обуявшую Рюрика ярость, глаза его сами собой искали ошибки в боевой выучке противника. Напрасно. Новгородец был и силен и ловок. Битва, по всему, предстояла трудная.

Вадим делал смелые наезды; сокрушительно обрушивал на ненавистного соперника град длинных ударов. Но Рюрик с честью выдерживал их, переходя в быструю атаку и изматывая врага своими методами борьбы.

Храпели кони, вздымая клубы пыли: надсадно вскрякивали соперники, подстегивая и без того лютую ненависть друг к другу, глухим звоном отзывались в ушах дружинников удары мечей…

— …За Сигура! — крикнул вдруг Рюрик, и ратники услышали страшный вопль Вадима. Варяжский князь всадил свою меткую секиру прямо в открытую шею новгородца, на мгновение не защищенную им: Рюрик обманным движением заманил Вадима влево, и враг раскрыл себя. Новгородец выронил меч и, тяжело раненный, нагнулся над конем, невольным движением ног сильно пришпорив его. Конь рванулся, и послушный натянутой уздечке, помчал своего всадника, повернул его открытой спиной к сопернику.

— А это за Триара! — И Рюрик метнул в спину Вадима меч.

Новгородский князь, запрокинув назад голову, с искаженным лицом минуту ещё оставался сидеть в седле, но вот его тело рухнуло на землю. И стало совсем тихо. Слышны были только горькие всхлипы жены новгородца, упавшей на землю, и тяжелое дыхание варяжского князя.

* * *

Два дня и две ночи не могли успокоиться новгородцы. Сполох был как на потерявшей управление ладье во время Злой бури на Варяжском море. Что делать? Как быть? Как снести Рюриковы обиды? Вадима убил, его верных дружинников, ночевавших в доме новгородского князя в ту роковую ночь, тоже убил. С Гостомыслом говорил гневно — не по чину. Грозил суровой расправой каждому, кто по убиенным плакать да причитать станет. Ходит по городу лютый. Пристань закрыл. Ряды торговые тоже закрыл. Никакую речь слушать не желает. Чего-то еще затевает, а чего — никому не ведомо…

Но миновали грозные дни. Туманится Новгород, но не кричит уже, а лишь тихонько шепчется. Волхвы по погоде, деревам и зверью распознать хотят, чего от Рюрика новгородцам ждать-ожидать можно.

Вот Ведун с силой согнул ствол ветлы и резко отпустил его. Дерево не сломалось, спокойно разогнулось, опустив длинные ветви вдоль ствола и не хлестнув по лицу старца.

— Ишь ты! — удивленно проворчал он, мотнув длинной седой бородой. — А ну-ка, бобра попытаю, — решил Ведун и, постучав деревянной клюкой по берегу, омытому водой Волхова, прислушался. Приплыл старый большой бобр; покрутил седоусой мокрой головой под протянутой к нему морщинистой рукой Ведуна, обнажил крепкие еще клыки и окинул старца спокойным любопытным взором; затем еще раз покрутил усатой мордой, уже не показывая своих астрагалов, и… уплыл восвояси.

— Ишь ты! — обрадованно воскликнул любимец Святовита и в раздумье добавил: — Видно, правда, поутих ярый!..

— Поутих, поутих ярый, буйства-то прекратил, — поведал он новгородскому владыке, греясь у горящего очага в его гридне, и растерянно добавил: — А вот глаза все равно на людей не поднимает: в себе, видно, смуту чует. И рать зачем-то опять проверяет.

Гостомысл тяжело вздохнул, подошел к старику, поцеловал его в седую голову и глухо проговорил:

— Благодарствую за вести! Иди смиром! И да поможет ему Святовит. — Он сунул в руку Ведуна увесистую гривну. — Возьми, отче! Ежели понадобится еще… для твоих собратьев, то не таись, проси…

Гостомысл устало сел на беседу: второй месяц как на раскаленных углях живет: то ли спит, то ли не спит, то ли ест, то ли не ест — сам не знает: брусничную воду, правда, попивает — голову поддерживает. Ведун сочувственно вздохнул, благодарно принял дар, склонил голову пред владыкой Новгорода и бесшумно удалился в свою клеть…

* * *

А новгородские старухи и старики длинными весенними вечерами допоздна сидели возле окон со своими присмиревшими внуками и сказывали были и небыли о знаменитом князе русичей Рюрике.

— Хоть бы жен своих скорее сюда привез: можа, добрее стал бы, осторожно шептали они: вдруг да услышат чужие уши! — А то на живого не похож князь-то. Все бледный, суровый да ярый какой-то ходит. Вот сел как-то в ладью, посадил с собою много бояр своих и поплыл по Волхову. Туды — сюды, туды — сюды, всех рабов своих примучил, всю воду в реке взбаламутил, а нашел ли чего — не сказал. Речи же горячие вел со своими людьми, да и наших многих допытывал. Видно, строить крепость у нас собирается…

Каждый день сказания о делах варяжского князя росли и ширились, а Рюрик, как водится, о них ничего и не знал.

— …Вот месяц прошел после убийства Вадима, другой идет… Город наш заполнили родичи да ратники варяжского князя. Замкнулись все как-то в доме Вышаты и споры горячие завели. А Вышата ходит хмурый, исхудалый; видать, душою примолк. Волхвы как-то пытались подловить его, поспрашивать, что да как, да испугались одного взора его. Помутился взор у бедного. Ужели не пояснеет? — вздыхает сказитель и ждет ответного вздоха слушателей. И слушатели сочувственно вздыхают разом и разом глаголят: «Ай-яй, бедный Вышата!» — затем смиренно ждут продолжения сказа.

— Не удалось и волхвам нашим (боги им, видно, не в помощь) распознать всю правду про Рюрика и его ратников. Стали они тогда по звездам гадать, на солнце поглядывать, видения от него ждать, да что-то не получили и видения. Тогда стали воду лить при луне. Но вода не пенилась, а лилась себе на бережок и даже прутик ракитовый в речку не смыла. А Ведун наш, тряся седой головой, все вспоминал какую-то совиную бойню и качал ветви ивы над рекой: ветви разгибались медленно, тихо шелестели и никакой беды не предвещали. Тогда кудесник речного бобра попытал. Когда ж это было, чтобы бобер человека в воде за руку не кусал?! Так ведь приплыл усатый при волхвах по зову Ведуна к указанному месту, покрутил хитрой мордой возле берега, обнюхал руку старца и даже зубов никому не показал! Вот диво так диво! — Сказитель многозначительно помолчал и продолжил: — «Все стихло, — заверил всех старец. — Все!..Ждите теперь других дел от варяга: мирных да у строительных!» …Вот какие ноне деяния творятся в Новгороде! — со вздохом сожаления заканчивал свою быль рассказчик и отводил взгляд — от слушателей…

* * *

А Рюрик тем временем созвал всех предводителей варяжских дружин: возмужалого, настороженного Ас-кольда и спокойного, добронравного Дира, сущего уже в своих годах Олафа и стареющего, мудрого Эбона, стойкого Ромульда и уравновешенного Гюрги, усадил их в просторной светлице Вышатова дома и сказал, не таясь:

— Отныне из сих мест я никуда не уйду, но и город этот обживать не стану! Не по нраву он мне: уж больно туманно и сыро здесь. Я нашел другое место, там и срублю новый город. Где — увидите потом, — уточнил Рюрик и обвел властным взглядом присутствующих. — Главный торговый путь в этой земле будет теперь в наших руках! — решительно заявил князь и сделал паузу, давая всем время осмыслить сказанное, а затем повелительно продолжил: — В Ладоге посажу я Олафа. — В ответ на это решение князя раздался чей-то возглас удивления, и все посмотрели на бывшего рарожского вождя. Олаф заметно возмужал: ростом он стал с Рюрика, в плечах — намного шире его, окладистая борода обрамляла красивое сероглазое лицо, добавляя ему солидности. Все ведали их родственные связи, и потому, хотя кое-кому и желательно бы сидеть в обжитой крепости, все понимали, что другому там не быть. Аскольд бросил колючий взгляд на Рюрика, но и он ничего не сказал.

Дир же вообще не поднял головы.

Бывший же вождь рарогов зарделся: владеть прославившейся уже Ладогой это почетно, но сдержанность, воспитанная суровой Унжей, не позволила ему открыто выразить свою благодарность. Олаф встретился с горячим взглядом Рюрика и слегка кивнул князю.

— Что ты молчишь, Олаф? Надо поблагодарить князя за почетное поручение, — улыбнувшись, посоветовал Эбон.

Олаф встал, вынул меч из ножен и приложил ручку его ко лбу.

— Служу верой князю Рюрику! — громко произнес он клятву. Все военачальники, как по команде, тоже встали и на едином дыхании проговорили:

— Согласны, князь, с твоим выбором! Ладога достойна Олафа.

Все сели на свои места. Князь подождал, когда установится тишина, отыскал горячим взором возбужденные лица волохов и громко, четко выговаривая каждое слово, сказал:

— Аскольд и Дир со своими дружинниками пока останутся со мной здесь, в Новгороде.

Волохи недоуменно уставились на рарожского князя: Аскольд — подавшись вперед, Дир — не шелохнувшись.

— Надо оставить заносчивых словен одних на южных границах: пусть научатся дорожить той силой, которую сами позвали, но опорочили, — со злой убедительностью проговорил Рюрик, выдержав долгий, пытливый взгляд Аскольда и, к удивлению своему, отметив молчаливое понимание Дира. — Вы мне так же дороги, как и погибшие мои братья! — горячо и искренне воскликнул князь, глядя в глаза волохам. Но Аскольд молчал. — И не ищите злого умысла в моих намерениях. Я хочу заставить словен чтить всех нас! — Последние слова Рюрик почти выкрикнул, желая сломить упрямое молчание Аскольда. Тот отпрянул назад и отвел, на мгновение смирившись, взгляд. Как вспышка молнии освещает темную клеть, так и слова эти оживили воспоминание, похороненное глубоко в душе черного волоха, и он смутился.

Веско — посол от Вадима — как-то пожаловал на Свирь, в крепость Аскольда, и поведал ему об убийстве Рюриком Сигура и Триара, Аскольд испугался тогда, заволновался, но, хотя слова о коварстве рарожского князя были ему по сердцу, в такое злодейство его он поверить не смог. Посол новгородского князя долго всматривался в лицо Аскольда, пытаясь понять, какие же чувства вызвало в нем это страшное известие. На лице черного волоха трудно было что-либо прочесть. Аскольд не был бы Аскольдом, если бы поверил сказанному сразу. Он вытер пот со лба, откинув кудрявую черную прядь волос и обнажив при этом тускло сверкнувшую в свете факела серебряную тяжелую серьгу с агатом. Веско понял, что склонить его на свою сторону будет трудно: уж очень тяжело молчит, а что скрывается за этим молчанием — один Святовит ведает…

— Вот видишь! — осторожно попытался Веско еще раз убедить Аскольда. Сначала Сигур и Триар, а потом и до вас, чужаков, очередь дойдет.

— Молчи! — решительно прервал его Аскольд, и Веско не сразу понял, что означает это «молчи», а черноволосый волох встал, посмотрел в глаза Вадимову послу и тихо сказал: — Я подумаю.

Веско обрадовался было, что так быстро уломал волоха, но Аскольд продолжил, глядя поверх его головы:

— В месяц серпень Вадим получит от меня весть. А сейчас пошли, я тебе покажу своих наложниц, — улыбаясь, громко заговорил волох и обнял Веско за плечи. Взгляд же свой от посла прятал, ибо дума его была все о том же, злодействе: «Не мог Рюрик убить братьев. Меня и то спас от пыток жрецов, хоть и был ранен мною секирой. Вспыльчив князь, но не злобен и не коварен». В голове одно, а язык улещивает, отвлекает гостя; — Торопись-торопись, а то мои девоньки заждутся нас и уснут. Веселья не получится!

— …А наше дело одно — охрана богатого торгового пути из варяг в греки! — как сквозь густой туман донеслись до Аскольда слова Рюрика. — С остальным же пусть справляется Гостомысл с его воями, — заключил варяжский князь, и Аскольд на сей раз не мог с ним не согласиться.

Военачальники встали, и все вместе хмуро, но решительно, повторив последний призыв князя, заключили его традиционно:

— Да будет так!..

Новый город

Не ошиблись сказители Новгорода, варяжский князь действительно решил построить новую крепость. Но где? Долго думу думали, к волхвам обратились. Волхвы стучали посохами о землю, ухо прикладывали к тому месту, где посохом стучали, долго слушали, чувствуя рядом шум воды Волхова, и в сомнении качали седыми головами:

— Нету! Туте бедови случахоси, коли крепость поставить, — намывы часты, — озадаченно вздыхали они, добросовестно отмерив не одну версту по обоим берегам реки-кормилицы. Часами беседовали они с Гостомыслом о замыслах варяга, ломали голову над вопросом: с добром ли решил неуемный русич близ одной крепости ставить другую? Сутками наблюдали за проточной водой: проверяли предсказания Ведуна. Вода стекала спокойным потоком, не увлекая с собой даже мелких камушков, предусмотрительно расставленных на ее пути многоопытными кудесниками. И об этом поведали волхвы владыке Новгорода; а он сидит на беседе грустный, хворый, пьет из большого кувшина настой белокудренника и исподтишка изучает лица волхвов, хмурую думу думает: кто же из них по воле Вадима заклинание над Рюриком вершил и, самое главное, не лелеет ли он новый какой зловещий замысел против князя втайне и от него, Гостомысла, и от Ведуна.

Посадник оглядел одного, другого, третьего… Волхвы как волхвы. Лица у всех добрые, бороды седые, длинные, глаза светлые, как бы выцветшие, немного озабоченные. Вот и все, что отметило зоркое око Гостомысла но душа его была неспокойной — скорбела.

— Да, да, много бед варяг натворил, — тихо промолвил наконец, так и не определив среди них врага Рюрика, — но мы свое святое дело должны свершить, — он глубоко вздохнул и пояснил: — Поминальное каменье у главной пристани все одно поставить надо. Убиенных варягом ратников Вадима новгородцы не забудут, и потому чтить память их будем каждую весну. Немного помолчав, Гостомысл добавил: — Да и Вадима забывать не след! Вадим герой! Много побил врагов земли нашей! Это помнить надо!

Он встал, давая волхвам знать, что наказ дан и они могут идти. Волхвы слегка поклонились посаднику и дружно направились к выходу.

— А варяга… — как бы случайно вспомнил Гостомысл и грозно вдруг выпрямился, — бдите денно и нощно.

* * *

Ну, а что же в это время делал варяг?

На левом берегу, при истоке Волхова из Ильменя, есть высокий холм, которому словене давно дали имя Людин мыс, ибо любили словене это высокое место и много люда бывало на нем, особенно в солнечные дни. Его-то и облюбовал Рюрик для застройки своего городища. Все лето дружина без отдыха валила лес, бревна, перевозила их на полуостров, ставила крепость.

А жители города, оправившись от тревог этой весны, что получила в народе название Вадимовой смуты, хмурились и сторонились дел варяга. При встрече с новоселами они не задирались, но и разговоров не заводили; взоры их как-то туманились, убегали в сторону, а напряженные плечи и спины их были полны злой памятью.

А вскоре город стал пустеть. Уходили люди к родичам в Псков, Изборск, Белоозеро, и впереди их бежала молва о лютом варяжском князе и его страшных синеголовых воинах.

Рюрик молча выслушивал донесения; каждый день, а вернее, каждую ночь одна, а то и несколько семей покидали старый город…

— Гостомысл сбежал, — передал однажды вечером Дагар своему князю весть речного постового.

Рюрик так и застыл на месте. Он ожидал чего угодно, но не бегства именитого посадника.

— Ну и пусть бежит! Значит, силу почуял! Все равно назад пути нет1 Нет! — Он яростно рассек рукой воздух и уже тихо спросил Дагара: — Что скажешь, мой главный меченосец?

— Скажу то же, что и ты; назад пути нет, — жестко ответил Дагар.

* * *

Шли дни. Рюрик молча выслушивал донесения о бегстве той или иной новгородской семьи, но никому не мешал выезжать из города. Вместе со своими военачальниками и дружинниками князь строил новый город и не чурался никакой работы: валил лес, носил бревна, чертил планы застройки. В самых трудных делах старался сначала смекнуть, как облегчить изнурительный труд своих гриденей. Спал тяжелым неровным сном, часто просыпаясь и вздрагивая от непрошеных сновидений. То волхвы приснятся ему с длинными седыми бородами. Вот они шепчутся между собой, вертятся вокруг толстостволых дубов, неодобрительно качают седыми головами, тыча в него жесткими пальцами. То вдова Вадима плачет, вцепившись почему-то руками не в мужа своего, а в него, Рюрика. То сердце замирает — в бездну падает Эфанда, а он не может спасти ее. То Гостомысл кричит: «Не помогу!.. Не помогу я тебе ничем!» Вот и ломает себя Рюрик непосильным трудом, чтобы впасть в забытье ночью и не видеть кошмаров во сне. Чует он, что не успокоят его мятежную душу прорицатели и толкователи снов, потому и не зовет их.

Теперь он не вспоминал советы отца, не бередил душу поучениями Бэрина, не пытал белого коня, не смотрел на солнечный диск днем, не поднимал взора на луну ночью, не прислушивался к говору реки и не внимал шелесту листвы в лесу. Теперь он упорно рубил Новый город и новую крепость при нем. Теперь он был другим Рюриком.

Эфанда видела резкую перемену в муже и старалась не раздражать Рюрика. Каждый раз в полдень она в сопровождении домашних слуг шла туда, где строился новый город, и, как многие семьяницы, несла мужу нехитрый, но горячий обед.

Князь молча брал пищу, безразлично съедал ее и все так же молча провожал жену до столетней сосны, возле которой собирались женщины, возвращавшиеся в город.

Эфанда улыбалась на прощание, ласково обтирала лицо князя убрусом, и сердце ее сжималось от жалости к нему.

В последнее время князя стал одолевать надрывный кашель. Эфанда хмурилась, наблюдая за тем, как борется муж с надвигающейся болезнью; знала, что он плохо справляется с ней; старалась потеплее его одеть, по он отмахивался от ее забот и просил не беспокоиться. Эфанда, напуганная все усиливающейся болезнью князя, решила бороться за его жизнь древними способами, известными только избранному кругу соплеменников. Сидя у себя в одрине, она пыталась представить себе здоровые легкие мужа и с помощью заклинаний над огнем и водой передать этот образ Рюрику. Если бы Рюрик понимал, почему ему в определенные минуты становится легче, легкие словно наполняются свежей силой и он совершенно перестает кашлять, то он, наверное, попросил бы жрецов своего племени совершать подобное таинство почаще, до тех пор, пока не поправится совсем. Но князь не задумывался о своем состоянии и не отвечал любимой жене на ее вопросы… Эфанда замыкалась в себе и боялась показать любимому те стороны своего характера, которые превращали ее в воительницу, похожую на Руцину…

— Боги! Где же взять силы для терпения!.. Только бы не догадалась ни о чем Руцина! Засмеет! — отчаивалась младшая княгиня и все порывалась пойти к кудеснику. Она звала служанку, волнуясь и торопясь, приказывала отвести себя к самому искусному гадателю, но та смотрела на нее ледяным взглядом и упорно отказывалась исполнить желание госпожи.

«Да-да! Да, я все понимаю, — шептала про себя Эфанда, — они либо ничего мне не откроют, либо скажут такое, что сердце мое разорвется. Нет-нет, к кудеснику и волхвам ходить не надо. Не надо, — убеждала она себя. — К маме! — хваталась она за эту мысль как за соломинку. — Но… она стара и нельзя нарушать ее покой! Нет…» — совсем было потерялась Эфанда, но вдруг обрадованно улыбнулась. Ей показалось, что она нашла решение.

— Выброси травы, которые ты завариваешь на ночь! — приказала Эфанда служанке.

— Ты же просила беречь их пуще глаза! — напомнила ей славянка.

— Я передумала, — оборвала ее княгиня. — Выброси!

Служанка пошла было выполнять распоряжение своей хозяйки, но та остановила ее:

— Не все! Отныне будешь готовить на ночь отвары из красной кашки… Чем вы еще выгоняете кашель? — быстро спросила она, хотела еще что-то сказать, но не успела: отворилась дверь, и на пороге клети появилась непрошеная гостья. Служанка метнула любопытный взгляд на вошедшую старшую жену князя и затихла в ожидании.

— Я все слышала, — властно проговорила Руцина, обращаясь к славянке и не глядя на Эфанду. — Отвечай, чем вы выгоняете кашель?

Эфанда вспыхнула, но подавила гнев.

— Горячей золою! — а ответила служанка, с бабьим любопытством разглядывая обеих княгинь. — Он же стынет тама, на болотах да во лесах, от вечерней сыри и тумана. А горяченькую золу завернешь во ленок да приложишь ко спине и груди — гожо! Лишь бы… лишь бы вытерпел! Мужи что дети нетерпеливы! — разговорилась вдруг служанка, которая не была уже такой неприступной и сердитой, как в первые месяцы жизни в княжеском доме. А сейчас ей показалось забавным одинаково тревожное беспокойство двух жен об едином муже, и она широко улыбнулась.

— Хорошо, я попробую его уговорить, — в ответ ей улыбнулась и Эфанда и мягко сказала: — Можешь идти. — Но тут же спохватилась, что опередила старшую жену, досадливо подумала: «Руцина злопамятна!» Но рыжеволосая красавица не возмутилась.

Служанка ушла, а Эфанда на миг стала счастливой от появившейся надежды. Улыбка украсила ее лицо, и Руцина не выдержала:

— Почему ты ему не родишь ребенка? — Запахнув сустугу, подбитую лисьим мехом, она уселась на массивный деревянный стул. — Или и это одна из заповедей твоей мудрой матери? — насмешливо добавила она.

Эфанда покраснела, но ничего не ответила Руцине. Та засмеялась.

— Как ты хороша, когда смущаешься! — как-то растерянно подумала она вслух. — Вот в какой миг он полюбил тебя! — уже жестче заметила она и хмуро спросила: — А что, Бэрин не в силах вылечить князя?

— Бэрин применял все, что считал должным, но… Рюрик раздевается во время работы, и хлопоты жреца оказываются пустыми, — ответила Эфанда, ощущая на себе пронизывающий, раздевающий и оценивающий взгляд Руцины.

— Да-а, он такой, — рассеянно ответила свейка, и Эфанда поняла, что первая жена все еще любит ее Рюрика. Она промолчала и, желая, чтобы Руцина как можно скорее ушла из ее клети, не глядела на старшую жену. Ей было жаль себя, обидно за Руцину и горько оттого, что он один такой, которого любят и желают все три его жены и, наверное, все его наложницы, но что делать, если он предпочитает всем им ее одну… А может, и ее уже не так желает, как прежде?.. Может, и она совсем скоро будет так же, как Руцина и Хетта, страдать от бессилия и злости?.. Что же делать?.. Что? Она умоляюще вдруг взглянула на старшую жену, хотела что-то сказать, но та опередила ее.

— Ничего не понимаю, — желчно заговорила Руцина, глядя на Эфанду почти с презрением, — Унжа знала мудрость в любви. Наши жрицы знали толк в этих делах, а твоя мать — больше, чем кто-либо из них! — Это было сказано таким тоном, будто младшая княгиня и создана только для того, чтобы сносить обиды от старшей. Эфанда вопросительно вскинула брови и, возмущенная, встретилась с колючим взглядом старшей, но еще не старой жены. Та как бы не заметила ее взора и уверенно продолжала: — Мужчины любят страстных женщин. Такой полюбил Рюрик сначала меня, потом Хетту.

Эфанда молчала, ожидая продолжения.

— Такими нас с Хеттой любят и другие мужчины, — разведя руки в. стороны, вдруг растерянно проговорила Руцина, и Эфанда сжалась, ожидая новых обид. А ты… ты словно и не обучалась у жриц, — заключила первая жена и еще раз внимательно оглядела похудевшую Эфанду.

— Значит, я бездарная ученица жриц любви, — тихо ответила та, упорно не желая смотреть на обидчицу.

— Ты скрытна, как коварная Гарпия[33], - убежденно заявила Руцина и встала. — Только не жалей нас с Хеттой! Нам жаль любви Рюрика, старшая жена князя была, как всегда, искрения в своих порывах, но резка в выводах, — но мы сумели найти счастье с другими! Когда тебя постигнет наша участь, приходи к нам! — ив голосе ее прорвалась такая безысходная тоска, что

Эфанде стало страшно.

— Я прежде умру! — невольно выкрикнула она, не сдержавшись.

— Мы-то живы! — с грустной усмешкой ответила ей Руцина и, высоко подняв голову, с достоинством вышла из уютной клети младшей княгини.

— Нет! Нет! Нет! — вскрикнула Эфанда и разрыдалась, как только дверь закрылась за Руциной. «О Свято-вит! Никогда я не буду здесь счастлива! Рожу я ребенка или не рожу, покоя в нашем доме уже не будет», — мрачно сказала сама себе младшая княгиня рарогов. — Эдда! — вдруг воскликнула она. — Почему я не — могу проникнуться твоей жестокой мудростью! Добром не изменить ни себя, ни других людей. Неужели все наши лучшие мечты остались там, в Рарожье, с нашим Камнем Одина? И им не суждено сбыться здесь, у ильменских словен?! Почему я вспомнила о сказаниях Эдды? Твои сказания о переходе в мир лесной от жизни людской… — Она до крови закусила нижнюю губу, мотала головой, не замечая своих слез. — Нет… Нет… Твои сказания слишком жестоки, — заключила она и убежденно прошептала: — Нет, Эдда, я не последую твоим заветам… Пусть все будет как будет, лишь бы он был жив… — Эфанда положила голову на стол и снова горько заплакала…

* * *

К осени город и крепость были готовы. Пора получать гривны или куны за службу, но слебные от Гостомысла не жаловали. Нет месяц, второй…

Рюрик молчит. Дагар хмуро ждет распоряжений.

Аскольд зло недоумевает.

Дир всех просит потерпеть.

Дружина хмурится, но пока не ропщет. Еды пока достаточно — и ладно, а там — время покажет.

Зима наступила. Волхов льдом сковало, а слебных все нет…

Однажды морозным днем вышел Рюрик во двор, поднялся на дозорную вышку, оглядел свой бревенчатый город: приземистый, по-бойцовски крепкий, накрытый уже пушистым белым покрывалом, так не идущим к его острозубой городьбе, — и задумался: «Неужели — и Гостомысла боем брать? Молчит старый… Как сбежал в Псков, так носа и не кажет… Ну-ну, живи там, во Пскове, а мы — здесь будем…»

— Собрать к вечеру военный совет! — мрачно приказал он слуге и решительно смахнул снег с перил…

— Зима на исходе, а слебных так и нет,1 — крикнул Рюрик, собрав военный совет. — Завтра, с рассветом, отправляемся дань со словен собирать. Будет глядеть-то на них!

— Верно! — закричали дружинники. — Давно пора! А чего брать-то будем?

— С каждого двора — по кунице либо по горностаю! Эти меха в дорогой цене у греков. Весной диргемы арабские получим! — с показной удалью прокричал Рюрик и зашелся долгим кашлем…

Шумно, обрадованно покинули дружинники княжескую гридню и принялись за сборы.

А на следующее утро отправились Рюриковы гридени в разные концы земли ильменских словен собирать с них дань…

* * *

Тихо дремлет селение, утонувшее в глубоких снегах. Если бы не струйки дыма, то и не понять, что здесь живут люди. Но вдруг тишину нарушили топот коней и людской гомон. В селение стремительно влетела конница, поднимая снежную пыль. Спешно был вызван старейшина селения. Ратники потребовали дань и грозно объявили, что не потерпят долгих сборов.

Старейшина медлил, хмуро оглядывая пришельцев. Из низких, курных изб вылезали селяне, щурились от яркой белизны снега и, дивясь, немо раскрывали рты. «Ба! Снова чужая рать!.. Это кто же такие?..» — медленно смекали они и тревожно поглядывали друг на друга.

— Тащите меха — что есть, — обратился к ним наконец старейшина, а сам непонятно как-то, искоса глянул на предводителя отряда, которого сразу же выделил по осанке и наряду.

Аскольд смотрел на старейшину, на селян, кутающихся в длиннополые тяжелые меховые одежды, перехватывая их тяжелые взгляды из-под натянутых до бровей меховых колпаков, и приготовился к тому, что словене постараются его обмануть.

Аскольд переглянулся с Диром и помрачнел, отметив его настороженный взгляд.

«Вот так всегда! — подумал Аскольд. — Когда надо действовать, он осуждает меня. А как действовать, сам не знает и ни за что не решится первым — ни на плохое, ни на хорошее».

Он раздраженно отвернулся от Дира, и тот облегченно вздохнул.

Из изб потянулись поодиночке селяне, неся в руках кто одну, а кто две шкурки. Они подходили к старейшине и складывали меха у его ног.

У Аскольда отлегло от сердца.

Дир все так же угрюмо молчал.

Старейшина сложил шкуры в небольшой холщовый мешок, окинул непрошеных гостей беспокойным взглядом и хмуро проговорил:

— Ну, вот вам и меха. Не серчайте, что не горностай да не куница. В наших лесах только востроглазые белки да зайчатки водятся. Их и забирайте.

Аскольд слез с коня, молча взял мешок, помялся возле старейшины, не зная, сказать слова благодарности аль так отойти, затем, взглянув все же в глаза словенину, хрипло проговорил:

— Мы не враги вам…

Словении стоял молча, и взгляд его не выражал ни понимания, ни сожаления.

— Гостомысл… обманул нас, — еще раз попытался оправдаться Аскольд, но понял, что бесполезно: их не хотят понимать. Он резко отвернулся от старейшины, перекинул мешок через седло и сам грузно сел на коня…

Попали как-то варяги-рароги во время сбора дани в одно из селений на праздник: жители славили Леля.

Что ж, и они, варяги, знают, когда Лель силу набирает, а потому и чуют, что в такую пору людей обижать нельзя.

Как же быть-то? Славянки-хохотущки, видя, что ратники вдруг смутились и присмирели, расхрабрились: лукаво улыбаясь, угостили их крепким квасом, теплым хлебом, зазвали в хоровод, потом в снегу изваляли, потом приласкали, потом вечерять потянули… «Ай-яй-яй, варяженьки… Кто? Рароги-русичи? Какая разница? Все одно: ай-яй-яй, не лютые; хмурые, правда, но это бывает и с нашими…» — заигрывая с варягами, смеялись славянки…

Неделю варяжские ратники жили в селе, как будто и впрямь заслужили славы и добра: ели-пили, но как ни тянули, а пришло время с данью что-то решать. И не повернулся язык потребовать ее с хлебосольных славян. А тем только того и надо было. И с каждым отрядом был случай такой или подобный. И печалились дружинники, вспоминая глаза васильковые, улыбки ласковые, речи добрые.

— Народ-то сердечный какой! Как же идти-то к нему с мечом?! рассуждали, улыбаясь, дружинники, когда воротились в свою новую крепость. Впервые за много месяцев на губах Рюрика заиграла улыбка, хотя и не великую дань собрали его ратники. И голову склонил князь по-доброму и по-доброму слушал рассказ Дира о том, как славяне Леля славили и как варягов в снегу искупали… Понимал князь, почему Аскольд молчит, но не неволил его и в глаза не заглядывал. Чуял князь;

Аскольд пока не подведет, как не подвел до того ни разу…

Но вот случилось чудо, которому подивились и Рюрик, и вся дружина: из Изборска гости пожаловали-три удалых молодца — три брата попросились в дружину варягов! Рюрик дал им время оглядеться и сам присмотрелся к братьям, поручил проверить их и… принял всех троих. А в скором времени потянулись к нему люди из Белоозера, Пскова, Полоцка и Смоленска…

Вздохнул наконец-то полной грудью Бэрин. А ведь уж переставал верить верховный жрец рарогов в свои молитвы. Таясь, наблюдал за хворым, мятущимся Рюриком, творил молитвы днем и ночью, умоляя Святовита не покидать своей милостью племя варягов на земле ильменских словен. Услышал, видно, Святовит горячие мольбы жреца! Внял его просьбам! Ниспослал благодать! Слава тебе, Святовит!

Взбодрился князь, просветлел лицом: значит, не все еще худо! И расцвела в улыбке Эфанда, когда теплым весенним вечером после радостного осмотра обновленной дружины они сидели, отдыхая, с князем на крыльце и вдруг услышали нехитрую песенку:

Как посеяла я полюшко,

Загадала свою долюшку,

Загадала свою долюшку:

Долго ль буду я в неволюшке?

Враги нагрянули

Счастливые, спокойные дни оказались недолгими. В начале лета затрубили трубы сразу с трех сторон; пошли норманны — с запада, мадьяры — с юга и чудь заволочская — с севера. Только успевай военные советы собирать да дружины снаряжать! И закрутился Рюрик, пряча хворь от себя и от дружины.

— Вальдс! Твоя забота — норманны. Бери дружину Триара и отправляйся. Попугай лиходеев, чтоб забыли дорогу в наши земли. — У Рюрика мелькнула грешная мысль: вовремя беда нагрянула, вот и силу свою испытать можно.

Вальдс загорелся: давно соскучился по горячему делу.

— Фэнт! Твоя забота — чудь заволочская! — Рюрик хитро глянул на военачальника, заменившего Сигура. — Отбрось коварных подале от мест наших, добром обильных.

Фэнт расправил свои могучие плечи, благодарно склонил голову перед князем, широко улыбнулся.

— Аскольд и Дир! Вам по силам мадьяры быстрые. — Князь положил на плечи волохам руки и пристально посмотрел им в глаза. — Отбросьте их за Днепр, от пути к грекам. Этот путь должен быть нашим!

У Аскольда загорелись глаза. Дир склонил, рыжую голову набок, наблюдая за возбужденным князем, о чем-то догадываясь.

— Ромульд! Ты должен стать надежной опорой Олафу в Ладоге! — объявил Рюрик, глядя знатному секироносцу в глаза, и продолжил: — Объединенными силами;

Вальдс на озере Неве, ты из Ладоги — нанесите сокрушительный удар норманнам, а ежели часть их и прорвется, я устрою им встречу здесь, у Новгорода, на Волхове. К грекам по нашей воле они больше не пройдут, грозно заявил Рюрик, затем задумался и немного погодя вдруг четко и медленно проговорил: — Да, ежели успешно разобьем норманнов, то ты, Вальдс, сядешь в Изборске. Это будет твой город, — властно, как бывало в Рарожье, изрек Рюрик и, не дав Вальдсу возразить, обратился к секироносцу: — Ромульд сядет рядом — в Пскове.

Военачальники ахнули и на мгновение потеряли дар речи, но, опомнившись, Ромульд и Вальдс почти одновременно тихо проговорили:

— Сначала бой, князь… Потом рассаживать нас будешь.

— Вы должны знать, за что идете на бой! — резко ответил им Рюрик, зная, что угодил обоим, и быстро подошел к волохам.

— Аскольд и Дир, отгоните мадьяров и решите, по нраву ли вам будет Полоцк.

— Мы сделаем все, как ты хочешь, князь! — ответили и эти почти одновременно.

— Но будет ли… испытание конем? — робко спросил вдруг Дир.

Рюрик нахмурил брови, внимательно посмотрел на рыжего волоха и растерянно ответил:

— Обязательно! И жертва Святовиту — у нашего камня! Как ты мог в этом усомниться, Дир? — тихо спросил он покрасневшего волоха и убежденно добавил: — Бэрин, как всегда, готов!

Дир молчал. Волохи потоптались у порога и неловко вышли из княжеской гридни. А князь воочию увидел белого красавца — священного коня, обряд жертвоприношения и прошептал:

— За победу впереди, за победу позади! — Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и крикнул; — Дагар! Мы примем норманнов здесь, ежели Вальдс и Ромульд опоздают. Приготовься! Да, не забудь про телку: жертвы всегда угодны богам!

Дагар вскинул голову: вот таким ему Рюрик нравился. «Только таким должен быть князь!» — подумал с гордостью знатный меченосец рарогов и пошел распорядиться, чтобы животное приготовили к жертвоприношению…

А светлым вечером на ритуальную поляну Бэрин вывел белогривого холеного красавца коня. Затаив дыхание, рароги-россы наблюдали, как верной и твердой поступью переступил чуткий конь через все три перекладины и с… правой ноги!

— Ура! — кричали рароги-россы. — Наше дело победное!

И закипело все вокруг: из затонов выводили ладьи и струги, на пристань тащили доспехи, запасы пищи, стрел, куски кожи, выкатывали бочки с салом, подносили остро отточенные бревна, колья и крюки. Все спешно погружали на ладьи. Проверяли, целы ли весла, на месте ли рабы-веселыцики. И вот уже подняты драконовидные знамена, и маленький флот тронулся в путь.

С тревожными лицами провожали горожане ратников, желая им победы и скорейшего возвращения назад.

Уплыли ладьи, скрылись из виду струги. Теперь быстрые воды холодного Волхова должны донести их до Ладоги и до озера Нева.

Снарядили и конницу. Секироносцы и меченосцы отправились по берегу Волхова тайными тропами навстречу врагам. «Пусть трубят в свои бранные трубы! Пусть мечтают о быстрой победе! Найдут же лишь гибель в наших лесах! — зло переговаривались меж собой варяги-рароги. — Никому наше добро не отдадим!»

Коренные новгородцы недоуменно прислушивались к их речам, улавливая прежде всего это, странно звучащее в устах пришельцев слово «наше… наше… наше». И закручинились: «Что это они заладили? А мы?.. Защищать свое не будем, что ли?» — спрашивали они друг друга, угрюмо пожимали плечами, но каждый думал прежде всего о животе своем! А что теперь главное — общее! сознавали не все, а и тот, кто сознавал, то не вслух, а подсознательно, пряча мысли об этом глубоко в душе.

Вот когда Гостомысл призадумался. Вот когда, дивясь, тряс своей седой бородой! Вот когда глаза его прослезились, а отчего — и самому непонятно!

— Ой, беда, беда какая! — причитал он и метался по Пскову, ища верных мужей, клича воев отзывчивых, пряча дочь единственную да сына верного… Нет, сын неверным оказался, бес упрямый, но о нем — потом.

Псковские купцы, сидя издревле на бойком торговом пути и ведя торговлю как с западными, так и с восточными словенами, часаенько наведывались к северным и южным словенам, но, учуяв приближение лихих норманнов, затаились: «А что, как заберут лешие весь путь, и плати им снова дань! Тут плати норманнам, ко грекам на юг поплывешь — плати дань то радимичам, то древлянам, то буртасам, то мадьярам неугомонным. Так ведь в разор легко впасть…» — хмуро думали они, расчесывая бороды. Каждый бередил себе душу кровным животом, а о том, что дума должна быть круче, выше и не кровною, пока не догадывались. Сидели себе возле очагов, злословили; добро далеко припрятывали, на детей покрикивали, на слуг замахивались, Гостомысла проклинали и вдруг… к нему самому и нагрянули!

— А-а! Саме сребролюбые пожаловали! — радушно воскликнул отошедший было от дел новгородский посадник, ныне — не забытый еще! — глава союза объединенных северных словен. Ежели б псковские купцы имели даже по четыре пары глаз, и то не узрили бы глубоко спрятанную им злость. Он счастливо улыбался, широко разводил руки и каждого обнимал, как самого дорогого гостя. Только вот очень уж быстро переводил взгляд с одного купца на другого и переходил от одного гостя к другому: — Ай-яй-яй, какие молодцы! Ай-яй-яй, какие дружные! — шумел он и рассаживал всех на широкие беседы в своей псковской светлице. — Что слыхивали? Что видывали? — спрашивал он, обращаясь то к одному, то к другому купцу, и, не ожидая ответа, живо говорил за всех, не останавливаясь: — Да! Беда! И не малая! Да-да! Чую! Ведаю! Плачут ваши гривны. — И он огорченно махал рукой. — Детей в лес увели! Жен… в погребах попрятали! Верно! Сыновей?.. — охал он и понятливо тыкал в каждого пальцем: — Куда? Верно! Сыновей на коней посадили, в доспехи обрядили и на врага? Верно! Плачу! Вместе с вами плачу! — И он действительно заплакал. Своего сына, Власку, снарядил! Верно! — Он шмыгал носом, но говорил, не останавливался ни на секунду: — Опять реки красными потекут! Опять рыбу лешие пугают! Да! Леса погубят! Зверье постреляют и с собою увезут. Да! — Он говорил за всех, плакал за всех и решал за всех. — Сейчас слуги придут, принесут вести об ополчении, — горько вздохнул Гостомысл и оглядел удивленных купцов. — Клич по Пскову бросил я: в опасности словене! — пояснил он вдруг тихо. — Тьма врагов со всех сторон подступает к богатству нашему! Ужели отдадим добро свое врагу? — опять тихо, но уже с суровой ноткой в голосе спросил вдруг Гостомысл и опять не дал никому ответить. — А вы первые! Любые мои! Дорогие мои! Вы — первые отозвалися на зов мой! — громко и радостно воскликнул он. — Да как же не благодарить мне вас?! — горячо спросил он и тут же добавил: — Неужели одни русы-варяги хвастать потом будут: мол, они одне всех ворогов повоеваше! Не позволим! — Голос Гостомысла стал опять набирать силу, — Что ли мы драться не умеем? — закричал он. — Что ли мы такой же души лихой не имеем! Что ли мы ладей никогда не делывали? Что ли мы с погаными за живот свой на бой не шли? — Голос его сорвался вдруг, и впервые Гостомысл сделал небольшую паузу. Влажным взором оглядел он заволновавшихся сребролюбых, обрадовался, что тронул их сердца, и твердо проговорил: — Никогда словене робкими не бывали!

И не стерпели купцы, беспокойно ерзавшие на своих местах от горячих слов посадника, заговорили в один голос.

— Все ведают, какие прыткие словене бойцы-товарищи! — крикнул купец, в длинной бороде которого не было еще ни единого седого волоса.

— Верно! — закричал другой, сжав кулаки.

— Не пожалеем животов своих! Снарядим ополчение! — крикнул еще один и вскочил с беседы.

— Чего стоишь, Гостомысл! Речи надумал длинные вести с нами! Разве мы не люди земли своей? — гневно сверкнул очами высокий дородный купец и стукнул изо всей силы кулаком по беседе.

И просветлел лицом мудрый Гостомысл! Вот! Вот оно то, драгоценное, чего он ждал от своих купцов! Душа! Душа раскрылась на зов и требует немедленного дела во имя земли родной! Вот отчего полились из его глаз не хитрые, а сердечные слезы радости и близости с родными людьми.

Купцы неловко замолчали, теребили бороды, одергивали на себе сустуги стеснялись слез Гостомысла.

— Дела! Дела надоть делать! — ворчали они и как-то боком выходили из дома посадника.

И закипела работа в Пскове. Подвозили на пристань лес, строили укрепления, обтесывали колья, подтаскивали бревна. Кто-то собирал в кучи остроконечные камни, кто-то точил наконечники для стрел, кто-то шил кожаные щитки…

Распахнулись и тяжелые двери боярских теремов — хозяева давали распоряжения слугам: сие отнести на пристань, сие передать Гостомыслу, а вот это — Власку, сыну его: он ведает полком воев. Да спрошайте, надо ли еще чего?

Слуги тащили ткани, доспехи по указанным местам, то улыбаясь, то хмурясь.

— Неужто беда так близка и тяжела?! — удивлялись они.

— А то! Разве бы бояре да купцы с людом простым тако раделись! Когда это было?! Только при беде! — рассуждали слуги, но зла большого ни на кого не держали: не до зла ноне. — Успеть бы все приготовить, лихого бы не допустить: боги не дозряху, а мы во рабы угодяху! — говорили они и прытче бежали туда, куда бояре указали…

А Власко — единственный сын посадника, в зрелых летах пребывающий и дюжим умом владеющий, послал разведку чрез озеро Чудское, чрез Нарву к реке Неве узнать, где нужнее его сила, и стал дожидаться ее возвращения. Расставил дозорных по местам, вышки построил и, обучая ополченцев правилам боя, ждал вестей о норманнах… С викингами, жившими у словен лет восемь назад, он с малых лет был во друзьях-товарищах. Частенько наблюдал за их уметаем строить укрепления, снаряжать в бой войско. Заставил как-то прыткий сын своего важного отца изготовить себе такие же, как у свеев, щит, меч, секиру, шлем и кольчугу. Отец выполнил его просьбу и нередко наблюдал, как Власко, одетый во все доспехи, не на шутку задирался с каким-нибудь воином, чтоб научиться владеть мечом. Воины, ведая, что перед ними сын именитого словенина, щадили его и дозволяли себе только иногда побаловаться с ним. А Власко бесновался: биться хотелось по-настоящему, ведь он уже большой, вон какие у него ручищи. Отец, же, наблюдая рвение отрока, хмурился: его беспокоила горячность сына, и в то же время радовался, что наследник подрастает крепким ратником. Да, Гостомысл часами мог наблюдать за непоседливым сыном…

Вот он, взлохмаченный, вспотевший, пытается поднять забрало у шелома, а забрало не поддается. Власко пыхтит, отбрасывает с высокого, чистого лба намокшую прядь русых волос, хмурит густые брови и суживает милые серые глаза. Вот чуткая рука нащупала зажим, с усилием нажала на него, и защитное устройство шелома брякнуло. Власко испугался, отпрянул, но не закричал. «Ах ты, постреленок, — ласково изумился отец, наблюдая за сыном. — Настырный якой! Тихой сапой, но добьется своего!» — приговаривал он, довольный, и гладил Власко по голове, пристально глядя ему в лицо я ревниво отмечая, что черты материнского рода в нем преобладают.

«Ох, и кем же ты будешь, сыне?» — ломал голову над будущим Власка Гостомысл. Он то представлял сына богатым купцом, то князем Новгорода и всех словенских земель, то посадником, как сам. То улыбался, видя розовощекое лицо разгоряченного воевника, то хмурился: «Экий дитятко! Большой, а бестолковый. Хитрости совсем нетути. Пропадет он во князьях-то…» Но вот как-то Власко в учебном бою с норманнами показал удаль разумную. Много не шумел, рта зря не раскрывал — про себя смекал, где больше проку от него будет. То в одном месте подсобит, то в другом поддержит, а то и один на один, сжав в верных руках меч, свирепо бросится на врага. И подивился Гостомысл на сына, и примерил было ему уже княжеский шелом. Но Власко вдруг из бою вышел, покачал головой, а отцу ничего не сказал. Гостомысл подергал-подергал бороду, нахмурился да и успокоился.

И пошла с тех пор добрая слава про Власку, про его удаль веселую и про его душу светлую. Про то, как он пленниц пощадил и легкой работой оделил; про то, как он дары, добро, отвоеванное у ворога, сирым дитяткам раздал; про то, как он на вечерней заре словенские песни распевал…

Сказания об удали и доброте Власка переходили из уст в уста. А Гостомысл ждал: может, сын одумается, в кольчугу облачится, раз столько песен льется об его удали.

Но сын… молчал. Год молчал, два. А когда появилась нужда у ильменских словен своего князя иметь и предложили долю эту Власку, он, не раздумывая, наотрез отказался и шелома боле в руки не брал. Тогда и пришлось Гостомыслу голову поломать, как навести мосты к незаконному сыну, о котором столько лет упрямо скрытничал и только через Волин-город иногда получал вести о стойкой борьбе рарогов с германцами…

Шли годы… Рароги уже здесь, у ильменских словен, и Гостомысл мог наблюдать за обоими сыновьями… А вот теперь новая весть: Власко будет ополчением командовать — и опять толкам и пересудам конца нет. Вспоминались бывалые и небывалые ратные заслуги Гостомы-слова сына, и многие из тех, кто, узнав об ополчении, хотел бы крякнуть да почесать за ухом, схитрить да и отказаться от ратных дел, тяжело вздыхали, прятали подале смуту, страх и шли к нему.

Войско получилось не малое — двухтысячное. Ежели б Рюрик узнал об этом, наверняка бы ахнул. Из соседних селений люди снаряжали мужей и строго наказывали не подводить богатыря Власия. «Смотрите в оба! Власко сердцем болеет за землю свою, вот и вы тако же! Умножайте силу его!» — говорили старейшины в селениях на прощание своим воям.

И Власко принимал всех радушно, обучал всему, что сам ведал, и доходчиво разъяснял необходимость военного порядка в бою. Торопился. Иногда горячился, но без злобы. Боялся опоздать с помощью.

Ратники слушали, запоминали, кто что мог, не серчая на его строгие указы, и пытались во всем следовать своему вождю.

Но вот вернулась разведка: удалые кривичи за пять дней добрались до Вальдса, прибывшего на озеро Нева и расположившегося лагерем у южной его излучины для боя с норманнами, и вернулись к Власку.

— Помощь нужна, и тамо же, на озере, — устало проговорил зрелый кривич, возглавлявший разведку на Неве. — Норманнов во многажды раз боле, — сообщил он. Остальные восемь разведчиков молча кивали головами.

Власко перевел взгляд с разведчиков на Гостомысла:

— Отец, тебе поручаю охрану пристани и города, а сам ныне перебираюсь на Неву.

Глава объединенных словен склонил голову.

— О чем же еще вести речи! — глухо воскликнул он. — Плыви на Неву! — Он тяжело, шумно сопя, поднялся с беседы, робко дотронулся до плеча сына и хотел еще что-то сказать, но передумал. — Плыви! — как-то обреченно повторил он одними губами и обнял сына…

После битвы

Невское озеро лениво гоняло тяжелые, темно-серые волны, то поднимая наверх, то вновь скрывая от глаз остатки деревянных щитов, древки знамен норманнов. Разбили норманнов словене и варяги-россы сообща. Обнялись, как братья, Вальдс с Власком и долго, улыбаясь, хлопали друг друга по плечам. Стащили шле мы с голов, покрутили шеями, наслаждаясь свободой, вдохнули теплый влажный ветер и засмеялись радостно. Смеялись долго, задорно, даже жадно, будто чуяли: такое возможно только раз в жизни. И улыбались им в ответ и небо, и солнце, и Невское озеро.

А воины делили отвоеванное добро и шумно собирались в обратный путь. Вальдс, просмеявшись, вдруг разом помрачнел: глаза его ненароком остановились на Ромульде. Ромульд по наказу Рюрика должен был после разгрома норманнов осесть в Пскове, а там сидят Гостомысл со своим сыном. Последний же и вовсе не ведает об уговоре варягов. Как же быть?.. Заметив резкую перемену в настроении Вальдса, Власко нахмурился: «Значит, все улыбки были не от души. Ну, не по нутру я, так что ж?.. — Словении еще раз кинул взор на варяга, проследив за его взглядом. — Ромульд? — удивился Власко и оторопел: — Почему Ромульд?.. Соперник Вальдса? — Гостомыслов сын круто развернулся и пошел к своему коню: — Не хватало еще быть судьей этих соперников!» — с пренебрежением подумал он, как вдруг услышал:

— Власий, остановись! — Это Вальдс бросился за словенином.

Власко замедлил шаг. Пшеничные волосы закрыли широкий лоб, серые глаза отливали тяжелым блеском, губы плотно сжаты, руки невольно подтягивали подлокотники.

— Ты не серчай на нас, — быстро и взволнованно попросил Вальдс, с удивлением отметив, как посуровел Словении. — Ты — настоящая опора, — искренне добавил варяг и тронул Власка за руку. — Такому, как ты, можно доверить все. — И, глядя в красивое, но хмурое лицо Власка, он приложил руку к груди. — Хочешь, я в пояс поклонюсь тебе? — вдруг спросил он и пытливо заглянул в глаза словенина.

Тот усмехнулся, внимательно вгляделся в лицо венета и нахмурил брови. «Душою терзается: этот не со злом… С чем же?» — мрачно подумал Власко, тряхнул упрямой головой и еще раз оглядел полководца. Синие волосы венета развевались на ветру, покрасневшее разгоряченное лицо было взволнованно и устало. Серые глаза молили поверить и понять.

— Влас, — тихо сказал Вальдс, взял за руку словенина и сжал ее. Ромульд — твой соперник, — горько проговорил он наконец.

— С какой поры? — удивился Власко. — Я не собираюсь вступать в дружину к Рюрику. Я даже не хочу быть князем! — гордо добавил он и засмеялся. — И какого лешего только не выдумают эти бедовые варязи? Или вы забыли, чей я сын?

Вальдс улыбнулся:

— Мы ведаем, что ты сын Гостомысла, но Рюрик… — Венет был всерьез обеспокоен. — Замыслы Рюрика — это не выдумка лешия… Рюрик, думаю, не со злом столкнул Ромульда с тобой, — растерянно повторил Вальдс.

— Да почему?! — удивился и возмутился не на шутку Власко. Он обернулся на Ромульда, издали наблюдавшего за их беседой: тот видел, что они о чем-то спорят, но ничего не слышал из-за шума на берегу озера; раздетые догола воины пытались войти в холодные еще воды озера и кричали и фыркали, брызгая друг на друга. — Чем я помешал Рюрику?! — вскипел Власко. — К заговору Вадима я не имел никакого касательства! Ни одного из братьев вашего князя я не убивал, хотя и видел обоих, — горячо и искренне проговорил Гостомыслов сын и, не хитря, добавил: — Да, я хотел знать, каковы у них машины, но, раз они заупрямились, я тут же отказался от опасной игры Вадима. Сие могут подтвердить все! И трижды! — убедительно сказал Власко. — А Ромульд и я?! Где пересеклись наши пути, скажи мне.

— Во Пскове! — хмуро ответил Вальдс, проникаясь сердечной симпатией к Власку.

— Но я ни разу не видел его там! — ошарашенно возразил Власко, все еще не догадываясь, о чем идет речь.

— Вы с Гостомыслом сидите во Пскове и владеете сим городом, а Рюрик… — хмуро начал объяснять Вальдс и понял, что отступать поздно: он тяжело вздохнул и пояснил: — А Рюрик пообещал Псков… Ромульду в дар за победу над норманнами.

Власко нахмурился и, не поверив своим ушам, пожал плечами.

— Рюрик? Делит? Наши города? Между вами?! — медленно спросил он, выделяя паузой каждое слово, и недоверчиво уставился на венета.

— Этого хотел твой отец! — чуя надвигающуюся грозу, тихо сказал Вальдс. — Он же прислал Вышату для переговоров — вспомни — перед убийством Вадима! — как можно мягче напомнил знатный венет, глядя прямо в гордое и возмущенное лицо сына Гостомысла.

— Отец хотел, чтобы вы охраняли наши города, — четко возразил Власко, а владеть нами?! и делить нас! — вряд ли получится, варязи бедовые! — без улыбки, грозно предупредил Власко, резко отвернулся от венета и вскочил на коня.

Вальдс опешил: он не хотел ссоры.

— Мы не хотим брани, Влас, — горько заверил он словенина. — Довольно братоубийства и крови! Реши судьбу Пскова сам. Владей городом и держи там дружину Ромульда. Разве так нельзя? — миролюбиво предложил Вальдс и умоляюще взглянул на именитого словенина.

— Нельзя, — хмуро отрезал Влас. — Я поведаю тебе то, что побоялся поведать отцу десять лет назад, — вдруг решительно заявил он и зло добавил: — Слушай и молчи.

Вальдс удивленно уставился на сына Гостомысла и выжидательно замолк.

— Я почти сверстник Рюрику, — все так же хмуро начал Влас. — Но я, зрелый муж, не хочу быть князем наших племен. Не дивись, — грубо потребовал он и горячо продолжил: — Отец не единожды примерял на мою голову княжеский шлем, но я видел волчьи взгляды наших бояр и боялся. Да! Да! Боялся! беспощадно повторил он. — Я хотел жить! — крикнул он в лицо Вальдсу. Тот смолчал. — Разве я не прав? — зло спросил Влас, но Вальдс опять промолчал, слегка пожав плечами в ответ на откровение словенина. — И я не вижу правоты и отцовской! — вдруг очень тихо проговорил Влас, отвернувшись от удивленного венета.

Вальдс не выдержал и ошарашенно спросил:

— Почему?!

Влас понял, что сказал много такого, что вряд ли понятно до конца и ему самому, но все же пояснил:

— Отец хочет сделать нынче то, что когда-то сделали уже греки, а потом воры-римляне… Чем все это закончилось, ведаешь? — грустно спросил он.

— Да, — просто ответил Вальдс и уже понял, куда клонит Гостомыслов сын. — Значит, ты думу имеешь другую: не объединяться, чтоб защищаться, а разъединяться, чтоб погибнуть? — беспощадно спросил он.

— Я думу имею такую: зло всегда сильнее добра, потому и…

— Врешь, — возразил венет, перебив Власко. — Зло быстрее добра, но не сильнее, — и убежденно пояснил: — Именно поэтому ты был все же с нами, а не против нас! — Вальдс облегченно вздохнул, поняв заблуждение Власа.

Тот же, почувствовав себя побежденным, зло спросил:

— Скажи на милость, какой бог закалил твою душу?

Вальдс засмеялся и, счастливый, что Влас не отъехал от него, быстро ответил:

— Проклятые германцы! Мы всю жизнь боролись с ними, а не меж собой! У вас, у ильменских словен, мало было чужих врагов! — Он отечески окинул взглядом все еще сомневающегося Власа и весело предложил: — Слезай с коня и пошли к Ромульду!

— Но ты же сам молвил, что Ромульд — соперник мне! — недовольный собой, пробурчал Власко. Он удивленно посмотрел на развеселившегося венета и вдруг спросил: — А… этот Ромульд… не убьет меня?

Вальдс чувствовал, что Влас не боится сразиться с соперником, а попросту прощупывает Рюриковых военачальников.

— Об убийстве никто из нас не думает, — мягко успокоил словенина венет и выдержал его настороженный взгляд.

— А почему ты рядишься со мной? — недоверчиво опять спросил словенин.

— Да потому, что я буду охранять! Изборск! — сделав ударение на слове «охранять», объяснил венет, улыбаясь.

— Сосед! — понял Власко. — Хочешь мира и порядка со своим соседом! медленно подбирая слова и думая все еще о своем, воскликнул он.

— Вот именно: мира и порядка! Неужели не сладим? Да и Рюрик не со злом сажал во Псков Ромульда. Он верит: Гостомысл вернется в Новгород, воскликнул Вальдс.

— В который? — снова нахмурившись, спросил Власий.

— Да в любой! Вряд ли твоему отцу будет тесно с Рюриком в нашем новом городе! — дипломатично предположил Вальдс, хитро поглядывая на Власко.

— Ты что, советник Рюрика? — по-прежнему не улыбаясь, спросил его Власий.

— Да! — просто ответил Вальдс. — Я был первым помощником Триара, — с горечью пояснил он. — Вглядись в мои волосы. На них не только обрядовая краска; на них — печаль по убийству моего князя.

Власко опять промолчал. Теперь уже он ждал того решительного момента, ради чего окликнул его с самого начала варяжский полководец.

— Пойми нас душой, — словно почуяв ожидание именитого словенина, проговорил венет. — Вы не платили нам за службу, а сами призвали нас помогать наводить порядок и охранять страну. — Вальдс говорил так убежденно и с такой горечью, что Влас заволновался. — Вы многажды обидели нас, и теперь мы будем охранять не столько вас, сколько себя. Назад нам пути нет, со злостью заявил он, — и знаешь почему?

Власко покачал головой и, чтобы смягчить злость венета, тихо ответил:

— Нет.

— У нас, венетов, рарогов и других русичей, существует обычай, медленно и громко начал Вальдс, — перешедший к нам от наших предков: уходя в другие края, сжигать свои жилища, — уже спокойнее, но все так же решительно пояснил венет. — А к пеплу мы не возвращаемся. — Он развел руки в стороны и тяжело вздохнул. — Дух наших сгоревших жилищ витает на небесах. Только после смерти мы можем войти в них! — крикнул Вальдс, чтобы не разжалобить себя, и вдруг понял, что Власко ждет другого ответа. — И мы не вернемся назад потому, что теперь ни вам без нас, ни нам без вас не прожить, мятежная твоя голова! Разве ты это не понял во время нынешнего боя? — Цепким взглядом венет уловил, как потеплели очи Власко.

— Понял, — хрипло сознался Власко, — и я тоже… не хочу розни, — в сердцах добавил он и отвел смущенный взгляд от венета.

Вальдс вспыхнул, зарделся. «Хорошо, ох как хорошо, что ты признался», подумал он.

— Так что же мне сказать Ромульду? — спросил он и обреченно подумал: «Как жаль, что не задать этот вопрос нельзя и на одного Ромульда эту участь не взвалишь. Горе-посланники!»

Власко вгляделся в лицо венета и тихо ответил:

— На ладью и в путь! К Гостомыслу в гости! Небось, старый ждет не дождется! — Он не справился еще с приливом того волнения, которым невольно заразил его венет, и голос его прервался.

Вальдс вдумался в ответ словенина, душой принял его трепетность и доброту и кивнул в сторону Ромульда:

— В гости так в гости… Я так и передам ему. Ромульд стоял настороженный и выжидательно вглядывался в лицо подходившего венета. Рядом с варяжским полководцем стоял взволнованный Олаф и обеспокоенно поглядывал то на одного, то на другого. Вальдс подошел озабоченный.

— Прежде чем мучить людей тяжким путем, надо все обдумать самим, хмуро проговорил он своим военачальникам. — На горячую голову нельзя предпринимать ни одного шага, — глухо, будто самому себе, приказал Вальдс и опустился на берег, поросший мягкой зеленью. — Садись, Ромульд! Садись, вождь! — предложил он и Олафу.

Те молча повиновались.

— Псков — это горячая дума Рюрика. Я чую, ее надо похоронить, — с трудом проговорил Вальдс, не глядя на Ромульда. Тот дернул плечом.

Вальдс, ни на кого не глядя, немного помолчал, что-то обдумывая.

— Влас предлагает погостить у Гостомысла, — как-то вяло сказал он чуть погодя. — Все худо получается… — зло проворчал он и посмотрел на знатного секироносца. — Ромульд, раскрой душу!

Ромульд пожал плечами и тихо, медленно изрек:

— Ежели Гостомысл с Власием осели накрепко в Пскове, то что там делать мне?

Вальдс сгорбился, покрутил в раздумье головой и стал рассуждать вслух:

— Гостомысл только сбежал в Псков. Так? — спросил он самого себя и сам ответил: — Так! Его спугнул гнев Рюрика по Вадимову заговору, — медленно продолжал он и вдруг оживленно добавил: — Но! Ныне все спокойно? Спокойно! А у Власия нет постоянной дружины! — обрадованно заключил он. — У него только ополчение воев. — И, развернувшись в сторону Ромульда, он предложил: — Есть смысл рискнуть и занять Псков. Все равно его надо охранять! — быстро проговорил он, не дав возразить секироносцу, и весело добавил: — Край от Изборска до конца Чудского озера велик, и мне одному там не управиться!

Ромульд метнул удивленный взгляд на Вальдса и задумался.

— Какова твоя дума, Олаф? — спросил Вальдс, веселее поглядывая на своих друзей, словно самого себя уже в чем-то убедил да и уверовал, что остальным от этого тоже будет легче.

— Я бы оставил Ромульда при себе, — важно ответил бывший вождь, глядя на знатного военачальника. — Он мне очень по нраву, — пояснил Олаф без улыбки. — А в Псков рискованно плыть. Могут поднять новую смуту, — заявил он.

Ромульд переглянулся с Вальдсом, но улыбку сдержал: иногда и юность глаголет дело.

— Да! Чего маять дружину и себя! Мы поплывем в Ладогу, а ты — в Изборск, — рассудительно сказал брат Эфанды и важно добавил: — Нужда будет пошлют за Ромульдом! «Неужели нельзя так просто дела вершить!» — говорил его молодой, горячий взгляд.

— Правда Олафа, — тяжело вздохнув, заметил Ромульд. — Сын Верцина истину глаголет. Я плыву с ним.

Олаф улыбнулся широко и радостно и быстро вскочил.

Вальдс в сомнении покачал головой:

— Так я буду один у кривичей? — хмуро спросил он, оглядывая друзей.

— Ты забыл о Власе! — засмеялся Олаф. — Власий! — закричал он вдруг что было сил. — Иди к нам!

Власко хлестнул бурого коня и, гонимый любопытством, в мгновение ока предстал перед варягами.

— Ты настоящий богатырь, Власий! — приветствовал его Олаф, слегка склонив голову перед красивым словенином.

Власко в ответ смущенно улыбнулся и выжидательно молчал.

— Влас, я плыву с тобой только лишь попутчиком, — вздохнув, сообщил ему Вальдс и поднялся с земли.

— А Ромульд? — нахмурившись, спросил Власко.

— Ромульд плывет в Ладогу со мной! — гордо объявил Олаф.

— Но ведь у меня нет дружины, — возразил Власко. — Кто же будет охранять Псков? — резко спросил он. — Ты бросаешь нас? — обратился он к Ромульду.

Варяги молча переглядывались, не зная, что ему ответить.

— Вальдс, мы же порядились: плывем в гости к Гостомыслу! О чем вы тут речи длинные вели? — возмутился Власко, оглядывая варягов каждого по очереди.

— Для гостей путь слишком тяжел, — заговорил смущенно Ромульд, — да я и не прыток, — просто объяснил он и поднял хмурый взор на словенина. Влас недоуменно молчал, а Ромульд, глядя ему в глаза, тихо добавил: — Передай низкий поклон Гостомыслу и сердечное спасибо всему Пскову за помощь. Я не поплыву в ваш Псков до тех пор, пока городская община не позовет; меня. Вальдса кривичи давно зовут, — объяснил он, не лукавя, — а меня Рюрик… Ну да ладно, — тяжело вздохнув, проговорил Ромульд, — все уже молвлено, и не раз. Не держи гнев на меня, добрый молодец! — ласково попросил он, глядя в открытое лицо сына Гостомысла, протянул руку Власку для прощания и низко склонил перед ним голову.

Власко принял руку, тепло ее пожал и ответил глубоким поклоном знатному варяжскому полководцу.

Затишье

Фэнт разбил чудь заволочскую и поселился в Белоозере с Сигуровой дружиной.

Аскольд с Диром разбили южных мадьяр и осели в Полоцке, среди полочан родственников кривичей…

Наконец-то Аскольд вздохнул свободно. Теперь он не просто поселенец глава волохов-варягов, теперь он Рюриков посланник и будет бдить покой и порядок на всей речке Полоти. Да, он будет наведываться в Новгород к своему князю, будет выделять ему часть своей дани, как и уговорено, но теперь он не будет слушать его военные советы и не станет внимать его наказам, как усмирить плоть свою. Теперь он сам себе голова и сам себе хозяин! А это ой-ой-ой как дорого!..

— Дир! — весело окликнул своего сподвижника Аскольд, как только они выгрузились из ладьи. — Дом рубить общий станем аль по разным дворам разомкнемся? — спросил он, оглядывая хозяйским взглядом берег Полоти.

— Как пожелает душа твоя! — спрятав беспокойство, миролюбиво ответил рыжий волох, вдыхая аромат разнотравья.

— Моя душа желает единения с тобой! — великодушно и вместе с тем затаенно воскликнул Аскольд, глядя в глаза Диру.

— Стало быть, и дом рубить общий будем, — спокойно ответил Дир на вызов Аскольда. Он подошел поближе, дал Аскольду себя обнять, похлопать по спине. Аскольд понял доброту друга, оценив ее, хотя прекрасно знал, что Дир не так-то прост и, ежели часто молчит иль соглашается с делами своего предводителя, то только потому, что другого выхода нет. А упрямцем Дир никогда не был, за что и приблизил его к себе черный волох…

И срубили они на окраине Полоцка большой дом с общей городьбой. В доме выделили клети своим приближенным дружинникам и своим наложницам. А вскоре вокруг нового селения и небольшую крепость построили.

Дружина, состоявшая из шестисот ратников, — большей частью это были волохи да немного словен, — дворами своими прижимались к городьбе предводителей. Порознь селиться боялись, помня события недавних лет. И вольготную жизнь вести остерегались, помня и чтя новые заветы: трижды просьбы молвить, трижды суть объявить, трижды за правду ответить, подтвердить невинность свою ожогом пальца, клятву огнем и мечом скрепить.

Поклоняться солнцу, воде, земле, Сварогу и Велесу они привыкли давно. Но за время продолжительной и тревожной жизни у рарогов-русичей волохи постигли еще одну новую веру — веру в белогривого коня. Слове-не тоже чтили священное животное, но не в каждом городе, а тем более селении можно было найти белогривого красавца. И Аскольд дал зарок; как только отобьет у врага белого коня, сделает его священным. И жреца непременно выпросит у Бэрина!

Аскольд невольно вздрогнул, вспомнив страх, пережитый в темной клети в доме верховного жреца рарогов, Столько лет прошло, а он до сих пор помнит все, до единого звука. Помнит, какие чувства испытал, когда в учебном бою «проучил» секирой хвастливого малосилка — этого князька, этого выскочку Рюрика. Помнит, сколько страха натерпелся, когда неожиданно, выйдя до ветру, был схвачен на дворе параситами верховного жреца (и даже Дира не смог, не успел позвать на помощь!). «Ох уж эта самонадеянность! Столько раз подводила она меня, а я… все не научился осторожности… Не подумал ведь тогда, что князек-то неопытен, а вот у жреца его на трех князей мудрости хватит!

…То раннее утро мне никогда не забыть! Заскрежетали массивные замки, открылась одна дверь, и я сквозь две решетки увидел размалеванного жреца солнца и этого князька. Они что-то говорили. Да-да, я точно помню, что-то они говорили, но что? Я молчал, делал вид, что все понимаю, злил их своим упорным молчанием, а сам боялся, что могу проговориться, сказать что-нибудь не то и тем самым выдать себя с головой! О! Этого бы я себе никогда не простил! Да, тогда я выстоял, вымолчал, и Рюрик даровал мне… свободу! Рюрик!.. Рюрик тоже помнит все… Он, видимо, защищал меня перед верховным жрецом. Ну и пусть! У этого князька была своя цель, чтоб спасти меня… А вот Бэрина трудно провести. Этот всех видит насквозь! Ох, как боялся я попадаться ему на глаза! Как делал все, чтобы верховный жрец не прочел в моей душе ни одной моей тайны! Это он, жрец, виноват в том, что я, Аскольд, был почти всегда спокоен, терпелив, а на самом деле в душе моей постоянно горел огонь одной-единственной мечты — оторваться от рарога и жить отдельно. От-дель-но!.. — Аскольд вдохнул полной грудью! — Вот она — сво-бо-да!»

Но… свобода свободой, а боги и духи остаются на своем, первом месте! И здесь без жрецов волохам будет трудно обойтись. Пока же их здесь, у полочан, нет, волохи выбрали для каждого из богов места укромные, где росли дубы заметные, и каждый раз исправно приносили им жертвы: на охоту пойдут, войдут в лес, отыщут повыше пенек и краюху хлеба на него положат; на реку пойдут рыбу ловить — в воду ягод бросят, русалок накормят; задумают пахать землю — Лелю и Даждьбогу песни поют, низко кланяются, а на заре и петуха в огонь бросят. Делают они все это с верой в добро содеянного и ждут милости от богов. Но особо чтили варяги-волохи Перуна — бога-громовика. Аскольд видел в нем своего союзника. Налететь на врага, как молния, и сразить его громовым ударом — вот заветная мечта предводителя полоцкой дружины! Ведь именно такого натиска ныне не выдержали мадьяры: как ни крутила их конница в вихре бешеного прорыва, но не смогла опрокинуть Аскольда.

Что касается врагов, то к ним глава полоцкой дружины присматривался особо. Видел, что степняки, слабо подчиненные своему предводителю, дикими воплями стремились только запугать неприятеля — и все. Ярости их хватало не намного. Стоило найти слабое место в войске кочевников, как враг терялся, визжал, гикал и с воем отступал. «Вот такого в моей дружине быть не должно», — думал черноволосый волох, набираясь опыта.

Свою дружину, чтобы удобнее ею было руководить, Аскольд поделил на сотни, сотни — на десятки и во главе каждого отряда поставил по преданному человеку, обученному военному делу. Внимательно следил за регулярной боевой выучкой дружины, вспоминая все секреты школы Рюрика и не забывая о своем богатом боевом опыте.

О самом Рюрике Аскольд вспоминал редко. А ежели и вспоминал, то чаще всегда с затаенной ненавистью:

«Ишь, прикидывается обиженным! Небось захотел бы Гостомысл отомстить за убийство Вадима, так все равно бы отрубил ему голову. А то — сбежал в этот, не то Плесков, не то Псков и был таков! Нет, тут явно дело не чистое. Я это еще на совете старейшин заметил…» — бередил свою душу глава полоцкой дружины и иногда выговаривал свои догадки Диру.

Тот хмуро возражал, глядя на разошедшегося предводителя.

— А убийство братьев Рюрика? Это же дело Вадима!

Почему Гостомысл не помешал ему, раз тут кровь родная бродит? доказывал рыжий волох свое. Но Аскольд в ответ раздраженно приказывал ему молчать, раз нет чутья на такие дела. И Дир покорно замолкал…

В целом же весь первый год вторичного поселения волохов в Полоцке прошел в напряженном труде и заботах.

Жители города, видя хлопотливый быт Аскольдовой дружины и помня о своем спасении от мадьяр, перестали чураться варягов и подсобляли им, чем могли. За службу платили вовремя. Показывали даже тайные тропы в близлежащие селения, чтобы легче было дань собирать. И Аскольд был терпелив поначалу, брал дань с племени посильную: по одной кунице с дома. Ну, а где не находилось куницы да горностая, зайцем да лисой обходились… Но брали только по одной шкуре со двора.

Людей не обижали.

Так и прослыл Аскольд в Полоцке храбрым полководцем и некорыстным даныциком. И пошли в его дружину люди из разных селений. Стала расти и крепнуть его дружина…

На другой год неугомонные мадьяры опять нагрянули, и опять Аскольд разбил врага.

Долго гнал он разбойников по безлюдным просторам, добивая выдохшихся и усталых воинов. Отбил обоз вражий, забрал в плен женщин и детей и увел их к себе в Полоцк…

Утомленный, но озабоченный ходил он с Диром вдоль рядов пленных и давал указания, кого куда определить: мужчин — на работы, женщин — по дружинникам, детей… Стоп!

— Вернуть женщин на место! — приказал он вдруг и хмуро объяснил: — Я их еще раз огляжу!

Он встряхнул головой: ему показалось или действительно вон та, высокая, уж больно хороша?

Женщины, закутанные в путаные длинные одежды, выли и причитали на незнакомом наречии.

— Замолчать! — беззлобно, но громко крикнул Аскольд, взмахнул рукой, и мгновенно наступила тишина. — Вот так! — удовлетворенно протянул он, когда все стихли. — Снимите покрывала! Лица, лица откройте! — терпеливо командовал он, показывая руками, как это надо сделать, но женщины не повиновались. Тогда он подал знак дружинникам, и те выполнили его требование.

— Вот так… — удовлетворенно протянул он еще раз, когда наконец увидел ее. «А как же я ее заметил в первый раз?» — удивленно подумал Аскольд. Ведь она была укутана до макушки!.. «А?! Ну-ка?.. Неужели?! Нет, не может быть!.. Она же должна была быть напугана до смерти!» — обескураженно думал волох и ходил кругами возле мадьярки. — «А ведь обо что-то я ошпарился! удивлялся он. — Обо что же?» — Он все смотрел и смотрел на молодую женщину, снявшую с лица чадру. Красавица стояла, потупив взор. Дружинники Аскольда смотрели на нее и молчали, как молчат люди, растерявшиеся перед, открывшимся им чудом.

— Эту отвести ко мне, — тихо приказал наконец Аскольд и шепнул Диру: — Какова? А?

— Хороша! — восторженно ответил Дир.

— Отыщи себе такую же! — милостиво разрешил Аскольд и лениво окинул взором еще несколько лиц. — Во! Вот эту! Смотри! — И волох указал пальцем на миловидную девушку с заплаканными глазами. — Глаза просохнут, нос спадет: это он у нее от слез распух, — и будет красавица под стать моей! — смеясь, заметил он. Девушка судорожно вздрагивала и глотала скатывающиеся по щекам слезы. На мужчин она не смела поднять глаз.

— И ростиком как раз для тебя! — добавил Аскольд, окинув еще раз оценивающим взглядом мадьярку, и подошел к девушке. — Иди сюда, — ласково проговорил он и обнял ее за плечи.

Девушка вздрогнула, вскрикнула и вцепилась в рядом стоявшую пожилую женщину. Та обхватила ее руками и яростно замотала головой. Обе женщины завыли, запричитали.

— Это твоя мать? — догадался Аскольд. — Дир, тебе придется взять их обеих! — улыбаясь, заключил он. Женщины ничего не понимали, но по голосам завоевателей почувствовали, что им можно повыть еще, и заголосили с новой силой.

Дир сморщился и закрыл уши руками.

— Чего я с ними делать-то буду? — буркнул он. Женщины притихли. Метнули вопросительные взгляды друг на друга, на повелителей и снова завыли.

— Молчать! — крикнул на них Аскольд, поняв их хитрость. — Ишь, развылись! Вас не режут и огнем не пытают! Выходите из ряда! — грозно приказал он, а сам спрятал улыбку от их проницательных глаз.

Женщины молча повиновались, низко склонив головы.

— Дир! Веди их скорее в дом! — шутливо скомандовал Аскольд. — Тук! позвал он, обернувшись, сотника-волоха: — Выбирайте себе женщин! — и добавил устало: — Повезло нам нынче на красавиц.

Аскольд уступил место своим сотникам и отошел в сторону. Сотники оглядывали женщин не торопясь, оценивали их достоинства и по одной выводили из ряда пленниц. Затем к выбору приступили десятники Аскольда — и те остались довольными нынешним даром богов.

— Нынче трех быков принести в жертву Перуну! — распорядился Аскольд и, оглядев довольных военачальников, громко объяснил: — Завтра — пир в честь победы над мадьярами!

Все закричали: «Ура! Ого-го» — а Аскольд, вдруг осунувшись, неторопливыми шагами направился к своему дому, бормоча себе под нос: — А коня белогривого так и не поймал…

На пиру не было хмурых или тоскливых лиц. Удалые песни и лихие пляски не давали покоя в эту ночь поло-чанам. Вино лилось рекой и искрилось в кубках. И каждый из пирующих ратников хорошо знал, к какому кубку ему позволительно протянуть руку, дабы не навлечь недовольства более знатного. Но какой бы кубок ни был и кому бы ни попадал в руки, вино мимо рта ни у кого не проливалось. Всем буйным головушкам нужно было потешить душу после праведного боя. Только предводителям не терпелось уйти с пиршества. Дома их ждали пленницы-красавицы. Наконец настал долгожданный час…

Хмельной и довольный собой Аскольд вошел в свою одрину, глянул на пленницу, крепко сжал ее в объятиях и уложил ее, покорную, смешливую, в свою широкую постель… Наутро же, проснувшись, долго смотрел он на спящую красавицу мадьярку, пытаясь понять: зачем же она лицо свое открыла ему, своему поработителю? Она открыла глаза, и нежная улыбка тотчас появилась на пухлых губах ее. Аскольд наклонился над ней и задал тот вопрос, который так мучил его. Она еще шире улыбнулась ему, силясь по интонации его голоса понять то, о чем он говорил.,

— А-а! — досадливо протянул Аскольд и начал тут же обучать ее. Он поцеловал точеный прямой нос и сказал: — Это нос. Повтори!

Мадьярка засмеялась и повторила:

— Нос!

— Молодец! — похвалил ее Аскольд и довольный поцеловал ее в пухлые, яркие губы. — Это губы! — медленно и старательно выговорил он, наблюдая за ее сосредоточенным лицом.

— Гу-бы, — повторила она и снова засмеялась, с интересом ожидая продолжения игры.

Волох поцеловал ее в прекрасный белый высокий лоб и восторженно сказал:

— Это лоб! Повтори!

Мадьярка справилась и с этим заданием, счастливо улыбаясь. Она тоже любовалась черноволосым предводителем варягов-россов, но боялась быть откровенно сметливой с ним. А он взял в ладони ее разгоряченное лицо, посмотрел в ее огромные черные очи и тихо, но властно проговорил:

— Это лицо! Повтори!

Она так же тихо, как он, повторила:

— Ли-цо!

— Молодец! — улыбнувшись, похвалил ее Аскольд и поцеловал в щеку. — Все поняла? — и, указывая на себя пальцем, проговорил: — Я — Ас-кольд!

— Ас-кольд! — с гордостью повторила она и, подтянувшись на руках, быстро и нежно поцеловала его в губы.

Аскольд улыбнулся, но пригрозил ей пальцем.

— Погоди! — ласково прошептал он. — А ты кто? — спросил он, тыча пальцем ей в грудь.

Она поняла вопрос и медленно, по складам произнесла:

— Я — Э-кий-я.

Он вслушался в звуки ее имени и, словно пропев неведомую волшебную мелодию, повторил:

— Экийя! Мадьярка Экийя! Красавица Экийя! Я тебя полюбил, Экийя! — счастливо прошептал Аскольд и крепко обнял ее. — Если ты и дальше будешь такой же смышленой, то, пожалуй, я сделаю тебя своей семьяницей! — медленно проговорил он, целуя и гладя ее длинные волосы и заглядывая в пытливо обращенные на него темные глаза. Одному богу известно как, но Экийя все поняла и жадно приникла губами к губам своего завоевателя.

А два дня спустя после пира Аскольд приказал отправить обоз в Новгород.

— Пусть порадуется дарам князь рарогов, — заявил волох и, глянув на Дира, беззлобно добавил: — Да, может, заодно и здоровье укрепит! — Он хохотнул и хлопнул своего сподвижника по плечу.

Дир нахмурился, почуяв тайный прицел Аскольдовой затеи, но, как всегда, смолчал.

Дары Аскольда

Тяжко призадумался Рюрик, приняв дары от Аскольда. Да, слышал, мадьяров разбил и на годы потушил пожарища от их набегов. Да, слышал, красавицу жену в бою взял себе. Да, слышал, полоцкая земля в своих пределах расширилась, а дружина земли той словно особой пищей вскормлена: бойка, дружна и непобедима. «Все ведаю о непокорном, — хмуро рассуждал Рюрик, вспоминая черноголового волоха. — Все чую… Но куда клонит он? — спрашивал самого себя князь, и сам отвечал себе: — Путь очистил от степняков до самого Днепра. Торговлю ведет оживленную… пока с соседями, а потом… с греками?!»

Рюрик тяжело встал и тут же закашлялся: осиротел он здесь, в Новгороде новом. Осиротел… Разослал людей своих по разным краям земли словенской, растерял боевой дух дружины, бережет покой Волхова и Ильменя, а как дальше жить — не ведает… К покою не привык, а сам задираться не умеет. Защищаться учил его всю жизнь отец… «Защищаться! Вот и защитился. А дале что? Беречь покой? Попробуй убедить в этом здоровых, сильных дружинников! Вон как загорелись у них глаза, когда раздавали им Аскольдовы дары. И каких только мыслей и чувств не разбужено было в их душах этими дарами. Дары!.. И с чего это так расщедрился Аскольд…» — И вдруг Рюрик понял, почему волох это сделал. Князь ходил по темным коридорам своего большого дома и старался дать своим горячим думам добрый ход, но у него это плохо получалось. «Нужны твердость духа и вера… вера; в необходимость дел своих, — зло шептал князь и угрюмо сознавался себе: — а веры нет… Нет! Ну что делать, если ее нет! Всяко пробовал убедить себя, что назад пути нет… нет! А вперед… есть?! беспощадно спросил он себя. — Вспомни! Обещал Аскольду уйти в лес, дружину распустить! Забыл? — зло издевался он над собой. — Вот нет сил вести дружину на разбой, а ты в лес не уходишь!.. — Рюрик стучал кулаком по стене и заходился кашлем. — Трус! — беспощадно ругал он себя. — Но я не хочу, не хочу умирать! — стонал он. — Я люблю Эфанду… Эфанда! Эфанда!» — звал он жену, ища у нее поддержки и утешения.

А Эфанда обессилела в поисках средств для исцеления Рюрика. Все нужные травы, какие знала с детства, парила, настаивала, почти насильно заставляла пить отвары мужа, и он не отказывался, пил благодатную жидкость, но никакого облегчения снадобья ему не приносили. Рюрик худел, мрачнел, сам понимал, что вряд ли кто-то или что-то уже поправит его здоровье, и особенно ревниво следил за Эфандой, стремясь прочесть в ее глазах все ту же любовь, которая единственная, пожалуй, согревала его в этом холодном и сыром Новгороде. Зная, что больше всего времени она проводит с Бэрином, постигая его жреческие тайны, Рюрик хмурился, но мешать их беседам не решался. Вот и сейчас княгиня сидела в клети Бэрина, в который раз умоляя верховного жреца вспомнить еще какие-либо, древние, забытые, а потому и самые верные средства лечения.

Бэрин тяжело вздохнул, посмотрел на осунувшееся лицо маленькой Эфи, как любил он ее называть, на ее маленькие пальчики, сжатые в кулачки, — она обычно их прятала под вязаным убрусом, но когда настаивала на чем-нибудь или о чем-то просила, то нетерпеливо стучала ими по коленям. Это всегда забавляло жреца, но только не сегодня: его насторожил горестный вид младшей жены рарожского князя, и он чувствовал слезы в ее голосе.

— Эфи! — ласково воскликнул жрец. — Ведь ты дочь Верцина и Унжи! — Он так строго посмотрел на Эфанду, что у нее отпало всякое желание плакать. Жрец хотел встать, но сдержался, остался сидеть на своем любимом стуле возле небольшой печки, где теплился слабый огонек. Не глядя на молодую женщину, он резко проговорил: — Я говорю это тебе только потому, что твои родители люди большой души и в самые трудные дни для нашего племени всегда находили в себе силы для празднества.

Эфанда в сомнении покачала головой:

— Какое празднество, Бэрин! Я забыла, когда он улыбался! — воскликнула Эфанда и горько добавила: — А ты хочешь, чтобы он пел и водил хороводы…

Бэрин встал, подошел к маленькой Эфи, погладил ее по пышным волосам и строго сказал:

— Хочу, моя маленькая княгинюшка, чтобы твой Рюрик, как во времена побед над германцами в Рароге, и пел, и плясал! А ты сейчас пойдешь к Руцине, да-да, к Руцине, и уговоришь ее станцевать торжественный танец солнца! — настойчиво проговорил жрец, видя, как округлились от ужаса глаза Эфанды, но не успела она до конца понять сказанное, как Бэрин, не улыбаясь, продолжил: — Слышала ли ты, моя милая, как поет кельтские песни Хетта? — и, не дав Эфанде опомниться, продолжил: — После того, как уговоришь Руцину, пойдешь к Хетте и передашь ей мою волю: я хочу послушать ее пение! повелительно завершил свои слова верховный жрец и был уверен, что Эфанда поняла его.

Младшая княгиня встала, поклонилась друиду солнца и, тяжело ступая, пошла к старшей жене Рюрика, помня о своем, третьем, месте в доме мужа для всех…

И неожиданно дни побежали быстрее в веселых уже заботах, ибо приближался праздник урожая… А для праздника нужен огромный пирог, и рарожанки выпекали его по всем правилам на огромной поляне в специально сооруженной глиняной печи. Детвора крутилась рядом, мешала параситам руководить столь важным делом, но никто не кричал на детей: накануне великого праздника грешно шуметь. В оживленной суете слышались торопливые добрые советы; то здесь, то там вспыхивали веселые игры-наметки: полностью игру не проигрывали, а только вспоминали отдельные ее этапы и берегли силы на заветный вечер. На поляне было светло, приветливо и обнадеживающе весело.

Рюрик стоял на крыльце, с жадностью вдыхая чудесный аромат свежего теста, с любовью взирал он на женщин, священнодействующих над начинкой для пирога, и с болью в сердце смотрел на молодых девушек и парней, готовящихся к ночным играм. Но вот среди девушек мелькнуло озабоченное лицо Рюриковны. Пятнадцать лет ей уже минуло! Рюрик вздохнул. Дочь подросла, а кроме мимолетных, полудетских-полувзрослых разговоров с ней и вспомнить нечего! Постоянный немой упрек видел он в ее глазах. Вот она оглянулась на крыльцо, сумрачно, исподлобья посмотрела на него и, будто спохватившись, побежала к матери в клеть. Похожа, похожа на Руцину, но что-то в ней и от бабушки. Большие серые глаза, длинные пушистые ресницы, высокий чистый лоб, светлые вьющиеся волосы, нежный румянец на щеках, прямой нос, смело очерченные пухлые губы, — все это напоминало Рюрику его мать. А вот фигуру, стремительно-легкую походку и чуткие нервные руки унаследовала Рюриковна от Руцины.

Рюрик еще раз внимательно вгляделся в пеструю, оживленную толпу, творящую чудо к завтрашнему празднику, и, к своему великому удивлению, не нашел там ни одной из своих жен. «Странно, — подумал князь, — такого вроде ни разу не было».

— Куда это они по-девались? — хмуро спросил он сначала самого себя, а потом и Руги, вышедшего на крыльцо за князем.

Хромоногий старый кельт загадочно улыбнулся в ответ на вопрос князя и лукаво соврал.

— Не ведаю где, — сказал он, вдыхая аромат, доносимый ветром с обрядовой поляны, — но, чую, у Бэрина скрываются, — и с сожалением доложил князю: — Еда на столе стынет.

— Подавай-ка ее сюда, старый врун, — заметив хитроватую улыбку на губах верного слуги, благодушно приказал Рюрик. — Заодно с тобой и поедим, медленно, чтобы не раскашляться лишний раз, проговорил князь.

Руги улыбнулся, но упрямо заявил:

— Поесть я с тобой, князь, поем, но все одно не скажу, где твои жены. Руцина убьет меня, а я завтра на празднике хочу побывать, — так жалостно протянул Руги, что рассмешил Рюрика.

— Давно Рюрик так не смеялся. Звонко, заразительно, раскатисто. На обрядовой поляне услышали его смех и, удивленные, повернулись к княжескому крыльцу. Параситы переглянулись, женщины-стряпухи расцвели улыбками, будто на поляне появилось еще одно солнце, а бедный Руги был так счастлив этим порывом неожиданного веселья своего любимого князя, что аж прослезился. Рюрик просмеялся и впервые за эти годы не закашлялся. Старый Руги не поверил своим ушам. Князь дышал возбужденно, но хрипов не было слышно, да и лицо его помолодело, посвежело, порозовело даже. Да и как же иначе?! Ведь месяц серпень на дворе, и такая сухая погода установилась в их новом городе, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Руги вытер со щек счастливые слезы и побежал за едой для князя.

* * *

А на следующий день рароги-россы, жившие в Новгороде, с восходом солнца поднялись славить Святовита.

Бэрин в своей новой обрядовой одежде выглядел особенно торжественным и величественным. Несмотря на то, что ему шел седьмой десяток, поступь у него была твердая, спина прямая и плечи еще не согнуты. Седые длинные волосы ныне были выкрашены в желтый цвет и, освещенные солнцем, золотились. Он шел медленно и важно, высоко подняв голову, к деревянному храму Святовита, что был выстроен в южной части города, увлекая за собой огромную, празднично разодетую, завороженную толпу. Вот он медленными движениями рук открыл ворота храма, и перед восторженной мужской частью племени рарогов предстал четырехликий Святовит. Солнце озарило лица присутствующих, и все вслед за верховным жрецом троекратно произнесли:

— Да славится вечно мудрость твоя, Святовит!

Бэрин первым вошел в храм и, подойдя к каменному изображению великого божества, заглянул, как всегда; в его знаменитый рог…

А в это время в клети Руцины старшая жена князя рарогов с дочерью обдумывали последние детали своих костюмов. Руцина, возбужденная предстоящим выступлением, советовала Рюриковне пришить к голубому платью облик луны. Жрицы уже вышили на куске льна цветными нитями ясноокую ночную владычицу неба, которая так подходила к новому платью Рюриковны, и девочка наконец согласилась.

— Ну вот… вот так, — приговаривала Руцина, отходя на расстояние и рассматривая костюм издалека. — Теперь все! Ну-ка, пройдись шагом Луны — вот так… — предложила она дочери и сразу же превратилась в надменную красавицу с величественными жестами.

Дочь подтянулась, вскинула голову, отчего ее пышные волосы рассыпались по плечам, и точь-в-точь повторила движение матери. Руцина залюбовалась стройной красавицей дочерью, но, посмотрев на ее рассыпавшиеся волосы, вдруг сказала:

— А вот… волосы мешают… Да! Мешают! А мы их вот этой фибулой сейчас соберем на затылок и вот так… — Руцина проворно подошла к дочери, ловко собрала ее волосы в пышный пучок и заколола их красивой серебряной фибулой на затылке. Затем она отошла от нее и вновь оценивающе оглядела Рюриковну. Вот теперь все! — удовлетворенно проговорила она. — Раздевайся и отдохни немного! А я примусь за свой наряд.

Рюриковна послушно сменила наряд, расколола волосы, положила драгоценную фибулу на маленький туалетный столик матери и, немного подумав, вдруг спросила:

— Мама, а почему ты, христианка, решила участвовать в нашем празднике?

Руцина, держа в руках свое золотое платье с изображением солнца на груди, выпрямила спину и строго посмотрела на взрослую дочь. Рюриковна не сводила глаз с настороженного и озадаченного лица матери — она решительно ждала от нее ответа.

Руцина вздохнула и тихо сказала;

— Я сменила бога, дочь, но не племя, которое дало мне мужа-князя и дочь-княжну. — Она с любовью посмотрела на сосредоточенное лицо Рюриковны, на ее нахмуренные брови и грустно добавила: — Мой бог-страдалец еще займет свое место в сердцах моих соплеменников, я в это свято верю, дочь. Но ты со своей молодой, горячей душой не осуждай ни меня — христианку, ни отца-язычника. На отца ты вообще должна молиться и Святовиту и Христу, решительно заявила вдруг Руцина и в ответ на невысказанный вопрос дочери пояснила: — Он дал жизнь тебе и сохранил ее твоей матери. — Она подсела на постель к Рюриковне, нежно обняла ее, поцеловала в голову и горячо предложила: — Знаешь, сегодня мы с тобой станцуем для него… танец жизни! Вот увидишь, его душа оживет! А это и есть для него начало начал! убежденно воскликнула Руцина, глядя на дочь. — Ведь солнце — основа жизни днем, а луна дает нам свой свет, свои сны и свою мудрость ночью. Ведь когда-то наши предки жили на ней, как говорят древние легенды. Вот и соединим начала двух светил в одном танце! Он поймет! Он не может не воспрянуть духом после этого! Ты поняла мое желание?

Руцина тряхнула рыжеволосой головой, представляя себя вместе с Рюриковной в их новом танце. Но это будет не тот танец, о котором просил Бэрин. Хотя… может, именно на богатую выдумку Руцины и понадеялся верховный жрец, когда послал Эфанду к старшей своей сопернице…

Рюриковна выглянула в маленькое оконце и подняла глаза на солнце. Дневное светило стояло еще высоко и еще жаром обдавало новгородскую землю. За окном желтели березы, краснели осины, пылали яркими гроздьями рябины и тихо шелестели разноцветной листвой задумчивые клены…

На обрядовой поляне уже приступили к жертвоприношению в честь Святовита, и длинной вереницей потянулись рароги-варяги с дарами к параситам верховного жреца. Первым вышел в центр поляны Рюрик — он вел на поводке бурого скакуна с завязанными глазами.

— За победу впереди, за победу позади прими, Святовит, дар от князя рарогов! — медленно сказал он и передал драгоценную уздечку параситу Кору…

А в другой клети княжеского дома готовилась к вечернему выступлению Хетта. Смуглолицая стройная кельтянка с распущенными черными волосами, облаченная в красный сарафан и коричневую кожаную сустугу, плотно облегавшую ее стройную еще фигуру, сидела на маленьком стуле с кантеле в руках и, перебирая короткие струны, тихонько напевала древнюю кельтскую песню. Она не давала пока еще волю своим чувствам, а лишь перебирала в памяти множество легенд, положенных на собственную мелодию, и искала среди них ту, которая больше всего отвечала бы пожеланию Бэрина. И вот в памяти Хетты всплыл поздний вечер и бабка-кельтянка, напевающая легенду о Руге, смелом и отважном витязе, предводителе кельтов, попавшем на чужбину и тосковавшем по родным степям, о том самом Руге, который нашел в себе силы собрать на чужбине новое войско и пробраться к себе на родину. «Да, — решила Хетта, надо пропеть Рюрику эту легенду, но не всю…» — и стала думать, какие четверостишья включить, а какие не пропевать, чтоб не ввергнуть князя снова в ненужное смятение…

И только Эфанда, сидя в своей клети, никак не могла решить: повеселить ей Рюрика своим даром или нет. Она перебирала лежавшие на одре свои наряды и в грустной задумчивости переводила взгляд с одного платья на другое. Она не верила, что праздник сможет изменить состояние души её повелителя. Она не смотрела в оконце, не слушала вести, которые приносили слуги с обрядовой поляны, где пока присутствовали только мужчины племени, принося жертвы великому божеству. По цветам в маленьком кувшине она определяла, пора собираться на вечернюю часть торжества или можно еще подождать. Вот она посмотрела на цветы, на их подтянувшиеся кверху лепесточки и вдруг вся подобралась, вытянула вверх одну руку, затем другую, изящным движением изогнула пальцы, и вот из ее рук получился прелестный букет цветов… Она встала, прошлась легкой, мягкой походкой по клети, затем вновь вскинула руки вверх и… улыбнулась. Голова ее сама величественно и нежно поворачивалась то на север, то на юг, увлекая за собой умелые, послушные руки, и Эфанда ожила! Да, она станцует ныне для своего единственного любимого танец цветов! Только бы не забыть предупредить Хетту, чтобы она успела подобрать ей на кантеле подходящую мелодию…

* * *

Закончилась первая часть торжества, и все население нового города с особым воодушевлением приступило ко второй, более веселой и любимой части праздника. Настал час потех, военных состязаний, игр и хороводов. Но не все сразу. Вначале будут состязаться меченосцы, затем секироносцы, потом стрелки из лука и только потом… Но стоп! На обрядовой поляне появились судьи: Рюрик, Бэрин и Гюрги.

Парасит-глашатай приказал всем присутствующим отойти от центра поляны как можно дальше и объявил:

— Сейчас перед вами два знаменитых дружинника князя Рюрика будут оспаривать звание первого меченосца.

Все заволновались, задвигались, загудели, а глашатай назвал первого из соперников:

— Дагар!

Толпа восторженно заликовала, приветствуя любимого военачальника.

— Кьят! — выкрикнул глашатай имя соперника Дагара, и толпа вновь приветственно закричала.

На самом удобном месте на поляне на меховых шкурах восседали жены и наложницы князя рарогов с детьми и настороженно наблюдали за приготовлениями знатных дружинников к короткому, но трудному состязанию. Всего по пять ударов должны были нанести соперники друг другу, и кто из них опередит, тот и получит звание первого меченосца и будет обладать им весь следующий год.

Глашатай ударил копьем о железный щит, и бой начался. Меченосцы разъехались в разные концы поляны и, развернув коней, устремились к означенному для боя месту. Взметнулись мечи, раздались первые удары.

Руцина сидела спокойная, уверенная в победе своего возлюбленного. Хетта же забыла обо всем на свете. Она стиснула кулаки так, что на пальцах побелели ногти, а губы закусила до крови. «Ну же, Кьят, ну! — шептала она. Не поддавайся! Изловчись, не давай себя в обиду! Увернись!» — командовала она все громче и громче, пока Руцина не успокоила ее, взяв за локоть.

Хетта вздохнула, ослабила спину и покраснела. В это время раздались еще два резких удара, и по ним было трудно определить, кто же из соперников ловчее. Народ восхищался, как умело владели мечом оба всадника. Да, зрелище было достойное внимания.

Рюрик, вначале хладнокровно взиравший на состязающихся, после двух ударов соперников заинтересовался действиями Кьята. Он знал давно этого зрелого кельта, всегда был уверен в его поддержке, но не ожидал, что Кьят достиг равного мастерства с Дагаром.

Начались уловки соперников: кто кого обведет. И опять было трудно определить, на чьей стороне преимущество. Кьят — сын Геторикса, изгнанного свыше тринадцати лет назад ильменскими словенами, упорно шел удар в удар и уловка в уловку со знаменитым меченосцев Это было красивое зрелище: ни один из всадников не выказывал, друг другу ни злости, ни ненависти, каждый признавал в другом равного по силе, знающего воина.

Еще одна блистательная уловка Кьята и последующая за ней не менее удачная обводка Дагара убедили Рюрика, что оба воина достойны звания первого меченосца… И вот последний удар, — оба мужа скрестили тяжелые мечи и, стремительно отразив нападение, остановились… Вместо восторженного вопля присутствующих, который неминуемо бы раздался в случае явной победы одного из соперников, на поляне царила мертвая тишина. Зрители настороженно смотрели в сторону судей и ждали решения трех главных людей племени.

Меченосцы поклонились зрителям, судьям и оба остались в центре поляны, ожидая слова князя.

Рюрик поднялся и торжественно направился к своим гриденям. Пурпурная накидка, скрепленная на правоплече массивной фибулой, красиво развевалась на ветру; тяжелая серебряная цепочка глухо позвякивала в такт размеренному движению его тела; седовласая голова чуть-чуть наклонена вперед; довольный, счастливый взгляд князя пробегал то по одному, то по другому меченосцу.

Рюрик встал между дружинниками, поднял их руки вверх и громко молвил, глядя на зрителей:

— Оба соперника достойны звания первого меченосца!

Зрители закричали: «Ура! Молодец, Рюрик! Верно!» — захлопали в ладоши, но, видя, что князь не уходит из центра поляны, решили, что он хочет еще что-то объявить.

Рюрик выждал, пока все успокоились, и снова торжественно объявил:

— Отныне Дагар будет командовать полком правой руки, а Кьят — полком левой руки!

Зрители с новой силой закричали «ура», а князь невольно глянул на женщин и увидел счастливые лица своих жен. Они вновь увидели своего повелителя величественным и справедливым…

Коротким, но интересным было соперничество и секироносцев; и их бой был оценен по-доброму. А когда объявили о состязаниях лучников, то удивление зрителей и судей вызвал юнец, смуглолицый и быстроглазый, который был признан самым метким стрелком. Он упорно не хотел сдвигать самовязку на затылок, а тем более вовсе снять ее и показать свое лицо. Рюрик не выдержал такого неподчинения, восстановил взмахом руки тишину на поляне и направился к строптивому лучнику. Тот стоял, маленький, худенький, с низко опущенной головой и неизвестно чего ждал. Княжеского гнева? Или…

Рюрик подошел к стрелку, резким движением снял самовязку с его упрямо опущенной головы, и все ахнули: лучшим стрелком года оказалась… его вторая жена, Хетта! Князь засмеялся, крепко обнял ловкую обманщицу, расцеловав ее в обе щеки, чем вызвал всеобщее ликование зрителей, и отпустил жену с драгоценным подарком на место.

Но вот все зашевелились, задвигались, круг зрителей стал еще теснее, и Бэрин объявил о другом состязании: кто лучше споет, спляшет и веселее проведет хоровод. Первой вышла в центр круга знаменитая жрица Оршада и низким грудным голосом спела мелодичную, но короткую песню рарогов об их новой жизни среди ильменских слопен. Грустных событий она не поминала, перечислила лишь добрые, связанные с крепостью Ладога, да с богатыми урожаями, да с позором норманнов.

Рюрик прослушал новую песню Оршады не хмурясь и не волнуясь. Он понял благие намерения старой жрицы и был благодарен ей. Оршада поклонилась слушателям и отошла в сторону. Зрители теплыми словами проводили старую жрицу и притихли в ожидании следующего зрелища.

Раздались звонкие звуки кантеле, и в центр поляны выбежала старшая жена князя рарогов. Начался страстный танец солнца. Волосы Руцины, руки Руцины, ее стройное, извивающееся тело двигались с такой стремительностью, что люди позабыли обо всем на свете. Взгляды присутствующих были сосредоточены на стремительно танцующей женщине, на выразительных жестах ее рук и ног, на ее огненных, реющих, как пламя, волосах.

Рюрик вспыхнул. Вот они — жаркие, пылкие руки его бывшей любимой жены. Они, словно горячие лучи солнца, обволакивают тебя, согревают и пьянят твою остывшую кровь. «Пробудись! — говорят зовущие глаза. — Проснись! — зовут страстно протянутые руки. — Оживи! — взывает манящее тело Руцины. Смотри! — потребовала она широким жестом руки. — Сколько тепла и света дарю я всем! Сколько радости от меня всему живому! Живи и ты! — приказала Руцина-солнце и грустно напомнила: — Ведь я не вечна! Видишь, сумерки наступают, я уже не грею, ухожу с небосклона, а на мое место сейчас взойдет другое светило», — и Руцина в страхе указала на юное стройное существо, облаченное в платье с образом луны на груди. Все восторженно зашептали, узнав в плавно выступающей девушке дочь своего князя. Рюрик дрогнул. Словно невидимая рука сдавила его шею. Он поперхнулся, почувствовав как тяжелый ком подкатил к горлу, и вскинул голову. Подавив волнение, он попытался беспристрастно наблюдать за танцем двух дорогих ему существ.

Рюриковна величественно вскинула белые нежный руки и гордой поступью проплыла мимо отца. Она помнила наказ матери и, ни разу не сбившись, вложила в каждый жест столько выразительности, столько чуткого внимания к князю, что он не выдержал: слезы умиления и счастья покатились по его щекам, и он не стыдился их. Столько энергии, столько нежности, теплоты и добра прочел он в этом новом, только что родившемся танце! Когда танец закончился, князь подошел к дочери и взволнованно обнял ее. Бурю восторженных рукоплесканий устроили соплеменники Руцине и ее дочери за прекрасный танец.

Бэрин, пораженный тем, как точно выполнила Руцина его требование, подошел к ней, обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Умница! — хрипло проговорил он и повернул ее за плечи в сторону князя.

Рюрик как завороженный смотрел на высокую, пышную прическу дочери, на ее чистый белый лоб, на раскрасневшиеся щеки и вдруг понял всем сердцем, что отныне и навсегда она целиком и полностью завладела его душой.

— Пойдем со мной, — взволнованно приказал он дочери и пояснил: — Будешь сидеть возле меня.

Рюриковна серьезно посмотрела на отца, чем еще больше вызвала его умиление, затем перевела взгляд на мать, прочла в глазах Руцины удовлетворение и разрешение и пошла вслед за князем.

Зрители немного успокоились, расселись на мягкой траве, и над поляной вновь зазвучали мелодичные струны кантеле. Тихо и грустно полилась песня о знаменитом Руге, и Рюрик насторожился.

«О чем ты хочешь напомнить мне. Хетта? — думал он, глядя на зардевшуюся жену-кельтянку, на ее тонкие руки, перебиравшие струны, невысокую грудь, поднимавшуюся при пении. — О славном витязе, попавшем в полон?» — нахмурился было Рюрик, но Хетта звонким голосом уже пела:

И сказал старый сокол витязю:

— Нас немало, соколят,

Поищи вокруг да около,

На тебя они глядят!

Рюрик выпрямил спину. На его кожаной сустуге был вышит соколиный профиль… «Так, значит, нас много, Хетта? Это хорошо!.. И мы все вместе? Дружны? А Аскольд?..» — нахмурился Рюрик и разом помрачнел, но кельтянка, глядя в лицо князя, чистым голосом пропела:

Но он не умер,

Сокол наш заветный,

Он будет жить,

Как я и ты живем!

Он ненавидел зло,

В ответ на зло был нем!

А жизнь любя,

Сильнее смерти стал.

Вот почему мы помним

Все о нем!

Хетта сняла с плеча ремень кантеле, поклонилась князю и под громкие рукоплескания отошла на свое место. Рюрик оценил ее призыв и вместе со всеми хлопал в ладоши. Рядом сидела взволнованная дочь князя. Она ждала, когда выйдет Эфанда и станцует свой нежный танец.

И вот в центр поляны Бэрин вывел младшую жену князя рарогов, и все затихли. Эфанда в нежно-розовом платье, с цветной накидкой на голове, сдерживающей пышные светлые волосы, слегка согнула руки в локтях и под звуки рожков и кантеле начала не привычный и любимый всеми танец березки, а новый — танец цветов.

И Рюрик заволновался. Он с жадностью вглядывался в каждый жест любимой жены, и ему был ясен тайный смысл их. Он сразу понял, что речь в танцах Эфанды идет не о тех цветах, которые растут повсюду, а о ее надежде зарождении цветка жизни в ней. Как красиво и нежно рассказывала Эфанда о своей мечте; как выразительны и чутки были ее руки во время танца; как горда была поступь; как величественна маленькая, головка, склоняющаяся то грустно, то весело, покачивающаяся и напоминающая живой колокольчик. Рюрик смотрел на нее и не мог насмотреться. Но вот она повернулась, широко разведя руки в стороны, встала на цыпочки, вытянула шею, высоко подняла голову и вдруг чуть-чуть поникла, опустив руки… Смолкла мелодия — не двигалась Эфанда, а зрителям не верилось, что закончился такой чудесный танец. Рюриковна вскочила и, не посмотрев на отца, порывисто бросилась к его младшей жене. Она первой подбежала к Эфанде и спрятала; свое лицо на ее груди.

Руцина удивилась душевному порыву дочери и пыталась объяснить его для себя.

Рюрик безмолвно взирал на двух обнявшихся молодых женщин и. ничего не мог понять. Только что его дочь сидела рядом, спокойно, казалось, смотрела на танец Эфанды, и вдруг — такая буря чувств… Что с Рюриковной? Князь встал, подошел к младшей княгине, обнимавшей княжну, и отвел обеих к своему месту.

Тем временем Бэрин издал громкий возбужденный крик, призывая всех встать и начать водить хоровод. Все дружно встали, взялись за руки и запели хороводную «Как в серпень мы месяц потрудились».

Эфанда, все еще обнимавшая Рюриковну за плечи, горячим взглядом окинула князя и тихо, но быстро спросила:

— Не пригласить ли нам Олафа с матушкой сюда? Рюриковна напряглась, вглядываясь в настороженное лицо отца, и вдруг, счастливая, услышала:

— Да, надо пригласить… Давно я их не видал, — медленно проговорил Рюрик, глядя на вспыхнувшее лицо дочери и догадываясь обо всем.

В это время хоровод настиг князя, завлек его вместе с дочерью и младшей женой в свое кольцо и закружил…

Весь год глаголили новгородцы о празднике урожай и без конца удивлялись его богатым дарам: ведь ровно через девять месяцев после него Эфанда родила сына, нарекли которого Ингварем; Хетта от Кьята родила дочь, а в Новгород нежданно-негаданно взял да и вернулся глава северных объединенных словен вместе со всей семьей и как ни в чем не бывало поселился в своем старом доме. И ничто не изменилось в Новгороде.

И не погустела роса, и не пересохла река волхвов и гадателей, и не изменил своего направления северный ветер, и не стал короче летний день, и не стала холоднее зимняя ночь…

* * *

Сначала посадник, убедившись, что город не изменился, бродил все поодаль, будто вынюхивал, можно ли к варягу в гости заходить, потом осмелел и… зашел! Увидел, что Рюрик радуется сыну, как малое дитя, Хетте с миром разрешил жить в доме меченосца левой руки, а Руцина была свободной женщиной. Князь принял Гостомысла неожиданно просто, без обид и жалоб. Похвастался наследником, посмеялся над своим единоженством и поинтересовался Гостомысловыми делами…

Но добро добром, а и зло не летало — поперед себя бежало.

Как-то вечером, сидя на крыльце, услышал Рюрик радостный крик дозорного, а вскоре тот и сам прибыл с донесением:

— От Аскольда из Полоцка дары прибыли! Две ладьи добра всякого! Ого!

Как ужаленный вскочил Рюрик, хотел крикнуть: «Потопи проклятых!» — но поперхнулся на полуслове и закашлялся.

Остолбенел дозорный, покачал головой и прикусил бойкий язык. «Неужто не по нутру добро Аскольдово? — подумал бедовый и съехидничал про себя: — Так не принимал бы! Отдал бы все нам!»

Эфанда накинула на плечи мужа меховое покрывало, дала теплого брусничного настоя и тихо, но настойчиво сказала:

— Не топи! Отдай все дружинникам!

Рюрик удивленно посмотрел на нее и, подумав, распорядился:

— Сообщи Дагару и Кьяту мой наказ: Аскольдовы дары раздать дружинникам. Слебники пусть передают низкий поклон правителям Полоцка. Все! — хмуро закончил он, зло отбросил меховое покрывало и, не глядя на Эфанду, молча ушел со своего любимого крыльца.

А по Новгороду молва пошла: князь дружину любит, все дары ей полоцкие отдал, сам хворает, но Аскольду завидует!.. У священного котелка часами простаивает. Маленького сына нянчит, с Бэрином долгие беседы ведет… А дружину в поход не готовит!

И из уст в уста каждый день одно и то же…

Лето прошло в обычных заботах. Новые добрые вести шли из Ладоги: Олаф с Ромульдом с буйными викингами благополучный торг совершили, скромные дары Рюрику прислали — острый меч с резною ручкою и легкую кольчугу.

Полюбовался Рюрик на дары и вновь загрустил. Нет, следующим летом он обязательно свою дружину проветрить выведет. Всю зиму будет лечиться целебными травами, ни один отвар не выплеснет за спину — все до капельки выпьет. Только бы помогло!

Наступила осень, и опять дозорный с пристани летит, в меховую одежду от мерзлого ветра прячется и осторожным голосом уже тихо молвит:

— Слебники от Аскольда с Днром прибыли.

— Пусть идут в дом, — разрешил князь и снова закашлялся.

Дозорный не шелохнулся. Знал, что князь еще велит кого-нибудь кликнуть на беседу. Так и есть.

— Позови Дагара, Гюрги, Вышату, Гостомысла и Власку…

…В гридню вошли люди, которых Рюрик когда-то видел, когда-то помнил, а нынче, разодетых в богатые меховые одежды, едва узнал: да и пять лет прошло, как не виделись. Гости отвесили низкий поклон хозяевам, разложили на столах горностаевые шкурки, драгоценный бисер в длинных зеленых связках и важно уселись, на широких беседах, покрытых меховыми покрывалами.

Хозяева не пошевельнулись. Ждут самого главного.

— Аскольд… просит дозволения… перебраться со всем родом своим… в Царьград, — бесстрастным голосом проговорил наконец первый посол, не глядя на князя.

Рюрик закрыл глаза и покачнулся. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

Гостомысл шумно вздохнул, с тревогой поглядел на Рюрика, тайком перевел взгляд на Власку и погладил свою длинную бороду, чтобы успокоиться.

Власко метнул подозрительный взгляд сначала на гостя, затем на Рюрика, потом почему-то на отца. Уловил досаду и боль старика, но не проник в их глубину.

— Но ведь у него жена-мадьярка, — возразил Рюрик, придя в себя от столь неожиданного удара Аскольда. — Откуда же взялась дума такая? — хриплым голосом спросил он, покачав в диве головой, и еще раз тихо повторил: — В Царьград захотел, не куда-нибудь!

Первый гость широко развел руками и тихо пояснил:

— Аскольд дважды был в Царьграде с удачным торгом. Мадьяров-то мы отогнали далеко от Днепра, как ты и велел, а потом вот ко грекам попробовали сплавать… Получилось. И вот во время торга Аскольд там, прямо возле Святой Софии, родича своего встретил… — и, ни разу не сбившись, волох говорил и говорил, переводя взгляд с одного советника на другого, с одного хозяина на другого, ища сочувствия или покорности.

Дальше Рюрик ничего уже не слушал: все ясно — бегут!

— А кто же в Полоцке сядет? — резко оборвал он рассказчика. Наступила минута молчания.

— Кого из вас сажает иль на моих кого глаз имеет? — с нескрываемой злостью спросил князь,

— А это уж как вы с Гостомыслом повелите, — покорно ответил гость, обрадовавшись тому, что князь нарушил молчание.

Рюрик переглянулся с новгородским посадником:

— Тяжелая дума, — со вздохом отозвался Гостомысл. — Чем же Аскольду стало плохо во Полоцке? — строго спросил он и предположил: — Или плата за службу невысока?

— Ничего худого в Полоцке нет, — растерянно вдруг ответил посол. — Это родич из Царьграда дюже сильно манит его. Он уже третье лето кличет его, но Аскольд все терзается: как быть, не ведает, боится вас обидеть, — как-то тихо пояснил гость и отвел взгляд от недоверчивого взора Гостомысла.

— А Дир? — снова спросил зло Рюрик. — С ним тоже?

— Дир колеблется, — искренне, казалось, ответил гость. — Но дружина вся держится за Аскольда. — И он робко посмотрел на хворого Рюрика.

— Сколько вас ныне? — спросил Власко, обеспокоенный ходом переговоров, со смешанным чувством гнева и сожаления глянув на Аскольдова посла.

— Восемь сот, — соврал гость и глазом не моргнул.

— Я думал, раза в три боле, — заметил Рюрик и усмехнулся: врет слебник, значит, душа ослабла.

— Так Аскольд с Диром только с родом своим идут во Царьград или и дружину с собою уводят? — вдруг спросил Гостомысл, решив взять переговоры в свои руки. Он развернулся в сторону посла и глянул прямо ему в глаза.

Гость замялся.

Вышата вытянулся навстречу послу и хотел было что-то сказать, но перед тем глянул на Гостомысла: тот не показал никакого знака, и Вышата отодвинулся назад.

Все напряженно ждали ответа.

— Нет, — неровным голосом сказал наконец, посол Аскольда. — В Царьград уйдут с родом своим только оба предводителя, — и совсем тихо добавил, отведя потупленный взор от пытливого взгляда Гостомысла: — Дружина горюет, но… остается на месте.

— Та-ак, — протянул недоверчиво Гостомысл, — тогда чего же вы мне голову дурите! — хитро сказал он и по-хозяйски заявил: — Тут все Рюрик рассудит. Вон у него какие орлы сидят! Один Дагар чего стоит! — заметил Гостомысл и озорно подмигнул знатному меченосцу.

Тот в сомнении покачал головой: он не поверил ни единому слову гостя, но ждал, что молвит князь.

Рюрик не принял ни шутки Гостомысла, ни уклончивое повествование слебника.

— Я не верю, что волохи, которых Аскольд привел еще на землю рарогов, так просто отпустят своего предводителя в Царьград, — сказал он и круто повернулся в сторону гостей. — Это заговор Аскольда?! — гневно спросил он и встал.

— Нет! — быстро ответил, вскочив, первый гость и вскинул обе руки вверх. — Нет, Рюрик, нет! Это вечным зов родной крови! — надрывно прокричал он и выдержал ярый взгляд князя Новгорода.

— Сейчас ты молвишь, что мне этого не понять! — загремел Рюрик, вставая, — У меня, мол, все родичи обитают здесь, у ильменских словен! прокричал он в лицо посла и зло добавил: — Пятнадцать лет я знаю Аскольда с Диром и первый раз слышу, что у них родичи в Царьграде имеются! — Он смахнул все дары со стола и, задыхаясь от ярости, прокричал: — Вон отсюда, предатели! Завистники! Вон! — прохрипел он и указал послам на дверь гридни.

— Рюрик! — одними губами прошептал потрясенный Гостомысл и застыл в нежном порыве к незаконному сыну. — Что вы стоите, яко пни! — яростно зашипел он на гостей. — Вон отсюда!

Гостомысл схватил одного из послов за руку и грубо потащил его к дверям. Остальные послы сами спешно покинули гридню князя.

Дверь захлопнулась, и наступила тяжелая тишина. Гостомысл пыхтел, оправляя на себе сбившуюся меховую перегибу, и приглаживал бороду.

Влас с тревожным вниманием смотрел то на разгорячившегося отца, то на затихшего князя.

Гюрги отлил из серебряного кувшина брусничной воды и подошел к Рюрику.

— Отпей, — тихо попросил он князя, и тот покорился.

«Вот оно — начало ужасного конца», — мрачно подумал Рюрик, взяв кружку в руки, и никого не хотел больше видеть…

Хмурая весна

Прошел еще год жизни Рюрика в Новгороде. Все чаще встречал он то сочувственные, а то и обозленные взгляды своих дружинников, видел виновато согнутые спины их или опущенные плечи и ненавидел себя вместе со своей хворью.

Да, знал князь, что дружина любит только сильного, ловкого и крепкого здоровьем предводителя, а его хворь так затянулась, что не видно ей конца. «Хоть бы дела тогда какие-нибудь добрые появились, чтоб душа верных гриденей не поверглась во смуту», — думал Рюрик и торопил весну. И наступила очередная горячая весенняя пора, когда все хлопоты сваливаются на плечи дружинников разом: надо латать ладьи, рубить лес, строить новые струги, проверять наличие товаров, приготавливать доспехи и ждать зова: то ли в торговый путь, то ли в поход против коварного врага.

Снег сошел везде. Волхов дышал холодной тяжелой сыростью, и пора было сделать решительный шаг.

— Я плыву с торгом в Царьград! — объявил вдруг князь своим друзьям, сидевшим в его гридне, и подавил прилив кашля, разом побагровев.

— Нет! — вскрикнула Эфанда и рванулась к нему. — Нет, нет! Я… больна!

Но он настойчиво объявил еще раз, отстраняя жену:

— Я плыву в Царьград! Дагар, готовь дружину! — упрямо приказал Рюрик и пояснил: — Я хочу там увидеть Аскольда!

— Дагар, останови его! Он не перенесет волок! — крикнула Эфанда. Она не обиделась на Рюрика за отчужденный жест, понимая, что князь устал от своей хвори, и надеялась на поддержку друзей.

Меченосец молчал. Тяжела была участь друга: видя болезнь князя, не дать понять ему, как глубоко обеспокоены все затянувшейся его хворью, но и не толкнуть его на смертельный шаг, каким может оказаться для него этот поход.

Рюрик, чувствуя недомолвку Дагара, засмеялся.

— Меня будут волочить вместе с ладьями! — сказал он торжественно-шутливо. — Как я буду выглядеть, Дагар? Да еще верхом на ладье, а? — Он запрокинул голову и громко засмеялся. И странным, диким показался всем этот его смех.

— Рюрик, замолчи! — крикнула вдруг Эфанда и сама испугалась своего крика.

Князь осекся. Внимательно посмотрел на жену и, поймав страх в ее глазах, сник.

— Неужели я так плох, Дагар? — спросил он. Меченосец покачал головой.

— Нет, ты не плох, князь, — твердо ответил он и быстро заговорил, обращаясь к его жене: — Эфанда, ему действительно надо побыть в теплых краях. Поплывем все вместе в Царьград! — умышленно бодро предложил Дагар и пояснил: — Давно мы не бывали у греков! Мадьяры теперь не наведываются за Днепр, путь спокоен! — громко и возбужденно рассуждал он, убеждая и себя, и князя, и его жену.

Эфанда, плача, металась от одного к другому:

— Что ты говоришь, Дагар! Рюрик, опомнись!

— Надо, Эфанда! Надо! Пойми! Это не на гибель! Это для здоровья! Вот увидишь! — терпеливо уговаривал Дагар жену князя смириться.

Рюрик хмуро поглядывал то на меченосца правой руки, то на Эфанду и вдруг приказал им разойтись.

* * *

А через два дня новгородская дружина отплыла с торгом в Царьград…

Ильмень, Ловать проплыли за пять дней. Волок от реки Ловать через цепь мелких озер до речки Торопы, а от нее до Днепра прошли за семь дней.

Дальше путь должен был идти вниз по Днепру, а потом — благодатное море Понт.

Весь путь до середины Днепра Рюрик был весел и энергичен, несмотря на хворь.

Повеселела и дружина, давно не видавшая таким своего князя: напевала песни и обсуждала, что ожидает их-в знаменитом Царьграде.

Подплывая к месту слияния Припяти и Днепра, разведывательная ладья просигналила о неожиданной засаде: кто-то обстрелял разведчиков. Множество стрел воинственно торчало в боках маленького струга.

— Здесь начинаются земли древлян, — тихо пояснил Власко и нахмурился.

Три военачальника стояли на верхнем помосте первой ладьи и озадаченно разглядывали разведывательную ладейку.

— Жители лесов, — пояснил Дагар.

— Да, — подтвердил Власко и нахмурился еще больше.

— Свирепы нравом? — спросил Рюрик, еще не принимая всерьез первый сигнал надвигающейся опасности.

— Да, — подтвердил Власко. — Свирепы, злы и неугомонны. Лучше повернуть назад, — твердо предложил он.

Рюрик удивился: Влас не слыл трусом. В чем же дело?

— Но… мы же не идем их воевать, мы идем к грекам, и с торгом! возмутился князь.

— Они обстреляли сигнальную ладью, а это есть вызов к бою: хочешь не хочешь — надо воевать! — пояснил Власко.

— Не понимаю, — горячился Рюрик. — Здесь что-то не то… Раньше было такое? — спросил он и перевел взгляд с Гостомыслова сына на задиристо торчащие стрелы.

— Было, но только после ярого набега. Значит, у них кто-то был недавно и лихо обидел, — догадался Власко и еще тверже сказал: — Рюрик, командуй полный разворот, ежели не хочешь погубить дружину.

Рюрик призадумался.

— А как же Аскольд с Диром миновали это место? — недоуменно рассуждал он. — Древляне всегда стерегут этот путь?

— Всегда, — уверенно ответил Власко. — Постой… Те, наверное, дорого откупились.

Рюрик сник: откупаться? Не хватало только этого! Да и чем?!

— Дагар, командуй разворот! — прохрипел он и бурно закашлялся.

— Власко, объясни дружине все как есть, — тихо попросил меченосец и проводил князя вниз до его клети…

Так и закончился этот последний поход Рюрика к грекам: ни торга, ни боя в течение всего пути!

Дагар оставил по всему верхнему течению Днепра дозорных и велел им выведать все тайны этой такой важной для них реки.

Каково же было его удивление, когда через месяц дозорные доложили, что древлян разозлили новые поселенцы Киева: два правителя ныне у города есть, они боевую дружину держат и воюют с живущими рядом с Киевом племенами. А нарекают тех правителей… Аскольдом и Диром!

Дагар улыбнулся: так вон какой у них Царьград получился! Надо Рюрику поведать все это, пусть повеселится! И в первый же вечер, в присутствии союзных правителей, улыбчиво рассказал князю новость.

Но Рюрик не развеселился.

— Это худо, — мрачно ответил он и объяснил: — Аскольд и Дир рядом! Их боевая дружина словно щепка у меня в глазу! Ни одна дружина так не богатеет, как эта. Фэнт, Вальдс собирают дань, ведут посильный торг и охраняют переданные им земли. Эти же… воюют! Постоянно кого-нибудь грабят! Это добром не кончится для моей дружины, — хриплым голосом договорил Рюрик и отвернулся от друга.

Он готов был разрыдаться, как младенец, от этой вести, а мысли, вытекавшие одна из другой, словно ядовитое жало, цепко впивались в его сердце. Какие усилия требовалось приложить, чтоб никому не показывать еще и эту боль!

Дагар виновато молчал: он уже пожалел, что поведал князю весть о Киеве, но делать было нечего…

Власко обеспокоенно переглянулся с отцом.

— Можа, сие и к лучшему, — вдруг сказал он. — Булгары с мадьярами теперь будут реже бегать к нам.

Рюрик пожал плечами и медленно повернулся к новгородскому посаднику.

— Соберите вече и заставьте Аскольда с Диром поведать вам свои помыслы: с добром они осели в Киеве иль со злом! — с усмешкой предложил он. — Они просились в Царьград с родом своим, а увели всю полоцкую дружину в Киев! яро крикнул вдруг князь. — Где же ваше союзное око? Почему оно дремлет? Гостомысл вздрогнул и беспокойно посмотрел на варяга. — Молчишь?! — спросил рарожский предводитель и вдруг язвительно бросил ему: — Солнцеподобный владыка! — Рюрик хохотнул и резко отвернулся от вздрогнувшего посадника.

Гостомысл вздохнул, встал, тяжелыми шагами подошел к Рюрику и дотронулся дрожащей рукой до его плеча.

— Все было не так, яко ты глаголешь, — спрятав обиду, устало заметил он, на мгновение закрыв глаза и представив, как он держит этого сына в своих отцовских объятиях. — Аскольд и Дир пошли во Царьград только с сотней своих воев, боясь гнева твоего, — взволнованно проговорил посадник, мысленно убеждая себя, что тайного сына он все же обласкал.

Рюрик удивленно вскинул брови, повернулся к посаднику, не веря ни себе, ни трогающему душу взволнованному тону Гостомысла.

Тот переждал его удивление и медленно, успокаивая себя и всех присутствующих, тихо продолжил:

— Дошедши с трудом до Киева, они еле отбилися от древлян, большими выкупами откупилися от них, и ко грекам блудням почти не с чем было идти. Тогда они решили осесть в Киеве. Но остатки полоцкой дружины узнали, что их предводители рядом, и стали понемногу сбегаться к ним. — Рюрик при этих словах подошел вплотную к посаднику, окинул его злым и недоверчивым взглядом, затем сел напротив, демонстративно закинув голову, всем своим видом давая понять, что он хотя и слушает, но не вполне верит посаднику. Гостомысл вздохнул, сочувствуя Рюрику, и, пряча глаза от Власка, так же тихо продолжил: — Аскольд и Дир не посмели отказаться от своих, ну, а там и вся дружина… примкнула к ним. — Посадник замолчал. Осторожно, но зорко вгляделся в лицо Рюрика, в его руки, горделиво сложенные на груди, и ждал, что тот скажет. Варяг едва кивнул головой, и Гостомысл понял, что может продолжать. — Да, оне рьяно взялись за соседние племена: покорили полян. — Но на аскетическом лице князя ничего не отразилось, и тогда посадник добавил: Древлян пытались покорить, но те зело люты и хитры — их просто не взять.

Все, и даже Рюрик, удивленно уставились на Гостомысла. Посадник удовлетворенно крякнул, но тотчас же пояснил:

— Да, древляне собрали им первую дань, а от второй схоронились, дали бой грабителям и ушли в глубь своих земель — в леса. Теперь Аскольд с Диром охотятся за ними, но никак не изловчатся.

Рюрик встал и, широко шагая, прошелся вдоль гридни. Затем закашлялся, побагровев, и беспомощно остановился в центре комнаты. Гостомысл бросился к нему с теплым убрусом в руках.

Власко недоуменно качнулся вперед.

Рюрик оттолкнул руки Гостомысла и, собравшись наконец с силами, воскликнул:

— Так вот в чем дело! Продолжай, продолжай, посадник, — зловеще попросил он и опять размеренно заходил по гридне.

Гостомысл бросил на скамью убрус, тяжело вздохнул и виновато проговорил, глядя на варяжского князя:

— Ходит молва, что новые правители Киева собираются ко грекам…

Власко поймал беспокойный взгляд отца и укоризненно покачал головой.

— Торговать? — спросил хрипло Рюрик, не оборачиваясь.

— Воевать, — хмуро ответил Гостомысл и пожалел, что открылся.

Рюрик вспыхнул, круто повернулся в сторону посадника и двинулся на него, прокричав:

— Ты!..

Все вскочили со своих мест и бросились разнимать правителей.

— Нет! — закричал Гостомысл и, широко раскинув руки, запретил приближаться к себе всем, кроме Рюрика. Тот опешил и замолчал; все отступили от них на шаг.

— Ты — князь! — грозно прокричал посадник в разгоряченное лицо варяга. — Ты должен ведать все! — Гостомысл топнул ногой. — Вече собрать недолго! — прокричал он опять и двинулся на Рюрика.

Князь невольно отступил назад.

— Но ты сам закрыл наш совет! — снова испытывая силу духа своего незаконнорожденного сына, прокричал Гостомысл, смелее наступая на Рюрика. Ведь после Вадимовой смуты все узрели одного правителя — тебя! Ты все дела вершил едино — без нашего ведома! Один надорвался, а ноне требуешь веча! Да все боятся тебя! — искренне выкрикнул посадник, ткнув пальцем в грудь Рюрика, и остановился, чтобы перевести дух.

Рюрик, окинув Гостомысла горячим взглядом, прокричал что было сил:

— Нашел, когда суд надо мной вершить! Где ты был в час гибели моих братьев и моего посрамления?! — Он вплотную подошел к новгородскому владыке и протянул руки к его бороде, чуть не ухватившись за нее.

— Во Пскове! — Гостомысл как бы не замечал княжеского гнева. — От тебя хоронился! Чего смотришь, яко зверь лютой! Не тронь бороду! — без страха потребовал посадник, загородил рукой бороду и отступил на шаг от разошедшегося Рюрика.

Власко вскочил и встал между ними, опередив Дагара.

— Довольно смутничать, что с вами? — горько спросил он и тихо предложил: — Надо решать с Киевом, а вы старое помянули! — Сын опять подозрительно оглядел отца и не остывшего еще Рюрика.

— А мы давно не кричали друг на друга, — заносчиво ответил Гостомысл и тут же спокойно заметил: — Уж больно мне по нраву его крик! — Он отвернулся от Власка и еще раз оглядел Рюрика.

Дагар растерянно теребил свою бороду и что-то невразумительно бормотал, наблюдая за странным поведением посадника.

Рюрик удивленно покачал головой и вдруг молвил, обращаясь к посаднику:

— Как ты похож на нашего главного жреца!

— На Бэрина? — спокойно спросил Гостомысл, спрятав руки за спину, и подумал при этом: «Только бы не обнять этого дорогого хворого сына!..»

Власко по-прежнему внимательно следил за отцом:

«Ну и ну! Наш толстый посадниче что-то не так себя ведет… Отец, отец, и ты был когда-то молод? А? Нет!.. Не может быть!..» — Законнорожденный сын новгородского владыки лихорадочно гнал от себя созревшее уже в душе подозрение.

— Да, на Бэрина, — мрачно подтвердил князь. — Я до сих пор нуждаюсь в его мудрых советах, — неожиданно сознался он, вспомнив, что давно не видел жреца.

Все промолчали.

— Я не хочу хитрить, Рюрик, — горько признался между тем Гостомысл, глядя испытующе в глаза князю. — Тебе, чую, придется испить зело горькую чашу судьбы, — медленно и тяжело проговорил он, чувствуя, как слезы вот-вот навернутся ему на глаза.

— Я это знаю, — сухо оборвал его князь, отвернувшись ото всех.

— Отец! — не выдержал Власко. — Ты словно Ведун.

— Не мешай нам, — махнул рукой на него Гостомысл и подошел к Рюрику. Ты что-то хотел сказать, сын мой? — как-то по-стариковски жалостно спросил посадник и робко дотронулся до руки варяга.

Все онемели.

Рюрик повернулся, недоуменно посмотрел на Гостомысла — на его взволнованное лицо. на лохматые, сведенные от напряжения брови, на так неестественно плотно сжатые губы посадника, на повлажневшие глаза, почувствовал его душевную тревогу, но, переведя взгляд на Власка, решил, что слова «сын мой» относятся к тому, и промолчал.

— Говори, прошу тебя, — прошептал Гостомысл, умоляюще глядя на Рюрика, и едва сдержал слезы. «Ах, кабы не тут и не так глаголити эти речи…» горько подумал он и спохватился, почувствовав общее напряжение. Он чуть-чуть отошел от Рюрика, шумно вздохнул и ободряюще кивнул ему: мол, я тебе внимаю!

Рюрик уловил резкую перемену в поведении посадника и смущенно спросил:

— Но… неужели нельзя хоть что-нибудь изменить к лучшему?

Все молча смотрели на князя, а он все еще удивленно разглядывал новгородского посадника.

— А как?.. Убить Аскольда с Диром? — Вопрос свой Гостомысл задал тихим голосом, но он змеиным жалом вонзился в душу князя.

Рюрик аж задохнулся. «Всевидящая змея! Он зрит меня насквозь!» — зло подумал князь и хотел было отвернуться от посадника, но тот беспощадно продолжил:

— Вернуть их силу в Полоцк или… Новгород? А потом снова разбивать дружину и кого-нибудь сажать против леших?.. — Гостомысл бил и бил князя своими ядовитыми вопросами. — А дружина, разбившая мадьяр, будет опять искать себе достойного врага, — убежденно заявил он, — и как пить дать побежит изведать силу свою на греках. Все будет так же, яко произошло с Аскольдом и Диром! Так зачем же собирать вече, наш князь, — ласково и, как прежде, тихо спросил он, видя злость Рюрика. — Твой княжий дух надо закалять правдой, сын мой! — сурово добавил Гостомысл и вгляделся в лицо князя.

Все молчали, и только взволнованное дыхание присутствующих нарушало эту тревожную тишину.

Рюрик, выслушав грозное откровение посадника, внял ему всей душой, но он был болезненно раздражен и не мог не съязвить в ответ на урок, полученный им от Гостомысла. Глядя ему прямо в глаза, он медленно и тихо проговорил:

— Странные вы, словене: ежели старику понравился молодец, то он обязательно его сыном наречет, — чувствовалось, что Рюрику сказанное дается с трудом — голос его звучал хрипло, даже как-то скрипуче. — Но мой отец никогда не был так лукав и злодумен. — Князь упрямо смотрел в глаза посадника и ждал, что тот ему молвит в ответ.

— Я… понял свой грех! — слегка склонив голову, ответил Гостомысл. Он, казалось, был смущен, но не отводил ласкового и обеспокоенного взора от пытливого взгляда Рюрика. — Не торопи судьбу своих соперников, — настойчиво посоветовал он и тяжело перевел дух. И, сразу посуровев, молвил: — Пусть сидят во Киеве! Нам нельзя с ними ныне драться! — заявил он и вдруг громко постучал каблуком сапога по полу.

Рюрик удивленно оглянулся на стук. Вызывать слугу стуком в его доме мог только он, князь. Но Гостомысл шумно прохаживался вдоль стола княжеской гридни и не обращал внимания на присутствующих.

Вошел слуга.

— Накрой-ка нам на ужин чего-нибудь, — по свойски приказал Гостомысл слуге, не взглянув на князя.

Хромоногий Руги почтительно поклонился посаднику, вопросительно глянул на своего рикса, который вялым кивком подтвердил требование главы ильменских словен, и пошел выполнять распоряжение.

— Что ж, пусть сидят во Киеве! — трижды, как эхо, повторил князь наказ Гостомысла, с трудом успокаивая свою мятежную душу.

Дерзость Аскольда

Была темная ночь, когда в ворота Аскольдова двора в Киеве постучал человек, закутанный в длинную накидку. На вопрос слуги он скороговоркой проговорил:

— Аскольда немедля подними!

— Да он и не спит, — молвил слуга. — У него жена только что сына родила, — радостно пояснил он.

— Да ну? — удивился пришелец. — Как же он тогда… — подумал вслух человек, но оборвал себя на полуслове. — Где он? Веди меня к нему, беспокойно потребовал таинственный гость и быстро пошел за слугой,

В доме Аскольда было суетно. Из дальней клети слышались смех, глухие возгласы и крикливый плач младенца.

— Стой здесь, — попросил слуга пришельца. — Сейчас князя позову!

Ждать пришлось недолго. Аскольд, взволнованный, улыбающийся, вгляделся в уставшее лицо пришельца, сразу же узнал его и повел в свою гридню.

— Пойдем! А ты проверь ворота, — приказал он слуге.

— Так что? — нетерпеливо спросил Аскольд, с трудом переключая свое внимание с радостного события, только что происшедшего в его доме, на стоявшего рядом с ним человека.

— Самое время! — взволнованно зашептал тот, сверкая глазами, и быстро перечислил, загибая по очереди один палец за другим на правой руке: — У берегов Сицилии выстроился огромный флот пиратов и требует Михаила Третьего к себе.

— А он что? — с яростным блеском в глазах продолжал расспрашивать Аскольд.

— В Каппадокии горят личные владения Михаила. Туда-то и направился он со своей армией, — радостно потирая руки, объяснил пришелец.

— А флот? — вскрикнул Аскольд, и пришелец его понял.

— А флот он направил к берегам Сицилии! — терпеливо пояснил он. Византия открыта! Царьград закрыт только с моря! Подходи и бери: ни армии, ни флота!

— Молодец! — похвалил его Аскольд и вынул из сундука, стоявшего возле серебряной треноги со священным котелком, мешочек с серебром. — Держи! — Он передал мешочек пришельцу и хвастливо добавил: — Это арабские!

Человек ловко поймал мешочек и поклонился Аскольду.

— Иди спать! Тебе укажут где! — повелительно про^ изнес тот и тихонько постучал по стене.

Вошел слуга и проворно увел человека с собой. А ранним утром снова постучали в ворота Аскольдова двора, и снова человек, закутанный в длинную темную одежду, спешно потребовал владыку Киева к себе. И этого человека выслушал Аскольд, и этому человеку вручил мешочек с арабскими диргемами, но спать у себя в доме не оставил. Затем он срочно приказал поднять Дира и привести его к себе.

Дир явился заспанный, поеживаясь от утренней свежести.

— Поспать, бедовый, не даешь, — беззлобно ворчал он на черного волоха.

— Доспишь в ладье. В полдень отплываем к грекам. Дир так и сел.

— Ты всю жизнь бросаешь вызов судьбе! — ошарашенно изрек он. — Так можно и шею сломать, — хмуро предупредил он и устыдил Аскольда: — У тебя же нынче сын родился! Не терзал бы жену-то!

— Другого такого случая не представится! — прервал его Аскольд, не вняв увещеваниям друга. — Женщина — это мед, война — это свежий ветер! Я не могу жить ни без того, ни без другого! — своевольно заявил черный волох и гордо запрокинул голову.

— Не понимаю тебя! — с досадой воскликнул Дир. — Она не переживет этого!

— Ты за чью жену душу себе бередишь? — смеясь, спросил его Аскольд. За свою или за мою? — хитро добавил он, пронизывая недоверчивым взглядом своего сподвижника.

— За обеих, — сознался Дир. — Ты хоть не говори ей, что в дальний поход уходишь, — посоветовал он горестно, отведя взгляд печальных глаз от возбужденного лица Аскольда.

— Да ты что, не знаешь моей жены?! — гордо воскликнул волох. — Она сама бы пошла со мной в поход, ежели б не роды! — засмеялся Аскольд.

— Моя не такая, — вздохнул Дир. — Не знаю, как и сказать ей, — хмуро проговорил он и снова вздохнул.

— Скажи, что за греческим золотом плывем! Оно, мол, незащищенным лежит! Только взять надо, и все! — смеясь, посоветовал Аскольд.

— Что ты говоришь! Когда это греки не защищали свое добро? — изумленно спросил Дир и недоверчиво уставился на разошедшегося от предвкушения легкой добычи владыку Киева.

— Только что два разных человека донесли мне одну и ту же весть, торжествующим шепотом изрек Аскольд: — Царьград свободен и открыт! Плыть надо немедля! Все! — приказал он и строго добавил: — Иди собирайся в путь! Я сейчас поднимаю дружину!..

* * *

Днепр и его коварные пороги все пятьсот ладей Аскольдовой дружины преодолели благополучно. Еще два дня пути по Днепру, а тут задул и теплый ветер с моря…

В Понт ладьи вошли черной звездной ночью и, держась западного берега моря, осторожно направились к заветному Царьграду. Еще три дня пути — и он твой! Но Аскольд не позволял себе потерять голову от предвкушения победы. Он холодным рассудком взвесил все и не бередил себе душу раньше времени, сосредоточенно следя за ходом ладей, изредка собирая для беседы своих тысячников и сотников.

Зная Царьград давно, Аскольд знакомил военачальников с расположением ворот столицы греков, объяснял, как взять их с наименьшими потерями. Военачальники поражались завидной памяти Аскольда, его сметливости и отваге. Выслушав и поняв требования своего предводителя, они расходились по своим клетям, чтобы еще раз продумать детали предстоящего штурма великого города.

Когда Аскольд остался на помосте один, Дир, проходя по верху ладьи, случайно наткнулся на него и, волнуясь, проговорил:

— Ты обещал мне поведать бытие Византии. Еще два дня пути… Когда сказывать будешь? — спросил он друга.

Аскольд замялся: дел было много, но и о последних вестях из Византии не терпелось сообщить своему первому помощнику.

— Давай присядем здесь, и я поведаю тебе тайный замысел моего похода, доверительно сказал киевский правитель рыжему волоху.

Дир обрадованно сел с ним рядом.

— Когда мы были с тобой в последний раз у греков с торгом, мне удалось… зацепить одного человека, знающего Василия Македонянина.

— Самого?! — изумился Дир, недоверчиво оглядывая своего предводителя.

— Самого! — удовлетворенно подтвердил Аскольд. — Варда как негласный кесарь при Михаиле Третьем, чую, всем надоел, — так же важно продолжил Аскольд и небрежно добавил: — Кажется, ему скоро будет конец.

Дир широко округлил глаза, удивляясь осведомленности Аскольда, но побоялся высказать ему свое недоверие. Аскольд почувствовал в позе рыжего волоха недобрую колючесть, но все так же бодро продолжил;

— Михаил Третий вырос и пытается разобраться в своем окружении. Пока он разбирается, мы и пограбим его! — торжествующе объявил киевский правитель и удовлетворенно закончил: — Вот и весь сказ!

— Но неужели в городе никого не будет? — оторопело спросил Дир, все еще сомневаясь в словах Аскольда и не желая участвовать в этом пиратском походе. Он признавал битвы только с равным противником, а тут…

— Будет! — возразил, смеясь, Аскольд.

— Кто? — удивленно спросил Дир.

— Фотий да Игнатий, — все так же смеясь, ответил черный волох.

— Но это же очень важные люди: им поклоняется вся Византия! — ужаснулся Дир.

— Да! Но воевать ни тот, ни другой не умеет! — уверенно заявил Аскольд.

— Ой, Аскольд, как ты… как ты рьян! — ужаснулся Дир.

— Повинуйся мне во всем и помни о Перуне! — наставительно потребовал от него киевский правитель. — Налететь, как молния, и громом сразить! — грозно напомнил Аскольд, сжал кулак и стукнул им по борту ладьи. Глаза его горели лихорадочным блеском. Красивое лицо было залито серебряным светом луны…

Дир робко глядел в лицо воителя: красота Аскольда внушала ему страх. «Ох, как бы все вернуть назад!» — сокрушенно вздохнул рыжий волох и хотел отвернуться от Аскольда, но лишь крепче ухватился за борт ладьи.

— Довольно! — отрезал Аскольд. — Что бы я ни предпринимал, не мешай мне! — заявил он и отвернулся от Дира, чтобы не видеть испуганного взгляда его серых глаз, чтобы не допустить к своей душе смущение сподвижника и чтобы не охладить свой разыгравшийся пиратский норов…

* * *

— Дир! Ты знаешь, я передумал, — хмуро проговорил Аскольд, пытаясь не смотреть в глаза своему рыжеволосому сподвижнику, который, чувствуя необычность поведения именитого волоха, боялся проронить хоть слово и затаил дыхание.

«Что значит передумал?! — хотел было прокричать во всю глотку Дир. Ты?! Передумал идти на Царь-град?! И это… после стольких дней волока? И это… после того, как мы уже возле самого главного полуострова греков? Ты что, Аскольд, переродился?» — звенели в голове Дира неуемные вопросы, но он сжал скулы так, что почувствовал скрежет собственных зубов, и тяжело молчал.

— Я передумал идти в лоб на Царьград, — тихо и медленно пояснил Аскольд и подождал, пока Дир успокоится.

Дир шумно выдохнул и вытер вспотевший лоб рукавом безворотниковой фуфайки.

Аскольд засмеялся.

— Там эти цепи Джосера, их действительно пока не преодолел никто, и в бухту Золотой Рог нам с севера лучше не входить.

— А как же? — еле слышно спросил Дир, сдерживая возгласы удивления и недоумения.

— Мы… — небрежно растягивая слова и глядя то вдаль, на ласковое зыбкое водное пространство, то ввысь на быстро сгущающиеся сумерки и ища на небе появления первых звезд, тихо говорил Аскольд, — пойдем сейчас до местечка Чаталдоус, что находится на северном побережье Византии.

— Ох! — ужаснулся Дир. — Это же самое мрачное место греков! Там же начинаются болота их птиц смерти, журавлей!.. Говорят, что в этих журавлях живут души злобных греков. Зачем тебе эти места, Аскольд?

— Мы с тобой, Дир, не греки, а волохи! — засмеялся Аскольд и быстро и решительно заметил: — Нас их духи не тронут, ибо наши боги сильнее! Мы поставим на колеса все наши струги и лодии, погрузимся на них, поднимем все паруса, пересечем все византийские болота на ладьях, где волоком, где на колесах, и спустимся на воду уже в Мраморном море; и пусть журавлиные стаи Чаталдоуса заметают наши следы поскорее! Мы войдем в греческую, знаменитую, царьградскую гавань Суд со стороны юго-западной, там, откуда нас никто ни ждет! — зловещим шепотом завершил Аскольд свою короткую речь и внимательно посмотрел на побледневшего Дира. — Что тебе не по нутру, Дир? Разгони кровь-по кругу! Вдохни полной грудью всю эту морскую ширь, насыть свои легкие и сердце удалью Понта и смелее выполняй мои указания! Мы должны все сделать быстро, рьяно, чтоб Царьград вздрогнул и окоченел от моей лихой затеи! Я ненавижу его царскую роскошь! Уж слишком много народов грабили эти ненасытные греки, пора и их потрепать за одежды из паволоки! Не беспокойся за колеса! Их достаточно, и они крепки, как копыта моего верного скакуна! говорил Аскольд, больно сжимая плечо своего сподвижника, и уже чуял и знал. наперед, что его воля, несмотря ни на что, будет выполнена…

* * *

Оставалась ночь пути до прибытия взаветную столицу, когда ладья Аскольда была задержана странным купеческим дозором, направленным к незнакомым судам с какого-то невидимого острова. Аскольд спал. Дир находился в карауле и едва разбирал слова, доносившиеся снизу, с воды, где чалившая к ним лодка несколько раз стукнулась о борт их струга.

— Сяким грузом и куда идем? Можа, к ним заглянуть?! Да нос укоротить, чтоб не совали его куда не надо? — перевел Диру по-своему вопросы дозорных Глен, меченосец правой руки, могучий воин — бастарн из дружины Аскольда, дежуривший вместе с волохом, и ловко схватил секиру.

Дир предупреждающе остановил порыв храброго меченосца.

— Что они хотят? — не понял Дир.

— Чтобы мы отошли от западного берега на тысячу локтей в море, — снова перевел Глен и с усмешкой добавил: — Иначе они угостят наш караван судов каким-то особым пирогом.

— А они ведают, какой силе угрожают? — хмуро спросил горячего бастарна Дир.

— Да, — с явной задиристостью подтвердил Глен и предложил Диру посмотреть на дозорных греков.

Дир перегнулся через борт и с помощью факела сумел рассмотреть следующее: в дозорной ладье греков сидело всего шесть гребцов, двое из которых возились с каким-то довольно большим котелком, от которого отходил длинный, змеевидный рукав, наполненный какой-то клокочущей жидкостью.

— Что они делают? — с отвращением и ужасом спросил Дир и быстро приказал тихонько отплыть от опасной лодки, отталкиваясь веслами только левого борта.

— Напрасно, Дир, — разочарованно протянул Тлен, но приказ рыжеволосого волоха не выполнить не мог…

Струг Аскольда плавно и неожиданно быстро на значительное расстояние отделился от греческого дозора, одновременно метко обстреляв коварных лазутчиков. Стрелы охранников Аскольда пригнули тела тех двух озабоченных греков, которые стремились во что бы то ни. стало спустить на море тяжелый, мокрый, извивающийся от бьющейся в нем жидкости рукав и свершить опаснейшее дело. Оставшиеся в лодке греки дружно схватились за весла и резкими рывками пытались придать своему маленькому плавательному сооружению стремительную скорость. От резких толчков лодки тяжелый длинный рукав выскользнул из нее и выплеснул из себя в море вонючую жидкость. Непонятный запах, распространяемый ветром, достиг караульной площадки струга Аскольда, и Дир, вдохнув его, сморщился.

— Что за вонь? — спросил он Глена, но тот лишь пожал плечами.

— Дай команду всем нашим ладьям обойти это место на сто локтей… и пусть не бросают в море факелов! — догадался добавить Дир и сам удивился собственным словам.

Глен тоже раскрыл рот:

— А… разве кто-нибудь… — промямлил он.

— Мало ли что! — оборвал его Дир и оглянулся посмотреть на удаляющуюся лодку греков.

— Надо бы доложить Аскольду о случившемся. Что-то за этим кроется, — в раздумье проговорил волох, и Глен поддакнул ему.

Когда подняли и привели Аскольда на дозорный помост, до утренних сумерек оставалось еще довольно много времени, чтобы Дир смог рассказать все своему предводителю и услышать от него единственный вопрос и единственное решение:

— В каком направлении исчезла из виду эта лодка? Дир указал на юг.

— Туда и мы будем держать курс, — изрек Аскольд и пошел досыпать, дав Диру на прощание указание поднять всех стрелков и быть наготове к любому нападению.

— Иди тихо, веслами рыб не будить! Борта стругов накрыть щитами! пробубнил киевский предводитель и широко зевнул.

— А вдруг не туда придем? — засомневался было Дир.

Но Аскольд небрежно бросил;

— Куда приведет Перун, там и будем драться в первую очередь!

* * *

К утру разведывательный эскорт быстрых стругов Аскольда наткнулся на небольшой скалистый остров, на котором одиноко возвышался мрачный монастырь да несколько жалких глинобитных домиков. На маленькой пристани, что уютно располагалась в песчаном заливе, спокойно дремало несколько лодчонок, от которых совсем не веяло бойцовским духом.

Аскольд дал команду, и ладьи пристали к незнакомому берегу.

— Да, да, к монастырю! Не нравится мне, что он нем как рыба. Гостей положено встречать колокольным звоном! Так, Дир? — властно говорил киевский предводитель, зорко оглядывая крутые скалистые берега острова и единственную узкую тропинку, ныряющую и извивающуюся в каменистых склонах и ведущую к мрачной обители христопоклонников.

Дул порывистый свежий ветер и подхлестывал Дира следить за высадкой двухсот всадников, которые тщательно проверяли свои доспехи и беспокойно поглядывали наверх. Там, за мощными каменистыми стенами могли быть те, схватки с которыми не сулили ничего хорошего. Однажды на Балканах воины Аскольда уже отведали удары восточных рыцарей. Если сейчас им предстоит подобная встреча, то стратиотская[34] тяжеловооруженная конница нынче должна столкнуться с другой силой, нежели в первый раз, когда ничего не подозревавшие секироносцы Аскольда лишь смелой душой, лихой отвагой и яростным желанием жить сумели отразить мощный удар закованных в железо непонятных монахов-воинов, которых еще почему-то называли катафрактариями[35]. Аскольд заметил волнение и беспокойство своих дерзких, отважных воинов и проговорил неожиданно важным, назидательным, но удивительно спокойным голосом ту речь, которая почти всегда имела магическое значение перед любой битвой волохов:

— Крепче держите руки с мечом, ибо наше солнце и любовь наших женщин придают нам ту силу, которую не сможет сокрушить ни один враг? Всем взять в руки секиры и мечи и показать свои доспехи Перуну! Затем протяните руки с доспехами к солнцу, которое так щедро обогревает нас нынче, и возьмите у него огня и доброты для силы вашего сердца, ибо только оно управляет воином во время битвы! Так говорили наши древние жрецы! Так будем верны их наказу!

Меченосцы, слышавшие не впервой эту речь, внимательно смотрели на своего предводителя, говорившего древние, мудрые слова новым, неведомым еще им голосом, и недоумевали: что стряслось с их бравым Аскольдом? Кто это всего лишь за ночь выковал в нем такую речивость и проникновенность в тайную силу слова? Как он говорил! Как успокоился сразу ветер на море и на этом неизвестном острове, едва раскрыл рот их неугомонный вожак! К чему бы это?! Кто на этом острове так молил своего бога, чтобы сюда прибыл невзначай киевский князь и свершил то, что задумало небо?

Меченосцы во все глаза смотрели на своего полководца и не двигались с места.

— Ну?! — не понял Аскольд причины затянувшейся паузы и вскинул правую руку с мечом к небу. — Покажем свои доспехи Перуну! — гордо предложил он еще раз свершить ритуальное действо.

Меченосцы очнулись от своих дум, вздохнули, закрыли на мгновение глаза, сосредоточившись на приказе Аскольда, а затем, с верой в благодать, исполнили его наказ.

— А теперь осторожно идем в неизвестность, — тем же важным голосом призвал Аскольд своих воинов и, простившись с Диром, охранявшим залив, ступил на коварную тропу, которая сразу же, за первым крутым поворотом, неожиданно оборвалась и едва не увлекла за собой киевского предводителя в глубокую, но узкую расщелину.

— Мост! — потребовал Аскольд, оправившись от смущения, и, когда было выполнено его приказание, уже не торопил события. Усилив охрану и утроив бдительность, киевский князь медленно продвигался к тому, что г впоследствии принесло ему самую громкую славу, и не столько в мире языческом, сколько в мире христианском. А пока ничего не подозревавший завоеватель с оглядкой на крутые, склоны шествовал рядом со своим скакуном и желал знать только одно: что это за остров, на который их кто-то так легко завлек, и какую хитрость таит в себе вон тот монастырь, стены которого уже видны и обязательно будут им нынче взяты? Уверенность Аскольда в том, что этот огромный, серый, мрачный монастырь будет взят им, передалась и его гриденям. Меченосцы, ехавшие тесной гурьбой вслед за своим князем, редко перебрасывались кое-какими замечаниями по поводу той или иной бойцовской хитрости и ретиво оберегали в себе тот воинский запал, который проник в их душу вместе с речью Аскольда, начинал подогревать уже их сердца и звать на бой, как того требовали их вожаки еще какая-то сила.

Угрюмо смотрели они на небо, и небо услышало их зов. Едва всадники взобрались на небольшую площадку, что вела только к воротам монастыря, как в их сторону полетели камни, засвистели меткие, цепкие стрелы и вонзились в умело подставленные щиты.

— Всем к стенам! Щиты на голову! — приказал Аскольд и, вглядевшись в верхние бойницы монастырских стен, убедился, что защитников у этой христианской обители мало.

Первая атака была отражена без потерь, и Аскольд решился на взятие ворот монастыря. Отыскав среди приблизившихся к нему командиров тяжеловесного, немногословного Мути, он дал ему понять, что необходимо выбить ворота монастыря черепаховыми бойнями. И молчаливый Мути без суеты приказал своим силачам выполнить задание Аскольда. Два десятка богатырей из отряда полунемого, но очень сообразительного командира, раскачивали дубовые, обтянутые воловьей кожей, огромной толщины бревна и общим усилием ударяла ими в крепкие, кованные железом сосновые ворота монастыря. После нескольких ударов «черепахами» ворота не выдержали, надломились по центру, скорчились, а затем с жалобным, хриплым и скрипучим стоном растворились.

Аскольд мгновенно приказал всем отойти от ворот на безопасное расстояние и некоторое время переждать — во избежание коварного нападения врага из темных закоулков внутренних стен монастыря. Ратники поначалу повиновались, но, гонимые предчувствием необычного дела, не смогли быть терпеливыми до конца. Едва дунул сквозной ветер из открытых ворот монастыря, как непоседливый секироносец Лесто пришпорил коня и стремительно промчался за чьей-то мелькнувшей было тенью. Аскольду ничего не оставалось делать, как пропустить вовнутрь монастырского двора весь отряд секироносцев и самому, в сопровождении могучих меченосцев, следовать за ними, оставив на площадке три десятка воинов на случай засады. Бой был в самом разгаре, когда Аскольд попытался выяснить, нужна ли Лесту помощь. Тяжеловооруженных монахов было едва больше двух десятков, но сражались они рьяно. Сменив легких, подвижных секироносцев на своих меченосцев, Аскольд вскоре понял, что монахи, вероятнее всего, выполняют какую-то охранную миссию, нежели отбывают воинскую повинность. Ну. а коль охранники, то… почему вас так мало, ежели в монастыре отсиживается какой-то опасный для кого-то враг… Нет, Аскольд, пока меченосцы бьются с катафрактариями, ты думы думать не умеешь. Слишком горяч душою, чтобы хладнокровно осмысливать происходящее.

— Стоп! — вдруг грозно приказал он воителям и удивился, что был понятен и монахам в кольчугах и конических шлемах. — Может, не будем убивать друг друга, а выясним, кто за сними стенами укрывается? — вдруг по-славянски громко проговорил Аскольд и снова удивился, что был понятен всем.

Но уже в следующее мгновение послышался ответ разъяренного катафрактария, что бился в первом ряду и, видимо, был старшим.

— Не позорь Словении словенина! Предательства от нас не дождешься! Аскольд вспыхнул:

— Я не хочу битвы ради битвы! Скажи, Словенин, может, не стоит нашей крови тот, чью жизнь вы оберегаете здесь? — спросил он, пытаясь разглядеть лицо словенского рыцаря, находящегося на чьей-то опасной службе.

— Стоит! — упрямо ответил катафрактарий и, не упуская из виду боевую позицию меченосца-пришельца, грубо напомнил Аскольду: — Ты же ведаешь, ежели словенский род вынужден был наняться к кому-нибудь на службу, то он не ищет срама роду своему!

Аскольд помрачнел. Да, он знал, что такое словенский род на службе. Это крепость на основе родства!

— Фермо[36], ты одолеешь его один на один? — глухо спросил он своего меченосца, дравшегося с великолепным рыцарем.

— Постараюсь оправдать свое имя, князь! — гордо ответил меченосец и пояснил: — Дед говорил, что я рос упрямым, а отец сказал, что я вырос твердым, непоколебимым воином! Каким я стану — покажет честный бой!..

— Никто не должен умирать просто так, и даже непоколебимые в бою, угрюмо прервал меченосца Аскольд и попытался еще раз остудить бойцовский пыл словенского рыцаря. — Скажи, доблестный fratello[37] ваше братство допускает совет по необходимости?

— Что ты хочешь? — грубо спросил Словении, исподлобья оглядывая окружение Аскольда, и, словно зная свой конец, на Какое-то время опустил на круп коня тяжелый булатный меч.

— Хочу знать, где я? Что это за остров? Кто укрывается в этом монастыре? И почему ты без совета с братьями по духу и крови не можешь отдать мне этого человека? — спокойно все же перечислил Аскольд свои вопросы.

Наступила тяжелая тишина. Замолчали все ратники. И только крикливые морские чайки надрывно напоминали о присутствии на острове злой силы духа и требовали торжества законов неба.

— Остров называется Теревинф, — хмуро, после небольшой паузы ответил первый катафрактарий и отвернулся от Аскольда.

Аскольд понял, что Словении дрогнул на мгновение. Далее он ничего не скажет, как ни пытай.

— Кого вы охраняете? — разозлившись, закричал Аскольд, но в ответ услышал только призыв катафрактария к бою.

Меченосцы съехались, и началось беспощадное сражение.

Аскольд отъехал на безопасное расстояние и с безысходным унынием стал наблюдать за боем, не желая никому победы. Рядом с ним на горячем коне восседал секироносец Лесто и рвался на помощь своим, но Аскольд только поднял вверх левую руку с широко раскрытой ладонью, это означало: не мешать справедливой битве. Круг секироносцев сомкнулся за спиной Аскольда, огорченные ратники понимали, что их предводитель прав: иначе нельзя Святовит и Перун за нечестный бой покарают…

Двадцать два катафрактария погибли, защищая жизнь неизвестного узника Теревинфского монастыря, и пятнадцать меченосцев дружины Аскольда получили тяжелые увечья.

Мрачный предводитель киевской дружины приказал волхвам немедленно оказать помощь раненым, и те безотлагательно в первую очередь схватились за сосуды с живой и мертвой водой. Пока врачеватели священнодействовали над телами раненых меченосцев, Аскольд с Лестом и богатырями под началом Мути решился войти в монастырь. Со злой решительностью он распахивал одну дверь за другой, никого не встречая на своем пути, и уже было отчаялся и приготовился дать команду взять все ценное в монастыре на борт струга, как случайно задел за красивую, шитую золотым шитьем завесу и увидел за ней потайную дверь.

Он приказал Мути справиться с крепким запором двери.

Когда грузно отворилась кованная железом дверь, в узкой келье Аскольд увидел человека, молящегося перед большой иконой Спасителя. По-видимому, человек был еще не стар, довольно крепкого телосложения и, судя по всему, не из пугливых. Он не шелохнулся, когда открылась со скрежетом дверь, и не захотел увидеть тех, кто так жестоко расправился с его преданными телохранителями, но всей своей благородной осанкой неожиданно вызвал у захватчиков столько противоречивых чувств, что даже Аскольд не смог в первые мгновения произнести ни звука. Скорбь и гнев просматривались не только в низко опущенной голове, покате плеч и согнутых локтях этого странного узника, но и в глубоких складках его монашеской одежды.

Аскольд поперхнулся, несмело откашлялся и, сделав небольшой шаг вперед, проговорил на своем языке, корни которого уходили в латынь, то, что неожиданно пришло на ум:

— Avvertire te, gererose Jefangene: ho da fare questo; per forxa ho valigi tei fraternite! (Извещаю тебя, благородный узник: я должен был это сделать; помимо воли я уложил твоих братьев монахов.)

— Не трудись говорить языком ломаной латыни, temerario Rabbisre![38] Я ведаю, ты либо варвар-русич, либо Словенин, глухим голосом, по-словенски, проговорил странный монах и, повернувшись к пришельцам, встал.

Это был человек среднего роста, слегка полноватый, с хорошими манерами и благородным лицом. В его жестах чувствовалась недавно утраченная власть, былое могущество, но никакого высокомерия и самовлюбленности при этом не наблюдалось.

— Можешь и меня обезглавить, смерти я не боюсь, и свершить тризну над всеми обитателями сего монастыря по обычаям своего варварского племени жестко проговорил узник, с Презрением глядя в глаза Аскольду. — Почему медлишь? — спросил он.

— Где-то я видел тебя, благородный узник, — растерянно вдруг проговорил Аскольд и медленно вытер вспотевший лоб. Князь вгляделся в красивые, карие глаза узника, в его широкий лоб, полноватые губы… Да, да-да, вот эти губы когда-то раскрывали властный рот и помогали произносить какие-то важные речи! Боги, да это же…

— Ты?! Как ты здесь оказался, Игнатий! — в изумлении пролепетал Аскольд и не смог сдержать себя от раболепного порыва. — Прости меня, если сможешь, великий патриарх великой столицы мира! Я… я не могу говорить от дива, потрясшего меня! — Аскольд склонил голову перед Игнатием и некоторое время действительно не мог прийти в себя от удивления.

Секироносец Лесто теребил своего предводителя за тяжелое кольчужное покрытие, которое Аскольд надевал поверх вязаной безворотниковой фуфайки, и пытался уяснить для себя, тот ли перед ними Игнатий, который должен был находиться в Царьграде и которого они с боем должны были грабить или убить там — о нем Аскольд рассказывал в ладье. «Уж больно сказочно все случилось с нами, кому сказать, дак и не поверят», — мучился бравый Лесто, а Аскольд все молчал.

Молчал почему-то и Игнатий, не удивившись в свою очередь, что какой-то варварский вождь знает его в лицо. Мало ли гостей в праздничные дни смотрели на него и слушали его литургии!

Наконец секироносец не выдержал.

— Это… тот самый патриарх, которого весь Царьград почитает?! ошарашенно проговорил он, округлив свои красивые серые глаза, и наивно спросил: — А как это возможно?

Аскольд очнулся. Действительно, как такое стало возможным? Но… не при всех же заставлять отвечать на глупые вопросы такого человека! Он повернулся к Лесту и тихо распорядился оставить их наедине с патриархом. Лесто набычился. Рядом с ним оказался грозно молчавший Мути и отрицательно покачал головой.

— Молчун, ты неправильно понял, — улыбнулся Аскольд и положил руку на огромное плечо богатыря.

Тот отвел плечо, и рука Аскольда повисла в воздухе. «Ах, это я неправильно все понял, — удивился Аскольд и довольно быстро согласился со своими военачальниками. — Да, там, в заливе, ждет дружина. Мы возьмем его с собой и вернем в Царьград! Как я это сразу не подумал?»

Он развернулся в сторону Игнатия и доброжелательно проговорил:

— Мы идем на твою столицу…

— Грабить? — резко прервал его вопросом бывший константинопольский патриарх.

— Да! — спокойно ответил Аскольд и улыбнулся своей красивой улыбкой. Хочешь, мы вернем тебя назад? — милостиво спросил он Игнатия,

Но тот, немного подумав, печально улыбнулся.

— Зачем? Чтобы меня там наконец убили? Уж лучше ты это сделай! Здесь!

— Нет! — бурно возразил Аскольд. — Убить такого патриарха, как ты, этого мне Святовит никогда не простит! А вот вернуть тебя на твое место и тем самым искупить свой грех за убийство твоей охраны — это дело, достойное руки Аскольда! — гордо проговорил предводитель киевской дружины и открытой ладонью протянул правую руку Игнатию.

Низложенный патриарх улыбнулся.

— Так это ты год назад на Балканах расшугал катафрактариев Николая Первого[39]? — удивленно спросил он и принял руку своего освободителя.

— А кто такой Николай Первый? — усмехнулся в свою очередь Аскольд, слегка пожимая руку глубокоуважаемого человека не только Византии, но и всего православного мира.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — доброжелательно проворчал Игнатий и спокойно добавил: — Ты знаешь, а я действительно не хочу возвращаться в город, где меня как патриарха низложили. Я уж лучше тут…

Но Аскольд не дал ему договорить.

— У нас мало времени. Сейчас твой город открыт. Михаила нет, его армии и флота нет; ты войдешь в город как освободитель!

«От тебя?!» — удивился Игнатий и восхищенно посмотрел на Аекольда.

— Да! От меня! Я сделаю тебя главным героем Царьграда! И ты еще попатриаршествуешь! — засмеялся тот и, взяв осторожно Игнатия под локоть, с почтением, которое испытывал так редко в своей бурной жизни, предложил низложенному патриарху немедленно покинуть монастырь.

Игнатий склонил голову и тихо ответил;

— Что ж, видно, такова воля Божья!

* * *

Когда Дир пришел в себя от неслыханного дива и прекратил ощупывать то себя, то, тайком от всех, Игнатия, сидевшего на самой лучшей скамье в их ладье и с улыбкой наблюдавшего и за поведением моря, и за повадками странных варваров, с оживлением ожидавших приближения к какому-нибудь месту, где можно было бы безопасно высадить низложенного патриарха, — наступил вечер. На море было тихо, узник спокоен и сыт, а до берега, который так манил богатыми дарами, оставалась одна ночь пути. Теревинфский монастырь скоро сольется с морем и исчезнет из глаз, а тоска по пережитому событию будет вечно жить в душе каждого, кто соприкоснулся с ним. Каждому из участников этого необычного происшествия при воспоминании о нем всегда будет либо не хватать слов, чтоб описать то доблесть меченосцев, сразивших мужественных словен-катафрактариев, охранявших патриарха Игнатия, то великолепие доброго порыва Аскольда, подарившего константинопольскому патриарху не только жизнь, но и возможность вернуть себе священный сан; либо рассказчик будет так красноречив, что восторженные слушатели оставят в своей душе в качестве отзвука на этот рассказ ту долю недоверия, которая естественно возникает в душе людей, не способных на безрассудный поступок. Но люди, одаренные, широкой душой, охотно поверили в истинность поступка Аскольда и даже погоревали, что не на их долю пришлось такое княжеское счастье.

И к таковым в первую очередь причислил себя Дир, Дир, рыжеволосый волох, получивший имя свое от любимой. детской игры, где зашкаленные участники должны были кричать слово «мне» — «meine», а он, лохматый и взмокший от натуги, всегда кричал «тебе» — «dir»! Ребятня смеялась над незадачливым игроком, а прилипшая кличка не отставала и с годами закрепилась за сильным воином. Даже вождь однажды, вручая ему награду — шкуру медведя за победу в поединке с секироносцем левой руки и не ожидая смеха соплеменников, выкрикнул не имя победителя, а его детскую кличку. Дир, смеясь вместе со всеми, принял богатый дар и, когда вождь попытался еще раз назвать рыжеволосого крепыша-волоха по его родному имени, запрокинул голову и так расхохотался, что всем стало ясно: Дир остался Диром навсегда! Этот добродушный рыжий весельчак нравился всем, но больше всех он приглянулся сильному, красивому меченосцу со странным именем Аскольд. Дир догадывался, что у этого меченосца тоже не имя, а кличка, и даже знал ее корни. У них в карпатском нагорном селении крепкие еще старики — деды или женщины-вдовыносили своих внуков или детей в плетеных кожаных сетках под мышкой, чтобы не мешали собирать плоды или хворост да чтоб перед глазами были, а заодно и под рукой. Древние латиняне при встрече с такими людьми называли их детей ласковым словом «Ascelloto» («подмышничек»). Но Дир чувствовал, что говорить или напоминать об этом Аскольду не следует. Слишком горд был красавец и силен, а такой при случае может и в вожди попасть. Однажды у костра кто-то из воинов все же спросил Аскольда, что означает его имя, и тот возмущенно ответил:

— Знать надо древние слова! Мой дед был дровосек, всегда с топором ходил в лес. А топор у наших предков назывался Ascia! Ну, а коли я был непоседой и всегда настаивал на своем, то мать меня и нарекла сначала именем Ascvolo[40], а потом, для удобства, оно перешло в настоящее имя. Кому оно не по душе? — грозно спросил он тогда, но никто ему не ответил. Аскольд вызывал в их племени неоднозначные чувства, ибо всегда был разным: то удачливым и поэтому добрым, то потерянным и злым. Рвался он к заметному делу, а таковые не всегда выпадали на долю волохов. Чаще всего дело обходилось обыкновенным грабежом соседних ослабленных племен. В дальние походы ходить пока было не с кем. Так десятка три годов и прожили, пока однажды к ним, в карпатское нагорное селение Окутанье не прибыл гонец от Рюрика и не предложил горячее дело — бой с наглыми германцами…

Воспоминания захлестнули Дира. Ох уж это м0ре1 Всегда оно волнует голову и душу и всегда что-нибудь да навеет! Так хочется поглаголить полюбопытствовать, как это такого патриарха, как Игнатий, — как это он изрек? — да-да, взяли да и низложили?! За что? Разве так делают цари? «Ну и цари! — думал Дир и продолжал рассуждать тайком. — Вон у нас князья всегда страдают без волхвов — жрецов! Аскольд сколько лет без жреца надрывается, пытается сам везде поспеть. А ведь не всегда все удается! А был бы жрец, глядишь, удачи было бы поболе! Ведь Святовит от нас чего ждет? Вестей! Ведь мы просим у него силы для какого-то дела, говорим с ним, как с самим собой, а он от нас так все и узнает! И думает, помочь нам иль не помочь! Вон Аскольд задумал пограбить Царьград! И вот чудо-то, я всю душу измотал, вопрошая небо: зачем ты ему помогаешь? Зачем погоду благую посылаешь? Ведь грабить идет человек человека! А вон, смотри, как вышло! Какого человека спасли! Сколько же богов-то помогало его высокопреосвященству, чтоб все получилось так, как небу угодно? А? Так вот для чего ты на свет появился, Аскольд, — ахнул от своей догадки Дир и едва не прослезился. — Вот это доля!..» — бубнил он про себя и с умилением разглядывал благородные черты лица бывшего константинопольского патриарха.

Игнатий чувствовал, что своей персоной взбудоражил всю дружину варваров, назвать которых людьми в глубине души все равно не мог по одной причине: идти грабить открытый, охраняемый только стратиотским гарнизоном город могут только дикари и варвары. «Но у этих странных варваров что-то в душе человеческое все же есть, — рассуждал Игнатий и не хотел пока думать о том, как и с чем он вернется в Константинополь. — Какую же конечную цель преследует этот вожак? Неужели он действительно дарует мне не только жизнь, но и возможность вернуть сан? Это уже… великодушие! А оно по плечу только тем, кто знает истинного Бога! Чем же руководствуется этот черноволосый волох? Неужели ему свойственно истинное раскаяние?.. Поистине, пути Господни неисповедимы! Кто бы мог предположить, что меня, христианского первосвященника, освободит от коварного затворничества не друг, не царь, а грязный язычник?! О Господь! Велик ты в наших испытаниях!..» — Игнатий тяжело покачал головой и открыл глаза. Напротив, уставившись прямо в его лицо, сидел рыжеволосый сподвижник Аскольда и что-то бормотал себе под нос.

— Что-нибудь надо? — услышал вдруг Игнатий подобострастный вопрос рыжего волоха.

— Да! — спохватился Игнатий и пояснил: — Я хочу говорить с Аскольдом.

Желание его святейшества было мгновенно исполнено. Не успел Игнатий встать со скамьи и чуть-чуть размять ноги, как перед ним стоял настороженный Аскольд.

— У тебя есть возможность поговорить со мной? — спросил его Игнатий.

— О чем? — живо поинтересовался Аскольд.

— О многом, — чуть помедлив, ответил бывший константинопольский патриарх.

— Если мы задержимся с нападением на твой город, то задержится твое возвращение на священный пост! — уклончиво проговорил Аскольд и откровенно добавил: — Чего бы ты от меня ни потребовал, я не исполню более того, что обещал тебе в монастыре. Я дарю тебе и жизнь, и все, что связано с твоей дальнейшей судьбой. Я высажу тебя на берег там, где сам укажешь. Я могу дать тебе охрану, ежели будет опасной твоя Дорога домой. Но о прекращении моего похода на Царьград не может быть никаких речей! — своевольно изрек Аскольд и смело выдержал пытливый взгляд Игнатия.

— Я… хотел спросить, какому богу ты более всего поклоняешься? — тихо проговорил Игнатий, пытаясь взглядом своих теплых карих глаз унять тщеславное буйство Аскольда.

— А! — воскликнул Аскольд и улыбнулся. — Да, мои боги на сей раз немножко помогли твоему Христу, послав меня тебе на спасение. Но я думаю, мой Святовит еще восторжествует, почтеннейший патриарх Византии, — горделиво молвил Аскольд и слегка поклонился Игнатию. — Вот увидишь, я возьму столицу Византии на копье! — заявил он таким тоном, что бывшему первосвященнику Константинополя ничего не оставалось делать, как молча внимать ему.

«А ты действительно годишься в предводители, — грустно подумал Игнатий, глядя на мгновенно замкнувшееся лицо Аскольда. — Жизнь тебя, видимо, многому научила. В меру скрытен, владеешь собой и дружиной большой управляешь довольно сносно… Вот только вряд ли знаешь, сколько зла таит в себе большое богатство, ежели оно досталось тебе легко и просто…» — вздохнул он.

— Здесь неподалеку есть еще один остров, а на нем стоит один из богатейших храмов, в котором находится казна провинциальных общин, — тихо сказал вдруг Игнатий, повернулся от Аскольда и указал на юго-восток:

— Там большая охрана? — живо отозвался Аскольд.

— Раза в три более того, что была у меня на Теревинфе, если ее за это время не увеличил Фотий, — в раздумье ответил Игнатий и, вглядевшись в сгущавшиеся сумерки, вскричал: — Вон смотри! Там даже есть маяк!

— Неужели… ты им теперь стал зрадник[41], - недоверчиво спросил Аскольд, пристально вглядываясь в благообразный затылок его высокопреосвященства, и, чуя какой-то тайный умысел в предательстве Игнатия, стал неуверенно предполагать конечную цель задумки бывшего патриарха Византии. — Или ты хочешь посмотреть, что станет с моими меченосцами, когда они увидят груду золота?! Хочешь заманить нас на остров, где кишмя кишат змеи и… Или хочешь откупиться?.. Нет, не за себя! За город?! За столицу мира хочешь отдать казну провинциальных общин?! Игнатий! Ты не ведаешь Аскольда! — возбужденно захохотал предводитель киевской дружины и громко крикнул: — Я возьму все! И казну провинциальных христиан, и Царьград в придачу!

Игнатий резко развернулся в сторону Аскольда и вприщурку оглядел его с головы до ног.

— Не надо щуриться, Игнатий! Я весь на виду! Ты посмотри на море! Что ты видишь там, кроме моих стругов? Что может испугать такую силу?! Только нищета! Говорю тебе откровенно: золотом нас не испугаешь! Ты показал на этот остров? — так же громко кричал Аскольд, зная, что его слышат сразу на нескольких ладьях. — Мы идем к нему! Дир, Глен, просигнальте всем: будем брать все, что плохо спрятано! — скомандовал Аскольд и, разгоряченный, повернулся к Игнатию. — Ты думаешь, что я наглый грабитель, малоосвиченный[42] варвар, язычник, не знающий настоящего Бога, и потому так рьян? У меня в груди нет сердца, и лишь одна крига[43] житует в душе моей? Не обольщайся, святейший! У меня все то же, что и у тебя! И внутри и снаружи! Твои православные стратиоты и грабят и убивают не меньше нашего! Так что ни твой Бог, ни мои не научили нас тому, чтоб мы смогли жить без войн и грабежей! Так о чем же нам с тобой гутарить, византийский патриарх? возбужденно спросил Аскольд, чувствуя, как даже веки воспалились у него от гнева, переполнявшего его душу. — Мы для вас грязные свиньи, кабаны, не знавшие ни детей своих, ни жен! Мы не способны ни на доброе, ни на светлое! Одни вы чистые и благородные! Где сейчас твой Фотий?! Где Михаил?! А кто такой Варда?! Герой?! У вас дозволяется иметь одну жену, а спать — со сколькими душе угодно! Что молчишь? Думаешь, мы о вас ничего не ведаем? Ежели бы не ведали, то и тебя бы не вызволили на свет божий! Указывай, где лучше ладьям к берегу приставать! — уже грозно потребовал Аскольд, и Игнатий испугался лихорадочного блеска его глаз.

Он искоса посмотрел на море, освещенное факелами ратников дружины Аскольда, и, приглядевшись, увидел скалистый берег острова Фрагорэ. Да, остров оправдывал свое название[44]. В любую погоду здесь всегда был шум. Видимо, несколько подводных течений сталкивались в этом месте и беспокойно расплывались в разные стороны, оставляя у берегов острова шумные, неугомонные волны. Именно это обстоятельство и заставило хитроумных священников выбрать шумный остров для возведения на нем храма-казначея, ибо причалить к нему было не так-то просто. к Аскольд оценил обстановку и приказал Мути достать круторогие крюки и увесистые канаты. Когда Игнатий увидел, как и с чем готовятся военачальники Аскольда взять Шумный остров, он понял, что несколько минут назад предводитель киевской дружины был прав в своем тщеславном порыве.

«Вот только гнев Аскольда немного запоздал. Он был уместен там, на Теревинфе, когда я с презрением думал о нем…» А сейчас, когда Аскольд увлекся подготовкой к штурму острова, Игнатий понял, что гнев его был не так уж и страшен, хотя лучше было бы, если бы киевский, предводитель его не проявлял. Игнатий усмехнулся своим мыслям — привык к тихим исповедям в кельях, вот и жалуешься неизвестно кому неизвестно на что. Он отыскал в толпе языческих военачальников сосредоточенное лицо Аскольда и почему-то обласкал его взором. «Пусть я буду зрадник, — с горячим сердцем вдруг решился справедливо оценить свой поступок Игнатий, — но, Христос, прошу тебя, сделай так, чтобы этот волох, по имени Аскольд, свершил то, что он задумал, а я все равно оглашу его имя в христианском именослове как поверившего в тебя!..»

* * *

Да, Шумный остров дался не сразу, но возместил все усилия волохов. Казна провинциальных византийских христиан оказалась в руках Аскольда, а его военачальники не побрезговали святынями храма и прихватили с собой все его иконы, сосуды, завесы и даже крест, инкрустированный драгоценными металлами и камнями. Возбужденные и довольные добычей, не чувствующие ни усталости, ни угрызений совести от поголовного истребления всех, кто был приставлен ко фрагорскому храму Христа-Спасителя (а таковых, по меткому выражению меченосца Плена, не смогли и пересчитать — так много их было), они погружались на свои ладьи и даже не благодарили ни небо, ни Игнатия за столь быструю удачу. Единственное слово, которое чаще всего срывалось с уст языческих грабителей в это время, было слово «скорей», и ему подчинялось все. Скоро сбрасывались веревочные лестницы с ладьи на ладью, скоро перебирались грабители с острова и далее — каждый на свою ладью, скоро пересчитали своих — все ли на месте, ловко сняли крюки с канатами, державшие ладью Аскольда в качестве основной платформы, через которую происходила погрузка-выгрузка и наоборот, и скоро отчалили от берега. Утро еще не наступило, до бухты Золотой Рог оставались считанные часы, а в ладьях у грабителей было уже столько ценностей, что можно было с лихвой возвращаться назад и безбедно прожить целый год всему составу дружины. Но Аскольд, как горячий арабский скакун, закусил удила и понес. Никто и ничто не могло его остановить от задуманного действа. И только Бог знал, чем оно закончится. А пока, на самую широкую ногу, оно еще и не началось.

Игнатий был радостно удивлен, когда заметил, что почти никто из военачальников Аскольда, да и сам предводитель киевской дружины, совсем не интересовались тем, что они награбили. Они не считали золотые монеты, не трясли завесами и не делили драгоценные ткани и только крест несмело передавали из рук в руки и, как чужеродную святыню, побаивались долго оставлять у себя.

— Что он означает? — немного подумав, спросил Аскольд, когда очередь дошла до него и большой красивый серебряный крест, выделанный жемчугом, рубинами, алмазами и александритом, оказался в его сильных руках.

Игнатий всмотрелся в освещенное факелом лицо язычника и увидел в напряженном прищуре его век не только маскировку давнего интереса к амулетам и символам, но и попытку приобщить их значение к своей судьбе. Значит, не так-то ты уж и своеволен, храбрый волох, как хочешь казаться! Значит, ищешь поддержку в любой посланной Богом вести…

— Крест — символ бессмертия, — тихо ответил Игнатий и услышал в ответ почему-то восторженный возглас Дира.

— Да! Да! Да! — воскликнул Дир. — Я это подтверждаю! Аскольд, ты бессмертен!

— Уймись, Дир! — холодно прервал своего сподвижника Аскольд и, передавая крест в руки бывшего византийского патриарха, безразлично сказал: — Забери его себе! Это символ твоей веры, хотя ты и не все о нем поведал нам.

Игнатий растерянно принял бесценный дар волоха и сконфуженно посмотрел в его глаза, в которых мерцало явное снисхождение.

«Да, первосвященник Византии, никогда тебе не постичь этого Язычника», — грустно подумал Игнатий и понял, что отныне он так и будет называть Аскольда, — с заглавной буквы.

— Что ты еще хочешь услышать о значении креста? — постарался крепким голосом спросить Игнатий, желая удержать Аскольда возле себя еще на возможно долгое время.

— Скажи все, что знаешь, — небрежно предложил

Аскольд, — а мы послушаем.

Он прижался спиной к груди Дира и рука об руку с Мути и Гленом приготовился уделить немного внимания рассказу бывшего патриарха Византии.

Игнатий повернул крест к лицам слушателей и. глядя на него с любовью и почитанием, начал говорить:

— Крест имеет огромное охранительное значение как на земле, так и на небе. Появился этот символ в древности, еще у легендарных атлантов, которые обожествляли солнце.

— Как мы! — прервал Игнатия Глен и гордо вскинул правую руку вверх.

— Да! — тихо согласился Игнатий и спокойно продолжил: — Но затем был широко распространен культ Митры, древнеиранского бога солнца, который требовал от верующих особой чистоты души, причащения и защиты тела и души с помощью креста. Считалось, что, кто свершит крестное знамение, тот будет надежно защищен от влияния злых духов. — И он совершил над собой то магическое защитное действие, которое называется крестным знамением. Соединив первые три пальца правой руки в треугольник, Игнатий прикоснулся ими сначала ко лбу, затем к животу, к правому и левому плечу.

— Это ты защитил себя от нашего злого духа? — ехидно спросил его Аскольд.

— Не только, — откровенно сознался Игнатий и выдержал жесткий взгляд Язычника.

— Ну ладно! Это твой привычный культовый обряд, равный жестам рук наших жрецов, когда они общаются с солнцем и берут у него силу духа для своей души. Ты веришь в свои жесты, а мы верим в свои. Если мы не покажем перед битвой свои мечи и секиры Перуну и Даждьбогу, то Святовит не пошлет нам победы. И это действует на нас сильнее, чем твое крестное знамение на твоих защитников, — хлестко отпарировал Аскольд и оглянулся к военачальникам за поддержкой.

Те разноголосо стали поддакивать своему предводителю, вспоминать свои обычаи и обряды. Вспомнили и синеволосого перед боем Рюрика, но к кресту интереса больше не проявляли. Скорее, воспоминания о своих богах заставили их больше насторожиться и с большим недоверием смотреть теперь на бывшего византийского патриарха, нежели прежде. Всего полдня назад он был предметом их добрых помыслов, а тут прямо на глазах вдруг стай превращаться в нечто такое, чему название — будущий враг! Стоит ли Аскольду отпускать его с миром? Подумать бы надо!.. Глен и Дир одновременно посмотрели на Аскольда, и тот понял их. Наклонившись, он отрицательно покачал головой, что означало: от своего слова на Теревинфе я не отрекусь.

— Довольно! — подняв голову, властно произнес Аскольд и грубо скомандовал: — Всем отдыхать! Скоро вход в заветную бухту!

Приставив усиленный дозор к Игнатию и предоставив ему теплые одежды для сна на открытом воздухе, Аскольд спустился в свой отсек и, проговорив: «Все управляется и защищается силой и Только силой!» — улегся на свой походный одр…

* * *

А ранним утром следующего дня дружина Аскольда вошла в воды бухты Золотой Рог и, не встретив дозорных судов Царьграда, спокойно поплыла навстречу грядущей судьбе. Конница меченосцев под предводительством Глена была высажена на сушу для сопровождения Игнатия в маленькой уютной пристани местечка Друнгария и должна была в условленное время встретиться с Аскольдом при взятии ворот Константинопольской крепости.

Дир возился с креплением щита и изредка поглядывал на молчавшего предводителя.

Аскольд стоял на маленьком помосте своей ладьи, всматривался в воды бухты, переводил взгляд на солнце, затем снова на воду, ждал пророческого явления на воде или на небе, но ничто не предвещало неудачи. Надо было смотреть еще и еще, ни о чем не думать, а в голове, как назло, звенела фраза, сказанная им напоследок Игнатию:

«Я буду грабить твой народ столько и так, чтобы твои турмархи и клайзнархи[45] вместе с твоим Фотием без тебя не смогли меня остановить!»

Игнатий грустно улыбнулся: «Если бы… Но просить Язычника ни о чем нельзя. Все сделает наоборот! И как лучше поступить, не знаю! Что Бог даст!..» — успел подумать он, как услышал другое:

— Знай, патриарх, я не учую твои молитвы против меня! — уверенно заявил Аскольд и пояснил: — Сильным и смелым наши боги в момент опасности закрывают глаза и затыкают уши! Прочь все смятения!

Игнатий смотрел на Аскольда широко раскрытыми глазами, и понимал только одно:, и у этого Язычника вера на первом месте! Но вера в свою силу! Или в силу своего духа?..

Аскольд подождал, что скажет в ответ патриарх, но тот молчал, зная, что ничем не переубедит буйно-тщеславного вождя несметного полчища язычников, и нетерпеливо поглядывал на своего возбужденного освободителя. И тот не выдержал:

«Знаю, что своим хронистам ты не поведаешь всей правды о своем избавлении от тирании Варды, но прошу об одном: не считай нас хуже вашего христианского брата, — срывающимся голосом проговорил Аскольд, почему-то поклонился Игнатию, затем резко выпрямился, цепко посмотрел в глаза тому, кто впоследствии будет громогласно слать ему проклятия, и шепотом обратился к Глену: — Чтоб ни один волос не упал с его головы!»

* * *

…В это раннее, утро весь Царьград проснулся от наводящего страх гула колоколов: Святая София своими мощными колоколами передавала колоколам Святой Ирины и Святого Акакия тревожный сигнал сбора всех жителей города, способных носить оружие. Колокола

Святого Дмитрия и Святого Феодосия молчали. Святая Софиа требовала, звала, а народ ошарашенно таращил глаза и никак не мог понять, в чем дело. Так звонят при окружении стен города неприятелем, но стратеги должны вооружать воинов, а те под началом турмархов и клайзнархов должны отражать натиск врага. Но чего же так тревожно звонят колокола? Разве звонари не знают, что семь дней назад освященное крестом патриарха Фотия войско Михаила Третьего ушло сражаться в Каппадокию, а флот Царьграда под командованием Василия Македонянина вместе с кесарем Вардой уплыл в Сицилию сражаться с наглыми пиратами?! Кого зовешь, Святая София? Ежели эпарх Орифа решил не вступать в бой с пришельцами, то кого кликать-то. Святая Мама? В городе одни женщины, дети, старики да калеки!

— Скорее бегите к Фотию! — кричали монахи, выбегавшие из собора, и сами, опережая метавшихся из стороны в. сторону хромоногих калек, бежали к улице Форума Константина, где в красивом мраморном доме жил известнейший ученый того времени, красноречивейший богослов и талантливый дипломат патриарх Фотий.

Как и все жители Царьграда, Фотий услышал тревогу колоколов и, еще не ведая причин беспокойства, облачился в патриаршие одежды, с которыми не совсем свыкся.

Каждый раз, надевая на себя подрясник, рясу, а затем украшенную богатыми каменьями и расшитую золотом ризу, Фотий немного смущался, ибо чувствовал, что эти торжественные одежды довелось ему носить не по достоинству своему, а по желанию сквернослова и коварного махинатора Варды, который так умело присосался к богослову, что тот опомниться не успел, как во всех домах Царьграда уже был представлен в качестве лучшего друга кесаря. Кто такой Фотий? Образованный богослов, богатый, знатный человек — и все. А до него патриархом был знаменитый Игнатий. Тот самый Игнатий, который не побоялся во всеуслышание обличить Варду в разврате и лишил его причастия при всем честном народе.

Дело было в Вербное воскресенье. Народ толпой валил в собор Святой Софии, и Варда, ничего не подозревая, пошел причаститься вместе со своими распутными друзьями. По дороге он раздавал милостыню, громко шутил, вспоминая шалости царского двора в минувшую ночь, и хохотал так, как, наверное, никогда еще не смеялся. Но… таинство причащения для Варды не состоялось. В этот день Игнатий не приобщил его к деяниям великих святых, объявив всем о позорной связи кесаря с…

Этого Варда вынести не мог. Он захлебнулся от злости, побагровел, а пока соображал, как ответить Игнатию, тот закрыл келью для причастия и удалился к себе, чтоб собраться с мыслями и успокоиться. Он знал, что всесильный Варда отомстит ему, и кесарь отомстил. Года не прошло, и вот Игнатий низложен, а на высшую церковную должность в государстве возведен известный на богословском поприще ученый Фотий. Да, Фотий к тому времени уже написал свой знаменитый трактат о Духе Святом, который исходит не только от Отца Божьего, но и от Сына, и этим добился отрешения римского папы от сана, чем и прославился на весь крещеный мир. Только вот большой омофор[46], подсаккосник[47] и саккос[48] никак ему еще не даются без дрожи в руках. А что говорить о митре и клобуке? Никак они не смотрелись на его голове! Фотий и волосы отпустил, и бороду отрастил, как все сановитые священнослужители, а патриаршие головные уборы все равно не шли к его узкому, всегда бледному лицу с глубоко сидящими карими глазами.

Увлеченный не покидавшими его воспоминаниями, Фотий нервно перебирал палеи, апокрифы, хронографы в драгоценных переплетах, не задерживая внимания на раскрытых страницах, зная, что оправдание своих действий он всегда найдет либо в ветхозаветных, либо в новозаветных книгах. Дело не в библейских толкованиях тех или иных помыслов людей, дело в том, что Фотию не давала покоя совесть и какое-то странное предчувствие тревожило его который день подряд.

Да, он знает, что Варда вместе с новым царедворцем Василием Македонянином уплыли к Сицилии биться с пиратами, а Михаил Третий ушел с войсками в Каппадокию. Соперник-патриарх, этот чистюля и умник, томится на Теревинфе… Нет, что-то не так… Не случайно, наверное. Македонянин, этот умный армянин, увел с собой всесильного кесаря. Если что-то произойдет на Средиземном море, то никто не поймет, чьих это рук дело будет. Ну и что? Это даже лучше… Он не любит Варду… Но что же тогда так беспокоит тебя, новоиспеченный патриарх? Собственная судьба? Да, потому что он не знает, как жить, если будет низложен, — вдруг он не угодит новому царедворцу. А тут еще этот трезвон колоколов… Что еще случилось?

Когда слуга-монах доложил, что к городу со стороны Босфора подступил многочисленный враг, Фотий не поверил своим ушам. Как враг, когда армии нет в городе?! Нет ни флота, ни пехоты! Это что, заговор? Но чей?!

— Арабы?..

— Нет… не знаю, — запинался от страха монах. — Может быть, болгары… Какая разница!

Вот именно — какая разница?! Надо отразить натиск врага! Как энергично сказано! А как это сделать? Силами Орифы? Силами охранных войск? Этих сил хватит дня на два. А каковы силы врага? Неизвестно… Фотий с трудом произносил тяжелые военные слова, пытаясь принять какое-либо решение. Надо поднять всех жителей Царьграда. Ну и что же, что калеки? Надо сказать. эпарху Орифе, чтобы он послал в Каппадокию за Михаилом какого-нибудь воина, быстрого на ногу. И… неужели придется послать кого-нибудь на Теревинф, в Мраморное море, к Игнатию? Ведь народ пойдет именно за ним, за Игнатием, а не за Фотием, которого хорошо знают только при дворе императора да те монахи, которые обязаны постоянно напоминать народу, что их новый пастырь зовется Фотием.

Патриарх волновался, мысля вслух, кое-что утаивая, но в основном заражал самого себя верой в необходимость благодатного действия. А страх… страх все равно не уходил, все рос и рос, и, как только речь зашла о непосредственном руководстве обороной города, Фотий чуть было не проговорился, заметив, что есть в конце концов глава охраны крепостных стен, пусть он и…

— Ах, народ?! Да, народ… Хорошо, — глухо согласился наконец он. Надо идти к собору Святой Софии… И пусть прекратят звонить колокола! — зло крикнул он монаху, и тот через посыльных исполнил приказание патриарха.

К полудню в городе стихли перезвоны церковных колоколов, а Фотий вместе с эпархом Орифой через тайные юго-восточные сухопутные врата города проводил конную разведку за Михаилом в Каппадокию. Когда Фотий, простившись с Орифой, зашел в храм Святой Софии, перебрал святые книги и решил закрыть апокриф о житии Христа, к нему подошел молодой красивый монах и тихо проговорил:

— В город вернулся Игнатий.

Фотий побледнел. Молча смотрел на монаха и не мог выговорить ни слова. Монах понял причину потрясения патриарха и продолжил:

— Его освободил какой-то варварский вождь, дал ему охрану; эта охрана высадила его у Неориевых ворот, и теперь он дома.

— И теперь эти варвары… штурмуют город? — тяжело спросил Фотий, соображая, как дальше быть. — Наверное, — ответил монах.

— Иди к себе, — резко распорядился Фотий, но через минуту, смягчившись, молвил; — Нужен будешь, позову.

Фотий едва дождался, когда за красавцем монахом закрылась дверь и можно было спокойно обдумать грозную весть. Игнатий вернулся! Ос-во-бож-ден! Каким-то кретином… Что это?! Божья справедливость? Или Божье наказание для меня? И… как теперь к этому относиться?.. Ведь только что я сам хотел посылать за ним!.. Счастье ему, что враг у ворот…

— Исидор! — раздраженно кликнул вдруг Фотий монаха-красавца и, когда тот мгновенно появился перед его высокопреосвященством, смело потребовал: Зови Игнатия!

* * *

Они недолго смотрели в глаза друг другу, зная, что грозная сила стоит у ворот и незачем ворошить — прошлое. Вот только Фотию потребовалась огромная выдержка, чтоб не спросить хоть что-нибудь о дерзком спасителе соперника, который как ни в чем не бывало сухо и внятно перечислял дела, надлежащие к выполнению немедленно. Скорее туда, где необходимо скрыть все ценное от врага. Надо продержаться дней пять, не меньше, а то и все шесть. Три дня пути до Каппадокии! А до Сицилии все десять! Флот явно не успеет вернуться. Вся надежда на Михаила! Этот блудник-царь вроде начал заниматься государством. Правда, на уме у него всегда на первом месте личное добро, ну а у кого другой порядок правления?!

Фотий говорил много, громко, так, как никогда еще не говорил. Игнатий понял, что он унимает свою совесть, и не помогал ему в этом унизительном деле. «Не надо было хвататься за патриаршество, раз не уймешь до сих пор свою душу. Варда был бы высмеян и превращен в ничто, а ты помог ему утвердить зло в государстве, в котором и так распутствуют все, кто едва вышел из младенческого возраста. Как вовремя вас покарал Господь Бог за это», — хмуро думал бывший всесильный патриарх и угрюмо показывал те тайные клети в соборе, те сакристии, где можно было надежно спрятать государственные ценности и иконостас.

Фотий поник, понял, что Игнатий не простил ему нравственного отступничества и вряд ли поможет в обороне города.

«Да не юли ты, — кололи его, казалось, глаза Игнатия, — все мы спрячем, врагу достанутся лишь стены соборов, а что касается силы, которой нет у наших людей, то обращаться надо только к Богу!»

Фотий вспыхнул. Это насмешка? Разве Игнатий не знает, что Бог на небе. а враг на Босфоре и вот-вот пробьет дряхлые, хоть и в три ряда стоящие вокруг города стены!

«Да, ты не тот библейский третий святой, который поставил у себя в пещере жернова и по ночам молол хлеб, чтобы заглушить в себе корыстолюбивые помыслы, и достиг наконец того, что стал считать золото и серебро прахом», снова зло подумал о Фотий Игнатий, а вслух убедительно и четко сказал:

— Если не подоспеет Михаил с войском, то надежда одна — на Бога! — Он вытер пот с толстого раскрасневшегося лица, одернул монашеское одеяние и, глядя в глубоко сидящие темные глаза соперника, добавил: — Душой чистой надо воспринимать мои советы! А если не в состоянии, то вспомни хотя бы молитвы, помогающие победить врага.

Фотий, написавший свыше пятидесяти богословских трактатов, не поверил ни единому совету Игнатия. «Старик выжил из ума, — решил он, — ежели всерьез советует такие вещи. Враг — вот он, налицо; свистит, улюлюкает, бросает зажигательную смесь; город вот-вот вспыхнет, а он о молитвах. Когда молиться, если надо защищаться?»

— Ночью! — крикнул Игнатий. — Вы привыкли к ночным усладам, а что в случае беды нужно усердно молиться ночами, забыли об этом! Воины-то пусть свое дело делают! А ты — свое! — грозно потребовал Игнатий и тут же спросил: — Что делал Иоанн Предтеча, когда шел в неведомые края на погибель?

— Крестил… и окроплял водой всех крещеных, — оторопело ответил Фотий и хотел сказать, что весь народ Царьграда давно крещен, при чем же здесь Иоанн Креститель?

— А при том, что надо свершить омовение патриаршей ризы в водах Босфора и весь народ заставить обратиться к заступничеству Пресвятой Богородицы! Вот когда сделаешь все это с чистым сердцем и душой, когда весь народ увлечешь за собой, тогда и увидишь: Бог с тобой или против тебя! — горячо проговорил бывший патриарх и пытливо уставился на Фотия.

— И?.. — «И все это должен сделать я?» — чуть было не сказал Фотий, но понял, как низко пал, заставил себя проникнуться истиной слова Игнатия, поверить в его нравоучение и тихо спросил: — И… как это нужно сделать? Я… никогда не слыхал о том, чтоб патриаршую ризу… Это же такая ценность!

— Только такой дар и достоин заступничества Божьей Матери, — гневно прервал Фотия Игнатий и подумал? «Вот сейчас и докажи, чего ты стоишь без драгоценного саккоса».

Фотий молчал, тяжело соображая, как приступить к выполнению наказа бывшего патриарха.

— Вели приготовить ковчег, — словно учуяв терзания Фотия, изрек Игнатий и сурово посоветовал: — И твори молитву натощак, чистым сердцем и… душой!

* * *

Аскольд знал, что защитников у города мало, но стены его были еще крепки, а врата наглухо закрыты, и хочешь не хочешь, а штурмовать крепость надо без устали, чтобы вымотать силы горожан,

Два дня и две ночи не смолкали под стеками города вопли, гиканье, свист и улюлюканье. Воины с длинными растрепанными волосами, с разъяренными лицами делали безобразные движения руками, хохотали, дразня защитников города и издеваясь над ними…

На небе ни облачка. И днем и ночью город близок, виден, но пока недоступен. Так надо как можно больше на него страха нагнать! Вот. уже треснула стена возле Деревянных ворот. Там, за этими воротами, находится Влахернский дворец, а за ним дворец Константина, а чуть дальше — церковь Святого Георгия! Столько добра можно взять и так скоро — вот только стены мешают! Мала проседина! Надо еще пробить!

— Молчун! Давай таран сюда! — командовал Аскольд, не боясь летящих в его сторону камней. Он прикоснулся рукой к теплой стене, ласково погладил ее и, когда могучий Мути выполнил его приказ, с трепетом проговорил: — Сейчас ты рухнешь, старушка! Царьградова стена, поддалась Аскольду! — гордо крикнул он, возбуждая себя и своих воинов. — Ого-го! — загоготал водох, предвкушая счастливый миг, а глаза выхватывали из массы нападающих то одно лицо, то другое, и он рэдовался, что не видит рыжего сподвижника.

— Берегись! — предостерег Аскольда сотник, указывая ему на летящий в их сторону горящий горшок.

Аскольд отпрыгнул в сторону.

— Не робеть, волохи! — гаркнул он и первым ухватился за огромный таран. — Р-раз! — скомандовал он. — Р-раз! — И на третий удар тараном появилась пробоина в стене.

За стеной крепости воцарилось молчание, и Аскольд заорал:

— Они побежали прятаться по домам! Быстрее ломать проем!

— Зачем?! — удивился сотник. — Пусть ставят лестницы — быстрее получится!

— Всем наверх! — скомандовал Аскольд. — Взять город! Все богатства наши, волохи! — кричал он, сверкая черными глазами и широко размахивая руками.

Четыре любимые, ударные, те самые знаменитые сотни волохов, что прибыли с ним к рарогам, ринулись на Босфорову крепость по лестницам с дикими воплями победителей. Остальные, словене, ошарашенно встали на полушаге. Аскольд понял ошибку и моментально исправился.

— Весь громадный Царьград наш, дружи! — прокричал он. — Добра хватит всем! Вперед!

Словене, взбодрившись, тоже побежали с лестницами к стенам заветного города, пропустив вперед своих предводителей.

Аскольд оглядел Царьград с верхней площадки широкой стены и ахнул: такой красоты он еще не видывал. Да, был здесь, да, торговал, но с моря видны стены-защитницы, а с земли — враз всего не увидишь.

— Дир! Неужели это все — наше?! — тихо, с изумлением спросил он своего земляка, Дир пожал плечами и отвел взор в сторону: глаза его заволокла позорная мокрота.

С того места, где они стояли, хорошо просматривалась яркая белизна куполов церквей, четкие линии каменных улиц, роскошные императорские дворцы, возвышавшиеся в разных концах города, прикрытые сочной зеленью садов, широкие форумы, великолепные мраморные дома купцов и знатных вельмож, украшенные резными колоннами. Только знаменитый собор Святой София со стен возле Деревянных ворот просматривался плохо.

Он расположен был в юго-восточной части города, и достичь его можно, только прорвавшись в город со стороны бухты Золотой Рог, а она загорожена цепями.

И эти цепи никто еще не научился преодолевать.

Аскольд злился, что София не видна, но он душой потянулся туда, где купол ее скрывался за форумами Тавра и Амастрия, и жадно смотрел в ту сторону. — Первым в этот собор войду я! — горделиво Прошептал он, не глядя на Дира. — Жаль, что отсюда видны только его кресты.

Дир промолчал: он никак не мог налюбоваться видом дивного города.

— Пусть ничего не ломают! — попросил он Аскольда, зная, как ведут себя завоеватели на чужбине. Тот вскинул бровь и проговорил:

— Попробую упредить!

А внизу, со стороны города, возле стены уже выстраивались воины Аскольда и ожидали приказа своих военачальников;

Всем не терпелось ринуться к богатству, лежавшему так близко и так беспризорно. «Чего они там глазеют?» — переговаривались вой, беспокойно поглядывая вверх на оробевших вдруг своих предводителей.

— Нас ждут, — тяжело вздохнув, сказал Аскольд и начал спускаться со стены по уже поставленным мосткам. Дир медленно последовал за ним.

— Первыми входят в собор Святой Софии волохи! — приказал Аскольд, подойдя к воинам и оглядев их. — Остальные делят город на части и берут, что ценно. Всем хватит! — перекричал Аскольд начавшийся было рокот. — Я отдаю вам город на три дня и три ночи. — Он победоносно поднял руку вверх и, переждав радостный рев своего войска, грозно предупредил; — Не губите себя зельем! Его здесь много!

Аскольд невольно отступал под напором алчной толпы грабителей — его воинов, которых уже ничто не могло задержать на месте.

— Нет! — закричал вдруг Дир, бросившись к Аскольду. — Ты же не сказал главного!

Аскольд недоуменно посмотрел на него, не понимая, о чем кричит рыжий волох, а воины волнами уже неукротимо двинулись на город.

— Стойте! — закричал Дир. — Назад! Но его уже никто не слышал. Густая пыль поднялась над воями и закрыла их от полководцев, лишь дикий вой и топот говорили об их стремительном продвижении вперед.

— Не ломайте храмины! — вопил Дир вслед воинам. Он хватал за руки мчавшихся мимо него людей и кричал: — Не бей! Не руби! Не ломай!

Воины вырывались из его цепких рук и, объятые общим порывом к разрушению, мчались дальше. Дир же крутился, как волчок, возле Деревянных ворот и все кричал и кричал:

— Не бей! Не ломай! Не круши! Не руби! Не бей1 Не ломай! Не круши! Не круши-и-и!..

* * *

Аскольд с Диром, оба с помутившимся взором, оглядывали внутреннее убранство Софийского собора и, подавив в себе удивление и восторг, жадно тянули руки к золотым кубкам, стоявшим за металлической оградой паперти. Ограда не поддалась, и… Аскольд вынул меч! Его примеру последовали другие волохи, и первый же схваченный скифский кубок был вручен предводителю киевской дружины. Больше Дир не отводил взгляда от Аскольда, и смуты в душе рыжего волоха как не бывало. Аскольд поднял кубок вверх, и победители диким воплем приветствовали своего рикса. Пятидесятиметровый купол Софии подхватил этот рев и содрогнулся от его раскатов. Воины ломали люстры, крушили мозаику, царапали изображения святых апостолов. И содрогались мощные колонны, и слетали с петель массивные кованые двери собора…

Фотий, Игнатий и несколько монахов, укрывшись в тайных кельях собора, дрожа от страха и негодования, изредка поглядывали в маленькие глазники и, теряя рассудок, в ужасе прятались в темноту сакристий. Такого варварства им еще не приходилось видеть. Все ценное, что успели и что. было им по силам, они перетащили сюда, в тайники, о которых знал только Игнатий. То, что было надежно, по их мнению, охранено, оставалось высоко или за тяжелыми оградами. Но не тут-то было! Ничто не сдерживало яростного порыва завоевателей. Все крушилось и ломалось, несмотря на увещевания Дира. Великолепные творения, воздвигнутые триста лет назад трудом десятков тысяч людей, превращались в руины под действием всеразрушающей силы животной страсти варваров к наживе…

— Довольно! — прохрипел Аскольд на пятый день, когда, дружина, уставшая и одурманенная, еще рыскала по городу в поисках золота. — Хватит! — кричал он и зло предупреждал военачальников: — Ладьи не выдержат, а путь далек! Не забывайте о порогах Днепра!

— Волоком дотащим! — беспечно отмахивались тысяцкие, но понимали, что предел наступил и действительно пора в путь.

* * *

Грязный и потный Аскольд разметался во сне, который свалил его прямо на палубе струга, охраняемого не только стражниками киевского правителя, но и, видимо, молитвами Экийи и силами языческих богов.

Шел пятый день дикого разбоя киевской дружины в Царьграде, и от пьянства и буйства голова шла кругом не только у рядовых рьяных грабителей, но и у их предводителей. А посему, как ни старались двое подвыпивших телохранителей Аскольда поднять его и перенести в особый отсек, руки их каждый раз опускали тяжелое сонное тело грозного предводителя на прежнее место, и только медвежья шкура, что всегда валялась на широкой беседе, была ими все же схвачена и заботливо подостлана под бренное тело знаменитого секироносца-волоха.

Аскольд спал глубоким тяжелым сном, и по всему чувствовалось, что киевскому предводителю видится необычное действие… Он идет берегом чудной реки, из которой выплескиваются мелкие золотистые рыбки и что-то пытаются сказать Аскольду, но не успевают и, лишь помахав ярко-красными хвостиками и плавничками, снова заныривают в речку, но не исчезают в ее зеленовато-прозрачной воде, а вновь и вновь пытаются повторить свои упражнения с речевыми назиданиями язычнику. Аскольд смеется, любуется их забавой, но вдруг дорогу его преграждает высокий помост, на котором стоит вроде бы знакомый человек в прекрасной золотистой одежде и, глядя на Аскольда сверху вниз, гневно говорит:

— За грехи наши ты привел к нам свой грозный северный народ. А мой народ не сеет и не пашет, ибо куда ни пойди, всюду — твой меч. Что хочешь ты взять еще? Возьми! Но уходи от города, ибо вся жизньзамерла не только в столице нашей, но и в ее окрестностях! Отступись от заповедей своих жестоких богов! Познай нашего Бога, и милосердие войдет в душу твою! А кто не имеет жалости к врагу своему, тот быстро своей силой оскудеет.

Человек говорил так грозно, а лицо его при этом становилось таким большим, что Аскольд почувствовал на мгновение страх и попробовал отступить на шаг, но ноги его не слушались, никак не могли оторваться от камней, на которых он стоял, и крепко держали его на одном и том же месте. Между тем человек, гневно обличающий Аскольда в жестокости, продолжал быстро увеличиваться, вот он уже ростом выше горы и одновременно превращается в какое-то пышное облачное создание, грозно размахивающее руками и трижды повторяющее: «Познай Бога нашего, и милосердие войдёт в душу твою! Наш Бог это Бог любви и жалости к врагу своему!..» Аскольд с ужасом смотрел на это странное создание и вдруг увидел, как громадная воздушная рука этого существа тянется к его шее.

Аскольд сделал мощный рывок, пытаясь перехватить облачного обвинителя за руку, но стукнулся головой о борт струга и… проснулся. Мутными глазами он огляделся вокруг, увидел дремотного рыжеволосого Дира, прикорнувших телохранителей и пнул одного из них ногой. От шороха первым очнулся Дир и, увидев Аскольда проснувшимся, сразу понял, что его вожаку привиделся необычный сон.

— Кого ты видел во сне? — сразу, без обиняков спросил Дир и внимательно вгляделся в помятое лицо Аскольда.

— Никого, — хмуро отрезал Аскольд и тяжело присел. — Ты за дружиной глядишь? Все в сборе? Восвояси не пора? — спросил он, так и не посмотрев Диру в глаза.

— Давно пора, но всех сморило греческое вино, и, как управу на них применить, ума не приложу, — с досадой ответил Дир, поняв, что предводитель опять хочет со своими сомнениями бороться в одиночку.

— Ты помнишь Игнатия? — немного погодя спросил все же Аскольд.

— Конечно, помню, — с радостью отозвался Дир, но дальнейший рвавшийся из души восторженный рой вопросов замкнул плотно сжатыми устами.

— Похоже, он начал призывать силу и мощь своего Бога, чтобы мы удалились восвояси, — задумчиво проговорил Аскольд, глядя мимо Дира вдаль, наслаждаясь запахом моря и предзакатной красотой неба. Но в следующее мгновение Аскольд уже громко засмеялся и вдруг предложил, озорно подмигнув Диру: — А можа, устроим состязания богов?

Дир вздрогнул, пожал в ужасе плечами.

— А если боги разгневаются, покарают нас и потопят в море?..

— Не потопят! — уверенно заявил Аскольд, прервал своего сподвижника и важно напомнил: — Во все времена боги помогали только смелым и решительным! Слюнтяев вроде тебя им тошно видеть! Дир обиделся. Еще раз пожал плечами и в сомнении покачал головой.

— Как знаешь, — пробормотал он, но уже чувствовал какую-то теплую, волнующую душу и голову силу, исходящую от всего могучего тела Аскольда, и залюбовался им.

«Кто в тебе еще живет, а, Аскольд? Сколько в тебе всего разного уживается! Какой же ты разностаевый!..» — растерянно думал рыжеволосый волох о своем предводителе и не услышал зов с моря.

А с маленькой сторожевой, ладейки кричали уже третий раз, все звали Аскольда или Дира, но те, задумчивые, смотрели мимо лодчонки и ее крикунов и едва не пропустили начало еще одного ярчайшего события в своей жизни.

— Ну что ты все орешь? — с досадой вдруг обратил внимание на свой дозор Аскольд и чуть было не ушел со своего помоста на корму струга, лишь бы задержать мгновение яркой мечты, лишь бы дали возможность обдумать все как следует, а затем и исполнить, как угодно Святовиту и Перуну! — Спроси его, чего им надо? — нехотя попросил Аскольд Дира и отвернулся от дозорных.

Когда через сито вопросов — ответов, сыпавшихся то с ладьи Аскольда, то со стороны дозора, прояснилось, что случилось, Аскольд сел на свою беседу и даже не потребовал постелить на нее медвежью шкуру. Вот тебе и мечты! Да никакие мечты не годятся в пятки тому событию, которое вот-вот произойдет! Нет, Дир, погоди! Повтори! Да-да, еще раз! Сам Фотий! Хочет видеть меня?! Зачем?.. Отравить?! Обрядить?.. Ряд[49] со мною заключить?! А на каком языке гутарить будем?.. Они ведают словенский!.. Не, я не забыл Игнатия! Как можно?! Ты думаешь, это его забава? От моей встряски им не до забав?! Что же делать?

— А это не ловушка? — спросил Аскольд и снова стал рассуждать сам с собой, иногда давая Диру возможность вставить словечко или два.

— У нас такая сила, что о ловушках с их стороны смешно и думу иметь…

— Может, ты и прав, Дир, но хитрости у греков — с древности, они вперед их родились… Надо быть наготове ко всему. Нет, я не боюсь… Я просто не ведаю, что в таких случаях делают… государи! Они же ко мне с рядом придут, как к государю! — Вот что потрясло Аскольда. Не к Рюрику придут греки с особым поклоном, а к нему, не знатного рода воину, но славному меченосцу, ловкому секироносцу, черноволосому волоху! «Ох, боги. как вы милостивы и щедры ко мне! Неужто я все это заслужил?! Низкий поклон вам от меня за это!..» — Аскольд отошел от Дира, встал лицом к уходящему солнцу, протянул к нему свои могучие руки с мечом и секирой и низко поклонился солнцу.

— Дай мне тот поясной набор, который у меня в отсеке лежит, — попросил он Дира, и тот прилежно исполнил приказ своего предводителя.

Аскольд взял в руки драгоценное кожаное изделие, украшенное алмазами, рубинами и сапфирами и, не жалея, широко размахнувшись, бросил поясной набор в море в западном направлении. Глядя в то место, где драгоценное изделие коснулось моря и затонуло, Аскольд, прижав правую руку к сердцу, страстно проговорил:

— Прошу, Перун и Святовит! Не оставьте нынче мою горячую голову без речивости, а сердце без правдивости! Помогите рассудить хитрых греков и не посрамить честь мою воинскую, честь предводительскую! Да будет воля ваша исполнена! Да будет так! — трижды напоследок прошептал Аскольд древнее внушение и был уверен, что боги не покинут его нынче и любая задуманная хитрость греков будет им вовремя разоблачена.

Дир с телохранителями молча наблюдали за действиями своего вожака и ждали от него новых указаний.

— Объяви клич по всем военачальникам, — взволнованно приказал Диру Аскольд, едва оправившись от навалившейся дивной вести и пытаясь всем существом своим вжиться в нее, разложить по отдельным частям и каждую долю будущего события, вытекающего из этой вести, сделать подвластной только своей воле, только своему разуму. — Дир, передай всем, что гостей надо встретить хорошо, но со всей осторожностью. Пусть по всему ходу их судов будут стоять наши струги с виду мирные, но внутри быть всем начеку. Не сметь никого трогать, но бдить каждый плеск каждого весла, дабы не подлили бы в море чего такого, что было тогда, перед Теревинфом…

Дир внимал каждому слову Аскольда и понимал, что должен был со всей строгостью исполнить все его наказы. Он сжался в комок и напоминал сейчас ту пружину, которая приводила в движение большую, тяжелую, неповоротливую камнеметную машину, без которой было бы немыслимо штурмовать какую бы то ни было крепость. А такую крепость, как патриарх или Святейший Синод Константинополя, надо учиться брать, используя любые приемы, не брезгуя ни тяжелыми, ни легкими средствами вооружения. И Дир, почувствовав себя очень важным механизмом в предстоящем событии, закрутился волчком, предугадывая и мгновенно исполняя любую мысль своего предводителя.

* * *

Наступила черная южная ночь, когда Дир увидел огненные сигналы с дозорной ладьи, и это означало, что византийское судно в сопровождении стражников прошло первый пост. Затем Дир увидел два огненных круга и понял, что гости приближаются к их ладье. Когда византийская галера оказалась борт в борт с ладьей Аскольда, Дир дал команду укрепить перекидной мост и принять первого гостя.

Это был молодой красивый монах, но со странной статью воина. Его спина была пряма, но гибка; руки, смиренно покоившиеся на груди и прикрытые монашеским плащом, выдавали в служителе Христа хорошо натренированного воина. Аскольда явно насторожило это несоответствие, и он подозрительно уставился на ноги монаха. Но легкие плетенки-сандалии, туго обтягивающие ноги монаха, не могли причинить особого вреда окружению Аскольда, и киевский правитель смягчился. Он посмотрел в открытое лицо монаха и чуть подобрел; красивое, кареглазое, чернобородое лицо монаха ему пришлось по нраву.

— Как кличут тебя, монах? — снисходительно спросил красавца Аскольд.

Тот спокойно, но с достоинством ответил:

— Исидор.

— Я запомню тебя, Исидор, — проговорил Аскольд и отвернулся от него. Затем на помост взошел еще один монах, и Аскольд сморщился. Этот был укутан в плащ с капюшоном, который скрывал тело пришельца с головы до пят. Да, этот монах со спины был очень похож на засидевшегося над апокрифами и библейскими записями служителя какого-нибудь монастыря, но на требование Аскольда открыть лицо ответил стоическим молчанием, и предводитель киевской дружины разозлился: его воля не выполняется! Он широким, хозяйским шагом стал подходить к упрямцу и уже протянул руку к его капюшону, как вдруг в это мгновение все факелы, освещавшие церемонию необычной встречи, вспыхнули ярче. Аскольд остановился. Оглянулся на перекидной помост, и его рука, тянувшаяся к капюшону монаха-стоика, повисла в воздухе.

На мостике, во всем великолепии патриаршеского одеяния, сверкавшего драгоценными камнями митры, саккоса и ризы, стоял глава православной христианской церкви Царьграда. Окружение Аскольда замерло в немом почтении к его святейшему превосходительству.

«Так вон чем они покоряют! — хмуро думал Аскольд, глядя на Фотия. — Да, блеск и красота одежды поражают, вводят в душу смятение, но… это не должно меня… сбить с толку! Боюсь, что смотрюсь я перед ним истуканом… Ну да ладно, моя воля должна быть первой!»

— Почему сей монах мне своего лица не кажет? — спросил, казалось, грозно Аскольд, как только оправился от замешательства и понял, что сломил, стоптал тщеславное самолюбование Фотия, ибо увидел в его взгляде растерянность. — Кто здесь должен диктовать условия: я или ты? Развернувшись всем корпусом — к патриарху и еще раз внимательно вглядевшись в его узкое, серое лицо и поняв, что перед ним не Игнатий, на сей раз действительно гневно спросил Аскольд.

Фотий замялся. Не ожидавший такого поворота дела, он чувствовал, что своим великолепием совсем не сразил Язычника, а, напротив. Язычник поразил его своей чисто мужской красотой: начищенный до блеска серебряный шлем, мелкая кольчуга, плотно облегавшая могучий, высокий торс черноволосого волоха, и булатный меч со строгим поясным набором делали Аскольда великолепным витязем. Фотий понял, что Игнатий был прав, когда в скупых чертах очень точно охарактеризовал того, кто почти поднял Царьград на копье. «Будь у этого Язычника больше камнеметных машин и черепах, он бы давно превратил великую столицу мира в руины, — лихорадочно пронеслось в голове у патриарха Византии и застучало в висках: — Не раскрывать же ему Михаила!»

— Ежели этот монах не откроет лик свой и не назовет имя свое, я выброшу его в море! — повелительно изрек Аскольд и яро глянул в глаза Фотия.

Фотий понял, что Язычник так и поступит, но решился схитрить.

— Посмотри, великолепный витязь и государь города Киева, какие дары прислали тебе жители нашей страны, — елейным голосом проговорил он, сойдя с мостка и уступив место группе монахов, несущих на носилках золоченые ткани, паволоки, драгоценности и восточные сладости.

Но Аскольд не клюнул на уловку патриарха, хотя был глубоко тронут неожиданно сладостным обращением к себе.

— Не старайся одурить меня, христианский вождь, — зло отрезал Аскольд и, ткнув пальцем в сторону кормы своего струга, резко бросил: — Дары — туда! Имя! — круто повернувшись снова в сторону монаха-стоика, крикнул Аскольд и грозно предупредил: — Последний раз спрашиваю! — Он положил свои могучие руки на плечи дрожащего от страха монаха и нащупал его тощую шею.

— Отпусти его! — вскричал в ужасе Фотий и, заикаясь, пролепетал: Это… это наш царь, Михаил Третий! Он… захотел сам посмотреть на того, кто… так безжалостно разоряет и губит его страну.

Аскольд разжал пальцы и опустил руки, мгновенно ощутив пот на всей спине.

— Царь?! — шепотом переспросил он, но в следующее мгновение вслух, погромче, рассудил: — Значит, ему можно на меня смотреть, а мне нельзя созерцать его царствующую особу? Зачем вы сюда прибыли? Показать мне свое пренебрежение? Доказать мне, грязному язычнику, как высоко стоят христианские правители?! Да я знаю, какие вы деятели! — Аскольд засмеялся и заглянул в лицо Михаила III: — Значит, ты царь?

Монах, не раскрывая лица, едва кивнул головой.

— Значит, гонец эпарха Орифы достиг тебя на Черной речке в Каппадокии и притащил тебя, царя, сюда, посмотреть, что стало с твоей столицей, пока ты спасал свое личное имение от павликиан? — смеясь, спросил Аскольд, небрежно тронув пальцем капюшон плаща Михаила.

Монах, так и не открыв лица, низко склонил голову.

— Чего вы от меня хотите? — снова, смеясь, спросил Аскольд. — Но только… правду извольте глаголить! Ложью питайте свою паству! — с горечью вдруг потребовал Аскольд и хмуро уставился на Фотия.

Патриарх оглядел еще раз сосредоточенного, грозного Аскольда, его могучее окружение: рыжеволосого крепыша — сподвижника Дира, великолепно держащегося меченосца Глена, богатыря Мути, телохранителей великанов и поклонился Аскольду.

Затем он глянул на Исидора, своего первого монаха, молча, но внимательно наблюдавшего за всеми событиями встречи на высшем уровне, и слегка кивнул ему. Тот вытащил из-под полы своего плаща сосуд со священной водой и изящной метелочкой из душистых трав и передал все это патриарху. Фотий медленно и важно обмакнул метелочку в святой воде и окропил ею струг, на котором проходила столь замечательная встреча, и всех ее участников.

Аскольд, не ожидавший такого этапа в церемониале встречи, невольно стряхнул с себя капельки святой воды.

Фотий заметил его брезгливый жест, но смолчал: сейчас главное — не мелочные обиды, а, напротив, возвышение Язычника. И Фотий постарался. В важной позе он попытался величаво стоять в центре струга Аскольда и держать красную речь.

Аскольд исподлобья смотрел на Фотия, говорившего величаво, но с явной печалью в голосе.

— …От ужаса и страха разрываются сердца наших жителей, которые видят, как твои воины без устали держат перед стенами города на вытянутых руках твоих ударных ратников, а те постоянно разоряют и жгут их селения. Наши крестьяне уже две недели не сеют и не пашут, а это грозит голодом всему городу. Наши ремесленники и торговцы не ведут торгов, а это грозит разорением казны государства. Смилуйся над нами, великолепный государь Киева! — проговорил Фотий и склонил голову перед Мудрым Язычником. — Прими от нас дары, выслушай притчу о нашем Боге, внемли мудрости его завета и оставь с миром нашу столицу! Пусть гордое и смелое сердце твое впустит в себя милость к врагу своему, и благодаря этому великодушию сила твоя и войска твоего никогда не будут иссякать!

Аскольд вздрогнул. Да, именно эти слова он слышал нынче во сне. Да, именно любви ко врагу своему требовал от него странный облачный Бог-патриарх. Что это? Наваждение? Внушение? Или… Божье пророчество? Но какого бога — это пророчество?

— Подожди, Фотий, — хмуро прервал патриарха Аскольд. — Как ты относишься к учению павликиан? — в лоб, не раздумывая, спросил Аскольд о том, что волновало его сейчас больше всего. — Ведь ты меня хочешь обратить в вашу веру, так? Смотри, лишние кресты принесли твои монахи; думаешь, мы все так легко отречемся от своих славных богов, приносящих нам удачу? Думаешь, мы, ничего не ведая о твоем Христе, сразу все твои притчи о его жизни и учении на веру примем? А мы многих христианских проповедников слушали, еще когда у рарогов жили. Правда, то были проповедники из Ирландии и от данов. Они немного другое глаголали о Христе. Один, помню, сказал, что самые истинные христиане — это только павликиане, которые живут в Малой Азии. Не они ли твое имение-то подожгли, царь Михаил, видя, что живешь-то ты не по христианским законам? А?.. Я же просил правду мне гласить! — с мучительной тоской напомнил Аскольд и с усмешкой добавил: — А ты, грязью и подлостью низложивший великого Игнатия, пытаешься меня на путь вашей истины направить? Где теперь Игнатий? Надеюсь, он жив? Фотий вздернул лицо, как от пощечины.

— Что же ты молчишь о павликианах? — с болью опять спросил Аскольд и грозно потребовал: — Ну? Истину только! Истину!

Фотий оглянулся на Исидора, но тот дал понять, что у преданного монаха, как у скромницы-девицы, на этот случай уши золотом завешаны.

И Фотий, не взглянув на Михаила, вынужден был. ответить:

— Да. Павликиане — истинные христиане, но… они скоро будут уничтожены.

Наступила гнетущая тишина.

— Вон как вы их за истину-то! — зло заметил Аскольд, очнувшись от неожиданного признания Фотия. — Значит, истинное христианство будет уничтожено, а неистинное будет распространяться и торжествовать?! И это дело ты хочешь начать с нас? Так? — Он подошел вплотную к Фотию, ткнул пальцем в его расшитую золотом и крестами ризу и, колюче глядя в его серые глаза, хлестко спросил: — Именно этого ты хочешь, да?

— Да, — одними губами, беззвучно пролепетал Фотий.

— Вот ежели бы этого попросил Игнатий, я бы еще подумал, — холодно ответил ему Аскольд и грозно изрек: — А тебе молвлю едино: «Нет!» Ибо ты не достоин обращать в свою веру никого! — Затем он повернулся к Михаилу и так же грозно заявил и ему: — И ты не достоин быть при сем, ибо бросил и страну, и столицу свою ради имения своего! Разве вон тот монах, Исидор, и то, ежели вы ему душу не испоганите, он… может быть, и… завлечет в свою веру словом своим, ибо голос у него к душе прикреплен. А ты — не старайся, Фотий! Душа моя не принимает слов твоих — и все тут!

Фотий сник. Да, Игнатий был тысячу раз прав, когда говорил, насколько силен дух этого Язычника… Что же делать?.. Он растерянно взирал на Аскольда, его окружение и вдруг нашелся.

— Великолепный князь! Мудрый правитель словенского Киева! — стоически проговорил Фотий, обращаясь к Аскольду снова с поклоном. — Ежели ты так справедлив, то позволь своим сподвижникам самим решить столь важный вопрос о новой вере! — предложил он и смело выдержал взгляд Аскольда.

Аскольд развернулся всем корпусом к своим военачальникам и властным взором оглядел каждого.

Дир отрицательно покачал головой.

Глен пожимал могучими плечами.

Богатырь Мути прижал правую руку к сердцу, запрокинув голову к небу, а глазами напомнил о Святовите и Перуне.

Аскольд расхохотался.

— Чего вам еще от нас надобно? — весело спросил он Фотия и рассмеялся еще громче, увидев наконец открытое лицо Михаила III.

— Возьми все, великолепный Язычник, — тихо обратился царь к Аскольду и в наступившей тишине скорбно попросил: — Уйди из бухты, оставь крепость Иерон, отойди от города, а мы обязуемся ежегодно тебе дань платить за это!

Аскольд раскрыл рот. Сам царь обязуется ежегодно платить ему дань! И все это слышали! И это только за то, чтобы он ушел из бухты Золотой Рог, оставил проходную крепость Иерон и вообще никогда бы больше сюда не приходил? Ну нет!

— А торговля? — резко спросил Аскольд Михаила, но тот от длительного поста уже едва держался на ногах, и внимательный Исидор уже поддерживал царя обеими руками.

— Согласен на все твои условия, — прошептал Михаил и еле-еле добавил: Только уйди с миром от города!

Аскольд вгляделся в бледное лицо Михаила и понял, что тот близок к потере сознания.

— Положите его на беседу, — попросил он своих телохранителей, но в дело вмешался Фотий.

Он приказал своим монахам взять Михаила, переправить его на свое судно и, вложив в руки Аскольда пергамент с каким-то текстом, поспешил заявить, что ввиду болезненного состояния царя Византии считает переговоры с правителем Киева состоявшимися, благополучными и мирно окончившимися.

Аскольд не успел раскрутить пергамент, как увидел, что помост его струга был освобожден от греческих просителей…

* * *

Михаил Третий вернулся в Царьград наутро шестого дня. Город был в полном унынии. Уже никто не надеялся остаться в живых, кровь лилась по улицам ручьями.

Фотий вместе с Игнатием без устали творили одну молитву за другой о спасении города. И Михаил в одежде простолюдина, босой, на голом полу решил тоже приобщить себя к их тяжкому труду. Но, казалось, Бог не хотел слышать ни одну молитву великих людей великого города, и враг все бесновался в Царьграде.

На шестой день к полудню, когда воины Аскольда ушли из города, грузили награбленное добро в ладьи и готовились возвращаться домой, Фотий созвал всех оставшихся в живых к Влахернскому храму, который чудом остался цел после Аскольдова разбоя, для всеобщей молитвы перед образом Пресвятой Богородицы. Царьградцы боялись возврата Аскольдовой дружины и потому собирались к храму, опасливо оглядываясь и перешептываясь, небольшими группами, тесно прижимаясь друг к другу.

Фотий, одетый в скромные патриаршие одежды, потребовал, чтобы принесли ризу из храма, и, когда саккос засверкал своим драгоценным шитьем перед толпой, смиренно и сначала монотонно, а затем все вдохновеннее и возвышеннее стал читать молитву, обращаясь к Божьей Матери. Он просил ее о заступничестве, о ниспослании Божьей кары на варваров, что разрушили и ограбили столь прекрасный город, и все вторили его мольбам. Молитва была страстной, но короткой. Затем Фотий потребовал положить ризу в новый, изготовленный искусными мастерами ковчег, и вся толпа, воодушевленная призывом византийского высокопреосвященства, двинулась к набережной бухты Золотой Рог, чтобы свершить священнодействие, способное сотворить чудо.

И вот настала тревожная и торжественная минута; ковчег с ризой опустили в воды бухты, и все затаили дыхание. Ковчег плавно качался на волнах. Риза, царственно раскинутая на помосте ковчега, едва колыхалась вместе с ним в безветрии, отражая в безразличное, казалось, небо сияние золотого шитья хризм, креста и облика Бога — заступника Византии. Солнце нещадно пекло обнаженные головы смиренных просителей, а ярко-голубое небо смотрело на них своими прозрачными глазами. И непонятно было, приняла Богородица мольбу царьградцев или нет. Несколько минут все смущенно смотрели на Фотия, но тот не дрогнул. И вдруг, или это показалось, но все почувствовали легкое дуновение ветерка. Толпа зашевелилась, загудела и закричала: «Облака! На небе облака!»

Фотий, плача, смотрел в небо и видел, как набегавшие облака несли с собой грозную, черную тучу.

«Приняла!.. Слава тебе. Богородица!» — потрясенный, подумал он и глянул на толпу.

— Поднять ковчег! Богородица Преславная услышала наш зов и вняла нашим мольбам! — крикнул, придя в себя, Фотий и убежденно добавил: — Теперь буря разметает их суда!..

Эхо

Хоть затыкай уши и завязывай очи: куда ни ткнись, всюду только и глаголят об Аскольдовом походе к грекам. И даров-то — во! — сколь навезли, и каждый дружинник теперь тако богат, яко византийский купец, а Аскольд с Диром — ох, батюшки, яко цари. И теперь Киев — самый славный город! И глаголят, и глаголят с утра до ночи, изо дня в день, да не одно и то же, а каждый раз что-нибудь свеженькое добавляют и удивляются без конца и края.

Не устоял Новгород: забурлил, раззадорился. «Неужто правду сказывают?» — вопрошали спокойные. «Неужто много навезли?» — вопрошали завистливые. «Неужто мы не сможем так же?..» — вопрошали сильные телом…

Затуманились и новгородские бояре. «Оголится Рюрикова дружина не сегодня, так завтра. Сбегут от больного синеголовые», — сетовали они и думу думали с Гостомыслом в его просторном новгородском доме.

Седой, длиннобородый, узколицый Полюда после долгого молчания глухо спросил:

— Неужто прыткий Аскольд не доганулся с греками ряд о торговле заключить?

— Не доганулся, — хмуро ответил Гостомысл, глянув из-под лохматых бровей на посла. — Или… вести до нас не те долетели…

— Жадность обуяла, — пояснил Власко. — Да и не с кем было торговаться: ни Михаила, ни Варды в городе не было, — тихо сказал он, наблюдая за поведением именитых словен.

— С Фотием мог бы, — пробубнил Домослав, искоса глянув на Власку, но обходя почему-то взглядом посадника.

— Ладно, не о том речь ведем, — отмахнулся Гостомысл от послов. Рюрикова дружина тает, — хмуро объявил он и с досадой выкрикнул: — Вчера ночью еще одна ладья исчезла. Что делать будем? — растерянно спросил он бояр. — Ежели дружина Рюрика вся разбежится, то Аскольд захватит Новгород и… — Он не закончил свою мысль, а только посмотрел на знатного полочанина.

— …Тако же разорит и его, яко Царьград, — добавил Золотоноша, поняв и приняв суровую правду посадника.

— Да! — подтвердил зло Гостомысл, пряча свой колючий взгляд от настороженного взора Власка. — Да… — в раздумье протянул он еще раз и больше не стал ораторствовать.

Бояре зашумели, зашевелились, но высказывать свои горячие думы пока не решались. Они смотрели на первого знатного посла посадника и, видя его затаенное молчание, поняли, что вопрос о хвором князе варягов не такой-то легкий и решить его одной шумной бранью здесь, на совете, видимо, непросто. Они ерзали на своих местах и ждали, когда же самый умный из них заговорит. Но самый умный из них упорно молчал.

Полюда бросил долгий пытливый взгляд на посадника, затем на Власку.

— Что скажешь, Лешко? — Гостомысл вдруг улыбнулся старейшине кривичей. — Довольны ли кривичи своею дружиною? — Он уже справился с нахлынувшей было яростью и решительно, властно повел совет старейшин по нужному руслу.

— Довольны! — ответил Лешко, набычившись, ожидая, видимо, смеха, но всем было не до того. Бояре смотрели на кривича и вроде ничего особенного от него не ожидали. Тогда Лешко набрал полную грудь воздуха и решительно предложил; — Объяви-ка, Гостомысл. Рюрика великим князем Северного объединения словен!

И старейшина кривичей неожиданно дернул плечами, будто защищаясь от последовавшей за его словами бури негодования.

Все ахнули и резко обернулись в сторону Лешка.

— Ты что! Во своем уме? — закричали враз бояре. — Чего придумал! возмущались они, но не так зло и горячо, как обычно, а больше по привычке. Они крутили головами и выжидаючи поглядывали на посадника.

Гостомысл ошеломленно молчал. Тогда Лешко встал со своей беседы и шумно вздохнул, раздув широкие ноздри:

— Не присиливайте! — грозно сказал он, подняв обе руки вверх, и прикрикнул: — Меня примучивали столь лет назад, а теперь спрошаете, во своем ли я уме? Во своем, во своем, — громко ответил он на свой вопрос и снова поднял обе руки вверх. — Слушайте, бояре, что я молвити буду! — перебил он последние всплески крика советников.

Бояре послушно закрыли рты, покрутили бородами и, насупившись, уставились на знатного кривича.

— Вопреки зазнайству Аскольда надо возвеличить Рюрика и тем сохранить его силу, — убежденно заявил Лешко и пояснил боярам свою думу: — Не то остальные князья почуют себя обездоленными и ринутся на грабежи. Начнется лихое соперничество, — продолжал он и горько завершил: — И тогда от нашей земли ничего не останется. Вот и вся недолга. — Лешко нахмурился. шумно выдохнул, глянул в тревожное и в то же время, как ему показалось, довольное лицо Гостомысла, перевел взгляд на растерявшихся бояр и уселся на свое место.

Гостомысл не отрывал любовного взора от Лешка согласно кивал на каждый его скупой довод и хотел, чтоб кривич высказался побольше и поубедительнее. Но Лешко сказал как мог и сколько мог, и это стоило ему большого труда,

— Да… — в раздумье протянули бояре, вняв речи знатного кривича, и приуныли.

Спокойно колыхалось пламя свечей, освещая гридню главы союза словен. Спокойно смотрел на главу союзных словен Полюда.

— Да будет Рюрик великим князем объединенных словенских земель? — тихо спросил бояр Гостомысл, боясь, что в них вновь разгорится гневом тщеславный огонь мятежных душ.

«Ox, как надо уберечь проснувшийся рассудок этих кичливых корыстолюбцев, не то, гляди, снова бороды до потолка вскинут», — тревожно думал он, поглядывая на притихших бояр.

Бояре действительно притаились почему-то, прижались друг к другу и нерешительно, но трижды проворчали:

— Да будет так…

* * *

А через десять дней теплым вечером на громадной поляне возле стен нового Новгорода собрались все его жители и поредевшая дружина Рюрика.

Большинство новгородцев с любопытством и доброжелательно ожидали начала действа. Они громко переговаривались, смеялись, толкались, пробираясь поближе к центру поляны. А где-то по краям толпы кучками стояли затаенно несмирившиеся словене и крутили в головах все ту же хлесткую думу: «Неужто сами себе не можем главу найти? Все по чужим умам и секирам страдаем?» Они вспоминали жестокую расправу варяга над Вадимом Храбрым и хмуро, исподлобья взирали на Рюрика.

Князь был при всех боевых доспехах. В мелкой финской кольчуге, серебряном шлеме, при секире и мече величественно восседал он на своем сером коне. Суровое лицо и неподвижность осанки делали его похожим на римскую скульптуру. Но посвящение в великие князья, как видно, не волновало и не радовало Рюрика. «Надо! Это кому-то надо!» — грустно думал он, но где-то в глубине души тлело удовлетворенное тщеславие. Разум же его упорно кричал другое: «И это мое новое Звание не спасет от распада дружину! Все равно звериные законы грабежа и разбоя сильнее любого добра, содеянного человеком. Моим лихим дружинникам тоже нужны лихие набеги и чужое богатство, а я хвор и слаб, как никогда», — терзал себя князь, но не мог найти в Себе силы отречься от нового наследственного звания.

Он оглядел поляну и как наяву увидел знакомый ритуал. Вот сейчас выйдет в центр поляны Гостомысл, вынесет на льняном полотенце венок из можжевеловых веток и произнесет речь перед людом, а потом попросит его сойти с коня и наденет этот венок ему на голову. Так и есть. Гостомысл, разодетый в парадные меховые одежды, торжественно ступал по поляне, встал точно в ее центре и, держа на длинном белом льняном полотенце можжевеловый венок, начал речь перед народом:

— Мы, объединенные северные племена: Меря, Весь, Кривичи, Дреговичи, Ильменские словене, Финны и Русь-варязи решили объявить варяжского князя Рюрика своим великим князем, а город Новгород, в котором сидит он, наречь стольным городом, — величественно, медленно изрек новгородский посадник и, чуть-чуть переведя дух, уверенно продолжил: — Многие лета знаем мы его! Много добрых дел сотворил Рюрик для нас, — громким, но старческим уже голосом произнес Гостомысл и оглядел народ. Гула неодобрительного нигде не было слышно. — С его приходом не беспокоят нас норманны, не лютуют булгары, мадьяры и другие соседи, — продолжал Гостомысл. — С его приходом появились на земле нашей новые города да крепости и стал вершиться правый суд, напомнил Гостомысл и оглядел толпу еще раз: кое-где мелькнули светлые взгляды, улыбки. — Так пускай князья малые, что сидят во других наших городах и держат для охраны наших краев дружины, будут подданы князю великому Рюрику и будут верны его наказам, — объявил Гостомысл народу волю бояр. — Так пускай весь народ чтит князя великого Рюрика заморского! торжественно выкрикнул Гостомысл и повернулся к варяжскому князю.

Рюрик слез с коня и, сдерживая подступивший кашель, багровея, склонил голову перед Гостомыслом. Новгородский думник, волнуясь, трепетными руками надел венок на шлем новгородского князя и, не смахнув слезы, скатившейся по морщинистой щеке, поцеловал Рюрика. Из толпы выплыли молоденькие словенки, осыпали Рюрика цветами и окропили его волховской водой.

— Да будет так! — звонко крикнула девушка, державшая серебряный кувшин в руке.

Народ заволновался, задвигался по поляне и трижды повторил дружным хором;

— Да будет так!

Из толпы разодетых в боевые деспехи дружинников вышли главы войск из Белоозера и Изборска. Одновременно вынув мечи из ножен, Вальде и Фэнт ударили ими о щиты и, склонив перед Рюриком головы, поклялись:

— Да будь старшим и главным средь нас!

— Да будет крепок союз наш, союз княжеский! — сказал Рюрик, и они трижды повторили наказ своего великого князя.

Рюрик трижды поклонился народу, Фэнту, Вальдсу, Олафу, Дагару, Кьяту и дружине и хотел было вернуться к своему коню, но его подхватили под руки девушки и закрутили в быстром хороводе. И откуда они только слова такие-то душевные брали?! И откуда они песен столько знали! Рюрик не знал ни единого слова из этих песен, но губы его шевелились, и нужные слова сами собой появлялись на языке. И что это за диво: слова были как раз те, что пели девушки, хотя великий князь совсем не собирался петь.

Фэнт, Вальдс, Ромульд, Гюрги, Дагар, Олаф, Власко, Гостомысл, Полюда, Домослав и еще какие-то два молодых боярина, улыбаясь, наблюдали за хороводом и за Рюриком, крутящимся в нем.

— Смотри, как наш витязь нашим словеночкам улыбается! — сказал, смеясь, Гостомысл, встав между Гюрги и Дагаром и обращаясь скорее к Гюрги, чем к первому меченосцу великого князя.

Военачальники улыбнулись именитому словенину.

— Так и уведет какую-нибудь во четвертые жены! — смеясь, проговорил Гостомысл, вглядываясь в лица проплывающих в хороводе девушек.

— А ты о ком так тревожишься? — спросил его Гюрги.

— Как о ком?! — удивился новгородский посадник. — О дочке!

Все так и ахнули. Столько лет знать Гостомысла и не ведать, что у него есть еще и дочь. Ну и ну, хитрый правитель словен!

— Да! Я прятал ее от вас, от бедовых, а теперь, думаю, не страшно и показать, — гордо сознался посадник. — Гостомыслица! — крикнул он ласковым голосом. — Иди-ка ко мне!

Варяги вытянули шеи и насторожились: к Гостомыслу подбежала тоненькая, стройная, юная девушка, светловолосая, голубоглазая, разрумянившаяся от быстрых плясок, и приникла к груди отца.

— А вот и я! — сказала она и сдунула со лба выбившуюся прядку волос. Прядка взметнулась над высоким чистым лбом и непокорно легла на прежнее место. Девушка легким движением руки прихватила прядку и заправила ее в густые волосы.

— Зачем звал, батюшка? — улыбнувшись, спросила она.

— Хочу назвать тебе бедовых друзей-варягов, — гордясь красотой дочери, ответил Гостомысл.

— А-а! — протянула девушка. — Синеголовые! — лукаво заметила она и оглядела каждого варяга без смущения и каждому улыбалась, когда отец называл их имена. — Запомнила? — спросила она сама себя и тут же повторила имена военачальников, перепутав Ромульда с Дагаром, Вальдса с Фэнтом, и под общий смех назвала правильно только сорокалетнего Гюрги.

Олаф, с изумлением наблюдавший простоту общения юной словенки с военачальниками, вдруг понял, что очень хочет ей понравиться, но его Гостомыслица не перепутала, однако же больше и не взглянула на него ни разу. Бывший вождь рарогов, а ныне князь ладожский, посмотрел внимательно на Гюрги и сразу решил, что зрелый и знатный воин без боя сдался в плен юной словенке. «Вот так да!» — сказал Олаф самому себе и тихонько отошел к Рюрику, который еле двигал ногами от усталости, но улыбался всем давно забытой улыбкой.

— Ой, Олаф, давно я так не прыгал, — смеясь, признался Рюрик и быстро спросил его: — А где Эфанда?

— Вон, у костра, на бревнышках сидит с семьяницами, — печально ответил глава ладожской дружины, глядя на развеселившегося князя и завидуя ему.

— Грустит?.. — мрачно спросил Рюрик и нахмурился.

— Нет, сидит с твоей дочерью в обнимку и смотрит на хоровод, — просто ответил Олаф, почувствовав резкую перемену в настроении князя.

— А-а, — снова обрадовался Рюрик, — сейчас мы их затащим поплясать! И, схватив Олафа за руку, потянул его за собой к костру, где сидели, грустно улыбаясь, женщины и с тоской по прошедшим годам звонкой босоногой юности взирали на хороводное веселье молодежи.

— Вот они где! — задорно выкрикнул Рюрик, подходя к своим дорогим женщинам.

Эфанда ойкнула от неожиданности, а Рюриковна так вспыхнула, что, показалось ей, все это заметили. Князь заметил смущение дочери и заволновался сам. Как сделать так, чтоб не обидеть маленькую княжну и не оскорбить ненужным намеком Олафа?

Ладожский правитель с интересом оглядел юную княжну, уловил ее волнение и искренне проговорил:

— Великий князь, до чего же хороша твоя маленькая великая княжна.

Рюриковна теснее прижалась к Эфанде, исподлобья смотрела на Олафа и от волнения ничего не сказала ему, а только потупила взор.

— А ты видел, князь, как она у меня танцует? — весело спросил Рюрик, довольный тем, как оценил Олаф внешность дочери.

— Н-нет, — растерянно ответил Олаф и пояснил: — Как-то не приходилось.

— Ну, вот сейчас придется посмотреть, — повелительно проговорил Рюрик и, взяв дочь за руку, ласково предложил ей: — Покажи нам свой танец луны, дорогая. Хетта! — окликнул великий князь свою бывшую вторую жену, зная, что кельтянка с кантеле должна быть где-то тут, рядом. — Наиграй нам, пожалуйста, ту мелодию, помнишь? — попросил князь Хетту, когда та подошла к ним.

Хетта радостно улыбнулась: да, конечно, она помнит тот праздник урожая. Затем немного сосредоточилась, перебирая струны инструмента, и вдруг вспомнила пламенный танец Руцины в золотом платье, взывающей к жизни своего повелителя, и танец луны Рюриковны. Хетта ударила по струнам. Хоровод словенок распался, девушки расступились, и в центр поляны выбежала встрепенувшаяся Рюриковна, ища взглядом мать. Руцина, стоявшая рядом с Дагаром, наблюдала выход дочери в круг, но сознательно не пришла ей на помощь. «Пора самой, без матери, обретать крылышки», — грустно подумала Руцина. И дочь поняла ее. Она выдержала такт, подтянулась, вскинула нежные чуткие руки и начала свой новый танец. На ходу придумывала она движения, своими руками, тонкими, почти прозрачными пальчиками, робкими изгибами тела и пылкими поворотами головы говорила Олафу, как нежно любит она его, большого и красивого витязя, и как не хочет думать она о том, что он скоро покинет ее…

— Да это не тот танец, — рассеянно проговорил Рюрик Эфанде, наклонясь к ней и наблюдая за дочерью.

Младшая жена сверкнула на него очами и тихо прошептала:

— Как ты не понимаешь! Это же сказ о ее любви к Олафу! — И она повела плечом в сторону своего брата.

Рюрик обнял Эфанду, поцеловал ее в голову и ласково сказал:

— А у меня перед глазами твой танец березки. Помнишь? — горячо прошептал он, и Эфанда замерла от счастья. Как не помнить родной Рарог?! Как не помнить ей свой первый танец любви?! А танец цветов, придуманный, чтобы вселить веру в жизнь дорогому человеку?! Эфанда приникла к мужу и забыла о его дочери.

Олаф, сначала с любопытством наблюдавший за танцем юной Рюриковны, неожиданно вдруг почувствовал, что она танцует только для него. Только он мог распознать, что скрывают эти быстрые нежные движения рук, эти опущенные тонкие пальцы, этот легкий поворот головы, эти пушистые опущенные ресницы и этот мимолетный, горячий, зовущий взгляд из-под них. «Не покидай, не забывай меня!» — разве он мог относиться к кому-нибудь другому? Нет, он обращен только к нему, главе ладожской дружины!

Но вот замолкли струны кантеле, и Рюриковна бросилась в объятия Олафа, который широко раскрыл их, ожидая свою нареченную. Да, как только он понял, что Рюриковна танцует этот чудесный танец для него, он сразу же забыл о милой дочери Гостомысла и решил увезти Рюриковну с собой в Ладогу. Ведь дальше одному, без любви, молодому правителю Ладоги жить нельзя.

Девушка не успела прийти в себя от неожиданного счастья, как услышала позади веселый голос отца.

— Вот и найди ее в этих огромных ручищах, — беззлобно проворчал Рюрик, глядя на дочь, утонувшую в крепких объятиях Олафа. — Отдай ее нам, витязь, произнес ритуальную фразу великий князь, волнуясь и с горечью сознавая, что совсем недолго, и эти нежные любимые им девушка и юноша сделают его дедом. Вот и старость пришла! Он повлажневшими глазами поглядел на дочь, затем на Олафа и ждал ритуального ответа от него.

Олаф понял, чего от него ждут, и взволнованным голосом произнес, глядя на Рюриковну:

— Нет, отец! Теперь твоя дочь будет моей нареченной, моей семьяницей, трижды проговорил Олаф впервые в своей жизни заветную клятву мужа и тут же испросил позволения у родителей невесты увести любимую в одрину.

Семнадцатилетняя Рюриковна вспыхнула, поняла, что мечтательная юность ее осталась позади, и почему-то заплакала.

А в это время Гостомысл затащил Хетту с кантеле снова в центр поляны и заставил играть ту мелодию, которая по нраву кельтянке. Жена Кьята не упрямилась, а подтянула на плечах ремень и весело ударила по струнам. И снова закружился хоровод, и впервые начались состязания в плясках между варягами и словенами. И зазвенели с новой силой шутки, смех, ибо первыми состязались самые знатные люди того и другого народов. И плясал Гостомысл, вытанцовывал и Власко с Вышатой, состязались в молодецкой удали с Гюрги и Дагаром; плясали Полюда с Кьятом и хохотали до упаду над своими замысловатыми прыжками; плясала Руцина, зазывая Эфанду и дочь Гостомысла в круг; плясал Бэрин, пыхтя и охая; и плясало небо со звездами, улыбаясь широколицей луной, и плясала земля со своими густолиственными деревьями, ласковыми кустарниками и вновь проснувшимися прекрасными цветами…

* * *

Всего три дня прошло после свадьбы Олафа с Рюриковной, не омрачать бы ничем светлое событие, побыть бы еще возле веселых, счастливых молодых, посмотреть бы на свежую зелень и чистоту белых цветов, что украсили вдруг землю ильменскую, положить бы в душу всю эту свежесть и чистоту и подержать бы ее там подольше, но время летело быстро, и великий князь вынужден был начать с главой ладожской дружины тот тяжелый, но необходимый разговор, который наложил особый отпечаток на всю дальнейшую жизнь наследника Рюриковых дел. Теплым вечером, когда женщины занимались рукоделием, а дети под наблюдением нянек, объятые дремой, тихо засыпали, Рюрик сказал Олафу:

— Я ведаю, ты мудрый муж моей дочери, и потому прошу тебя — повремени с ребенком.

Олаф в ответ удивленно посмотрел на Рюрика, чуть-чуть не сказав ему: «Но сам-то ведь двоих имеешь!»

Рюрик понял удивление Олафа, хмуро улыбнулся ему и мягко проговорил:

— Ты… не так меня понял, Олаф. Я знаю, какую радость приносят дети, но ты запомни, князь: отроков надо иметь только… веря в их незыблемое будущее. — Рюрик с состраданием посмотрел в настороженные глаза повзрослевшего бывшего вождя их племени и упреждающе прошептал: — А я… боюсь, Олаф.

Ладожский князь вздрогнул от такого откровения, но не успел успокоить великого князя какой-нибудь легкой шуткой, как услышал еще более тяжкое признание.

— Ты же ведаешь, как тает моя дружина! — с болью воскликнул великий князь и хмуро добавил: — И я их понимаю! Воям нужен сильный, здоровый предводитель! А куда я могу повести своих дружинников? — спросил Рюрик скорее не Олафа, а самого себя и сам себе резко ответил: — Только за данью, и то в последнее время собирали ее Дагар с Кьятом! Что я могу? — снова сурово спросил великий князь и, не щадя себя, ответил: — Только лежать и кашлять! Я прошу тебя, Олаф, перебирайся ко мне, в Новгород! Присмотришься к делам моим, а там и… примешь их! — горячо и искренне предложил Рюрик, глядя в растерянное лицо правителя Ладоги.

— Ты в своем уме?! — ужаснулся Олаф, не отводя взгляда от пытливого взора Рюрика.

— В своем! — прохрипел Рюрик и, схватив Олафа за локоть, потащил его в сторону от любопытных женских глаз. — Запоминай верных людей, Олаф, — сразу приступил к делу князь. — Это Гюрги, Дагар, Власий с Гостомыслом, Домослав, Полюда… — горячо шептал Рюрик и тяжело, надрывно закашлялся. — Вальдс, Фэнт, Кьят, — продолжал он, кашляя и махая на себя рукой. — Я их очень люблю, — с трудом проговорил он и горячо посоветовал молодому правителю: Не обделяй их и не обижай!

Но Олаф только отрицательно покачивал головой в ответ на заветы Рюрика, не желая воспринимать всерьез его слова.

— А как там твои Эбон, Стемир, Корри, Рэльд? — торопливо продолжил разговор великий князь.

— Эти тоже верны, — тихо, но растерянно ответил Олаф, обрадовавшись перемене разговора.

— А как ладожане? — перестав кашлять, спросил Рюрик и улыбнулся, вспомнив свою первую крепость у ильменских словен.

— Они изменили мое имя, — засмеявшись, ответил Олаф.

Рюрик высоко взметнул брови.

— Как?! — удивился и возмутился он.

— Они нарекли меня… Олегом, — осекся Олаф и перестал улыбаться. — Сие значит — устроитель, — тихо, почти по-ладожски проговорил он и вопросительно посмотрел на своего рикса.

— Олегом?! — прошептал Рюрик, вспомнив своего младшего брата, погибшего от злой руки германцев.

— Тебе не по нраву? — нахмурившись, спросил Олаф.

— Лишь бы ты остался жив! — воскликнул Рюрик, пряча повлажневшие глаза. — У меня вся надежда только на тебя!

Олаф изменился в лице: непривычная складка меж бровей резко обозначилась, глаза приобрели стальной оттенок.

— Неужели все намного хуже, чем я думал? — глухо спросил он, с тревогой глядя на великого князя.

— Да, — резко ответил Рюрик, не отведя мрачного взгляда от встревоженного Олафа.

— Почему? Ведь бояре тебе доверили такой важный титул! Это же не обошлось без борьбы меж ними? — возбужденно высказал важный, как ему казалось, довод Олаф, действительно не понимавший всех причин, беспокоящих чуткую душу великого князя.

— Не в этом дело, — отмахнулся Рюрик. — Я буду править здесь как великий князь, — с горечью произнес он и хмуро пояснил: — А южный Киев навсегда останется приманкой. Это мне не под силу, — сознался он, и Олаф понял все. Он низко склонил голову перед Рюриком и дослушал все его горькие рассуждения. — Я не смогу казнить людей за то, что они не хотят жить впроголодь, — мрачно продолжал великий князь, и Олаф внимал ему. — А они бегут к нему, к этому черному волоху, и даже у меня не спрашиваются! Дагар предлагал мне догнать беглецов и расправиться с ними, чтоб другим было неповадно. Я только дважды смог это сделать, а ныне отказался. — Рюрик тяжело вздохнул.

— И что за хворь на тебя напала! — удивился Олаф. — Раньше за тебя любой воин цеплялся. Только и разговоров о тебе было. — Ладожский князь в раздумье покачал головой: так неосторожно подорвать здоровье, и вот чем все это кончается — потерей дружины! А что может быть страшнее для князя?!

— Не надо об этом! — сурово запретил Рюрик пустословие. — Готовься перебираться в Новгород! — решительно заявил он и добавил: — Предупреди Ромульда, что ему придется одному править Ладогой.

— Нет! — заупрямился Олаф. — Я прибуду сюда только тогда, когда… — Он не договорил, покраснел и, обругав себя, шутливо исправился: — А сейчас ты еще прыгаешь! Ингваря нянчишь! Я не хочу ждать твоей смерти так рано. И не уговаривай! Я — не сова!

Рюрик вспыхнул. Понял, что далеко зашел в своих пророчествах и требованиях и вряд ли найдется кто-нибудь, кто поймет его и выполнит его заветы.

— А вот и Эфанда идет! — обрадовался Олаф. — Как ты вовремя! — весело сказал он, обняв сестру, и внимательно оглядел ее. — Как себя чувствуешь? Как мой племянник? — быстро спрашивал Олаф сестру, не ожидая ответа.

Эфанда перевела быстрый понятливый взгляд с одного на другого и, улыбнувшись своей нежной улыбкой, скрывающей всю боль ее души, тихо ответила:

— Хорошо, дорогой брат! О чем вы так долго речи вели? — спросила она, глядя на мужа.

— Обо всем понемножку, — ответил Рюрик, невольно любуясь ими, и вдруг поймал себя на мысли, что еще очень хочет жить, нянчить сына и вырастить его вот таким же крепким, высоким красавцем, как Олаф. — Иди-ка ко мне, моя родная! — властно потребовал он, обращаясь к любимой жене, и снял с ее плеч руку Олафа.

Брат засмеялся, а Эфанда, прижавшись к мужу, выговорила Олафу:

— Не оставляй долго без внимания молодую жену!

Не то уведут!..

Сопротивление души

Да, не смог Рюрик убедить Олафа остаться при нем, и лишился великий князь светлой радости — общения с дочерью. Только расцвел, распустился при нем этот редкостный цветок, только начал набирать соки, и вот на тебе! Нет ее! Увез Олаф в Ладогу! И хоть редкими были вечера тихих бесед с дочерью, но сейчас и их не стало. Ингварь еще маленький — на ножках не стоит, какие уж с ним беседы! Эфанда? Она слишком болезненно воспринимает его кашель, а сейчас больше времени проводит в детской клети, возле маленького сына. Видно, наконец-то получила она от жизни то, чего ей так не хватало. Рюрик не ревновал жену к сыну, тем более что любовь их друг к другу не остыла, а, наоборот, стала еще прочнее. С Руциной великий князь по понятным причинам совсем не общался. Он давно смирился с ее привязанностью к Дагару, но все сложилось не так, как он думал.

Сама она не просится к меченосцу правой руки, и Дагар почему-то тоже не требует, чтобы Руцина жила с ним в одном доме, а выгнать первую жену из дома только потому, что она стала наложницей первого меченосца, нельзя. Это позор для ее повелителя. Так и живет Руцина у Рюрика в доме, исповедует нового бога Христа и никому не мешает своими новыми привычками. Оставался один Бэрин — его верный верховный жрец. Но и он был по горло занят — обучал параситов своему духовному ремеслу и отправлял их в помощь то одному, то другому варяжскому полководцу, а потому и для бесед с Рюриком времени имел мало.

Но вот сегодня то ли потому, что великий князь снова увидел свою первую жену усердно молящейся новому богу; то ли потому, что давненько не склонял голову перед семиветвистым подсвечником и не впитывал молчаливую мудрость его; то ли потому, что считал невозможным постичь семь ступеней познания Божественного откровения; то ли потому, что рано или поздно, но он должен же был заинтересоваться этим самым Христом, но именно сегодня Рюрик вдруг захотел увидеть верховного жреца и поговорить с ним по душам. Он кликнул своего любимого Руги, приказал ему отыскать Бэрина и привести к себе в гридню.

Руги тотчас же отправился выполнять поручение своего рикса, а Рюрик попытался вспомнить все, что знал сам об этом непонятном ему боге. «Во-первых, почему бог один, но пребывает всегда в трех лицах?» нетерпеливо рассуждал князь. Рюрик всегда злился, когда чего-нибудь не понимал, а сейчас болезнь обострила этот недостаток, и он сознавал, что познание истины и добра будет даваться ему с большим трудом.

— Бог Сын, Бог Отец и Бог Дух Святой! — добросовестно и пока спокойно перечислял Рюрик все три ступени одновременного бытия одного существа, но, как только он начинал анализировать каждую из этих ступеней отдельно, а затем связывать их в логическую нить, — все рушилось, нить обрывалась, и он начинал злиться.

— Ну ладно, — недовольный собой, пробормотал Рюрик, — здесь я чего-то не понимаю, но ведь Руцина не могла поверить в этого бога, не поняв тайны соединения всех этих трех ступеней? Что же или кто за всем этим скрывается? — начиная раздражаться, пробормотал он, пожимая плечами, и снова повторил: — Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой?.. — Князь откинулся на спинку тяжелого деревянного стула, на которую была наброшена меховая накидка, и посмотрел на деревянный закопченный факелом потолок.

В это время скрипнула тяжелая дверь гридни, и на ее пороге появился старый Бэрин в будничной обрядовой одежде. Уставший, но довольный тем, что в нем нуждается сам великий князь, он оживленно воскликнул, глядя на Рюрика:

— Явился на первый же твой зов, великий князь!

Рюрик обрадовался Бэрину и шутливо поприветствовал его.

— Да возгорится ярче огонь моего факела в честь достославного гостя моей гридни, верховного жреца племени рарогов! — улыбаясь, воскликнул князь. Он не встал со своего места, но широко развел руки в стороны. — Садись вот сюда, Бэрин, к огню поближе, — уже без шутовства предложил князь, взял со стола кувшин с ягодной настойкой и протянул ее, угощая, жрецу.

Бэрин не отказался. Медленно прошел он к указанному месту, жадно выпил ягодную настойку и, вздохнув, сел на высокий стул, покрытый медвежьей шкурой.

— Зачем звал, великий князь? — тихо спросил друид солнца, глядя Рюрику в глаза и чуя, что в душе князя происходит что-то необычное… «Что с ним?.. Ведь не одной же хворью своей живет великий князь! — размышлял верховный жрец, настороженно рассматривая Рюрика: его беспокойные руки, расслабленную, но беспокойную позу и чуть вскинутую голову. — Так князь сидит, когда чего-то не понимает и злится, — понял Бэрин, — но чего?.. Будет ли князь со мной откровенен или все задачи придется разрешать мне самому?» — с любопытством подумал жрец и снова посмотрел князю в глаза.

Рюрик понял, что стыдно прятать от жреца беспокойство, которое его давно гложет, и, не оттягивая своего признания, тихо проговорил:

— Я сегодня опять видел, как самозабвенно и искренне молилась Руцина своему новому богу.

Бэрин встрепенулся: «Ах, вот ты с чем!» — но не прервал князя, а дал ему высказаться. Он кивнул Рюрику, и тот грустно продолжил:

— В который раз я вижу в ней эту отрешенность от себя и от всего земного во время молитвы! А ведь я знаю Руцину двадцать лет! И она всегда была сама жизнь, страсть, пламень сердца, — растерянно говорил князь, с болью глядя на жреца. — А сейчас в ней помимо любви к Дагару еще и любовь к Христу! — удивленно воскликнул Рюрик и горько сознался: — Я не понимаю этого!

Бэрин вздохнул. Он понял все, но… как сказать это все ему, безнадежно хворому князю? Жрец посмотрел на Рюрика исподлобья и мрачно проговорил:

— Ты… сам не веришь уже так сильно в Святовита, как прежде, потому и не понимаешь веры Руцины в Христа.

Рюрик вскочил. Сбросил меховое покрывало с ног и хрипло закричал:

— Ты… сошел с ума! Да как тебе пришла в голову такая ядовитая дума! Это Святовит мне дал Эфанду, сына! Мои победы над германцами и норманнами все до единой благословил Святовит! — Он резко взмахивал рукой, как бы отмеряя тот или иной дар Святовита.

Бэрин молчал. Он упорно смотрел в глаза князя и ждал, когда тот скажет все. И… Рюрик понял, какого откровения ждет от него жрец. Он покраснел, отошел от Бэрина и, глядя на пламя в печи, угрюмо проговорил:

— Ну и что же, что я теперь так хвор? Святовит, видимо, за что-то отвернулся от меня… Не внемлет просьбам моим, — мрачно пробормотал он, не поворачиваясь к жрецу.

Бэрину стало жаль Рюрика. Он с глубокой нежностью и болью смотрел на его спину. Сколько времени проводил он в молитвах, прося у Святовита здоровья для этого ратного князя! Но не помогло ни волхвованье, ни заговоры, не помогли все тайные знания, накопленные целыми поколениями друидов солнца. И он — главный жрец племени рарогов-русичей — сам усомнился во всесилии своего небесного покровителя. Он усомнился в Святовите! Но это он может поведать только себе и то — молча. А как быть с князем, выращенным на вере в Святовита? И как можно самому жрецу сознаться при князе в крахе своей веры?! Какой же он тогда друид солнца?! Бэрин смотрел на сгорбленную спину князя и с ужасом думал, что на сей раз не найдет в себе сил для поддержания духа Рюрика, да и не только Рюрика: кто бы помог поддержать в нем самом этот дух! Ушли куда-то те слова, которые раньше пробуждали в людях его племени силу, ратный дух. Исчезло куда-то то умение, которое приводило в трепет всю его душу, когда он творил молитву для воинов. Вот теперь сын конунга Белы так нуждается хоть в каком-нибудь его мудром слове, а слов нет… нет!

Бэрин вдруг со страхом подумал, что назвал Рюрика именем отца, взрастившего князя, а ведь он знал, что истинный отец Рюрика — Гостомысл.

«Так вот в чем дело, — догадался жрец. и слегка обрадовался: он понял причину ослабления их духа. — Так вот почему они так слабы здесь, в земле ильменских словен! Они здесь чужаки… Да, нельзя было покидать горящую под ногами землю, — хмуро думал Бэрин, надо было превратиться в пепел вместе со своими жилищами либо всем погибнуть от руки германцев, но на своей земле!»

Жрец низко склонил голову и вспомнил, что именно он сам посоветовал Рюрику объединить родственные племена, и долгожданное слияние вроде бы уже началось (ведь никто сейчас уже не молвит против них, варягов, ничего дурного), но где же взять то, что так нужно всем, — сильный дух рарогов-русичей? Ведь и хворь Рюрика появилась тогда, когда пропала сила его духа! «Сила духа, сила духа, сила духа, — бормотал про себя жрец, терзаясь думой: что же сделать, чтоб у его князя появилась эта волшебная, чудодейственная сила? — А может, действительно надо поверить в нового бога? Ведь пишут же историки об Акиле правду!»

Молчание затянулось, и вдруг жрец, почти не веря своим ушам, услышал от Рюрика просьбу, высказанную им робко, как-то виновато:

— Поведай мне что-нибудь… об этом… Христе! — Бэрин увидел, что князь слегка выпрямил спину, но поза его оставалась все еще настороженной. Жрец и не огорчился, и не обрадовался. Он знал, что Рюрик сам много знает о Христе, о иудейском любомудрии, но когда-то был отчаянно непримирим как с тем, так и с другим. Так что же его заинтересовало в них сейчас?..

— А… чего ты, Рюрик, не понимаешь в Христе и его учении? — тихо и смиренно спросил жрец.

Рюрик отошел от печки и медленно повернулся к друиду солнца. Сколько тепла и сочувствия услышал он в этом вопросе!

— Его единовременное сосуществование: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой! — тихо ответил Рюрик, с благодарностью глядя на жреца.

— Да, это — самое тяжелое, что требует от своих верующих христианство! Понять это, наверное, никому не дано, — хмуро, но искренне сказал Бэрин. Рюрик недоуменно пожал плечами, и верховный жрец, как бы отвечая на его движение, пояснил: — Христианские миссионеры предлагают своим ученикам это обстоятельство принять на веру — и все! Понимаешь ты или не понимаешь, но надо поверить сразу в то, что Бог — и Отец, и Сын, и Дух Святой! — спокойно и почти с проникновением в веру этого сверхъестественного чуда проговорил жрец, испытующе глядя в глаза Рюрику.

Князь еще раз пожал плечами, покачал в сомнении головой и, не пряча своего смятения, откровенно сознался:

— Но… когда я чего-то не понимаю, я не принимаю и… не верю.

Он не чеканил слова, а говорил растерянно и тихо. Нерешительность — вот та тайная его немочь, та петля, которая душила в Рюрике и силу духа, и силу разума, и силу любви, без чего немыслима дальнейшая жизнь. Нерешительность мешала оставить привычных богов, которые столько лет помогали ему побеждать врага, а сейчас почему-то не внемлют князю рарогов-русичей. Нерешительность не позволяла ему понять древний завет друидов: «Не держи возле себя тех богов, которые однажды помогли тебе! Дай им свободу и сам иди дальше!..» Дальше? Что значит «идти дальше»? Может, вообще попробовать жить без силы богов?.. Бэрин как-то это уже отведал… Говорит, погряз в убожестве и нищете… Значит, надо идти дальше… к вере в Христа? Вся Европа и Византия уже не первое столетие исповедуют эту веру… Веру в Бога любви к людям…

Рюрик даже мысленно и то произнес эти слова особо многозначительно, по частям, но затем сомнительно покачал головой.

— Какая уж тут любовь к людям, когда мы лето не можем прожить без войны с соседними племенами! — Рюрик горько усмехнулся, но через мгновение сознался самому себе, что христианские государства все-таки не воюют друг с другом… Неужели так сильна эта мудрость любви к людям, что ею могут всерьез руководствоваться христианские государства? Рюрик смотрел на своего верховного жреца и не решался заговорить с ним о самом главном.

Бэрин любил князя всей душой и, казалось, знал его хорошо, но даже он не предполагал, сколь разрушительной окажется для духа и для тела князя его внутренняя борьба с самим собой. Уже давно, но так медленно рушится у князя вера в Святовита, а к Христу не пускают невозможность понять слабым человеческим разумом новые откровения и сопротивление души, не желающей, не могущей допустить мысль об отречении-предательстве с детства усвоенных канонов. «Разве в такой момент может выздороветь тело?» — со страшной, безысходной тоской и болью в сердце подумал Бэрин и едва сдержался от слез, глядя на опустошенного и поникшего Рюрика.

— Третий день у Гостомысла живут христианские миссионеры, — грустно заметил жрец, подавив в себе прилив жалости к князю, и сердечно предложил: Может, позвать?.. Они давно рвутся к тебе.

Рюрик внимательно посмотрел на жреца, тяжело вздохнул, затем отрицательно покачал головой и хмуро сказал:

— Ты… позволяешь испытать мне душу в христианстве — это хорошо. Но… я не представляю себе, как я поведаю об этом своей дружине! — горько воскликнул Рюрик. — А твой белогривый конь?! — возмутился он. — Да разве я могу… после стольких его предсказаний о моих победах отречься от него?! Да еще и повести в этой измене за собой дружину?! — Он положил руку на сердце и посмотрел жрецу в глаза: — Бэрин! Величайший и мудрейший из жрецов! Да разве Святовит простит мне это?! — Рюрик не столько спрашивал, сколько убеждал самого себя в необходимости верить только в Святовита и его празднества, так любимые и его народом, и ильменскими словенами тоже.

Бэрин понял князя, но сам, к огромному своему сожалению, не ведал, как дальше жить, какие творить молитвы, чтобы спасти великого князя от душевной и телесной хвори. Да и поможет ли ему хоть что-нибудь? Вдвоем с Ведуном они, казалось., перепробовали все, что знали, но… ничего не помогло. Оставалась одна надежда — на христианских миссионеров. Бедой грозила эта надежда им, язычникам, но Бэрин с Ведуном втайне от Рюрика решили все же испытать и ее. А для этого нужно было, чтобы сам Рюрик поверил в Христа. И Бэрин дал согласие миссионерам, что ей не только не будет противником им в этом деле, но, наобврот, поможет Рюрику сблизиться с миссионерами. А что же теперь?..

— А… не пора ли оставить тех богов, которые однажды помогли нам? тихо спросил Бэрин и глянул Рюрику прямо в глаза.

— Нам с тобой, может быть, и пора, — ответил Рюрик, не отводя взора от пытливых глаз жреца. Он упрямо сохранял ограждающий его от дурного влияния жест — вытянув руки вперед, предупредительно поднял ладони, как бы отталкиваясь от чего-то неведомого, — но дружинники мои еще крепко верят в Перуна, Радогоста, Сварога и Святовита, а я без дружины — ничто.

Бэрин вздохнул, хотел что-то сказать князю, но тот опередил жреца:

— Скажи, Бэрин, чего нам не хватает в нашей вере? Без чего мы здесь вдруг все ослабли духом? — спросил князь так, словно астрагалом вцепился в сердце жреца,

Но Бэрин не дрогнул.

— Без любви к людям, — словно отвечая на все тайные вопросы князя, горячо и уверенно проговорил жрец.

Рюрик вздрогнул.

— Даже деревья пускают хилую листву, цветы не цветут на земле, солнце перестает светить со всем пылом и жаром, когда люди только и думают о войне друг с другом и не любят так друг друга, как надо любить, — убежденно пояснил жрец и не боялся смотреть князю в лицо.

— Но… я и мои гридени… мы никогда не отказывались от любви, растерянно возразил Рюрик и почувствовал, что не все понял из речи жреца.

— От вашей любви слишком мало тепла и света той земле, на которой вы дозором поставлены, Пойми, Рюрик, сила духа и сила разума людям даны богами для того, чтобы они этими двумя силами охраняли третью силу — силу любви!

— Да, я понимаю, поэтому мы и чтим нашего Радогоста, а словене Леля… — хмуро сопротивлялся Рюрик, но чувство, что слова его скользят по поверхности истины, а никак не найдут основной ствол ее, не покидало его.

— Возлюби и врага своего, как самого себя, — горько пояснил жрец, зная, какую бурю чувств у Рюрика вызовет это откровение Христа.

— Полюбить и Аскольда? За разбой?! За неминуемую погибель дружины?! закричал Рюрик, задыхаясь от прилива надрывного кашля. — Ты слишком много от меня хочешь, Бэрин… — прохрипел он и беспомощно закрыл лицо руками.

— Что же… мне передать миссионерам? — после того, как князь немного успокоился, спросил верховный жрец, виновато глядя на страдающего душой и телом Рюрика.

Рюрик встрепенулся, вдумался в смысл вопроса, понял все, что стоит за ним, широко раскрытыми глазами оглядел сгорбившегося от его, княжеского, горя верховного жреца и удивленно прошептал:

— Ты… непостижим, Бэрин!

— Я пошел на все ради твоего спасения, — тихо, горячо проговорил жрец, глядя в удивленные глаза Рюрика, и убежденно добавил: — Я думаю, ежели ты стал задумываться о Христе, то не надо таиться ни от себя, ни от меня, а надо пересилить свое непонимание и сразу поверить в его сущность и принять его заповеди!

Рюрик болезненно замотал головой, зажмурив глаза.

— Но я же сказал тебе, — горько прервал он жреца. — Это выше моих сил! Если я не понимаю, то я и не принимаю! Я не могу! Понимаешь ли ты это, Бэрин?! Что толку в том, что я начну вбивать веру себе в голову, пусть даже во имя собственного спасения, а душа будет роптать и не подпускать к сердцу эту веру! — горячо возразил он и страдальчески взглянул на жреца. «Ну, что я могу поделать с моей головой?» — говорил его взгляд, и Бэрин почувствовал, что он бессилен: что-то такое происходит с их князем, что не подвластно ни ему самому, ни верховному жрецу, ни старому, мудрому Ведуну. «Что же это? Что?» — спрашивал себя жрец и не находил ответа.

— Отдохни, князь, — тихо, с горестным вздохом посоветовал он Рюрику и медленно встал. — Я, верховный жрец племени, должен прежде всего исцелять твою душу, — величественно проговорил Бэрин, подойдя к князю и положив обе руки ему на плечи. — А ты, вместо податливости души, преподносишь мне одно ее глухое и яростное сопротивление. — Он изрек это тем своим неподражаемым голосом, которым обычно говорил молитвы перед множеством народа. Рюрик удивленно смотрел на торжественно говорившего Бэрина и вдруг понял, что для жреца эта речь — как для тонувшего соломинка. Он потрясенно вглядывался в знакомые и такие дорогие черты лица своего друида солнца: в его серые глаза, жадно внушающие князю необходимость веры, истинной веры в Христа; в его постаревшие, но властно двигающиеся губы, одрябший, но волевой его подбородок. Рюрик осторожно положил свои руки поверх рук жреца и чуть-чуть сдавил их.

— Я глубоко тронут, Бэрин, — со слезами на глазах, печально проговорил он и медленно снял руки жреца со своих плеч. — Но я… все равно… не могу помочь тебе… в моем исцелении, — хрипло, с надрывом сознался князь и жестко добавил: — Не надо нам больше мучить друг друга. Прости за ненужный зов. Уходи!

Бэрин кивнул ему согласно головой: он не обиделся на горькое откровение князя, низко склонил перед ним голову и тихо на прощание сказал:

— Смири свою душу, князь.

Рюрик бессильно опустил руки и обозленно вдруг ответил, глядя на седовласую голову жреца:

— Если бы это было в моих силах! Не терзай меня, Бэрин: уходи! — И он отвернулся от жреца.

«Не тяни никого насильно вперед… У каждого своя дорога…» — вспомнил Бэрин давний завет своего отца и тяжелой походкой медленно пошел из гридни князя.

* * *

В следующие два дня ни князь, ни верховный жрец никому не показывались на глаза. Каждый из них думал о своем горе, и каждый из них мечтал справиться со своей бедой в одиночку. Рюрик не подпускал к себе даже Эфанду с сыном. Только Руги, хромоногий Руги со слезами на глазах заходил к князю, уныло смотрел на его согнутую спину, ставил на большой стол еду в горшочках и молча уходил, огорченно покачивая лысой головой. На третий день Рюрик встал со стула, на котором просидел две ночи с широко раскрытыми глазами, уставившись в жерло остывшей маленькой печки. Медленно обмылся водой, заботливо принесенной Руги, и решительно направился к священному котелку, что неизменно стоял в южном углу гридни на своей серебряной треноге. Князь осторожно снял с него льняной убрус, с новым чувством трепетной любви оглядел маленький, покоящийся в свеем уютном древнем гнездышке котелок, нежно погладил его, затем выпрямился и застыл в торжественно-традиционной позе, обратившись с молитвой к Святовиту…

Бэрин в тревоге метался по своей клети. Всю вину за застаревшую хворь князя он полностью взял на себя и не мог простить себе, что уверовал в то, будто волхвы не станут принимать все доступные им меры, чтобы извести его князя. «Опередили жреца! Верховного жреца рарогов! Эх ты, жрец! Да тебе имя — черный ворон! Предрекать гибель — это ты можешь! А вот помочь избавиться князю от хвори — на это у тебя не хватило ни сил, ни умения! Да какой же ты после этого целитель Душ своего народа?!» — снова и снова беспощадно ругал себя Бэрин и вдруг решился на самое отчаянное…

— Немедленно в лес, — забормотал он, — взять факел — и в лес! Самосожжение такой рухляди, как я, никого не удивит, — все громче и громче рассуждал сам с собой жрец, торопливо собирая свои вещи в узелок. — Ничто не должно напоминать здесь обо мне: ни этот ритуальный ковер, — бормотал он, сдирая со стены льняной ковер с изображением солнца в центре, — ни эти молитвы, — хватал он со стола берестяные свитки…

В это время распахнулась дверь его клети, и на пороге появился озабоченный Гостомысл с двумя христианскими миссионерами. Изумление и растерянность были на лицах вошедших. Первым пришел в себя Гостомысл.

— Куда это ты собрался? — спросил он, властно проходя вперед и строго глядя на осунувшееся лицо верховного жреца, прямо в его воспаленные глаза.

— В лес, — зло ответил Бэрин, справившись с минутным замешательством, вызванным появлением непрошеных гостей. — Вот ты-то и поможешь мне превратиться в пепел и отправиться на небеса в мое сгоревшее жилище, — со злой решимостью, напористо проговорил Бэрин, ожесточенно завязывая узел. — А ты, — обращаясь к первому миссионеру, озадаченно наблюдавшему за его действиями, сказал Бэрин, — будешь следить за тем, чтобы все мое духовное наследие сгорело вместе со мной!

— Мы не требуем от тебя такой жертвы, — тихо сказал христианин, не принимая из рук Бэрина его узла. — Давайте сядем и обсудим все спокойно, миролюбиво и доброжелательно проговорил он, наблюдая за жрецом, который на его слова возбужденно и недоверчиво рассмеялся.

— О-о! — хитро протянул Бэрин, искоса глядя на миссионера. — Так ласково говорить и я умею! Только что в этом толку! — зло воскликнул он и так же зло добавил: — Ежели есть головы, слушающие не столько голос, сколько суть, содержащуюся в словах! Я привел ему и свои и ваши доводы, — прохрипел он, бросив узел со скарбом в угол клети, — но он уперся в одно: ему нужно по-ня-ти-е! — тяжело и горько произнес Бэрин это слово, как неизмеримое, невыносимое бремя, и вдруг заплакал.

Все опустили глаза — перед ними стоял просто старый, растерявшийся, разуверившийся в чем-то очень важном для него человек, а не могущественный друид солнца.

— Понятие… чего? — вкрадчиво спросил первый миссионер, понимая горе жреца варягов, но не желая щадить его: слишком многое стояло за толкованием этого слова.

Бэрин посмотрел на него как на безумного, смахнул с лица слезы ладонью и горько вздохнул. Он понял, что и миссионеры и Гостомысл считают, что у него не все в порядке с головой. Он перевел дух и тихо проговорил, глядя на присутствующих мокрыми от слез глазами:

— Князь не понимает, почему наш Бог единовременно и Бог Отец, и Бог Сын, и Бог Дух Святой.

Миссионеры переглянулись меж собой, и первый из них, немного помолчав, искренне ответил:

— Мы в это поверили, не вдаваясь в понятие, и счастливы, как видишь.

— Я говорил ему об этом, — хмуро отмахнулся Бэрин, — но он не может верить в бога, сущность бытия которого не понимает! — Жрец снова страдальческим взглядом оглядел всех и с болью воскликнул: — Душа его ропщет, разум не понимает, и он бессилен что-либо сделать! Он такой, что должен вначале все понять, лишь потом — поверить! — горячо прошептал обессиленный взрывом своего горя Бэрин и в отчаянье закачал головой.

Наступила минута молчания.

Гостомысл тяжело дышал, соображая, чем еще можно помочь Рюрику, и нерешительно проговорил;

— Можа… гривны преподнести князю… Бэрин во все глаза уставился на посадника и с ужасом прошептал;

— И это его… отец!

Миссионеры с любопытством посмотрели на Гостомысла, но ни о чем не спросили: они давно все ведали, но ни разу не были свидетелями столь откровенного разговора. Задумчиво смотрели они на убитого горем верховного жреца и думали, что же еще можно сделать, чтобы убедить Рюрика в необходимости принятия их веры. Ведь он теперь великий князь! И от него зависит очень многое!

— Все великие князья и короли Европы уже столетия исповедают нашу веру, — внушительно заговорил первый миссионер, глядя на Бэрина, — и я не помню, чтобы кто-то из них ставил перед собой такую задачу, как твой князь. Бог есть Бог! — воскликнул миссионер и убежденно добавил: — Он вездесущ и всеявен! Как можно сомневаться в этом! Бог есть во мне, в тебе, Бэрин, и в тебе, Гостомысл! И в Исидоре! — величественно сказал христианин и указал на второго миссионера, молодого красивого черноглазого еврея.

— Не надо меня убеждать в этом! — горько попросил Бэрин, умоляюще глядя на первого миссионера, — Ты думаешь, мно легко после его отказа? А каково услышать мне от своего князя: «Уходи!»? Да ты ведаешь ли, что это значит? вскрикнул он. — Да после этого мне только в лес надо уходить! — в отчаянье прокричал верховный жрец и закрыл лицо руками.

Гостомысл вспыхнул, резко шагнул вперед и бросился к жрецу.

— Опомнись, Бэрин! Что ты глаголешь! — растерянно сказал он и уверенно добавил: — Я знаю своего сына не первый год, уверен, что он никогда и ни за что не посмел бы выгнать тебя из своего дома! — Новгородский посадник гладил друида солнца по голове, стараясь отнять руки жреца от его лика, и ласково говорил: — Я всегда был спокоен за Рюрика только потому, что знал, — рядом с ним такая добрая душа, как ты! Он просто не захотел продолжать с тобой рядиться из-за Христа и не совсем же тебя изгнал! — уговаривал Гостомысл удрученного жреца, и тот потихоньку стал выпрямлять спину: да, и верховный жрец нуждается в сочувствии и теплоте, и ничего тут не поделаешь.

Гостомысл понимал это и не скупился для дорогого друга своего сына на обильные ласковые речи, одновременно дав понять христианским миссионерам, что более им пока здесь делать нечего…

Правда великого князя

А между тем жизнь варягов на земле северных словен шла своим чередом, и нужно было и далее жить этой жизнью. Нужно было собирать вести от малых князей, блюсти их бытие и строго следить за сбором дани. А полюдье — дело тонкое, с дубиной за данью не пойдешь, потому и потребовал Рюрик к себе своих военачальников и друида солнца, чтобы вместе составить устав дружинного сбора дани с населения. Гостомысла тоже в таком вопросе не обойдешь. Вот и собрались снова варязи-рароги со словенским главою разрешить некоторые спорные вопросы их совместного бытия. Глаголить много не стали, ненужных вопросов никто никому не задавал, душу князю лихим любопытством тоже не решались тревожить, так по-доброму, пожалуй, впервые за все это время и договорились обо всем.

Улыбнулся Рюрик, не веря, что так легко и просто обговорили они с Гостомыслом все спорные вопросы сбора дани. До сих пор в селениях у словен сохранились большие дома на несколько семей, а брать дань положено только с дома или с дыма, не заглядывая внутрь: сколь там голов греется у очага да питается из одного котелка — сие не важно. Рюрик не задирался, легко соглашался на простые доводы: ведь охраняют дом, жилище и землю, на которой оно стоит. А люди сами себя будут охранять от врага или же станут помогать варяжским дружинам, ежели нагрянет слишком большая вражья сила. Никогда одни варяги не защищают и не будут защищать словен. Словене с детства оружие В руках держат.

— У нас и стар и мал биться умеет, за себя постоит, — гордо проговорил Гостомысл и объяснил: — Только вот маловато нас остается. Все кичимся, деремся меж собой и никак миром жить не научимся. Вон снова в селений Волхова два соседа подрались, — как бы ненароком проговорил новгородский посадник и глянул исподлобья на великого князя. — Не слушаешь, Рюрик! удивился Гостомысл и, погрозив ему шутливо пальцем, серьезно объявил: — А со вниманием бы отнестись-то надо ко словам моим. Пора начать и суд вершить над этими бедовыми головами! — заявил посадник и поведал суть ссоры волховчан. Охотились в лесу на одного зверя два соседа, зрелых словенина, и не поделили добычу миром. Оба требуют себе ценную шкуру зверя. И рассердился первый на второго за корысть. Разодрались бедовые да поведали ссору сыновьям своим, и началась война промеж семьями. Второе лето длится война, и все больше людей вовлекается в разбой. Мало того, что кого-то побьют, так ведь то быка уведут и заколют у соседа, лишь рога подбросят хозяину; то огород перетопчут, лишив урожая всю семью. И все это тайно делают, чтоб варязи-русы не узнали да суровый суд не совершили над бедовыми, — качая головой, завершил Гостомысл свой рассказ и посмотрел на Рюрика. — Ну как, будешь судити бедовых? спросил он.

Рюрик хмурился, слушая рассказ про обиженного словенина, и распорядился, не посмотрев на Гостомысла:

— Мой мудрый Дагар! Разбери спор этих людей и накажи того, кто больше выгоды извлек из долгой ссоры. Суд будешь вершить при собрании всех самостоятельных хозяев Новгорода. А пока надо выделить питание для семьи пострадавшего словенина, — хмуро проговорил князь и спросил Гостомысла: — У крыльца, что ли, ждет обиженный-то?

Посадник удивился догадливости сына и под общий смех сознался:

— Ждеть бедовый у твоего крыльца… Истец ушел довольный, неся в корзине вяленую рыбу, отварную конину, несколько десятков яиц да небольшой мешочек муки…

Дагар занялся поисками виновного не торопясь.

Взял в помощь несколько дружинников из своей тысячи и объяснил им, как надо установить слежку. Дружинники погоревали немного: не хотелось ввязываться в ссору словен, но делать нечего — правду надо защищать, не то повсюду верх возьмут зло и жадность. Разделились варяги на группы, надели на себя крестьянские одежды, подрезали волосы и, став «словенами», ходили по селению и слушали вести о той и другой семье.

Целое лето присматривались дружинники к спорщикам и проведали следующее: виноват в ссоре тот, кто потребовал себе ценную шкуру при дележе. У того и сыновей — пятеро, и дела они свои справляют в три раза быстрей и оборотистей, чем первый, но всегда им всего мало и всегда с кем-нибудь да задираются. Сыновья все взрослые, но в самостоятельные хозяева никак не выберутся. То для одного лошади не хватает, то для другого сохи нет — так и не получается свое отдельное хозяйство. Злит это их, мучает, а как достичь блага миром — не ведают. Вот и пускают в ход то кулаки здоровенные, то дубинки. На днях такую драку, напившись медовухи, устроили, что ратникам Дагара пришлось применять те способы защиты, которым обучал когда-то их Рюрик.

Раскидали драчунов в разные стороны, скрутили им руки и строго наказали молчать. Послали к старейшине села за подводой, погрузили всех и повезли в Новгород вместе с отцом, зачинщиком всех бед. Односельчане приоткрыли рты, когда узнали, что пришельцы-крестьяне оказались варягами-россами Рюрика, которые будут вершить суд над бедовой семьей. Чуть ли не всем селением хотели сразу повалить в город, но старейшина сказал, что о суде «дозорный известит особо, когда какой-то там Дагар во всем разберется сам». Односельчане покачали головами и стали обсуждать новость. Единства в суждении не было. Кто обвинял первого, кто второго, кто-то понимал, что виноваты оба: чегой-то им вздумалось одного зверя ловить? Неужто никто не догадался уступить!.. И так горел спор до тех пор, пока не приехал дозорный и не сказал:

— Завтра суд над семьей Ерошки.

И заторопились в путь все самостоятельные хозяева селения. Всем надо было знать, чего стоит Рюрикова правда.

В Новгороде же по поводу столь шумного события тоже суждений хватало, и всякий, кто мог думе верный ход определить, молвил недолго, но обстоятельно. А чаще всего глаголить начинали с одного, да кончали другим…

И вот на той же поляне, освещенной, как и в то памятное лето, когда нарекли Рюрика великим князем, четырьмя небольшими кострами, кто на шкурах, кто на бревнышках заседали самостоятельные хозяева Новгорода и селения Волхова, две семьи которого прославились на весь край своей жестокой ссорой.

В центре поляны стоял стол, за которым сидели Дагар и его два основных помощника. По правую сторону от стола стоял Ерошка с сыновьями, по левую сторону-истец Фока со своим старшим сыном.

Суд начал вести сам Рюрик.

Окинув хмурым взглядом собравшийся люд, он заговорил глухим хворым голосом:

— Второе лето идет молва от Волхова до Новгорода, что две семьи словенские лад потеряли во время охоты на куницу. Вы все ведаете, что потребовал один из них, а что другой, когда увидали, что их стрелы смертельно пронзили одного и того же быстрого зверька. Вы все ведаете, чем закончился их спор. Я дал наказ военачальнику меченосцев Дагару разобраться в войне соседей и наказать того, кто имел большую выгоду от долгой ссоры, и прекратить месть. Дагар разобрался в деле и нынче изречет свое решение. Рюрик поклонился народу и отошел к столу, из-за которого тотчас же вышел знаменитый меченосец рарогов.

— Я буду спрошать спорщиков, а вы памятуйте их ответы, — сказал Дагар.

Народ закивал головами, а кое-кто проговорил:

— Верно! Во-во! Давай при нас!..

— Войдя в лес, помянули ли вы бога Велеса? — спросил Дагар сначала Ерошку, а затем Фоку.

— Да! Да! Да! — ответили оба, чем порадовали заседателей.

— Почему же вы оба в лесу не вспомнили его заветов: уступи добычу тому, кто больше в ней нуждается, либо оставь добычу на месте — бог Велес сам найдет, кому ее отдать? — жестко проговорил Дагар, оглядывая волховчан.

Ни тот, ни другой на это ничего не могли сказать.

— Вы не ведали про заветы бога Велеса? — угрюмо спросил Дагар.

— Ведали! — так же угрюмо отозвались спорщики.

— Но не последовали им, — нахмурившись, сделал вывод Дагар и объявил свое первое решение: — И за это оба заплатите по две гривны серебра в общинную казну вашего селения.

По рядам заседателей пронесся одобрительный гул.

— Далее! — воскликнул Дагар и поднял руку, восстанавливая тишину. Почему вы оба разгласили ссору своим семьям? Разве не глаголет Лель своими заветами: потуши пожар гнева в себе сам и не оброни нигде его искру? — яро спросил он волховчан, оглядывая их.

— Глаголет! — хмуро пробубнили спорщики, ожидая суровой меры наказания. Заседатели затихли.

— За то, что не последовали заветам Леля, заплатите оба в общинную казну своего селения еще по три гривны серебра, — объявил знатный варяжский дружинник свое второе решение.

Заседатели на сей раз молча восприняли решение Дагара и, затаив дыхание, приготовились внимать самому страшному.

— Селянин Ерошка! — резко зазвенел голос варяга-меченосца. — Ты ведал, что у селянина Фоки только один взрослый сын и трое малых? — спросил Дагар зачинщика ссоры, презрительно окинув его быстрым взглядом.

— Ведал… — шепотом ответил еще минуту назад бравый Ерошка, но его услышали.

— И все твои пять сыновей, — спокойно спросил Дагар и, указывая на здоровых словен, повесивших свои буйные головы, презрительно добавил: Постоянно задирались то с Фокой, то с его сыновьями, не оставляя в покое и малых. Так я глаголю или нет, селянин Ерошка? — грозно спросил Дагар волховчанина.

Ерошка заплакал.

Заседатели возмущенно зашумели.

— Я спрашиваю: понятно, селянин Ерошка? — громко спросил Дагар.

Ерошка заплакал еще сильней.

— Полно мокроту-то разводить! — закричали заседатели. — Ране бы слезы-то лил!

— Чаю, гривны жаль…

— Копил-копил, бедный, для сыновей, а тут все и отдать придется… раздавались сочувственные возгласы односельчан.

Дагар поднял руку. Заседатели затихли.

— Селянин Ерошка, чьи руки первыми ударили в драке: твоих сыновей или Фоки?

— Ну да, Фошки! Где ему! Тако мы и дадим ему упредить! — не выдержал один из сыновей Ерошки.

Все возмущенно загудели, а кое-где послышался и смех:

— Выдал отца, дурья башка…

— Вот и выплачу все из твоих гривен! — рявкнул на прыткого буяна Ерошка. Все замахали руками:

— Хватит их спрошать!

— Хватит! Будя!

— Хватит! Довольно!..

— Видати, каков гусь! — кричали новгородцы.

— Оглашай решение, Дагар! — приказал Рюрик, вняв настроению заседателей.

Главный судья поднял руку, и воцарилась тишина.

— В долгой тяжкой ссоре виновны оба, — четко и внятно проговорил Дагар и сурово продолжил: — За это они и заплатят. Но в большей доле виноват селянин Ерошка, — провозгласил свое решение Дагар и продолжил: — И все его пять сыновей будут наказаны так: десять гривен серебра они внесут в казну своего селения, десять гривен отдадут семье Фоки за гибель урожая, двадцать гривен внесут в казну дружины Рюрика за то, что великий князь назначил по их делу суд и отвлек дружинников от ратных дел, — громко перечислял первый меченосец и оглядел притихших заседателей. — В случае же дальнейшей ссоры, ежели будет установлен единственный виновник, — медленно продолжал Дагар в напряженной тишине, — то зачинщика насильно переселим в холодные края, к дикому зверю поближе. А старейшина селения окажет помощь нам и проследит за выплатой серебра ответчиком, — завершил знатный меченосец свою правую речь и оглядел хмурым взглядом еще раз заседателей. Все молчали.

— Верно ли свершил я суд? — спросил у заседателей немного погодя Дагар.

Мужчины-заседатели угрюмо оглядели варяжского меченосца, истца, ответчика с ватагой сыновей и громко, хором ответили:

— Да! Да! Да!

— Чтите заветы наших богов, ибо мудрость их всеобъемлюща и всегда поможет свершить верный поступок! — сказал на прощание Дагар и поклонился заседателям…

И пошла с тех пор молва, что правда Рюрика сильна, но дорога и заставляет блюсти себя и чтить богов с их заветами. И поутихли на время буйные головы; и не перечили больше сыновья отцам своим, и призадумались девицы о своеволии душ своих и неразборчивых умыкиваниях с сыновьями Ерошки под пушистыми ветвями ракитника. А другие юнцы призадумались: не пойти ли в дружину варяжскую? Вроде ожил князь, поход, глаголят, на север затевает: чудь заволочская, что к Камням ближе живет, что-то тревогу бьет. Кто-то там ее беспокоит, а она — Рюрика…

* * *

И ушел великий князь в свой последний поход. Надо выручать племя родственное. Надо отогнать врагов от земли чуди заволочской. Лето там короткое, и потому надо теплом и вернуться.

И кликнул Рюрик своих верных друзей.

И откликнулись на зов хворого предводителя все. Но все по-разному: кто с недоумением, кто с участием, а кто и с тревогой.

И вот уже объединенные дружины с онежским ополчением под предводительством Рюрика идут на север.

…А ветры дуют суровые, а дороги ведут в Камени дальние, но князь сидит твердо в седле своего верного коня и думу думает о судьбе своей. Первой думой в голове князя — коварный враг. С этой думой не расстается никогда. Не всегда, правда, князь ведает, как одолеть врага, но друзья верные с подмогой тут как тут. Дагар богат опытом фризового налета. Чуткий Гюрги силен в разведке. Храбрый Олаф несокрушим в защите. А смекалистые весяне знают все тайные тропы врагов. И разбил великий князь врагов коварных возле Камней Северных раз, и разбил другой…

Но думы… ай-яй-яй, какие думы в голову идут! Коль пленниц забрал, то надо самых красивых в наложницы отобрать… Князь улыбается: друзья вывели черноглазых, стройных, задиристо-пугливых мадьярок… Нет, крутит князь головой, в жены, говорит, ни одна не годится. Эфанда мне всех дороже! А вот в наложницы (смеется бедовый, будто и не хворый), возьму, говорит, всех! Князья малые удивляются, про себя напоминают да про новгородского владыку. Хмурится Рюрик. Вспоминает недавний разговор с Гостомыслом и почему-то вдруг темнеет душой. Отвернулся от девиц, нехотя поехал к войсковому старейшине посмотреть на добро, что отвоевал у врага, и дал наказ: часть его выделить для посадника… А душа все кипела и чего-то ждала…

Это было на обратном пути.

Рюрик с любопытством оглядывал незнакомый пейзаж и откровенно поражался всему, что впервые видел в этом легендарном краю. Давно сказывали ему жрецы, что первые жители Земли пришли отсюда, с этих холодных каменистых берегов, и обживали эти места люди необычайной красоты: высокие, сильные, с открытыми и красивыми лицами. Наверное, Дагар и его род пошли от этих первых людей, невольно подумал Рюрик и оглянулся на своего верного меченосца, могучей силе которого по-доброму завидовал всю свою жизнь. Но Дагар, увлеченный дикой прелестью окружающей природы, не обратил внимания на улыбающегося князя и только изумленно покачал головой, с интересом разглядывая огромные серые валуны.

— Смотри, какие валуны! Один из них, вот этот, похож на наш Камень Одина, ты вспоминаешь о нем? — спросил Дагар и увидел в ответ грустную улыбку на лице князя.

— Давай приложим руки на память о себе к этим камням, — вдруг предложил меченосец Рюрику и потянул коня за узду, останавливая его.

Они сошли с коней, приложили к валуну разгоряченные руки и вдруг почувствовали, что вовсе это не валун, а серая рассыпчатая земля, и при соприкосновении с ней форма ее тотчас же изменилась.

Дагар и Рюрик отпрянули от непонятной глыбы и застыли в изумлении.

— Так это не камни? — прошептал князь и еще раз потянулся к огромной куче земли, местами сохранявшей очертания валуна.

— Прямо-таки диво дивное, — поражение протянул Дагар и невольно потянулся посмотреть на валун с обратной стороны, желая и там прикоснуться к нему рукой. Гонимый любопытством, он обошел валун со всех сторон и убедился, что весь он состоит из какой-то странной земли. Внешне она напоминает холодный камень, но стоит до нее дотронуться рукой, как она рассыпалась, и рассыпалась не рыхлой землей, а осколками, похожими на камни, но и они в свою очередь при прикосновении к ним легко распадались на множество мельчайших крупинок. Дагар тщательно растер эти крупинки в своих больших ладонях, затем понюхал их и даже лизнул.

— Вкусно? — засмеялся Рюрик.

— Странная земля, — удивленно ответил Дагар, улыбаясь, и заметил: — Мой дед был когда-то в этих краях и сказывал мне об этих сказочных валунах. Я не верил его россказням, смеялся над ним, а теперь вот придется смеяться над самим собой.

— А почему ты решил, что они сказочные? — удивился в свою очередь Рюрик.

— Да мой дед говорил, что после прикосновения к этим валунам он вылечил свои руки от ран и долгие годы не болел никакими болезнями. Может, попробуешь, натрешь себе грудь, а я помогу тебе спину натереть этой чудесной землей?

Рюрик грустно улыбнулся. Дружина далеко, на привале у озера, — ничего не увидит. Не засмеет. Ведь. у них, рарогов, в особой вере всегда были вода и небо. Иначе зачем красить волосы в синий цвет? А тут — чудодейственная земля. Он в нерешительности потоптался возле коня, несмело глянул в лицо Дагара, а затем все же завернул за валун. Там, за валуном, его никто не увидит. Дагар понял его и остался стоять на густом, ярком зеленом мху возле тропы, протоптанной редкими путниками. Он любовался на могучие сосны, как гигантские свечи стоящие меж каменьев; на густо-зеленые мхи и лишайники, полянами окружавшие сказочные ели с широкими разлапистыми ветвями; на березы с корявыми, изогнутыми во все стороны света белыми стволами. Казалось, эти корчившиеся березы о чем-то вещали витязю, но Дагар не понимал их языка. «Вот ежели бы Руцина увидела их», — подумал могучий меченосец и вздрогнул: ему показалось, что там, за валуном, что-то произошло с его князем. Бросив поводья, он метнулся за валун и не ошибся.

Лежа голой спиной на рыхлой земле, смертельно бледный Рюрик уставился широко раскрытыми глазами в одну точку.

— Что случилось? — с ужасом спросил Дагар, сознавая, что Рюрик вряд ли его слышит.

Да, Рюрик действительно не слышал голоса меченосца правой руки, но в его ушах звенел чужой и до боли обидный голос. Этот голос исходил от какого-то странного, но такого знакомого ему уже человека, виденного как-то во сне. И было это так давно, там, в Рароге… Но он точно помнит, что это уже было… Было это видение! Но только тогда ему показалось, что он спал… А сейчас?.. «Вот Дагар: он взволнованно трогает меня за плечо, тревожно заглядывает в глаза… Нет, это явь!.. А где же тот? С черноволосой головой?.. Куда он делся?.. И кто он?.. Он сказал, что скоро я увижу своего отца… Как я могу его увидеть, ежели его сожгли? И еще… он сказал, что сначала… я потеряю… самое дорогое в моей жизни… Эфанду?.. Но почему?! Почему я должен ее потерять? И откуда он это знает? Не мечись передо мной, Дагар! Да, я здоров… Я видел… Кого? Я не знаю… Нет, не кудесника… Я кричал? Что? „Почему?“ Да, почему именно Эфанду я должен буду потерять? Так кого же я видел? Не знаю, Дагар… Его лицо было странным: грустное, чужое, но какая сила исходила от него… Бог?! Но какой? Христос?! Зачем я ему нужен?» — хмуро рассуждал Рюрик и отрицательно качал головой.

— Ты должен был давно принять на веру его учение, — тихо, но убежденно посоветовал Дагар, помогая Рюрику одеться. — Ведь не случайно же столько народов уже поклоняется ему! — грустно воскликнул знатный меченосец.

— Твоими устами… Руцина глаголет, — едва слышно возразил Дагару Рюрик и, не отряхая рук от земли, пошел к своему коню…

Всю дорогу к озеру князь хмуро молчал и пытался сам определить вехи своей дальнейшей судьбы.

«Неужели в учении Христа есть что-то такое, чего не ведают наши жрецы?.. — спрашивал себя князь и сам себе отвечал: — Они же ведают все, что связывает нас, людей, с нашей природой, и ни разу не ошиблись в своих предсказаниях! „Дух жизни искру жизни раздувал, чтобы огонь души не угасал“, — так любил объяснять Бэрин силу Святовита нам, рарогам, и мы чуем эту силу. А сколько среди нас, людей, похожих своими проявлениями на характеры деревьев! Вон Дагар! Он родился в тот месяц, когда мощные дубы набирали соки из земли и солнечного света с неба. Это за неделю до конца первого месяца весны. А я родился на следующий день, и природа наградила меня совсем другим характером, В эту неделю, как правило, сил набирается орешник. И, как орешник, я часто слаб, но умею быть и сильным — а в итоге я всегда разный. Так разве, получив такое наследство от Святовита, можно его исправить верой в учение Христа?.. Померить силой богов?.. Это уже пытался сделать наш достославный Верцин, но я так и не знаю, с верой в каких богов он ушел в другую жизнь… Но я сознательно ухожу от Христа! И… его ли я видел сегодня?.. Как странно он протянул ко мне руку, но не подошел… Так он чужой для меня, или я чужой для него?.. Что я должен понять из этой встречи? Что?.. Что Бог — един для всех?.. А как же наши Святовит, Перун, Радогост, Сварог? Их нет? Столько лет были, помогали нам, а теперь их не должно быть?.. Кто это сказал?! Ты изучил меня, Христос, если это был ты, но… я не могу поверить, что все: и землю, и небо, и солнце, и воду, и все, что растет, и все, что живет, — создал ты один! Прости мне мой грех, но я не верю!..» Рюрик глубоко вздохнул, поглядел на небо и ласково погладил по гриве коня…

* * *

Теплым ярким осенним днем Новгород ликовал. Все жители вышли встречать дружину, вернувшуюся с долгожданной шумной победой, и с полудня толпились у северных ворот города.

На особом деревянном помосте, среди толпы встречающих бояр, стоял Гостомысл, возбужденный и заметно горделивый. Рядом — Власко, будто ведая, чем кончится этот памятный день, не сводил глаз со своего знаменитого, но такого беспокойного нынче отца. Вышата, Домослав, Полгода, Мстислав и Золотоноша, не скрывая довольства, оглядывались по сторонам и говорили друг другу:

— Мы знали! Да, да, ведали! Давно надо было его великим князем наречь! Сразу бы толк в охранных делах был! — Они кланялись купцам, знатным боярам, без конца улыбались и оживленно глаголили друг с другом,

Новгородские мужи-ремесленники с уважением поглядывали на помост, на оживленных знатнейших людей края и с нетерпением ожидали появления объединенной дружины.

И вот настал момент: закричали глашатаи, заиграли рожки, задвигалась взбудораженная толпа.

— Идут! Едут! — заорали мальчишки, снимая колпаки с голов и бросая их вверх.

— Полоненных ведут! — крикнули глашатаи. — А телег-то сколь! Добра-то! — гудели купцы.

— Ба! Девиц-то, девиц-то! Ну, князья не зря во поход сходили! довольные, восклицали ремесленники и потирали руки, с любопытством оглядываясь на высоко стоявших бояр.

Гостомысл, слушая возгласы горожан, небрежно осматривал понурые, бледные лица пленных, идущих вдоль северной улицы Новгорода мрачной и злой гурьбой; довольным взором окинул он вереницу повозок, везущих захваченное добро, и с сильно бьющимся сердцем ждал появления Рюрика. Он улыбался, оживленно жестикулировал, хватал за рукав Власку. Пытаясь отвести проницательный взгляд сына от себя, указывал ему на народ и пленников; порой это ему удавалось, но через какое-то время новгородский владыка вновь ощущал похолодевшей спиной пронзительное внимание к себе своего наследника.

«А-а! Все равно! Пусть видит! Многие лета молчал…» — подумал посадник и напрягся: в центре улицы появились первые четыре всадника, в одном из которых он безошибочно узнал Рюрика.

— Едет! — прошептал Гостомысл и схватился за грудь. Где-то там, внутри, жгло, ломило и кололо. В глазах на мгновение все потемнело. Он взмахнул рукой и грузно покачнулся. — Жив! — произнес посадник одними губами и беспомощно опустился на скамью.

Власко схватил отца за меховые полы перегибы и жестко приказал:

— Терпи! Твой любимый… князь возвращается из похода, а ты валишься на спину!

Домослав, давно беспокойно наблюдавший за посадником и его законным сыном, поспешил на помощь Власку. Подхватил под мышки посадника и, придерживая его на скамье одной рукой, другой поманил к себе Власко и зло прошептал ему на ухо:

— Никто боле не должен знать, кем доводится Рюрик твоему отцу. Ты… понял это нонче и молчи! — угрожающе посоветовал он знаменитому богатырю.

Кровь прилила к лицу Власка.

— Вы… все заодно?! — прохрипел он в лицо знатного боярина. — Против меня?! — прошептал Власко и угрожающе протянул руку к вороту Домославовой перегибы.

— Не играл бы во свое время княжьим-то шеломом! — увернувшись от злого рывка Власко, спокойно напомнил ему Домослав.

— Я думал… — перебил его Власко и тут же замолчал: он думал, что княжий шлем всегда будет под рукой: захотел — надел, не по нраву — снял… Он отстранился от Домослава, отца и замолчал.

В это время четыре всадника поравнялись с почетным помостом.

Власко тяжело выпрямил спину.

Домослав с трудом приподнял Гостомысла, и оба старика с видимой надменностью уставились на варяжских полководцев.

Власко не захотел вглядываться в лица победителей и угрюмо смотрел мимо них.

Рюрик осадил коня. Еще при въезде в город его дивила эта неожиданная парадность встречи. И сейчас, когда он увидел деревянный помост в центре улицы, а на нем всю новгородскую и союзную знать словенских племен, их настороженно застывшие лица, он не сразу понял, что все это значит.

Волновались все. И заметнее всех — старик Гостомысл. Обернувшись в сторону Домослава и Золотоноши, затем в сторону Власка и уловив его ярость, но не ответив на нее и жестом, он слабым хриплым голосом проговорил:

— Да восславим князя великого, Рюрика Новгородского, за победу над северным врагом!

Рюрик не поверил своим ушам.

Дагар, Олаф, Кьят и Гюрги заскрежетали шлемами, покосившись на своего князя.

Вся процессия дружинников затихла.

— Три месяца тяжело билась дружина великого князя Рюрика с врагом то в Камнях высоких, то в снегах холодных! — чуть окрепшим, но все таким же взволнованным голосом продолжал Гостомысл, взяв при этом Власку за руку и сжав ее, насколько хватило сил.

Власко удивился, Хмуро покосился на отца, но руки не вырвал.

— Так прими, великий князь, в дар от Новгорода за доблесть, за расширение земель наших, соболиную сустугу, и да хранит бог Святовит твое дорогое здоровье! — хрипло прокричал Гостомысл.

По рядам встречавших и прибывших пронесся одобрительный гул.

Рюрик понял наконец все. Впервые здесь, у словен, ему не надо защищаться. Впервые надо принять славу и благодарность. Он слез с коня. Взволнованно одернул кольчугу, по привычке подтянул подлокотники и медленным тяжелым шагом направился к помосту.

Народ загудел, закричал:

— Слава великому князю Новгорода!

— Храни его, Святовит!

— Молодцы, варяженьки!

Рюрик преодолел крутую лестницу и подошел к Гостомыслу.

Бояре расступились перед ним, улыбаясь, но ревниво наблюдали за каждым жестом обоих правителей.

И Гостомысл протянул дрожащие руки навстречу великому князю.

— Славлю тебя за храбрость и победу, сын мой, — тихо и проникновенно проговорил он, глядя в пытливые глаза варяга, и все увидели, как по полному, но уже старому, а некогда такому горделивому и столь хитрому лицу новгородского посадника полились неудержимые слезы.

Улыбки слетели с лиц бояр, и все уставились на Власку. В который раз они слышат из уст посадника это непонятно-ласковое «сын мой», но не по отношению к законному сыну, а по отношению к варягу. Что это: оговорка… или?.. Власко рванулся в сторону отца, но ему тут же преградил дорогу Полюда.

Рюрик вгляделся в лицо Гостомысла, в ласковый взор его заплаканных глаз, в трепетные старческие руки, держащие драгоценную сустугу, и невольно прошептал:

— Благодарю, отец! — Он наклонился к новгородскому владыке и ощутил на своем лице его мокрые губы.

— Ты достоин этой награды! — прошептал опять Гостомысл, не замечая своих слез, и бережно вложил в руки Рюрика знатную одежду.

Великий князь низко поклонился посаднику, затем так же низко поклонился и боярам и опять обратил внимание на затаенность и настороженность их поз и лиц.

Власка не видно из-за Полюды. Домослав тесно прижался к Золотоноше и Полюде. Мстислав сделал шаг в направлении к знатному кривичу Лешку и тем самым дал понять варяжскому князю: немедленно спускайся вниз.

Рюрик поклонился Мстиславу и быстро покинул помост.

Народ шумел, кричал, бросал цветы на дорогу, а кто-то даже попытался надеть на голову Рюрика можжевеловый венок.

Князь неловко отмахнулся.

Человек не понял, в чем дело, подобрал венок и опять надел его на шлем князю.

Рюрик перестал сопротивляться. Молча сел на коня, перекинув через круп соболиную сустугу. На вопрос Дагара: «Что случилось?» — едва слышно бросил: «Потом!» — и молча тронул коня.

Вплоть до самого конца Северной улицы дружина Рюрика ехала медленно и торжественно, под ликующие возгласы толпы. Словенки, разодетые в нарядные сарафаны, пели в честь варягов заславные песни и водили хороводы, осыпая березовыми листьями победителей, явно не желая отпускать от себя видных мужчин.

Но вот Северная улица закончилась узкими столами, заставленными бочонками с настойками, едой и деревянными резными кубками. Раздалась веселая команда, и дружинники шумной гурьбой окружили эти столы.

— За великого князя Северной Руси! — воскликнул вдруг кто-то громким голосом, и Рюрику подали большой кубок с вином.

Князь оглянулся на глашатая и узнал в нем молодого боярина, надевавшего на его голову можжевеловый венок.

— Может, назовешь себя, красный молодец? — обратился к нему Рюрик, принимая кубок и думая: «А надо ли пить-то?» — и вгляделся в лицо глашатая. Лицо боярина — открытое, улыбающееся, приятное. Рюрик не мог сдержаться и улыбнулся человеку.

— Домославич я, — ответил тот и бодро предложил: — Пей, наша брусничная только во здоровье идет! Яд мы в ее не пущаем, — все так же, улыбаясь, проговорил сын Домослава и первым осушил кубок.

— Дагар! Выпьем за победу! — весело обратился Рюрик к другу, слегка покраснев.

— Выпьем! — охотно согласился меченосец и приподнял кубок.

Все полководцы шумно присоединились к великому князю и дружно осушили кубки.

Закусывая, Рюрик заметил, как к Домославичу подошел высокий, тоже, видно, знатный, молодой словенский боярин и что-то шепнул ему на ухо.

Тот поставил кубок, обернулся к Рюрику и тихо обронил:

— Гостомысл… только что… умер…

Рюрик поперхнулся и бросил кубок на землю.

На торговой площади все замерло.

Неужели конец

Не хватало только болезни Эфанды! Все было у Рюрика, все он пережил; переломил себя, отстоял своего Святовита, примирил с собой Власка после смерти Гостомысла, заставил Бэрина снова творить молитвы, и вот новая напасть. Так теперь что за испытание послал ему Святовит? За что? Он ломал голову над заветами богов и ни в чем не находил оправдания их гнева на Эфанду. Она и мухи не обидела за всю жизнь! Так за что же ее? За что-о!..

Второй месяц Рюрик не отходил от ее одра. Жар не проходил. Бредит все так же часто. Слабеет на глазах…

И надо же было случиться грозе в то летнее утро, когда она с трехлетним Ингварем гуляла по лесу и собирала со своей служанкой целебные травы…

Она верила, что все травы надо собирать только до полудня, пока луна-проказница не в полном сиянии и когда солнце облачками накрыто. А оказалось, не облачка, а огромные серые тучи нависли над лесом и разразились грозовым дождем… Эфанда схватила сына и накрыла его своим убрусом. Но дождь лил как из ведра, и она, сняв с себя верхнюю кофточку, накинула еще и ее на маленького сына. Стоя под огромной елью, Эфанда решила, что дождь быстро пройдет и они со служанкой как-нибудь доберутся до города по солнышку. Но не тут-то было.

Неожиданно подул холодный ветер, и полил занудливый холодный дождь. Ветки ели отяжелели и пропускали ливень на несчастных женщин с плачущим ребенком на руках.

— Пошли домой! — решилась Эфанда, окинув небо хмурым взглядом.

Служанка выхватила у нее Ингваря, накрыла его еще и своим убрусом и, бросив корзину с травами, чавкая по лужам лаптями, не разбирая дороги, побежала к городу.

— Батюшки, а сама-то как? Княгиня, сама-то, глаголю, как? — боязливо спрашивала себя служанка и оборачивалась постоянно на княгиню, но Эфанда ничего ей не отвечала. Пытаясь прикрыть от дождя рукой грудь, она молча спешила за служанкой.

— Идешь? — спрашивала, иногда оборачиваясь к ней, словенка.

— Иду, — хмуро отвечала Эфанда. — Лишь бы сын не намок! — твердила она беспрестанно, глядя на огромные лужи холодной дождевой воды, обойти которые было уже нельзя.

— Он-то теплый! А вот ты-то вся ледяная небось, — со страхом восклицала молодая словенка. Она оглянулась на княгиню и ахнула: младшая жена великого князя шла по щиколотки в грязной воде; маленькие кожаные тапочки промокли и грозили вот-вот расползтись. — Батюшки-святы, — испугалась добрая словенка, — ведь промерзнет вся. И помочь нечем…

Эфанда не возражала: она действительно была вся ледяная, и путь еще был далек… «Боги жестоки! — хмуро думала она, шлепая по вязкой грязи. — Почему они не подсказали мне, что погода изменится? Почему они не посоветовали взять с собой еще служанок?..» Княгиня посмотрела на небо и застыла в ужасе: низкие темные тучи густо заволокли весь небосклон и грозили остаться на нем навечно…

* * *

Второй месяц ни горячие отвары, ни меховые покрывала, ни натирания углем — ничто не помогало. Рюрик смотрел на закрытые очи любимой жены и молил всех богов вернуть ей здоровье. Он отдал в жертву Велесу своего лучшего быка! В жертву Святовиту принес трех рабов — привязал их у столба ладейными веревками: по норманнской легенде здоровье убитого человека должно перейти в тело и душу хворого. В жертву Лелю князь зарубил самых бойких пятерых петухов… А верховный жрец рарогов творил без устали одну молитву за другой то языческим богам, то христианскому.

Но ни один бог не откликнулся ни на зов жреца, ни на зов великого князя. Ни один бог не смилостивился.

Ранним осенним утром Эфанда умерла.

— Это — конец! — хмуро решил Рюрик, разговаривая сам с собой. Конец! — зловеще шептал он себе. — Конец? — ядовито спрашивал он себя и хрипло убеждал: — От меня ушли все! Мать! Отец! Олег! Сигур! Триар! Гостомысл!.. Унжа! — закричал он, затем застонал и встал на колени перед одром Эфанды. — Ты родила прекраснейшую из женщин!.. Зачем ты ее забрала к себе?.. Зачем?.. Я же умру без нее… — жалобно бормотал он, сидя на полу и поглаживая руками бездыханное тело жены. — Неужели… конец?! — растерянно и страшным шепотом спрашивал Рюрик себя, рыдал и не подпускал никого к трупу Эфанды целых два дня.

На третье утро, черный от бессонных и бредовых ночей, Рюрик приказал обмыть тело жены и похоронить по всем обычаям своего родного племени…

Тело Эфанды, одетое в богатые одежды великой княгини, возлежало на крутых носилках и было доступно для обозрения каждому.

Люди прощались с прекрасной женщиной, которой завидовали, которой любовались, но которую не понимали. Таких кротких и терпеливых они еще не встречали. Откуда в ней это было — дивились они, не ведая заветов ее родителей…

«Неужели такие боле нужны богам, чем мы?.. Так они ее и позвали ко собе?!» — вопрошали они друг друга шепотом.

Рюрик знал, откуда в ней все это было, но теперь это не имело никакого значения. Она ушла в мир холода и мрака. И голова ее уже сейчас положена в сторону, северной владыки Бабы-Яги[50]. Так принято у старых рарогов. «И так… положат и меня!» — убедительно прошептал он, будто ведал, что это произойдет очень скоро…

Он видел, как простился с его женой последний житель города, и настала пора отнести тело Эфанды к костру, но ноги не двигались и руки не могли оторваться от носилок с любимой…

— Пора… — глухо прошептал Дагар, подхватив князя под руки, и отстранил его от черных носилок. Рюрик рванулся назад, но друзья крепко удерживали его.

Военачальники подняли носилки и медленно понесли их через двор княжеского дома в северном направлении. Толпа воинов и горожан расступилась и пропустила траурное шествие вперед. За носилками следовали князь, Олаф, Дагар, Кьят, Гюрги, Руцина, Хетта, Рюриковна, Гостомыслица, поникшие, с заплаканными лицами, искренне горевавшие по рано усопшей молодой княгине…

Рюрик жадно и с ненавистью смотрел на все, что должно было вот-вот уничтожить его любимую.

Вот Ромульд несет факел, от которого загорится огромный костер и превратит в пепел тело Эфанды, его Эфанды!.. А вот и кладка бревен для костра… А вот и Бэрин!.. «Ненавижу все его слова! Ненавижу все его дела!..» — зло думал Рюрик, не поднимая глаз.

Процессия медленно приближалась к костровой ритуальной поляне.

Рюрик едва переставлял одеревеневшие ноги и представлял, как он схватит факел у Ромульда и расшвыряет весь костер. Он не даст ей сгореть!.. Но глухо ступали по дороге ноги Ромульда, гулко разносил ветер шум мерных шагов дружинников, и сил не хватило дотянуться до Ромульда. Он рванулся вперед, но руки свела непонятная острая боль, и. глухо застонав, Рюрик упал на землю.

Процессия немедленно остановилась, и Олаф распорядился уложить князя на другие носилки, незаметно, но заботливо прихваченные для больного великого князя…

Как загорелся костер, Рюрик не видел. Он очнулся, когда вокруг пепелища люди набросали уже курган, а возле его носилок сидел с низко опущенной головой брат покойной жены. Кто-то произносил слова: «Тризна, вдовец…», но он не воспринимал их. Только одно слово острием копья вошло в его сердце, смертельно ранило и растеклось ядовитой жидкостью по всему телу: «Сирота! Сирота! Си-ро-та!..»

Весь последующий месяц преданные друзья великого князя не покидали его ни на минуту. Он был немощным, как больной ребенок, и, как малый ребенок, непослушен. Руки и ноги не подчинялись князю; тело, словно завернутое в колючие одежды, на любое движение отвечало жгучей болью. Голова была тяжелой, а в ушах слышался постоянный гул.

Глаза, обведенные черными кругами недуга, видели все. Душа терзалась беспомощностью, а уста не могли произнести ни звука. Его насильно лечили травами, тихими нашептываниями волхвов, мирными беседами о благих делах дружинников, но он не внимал ничему. Он чуял, что должен улыбнуться хоть кому-нибудь за доброту, но лицо сковала гримаса ужаса и безысходности, и он молчал.

Ни Руцина, ни Хетта не смели вступать в покои бывшего мужа. Всем своим существом они понимали, что не смогут ни на мгновение заменить ему Эфанду; ходили хмурые, настороженные, готовые в любую минуту принять роковой удар судьбы…

Только на шестой месяц тяжелой болезни, под самый конец жизни, собрав остатки сил, Рюрик попросил своих друзей выслушать его последний наказ…

В горестной одрине горели свечи, вызывая недоумение живой игрой пламени.

Рюрик лежал на высоких меховых подстилках, словно восковое изображение старца. Возле его изголовья стоял поникший, убитый горем верховный жрец племени и, не смущаясь, плакал, как плачут люди, теряя свою последнюю опору.

— Я завещал все дела мои, — чуть слышно начал князь, — Олафу, брату моей жены и дяде сына моего Ингваря.

Военачальники склонили головы в знак признания самого главного завета.

— Пусть в Изборске сидит, как и прежде, Вальдс, а в Пскове… сядет Гюрги. — Рюрик попробовал отыскать среди присутствующих Власка, но… не смог. — Ромульд, мой преданный Ромульд пусть займет Ладогу… нашу Ладогу, хрипло, еле слышно проговорил Рюрик.

Ромульд наклонился над князем и тихо ответил:

— Вечно буду хранить дар твой, великий князь.

— Я знаю! — воскликнул Рюрик печально и добавил: — Я… верю вам всем… В Белоозере пусть сидит… Фэнт, а… ты, Олаф, занимай Новгород. Дагар, ты… — Но знаменитый меченосец не дал договорить князю.

— Я буду верен Олафу, князь, и не тревожься обо мне, — твердо заявил он. — Я стар для малого князя, — оправдываясь, мягко добавил верный друг.

— Дагар!.. Ты всегда согревал мне душу!.. — искренне сознался великий князь и медленно закрыл повлажневшие глаза.

Все стихли. Рюрик не шевелился. Устало закрыл глаза и ждал последнего прилива сил.

— Олаф! — шепотом позвал великий князь. — Ты внял моим делам? — спросил он своего родственника.

— Да, Рюрик, — неуверенно отозвался молодой наследник.

— Нет, ты не внял! — понял его великий князь и жестом потребовал, чтобы Олаф нагнулся поближе к нему.

— Не бойся бояр словенских, они ведь тоже потомки вождей! назидательно прошептал ему на ухо Рюрик, пытаясь поднять для убедительности правую руку, которая давно не слушалась его. Но дикая боль неожиданно пронзила все тело, и князь впал в забытье. Олаф испуганно отпрянул от Рюрика. Военачальники застыли, боясь худшего. Дагар бросился к князю и робко дотронулся до его желтой морщинистой руки. Теплая! И где-то совсем рядом влажные пальцы ощутили едва заметно пульсировавшую вену. Дагар облегченно вздохнул.

— Олаф! — послышалось немного погодя, и тот напряженно вытянул шею.

— Да, Рюрик… я здесь, — не зная, что сказать, молвил растерянно Олаф и подошел еще ближе к умирающему князю.

— Разбойников из Киева пореши сам, — с трудом проговорил Рюрик и тихо наказал: — И… руби крепости… по примеру моему и дале. — Мучительно цепляясь за последние минуты жизни, он хриплым голосом изрек; — И будь опекуном Ингварю! — После этих слов Рюрик открыл глаза и болезненно всмотрелся в лицо Олафа. — Передай всю мудрость отцов и дедов наших — ему, проговорил он будто бы тверже. Но воздуха не хватило, и он начал хрипеть: И… власть князя великого тоже… — уже едва внятно проговорил Рюрик и пошевелил рукой.

Все поняли: великий князь указывает на древнюю серебряную цепь с изображением сокола на центральной овальной бляшке — и перевели вопрошающие взгляды на Олафа.

— Я сохраню наследственную цепь до совершеннолетия Ингваря, — горячо заверил Рюрика бывший вождь рарогов взволнованным голосом и приложил правую руку к груди в знак клятвенного обещания.

Военачальники перевели дух: это же сын их вечно почитаемого Верцина! Как можно усомниться в нем! Дух мудрости отца обязательно должен проявиться и в сыне!

— А головы больше не руби! — вдруг услышали дружинники и остолбенели: неужели князь бредит?

— Я — о Вадиме, — глухо пояснил Рюрик, — кровь зря не лей… Береги людские жизни… — Он, видимо, хотел что-то еще изречь, но смерть беспощадно оборвала его на полувздохе и забрала в свое холодное царство тьмы.

Олаф беспомощно всплеснул руками.

Дагар опустился на колени перед усопшим и низко склонил голову.

Ромульд схватился за шею: тяжелый ком подкатил к его горлу и перехватил дыхание.

Гюрги застонал и, шатаясь, вышел из одрины.

Вальдс и Фэнт, бледные, обескураженные, с непонятным чувством взирали на эту странную маску смерти, покрывшую некогда суровое лицо их великого князя, и никак не могли принять ее на веру.

— Не может быть! — прошептал Вальдс, но Фэнт ему ничего не ответил: он чуял, что слова здесь совсем не нужны…

1972–1992 г.

Нижний Новгород

Хронология жизни Рюрика

Год рожд. неизвестен.

862 год — В разгар борьбы, вспыхнувшей внутри Новгородского государства, новгородцы пригласили вождя варяжской дружины — Рюрика. Рюрик занял Ладогу. Его братья — Синеус и Трувор — Белоозеро и Изборск.

864 год — После смерти братьев Рюрик присоединяет их земли себе. Переносит столицу в Новгород.

879 год — Смерть Рюрика.

Примечания

1

Варяжское (Венедское, Варанкское) — Балтийское море.

2

Струг (слав.) — речное беспалубное нерасписное судно.

3

Paроги — германо-славяно-венетское племя, обитавшее в южной части побережья Балтийского моря.

4

Фризы (кельт.) — кельтское племя, жившее на юго-западном побережье Балтийского моря.

5

Один — мифологический герой эпоса — Исландской Эдды, Принадлежал к народу готфов, которые воевали с легионами Древнего Рима, потерпели от них поражение и ушли на Север, где Один, как вождь, создал мощную дружину, покорил значительную часть населения Севера не только оружием, но и мудростью. Впоследствии был обожествлен и считался верховным богом.

6

Завирушка — птица отряда воробьиных, истребляет насекомых-вредителей.

7

Гридня (слав.) — большая комната в доме князя, служившая для приема военачальников, гостей, послов и др.

8

Хризма (греч.) — монограмма имени Христа.

9

Ристалище (слав. — кельт.) — поляна перед храмом Святовита, место, где располагался древний календарь и где в особые дни жрецы предсказывали события.

10

Фибула — металлическая застежка для одежды.

11

Кельты — племена индоевропейской языковой группы, населявшие в начале I тысячелетия до н. э. территорию современной Франции, Швейцарии, Бельгии (римляне называли их галлами), позже — Британские острова. Северную Италию и другие земли. Кельтские этические элементы принимали участие в формировании английской, бельгийской и других европейских народностей.

12

Волохи (слав.) — славяно-романо-кельтское племя, жившее в Прикарпатье.

13

Сустуга (слав.) — верхняя одежда без рукавов.

14

Солба (слав.) — посольство, посол.

15

Надобе (слав.) — домой, назад.

16

В славянском языке ударение в именах было на первом слоге.

17

Одрина (слав.) — спальня.

18

Рикдаг (кельт.) — хороший вождь, справедливый предводитель.

19

Друиды — кельтское название языческих жрецов.

20

Гридени, гридни (слав.) — именитые, знатные воины князя.

21

Параситы (кельт., греч.) — питающиеся около — помощники друидов.

22

Свеи (нем., слав.) — шведы — германское племя, жившее в южной части Скандинавии.

23

Коад (кельт.) — лес.

24

Марка — пограничная область в Германском государстве, глава которой, маркграф, и население имели дополнительные свободы.

25

Инга (кельт.) — дочь.

26

Хвалисьское (Хвалынское, Хвалисское) — Каспийское море.

27

6370 год от сотворения мира означает 862 год от Рождества Христова.

28

Кирбы (слав.) — топи, болота.

29

Перегиба (слав.) — вид верхней парадной теплой одежды у славян.

30

Локоть — мера длины около 0,5 м.

31

Поприще (слав.) — мера длины у славян, равная 1000 шагам, то есть 500 м.

32

Диргема, дирхема (араб.) — старинная серебряная арабская монета.

33

В древнегреческой мифологии крылатая женщина-чудовище, богиня вихря, похитительница людей.

34

Стратиоты (греч.) — мелкие и средние землевладельцы, которые составляли основу профессионального войска в Византии в IX — Х веках.

35

Катафрактарии — рыцарская кавалерия (от греч. catafracta — доспех воина). Вооружение их состояло из тяжелого металлического доспеха, закрывающего тело всадника до колен, а иногда до ступней, конического шлема, копья, достигающего в длину 4,5 метра; меча, порою лука со стрелами. Зачастую доспехи имели и лошади катафрактариев.

36

Твердый, непоколебимый (лат.).

37

Брат (от лат. frate — монах).

38

Дерзкий злодей (лат.).

39

Римский папа (годы правления: 856–872).

40

От лат. слов: ascia — топор или секира и volo — воля, желание, т. е. Аскольд — любящий секиру или топор.

41

Зрадник — предатель.

42

Малоосвиченный — малообразованный.

43

Крига — лед.

44

Шум, грохот (лат.).

45

Турмарх, клайзнарх — высший и средний военные чины в Византии.

46

Омофор — (греч.) наплечник, широкий лентообразный плат, украшенный крестами. Его имели право носить только епископы.

47

Подсаккосник — (греч., слав.) длинный шелковый белый или голубой халат, который надевался под парадную одежду священнослужителя.

48

Саккос — (греч.) богато расшитая архиерейская одежда, надеваемая перед богослужением.

49

Ряд — (слав.) договор.

50

Баба-Яга (слав.) — богиня смерти у славян-язычников.

Content

Галина Феодосьевна Петреченко
Рюрик

Часть первая А ЗЕМЛЯ ГОРИТ ПОД НОГАМИ

Волохи прибыли

Подготовка к бою

Встреча изгнанников

Верховный жрец племени

В иудейской деревне

Священный ритуал

Бой с германцами

Праздники

Смятение души

Рароги. Десять лет спустя

Сердечная рана

Весть

Прими поклон, князь рарожский

Часть вторая НОВАЯ ЖИЗНЬ

Совет старейшин

Пробуждение мраком

Триар убит

Укрепление

Встреча с норманнами

Беды

Гости

Захват Новгорода

Новый город

Враги нагрянули

После битвы

Затишье

Дары Аскольда

Хмурая весна

Дерзость Аскольда

Эхо

Сопротивление души

Правда великого князя

Неужели конец

Хронология жизни Рюрика

Примечания