Дмитрий Подоляк

Велики Матюки

Ну, а завтра спросят дети, навещая нас с утра:

«Папы, что сказали эти кандидаты в доктора?»

Мы откроем нашим чадам правду, им не все равно:

Мы скажем: «Удивительное рядом, но оно запрещено!»

Владимир Высоцкий,

«Письмо в редакцию передачи «Очевидное – невероятное» из сумасшедшего дома»

Глава первая

Что-то ничего не пишется,

Что-то ничего не ладится –

Жду: а вдруг талант отыщется

Или нет – какая разница!

Владимир Высоцкий

Старинные часы в фойе редакции газеты «Народный колос» показывали без четверти двенадцать, и кое-где в ее кабинетах уже шипели электрочайники и выкладывались на столы коробки с бутербродами. Я блаженно бездельничал за своим рабочим столом – коротал время за пасьянсом-косынкой и прикидывал, куда бы податься на обед. Вариантов у меня было немного. Станционный буфет, брутальный ассортимент которого не раз выводил из строя мой капризный желудок, столовая «Сельхозтехники» с непременной очередью в это время дня и соседствующий с редакцией гастроном, где можно было по-студенчески разжиться сдобой и пакетом молока. Взвесив все «за» и «против», я принял, наконец, решение и вознамерился отправиться в гастроном, но, как нарочно, именно в этот момент меня вызвал «на ковер» редактор газеты Степан Гоманов. Выругавшись вполголоса, я поднялся и нехотя направился в кабинет шефа.

– Вот что, Соловей, обнаглел ты, дружище, – суровым тоном объявил редактор, едва я перешагнул порог его кабинета. – Ты, наверное, решил, что если Гоманову на пенсию через год, значит, можно ему в газету всякую чушь писать?

Тон шефа мне не понравился. Он никогда еще не говорил со мной так резко. Обычно пожилой редактор обращался ко мне приветливо и по-отечески доброжелательно. Похоже, где-то я накосячил по-крупному. Но где именно?

– Что вы имеете в виду, Степан Саныч? – спросил я, состроив озабоченную мину.

– Что я имею в виду? Во-первых, твой репортаж со свинокомплекса. Знаешь, Соловей, от кого-кого, но от тебя я такого фокуса не ожидал! Зарезал! Зарезал без ножа! Не знал бы я тебя, решил бы, что ты свой диплом на сало выменял!

– Как вы можете такое говорить, Степан Саныч! Диплом на сало! Вы не знали нашего декана! Он брал взятки исключительно этими… борзыми щенками! – я лихорадочно соображал, что именно в моем репортаже могло задеть шефа, и на всякий случай попытался разрядить обстановку шуткой.

Видимо, Гоманову было не до шуток. Он несколько секунд сверлил меня испытывающим взглядом, усиленным мощными линзами в массивной старомодной оправе, затем взял со стола лист бумаги с текстом, помеченным маркером в трех-четырех местах, и, тяжело вздохнув, принялся читать вслух:

– «Председатель оголился со стороны специалистов»… «довели до логического ума»… «обделали стены масляной краской»… Как это понимать, Соловей? Что это за выражения?

– А, вот вы о чем… Так я же писал дословно, с диктофона, – начал оправдываться я. – Я же не специалист по свиноводству…

– А тебе и не нужно быть специалистом по свиноводству! Ты в своем деле должен быть специалистом! Навалял статью на «отцепись» и доволен! Я тебя на свинокомплекс для чего отправлял? У тебя был список вопросов, и ты должен был получить на них внятные ответы! А ты вместо ответов суешь мне какой-то путаный бред! – с раздражением выговаривал мне Гоманов. – Я из твоей статьи вообще не понял, как обстоят дела в хозяйстве! Кроме того, что кто-то там у них «обделал» стены!

– Я исправлю, Степан Саныч, перепишу…

– Конечно, перепишешь, куда ты денешься! Вот прямо сейчас пойдешь и перепишешь… Куда? Я еще не закончил!

Шагнув было за порог, я обернулся и понуро вернулся назад. Гоманов взял со стола другой лист бумаги.

– А вот этот твой опус, «Чудесный кочегар»… Знаешь, Соловей, это уже не халатность, это диверсия какая-то!

– Что, тоже выражения не годятся?

– Если бы выражения! – проворчал шеф, хмуря мохнатые брови.

– Степан Саныч, но я тоже больше так не могу! Поймите, исписался я! Кризис жанра! – заныл я, переходя в контратаку. – У меня все эти репортажи о передовиках, надоях и уборках уже вот где стоят! – я полоснул себя по горлу кончиками пальцев. – Ну, поручите мне другую рубрику!

Гоманов состроил скептическую гримасу.

– Интересно, а это какую же?

– Да любую! Вот «Трудовой досуг», например! Я кроссворды могу составлять! Ребусы! Фельетоны писать! Я на журфаке первое место на конкурсе фельетонов занял!

– То-то я и смотрю, у тебя в последнее время что не репортаж, то фельетон получается, – насмешливо заметил Гоманов. – Нет уж, дружище, с «Трудовым досугом» у меня Кацапович пока еще неплохо справляется. Старый конь, знаешь ли, борозды не портит.

– Но глубоко и не пашет! – запальчиво возразил я.

– Ну, нет, дружище, этот конь всяко глубже тебя пашет, – назидательно ответил редактор. Он взял со стола мобильник и набрал номер. – Сейчас, кстати, сам убедишься… Зиновий Маркович, зайдите ко мне, пожалуйста…

В глубине коридора скрипнула дверь, послышалась неторопливая шаркающая поступь, и в приоткрытую дверь кабинета всунулась седая косматая голова в очках, снабженная крупным, по-верблюжьи приплюснутым носом. Голова, нос и очки на нём принадлежали Зиновию Марковичу Кацаповичу, бессменному автору рубрики «Трудовой досуг».

– Зиновий Маркович, дорогой, мне тут четверостишие нужно набросать поздравительное ко дню рождения племянника, не поможете? А то у меня что-то не рифмуется сегодня, – попросил Гоманов и многозначительно покосился на меня.

– Это тот ваш племянник, который в ДПС[1] работает? – вкрадчиво осведомился Кацапович.

– Тот, – согласно кивнул Гоманов.

– Официальное или застольное?

– Застольное, застольное.

Кацапович вальяжно развалился в кресле, закинул ногу за ногу, закусил губу и погрузился в раздумье. В кабинете редактора на некоторое время воцарилась тишина. Гоманов выжидательно смотрел на Кацаповича, а я, переминаясь с ноги на ногу, переваривал полученную от шефа взбучку. В голове навязчиво вертелся дурацкий совет, вычитанный мною из какого-то популярного журнала. «Если вас распекает начальник и вы ничего не можете с этим поделать, представьте его сидящим в туалете; такой мысленный прием поднимет вам настроение и вернет душевное равновесие», – уверял журнал. И я мстительно вообразил шефа скрючившимся внутри тесной деревенской кабинки и усердно разминающим обрывок добротного картона. Образ получился презабавный, но веселей мне все же не становилось.

– Ну, а что, если вот так, – нарушил тишину Кацапович и стал монотонно декламировать, помавая воздетым вверх указательным пальцем:

Когда гремит гроза и снег пургой навален,

Когда водитель мчится, дерзок и нетрезв,

Да будет остр твой глаз, радар всегда исправен

И будет непреклонен твой полосатый жезл!

Закончив, старик уставился на Гоманова в ожидании похвалы.

– Вот это да! Здорово! Емко, кратко, остро́! Это он оценит, это ему понравится, – расцвел Гоманов. – Это что за размер?

– Шестистопный ямб, – польщенно улыбаясь, ответил Кацапович. – Это как у Пушкина, помните:

Поэт! Не дорожи любовию народной:

Восторженных похвал пройдет минутный шум…

– Да-да-да-да, – поспешно прервал его Гоманов. – Спасибо, Зиновий Маркович, вы, как всегда, на высоте! С меня причитается!

– Вам записать?

– Да, да, запишите, – закивал Гоманов.

Кацапович приподнялся, принял протянутый шефом блокнот с карандашом и, склонившись над столом, неторопливо вывел четверостишие изящным почерком. Гоманов с нескрываемым удовольствием перечитал четверостишие, после чего еще раз тепло поблагодарил старика и отпустил его обедать.

– Ну, – обратился он ко мне, когда Кацапович ушаркал к себе в кабинет. – Понял, что значит – профессионал?

– Ага, профессионал, – угрюмо буркнул я, – знаю я гайцов. Когда гремит гроза, их из патрульной машины никаким жезлом не выгонишь. Ни полосатым, ни в клетку, ни в крапинку. Никаким.

– Не придирайся. Кацапович прав, человеку будет приятно, когда общество отметит героику его службы, пусть даже гипотетическую… – Гоманов снял очки и протер линзы носовым платком. – Ну, а ты-то, ты можешь вот так, как он? Экспромтом?

Не находя что ответить, я молча рассматривал носки своих ботинок.

– А я ведь не требую от тебя поэм или философских трактатов! – продолжал Гоманов. – Тебе была поручена предельно простая задача! Репортаж о работниках прачечной – казалось бы, чего уж проще! Но нет! Соловей и тут решил отличиться!

Он снова нацепил на нос очки и стал неторопливо, с издевкой вычитывать:

– «Руководство прачечной, все без исключения коллеги по работе с огромным уважением и теплотой отмечают высокий профессионализм и личные качества Федора Францевича Небояки…» Ну кто, кто только надоумил тебя писать про этого упыря?

– Ну, так это… Руководство его… Заведующая прачечной, – неуверенно соврал я.

– Заведующая прачечной! – воскликнул Гоманов. Несколько секунд он свирепо вращал глазами и судорожно мял губы, борясь с искушением выпалить гадость, которая бы рифмовалась со словом «прачечная». – Заведующая прачечной – моя соседка, понял?! Небояка уже полгода там не работает, понял?! Его еще зимой уволили, когда по милости этого деятеля трубы в котельной медным тазом накрылись! Люди из-за этого бухаря две недели в вынужденном отпуске сидели! Нечего сказать, отличный герой для рубрики «Человек трудом славен»!

«Ты, самоглавно, не забудь про фамилию мою героичаскую написать, – вспомнилось мне напутствие Небояки во время его интервью возле гастронома, где горе-истопник крутился в надежде на шальной градус. – Все солдаты, значыт, с позиции сбежали, а прадед мой один у батарэи остался. А Суворов, значыт, подъехал на белом коне и говорыт: «Ты один со всей батарэи, кто не спугался, значыт, теперака и фамилия твоя будет – Небояка!» – «Вот же паразит! – с досадой думал я. – Он бы еще Александра Невского вспомнил! Эх, сам виноват, расслабился! Надо было не полениться, заведующей этой позвонить, навести справки…»

– Хорошо еще, что я лично этого алконавта знаю, – продолжал Гоманов, – а то подложил бы ты мне свинью за год до пенсии… Теперь вот что! Отношение мое к тебе резко меняется! Доверия у меня к тебе больше нет. Сейчас дуй свинокомплексом заниматься, а ко вторнику жду материал по прачечной. И настоящий, а не липовый!

– Степан Саныч, давайте начистоту, – предложил я. – Район у нас маленький, и все, кто более-менее трудом славен, – все они в моей рубрике уже побывали. Остались по большей части всякие Небояки.

– И что ты мне предлагаешь?

– Частники. Сами знаете, тут есть о ком писать.

– Исключено, – категорично возразил редактор. – Это будет смахивать на рекламу. Еще чего доброго, ТАМ, – шеф многозначительно ткнул пальцем в потолок, – решат, что Гоманов лично заинтересован в рекламе частника. Оно надо Гоманову, проблемы за год до пенсии? А для рекламы у нас, пожалуйста, – на четвертой странице платная колонка…

Я удрученно молчал, вернувшись к созерцанию своих башмаков.

– Хотя… знаешь, есть один вариант, – задумчиво произнес Гоманов. – Экотуризм… Вот что, – продолжил редактор, помыслив еще немного. – Кацапович как-то рассказывал, живет у нас в Матюках один такой энтузиаст, что-то пытается предпринимать в этом направлении. Если так уж тебе неймется, разузнай у старика, что к чему, и поезжай туда. Что у нас сегодня, пятница? Короче, делай, Соловей, что хочешь, но чтобы во вторник – статью мне на стол.

Я кивнул, развернулся и направился к двери.

– Соловей! – окликнул меня шеф.

Я обернулся.

– И постарайся, чтобы статья не выглядела откровенной рекламой, – напутствовал меня редактор. – Мол, благодаря государственной программе и поддержке местных органов власти… Ну, ты сам все понимаешь.

…Так сложилось, что после окончания журфака я, Евгений Соловей, был направлен по распределению в Богом забытый полесский городок, в редакцию районной газеты «Народный колос». Здесь на меня сразу же повесили до зевоты скучную рубрику «Человек трудом славен». В мои обязанности входило писать статьи о всякого рода передовиках производства и их трудовых достижениях. В начале своего репортерского поприща я рыскал по району в поисках таких трудоголиков и, надо сказать, находил. Со временем отыскивать свежий материал становилось все труднее, да и писать однообразные статьи мне порядком надоело. Я несколько раз обращался к шефу с предложениями по преобразованию моей рубрики, и всякий раз мои предложения отклонялись. Едва ли Гоманов всерьез полагал, что подписчики «Народного колоса» были искренне озабочены тем, как обстоят дела с уборкой картофеля, растут ли надои и в полном ли объеме заготовлены корма, но у единственного в районе государственного издания были свои традиции, и пожилой редактор, рассчитывавший спокойно досидеть в своем кресле до пенсии, ничего не собирался менять.

Тогда я пошел на хитрость. Я резонно рассудил, что безупречных людей не бывает: всякий славный труженик имеет свои слабости, равно как и всякий посредственный работник способен время от времени проявлять чудеса трудолюбия. И кто наверняка может сказать, где грань между двумя этими категориями граждан?

С той поры дела у меня пошли на лад. В рубрике «Человек трудом славен» регулярно выходили бодрые репортажи о фантастически вежливых продавщицах, исключительно старательных механиках и до святости бескорыстных сантехниках. Заурядные обыватели провинциального городка оказались вдруг интересными и замечательными личностями, скрывавшими до времени свои удивительные трудовые и человеческие качества. Даже придирчивый Гоманов стал иногда хвалить меня на летучках и ставить в пример прочим сотрудникам. Постепенно я обнаглел, расслабился, разленился, стал писать в газету откровенную чепуху, и неудивительно, что такое мое отношение к делу привело, наконец, к заслуженному выговору от шефа. И теперь мне придется снова что-то придумывать…

Я вернулся к себе, уселся за стол и предался невеселым размышлениям. Кацапович, деливший со мной кабинет, готовился к обеду – вскипятил воды в кружке и кинул в кипяток пакетик чая. Кружку свою Зиновий Маркович не мыл никогда – смолы, видите ли, чайные аромат особый напитку придают. Со стороны кружка выглядела довольно неопрятно.

– Зиновий Маркович, а почему вы на пенсию не идете? – осведомился я, состроив невинную физиономию.

– Не дождетесь, – стереотипно проворчал Кацапович, сосредоточенно роясь в пакете с ссобойкой.

– А в Израиль к сыну почему не уехали?

– Не дождетесь, – повторил Кацапович, продолжая рыться в пакете.

– Я серьезно.

– Смотрите-ка вот…

Старик достал из пакета бутерброд и приподнял верхний ломтик хлеба. Под ним обнаружилась розоватая пластина копченого сала шириной с детскую ладошку. Я непроизвольно сглотнул слюну.

– Вы видите эту красоту, Женечка? – продолжал Кацапович, тыча бутерброд мне в нос. – Когда я приезжаю к детям в Хайфу, все соседи приходят на это сало смотреть. И я их отлично понимаю, потому как разве в Израиле вы купите приличное сало? Там ведь свиней на апельсинах растят, откуда же там настоящее сало возьмется?

Зиновий Маркович лукавил. Никаких соседей – любителей сала в Хайфе не было отродясь. Под большим сомнением были и свиньи, понимающие толк в апельсинах. На самом же деле в Израиле старик попросту скучал. Так получилось, что старые его знакомые, некогда переехавшие на «историческую родину», уже умерли, сын был вечно занят, а от общения с четверкой шумных и озорных внуков старик быстро уставал. В райцентре же Зиновия Марковича знала каждая собака. Да что райцентр! – слава о тамаде Зяме Кацаповиче, мастере экспромта, знатоке огромного количества тостов и виртуозном рассказчике анекдотов шла далеко за пределы района. Без него не обходилась ни одна свадьба, юбилей или проводы в армию. Он был на короткой ноге с районным начальством любого уровня. Через Кацаповича решались вопросы. Кацапович был уважаем. Здесь, а не в Израиле была его обетованная земля.

Что же касается «Народного колоса», в газете старик работал с незапамятных времен. У издания сменялись редакторы, во власти сменялись руководители, в стране – государственный строй, но имя Зиновия Марковича Кацаповича неизменно значилось в рубрике «Трудовой досуг». Самого себя старик иронично величал Агасфером[2] «Народного колоса». Время от времени он давал мне дельные советы, впрочем, не без выгоды для себя.

– Чего Гоманов трепал? – осведомился Зиновий Маркович, хлебнув горячего чаю.

– Да так, – неопределенно ответил я. – Кризис жанра.

Распространяться о подробностях разговора с шефом мне не хотелось.

– Вот, в Матюки отправляет, – поспешил я сменить неприятную тему.

– В Великие Матюки, – поправил меня Кацапович, сосредоточенно изучая бутерброд – с какого края правильнее было бы начинать.

– Ну, пусть будут Великие… А что, наверное, есть и Малые Матюки?

– Были. Сейчас это деревня Красное Слово. При Советах переименовали.

– Понятно. А вы не знаете случайно, как там обстоят дела с экотуризмом?

– Случайно знаю. – Кацапович, наконец, определился и запихнул себе в рот искомый угол бутерброда.

– Ну и?

Старик издевательски медленно жевал. Было понятно, что он набивает себе цену, и я по опыту знал, что сейчас последует шуточный торг, после которого я окажусь ему что-нибудь должен. Проглотив, наконец, кусок бутерброда, Зиновий Маркович объявил:

– Женечка, а ведь вы запрашиваете у меня ценную информацию.

– И что же вы хотите взамен?

– А что вы готовы предложить?

Я порылся в кармане и выложил на стол перед стариком две шоколадные конфетки.

Кацапович посмотрел на угощение, затем поднял на меня наигранно недоуменный взгляд. Я хмыкнул, пошарил рукой в ящике своего стола и извлек из него бублик, невесть с каких времен валявшийся там под стопкой бумаг.

– Вот, с чаем можно. Помакать, – пояснил я.

Кацапович осторожно взял бублик двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинчик, и демонстративно постучал бубликом по столу.

– Молодой человек, вы что, издеваетесь? – он изобразил на своем лице незаслуженную обиду. – В каких гробницах вы нашли эту окаменелость? И кто из нас двоих теперь бо́льший жмот?

– Чего же вы от меня хотите?

– Заберите от меня эту бакалею, дома на елку повесите. Значит, так. Антивирус мне переустановите – это раз. Реестр почистите – это два. Интернет наладите – это три.

– Зиновий Маркович, вы – старый скупердяй, – шутливым тоном пожурил я коллегу.

– Да, я старый скупердяй, – охотно согласился Кацапович. – Старый и больной.

– Ваша информация столько не стоит, – продолжал я. – Я, конечно, помогу вам, но только из уважения к вашим сединам.

– Вот и ладушки. – Кацапович с готовностью поднялся, освобождая стул. Он устроился за моим столом, перетащив туда свой обеденный набор, и приготовился не спеша завершить обед под шахматную партию. Я занял его место и принялся за дело, ворча про компьютерные вирусы, срамные сайты, седину и беса в ребрах своего престарелого коллеги.

– Кстати, Зиновий Маркович, а откуда у вас такие способности к стихосложению? – поинтересовался я между делом. – Вот мне бы так!

– А что, завидуете? – рассеянно пробормотал Кацапович, занятый развертыванием индийской защиты. Он всегда разыгрывал именно индийскую защиту.

– Завидую, – честно признался я. – Там, у Гоманова, вы были неподражаемы!

– Вы мне льстите, Женечка, – пожурил меня Кацапович, но было заметно, что похвала пришлась старику по душе.

– Как вы это делаете?

– Что вы имеете в виду?

– Ваши стихи.

– Как Микеланджело. Он брал камень и отсекал все ненужное. А я беру русский язык и тоже отсекаю все ненужное.

– А меня научите?

– Да вы с ума сошли! Это же колоссальная работа! Это годы тренировок, Женечка! Вам это будет дорого стоить.

– А я и так у вас почти что в рабстве здесь.

– Так это – здесь! – протянул Кацапович. – Вот огород мне перекопать поможете.

– Перекопаю, чего уж…

– Отлично! Тогда вот вам первый урок. – Старик оторвался от игры, откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. – Для начала вы должны научиться подбирать рифмы к любым словам.

– Ну, это просто, – сказал я. – Палка-галка, печка-гречка, мишка-книжка…

– Пакля, – вставил Кацапович.

– Что – пакля?

– Дайте мне рифму на слово «пакля», – терпеливо пояснил Кацапович.

Я подпер голову ладонью и задумался. Надолго задумался.

– Ну, что же вы заснули, Женечка? Простое ведь слово! – ехидничал старик.

Я молчал.

– Ладно, Женечка, пожалею вас, а то вы так просидите до моей смерти, и мой огород останется не вскопанным. Вы что же, «Незнайку» в детстве не читали? Еще никому и никогда не удавалось найти рифму на слово «пакля», – назидательно сообщил Кацапович. – Даже вашему покорному слуге. Кроме похабщины, конечно, но…

– Сакля, – перебил я старика.

– Что-что?

– Ну, сакля. Хижина у восточных народов, – пояснил я. – А еще ракля и шпакля.

– Это что еще за шпакля такая?

– Шпаклевка.

– Хм, допустим. А ракля?

– Ракиль. Инструмент такой. Для штукатурных работ.

– Знаете, а вы не такой бо́лбес, как я себе о вас думал! – не без уважения заметил Кацапович. – Раз так, поехали дальше. Вот вам, Женечка, второй урок: стихотворный пинг-понг.

– Это как?

– Это так. Один говорит фразу, а второй сочиняет свою, стараясь попасть в рифму и в размер. Ну-ка, дайте мне свою фразу. Только не очень длинную.

– О чем?

– О чем угодно!

– Ну, это… – Я искательно повертел головой по сторонам и остановил взгляд на мониторе. На нем была забавная заставка: по дну моря в окружении стайки мелкой рыбешки ехал водолаз на ржавом тракторе.

– У вас на заставке смешной водолаз…

– И плавает рыбка методом брасс! – моментально срифмовал старик.

– Ух ты! – восхитился я.

– Теперь вы попробуйте. Вот вам фраза: на клетке е-восемь черный король.

– И плавает рыбка методом кроль, – парировал я, удивляясь самому себе.

– Ловко! – похвалил меня Кацапович. – А вы не так уж безнадежны, Женечка!

– Это было несложно, Зиновий Маркович, – заметил я. – А вот как научиться, чтобы еще и со смыслом, а?

– О, об этом не заботьтесь! – ответил Кацапович. – Открою вам маленький секрет: чем больше бессмыслицы будет в ваших стихах, тем более глубокими будут их находить ваши читатели. Они сами станут выискивать в них аллегории и скрытые смыслы. И даже находить!

– Да ладно вам!

– Женечка, вы еще слишком молоды! Понимание некоторых вещей только с возрастом приходит! Поверьте моему опыту, Женечка!

В кабинет ввалился круглый как аэростат и красный как помидор Иван Ильич Булда по прозвищу Кукрыникс – сотрудник газеты, ответственный за передовицы. Несколько месяцев назад в погоне за прибавкой к окладу Булда вызвался рисовать в газету карикатуры на тему международных отношений, за что, собственно, и получил от коллег свое прозвище. Иностранные политики изображались им в виде гротескных буржуев времен Антанты, и поначалу такой его стиль вызвал у Гоманова справедливое недоумение. Но Булда сумел убедить шефа, что именно такой подход как нельзя лучше отражает неизменность западной геополитической парадигмы. В действительности же все объяснялось тем, что Булда тайно паразитировал на толстом иллюстрированном сборнике «Мастера советской политической карикатуры», срисовывая оттуда своих персонажей. Эта его курьезная афера раскрылась мною совершенно случайно. Однажды вечером, проходя мимо редакции, я заскочил к себе в кабинет за забытым зонтиком. В редакции кто-то трудился сверхурочно, и, к моему удивлению, это оказался Булда – личность, принципиально несовместимая со сверхурочными работами. Распластавшись брюхом на столе и высунув кончик языка, Булда с великим старанием срисовывал карикатурного Черчилля. Он был настолько увлечен своим занятием, что сразу и не заметил моего появления. Застигнутый врасплох, Булда почему-то сильно смутился. И без того красные его щеки густо побагровели, и он, конфузливо пряча глаза, попросил сохранить увиденное мною в тайне. Разумеется, мне пришлось взять на себя обет молчания, но, надо сказать, молчание давалось мне очень нелегко.

– Здорово, кореги! Приятного аппендицита! – бодро пожелал Булда. Ко всему прочему у него был забавный дефект дикции – вместо «л» Булда выговаривал «р».

– Здравствуйте немножко, господин Бурда, – сухо ответил Кацапович.

Я тоже пробормотал что-то приветственное. Я давно заметил, что Булду Кацапович недолюбливал. Дело было в том, что Иван Ильич частенько разыгрывал своего коллегу. Розыгрыши эти были грубоватыми, иногда жестокими, но всегда очень смешными. И не так давно Булда очередной раз зло подшутил над стариком: подложил ему в портфель кирпич. Ничего не подозревавший Кацапович поволок этот кирпич на фестиваль юмора в Автюки[3], сетуя всю дорогу, что стареет и силы уже не те. Подмена обнаружилась лишь в самый последний момент, когда старичок вышел на сцену читать свои сатирические басни. И пока он растерянно вертел в руках злополучный кирпич, зрители бились в истерике. Право же, у Зиновия Марковича были все основания дуться на шутника.

– Зяма, а ты видер, что с курсами варют творится? – вкрадчиво полюбопытствовал Булда.

Кацапович молча кивнул.

– Зяма, а что дерать? Сдавать ири покупать?

– А почему ты этот вопрос мне задаешь?

– А кому мне его задавать? Кто у нас еврей?

– Я не у вас еврей. Я сам по себе еврей, – проворчал Кацапович. – Свой собственный.

– Ну, хорошо, скажи, ты что бы сам по себе дерар?

– Я бы… – Зиновий Маркович откусил от бутерброда, задумчиво пожевал и шумно втянул в себя глоток чая. – Я одну половину сдал бы, а на вторую бы купил. Только откуда у дедушки трудодни…

– Кто бы прибеднярся! – буркнул Булда и повернулся ко мне. – А как дера у мородого специариста?

– Все огурцом, – ответил я. – А у вас?

– Торстею, – пожаловался Булда, вздохнув. – Пузо вот растет не по дням, – он похлопал себя по необъятному животу. – Вроде и ночью не жру уже почти, а торку…

– Спортом займитесь, физкультурой.

– Хех! – скептически хмыкнул Булда. – Есри бы спорт быр порезен дря здоровья, то у Зямы во дворе стояр бы турник.

– Очень смешно, – буркнул Кацапович. – И кстати, есть у меня турник. Я на нем коврики выбиваю. Так что не надо ёрничать… Мат! – объявил он в компьютер, опрокинул в себя последний глоток чая и отставил в сторону пустую кружку.

Булда немедленно цапнул кружку пухлой пятерней, повертел ее и приложил горлышком к своему уху.

– Как интересно, – заметил он, ехидно улыбаясь. – На-ка, Женя, посрушай!

Я взял у него кружку и тоже прислушался.

– Шумит, – сказал я. – Как морская раковина. А что?

– Это она шепчет: «Зя-а-ама, Зя-а-ама, помой меня…», – заговорщицким тоном сказал Булда и захихикал, довольный своей выходкой.

– Ты бы уже что-нибудь новое придумал, – заметил Кацапович, хмуря брови. – А то все одно и то же у тебя, надоело, знаешь ли…

В кабинет заглянул Гоманов. Вид у него был озабоченный.

– Иван Ильич… Мне только что Пузиков звонил, по поводу тепличного хозяйства «Огурец». Что там у вас с этим хозяйством? Вы взяли интервью?

– Все в порном ажуре, Степан Саныч! – отрапортовал Булда.

– Тогда я вас прошу не тянуть, после обеда набросайте текст и зайдите ко мне. Статья кровь из носу должна выйти в следующем номере… Да… И это за год до пенсии! – пробормотал Гоманов о чем-то своем и удалился.

– Радно, ребята, пойду и я, чего-нибудь на язык покрошу, – Булда развернулся к выходу. – А то уже два часа как во рту ни крошки.

Кацапович откинулся на спинку стула, закрыл глаза и задремал, а я продолжил возиться с его компьютером.

– Готово! – объявил я спустя четверть часа. Кацапович вздрогнул и открыл глаза. – Принимайте работу! Вот, смотрите, я вам тут программку установил для чистки реестра, теперь сами сможете чистить. И антивирус обновил!

– Ну-ка, ну-ка… – оживился Кацапович. – А как же интернет?

– Пуля! Только вы, Зиновий Маркович, того… Больше по сайтам помойным не лазьте, а то опять все полетит.

– Ни по каким таким сайтам я не лажу, – проворчал старик, покраснев, как вареный рак, и уселся за свой стол. – Ну, благодарствую, Женечка! Я всегда говорил, что у вас золотая голова! Спасибо!

– На одних спасибах репортаж не сделаешь! – многозначительно напомнил я.

– А, ну да, – согласился Кацапович. – Значит, так. Владелец экоусадьбы в Великих Матюках – Петя Матюк, мой старинный знакомый. Он когда-то у нас в городке учителем работал, трудовиком, а потом решил бизнесом заняться, в деревню перебрался. Хотя какая там деревня, так, полтора двора… Но неважно. У Пети там усадьба, баня, рядом озеро, лес – место райское! Вот что, – дружески подмигнул он мне, – вы когда последний раз на рыбалке были? В баньке с веничком когда парились? Хотите, я Пете за вас словечко замолвлю по старой дружбе? И отдохнете, и репортаж сделаете. Хотите?

– Не откажусь.

Глава вторая

Наматываю мили на кардан

И еду параллельно проводам,

Но то и дело тень перед мотором –

То черный кот, то кто-то в чем-то черном.

Владимир Высоцкий, «Горизонт»

На обочине гравийки возле уткнувшегося в пыльные лопухи старенького красного фольксвагена «Пассат» отчаянно голосовал грузный коренастый бородач средних лет в скуфье и подряснике. Регион на номерном знаке автомобиля указывал на то, что бородач был моим земляком. Я сбросил скорость своего «запорожца» и притормозил, подняв облако пыли.

– Чем могу быть полезен? – вежливо спросил я, высовываясь в окно.

– Даже не знаю… Откровенно говоря, мне буксир нужен, – растерянно проговорил бородач, явив легкий полесский выговор.

– Ну, и какой же из меня буксир? – усмехнулся я.

– Вижу. Вот искушение… Что же мне делать? Полтора часа уже здесь торчу. Вы – первый водитель, который за это время тут появился. И, как на грех, мобильник не берет… А вы, похоже, на озеро направляетесь? – оживился бородач, заметив уложенные на заднем сиденье рыболовные снасти.

– Точно, на озеро.

– Тогда, быть может, подкинете меня в Матюки?

– В Матюки не подкину. А в Великие Матюки – с удовольствием!

– Тогда прошу одну минуту.

Бородач открыл багажник своего «Пассата», достал черный кожаный саквояж, обошел автомобиль вокруг, проверил, хорошо ли заперты двери, перекрестил машину, после чего забрался на пассажирское сиденье рядом со мной. Тронулись.

– Сороковка? – спросил бородач.

– Тридцатка.

– Сейчас такие машины уже редкость. Можно сказать, раритет. У меня когда-то тоже «жорик» был, только с «карманами». С запчастями проблема, наверное?

– У меня их два. На одном катаюсь, а второй на запчасти держу.

– Это другое дело. А на рыбалку как, с ночевкой или только на вечерний клев?

– Я, вообще-то, по работе. Журналист я из «Народного колоса», Евгений Соловей. Читали, может быть, мои статьи?

– Может быть… А меня Алексей Антонович зовут или, если хотите, отец Алексей, – представился попутчик.

– Лучше Алексей Антонович, – сказал я. – Видите ли, я допускаю, что что-то такое там есть, Высший разум или что-то в этом роде, но, не в обиду вам… Называть малознакомых людей отцами я пока не готов. А вы-то сами с какой целью на озеро направляетесь?

– Брат у меня там живет. Он там домик гостевой содержит. Знаете, экотуризм и все такое. Говорят, это популярно сейчас…

– Вот же совпадение! А я ведь тоже к брату вашему еду, репортаж про его бизнес делать! Ну, значит, дорогу покажете, а то я на озере, по правде говоря, еще и не был ни разу. Все на реке да на реке…

– Это легко! Скоро будет деревня Красное Слово, мы ее насквозь проезжаем, а на выезде я укажу, куда повернуть.

– А вы, значит, брата навестить собрались?

– Ага! Уже год собираюсь, все никак не доеду; то одно, то другое. Вроде и живу не так далеко, а все мне недосуг. А тут звонит он мне на днях, говорит, в пятницу обязательно приезжай, такое будет – если своими глазами не увидишь – всю жизнь жалеть будешь! Я как молебен отслужил, так сразу и выехал, даже переоблачаться не стал. И тут на тебе – такое искушение, сломался! Ну, ничего, Петя починит, Петя у нас знаете, какой механик – золотые руки! С детства что-то собирает, изобретает… А вы почему решили вдруг про Петин бизнес репортаж делать?

– Это долгая история…

За разговорами мы минули Красное Слово и съехали с гравийки на асфальтированную трассу. Из-под навеса автобусной остановки с обветшалым мозаичным панно, изображавшим эпическую битву за урожай, вышагнул долговязый инспектор ДПС. Он лениво ткнул в нашу сторону жезлом и указал на обочину. Еще один сотрудник, приземистый и тучный, мимикрировал на фоне панно в тени навеса с радаром в руке. Тут же за остановкой укрывалась патрульная машина. Я негромко выругался, вырулил на обочину и остановился.

– Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло, – представился офицер, небрежно козырнув. – Предъявите документы.

– Вот… – Я с суетливой поспешностью протянул документы инспектору. – А что случилось, тащ капитан?

Не отвечая на вопрос, инспектор неторопливо изучал документы.

– Что-то не так?

– Евгений Гордеевич, почему нарушаем? Вы видели знак «СТОП» перед выездом из населенного пункта? – спросил, наконец, инспектор.

– Конечно.

– А что он обозначает?

– Движение без остановки запрещено.

– А вы что сделали?

– Я же почти остановился…

– А у меня дома теща почти беременная, – насмешливо произнес инспектор. – Вот чудеса, правда? Пройдемте в машину.

Я вылез из «запорожца» и понуро побрел за инспектором.

– Подождите, уважаемый! – окликнул инспектора батюшка, не без труда выбираясь из тесноватого салона машины. – Это я виноват! Пожалуйста, не наказывайте его!

Не обращая внимания на моего попутчика, инспектор плюхнулся на водительское сиденье патрульной машины и снова уткнулся в мои документы. Рядом с ним осторожно, стараясь не хлопать дверью, уселся и я. Подбежал батюшка.

– Инспектор, прошу, отпустите нас! Я священник, вот мое удостоверение… Это я попросил водителя поторопиться, моя-то машина сломалась! – объяснил батюшка и протянул инспектору документ. – Я ведь спешу, требы, знаете ли, и все такое!

– Фамилия у вас интересная, – с ухмылкой заметил инспектор Жигадло, возвращая батюшке его удостоверение. – С такой фамилией вам бы в шахматы играть.

Батюшка поморщился, но оставил замечание офицера без комментариев.

– Ну, так как? Простите на первый раз? А то ведь требы!

– Треба ему! А вот мне, может быть, треба, чтобы у меня на трассе нарушений не было! Отойдите от машины, вы мне свет заслоняете.

– Ну, будьте же вы человеком, всякое ведь в жизни бывает, вдруг и вам когда-нибудь помощь моя понадобится! Вот, возьмите лучше мою визитку.

– Вот что, святой отец, – произнес инспектор, отстраняя протянутую ему визитную карточку, – лично мне ваши дела поповские не интересны, я неверующий. Знаю я вашего брата, повидал уже. Боженькой своим прикрываетесь и лезете везде на дурницу.

– Ну, зачем же вы так. Я, например, честно Господу служу. Отцу, Сыну и Святому Духу…

– Пузатому брюху вы служите, – насмешливо перебил инспектор батюшку. – Вон какую репу разъели, у нашего Жлобина и то меньше. – Он кивнул в сторону своего тучного напарника. – Отойдите от машины! Водитель нарушил правила и должен понести наказание!

– Кощун! – вспыхнул батюшка. – Да как… Да как ты… Ну, ладно, сейчас посмотрим, какой ты неверующий! Сейчас посмотрим!

Он развернулся и зашагал к «запорожцу». Инспектор достал бланк для записи протокола и приготовился его заполнять. Едва он коснулся бумаги острием ручки, как в его нагрудном кармане запиликал мобильный телефон. Инспектор чертыхнулся, извлек из кармана аппарат, поднес его к уху и принялся вежливо препираться с некоей Зоей Викторовной, объясняя, почему ни завтра, ни послезавтра он не сможет приехать к ней колоть кабана. Я терпеливо ожидал решения своей участи и без особого интереса наблюдал в окно, как инспектор Жлобин с трудом карабкался под тент остановленного им фургона – видимо, для учинения досмотра груза.

Тем временем батюшка вынул из «запорожца» свой саквояж, водрузил его на капот, достал требник и решительно направился назад. Не дойдя до патрульной машины нескольких шагов, он остановился, раскрыл требник, демонстративно перевернул его вверх ногами, зачерпнул рукой горсть песка с обочины, плюнул на нее и, потрясая требником, грозно проревел:

– Quod licet Jovi non licet bovi![4]

Произнеся эти слова, батюшка широким жестом сеятеля осыпал песком патрульную машину. Затем он сделал несколько шагов влево, зачерпнул еще одну пригоршню песка, снова плюнул на нее и величаво пророкотал:

– Pes sic tendatur ne lodix protereatur![5]

И снова песок забарабанил по кузову патрульной машины. Я покосился на стража дорожного порядка. Ошарашенный таким поворотом событий, офицер следил за эволюциями моего попутчика изумленным взглядом. А тот уже был справа и, рявкнув торжествующе: «Quo altior gradus tanto profundior casus!»[6] – швырнул пригоршню песка в третий раз. Затем он медленно воздел руки вверх, положил поясной поклон, выпрямился, буркнул: «Аминь!», метнул испепеляющий взгляд в сторону инспектора, после чего степенно развернулся и направился к машине.

Я снова покосился на офицера. Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло сидел на своем месте, ни живой ни мертвый. Он все еще удерживал возле уха телефон, выхрюкивавший какие-то хозяйственные поручения, но, похоже, поручения эти с равным успехом можно было давать бронзовому Ильичу на главной площади нашего райцентра.

– Теща, тащ капитан? – участливо поинтересовался я.

Словно опомнившись от моих слов, инспектор рассеянно сунул мне мои документы, проворно вылез из машины и поспешил следом за батюшкой. Я тоже выбрался наружу и направился к «запорожцу». Зрелище мне представилось занимательное: батюшка сидел на своем месте и, как ни в чем не бывало, водил пальцем по экрану смартфона, а долговязый инспектор, изогнувшись по-журавлиному и нависая над открытой дверью «запорожца», вымаливал себе прощение:

– Батюшка, как же так… Что же это… Ну, погорячился, ну, извините! Снимите с меня этот ваш «аминь»!

Батюшка не обращал на инспектора никакого внимания. Я забрался на свое место.

– Документы отдал? – спросил меня батюшка.

– Да, вот…

– Поехали с Богом!

– Стойте, а как же я? – На инспектора Жигадло было жалко смотреть. – Вы ведь меня простите?

– Вот вы мне скажите, товарищ капитан, – снизошел, наконец, до ответа батюшка, – вы когда нарушителя на скорость ловите, вы радуетесь или огорчаетесь?

– Радуюсь, – простосердечно осклабился инспектор.

– То есть вы, будучи блюстителем правил, радуетесь, когда эти правила нарушаются? – уточнил батюшка.

– А что мне делать? У меня же план!

– А у меня требы, – равнодушно парировал мой попутчик.

– Вы не понимаете! Мне же начальство за месячные показатели… – начал было оправдываться инспектор, но, встретив строгий взгляд батюшки, осекся и виновато потупил взор. – Я больше так не буду, – пообещал инспектор тоном нашкодившего ребенка. – Но и вы меня простите, а? В Писании сказано, надо прощать!

– Ну вот, Писанием руководствуетесь, а говорите, неверующий. Ладно, я подумаю. Может быть, и сниму. На обратном пути! – ответил батюшка и захлопнул дверь, давая понять, что разговор окончен.

Я завел двигатель и тронулся. Выруливая на трассу и глядя в зеркало заднего вида, я мимоходом наблюдал за несчастным инспектором. Несколько секунд он растерянно смотрел нам вслед, затем плюнул и нервно швырнул жезл в придорожные кусты.

– Сработало! – весело объявил батюшка. – Ну, и каков атеист, а? Который раз убеждаюсь, что гайцы – самые суеверные существа на свете. А вы почему встречным водителям фарами не моргаете? Не по-товарищески!

– Не работают фары, я бы рад. Все руки не доходят починить… А что это за заклинания такие были, Алексей Антонович? Что теперь с этим капитаном будет?

– Ну, как вам сказать… Помереть – не помрет, конечно. Шерстью обрастет, только и всего. Вот если бы я иеромонахом был или целибатом, на худой конец, тогда еще хвостик мог бы отрасти. Сантиметров двенадцать-пятнадцать… – батюшка развел ладони и показал размер. – Вот такой. Как у кабанчика. А так только шерсть.

До меня, наконец, дошло, что мой попутчик меня дурачит.

– Шутник вы, Алексей Антонович. Ловко вы его развели, я сам почти поверил! Поройтесь в бардачке, у меня там, кажется, влажные салфетки были. Руки вытереть.

Батюшка благодарно кивнул и открыл бардачок.

– «Боровшийся с бесконечным», – прочел он на обложке книги, высунувшейся из распахнутого бардачка. – Фантастика?

– Неа, – смущенно ответил я. – Я думал, будет что-нибудь по теории множеств интересное, а там такое… Скорее, по вашей части.

– Ого! Вы интересуетесь математикой?

– Немного. А что, вас это удивляет?

– Откровенно говоря, удивляет. Согласитесь, мало кто сочтет увлекательной теорию множеств. Почему же вы в журналисты решили податься? Имея интерес к точным наукам…

– А чем плохо быть журналистом?

– Ну, неплохо, наверное… Но, может быть, вы могли бы стать нашим новым Перельманом[7]? Вы не думали об этом?

– А зачем? Говорят, Перельман как-то признался, что знает, как управлять Вселенной. Так вот, я не хочу управлять Вселенной, Алексей Антонович. Мне нравится ее созерцать. И потом, какой интерес играть в игру, правила которой можно менять по своей прихоти?

– Гм… – батюшка задумчиво поскреб макушку. – Скажете тоже, управлять Вселенной. Тут бы человеку с собой управиться… И все же я вас не понимаю. Обычно человек старается связать свою профессию с тем, что ему нравится делать, с тем, что у него хорошо получается…

– У меня очень хорошо получается созерцать Вселенную, Алексей Антонович, – смеясь, сказал я. – Согласитесь, нужное качество для журналиста!

– Пожалуй, соглашусь.

– Да и математикой я увлекся не так давно. В школе ее преподавали скучно, без души. А в армии мне книжка занятная попалась, и я от нечего делать ее прочел. Знаете, я и не думал, что математика может быть такой занятной. Это ведь своего рода поэзия! Правда, не все это понимают…

– Поэ-эзия… – протянул мой попутчик и смерил меня уважительным взглядом. – И вы действительно уверены, что ваше призвание – журналистика?

– Нет, не уверен… Но и математик из меня, говоря по правде, никудышный. Говорят, прирожденный математик может вообразить четырехмерное пространство, а я, как ни тужился, – не могу, – посетовал я. – Но зато я могу оценить изящество доказательства какой-нибудь теоремы. Взять хотя бы всем известную теорему Пифагора. Кстати, вы в курсе, что существует свыше двухсот доказательств этой теоремы?

– Я знаю только одну. Пифагоровы штаны во все стороны равны, – улыбнувшись, ответил батюшка.

– Вот именно! Именно! – воскликнул я. – Все почему-то вспоминают стихи! Про пифагоровы штаны, про крысу – биссектрису. А вот было бы здорово, Алексей Антонович, если бы нашелся человек, который смог бы выразить сухие математические абстракции живым языком поэзии! Какой бы это был прорыв в педагогике!

Батюшка пристально посмотрел на меня.

– А может быть, вы и есть тот самый человек? – проговорил мой попутчик и хитро подмигнул.

– Я? Скажете тоже…

Коротая время за беседой об абстрактных материях, мы доехали до знака, указующего поворот на Великие Матюки, и снова очутились на гравийке. Дорога лежала через старый сосновый лес с подлеском. Мой попутчик дозвонился, наконец, брату и принялся оживленно рассказывать ему о своих злоключениях. Я вел автомобиль на небольшой скорости, старательно объезжая выбоины и поглядывая мимоходом в придорожные заросли: не покажется ли из-под сухой травы и опавшей хвои шляпка боровика или подосиновика. И напрасно – сухая осень была скудной на грибы. Вскоре лес закончился, и мы въехали в крохотную деревеньку, живописно раскинувшуюся на берегу озера.

– Вот они, Матюки Великие, – проговорил батюшка и перекрестился на придорожный крест, украшенный цветами и пестрыми ленточками. – Прямо поезжайте, до упора.

Проехав деревеньку насквозь, мы уперлись в ворота ограды, искусно сработанной из горбыля, за которой высился бревенчатый домик-теремок с гонтовой кровлей и резными ставнями. Из-за соседства с ним ветхие почерневшие хатки с замшелыми крышами и покосившимися заборами выглядели особенно убогими.

– Вы посигнальте, чтобы Петя ворота открыл, – подсказал батюшка.

Но сигналить не пришлось. Хозяин, предупрежденный по телефону, торопливо распахивал ворота. Внешне он был совсем не похож на своего брата, Алексея. В противоположность ему, коренастому и крепкому как боровичок, Петр Антонович был сух и сутуловат. У него было худощавое лицо, рыжеватые с проседью усы, кончики которых спускались к подбородку, и серые глаза с хитрецой – в общем, настоящий полешук. Мне он сразу понравился. Распахнув ворота, хозяин жестом указал, куда парковать машину. Я въехал во двор, заглушил двигатель, вылез из машины и пошел навстречу хозяину – знакомиться.

– Соловей Евгений… Гордеевич. «Народный колос».

– Петр! Можно Петя. И давай на «ты»! У меня тут по-простому, без реверансов. – У хозяина, как и у его брата, обнаружился легкий полесский выговор. Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у Петра Антоновича оказалась плотной и крепкой; такие ладони обычно бывают у всякого рода рукодельщиков: столяров, плотников, механиков и прочего мастерового люда. Подошел батюшка.

– Лешка, здорово! Доехал, наконец!

Братья истово обнялись.

– Спасибо Жене! Если бы не он, до сих пор на трассе куковал бы! Мировой парень! – похвалил меня батюшка.

– Да, мне один знакомый его очень рекомендовал! Мол, рекламу мне сделает на всю страну – от туристов отбоя не будет!

– Что-что? – переспросил я. – Это вам Кацапович наобещал?

– Ага! Ты, Женя, вот что, ты пока разгружайся, осмотрись тут, а мы с Лехой сгоняем, драндулет его попробуем оживить. Зинаида моя за коровой пошла, она вернется скоро, все тебе покажет, я предупредил. Гостей у меня сейчас – только француз один, так что поселим с комфортом. А то, если хочешь, давай с нами!

– Нет-нет, я лучше тут побуду.

– Как знаешь! Лешка, давай садись!

Братья забрались в салон старенькой «Нивы» и спустя минуту были таковы. Я достал мобильный телефон и набрал номер Кацаповича.

– Зиновий Маркович, что вы там Матюку наобещали? Какую рекламу на всю страну? – спросил я напрямую. Очень я был на него зол в тот момент.

– Женечка, вы уже добрались? Кланяйтесь там Петеньке от старика!

Чувствовалось, что Кацапович был навеселе. Там, откуда он говорил, звенели столовые приборы, шумели люди, хриплый женский голос настойчиво требовал сиропу.

– Не соскакивайте! – воскликнул я. – Вы что, пообещали, что я напишу рекламную статью? Почему вы меня не предупредили? Вы хотя бы представляете, что со мной Гоманов сотворит!

– Женя, я всегда говорил, что вы – бо́лбес! Так я был прав! Зиновий Маркович вошел в положение, Зиновий Маркович поднял свои связи, устроил ему два дня бесплатного отдыха с рыбалкой, и после всего этого к Зиновию Марковичу еще и претензии! – в голосе Кацаповича звучала искренняя обида. – В следующий раз о помощи можете даже не просить! Даже не заикаться!

Я вздохнул и продолжил:

– Послушайте, Зиновий Маркович! Я ценю вашу помощь, но вам не следовало обещать Матюку рекламную статью от моего имени!

– …Это было пожелание молодым от брата кума троюродной тети жениха, и чтобы оно сбылось, нужно немедленно выпить и хорошенечко закусить! – громко провозгласил Кацапович и добавил вполголоса: – Женя, мне неудобно сейчас говорить, я на работе. Поговорим завтра!

Кто-то рявкнул «горько!» почти в самую трубку, и Кацапович дал отбой. Я набрал его номер еще раз. «Абонент временно недоступен», – сообщил мне приятный женский голос. Я плюнул, выругался, достал сигарету и закурил. Выкурив сигарету, я немного успокоился и от нечего делать отправился осмотреться.

Прохаживаясь вокруг усадьбы, я обратил внимание, что искусная ограда из горбыля была сработана только с улицы. От соседей усадьба был отгорожена обычной сеткой-рабицей, а со стороны озера ограды не было и вовсе. Я осмотрел добротную баньку, старый, но очень ухоженный яблоневый сад, оригинальной конструкции теплицу и цветочные клумбы, безупречные формы которых привели бы в восторг самого взыскательного перфекциониста. В саду под сенью яблонь укрывалась уютная беседка с печью и вычурным мангалом в форме паровозика. Впрочем, то там, то здесь бросались в глаза разной степени недоделки – видимо, хозяин все мастерил самостоятельно, и у него попросту не хватало на все средств и времени.

Я подобрал из травы прохладное антоновское яблоко, щелчком стряхнул с него виноградную улитку (которые, похоже, обитали здесь повсюду), вытер яблоко рукавом свитера, с наслаждением втянул носом его густой аромат и, зажмурившись, вонзил в яблоко зубы, брызнув тягучим соком. Жуя яблоко, я побродил немного по саду и вышел к свежеубранным картофельным рядам, где в компании дюжины белых курочек деловито копошился страус. Я осторожно обошел страуса стороной, поскольку понятия не имел, какими нравами обладают эти диковинные для наших широт птицы, и неторопливо спустился к озеру. На берегу озера я обнаружил три свежевыкрашенные лодки. Как и положено серьезным судам, лодки имели имена собственные: «Николай Дроздов», «Юрий Сенкевич» и «Сергей Капица».

Обстановка на озере располагала к умиротворению, и я окончательно пришел в себя. С озера дул свежий ветерок. На берег накатывала небольшая волна. Над водой кружили чайки. Я побрел вдоль берега, вспугивая притаившихся в траве лягушек, пока не наткнулся на щуплого мужичка в кепке-нашлепке, неподвижно замершего с удочкой на мостках, перекинутых через заросли прибрежной травы.

– Клюет? – тихо поинтересовался я.

– Дробненькая… – флегматично ответил мужичок и, разведя в стороны большой и указательный пальцы свободной руки, показал размер. – Курыть е?

– Ага.

Я осторожно, стараясь излишне не шуметь, прошел по мосткам, достал из кармана пачку сигарет и протянул ее рыбачку.

– Благодару, – улыбнулся мужичок, явив десны, начисто лишенные передних зубов, и вытянул себе сигарету.

За спиной раздался хруст, и я обернулся. Из зарослей ивняка вышел сухопарый смуглый старик в комбинезоне цвета хаки, обвешанный всякой всячиной. При нем была фотокамера с длинным объективом, зеленая армейская фляжка, складная лопатка, походный нож в ножнах и еще какая-то мелкая амуниция. Увидев рыбака, старик издал радостное восклицание и засеменил к мосткам.

– О, Дидье, якая сава[8]? – оживился рыбачок, обернувшись на возглас старика.

– Ça va bien! Très bien! Regardez-vous, Savelitch! C'est magnifiquement![9] – восторженно лопотал старик, указывая на экран своей фотокамеры. Савелич (так, очевидно, звали рыбака) осторожно положил удочку на рогатку и зашагал по мосткам на берег – посмотреть, чему так радовался старик.

– Ну, кескесе[10] там… – пробормотал Савелич, склонив голову над экраном фотокамеры. – Хм… Дзик[11]. Белы.

– O ui, oui, dzike! Le sanglier blanc! Quell gros! Quels crocs! Quelle chance![12]

– Повезло табе! – заметил Савелич. – Он тебя покалечыть мог, а то и забить! Ты, Дидье, у рубашке родзиуся!

– Pardonnez-moi, Savelitch! Je ne comprends pas![13] – смущенно пожал плечами старик. – Я есть… очЕнь плехО… понимать!

– Il a dit… э-э-э… vous avez de la chance[14], – пояснил я, приблизившись к иностранцу. Французский я учил и в школе, и в универе и знал его довольно прилично, но пообщаться с живым французом мне выпадало нечасто. И я решил не упускать такую удачу.

– Vous parlez français![15] – обрадовался старик. – Je m'appelle Didier! Didier Gaultier![16]

Я пожал его сухую жилистую руку.

– T rès heureux… э-э-э… Je m'appelle Jenya. Ma français… э – э – э … n'est pas exactement telle bonne![17]

– Vous parlez français très bien! Mais excusez-moi, Jenya, je dépêche beaucoup![18]

И мсье Готье торопливо засеменил вдоль берега по направлению к усадьбе Матюка.

– Як дзитя! – буркнул Савелич, возвращаясь к своей удочке. – Бегает тУтака по болотам, снимает нЕшта. У них тАмака во Франции что, дзикоу нема? Рыбу мне распугау!

Я постоял еще немного на берегу, любуясь закатом, затем повернулся и отправился вслед за энергичным стариком. Как я в скором времени выяснил, француз уже неделю как гостевал у Матюков. Старик был писателем и специально приехал на Полесье в расчете попасть в Зону[19] в составе международной группы. Но, как это иногда бывает, кто-то что-то с кем-то не согласовал, и группу в Зону не пропустили. И пока остальные члены группы обивали пороги столичных кабинетов, пожилой мсье, не терпевший суеты больших городов, поселился в усадьбе Петра Антоновича. К слову, это был первый иностранный турист, принимаемый четой Матюков.

Нечего и говорить, принят он был по высочайшему разряду. Петр Антонович с удовольствием сопровождал француза по здешним лесам и болотам, показывал ему звериные норы и гнездовья хищных птиц, а Зинаида, супруга хозяина, закармливала гостя шедеврами своей стряпни. Старика, в свою очередь, очень занимал тот факт, что в Европе двадцать первого века сохранились еще такие места, где жители по старинке запасают впрок овощи и дрова, сами растят и бьют домашний скот, носят ведрами колодезную воду и в любое время года посещают деревянную будку с отверстием в полу. Общительный француз живо перезнакомился с немногочисленными жителями Великих Матюков, и они, наконец, перестали удивляться, натыкаясь в поле или в лесу на странного старика в комбинезоне цвета хаки и с фотокамерой в руках. Ко всему прочему, француз научился доить хозяйскую корову, что с удовольствием и делал, несмотря на протесты хозяев.

Не обошлось и без казусов. Однажды, желая порадовать хозяйку, зарубежный гость собрал в лесу ведерко виноградных улиток и торжественно преподнес его Зинаиде. К его недоумению, хозяйка категорически не соглашалась готовить заморский деликатес. В предоставлении кухонной утвари для приготовления бедных моллюсков также было отказано. В итоге улитки были высыпаны в малинник за баней, откуда они неторопливо расселились по саду и его окрестностям, а моральный ущерб, нанесенный старику, был с лихвой возмещен банькой, драниками и превосходным авторским бальзамом, метко прозванным «матюковкой» кем-то из гостей Петра Антоновича.

В другой раз старик забрался на верхушку старой сосны в поисках удачного ракурса для фотосъемки. Увлекшись съемкой, мсье оступился и чуть было не рухнул с дерева. К счастью, ему повезло зацепиться за ветку ремешком своего рюкзака. Отчаявшись спасти гостя из древесного плена в одиночку, Петр Антонович поспешил в деревню за подмогой. Когда француз был успешно спущен на твердую землю, он как смог поведал хозяину, что в его отсутствие к дереву наведывался громадных размеров медведь. Старику, конечно, не поверили – последнего медведя в этих лесах лишил шкуры некий заезжий пан лет полтораста назад, – но виду не подали. И снова баня, драники и «матюковка» пришлись как нельзя кстати.

Я вернулся к усадьбе. Прихватив в саду еще одно яблоко, я присел на скамейку у бани и предался своему любимому занятию – созерцанию Вселенной. Вселенная была великолепна. Было тихо. Нежные дуновения ветра доносили из леса аромат вереска и хвои. Тонкие нити множества паутинок, подернутые крохотными капельками вечерней росы, окрасились багрянцем в лучах гаснущего солнечного диска.

Я зацепил пальцем одну из паутинок и стряхнул себе на ладонь крохотного паучка-бокохода. Пауков я не очень люблю, но бокоходы мне нравятся. Паучок деловито бродил по моей ладони, а я любовался им, какой он весь ладный и как он похож на маленького серого крабика. И я подумал, что если бы мне поручили придумать робот для изучения других планет, он у меня непременно был бы похож на такого вот бокохода.

Тем временем за воротами усадьбы завязалась какая-то возня, сопровождаемая восклицаниями женского голоса. Решив, что пришла хозяйка усадьбы, я поднялся со скамейки и направился к воротам. Там я наткнулся на дородную черноволосую женщину лет сорока пяти. Одной рукой женщина удерживала за веревку черную в белые пятна корову. Другой рукой она пыталась запереть ворота. Корова нетерпеливо дергала за веревку, норовя срезать дорогу в хлев напрямик через драгоценные клумбы, из-за чего женщина никак не могла попасть дужкой замка в проушину. Возле нее мухой вился старик француз со своей фотокамерой. Лопотал он настолько быстро, что я и не надеялся что-либо разобрать в его словах.

– Да, Дидье, да, цэ добрые кадры… – рассеянно бормотала женщина, безуспешно пытаясь одновременно управиться с двумя делами. Тут она заметила меня. – Цэ ты – журналыст с газэты?

Я кивнул.

– Ты погуляй трошки, я тут зараз всэ зроблю и покажу тоби твой номэр.

– Ничего страшного, не беспокойтесь, я подожду, – ответил я. Я хотел было помочь ей с воротами, но, как человек, выросший в городе и не имевший близких дел с крупным рогатым скотом, немного побаивался коровы.

Старик сообразил, что в сложившейся ситуации он со своей фотокамерой только мешает, перехватил из рук женщины веревку и поволок корову в обход клумб. Женщина быстро справилась с воротами, подобрала лопатой свежую коровью лепешку, откинула ее под смородиновый куст и поспешила вслед за французом.

И я снова остался один. Чтобы как-то скоротать время, я уселся на скамейку, извлек из сумки истрепанное «Руководство по ремонту автомобилей ЗАЗ‑968», раскрыл его на закладке и уткнулся в книгу. Спустя несколько минут я поймал себя на мысли, что схема электропроводки моего авто меня совершенно не занимает. Я адски хотел есть. Желудок настойчиво требовал ужина – пообедать сегодня толком так и не удалось, а кисло-сладкая антоновка только раззадорила аппетит. Пожалуй, сейчас я был бы рад даже тому черствому бублику, над которым глумился старый Кацапович. Я отложил книгу и без особой надежды исследовал содержимое своей сумки: а вдруг там завалялась какая-нибудь конфетка или шоколадка? Увы, по части съестного, в сумке не обнаружилось ничего.

Я достал сигарету и закурил, с интересом наблюдая за действием, которое разворачивалось на фоне дома, что стоял напротив усадьбы Матюка. Из-за высокого забора усадьбы мне был виден лишь его почерневший дощатый фронтон. К фронтону была прислонена лестница – хлипкая, кое-как сляпанная из разных досок и дощечек. По лестнице медленно и осторожно взбирался пожилой лысый мужчина, на спине которого покачивалась спутниковая антенна с краями, замятыми в трех-четырех местах. Пока он добирался до вершины своей лестницы, я успел выкурить целую сигарету. Закончив подъем, мужчина немного перевел дух и потянулся за своей антенной…

Приглушенный звон возвестил о том, что антенна достигла земли. Я затушил окурок, поднялся и решительно двинулся к калитке, намереваясь предложить бедняге свою помощь. Пока я возился с задвижкой, снаружи к воротам усадьбы подъехал автомобиль. Я решил, что вернулись хозяин и его сановный брат, но, отворив калитку, я понял, что ошибся. У ворот стоял забавный белый рено «Твинго». Водитель опустил боковое стекло, высунул голову наружу и настойчиво посигналил.

– Вам кого? – спросил я, высунувшись в приоткрытую калитку.

– Нам бы вовнутрь попасть, – сказал водитель. – Хозяина позови!

– А его нет. Он с братом уехал – машину чинить.

– С братом… Леха, значит, прибыл уже, – проговорил водитель, почесывая изящную чеховскую бородку. – А куда он уехал? Далеко?

– Нет, не очень. – Я начал рассказывать, как все случилось, а «Чехов», слушая вполуха мой рассказ, достал свой мобильный телефон и дозвонился брату.

– Едут уже, подъезжают, – сообщил «Чехов», выяснив обстановку. – Да не стой ты, открывай ворота, что мне, ночевать здесь, что ли? Я тоже, между прочим, Петькин брат!

Глава третья

Жил-был учитель скромный Кокильон, Любил наукой баловаться он.

Владимир Высоцкий, «Баллада о Кокильоне»

Пока братья возбужденно здоровались друг с другом, пока заталкивали во двор усадьбы «Пассат», который им так и не удалось оживить, Зинаида проводила меня на мансарду и показала мне мой «номэр». Я не без удовольствия обнаружил, что три гостевых комнаты носили такие же имена, как и лодки на берегу озера: «Николай Дроздов», «Юрий Сенкевич» и «Сергей Капица». Мне достался «Сенкевич». Хозяйка выдала мне постельное белье и показала, что следует поправить в бачке унитаза, если в нем вдруг перестанет всплывать поплавок. Затем посетовав, что «и хлиб пэкты, и по тэля йты, и у церкви звОныця, и дытына плачэ», она удалилась.

Несмотря на весьма тучные формы, Зинаида была хозяйкой невероятно шустрой; она непостижимым образом умудрялась управляться с громадным множеством домашних дел. Вдобавок готовила Зинаида превосходно. Родом супруга Петра Антоновича была из украинской глубинки и в обиходной речи намеренно пользовалась дефицитным в этих местах суржиком. Суржик забавлял гостей, а их внимание, в свою очередь, очень льстило хозяйке. В супруге своей Петр Антонович не чаял души, немного ее побаивался и почти во всем беспрекословно слушался.

Я опустил на пол дорожную сумку и застыл посреди номера, с любопытством озираясь по сторонам. Не номер, а музей! Обстановка номера полностью соответствовала его имени. Он был стилизован под каюту старинного парусного судна. Несколько настенных светильников были сработаны в виде круглых корабельных иллюминаторов. Стены были увешаны фотоснимками, по которым можно было проследить наиболее значимые события жизненного пути легендарного ведущего «Клуба путешественников». На одной из полок в шкафу была выставлена модель папирусной лодки «Ра-2»[20]. На соседних полках были аккуратно составлены приключенческие романы и старые журналы «Вокруг света». Здесь же в шкафу за стеклом были расставлены кораллы, раковины, сушеные крабы, морские звезды и старательно склеенное страусовое яйцо. Над тахтой висели бубен, колчан со стрелами, дротик и жутковатая деревянная маска.

Я щелкнул пальцами в бубен, потрогал лезвие дротика и состроил рожу маске. Поводив взглядом по корешкам книг, я остановился на книге Тура Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики». О Туре Хейердале мне ранее доводилось что-то слышать, поэтому я взял книгу с полки и, раскрыв наугад, погрузился в чтение.

«…Кроме того, у кальмаров имеется ужасный клюв, напоминающий орлиный. Нам говорили, что они плавают ночью на поверхности воды и их глаза светятся фосфорическим светом, а щупальца так велики, что они могут, если не захотят взбираться на плот, обыскать ими все что угодно, в самом отдаленном конце хижины, вплоть до самых укромных уголков на палубе. Нам не очень хотелось, чтобы холодные щупальца вытащили нас из спального мешка, и каждый из нас запасся острым, похожим на саблю, ножом мачете на случай, если придется ночью проснуться в объятиях кальмара. Подобная возможность казалась нам самой страшной, когда мы готовились отправиться в океан, тем более что все морские эксперты Перу в один голос говорили на эту тему и показывали на карте, где находится самое опасное место…»

Я перевернул страницу и продолжил чтение.

«…Я, конечно, бывал в гостях у жителей островов Тихого океана, и мне часто доводилось есть кальмаров. По вкусу они напоминают что-то среднее между омаром и резинкой. Но в меню экипажа «Кон-Тики» они занимали самое последнее место. Когда мы получали кальмаров, так сказать, бесплатно, мы тут же обменивали их на что-нибудь другое. Обмен происходил следующим образом: мы насаживали кальмара на крючок и вытаскивали его обратно с уцепившейся за него какой-нибудь крупной рыбой. Тунцы и бонито были любителями кальмаров, а эти рыбы занимали главное место в нашем меню…»

Ни тунцов, ни бонито пробовать мне пока не доводилось, чего не скажешь о кальмарах. Определенно, экипаж «Кон-Тики» не умел их готовить. Воображение живо изобразило кальмары, фаршированные рисом и грибами, кальмары, жаренные с луком, и салат из кальмаров с овощами. Я решительно захлопнул книгу, поставил ее на полку и поспешил вниз, чтобы выяснить, как обстоят дела с ужином.

Спустившись на первый этаж, я очутился в просторном помещении с камином, служившем гостиной. Предметы ее декора были посвящены активному отдыху, доступному постояльцам гостиницы: охоте, рыбалке, сбору грибов и ягод, велосипедным прогулкам летом и лыжным зимой. Над камином распростерлись массивные лосиные рога. Рядом на стене зевала громадная щучья пасть и, отечески улыбаясь, щурилось щетинистое кабанье рыло. Слева от камина ютился небольшой пузатый аквариум; в его мутной зеленоватой воде скучал одинокий карась размером с детскую ладошку. На стене напротив камина висела линялая карта. Часть карты застила гитара с потертыми наклейками томных волооких див. Повсюду на стенах были развешаны фотографии довольных рыбаков и охотников, горделиво позирующих с уловом или охотничьим трофеем. Несколько старинных репродукций, изображавших охоту каких-то именитых особ, должны были, по-видимому, приобщать гостей к высокому искусству, а гравюра Брейгеля «Большие рыбы пожирают маленьких» настраивать их на философские размышления. Середину гостиной занимал длинный дубовый стол. Дверь на кухню была приоткрыта. Из кухни в гостиную распространялся букет фантастических ароматов готовящегося ужина. На кухне хозяйничала Зинаида; слышно было, как она бойко гремит там кухонной утварью и вполголоса напевает:

Ой, мамо, люблю Гриця,

Гриць на конику вертиться,

В Гриця шапка до лиця,

Люблю Гриця-молодця!

В другое время я с удовольствием присел бы к столу, чтобы послушать песню, но терпеть голод в атмосфере таких запахов было невыносимо. Я нащупал в кармане сигареты и вышел во двор.

Темнело. Батюшка и его похожий на Чехова брат сидели на скамейке возле крыльца и негромко беседовали. В хлеву гремел ведрами мсье Готье; на его чудачества супруги Матюки давно махнули рукой.

– …в политех поступила. Инженером хочет стать. Вот скажи, Лешка, разве может из бабы выйти толковый инженер? Я такого ни разу не встречал. Вот ребенка родить – это да, согласен, вот тут она инженер! – рассуждал «Чехов».

Я присел рядом и достал сигареты.

– Можно я закурю? – спросил я.

– Курить – здоровью вредить, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил «Чехов».

– И бесам кадить, – в тон ему добавил батюшка.

– Значит, нельзя?

– Да кури, если хочешь, никотин – не трихинеллы, – великодушно разрешил «Чехов».

Я закурил.

– Я не помешаю вашему разговору?

– Нет, что вы, – ответил батюшка. – Присаживайтесь. Вы с братом уже знакомы? Женя, корреспондент из газеты. Василий, брат мой. Вася, между прочим, доктор, санитарный врач.

Мы обменялись рукопожатием.

– Братец у меня с чудинкой, – весело заметил батюшка и легонько хлопнул доктора по шее. – Читает немецких философов в подлиннике и так же, как и вы, занимается не своим делом. В общем, вы тут с нами не соскучитесь.

Я вопросительно взглянул на доктора. Тот подмигнул мне и постучал пальцем себе по виску.

– Тараканы, – доверительно пояснил доктор.

– Тараканы-философы, – ехидно добавил батюшка.

– Скорее, метафизики, – поправил его доктор.

– А, – понимающе кивнул я.

– Надолго к Петьке? – спросил доктор.

– На пару дней. Статью буду писать. Про развитие экотуризма в районе.

– Это правильно. Места тут такие – курорт! Вон уже и в Европе это понимать начали! – доктор указал рукой на хлев, где гремел ведрами француз. – А ведь они там не дураки!

– Как съездили? – обратился я к батюшке. – Как там капитан Жигадло?

– А что ему сделается, – улыбнувшись, ответил батюшка. – Мается на том же месте, аки лев рыкАющий.

– Какой-какой лев? – переспросил я.

– РыкАющий. Ищущий, кого поглотить. Петьку тормознул, а как меня увидел, взвыл: «снимите с меня» да «снимите с меня»!

– А что вы?

– А что я? Благословил его, говорю, все в порядке, ступайте и не грешите. А когда назад возвращались, представляешь, опять останавливает. Нет, не сняли, говорит, машина не заводится.

– А что вы?

– А что я, чудотворец, что ли? Был бы чудотворцем, мне самому буксир тогда зачем? На станцию, говорю, обращайтесь! Только, по-моему, не поверил он мне…

– А что у вас с машиной?

– Петя сказал, датчик какой-то полетел. Я в технике не понимаю почти ничего! – посетовал батюшка.

– А где он сам?

Оказалось, хозяин был занят. Занят настолько, что велел садиться ужинать без него. Батюшка рассказал мне, что его брат в течение последних нескольких лет изобретает какое-то таинственное устройство. До сегодняшнего дня на вопросы о назначении устройства он лишь загадочно улыбался. И вот, наконец, сегодня вечером Петр Антонович собирался явить свое изобретение миру. Именно поэтому он настоятельно призвал в гости обоих братьев, самых близких ему людей. И прямо сейчас хозяин готовил устройство к демонстрации: поспешно монтировал недостающие детали, которые доктор привез по его заказу из города.

Подошел француз с ведрами. От него пахло хлевом и парным молоком. Занятый со скотиной, он не заметил появления новых людей и теперь немного стеснялся своего вида. Рюкзак с фотокамерой он успел отнести в свою комнату, но прочая мелкая амуниция все еще болталась на нем. Я вскочил и представил мсье Готье и Матюков друг другу.

– Я, к сожалению, не знаю французского, – признался доктор. – Sprechen Sie Deutsch[21], господин Готье?

Сверкнув белозубой улыбкой, старик отрицательно помотал головой.

– Может быть, он знает инглиш? – предположил батюшка.

– Yes, yes, I speak English well enough![22] – обрадовался француз. – Have you seen any white wild boars in these forests?[23]

– Беда, – заключил батюшка.

Мы рассмеялись. На крыльцо вышла Зинаида.

– Хлопци, сыдайтэ исты! Дидье, мэни так стыдно, ты мэни так ловко помогаешь! Ось, дывыся, як ты замазався! Швыдко умывайся та иды до столу! – она перехватила у него ведра и поволокла на кухню.

Мсье кивнул и потопал в дом. Братья проводили его недоуменными взглядами, переглянулись и пожали плечами. Мы двинулись в гостиную. Чтобы ускорить дело, мы вызвались помочь хозяйке, и в считанные минуты стол был накрыт. Покончив с сервировкой, мы уселись за стол и в ожидании француза включили телевизор.

«…ского района странные явления. Очевидцы уверяют, что неоднократно наблюдали в вечернем небе перемещения таинственных светящихся объектов. Один из очевидцев, работник свинокомплекса Юрий Сергеевич Челядинский, уверен, что неопознанные объекты имеют внеземное происхождение», – сообщила диктор.

В кадре появился тщедушный небритый мужчина средних лет в пафосной розовой панамке. Он указывал рукой на участок неба за собой.

– Я, значыт, иду с работы и вижу: над лесом летит нЕшта такое як бублик и светит, як луна! Летит и гудит. Полетало оно, значыт, трошачки, полетало и повисло вон тамака, над прудом. Ну, думаю, пойду ближе, гляну, что это такое может быть. Вышел я за ферму, иду па полю и чую, як слева от меня нешта топает. Я повернул туды голову и вижу: бегут ко мне марсиане, маленькие такие, мне по колено и зеленые! Они мне руками махают и зовут: Юрык, Юрык, пойдем с нами! А я напугался и утек! А теперь стыдно! Может, им якая подмога трэба была, рамонт яки! А я у карбюраторах понимаю…

– А почему вы решили, что это были марсиане? – спросила молоденькая корреспондент.

– Интуиция, – серьезно ответил мужик. – Марсиане они, кому тутака еще быть?

– Скажите, Юрий Сергеевич, а вы выпиваете? – спросила корреспондент.

– ?

– Я спрашиваю, вы в тот вечер трезвый были?

– А то як же! – убедительным тоном ответил мужик. – Мне ж назавтра на работу трэба былО!

– Это же в нашем районе! – воскликнул я. – Я на этой ферме был недавно, репортаж делал!

– Тихо, тихо, потом! – зашипел на меня доктор.

«О природе загадочного явления мы задали вопрос экспертам из республиканской академии наук, – сообщила корреспондент, – но ученые пока воздерживаются от комментариев. Венера Луновая, Инна Планетян, «Вести регионов».

Сюжет закончился. Доктор приглушил звук.

– По этому Юрию Сергеевичу в ЛТП[24] изрыдались, – сделал вывод доктор.

– Возможно. Но разве вы не допускаете существования внеземных цивилизаций? – спросил его я.

– Давай уже на «ты». Может быть, и допускаю. Какая разница! Очевидно, что у пациента белая горячка. А телевизионщикам лишь бы сенсацию сделать!

– А как же светящиеся объекты? Говорят ведь, что многие их видели! Или у всех белая горячка?

Доктор пожал плечами.

– Какое-нибудь редкое атмосферное явление.

– А вы, Алексей Антонович, что скажете? Есть ли жизнь в иных мирах?

– Со мной тоже можно на «ты». Я считаю, что жизнь в иных мирах, конечно же, есть. Все мы рано или поздно в иной мир переселимся. А что касается всякого рода марсиан, тут надо быть осторожными. Кто даст гарантию, что под видом пришельцев к нам не пытается втереться в доверие нечистая сила? Все эти пришельцы почему-то от креста шарахаются. Да, шарахаются и исчезают, – уверил батюшка, заметив сомнение в моих глазах. – Вот почему так, а? Как думаешь?

– Мракобес, – язвительно вставил доктор. – Везде тебе черти мерещатся. Вот, Женя, такие, как он, сожгли Джордано Бруно!

Не говоря ни слова, батюшка отвесил ему некрепкую затрещину. Похоже, это был один из его любимых аргументов в общении с братом.

– А вот я читал, что пришельцы бывают добрые и злые, – сказал я. – Добрые помогают, лечат онкологию, предметы отыскивают, предсказывают будущее. Они ростом отличаются и внешним видом. Английские ученые установили!

– Ну и что? Это все равно, что в милиции – добрый и злой следователь. Я же говорю: доверять нельзя! Так что испытывай пришельца крестным знамением, если ты его встретишь… Нет, ну как так можно! – воскликнул вдруг батюшка. – С пяти метров в ворота не попасть! Вот же понабрали калек в команду! Чающих движения воды!

В гостиную спустился мсье Готье. Хозяйка проворно отодвинула один из стульев и жестом пригласила француза садиться к столу.

– Дидье, спробуй цьи котлэткИ! Тоби таких нидэ бильш нэ подадут! Нэ можно ж всэ вримя одни драныки исты! – тараторила Зина, увиваясь вокруг француза. – Хлопци, налывайтэ!

Батюшка встал, степенно разгладил бороду, благословил трапезу, после чего взял со стола графин и наполнил рюмки.

– Ребята, давайте по одной для аппетита! Женя! Употребляешь? Рекомендую! Петин фирменный бальзам, на двенадцати травах! Изумительный напиток! Нектар!

– Налывай, налывай йому! – потребовала Зинаида. – Людына, яка нэ пье, – чи хвора, чи подлюка!

Мы выпили за знакомство. Бальзам действительно оказался весьма недурен. Подкрепившись немного, братья попытались через меня завести разговор с французом. Выяснилось, что местная кухня французу нравится, бальзам нравится, природа нравится, люди нравятся и вообще он от всего в полном восторге. Повеселевшие братья предложили выпить за дружбу народов, но тут на пороге появился хозяин. Вид у него был возбужденный и торжественный. В руках он мял комок ветоши.

– Ребята, хватит брюхо набивать! Прошу в лабораторию! Мсье Готье, и вы тоже, же ву при![25] Женя, ты как представитель прессы будешь снимать! Я открою машину, возьмешь камеру, у меня руки грязные. Пойдем, пойдем!

Мы встали из-за стола и потянулись за хозяином. Он провел нас в старенький сарайчик, который и был, как оказалось, «лабораторией». Пространство внутри сарайчика освещала пыльная трубка дневного света. Вокруг царил рабочий беспорядок. Часть сарайчика была отгорожена латаной занавеской.

– Мужики! Я не мастер говорить красивые слова, но ради такого события я подготовил речь. Женя, ты еще не снимаешь? Снимай… Друзья мои! Нет, не так… Соотечественники! Нет, лучше так… Земляне! Сегодняшний день войдет в историю как день освобождения человечества от дымящих труб и радиоактивных отходов, от нефтяной и газовой кабалы, от Чернобылей и Фукусим, от нищеты, голода и жажды! Сегодня наступает новая эпоха, эпоха всеобщего блага и процветания! Несколько лет я вынашивал эту идею, несколько лет тернистым путем проб и ошибок шел я к сегодняшнему дню. И вот этот день настал! Позвольте представить вам мое изобретение – источник вечной, бесплатной, экологически чистой энергии – ГРАВИМАГЕН!

Изобретатель отдернул занавеску. Нашим взорам предстало странное устройство, похожее на качели с часовым механизмом. Рассматривая устройство, я обнаружил, что в качестве некоторых его деталей изобретатель использовал самые неожиданные предметы домашнего обихода.

– Грави… как? – переспросил доктор.

– Гравимаген! Гравитационно-магнитный генератор! – пояснил изобретатель.

– Хм… И это – источник вечной энергии? – уточнил доктор.

– Ну, по крайней мере, пока не износится механизм…

– Но ведь так не бывает, – возразил доктор. – Вечных двигателей не бывает! Второй закон Ньютона не дает, я это еще со школы помню! И что, ты его уже запускал?

– Во-первых, не второй закон Ньютона, грамотей, а второе начало термодинамики! Во-вторых, как я мог его запустить, если ты мне подшипники всего час назад привез? Вот сейчас все вместе и запустим. Видите эту штуку, похожую на маятник? Это ротор. Нужно развернуть его кверху, в стартовое положение…

Он подошел к одному из узлов механизма и принялся вращать рукоятку. Ротор-маятник стал медленно поворачиваться вокруг оси подвеса.

– Строго говоря, это не вечный двигатель в классическом понимании, ведь в качестве внешних сил я использую гравитационное поле Земли и силовое поле постоянных магнитов, – пропыхтел изобретатель, с усилием вращая рукоятку. – Так что никаких законов я не нарушаю. А вы как думаете, ребята, мне нобелевку дадут?

– Обязательно, – кивнул головой доктор. – Только, скорее всего, посмертно.

– Почему это?

– Потому, что твой бестопливный гравимаген вряд ли впишется в планы нефтяных магнатов, – ответил доктор.

– Ну и черт с ней, нобелевкой! – решил изобретатель. – Выложу чертежи в интернет в свободный доступ! Для человеческого прогресса – не жалко!

– А ты уверен, что человечество готово к такому прогрессу? – загадочно спросил вдруг батюшка.

Петр Антонович на секунду отвлекся от работы и вопросительно взглянул на брата.

– Ты о чем?

– Ну, вот, к примеру, сидели люди и изобретали… да хотя бы телевизор, – продолжал батюшка. – И думали себе: мы преодолеем пространство, осчастливим человечество! А в итоге что получилось?

– Ну что же такое получилось?

– А то ты не знаешь, – ответил батюшка. – Приходит этакое тело вечером домой, плюхается на диван, вливает в себя литр-другой пива и весь вечер в ящик тупит. Вместо того, чтобы мечтать о звездах или детишкам карусель во дворе поправить. Ты ему еще энергию дармовую дай, оно вообще ходить перестанет. Разве что к холодильнику… Вы, изобретатели, – идеалисты наивные, за прогресс человеческий боретесь, а на деле тупому обывателю потакаете.

– Сам-то техническим прогрессом пользуешься, небось, – язвительно пропыхтел изобретатель, продолжая работать рукояткой. – Машиной, стиралкой. Вон смартфон себе новый прикупил.

– И это, между прочим, твоя работа – к высшим идеалам обывателя призывать, – добавил доктор. – Недорабатываете, господин инквизитор!

Батюшка хотел что-то возразить, но ему помешал изобретатель.

– Готово! – объявил он, когда конец ротора оказался под самым потолком.

Доктор глянул на свои наручные часы.

– Двадцать пятьдесят девять, – объявил он. – Давай ровно в двадцать один, чтобы как на космодроме, а? Я рукой махну.

Изобретатель согласно кивнул. Доктор замер с поднятой рукой, уткнувшись носом в циферблат.

– Три! Два! Один! Поехали! – скомандовал доктор. Петр Антонович выбил ногой металлический штырь, служивший предохранительным упором. Тронувшись с места, ротор-маятник тяжело ухнул вниз, совершил оборот вокруг своей оси, затем сделал еще один оборот, затем еще и еще…

– Похоже, работает, – скромно заметил Петр Антонович и вытер пот со лба.

– Ура! Браво! Formidable![26] – раздались восторженные возгласы. Хозяин смущенно улыбался, бормоча:

– Ну что вы, не стоит… На моем месте мог бы быть любой из вас…

– Но как?! Как такое возможно? – восклицал доктор. – Давай колись!

– Все просто, как яйцо. В наконечник ротора вмонтирован магнит. Всякий раз, когда он, вращаясь, проходит через нижнюю часть устройства, система таких же магнитов немного разгоняет его. Здесь вся хитрость в расстояниях между магнитами и углах силовых полей, – объяснил хозяин. – Эх, жаль, электрогенератор из строя вышел, а то еще эффектнее было бы! – посетовал он. – С лампочками!

– А какова расчетная мощность устройства? А к машине его можно приделать? А министру энергетики когда будешь писать? – посыпались вопросы в адрес изобретателя.

– Ну, налетели! – проговорил изобретатель, довольно улыбаясь. – Погодите с вопросами. Давайте-ка лучше мощности добавим, благо резерв у меня есть. Интересно ведь, сколько дури можно выжать из этого чудища…

Он опустился на корточки возле своего устройства и принялся что-то подкручивать. Ротор стал набирать обороты. Под действием нарастающей центробежной силы конструкция стала покачиваться из стороны в сторону, а опоры – неприятно скрипеть и скрежетать. Мы непроизвольно попятились к двери.

– А ты расчет надежности проводил? – с опаской глядя на механизм, поинтересовался доктор. – Эпюры там всякие, кручения…

– Эпюры очень надежные, – заверил его изобретатель. – Этим эпюрам никакие кручения не страшны. Каркас я сам варил, а станина в бетон вмурована…

В этот момент тяжелый наконечник ротора сорвался с опоры и, словно ядро, выпущенное гигантской пращой, устремился вверх, пробив дырку в кровле сарая. Спустя несколько секунд он с грохотом ударился о лагу перекрытия, перебил ее пополам и рухнул в самое сердце устройства. Сарайчик качнулся и с противным скрипом стал крениться набок.

– Полундра! Все вон! – вскричал хозяин. – Лешка, спасай француза!

Участники эксперимента бросились наружу. Последним в дверь выскочил изобретатель. Едва он шагнул за порог, ветхое сооружение сложилось за его спиной, погребая изобретение века.

– Все целы? – спросил доктор, выскочивший наружу первым.

– Я, кажется, руку поранил, – пробормотал я.

– А где Дидье?

– Я ест тутакА, – объявил старик, отряхиваясь.

На шум примчалась Зинаида.

– А-а-а! Бисов Архимэд! Я тоби скильки раз казала: зробы сарай, зробы сарай, зробы сарай! – приговаривала она, с остервенением шлепая мужа кухонным полотенцем. – Ни, нэ можно! Йому ж планэту трэба спасаты!

Братья поспешили на помощь бедному изобретателю, загородив его от хозяйки своими телами. Оставив, наконец, в покое морально и физически униженного супруга, Зинаида учинила беглый осмотр гостей.

Петр Антонович сидел на корточках возле рухнувшего сарая, обхватив голову руками.

– Стыд… Позорный стыд… – тихо бормотал он.

– Петь, пойдем в дом, а? Темно уже. Утро вечера мудренее! А утром мы вместе этот завал разберем, может не все так страшно, а? – утешал брата батюшка. Старик француз ободряюще трепал хозяина по плечу и бормотал по-русски слова поддержки, забавно их при этом коверкая.

– Дидье, я, наверное, выгляжу пижоном в ваших глазах, – грустно проговорил изобретатель, обращаясь к старику. – Пижон, компранэ ву?[27]

– Oui, le pigeon, je comprends[28], – кивнул головой француз и взмахнул руками, изображая крылья. – Il a décollé, comme le pigeon![29]

– Позор, позор, международный скандал… ЭкскузЭ муА[30], Дидье! – виновато бормотал хозяин.

– Vous êtes un grand inventeur! Quel jour! Quel sujet original! Plutôt à la maison! Nous devons fêter votre triomphe![31] – восклицал старик. Он несколько раз настойчиво махнул рукой, приглашая всех следовать за собой, и засеменил по направлению к усадьбе.

– Что он сказал? – тихо спросил изобретатель.

– Сказал, котлеты стынут, – ответил доктор. – Пойдем в дом, Петенька.

Петр Антонович покорно кивнул, поднялся на ноги и поплелся в дом. Мы отправились следом.

При детальном осмотре выяснилось, что все целы и невредимы, за исключением меня: спасая камеру, я разодрал руку в кровь. Хозяйка принесла домашнюю аптечку и собралась обработать мою рану, но, вспомнив, что среди гостей присутствует врач, немедленно вручила аптечку ему. Сама она отправилась на кухню, где, судя по запаху, что-то уже подгорало. Доктор взялся обрабатывать рану, но получалось у него как-то неуклюже: я то и дело дергался из стороны в сторону, уворачиваясь от тампона с нашатырем, который настойчиво совал мне в нос сердобольный мсье. Зинаида, наблюдавшая из кухни за происходящим в гостиной, ворчала по поводу горе-врачей, которые, между прочим, давали клятву Гиппократу, а сами, между прочим, не в состоянии справиться с обычной перевязкой.

– Гиппократу! – раздраженно воскликнул доктор, продолжая возиться с раной. – Гиппопотаму я клятву давал, а не Гиппократу, понятно?! Что вы от меня хотите? Я же не такой врач! Я врач-профилактик! Я знаю, как сделать посев на кишечную палочку! Как защититься от сальмонеллеза и туберкулеза! От вибрации и радиации! Вот я какой врач! Я, если хотите знать, последнюю перевязку двадцать лет назад делал! Да заберите же вы у него нашатырь, наконец!

Хозяин отрешенно наблюдал за всей этой суетой. Батюшка ободряюще хлопнул его по плечу.

– Ладно, Петь, не дрейфь! Самое главное мы установили! Все-таки она вертится! Так что ты у нас все-таки гений!

Глава четвертая

Я от восторга прыгаю, Я обхожу искусы – Удобную религию Придумали индусы!

Владимир Высоцкий, «Песенка о переселении душ»

– Знаете, сегодня мы наблюдали редчайший случай! – объявил доктор, разливая остатки «матюковки» по рюмкам. – Считается, что ядро, выпушенное вертикально вверх, никогда не попадает обратно в жерло пушки!

– Omnis comparatio claudicat! – заметил батюшка. – Всякое сравнение хромает!

– Леха! Не сбивай меня с мысли своей латынью, я тост хочу сказать… Ну вот, сбил, поздравляю! – Доктор раздраженно зыркнул на брата. – О чем я говорил?

– Пушки, – подсказал я, оторвавшись от настройки гитары, которую бесцеремонно стащил со стены. – Дайте мне кто-нибудь «ми»!

– Пушки… – задумался доктор. – Правильно! Как там у Пушкина, помните? «И случай, бог-изобретатель!» Я поднимаю рюмку этого чудесного напитка за счастливый, непостижимый, божественный случай!

– Применительно ко мне случай сегодня был не изобретателем, а разрушителем, – мрачно заметил изобретатель.

– Кто знает, Петя, кто знает! – возразил доктор. – Быть может, сегодняшнее происшествие подвигнет тебя на какую-нибудь очередную оригинальную новацию!

– Ну да ладно! За Зинаиду мою пили, за дружбу народов пили, давайте за случай! – покорно согласился хозяин.

Выпили, потянулись закусывать.

– А я все-таки думаю, что ничего случайного в научно-техническом прогрессе нет, – заявил батюшка, – и у каждой новации есть веская причина. Миллионы людей принимают ванны, но лишь Архимед открывает закон плавучести. Миллионы людей наблюдают падающие яблоки, но лишь Ньютон открывает закон всемирного тяготения. Миллионы людей посещают зоопарк, но лишь человек с научным мышлением видит в обезьяньих играх структуру молекулы бензола…[32]

– Я тебя в номер к «Капице» поселю. Вы поладите, – буркнул изобретатель.

– Не перебивай, Петя! Я понимаю, ты сейчас не в духе. Но завтра мы все вместе навалимся, приведем в порядок твою Фукусиму, и ты снова будешь в духе… Я что хотел сказать? Я вот что хотел сказать. Такие якобы случайные открытия – это всегда награда за труд, за упорство, за пытливость ума! А исключения, которые, ясное дело, бывают, только подтверждают правило!

– А я все же вступлюсь за классика! – воскликнул доктор. – Я достоверно знаю, что случай подарил человечеству рентген, телефон и еще массу полезных вещей!

– ЛСД случайно открыли, – заметил я, продолжая терзать гитару. – Мне «ми» даст кто-нибудь сегодня?

– И «Виагру» вроде бы, – вспомнил изобретатель.

– Сыр з плэсэнню случайно получився, – добавила Зинаида.

– Плесень! – Доктор хлопнул себя по лбу. – Конечно! Пенициллин! Слушайте, это вообще феноменальный случай! Вот кто мог подумать, что для открытия антибиотиков достаточно было развести в лаборатории свинарник![33] Нет, ребята, прав классик! Для научного прогресса случай важен не менее, чем гений – парадоксов друг!

– Кстати о парадоксах, – оживился изобретатель. – Давно рассказать хотел. Это прошлым летом случилось. Я тогда только баню срубил и начал туристов приглашать. Сначала знакомых приглашал, потом молва пошла, и потянулся клиент. В общем, закрутилось дело. И шло оно очень неплохо, пока не повадился ездить ко мне Пузиков с компанией.

– Сам Пузиков? Николай Николаич? Председатель райисполкома? – уточнил я.

– Ага. Только это он сейчас Николай Николаич, а я для меня он был Колька Пузик, я с ним в одном классе учился. Парень он был туговатый, учился кое-как, обычно в жизни такие люди звезд с неба не хватают. Но как у нас в народе говорят: «Дурной-то он дурной, а шкварки любит!» Всего-то делов оказалось – дочку секретаря райкома партии окрутить! Через десять лет после школы на встрече выпускников пересеклись – хвастался, институт заканчивает заочно. Еще пять-шесть лет прошло – смотри ты, он уже не Колька Пузик, а Николай Николаич, директор тепличного хозяйства «Огурец».

Но дело не в этом. Значит, только у меня дела налаживаться начали, звонит мне Пузиков, так, мол, и так, наслышан о твоем начинании, молодец, предпринимателям у нас везде дорога, и всякое такое. И в конце разговора – а давай я к тебе иногда буду приезжать с ребятами – в баньке попариться? А я тебя с нужными людьми познакомлю, тебе во всех отношениях польза будет. Давай, говорю, чего уж там, не жалко. Денег я с него не стал брать – вроде как росли вместе, да и, может, действительно, подсобят когда какой вопрос решить. В общем, думаю, с меня не убудет.

Поначалу раз-другой в месяц приедут несколько человек районного начальства, в баньке попарятся, водки выпьют и домой. Потом попривыкли, обнаглели, зачастили. У меня ведь тут глухомань, людей мало, никто их безобразия не видит. Так они мне на шею и сели. Трезвые они еще ничего, но как наклюкаются – беда! Рыбок всех моих золотых из аквариума на наживки извели. Мотор с лодки единственный утопили. А какой моторчик был! Японский! Сколько я ни нырял, сколько ни тралил, так и не нашел ничего! Обещали новый купить – до сих пор покупают! Курей из дробовика постреляли по пьяни. Ружье мое на болоте посеяли. Баню чуть не спалили, вовремя я дым заметил… Один убыток!

Приличные люди, значит, ко мне ездить перестали, и я их прекрасно понимаю! Какой же тут отдых, когда тут такие бармалеи чудят! Пытался говорить с ними по-хорошему, ребята, говорю, во-первых – раз, во-вторых – два… Так не доходит по-хорошему, а по-плохому боюсь, как бы вообще кислород не перекрыли. В общем, капут стал приходить моему бизнесу. Я, грешным делом, уже думал – лучше бы сгореть им в той бане. Совсем отчаялся ситуацию разрулить.

Хозяин замолчал, зацепил вилкой маринованный огурчик и отправил себе в рот.

– Ну, и как разрулил? – нетерпеливо спросил доктор.

– Это как раз самое интересное, – ответил изобретатель, прожевав. – Как-то раз пришлось мне по делам в Питер выехать. По дороге назад познакомился я в поезде с одним очень необычным человеком. Мы с ним в купе вдвоем только были. Я всегда стараюсь билеты в купе брать, я в плацкарте спать не могу. Но дело не в этом. Значит, попутчик мой… Я как увидел его – сразу понял: непростой это мужик. Серьезный такой, волевой. И какая-то необъяснимая правота в нем чувствовалась. Такое чувство было… Как бы вам объяснить… Ну вот обычный человек, когда делает что-нибудь, скажем читает газету или чай пьет – ну пьет себе и пьет, ничего особенного. А этот… А этот все то же самое вроде делает, но при этом он еще и прав.

Мы рассмеялись.

– Ну, дорога длинная, – продолжил изобретатель, – слово за слово, разговорились мы с ним, а тут дело к вечеру, у меня с собою немного было, тяпнули мы с ним моего фирменного, и излил я ему беду свою горькую. Подумал он немного и говорит: «Вижу я, человек ты хороший, и я тебе, так и быть, помогу». Ну, думаю, не иначе из начальства большого кто, а кто именно – спросить стесняюсь. А он мне: «Вот что, давай-ка лучше мой напиток попробуем». Достает он свою бутылку и наливает по стаканам. «Коньяк?» – спрашиваю, а он ухмыляется странно так и говорит: «Не-ет. Это такой правильный напиток, который правильным людям неправильные ситуации исправлять помогает». Выпили мы, значит, с ним его напитка, и говорит он мне: «Расскажи-ка мне поподробнее про усадьбу твою, что за место там, природа какая, обстановка?» И чувствую я: хмелек – хмельком, конечно, но такая легкость в мыслях необыкновенная образовалась! Вспоминаю я усадебку свою и как будто вживую ее наблюдаю, каждый камешек, каждую травинку! И давай я рассказывать, какое это замечательное место, какое тут озеро, какие сосны, как тут у меня что задумано, что сделано и что где посажено. И как эти свинтусы мне всю мою гармонию нарушают. В общем, заливаюсь я соловьем, а он сидит напротив, слушает внимательно. Слушает, слушает и говорит, наконец: «Пойдем проветримся», – а сам встает и открывает купе. А там за дверью – японский шморгендрын! – усадьба моя! Поезд едет, колеса стучат, в окне нашем огоньки мелькают в темноте, а усадьба на месте стоит, как будто не из вагона я на все это смотрю, а из своей мастерской во дворе! И, что интересно, там, в Матюках зорька утренняя занимается! Я поначалу испугался. Вот же, думаю, допился до «белочки»! А он, попутчик мой, как все равно мысли мои читает. «Не бойся, – говорит. – Это не белая горячка. Ты видишь то, что должен видеть. Пойдем». Он шагает из купе наружу, поворачивается ко мне и протягивает мне руку. И, наверное, напиток этот смелости мне придал, только подумалось мне тогда: «А и пойду! Будь что будет!» И шагаю я следом за ним. Вышел, значит, я, оборачиваюсь – точно, мастерская моя! Только мастерской она снаружи выглядит, а внутри у нее купе, и там, в купе, за окном темно и огни мелькают! А снаружи светает, туман, роса легла, петухи кукарекают!

Стою я, диву даюсь, а попутчик мой ухмыляется: «Смелее, это твой мир, ты его только что сам сотворил. Я тебе совсем немного помог. Тут нет ничего такого, что было бы тебе незнакомо». – «Что это? – спрашиваю. – Сон, гипноз?» А он мне отвечает: «Ни то ни другое. Пойдем, у нас мало времени. Покажи, с какой стороны к тебе твои гости приезжают».

Я провел его через деревню, показал дорогу. «Вот, – говорю, – к нам только по этой дороге попасть можно. Иначе только на лодке через озеро». – «Это хорошо, – говорит. – А теперь постарайся представить своих гостей непрошеных». – «Как это?» – спрашиваю. «Просто вспомни каждого из них как можно подробнее», – пояснил мой попутчик. Я сосредоточился, закрыл глаза и давай вспоминать. Спустя где-то полминуты он тронул меня за плечо. «Хватит тужиться, – говорит. – Они?»

Я открыл глаза – жеваный крот! – точно, они, родимые, вся компания в сборе, толпится на дороге с Пузиком во главе. Смотрю, попутчик мой, кажется, доволен. «Теперь, – говорит, – отдохни немного, просто наблюдай». Я присел на пенек и стал наблюдать, что будет дальше. А дальше произошло самое интересное.

Вся эта братия, не обращая на нас никакого внимания, потопала в сторону моей усадьбы. Но не успели они пройти и нескольких метров, как вдруг словно уперлись в невидимую стену. Уперлись, значит, остановились, переглянулись и давай эту стену невидимую толкать. Представляете себе, ребята, эту картину: пятеро представителей районного начальства упрямо бодают воздух! Как будто мухи о стекло бьются! Один плечом толкает, другой ногами колотит, третий с разбега пытается пробить! А Пузиков вертится между ними и руководить всем этим цирком пытается. То бревно велит из лесу принести и таранить, то наверх друг дружку подсаживать, то подкоп рыть. Идей масса, а ничего не получается! Умора и только!

Тут ко мне попутчик мой подходит. «Нам пора, – говорит, – больше тебя они беспокоить не будут».

Мы вернулись к моей мастерской, внутри которой, как вы помните, было наше купе, и он резко так толкнул меня вовнутрь. И в этот момент я как будто просыпаюсь. Я в купе один. Голова трещит! Я смотрю на дверь, а там уже снова коридор, ковровая дорожка и проводница с чаем – в общем, ничего необычного. Ну, думаю, и приснится же такое!

Приехал я домой, туда-сюда, под вечер звонок. Звонит мне Пузиков, легок на помине, топи баню, говорит, мы скоро приедем. Я говорю, не нужно, у меня туристы, мест не будет! Гони, говорит, их в шею, мы уже выехали. Я разозлился тогда, думаю, теперь точно баню спалю! Проходит час, снова от Пузика звонок. У нас, говорит, на подъезде к твоей деревне машина сломалась, ты, говорит, подскочи на «Ниве» своей и трос не забудь! Нет, говорю, не получится подскочить, я тут капремонт затеял. А про себя думаю: да бейся все оно конем, шиш вам, а не «Ниву», сами толкайте. Тогда Пузиков и говорит: ладно, мы тут недалеко, за пятнадцать минут пешком дойдем, так что накрывай поляну. Проходят полчаса, час, никого. Мне уже самому интересно, чего они идут так долго. Набираю Пузикову, где пропали, спрашиваю. Видишь ли, говорит, какое дело. У нас тут у всех вдруг животы скрутило, сидим под разными кустами, вспоминаем, что и где мы сегодня кушали…

В общем, так они ко мне и не доехали в тот вечер. Проходит неделя, опять звонит мне Пузиков, едем, говорит, встречай. И опять та же история. На подъезде к деревне у них одновременно начинают животы слабить. И так на протяжении двух месяцев они делают девять попыток добраться сюда, и каждый раз один и тот же результат! И, что самое интересное, никого, кроме Пузиковой компании, недуг этот здесь не цепляет. Санстанция приезжала; покрутились, радиацию померили, пробы какие-то взяли, а не нашли ничего! Чисто! А животы урчат, так это, мол, руки перед едой надо с мылом мыть! С тех пор никто из районного начальства нам с Зинаидой никаких неудобств не создавал.

Но дело не в этом. Я-то понимаю, дело тут не в немытых руках или другой какой аномалии! Я знаю, наверняка знаю, что это попутчик мой мне помог. Эх, я так жалею, что ничего о нем не узнал! Ни кто он, ни откуда. Я даже не запомнил, как его зовут! Такие вот парадоксы у нас в Великих Матюках бывают, – закончил свой рассказ хозяин.

Слушатели задумчиво молчали.

– Васыль баби – ридный Хвэдир, а бабына Гапка сама соби титка! – нарушила тишину Зинаида.

– Что? – переспросил супругу изобретатель.

– То! Пыты трэба мэншэ!

– Не верит мне, – посетовал изобретатель. – Ну, что за человек!

– Говоришь, голова трещала? – спросил доктор, рассеянно катая хлебный мякиш по столу.

– Трещала, да.

– «Надо выпить на ночь два литра воды, чтоб с утра была цела голова, – проговорил доктор, глядя на брата с задумчивым прищуром. – Ведь сегодня ночью я буду пить…» Ребята, вы хоть понимаете, с кем он пил?

Все присутствующие заинтригованно смотрели на доктора. Я с трудом прятал усмешку – слова этой песни были мне известны хорошо, но я позволил доктору насладиться паузой.

– С Человеком из Кемерово! – торжественно объявил доктор.

– Что еще за Человек из Кемерово? – спросил изобретатель.

Доктор пожал плечами.

– Разные есть мнения…

– О нем Бэ Гэ песню написал, – подсказал я.

– Какой еще Бэ Гэ?

– Борис Гребенщиков. Бэ Гэ. «Аквариум», – пояснил я и, взяв пару аккордов, запел:

Он скуп на слова, как де Ниро; с ним спорит только больной.

Его не проведешь на мякине, он знает ходы под землей.

Небо рухнет на землю, перестанет расти трава –

Он придет и молча поправит все, Человек из Кемерово…

– Ну, и какое это имеет отношение к моему случаю? – спросил изобретатель.

Доктор вздохнул, достал смартфон, поводил по экрану пальцем, затем положил смартфон на стол так, чтобы его экран был виден всем. Все присутствующие, включая мсье Готье, уставились на экран.

– Чепуха какая-то, – пробормотал изобретатель, когда мы просмотрели видеоролик целиком. – Не вижу никакой связи. В этом клипе явный намек на что-то восточное. Индусы какие-то там крутятся, Вишны, Кришны… Тот мужик в поезде наш был, славянской внешности, нос картошкой, на бывшего завскладом с автобазы похож, только посуровей.

– Ну как же ты не понимаешь? В этом-то весь смысл! – воскликнул доктор. – Индусы верят, что их божества периодически воплощаются среди людей, причем они сами выбирают, где им родиться и при каких обстоятельствах. А раз так, почему бы им не родиться в Кемерово? Они ж божества все-таки.

– Зачем?

– Людям помогать, зачем же еще. Тебе вот один такой помог… Ведь вот что интересно: гора Меру у индуистов – место обиталища богов, как Олимп у древних греков. Чувствуете сходство: Меру – Кемерово. Общий корень! Но я всегда считал, что Бэ Гэ в песне все нафантазировал, а оно вот оно как!

– А я, грешным делом, сперва подумал, что это песня-притча; про то, что в трудную минуту человек должен обращаться к Отцу Небесному, – проговорил батюшка. – Создатель всеведущ, вот Бэ Гэ на это и намекает, когда поет: «Его не проведешь на мякине, он знает ходы под землей». Я подумал, что ходы под землей – это все, что делается или замышляется тайно. И в какую беду человек ни попал бы, Господь всегда его вытащит и спасет. Вот. Только я так думал, пока ролик не посмотрел. А теперь, когда увидел, не знаю, что и думать.

– Да ладно вам, ребята, нет в песне никаких тайных смыслов, – махнул рукой изобретатель. – Кемерово – шахтерский город, и поется тут про простого трудового мужика, который, конечно же, все ходы под землей знает, потому как сам эти ходы и прорыл. Сколько я таких умельцев на своем веку повидал! Сколько раз они меня выручали!

– А я так розумию, Бэ Гэ ваш спивае про тое, як в нашей жизни усэ ришае блат, – вставила Зинаида. – А Чоловик з Кэмэрово – тий самый знакомый, шо ходэ у всякИ важнИ кабинэты. Для ришення всяких вопросив вин можэ всэ, як бог.

Изобретатель обернулся ко мне.

– Ну, а что наш журналист по этому поводу думает?

– Я думаю, что вы ищете черную кошку в темной комнате, а ее там нет. Бэ Гэ постебался, а вы тут головы ломаете. Знаете, есть такая хитрость в поэзии: чем абсурднее идея, тем более глубокий смысл будет искать в ней читатель. Это я как специалист по стихосложению вам говорю.

– Так, мнения разделились, – усмехнулся изобретатель. – Ну его, этого вашего Бэ Гэ. Меня другое интересует. То, что произошло со мной, – это вообще что было, а?

– Похоже на материализацию эйдосов, – задумчиво произнес доктор.

– Материализацию чего? – озадаченно переспросил изобретатель.

– Эйдосов. Идей. Образов. Смыслов, – пояснил доктор. – Об этом еще Платон писал. Он считал, что существует некий абстрактный мир, в котором содержится суть всех вещей Вселенной. Вполне может быть, что в поезде этот незнакомец ввел тебя, Петя, в состояние транса, и ты под его руководством погрузился в мир этих самых эйдосов. А затем он каким-то образом спроецировал события, происходившие в этом мире идей, в нашу реальность. А напиток, который ты за коньяк принял, был чем-то вроде катализатора процесса. Или галлюциногена.

– Но разве такое возможно? – усомнился изобретатель. – Откуда ты это знаешь, Вася?

– Читал кое-что, – уклончиво ответил тот.

– Ты бы лучше санитарные правила читал, Спиноза, – укоризненно пожурил его батюшка.

– При чем здесь санитарные правила? В чем я ошибаюсь? – вспыхнул доктор.

– Ну, хорошо, на секунду допустим, что Платон прав и мир абстрактных идей действительно существует, – произнес батюшка. – Тогда скажи: какая может быть связь между миром абстрактных смыслов и фантазиями в Петькиной бестолковке?

– Эй, полегче там, – недовольно проворчал изобретатель.

– Связь простая. Сам по себе Петька не может придумать ничего такого, чему нет аналогий в наблюдаемом мире. Он только комбинирует известные ему идеи и образы и анализирует результаты таких комбинаций, – терпеливо пояснил доктор. – А первоисточник этих идей – в мире эйдосов. Если, конечно, не врет Платон.

– Это можно было бы описать с помощью теории множеств, – добавил я, состроив умную физиономию. Я вдруг подумал, что в подобного рода душевных посиделках я не принимал участия, пожалуй, со времен своей студенческой юности и уж точно не рассчитывал заполучить таких интересных собеседников в каких-то Богом забытых Великих Матюках. Положительно, братья были прелюбопытными персонажами. Бедняга Готье, едва ли понимавший что-нибудь в нашем разговоре, клевал носом и украдкой позевывал, но из вежливости не решался покинуть нашу компанию. Зинаида спохватилась и взялась проводить его в номер. Француз попрощался с нами и, увлекаемый хозяйкой, нетвердо потопал вверх по лестнице.

– А ты, Лешка, как думаешь, что это могло быть? – спросил изобретатель своего сановного брата.

– Какая-то оккультная практика, – пожал плечами тот. – Сейчас мистиками стали все кому не лень. Одни шаманят, другие ворожат, третьи Перуну молятся, четвертые еще какому-нибудь, простите, «пердуну». А ведь сказано в Писании: «бози язык суть бесове»[34]! Знавал я одного такого чародея, предметы потерянные отыскивал. Видели бы вы, как его от святой воды корчило!

– Мракобес. Все тебе черти всюду мерещатся, – пробурчал доктор и на всякий случай прикрылся рукой.

– Пусть оккультная практика, пусть, – не унимался изобретатель. – Я понимаю, Лешка, что ты хочешь мне сказать. Но ведь дело-то доброе, полезное было сделано! Ведь что получилось? Проблема решена? Решена! Кто-нибудь от этого пострадал? Никто! И самое главное… – изобретатель оглянулся на лестницу (не возвращается ли Зинаида) и снизил голос почти до шепота: – Я при Зинке не хотел говорить, а сейчас скажу. Я тогда в купе как очнулся, вижу – соседа моего нет. Вещи есть, а его нет, видать, вышел куда-то, покурить или еще куда. Я тогда сразу просек, что в напитке все дело. А бутылочка его – вот она, стоит на столе, как и стояла. Я эту бутылку цап, вещи свои цап – и в тамбур. А там уже и выходить скоро. Так и стоит она у меня в погребе до сих пор. Мало ли, может, пригодится еще, – подытожил рассказчик.

– Есть такая категория людей, которая норовит в рай через черный ход забраться, – с грустной усмешкой проговорил батюшка. – Пойми, дело ведь даже не в оккультных практиках. Что сеет человек, то он и пожинает. Вот ты почему-то решил, что Пузиков такой нехороший, в твоих бедах виноват! А ведь это ты сам создал такую ситуацию, что тебе на шею сели! Сам же говоришь, думал через него блат поиметь. Поимел?

Изобретатель молчал, задумчиво глядя в рюмку. Батюшка продолжал:

– Ты всегда всего сам добивался. Зачем тебе нужны были какие-то сомнительные связи наверху? И что за кекс этот Пузиков, чего от него ожидать, ты ведь прекрасно знал.

– Да плевал я на блат! Ты хочешь сказать, у меня был выбор? Жизнь наша – вот она! – Хозяин ткнул пальцем на стену напротив, где висел Брейгель. – Большие рыбы пожирают маленьких!

– Что поделаешь, homo homini lupus est[35], – проговорил батюшка, качая головой.

– Да! Вот именно! Человек человека как люпус ест! – с жаром воскликнул изобретатель. – И меня сожрали бы!

– Ну, это еще бабушка надвое сказала, – ответил батюшка. – А выбор есть всегда. Можно, конечно, закрыть глаза, приспособиться, притерпеться. Только есть одно «но». Если ты не научишься говорить «нет» безобразиям вокруг тебя, безобразия будут только умножаться. Что, думаешь, решились твои проблемы? Ну, не будет больше в твоей жизни Пузикова, появится какой-нибудь Кузиков. Опять на мистика надеяться будешь? Эх, Петька, Петька… Да что я тебе рассказываю, ты же в армии служил, сам все понимать должен. А бутылку эту лучше выкинь от греха.

– Просто тебе говорить, – ответил изобретатель, покачав головой. – А я столько трудов сюда вложил! Я сюда душу вложил! Думаешь, легко мне всем этим рисковать? И, кстати, каким образом ты прикажешь мне беспределу сопротивляться? А как же «блаженны кроткие», «подставь левую щеку», а? – язвительно спросил хозяин.

– А я и не призываю открыто сопротивляться, если не можешь, – ответил батюшка. – Чем сильнее ты будешь упираться, тем сильнее на тебя будут давить. Это же элементарная физика! А ты попробуй действовать как в дзюдо, по касательной. Объедини свои силы с силой противника и направь ее таким образом, чтобы она сама себя разрушила.

Изобретатель махнул рукой.

– Все это схоластика, – сказал он. – А ты мне что-нибудь конкретное посоветуй.

Вместо ответа батюшка лишь вздохнул.

– Вот видишь, молчишь! – упрекнул его изобретатель. – Сам ведь понимаешь, ситуация у меня была патовая. И спасибо тому мужику из поезда, выручил.

Доктор задумчиво смотрел на братьев, подперев подбородок рукой, и вдруг его осенило:

– Мужики, это же чистый дзен! Петька, жизнь подкинула тебе классический коан, а ты так и не понял ничего!

– Вася, ну выражайся же ты по-человечески, а? – недовольно пробурчал изобретатель.

– Слушай! – запальчиво продолжал доктор. – В дзен-буддизме есть такая практика: мастер дает ученику особую загадку – коан. Коан не имеет логического решения, его решение всегда парадоксальное, но если человеку удается решить коан, он становится просветленным.

– Например?

– Например. Некто вырастил в бутылке огурец. Как достать огурец наружу целиком, не повредив бутылки?

– И как? И как это решается?

– Если я скажу, как это решается, вы все равно не поймете, вы же не просветленные! Я думаю, что и твою, Петь, ситуацию нужно рассматривать как подарок небес тебе, дураку, чтобы, решая ее, ты рос над собой.

– И всё-таки каково решение?

– Сдаетесь? – Доктор обвёл присутствующих хитрым взглядом. Батюшка кивнул, изобретатель пожал плечами, а я просто промолчал.

– Огурец снаружи, – торжественно объявил доктор.

– Тоже мне парадоксальное решение, – разочарованно пробурчал изобретатель.

– Я же говорил, не поймете… Вам ведь практическое решение подавай, чтобы его как масло на хлеб можно было намазать!

– А я вот всё равно ничего не понял, – признался батюшка.

– Надо представить, что пространство внутри бутылки и есть наружа, а то, что у неё снаружи, – это её внутреннее пространство, – пояснил доктор. – Тогда огурец окажется снаружи.

– А, вот оно что… – понимающе кивнул я. – Бутылка Клейна.

Братья обернулись в мою сторону.

– Ну, это такая пространственная фигура, – пояснил я. – В бутылке надо проделать две дырки, в донышке и в боку. Затем надо вытянуть горлышко, продеть его через дырку в боку и соединить с дыркой в донышке внутри бутылки. Для такой бутылки что внутри огурец, что снаружи – все едино. Правда, в идеале бутылку следует поместить в четырехмерное пространство, тогда и дырка в боку будет не нужна… Но я, по правде говоря, не могу вообразить пространство с числом измерений более трех.

– Понятно, – кивнул батюшка. – Между прочим, когда я служил в армии, у нас во взводе был один такой просветленный, Кешей звали. Ему служба постоянно подкидывала всякие нерешаемые задачки, а он их как семечки щелкал. Вот представьте ситуацию, лежат на койках два дембеля, а он по молодости со шваброй по казарме шурует. Один из дембелей Кеше и говорит: «Открой окно, мне душно». Второй кричит: «Не открывай, я мерзну!» Первый орет: «Открой, или я тебе харю начищу!» Второй воет: «Откроешь – я тебе рыло выверну!» В общем, орут они на него, а Кеша моет пол, как ни в чем не бывало. Наконец, первому дембелю надоело, встает он с койки и решительно так на Кешу идет. Кеша быстро просекает, что к чему, и вырубает дембеля черенком от швабры. С одного удара. На вопрос второго дембеля: «Что же ты, душара, творишь?» Кеша, не будь дурак, отвечает: «А тебе чего надо-то? Окно ведь закрыто!» Потом, правда, на него в военной прокуратуре дело чуть не завели, благо командир части быстренько тех дедушек домой отправил…

– По всему видать, карма у твоего Кеши хорошая! – сделал вывод доктор.

При слове «карма» батюшку передернуло. Изобретатель вздохнул и, пожав плечами, изрек:

– Чепуха этот твой дзен, Васька. Мне бы такие проблемы – огурцы из бутылок вытряхивать. Это ты Савеличу такие загадки загадывай, он по таким делам спец.

В гостиную спустилась взволнованная Зинаида.

– Бида, хлопци! Марсианы! У нас над озэром ихнэ НЛО высыть! Точно, як в новостях казалы!

Изобретатель и доктор вскочили из-за стола и устремились на террасу. Батюшка принялся рассуждать насмешливым тоном, что такие Зинины заявления серьезно воспринимать нельзя. Во-первых, женщина, строго говоря, не совсем человек, а только ребро человека. Что имелось в виду во-вторых, сказать он не успел – хозяйка звонко припечатала его по спине мокрым кухонным полотенцем.

– Лешка, будэшь пидначувать, я ны подывлюся, що ты лицо духовнэ, так рушныком одлуплю – прыхожаны ны пизнають! – пригрозила Зинаида. – Я що, сказылася? Марсианив от фонаря ны одлычу?

– Зиночка, дорогая, ну пойми ты, нет в природе никаких марсиан! – взмолился батюшка, прикрывая голову ладонью. – В конце концов, это ненаучно! На Марсе нет жизни! Люди его уже вдоль и поперек на марсоходах исколесили – ничего! Зиро!

Для убедительности он сложил пальцы колечком и показал хозяйке.

– Та ты що? А що ж тоди там такэ высыть? Ты ходы, ходы подывысь!

– У таких явлений всего-то три объяснения… – умничал батюшка, не без труда выбираясь из-за стола. – Какое из трех там у тебя «высыть» – это мы сейчас разберемся…

Глава пятая

Эврика! Ура! Известно точно

То, что мы потомки марсиан.

Правда, это Дарвину пощёчина:

Он большой сторонник обезьян.

Владимир Высоцкий

Мы стояли на террасе и вглядывались в небо над озером. В его звездной черноте висел странный, похожий на бублик объект, который светился тусклым оранжевым светом. От объекта исходило еле слышное гудение. На террасу вышли батюшка и Зинаида. Батюшка широким жестом перекрестил по-иерейски небо над озером и скороговоркой пробормотал молитву. Объект продолжал, как ни в чем не бывало, висеть в небе.

– Так, потустороннюю природу явления отметаем. Остались две, – деловито сообщил батюшка.

– Надо бы на камеру снять, – заметил доктор.

– Уже снимаю, – сказал я.

– Какая реклама будет! – мечтательно произнес изобретатель. – Гостиницу назову – «Марсианские хроники»! Как, Зин, по-твоему, звучит?

Из-за того, что в темноте не было видно его лица, было неясно, говорит ли он это серьезно или издевается над женой.

– На молнию шаровую непохоже… – вслух размышлял доктор. – Тускловатый какой-то. Да и небо чистое.

– Может, картечью шарахнуть? – предложил изобретатель. – Хотя далековато, не добьет…

– Офонарел? А вдруг там живые существа? – возмутился доктор.

– О, еще один туда же! – буркнул батюшка. – Помнится, кто-то недавно Женьку за атмосферное явление агитировал. За редкое.

Гудение вдруг смолкло, «бублик» дрогнул, стал терять высоту и медленно осел на воду посреди озера.

– Приводнилось, – прокомментировал изобретатель. – Жаль, Пузиков мотор утопил. Ничего, на веслах сходим. У меня в сарае где-то сетка старая валялась.

– Ага, щас! Пьяни воны в воду полизуть! Во! – Зинаида собрала из пухлых пальцев куцый шиш и ткнула его мужу в нос. – И нэ надийся!

– Зинуль, я ж как огурец! Женя, скажи, а?

– Ну… Как выпивший огурец, – уклончиво ответил я. Принимать сторону одного из супругов в пику другому мне не хотелось.

– Наверное, атмосферную природу явления тоже можно исключить, – предположил батюшка. – Остается единственная версия. Творение человеческих рук.

– Или нечеловеческих. А то и не рук, а лап. Или щупалец, – добавил я.

– Же-е-ня… – укоризненно протянул батюшка и посмотрел на меня так, словно я испортил воздух.

Следующие несколько минут прошли в напряженных дебатах о происхождении неведомого объекта. Я молча снимал, не вмешиваясь в разговор. Наконец, я опустил камеру.

– Дядя Петя, аккумулятор сел, я выключу. Все равно не происходит пока ничего.

Действительно, на озере ничего не происходило. Загадочный светящийся объект мирно покоился на поверхности воды.

– А все-таки, может, сплаваем? – снова предложил изобретатель. – Может, там помочь чем-нибудь можно?

– Ага, точно! – подхватил доктор. – Отвалить им пи-мезонов! У меня как раз канистра с пи-мезонами в багажнике завалялась!

– И что же нам делать? – озадаченно пробормотал изобретатель.

– Нычого, – сказала Зинаида. – Я вас в воду ны пущу. Сто одын звонытэ. Хай воны туды лизуть. А вы – спаты.

– Правильно, – согласился доктор. – Это, в конце концов, их работа.

Изобретатель вздохнул и полез в карман за мобильником.

– Алло… Здравствуйте, девушка. Тут такое дело… НЛО у нас тут летает… То есть не летает уже, а плавает… Ну да, неопознанный плавающий объект… Почему сразу – выпивший?.. Матюк Петр Антонович… Великие Матюки, улица Советская, дом 3… Да, вроде нет пока никакой угрозы… А куда мне еще по такому вопросу звонить, в булочную, что ли?.. Хорошо, давайте начальника… Алло!.. Здравствуйте!.. Да… Светящееся, торообразной формы… Это значит в форме бублика… Нет, не летает уже, на воду опустилось и лежит… Где-то на середине озера… Ага, хорошо… Не за что… Ждем!

Изобретатель закончил разговор и засунул мобильник в карман штанов.

– Баба – дура, а начальник толковый мужик, – объявил он. – С полуслова все понял. Обещал расчет прислать. Просил к объекту близко не приближаться, посторонним и прессе не сообщать. Во избежание паники и необоснованных сенсаций.

– Поздно, – злорадно заметил я. – Пресса уже в курсе.

Мы еще с четверть часа наблюдали за странным объектом, покоившимся на поверхности озера, пока Зинаида под угрозой сожжения руин мужниной мастерской не загнала нас в дом. Мы разбрелись по своим комнатам. Ни обилие впечатлений минувшего дня, ни громовой храп француза в номере «Дроздова» не были мне помехой; я уснул, едва коснувшись подушки головой.

…Перед рассветом над озером поднялся туман, поэтому жители Великих Матюков и немногочисленные рыбаки, приехавшие на озеро с ночевкой, не могли видеть, как погасло свечение загадочного объекта, невесть откуда залетевшего на озеро. Не могли они видеть, как забурлила вода вокруг него, образуя водоворот, увлекающий в темные глубины неведомый объект. Никто не услышал сдавленный вопль одинокого рыбака на дальнем берегу, влекомого за ногу мокрым холодным щупальцем в озеро, туда, где высился из воды огромный кошмарный глаз на тонком стебле. Никто не заметил, как выползли на берег длинные мерзкие щупальца, как расползлись они гигантскими змеями по деревне, тщательно обшаривая все на своем пути.

Когда я проснулся и понял, что происходит, было уже слишком поздно. На крик о помощи никто не отозвался: хозяева и постояльцы были мертвы. Пути к побегу были отрезаны. В приоткрытую дверь моей комнаты вползали жуткие щупальца. Через окно заглядывал в комнату отвратительный глаз.

– Чего ты орешь?

Не найдя в темноте выключатель, батюшка светил мне в лицо фонариком. Я не сразу сообразил, где я нахожусь и что со мной происходит.

– Ух… Спасибо, что разбудили, дядя Леша! Сон кошмарный приснился, – пояснил я батюшке. – Чертов Хейердал со своими кальмарами!

– Не выражайся. И не выкай, мы ж договорились. – Батюшка осветил фонариком маску, висевшую над моей тахтой. – Неудивительно, что тебе тут кошмары снятся. Ты это… Ты крестись перед сном, чтобы не снились…

Он тихонько притворил дверь и потопал в свой номер. Я перекрестился, поворочался немного и уснул.

Несмотря на поздний отбой, утром все поднялись ни свет ни заря. Хозяйка – готовить завтрак, француз – доить корову, остальные – разгадывать вчерашний ребус. Спустившись к берегу озера, мы обнаружили, что наша задача существенно усложнилась.

Озеро и его окрестности окутывал туман. Он не был таким уж плотным, но все же из-за него на поверхности озера ничего нельзя было рассмотреть. Разумеется, нас буквально распирало от любопытства. Петр Антонович предложил немедленно спустить на воду лодки и приблизиться к месту посадки: может быть, на воде обнаружатся какие-нибудь интересные артефакты, способные пролить свет на вчерашнее явление. Мы охотно согласились. Изобретатель прихватил с собой батюшку, и они вместе отправились за веслами и ключами от лодочных замков. Мы с доктором остались на берегу. Я достал сигареты и закурил. Едва я сделал первую затяжку, из зарослей ивняка высунулся Савелич.

Увидев меня с сигаретой, он молча изобразил жест из двух пальцев, поднесенных к губам: «курыть е?». Я утвердительно кивнул. Савелич засеменил к нам – здороваться. Доктор заговорщицки подмигнул мне и задал Савеличу коан про огурец в бутылке.

Савелич закурил, задумчиво сделал две-три затяжки, после чего, наконец, объявил:

– У краснослоуским магазине бутэльку можно и с агурком сдать. Деука, якая там рОбить, на правое вока ничОга не бАчыть.

Доктор поднял бровь домиком:

– Гениально! Действительно, зачем решать неразрешимое, когда на нем заработать можно. Вот, Женя, к кому в ученики проситься нужно!

Я отчаянно зевнул. Савелич воспользовался моментом и стремительно сунул мне в рот свой грязный, пожелтевший от табака палец. Попал. Факт попадания привел Савелича в восторг: он хрипло сипел, раззявив беззубую пасть, и довольно похлопывал себя по бедрам. Как же мало нужно человеку для счастья!

Привкус, оставшийся у меня во рту, немедленно выволок из памяти запах весеннего утра после теплого ночного дождя, когда сотни дождевых червяков выползают из газонов на тротуары и гибнут там под подошвами неосторожных прохожих. Я выругался и стал гадливо отплевываться.

Доктор поинтересовался, не заметил ли Савелич что-нибудь странное на озере. Странного Савелич ничего не заметил, разве что не клевало совсем. С рассвета ни одной поклевки не видел. Вот это обидно и странно. Доктор принялся донимать Савелича вопросами: как давно ловит, на что ловит, чем прикармливал…

Подошли братья с веслами. Изобретатель отомкнул замки. Мы спустили лодки на воду и расположились в них: я с доктором в «Дроздове», изобретатель с батюшкой в «Капице». Довольно быстро дошли до середины озера. Первым загадочный объект заметил я. Он мирно покоился на отмели в зарослях травы.

– Есть! По правому борту, в камышах!

Мы развернули лодки и пошли на объект. Я, будучи свободным от гребли, взял в руки камеру и, установив наибольшее приближение, использовал ее как бинокль.

– Шириной метров десять-двенадцать… Высотой около полуметра… Какие-то символы… Не могу разобрать, надо поближе подойти…

То, что мне удалось, наконец, рассмотреть на борту объекта, вызвало у меня приступ неудержимого веселья. Я гомерически хохотал, держась за живот, и от этой истерики слезы текли по моим щекам. Братья Матюки с недоумением смотрели на меня.

– Не томи, – улыбнувшись, попросил доктор.

– Скажите, ха-ха-ха!.. Скажите, что здесь на озере делает марсианское МЧС?

Доктор отложил весла, отобрал у меня камеру и направил ее на объект.

– Ну да, МЧС… А я ведь так и думал, так и говорил: беспилотник или зонд какой-нибудь!

Изобретатель плюнул и витиевато выругался.

– Это он хотел сказать: «уважаемые коллеги, я переживаю некоторый диссонанс и это меня весьма расстраивает»! – с комичным выражением лица изрек доктор.

– Интересно, а что ты ожидал увидеть? Вроде взрослый человек… – укоризненно добавил батюшка.

– Давайте подойдем поближе, интересно ведь! – предложил я.

Подошли поближе. Вблизи загадочный объект оказался тем же, чем он выглядел издалека: оранжевым приплюснутым баллоном в форме бублика. Подойдя вплотную, заглянули вовнутрь. Там, в «дырке от бублика» располагался пропеллер, на лопасти которого нацеплялись грязно-бурые водоросли.

– Просто, как яйцо, – объявил изобретатель. – Гибрид дирижабля и вертолета. Интересно, как он при сильном ветре себя ведет? Его ведь сносить должно!

В кармане у него вдруг заверещал мобильник.

– Алло, доброе… Да, я… Здесь он, на озере, куда ему деться… Не-не-не, никто не трогает, что вы… Хорошо, ждем.

Изобретатель вернул мобильник в карман.

– Уже расчет выехал, – сообщил он. – Какого-то эксперта с ним отправили. Пошли к берегу, ребята, а то еще виноватыми в чем-нибудь объявят!

Мы еще немного покрутились возле аппарата, обсуждая его аэродинамические характеристики, затем направились к берегу. К моменту нашего возвращения Зинаида приготовила завтрак – напекла сладких налистников с маком. Француза дома не оказалось: подоив корову и умяв чуть не половину Зининых блинов, он отправился фотографировать бобровые плотины, о чем старик известил хозяина, оставив записку, вполне сносно составленную при помощи электронного переводчика. Только сейчас мы вспомнили, что он ровным счетом ничего не знал про «нашествие марсиан».

За завтраком изобретатель обрисовал план дальнейших действий. Он с батюшкой возьмется за ремонт «Пассата» – ведь брату вечером служить всенощную, посему сегодня край после обеда он уезжает. Если оживить машину не удастся, изобретатель отвезет его домой на своей «Ниве». Доктору как заядлому рыбаку поручается после завтрака рыбачить со мной на озере, потому как хозяин чувствует себя ужасно неловко от того, что не может уделить мне положенного внимания. А вечером, если все пойдет в штатном режиме, будет баня с веником, шашлыком и «матюковкой».

Едва мы допили кофе, на улицу Советскую вполз видавший виды УАЗ‑452, называемый в народе «буханкой», с надписью «МЧС» на борту. У изобретателя снова заверещал мобильник, и он, буркнув в трубку: «выхожу», отправился встречать. Следом за ним потянулись и мы.

Из машины выбрались трое мужчин. Один из них, молоденький очкарик, рыжий и веснушчатый, одетый в джинсы и шерстяной свитер с пузырями на локтях, немедленно прижался спиной к дверце УАЗа и принялся тереться об ее край, постанывая от удовольствия. Второй, основательный усатый водитель средних лет в форме сотрудника МЧС, деловито осмотрелся, зевнул и отправился кругом машины пинать ногой покрышки. Третий, похоже, и был тем самым обещанным экспертом. Это был пожилой стройный господин в кремовом плаще, беретке, франтовато сдвинутой набекрень и с пестрым шелковым платком, изящно повязанным вокруг шеи. Лицо его украшали холеные седеющие усы и бородка а-ля Сервантес. В каждой руке «Сервантес» держал по мобильному телефону, которые он поочередно прикладывал к уху.

– Алло… Вот как… А стабилитрон менять пробовали?.. Поменяйте!.. Да… Не за что… Алло… Да, это я… Что значит «нет»? Костная мука в рационе присутствует? Нет? Ну, так введите сперва в рацион костную муку, а потом паникуйте… Алло… Как это, скрипачи смычки забыли?.. Ах, вот вы о чем… Дружище, это же полька-пиццикато Штрауса! Там музыканты без смычков, пальчиками играют! Стыдно таких вещей не знать!

Наконец, он заметил, что около него собралась толпа, запихнул оба телефона в карман плаща и обратился к присутствующим:

– Доброе утро, уважаемые. Матюк Петр Антонович кто из вас будет?

– Я буду, – улыбнулся изобретатель и шагнул навстречу незнакомцу. Тот протянул ему руку.

– Давинчик Леонард Петрович, – представился «Сервантес», галантно коснувшись беретки кончиками пальцев. – Так где, вы говорите, аппарат приводнился?

Изобретатель повел Давинчика к озеру. Доктор стал выпытывать у усатого водителя «буханки», оказавшегося на удивление словоохотливым, о назначении летательного аппарата. Водитель, не стесняясь в выражениях, рассказал нам, что беспилотник этот якобы специально создан для нужд МЧС и лично он в гробу его видал. Привезли к ним этот аппарат сотрудники какого-то полусекретного научно-исследовательского института, а этот балабол Давинчик у них за главного. Они долгое время что-то в нем настраивали, подгоняли и испытывали на полигоне, не давая личному составу МЧС спокойно коротать дежурства за нардами и домино. А когда, наконец, они довели все до ума и отрапортовали наверх, на контрольные испытания примчалась столичная комиссия. На глазах у комиссии беспилотник был поднят в небо, но уже через несколько минут он потерял управление и улетел в неизвестном направлении. Спустя два дня аппарат был найден, доставлен на полигон, отремонтирован и не далее как вчера снова поднят в небо. И снова с ним повторилась та же история…

Я отошел в сторонку и, глянув на часы (не рано ли для субботы), набрал номер Кацаповича.

– Доброе утро, Зиновий Маркович! Как свадьба, как все прошло?

– Здравствуйте, Женечка. Свадьба как свадьба, обычный гоцум-поцум, – голос у Кацаповича был слаб и хрипловат (видимо, после вчерашнего ему нездоровилось). – Двести человек гостей, чтоб все они были здоровенькие, тосты, танцы, «чоботы з бугая»[36], все как всегда. Невесту крали, потом свидетелю морду били, а под занавес сватья со свидетелем налакались в мясо, на носилках пришлось обоих уносить. Кажется, староват я становлюсь для таких мероприятий, Женечка…

– А драка-то из-за чего?

– Сватья стерегла гроши, которые молодым подарили, а когда ей по нужде приспичило, она свидетелю свою кассу передала. А пока ее не было, невесту украли. Свидетеля, значит, снарядили невесту искать, а тут сватья приходит – ни свидетеля, ни грошей! Тут она вой и подняла. А все уже выпивши хорошенечко, никто не соображает ничего, кинулись свидетеля искать. Ну, нашли, приволокли и давай морду бить, не разобравшись. Потом разобрались, конечно, сватья свидетелю в ноги, прости, мол, а тот надулся, как индюк! Пришлось мне их мирить, хмелить весь вечер…

– А невесту кто искал?

– Да не помню я. Какая разница… А что вы от меня вчера хотели?

Я рассказал.

– Ну вы, Женечка, даете! – оживился Кацапович. – Что же вы таких простых вещей не понимаете! Ладно, выручу вас еще раз, что с вами делать! Рыбки мне свеженькой привезете. Слушайте и запоминайте!

– Я весь – внимание!

– Сайт! Сайт, Женечка! У Пети до сих пор нет своего сайта! А кому, как не вам, его сделать, Женечка! Именно это я и имел в виду, когда обещал рекламу на всю страну!

– Правда, что ли?

– Спросите еще, как меня зовут! Если не будете бОлбесом, вы сможете сделать на этом деле неплохой гешефт!

– Клево! Спасибо, Зиновий Маркович!

– Не стоит благодарностей, Женечка! Про рыбку не забудьте! Ладно, пока, пойду пивка где-нибудь добуду холодненького. А то мне сегодня еще «хвост»[37] отрабатывать, надо в форме быть…

После разговора с Кацаповичем я пришел в приподнятое расположение духа и вернулся к УАЗу, куда только что подошли изобретатель с Давинчиком. Петр Антонович ухмылялся каким-то своим мыслям, а Давинчик по своему обыкновению болтал по телефону:

– Безобразие! Передайте Хачапуряну, что если он посмеет играть в этом месте крещендо, я его четвертую! Я, знаете ли, не умер еще, а пока я жив, я не позволю над моими творениями издеваться!.. Да, алло!.. Нет-нет, Степан Аркадьевич, вы поймите, карпа сейчас все кому не лень разводят, и жук, и жаба… Да нет, не жаб разводить, а бегемотов… Бе-ге-мо-тов!.. В прямом смысле, в каком же еще… Зимой в свинарнике можно содержать, а на лето в пруд переводить, на подножный корм… Чего это они потонут? Если хотите знать, бегемот по-латыни будет «гиппопотамус амфибиус», понимаете, «ам-фи-би-ус»! Да, конечно, подумайте.

Давинчик дал отбой и обратился к изобретателю:

– Двадцать первый век на дворе, в Европе страусов вовсю разводят, шиншилл разводят, а этот старый идиот, кроме карпа, знать ничего не желает. Вот вы, вы можете себе представить, какую пользу для народного хозяйства могут нанести, то есть принести, гиппопотамусы? Какие объемы сала, молока и удобрений способна произвести взрослая раздоенная особь гиппопотамуса?

– Полагаю, колоссальные объемы, – согласился изобретатель.

– Вот именно! Ничего, когда я ему все цифры дам, все расчеты, он тоже впечатлится. Вот увидите: в будущем все хозяйства у нас переключатся на гиппопотамусов!

– А как вы собираетесь решать проблему с прививками ваших гиппопотамусов? – поинтересовался доктор.

– А что такое? – насторожился Давинчик.

– Ну как же? Ведь бегемоты панически боятся прививок, – сказал доктор.

– Шутите? – усомнился Давинчик.

– Ну что вы, – серьезно ответил доктор. – Это же известный факт.

Давинчик уставился на него испытывающим взглядом. Доктор сохранял покерную мину.

– Сомнительно что-то, – проговорил Давинчик, подумав. – Чтобы такая громадина – и боялась такой чепухи. Наверное, вы меня разыгрываете.

– А что тут сомнительного? У каждого гиганта могут быть свои маленькие фобии. Слоны мышей боятся, бегемоты – прививок, – флегматично произнес доктор.

– Ну, про слонов-то я слыхал… Ладно, если так, решим проблему как-нибудь. Попробуем прививать их перорально. Не такие крепости брали… Ну, что же, спасибо вам за содействие!

Давинчик демократично пожал нам руки, сделал знак расчету садиться и забрался в кабину. «Буханка» тронулась с места. Она медленно развернулась и, покачиваясь на ухабах, поползла по направлению к озеру.

– Какой разносторонний человек этот Давинчик, – заметил изобретатель. – И Ньютон, и Платон в одном лице.

Я тронул его за локоть.

– Дядя Петя, у меня к тебе предложение…

Глава шестая

Жили-были в Индии с самой старины

Дикие огромные серые слоны –

Слоны слонялись в джунглях без маршрута,

Один из них был белый почему-то.

Владимир Высоцкий, «Песня про белого слона»

Сентябрьское солнце висело довольно низко, и из-за тумана, скрадывавшего береговую линию, трудно было прикинуть, который был час; казалось, солнце замерло на небесной отметке одиннадцати утра. Между тем было всего два часа пополудни, когда мы с доктором направили лодку к берегу. На дне лодки лежала одна-единственная щука килограмма на три и сюрприз для хозяина усадьбы, невзначай обнаруженный нами и поднятый со дна озера – он и был поводом для нашего преждевременного возвращения. После поимки щуки поклевок больше не было, и я, вхолостую отмахав на веслах несколько часов, утратил всякий интерес к рыбалке. Да и доктор меня основательно притомил: все время, пока мы рыбачили, он без умолку хвастал, где, когда и при каких авторитетных свидетелях ему удавалось добыть исключительно редкие экземпляры.

Когда мы подошли к берегу настолько, что могли, наконец, разглядеть его очертания, мы заметили человеческую фигуру, спешившую к нам и делающую нам знаки рукой. Это был Савелич. Заподозрив неладное, я налег на весла. Когда до берега оставались считанные метры, Савелич шагнул в воду и побрел нам навстречу.

– Что случилось? – тревожно выкрикнул доктор.

Савелич ухватился за борт двумя руками и спросил заговорщицким тоном:

– Ну? Як клюет шчупак?[38]

– Тьфу! Ну ты и нехристь, Савелич! – возмутился доктор. – Нельзя же так пугать людей!

Увидев щуку, Савелич по-рыбацки прихватил ее за глаза и приподнял над лодкой, прикидывая рыбу на вес.

– Середнеука, – определил Савелич и тоном знатока добавил: – Год таки.

– Похоже, погода будет меняться, – заметил доктор. – Щука берет плохо.

– Да и нема уже той рыбы, – посетовал Савелич. – А кали мой дед пацаном быу, тогда ого-го была рыба! Палец в воду сунь – и нема!

– Эх, вздыхали рыбаки, раньше были судаки, – насмешливо пропел я. Щука была моей добычей; из-за того, что именно мне, а не хвастуну-доктору удалось ее поймать, я пребывал в отличнейшем настроении. Пользуясь моим благодушием, Савелич стрельнул у меня две сигареты. Одну он немедленно закурил, другую сунул себе за ухо.

– На что улавили? – спросил Савелич.

– Вот! – Доктор сунул Савеличу коробочку с приманками. – Воблеры с запахом раненой рыбки. Ручная работа!

– Купляли? – спросил Савелич, с интересом нюхая приманки. Доктор кивнул.

– И сколько такие стоять?

Помявшись, доктор назвал цену. У Савелича глаза на лоб полезли.

– Такие дурные грошы за цацки! Я тутака на гузик[39] от штаноу во таких кракадилау доставау! Во таких! – Савелич развел руки в стороны настолько, насколько это было возможно.

– О! Человек с телескопическими руками, – насмешливо прокомментировал я. – Дядя Вася, тебе в твоей практике встречалось такое?

– В санитарии не встречалось, – ответил доктор. – А в рыбацкой практике – у каждого второго. У самого такие. Это вся рыба или только ее голова? – обратился он к Савеличу.

– Уся, – простодушно ответил Савелич.

– Ты же говорил, нет тут такой рыбы, – усмехнулся доктор. – Дед твой всю выловил! На палец! Гони сюда мои приманки, браконьер.

Мы выволокли лодку на берег, собрали снасти и направились к усадьбе. Изобретателя мы обнаружили возившимся в саду. Выяснилось, что, пока мы рыбачили, братья разобрали вчерашний завал на месте мастерской, после чего Петр Антонович доставил батюшку домой – тот торопился служить всенощную. Кстати, как оказалось, изобретение не особенно пострадало. Старик Готье, который ни свет ни заря отправился на фотоохоту, по неосторожности набрал в сапоги болотной жижи, из-за чего ему пришлось вернуться в гостиницу раньше намеченного времени. К нашему возвращению он сидел у себя в номере, сушил носки и сортировал свои снимки.

– А у вас что? Поймали что хорошее? – поинтересовался изобретатель.

– Ага, поймали, – ухмыльнулся доктор. – Водяного за хвост. Хотели веслом прибить, да откупился, па-адлец.

– В смысле? Рыбой откупился?

– Ха, рыбой! Рыбу мы и без него поймали! У него кое-что интересней нашлось!

– Русалки, что ли?

– Ха, русалки! Кому нужны русалки? Иди посмотри, там, в лодке лежит. Иди, иди, тебе понравится. И это! Магарыч готовь! – последние слова доктор выкрикнул вслед своему брату, который заинтригованно поспешил к озеру. Мы с доктором скинули снасти на траву возле беседки и налегке двинулись следом за ним. Не пройдя и полпути до озера, мы услышали радостные вопли изобретателя.

– Мотор! Мой моторчик! А я же его как искал! И нырял! И тралил! – возбужденно выкрикивал изобретатель. – Ребята! Теперь я ваш должник!

– Это ты Жене спасибо скажи, это он якорь кидал и пропажу твою зацепил, – сказал подошедший к нему доктор. – Думали сперва – коряга. Еле выволокли. Хорошо, что дело было на мелководье.

– Женя! Ты послан мне небом! – благодарно воскликнул изобретатель. – Ну, теперь уж точно с меня причитается! Баньку я уже затопил, так что отработаю на совесть!

И была банька. Воспрявший духом изобретатель (как-никак дела налаживаются!) был в ударе. Он плескал на раскаленные камни настой душистых трав, по очереди загонял нас в жарко натопленную парную, укладывал на полок, омахивал веником, затем волок в предбанник, окатывал ледяной водой, потом снова тащил в парную, снова укладывал на полок, снова брался за веник и, выписывая веником хитроумные пассы, усердно охаживал им наши разгоряченные тела.

Тем временем Зинаида хлопотала с ужином. И когда мы, разморенные и раскрасневшиеся, выбрались, наконец, из бани и окунулись в прохладу осеннего сада, на накрытом столе беседки нас ожидали полдюжины плошек с дивными домашними разносолами, чугунок ароматной ухи, расписное блюдо рассыпчатой картошки с щедрым ломтем сливочного масла и целая жаровня щучьих котлет, томленных с овощами. Само собой разумеется, посреди всей этой красоты истекал влагой запотевший графин чудного бальзама на двенадцати травах.

Спустя час, сытые и захмелевшие, мы безмятежно нежились в беседке у потрескивающего костра. Старик Готье, причастившийся банного духа и духа хмельного наравне со всеми, развалился в кресле-качалке и блаженно млел, щурясь на огонь. Я терзал хозяйскую гитару, которую толком так и не сумел настроить. А братья смажили сало на шампурах и вели неторопливую беседу, каковую обычно заводят в подобной обстановке: о политике, о коварной женской сущности, о черных космических дырах и о тонкостях ужения плотвы – словом, о всех тех вещах, в коих всякий в меру нетрезвый мужчина мнит себя непререкаемым авторитетом. За разговорами незаметно опустел графин, и хозяин снарядил супругу за другим.

– Хорошо-то как! – блаженно улыбаясь, промолвил доктор и потянулся как кот.

– Да, ощущения сказочные, дядя Вася, – согласился я. – В жизни ничего подобного не испытывал! А деда, похоже, совсем развезло.

– Да, прибило старика, притих, – согласился доктор, покосившись на француза. – А что, Петя, у вас тут действительно белые свиньи водятся?

– Видели тут как-то одного такого альбиноса, – ответил изобретатель. – У меня здесь Пузиков с дружками на кабана ходил в прошлом году – та еще эпопея была! Ну, ходил – это я утрирую, такое начальство, в рот ему ноги, на охоту пешком не ходит, да и не на кабана они ходили, а на зайца, но дело не в этом. Приехали они, значит, ко мне как всегда вечером, в баньке попарились, лейку залили, и потянуло их на подвиги. Взяли ружье, залезли в свой УАЗ и вперед. Едут они, значит, на УАЗе по полю, фарами шарят, ищут зайца, а тут – раз! – кабан! Встал на пути и стоит – ноль внимания! И что самое интересное – белый! Что делать? И эти клоуны не придумали ничего лучше, как палить в него из ружья! Третьим номером! А что ты кабану третьим номером сделаешь? Тот хрюкнул только и дёру через поле. Они за кабаном! Летят по полю, орут, из ружья палят, а тут вдруг откуда ни возьмись – егеря! Стой, кто такие, протокол, все дела. Пузиков хоть и бугор, а пришлось ему объяснительную писать. Потому как ночью по пьяни они на территорию соседнего района заехали. А с тамошним бугром он еще лет пять назад расплевался. С той объяснительной потом вся область потешалась! Мол, что это вы пили такое, что вам вместо белых коней белые свиньи мерещатся.

– И что они в той объяснительной понаписали? – заинтригованно спросил я.

– Я сам, конечно, не читал, но с чужих слов дело было представлено так. Сидят они у костра, никого не трогают, вдруг из леса выбегает кабан, хватает портфель с документами государственной важности – и деру! Дали предупредительный в воздух, кабан не отреагировал, пришлось преследовать. И что самое интересное, – изобретатель поднял вверх указательный палец, – действия их были признаны правомерными! Во какие у нас тут чудеса творятся!

Он вынул из огня шампур с кусочком зажаренного сала и передал его мне. Я легонько качнул кресло-качалку и вежливо предложил угощение мсье Готье. Старик открыл глаза, пробормотал что-то про холестерол и снова ушел в себя.

– Странный народ эти французы, – заметил доктор. – Жаб с улитками лопают, а холестерола, видите ли, боятся. Давай-ка, Женя, сюда, я скушаю.

– Я сам скушаю. Не знаю, как у французов, а вот в Израиле местное сало вообще есть невозможно. Знаете почему? Они там свиней апельсинами кормят! Мне коллега рассказывал.

– Это они специально так, чтобы эмигранты скорее от сала отвыкали, – догадался изобретатель. – Нельзя им свинину, синагога возражает. А вообще-то да, чтобы хорошее сало получить, одними апельсинами от свиней не отделаешься.

– А вот мой дражайший тестюшка, когда еще на ферме зоотехником работал, свой метод откорма изобрел, – сообщил доктор. – Покупал он поросенка и кормил ровно столько, чтобы тот не издох. И раз в две недели втихаря менял своего поросенка на колхозного. И так несколько раз за сезон, пока кабанчик не вырастал.

Посмеялись. Вернулась хозяйка, принесла графин, наполненный почему-то лишь на треть, что, судя по всему, серьезно озадачило изобретателя. Он поднялся, взял супругу под локоть и повлек ее за баню. Мы слышали, как они там негромко переругивались: «А что это ты нам какие-то слезы принесла?» – «Нэма бильшэ! Цэ тоби хватэ!» – «Надо было новый бочонок вскрыть!» – «Нэ дам! Ось, цэ допывайтэ!» – «Зин, ну что ты со мной как с малым дитём! Я что, алкаш, что ли? Вот психану – и до Нового года вообще ни капли в рот не возьму! Просто перед людьми неудобно!» – «Ну-ну! Божилася свиння гнилкЫ нэ исты! Нэ дам бильшэ – и всэ!»

Зинаида вернулась в беседку и принялась собирать со стола грязную посуду. Следом за ней, конфузливо улыбаясь, в беседку вошел изобретатель.

– Зин, так с мужем нельзя, – укоризненно сказал доктор. Он достал свой смартфон и потыкал пальцем по экрану. – Вот послушай, что по этому поводу пишет классик:

Муж – повелитель твой, защитник,

Жизнь, глава твоя, в заботах о тебе

Он трудится на суше и на море,

Не спит ночами в шторм, выносит стужу,

Пока ты дома нежишься в тепле,

Опасностей не зная и лишений!

Я прыснул, а изобретатель благодарно показал ему поднятый вверх большой палец (впрочем, украдкой, чтобы не видела супруга). Подбодренный доктор продолжил:

А от тебя он хочет лишь любви,

Приветливого взгляда, послушанья –

Ничтожной платы за его труды.

Как подданный обязан государю,

Так женщина – супругу своему[40].

Все то время, пока доктор читал стихи, Зинаида молча слушала его, скрестив руки на необъятном бюсте, и, презрительно улыбаясь, покачивала головой. Доктор закончил, и с обеих его сторон раздались аплодисменты. Когда аплодисменты стихли, Зинаида вытянула перед собой свой пухлый кулачок и сложила пальцы в кукиш.

– Во! – женщина ткнула кукиш доктору в нос, сгребла стопку грязной посуды и удалилась в дом, с презрением, как показалось мне, покачивая могучими ягодицами. Хозяин предложил тост за мужскую солидарность.

Выпили за солидарность.

– Что это мы, с бальзама на коньяк перешли? – спросил доктор и почмокал языком. – Странное послевкусие…

– Зинка в кладовой какой-то клопомор нашла, – пояснил изобретатель. – Пока все початое не допьем, новый бочонок не даст откупорить.

– Это правильно, это по-хозяйски, – согласился доктор.

Я вдруг вспомнил про свою статью и спросил изобретателя о его планах на будущее.

– Я вот что мечтаю сделать, – сказал изобретатель, – рыб всяких местных наловить и по аквариумам рассадить. По большим таким аквариумам. Как думаете: ихтиопарк «У Матюка» – хорошее будет название? Нигде ничего подобного нет, а у меня здесь будет.

– А давай, Петя, мы лучше твою усадьбу культовым местом заделаем, – предложил доктор. – Знаешь, сколько у нас чудаков, падких на всякую модную экзотику? Ты будешь парить их в бане, поить бальзамом и учить каким-нибудь прописным истинам, типа «в здоровом теле – здоровый дух». А они объявят тебя этаким полесским гуру. Давай?

Мы рассмеялись.

– Не надо. А то, в самом деле, повалит ко мне в баню народ – каждого выпаривать у меня никакого здоровья не хватит, – ответил изобретатель.

– А где ты банной науке выучился, дядя Петя? – спросил я.

– Был у меня тут соседом один старичок, он мне свои банные секреты передал. Тут ведь что самое главное? Тут все самое главное. Мелочей в этом деле нет. В какой луне собирать траву. В какой день резать веник. Как полок в бане ставить. Какими дровами топить. Все имеет значение.

У доктора загорелись глаза.

– А знаете что? А вдруг все эти банные хитрости – и в самом деле, отголосок какого-нибудь мистического ритуала наших предков, который позволял им расширять сознание и переживать ощущения высшего порядка. Не знаю, как вы, а я вот буквально таю от эйфории. Того и гляди, в нирвану[41] уйду!

– Началось, – усмехнулся изобретатель. – Мистика, нирвана… Женя, ты Васе не наливай больше, не надо, а то он уже в нирвану собрался.

– Ну, а что? – запальчиво продолжал доктор. – Может, если покопаться в наших сказках народных, отыщется на это какой-нибудь намек? – Доктор на секунду задумался. – Ну конечно! Баба-Яга, помните? Она постоянно норовила добру молодцу баньку истопить, а он после той баньки запросто находил ответы на всякие мудреные вопросы, сек головы чудищам на Калиновом мосту и другие стратегические задачи решал.

– Нет, дядя Вася, Баба-Яга для твоей теории не подходит, – сказал я. – Я как раз про это дело реферат писал. Ты считаешь, что Баба-Яга – ведьма, а это не так. Баба-Яга – это мертвечиха. У наших предков был обычай хоронить покойников в домовинах. Где-нибудь в глухом лесу на высоких пнях ставили хибарку и оставляли в ней мертвеца…

– Вот, значит, откуда избушка на курьих ножках взялась, – догадался изобретатель.

– Именно! – подтвердил я. – А хождение молодца к Бабе-Яге – это хождение живого потомка к мертвому предку за советом. Но чтобы живому войти в контакт с мертвым, нужно было, чтобы покойник признал его за такого же мертвяка. А для этого молодцу нужно было вымыться в бане, одеться во все чистое и лечь к мертвецу в домовину…

– Бр-р-р! – изобретатель поежился. – Это же каким суровым мужиком надо быть, чтобы на такое отважиться!

– А с Калиновым мостом на реке Смородине тоже интересная история, – продолжал я. – «Смородина» значит – «смрадная». Калинов мост – от слова «раскалять». Это мост из нашего мира в загробный. А Змей Горыныч, он от слова «гореть» – нечистая сила, которая лезет в наш мир из преисподней…

– Ладно, Женя, хватит уже негатива, – морщась, попросил изобретатель. – Спой-ка нам лучше что-нибудь позитивное!

И я спел им про Лукоморье, про джинна, про желтую жаркую Африку, про любовь в каменном веке, про подводную лодку, потом на бис еще раз про Лукоморье, после чего мы решили размяться и отправились пройтись, оставив старика Готье в одиночестве дремать в беседке.

Мы неторопливо брели вдоль берега и слушали, как доктор рассказывал очередную рыбацкую байку. Над поверхностью воды разносились обрывки сердитых разговоров и мерные удары молотка – где-то неподалеку маялась со своим горе-аппаратом группа Давинчика.

– …Так вот, есть на том озере место такое, называется Сторублевка, – рассказывал доктор. – А дело было еще при царе. Рыбачили там мужики и столько рыбы поймали, что проезжавший мимо пан сразу за всю рыбу им сто рублей уплатил!

– Сто рублей? При царе? Когда корова три рубля стоила? Никогда не поверю, – заявил я. – Рубль, наверное, дал, а каждое последующее поколение на десятку умножало…

– Ну, за что купил, за то и продаю. Дело не в этом. На этой Сторублевке я в позапрошлом году поймал окуня на четыре килограмма. И что это за окунь был! Царь-окунь! На этого окуня потом…

– Врешь, поди, – усомнился изобретатель.

– Ну, три восемьсот. На этого окуня потом…

– Да врешь, – уверенно повторил изобретатель и вдруг воскликнул, указывая рукой в сторону леса: – Проклятье! Опять коза Савеличева веревку оборвала!

Там, куда он указывал, действительно кто-то шуршал в кустах, какое-то животное белой масти, но на таком расстоянии, да еще и сквозь туманную дымку сложно было рассмотреть детали.

– Почему сразу – коза? Может, собака? – предположил доктор.

– Да нет, точно говорю, коза, – уверял нас изобретатель. – Не в первый раз. И когда уже Савелич ее привязывать по-человечески начнет!

– Ну и черт с ней, – равнодушно проговорил доктор. – Начнет темнеть – сама вернется. Так вот, на этого окуня потом…

– Нет-нет! – возразил изобретатель. – Как бы эта дура в лес не ушла. А в нашем лесу и волки водятся. Поймать ее надо.

– Ну, так давай свистнем Савелича, пусть он сам ее ловит, – предложил доктор.

– Не свистнем. Савелич в магазин ушел, в Красное Слово. Если бы он вернулся, я знал бы. Я ему гвоздей заказал купить. Так что придется нам ловить.

И мы отправились ловить козу. Похоже, скотина была с норовом – она ни в какую не позволяла нам к себе приблизиться. Мы пробовали красться, обходить с разных сторон, но тщетно – животное упрямо держало между нами приличную дистанцию. В конце концов, оно действительно дернуло в лес, и нам не осталось ничего другого, как последовать за ним. В лесу животина совершенно потерялась из виду. Ругая Савелича последними словами, мы растянулись цепью и довольно долго брели напролом через густой подлесок, пока не очутились на поляне, которая являла собой пологий подъем на поросший вереском холм. На верхушке холма был объект нашего преследования, и это была не коза.

– Еханый карась… – тихо проговорил изобретатель.

– Секач, – полушепотом сказал доктор.

– Секач-альбинос, – уточнил я.

– Здоровый какой, – добавил изобретатель.

Кабан стоял и принюхивался, задрав рыло. В зубах он держал какой-то небольшой прямоугольный предмет. Затем он развернулся к нам задом и скрылся по ту сторону холма. У меня возникло жгучее ощущение дежавю.

– Так это что, это мы за ним бегали? – спросил доктор.

Я пожал плечами.

– Рисковые мы ребята! – невесело усмехнулся доктор.

– Ладно, идем домой, а то Зинка лаяться начнет, – предложил изобретатель.

Мы развернулись и зашагали в сторону озера.

– Интересно, это тот, которого Дидье сфотографировал, или другой какой? – спросил я.

– Наверное, тот, – ответил изобретатель. – Альбиносы в природе редко встречаются. Исключительно редко.

– А я лет восемь назад, когда на Днепре рыбачил, сома-альбиноса поймал, – вспомнил вдруг доктор.

– Хорошего?

– Ну, про вес врать не буду, взвесить не удалось, а в длину метра на два. Не очень большой сом.

– Про вес врать не буду, а про размер буду, – съязвил изобретатель.

– Ничего себе не очень большой! А взвешивать почему не стал, дядя Вася? – спросил я. – Если бы я такого сома поймал, я бы его и взвесил, и сфотографировал, и на видео бы снял!

– Да хотел я, не успел только. Дело ведь ночью было. Я его на кукан посадил – и в воду. Утром полез доставать, а сам думаю, что-то подозрительно легкий. А как достал, оказалось, за ночь выдры все мясо с костей объели, только голова и хребет остались… – с грустной усмешкой поведал доктор.

– Надо было хотя бы голову сохранить, – заметил изобретатель.

– Да кому нужна его голова… – махнул рукой доктор.

Мы дошли до опушки и вышли из леса. Озера не было.

Глава седьмая

Мне нужно замереть и притаиться –

Я куколкой стану,

И в бабочку в итоге превратиться –

По плану, по плану.

Владимир Высоцкий, «Причитания Синей Гусеницы»

– Который час? – спросил я.

Изобретатель взглянул на свои наручные часы, затем приложил их к уху.

– Мои, похоже, стоят. Вася, который час?

– Не знаю. У меня в телефоне батарея села.

– Значит, мы не знаем, куда идти, и у нас нет связи, – грустно констатировал я. Наручных часов я не носил, а свой мобильный телефон оставил заряжаться у себя в номере.

– Ну как так, Петя? – недоумевал доктор. – Ты же за столько лет каждое дерево тут должен был выучить!

– В том-то и дело, что я не узнаю ничего! Незнакомые места! И солнца, как назло, не видно…

– Ну, давайте муравейник поищем, что ли, – предложил я.

– Ну мы и ослы! – воскликнул доктор. – Конечно, давайте.

Мы рассредоточились и побрели в поисках муравейника.

– Нашел! – объявил доктор спустя несколько минут.

– И я нашел, – крикнул изобретатель. – Теперь хоть какая-то ясность будет.

Я тоже нашел муравейник. Увы, вместо ясности, муравейники привели нас в полное замешательство: они указывали на юг в совершенно разных направлениях.

– Дела! Так бывает разве, дядя Петя?

– Первый раз такое вижу! – обескураженно пробормотал изобретатель. – Аномалия какая-то. Может, поищем муравейники в другом месте?

Ничего лучше мы не придумали, поэтому снова растянулись цепью и двинулись вперед. И тут я увидел гриб. Первый настоящий съедобный гриб в этом сухом лесу. Я присел на корточки и залюбовался находкой. Такого красавца и рвать было жалко. Гриб был, что называется, мечтой грибника: ядреный, крепкий боровик с бархатной каштановой шляпкой набекрень. Две черных бусинки на его ножке имели странное сходство с глазами, и мне на секунду показалось, что гриб внимательно смотрит на меня. Налюбовавшись вдоволь, я потянулся к нему рукой.

Гриб отпрянул в сторону.

Я ойкнул, непроизвольно подался назад, споткнулся и уселся на пятую точку. Гриб продолжал пялиться на меня своими черными бусинками. Не спуская с него глаз, я нащупал рукой шишку и швырнул ее в гриб. Шишка угодила в шляпку, и гриб с шуршанием поспешил скрыться в черничнике.

Я нагнал братьев. – Вы только не смейтесь, пожалуйста, – попросил я и рассказал им о том, что только что произошло.

– Эхо Чернобыля, – флегматично изрек доктор, выслушав мой рассказ. – Кто знает, что там в Зоне творится. Тамошний гриб вполне мог и ноги отрастить, и глаза, и даже осознать себя как личность.

Я пристально взглянул на доктора. Его лицо оставалось невозмутимым, и я не мог понять, говорит ли он серьезно или валяет дурака.

– Так ведь где Зона, а где мы, – веско заметил я.

Доктор пожал плечами.

– Мигрируют, бедолаги.

Изобретатель хмуро посмотрел на брата, потом перевел взгляд на меня, потом снова взглянул на доктора.

– Идите вы к черту, – буркнул изобретатель и двинулся дальше.

– Так, значит, ты мне веришь, дядя Вася? – спросил я у доктора без особой надежды.

Он молча отмахнулся от меня рукой и последовал за братом. Я вздохнул и зашагал вслед за ними. Мысли у меня были невеселые. Бегающий гриб был очень тревожным признаком. Если бы некто рассказал мне, что в лесу от него убегают грибы, я бы счел его рассказ плоской шуткой либо посоветовал обратиться к психиатру. В моем случае о шутках не могло быть и речи, а к психиатру мне не хотелось. Я охотнее согласился бы на докторову версию про миграцию мутантов из Зоны отчуждения, чем признал, что у меня начались проблемы с моей «кукушкой». И я уже досадовал на себя за то, что поспешил рассказать братьям про гриб. Хорошо еще, что они приняли мой рассказ за несвоевременный розыгрыш.

Муравейники нам почему-то больше не попадались. Скоро хвойник закончился, и мы очутились на поляне, за которой начинался мрачноватый осиновый лес. Мы остановились, чтобы решить, в каком направлении нам следует двигаться дальше, как вдруг услышали шум, шедший из осинника. Шум усиливался; мы все явственней слышали треск ломаемых сучьев, словно сквозь осинник пробирался кто-то массивный. Замерев на месте, мы с тревогой всматривались вглубь осинника, пытаясь разглядеть источник шума, пока нашим изумленным взорам не предстало удивительное зрелище. Сминая валежник когтистыми, как у ископаемого ящера, лапами, на поляну вышагнула кряжистая бревенчатая избушка. За избушкой семенила деревянная кабинка с дырочкой в виде сердечка на двери.

– Евпатий-коловратий… – тихо пробормотал изобретатель.

Мерно раскачиваясь из стороны в сторону и поскрипывая, оба строения невозмутимо прошагали мимо нас, а мы проводили их недоуменными взглядами. Я обратил внимание, что тыльная сторона избушки была снабжена указателями поворотов и габаритными огнями.

– Все ясно! Шоу розыгрышей. Нас снимает скрытая камера, – догадался я. – Это ростовые куклы. Специальная конструкция, с экзоскелетом. Я передачу видел, как сказки снимают. У них еще дракон есть, на базе трактора «Беларус» с ковшом.

– Глупости! Кто попрется в эту глухомань ради идиотского розыгрыша? – возразил изобретатель.

Следом за самоходными домиками на поляну выбралась, опираясь на клюку, сгорбленная старуха с узелком в руке.

– Стойте, паразиты! – прохрипела старуха и угрожающе потрясла клюкой. – Догоню – спалю!

Но старухина угроза произвела совершенно обратный эффект: странная компания перешла с шага на рысь и поспешно скрылась в хвойнике. Старуха уселась на кочку и принялась разворачивать свой узелок, бормоча угрозы и проклятия. На нас она не обращала никакого внимания.

– Типа Баба Яга, – определил доктор.

– А давайте подыграем, – задорно шепнул я своим попутчикам.

Поглядывая по сторонам в расчете засечь скрытую камеру, я приблизился к старухе и кашлянул. Старуха подняла голову, и я получил возможность хорошенько ее рассмотреть.

Бабка была безобразна. Бледное, изрезанное глубокими морщинами лицо было покрыто темными пигментными пятнами, словно кто-то обрызгал его грязью. Кончик крючковатого, словно банан, носа был увенчан бородавкой, из которой торчали несколько жестких волосин, похожих на паучьи лапы. Нижняя часть лица старухи была покрыта редкой щетиной. Тяжелый подбородок выдавался далеко вперед, из-за чего единственный клык хищно торчал наружу. Самым неприятным был взгляд желтых, как у козы, глаз с козьими же зрачками. «Уж как загримируют…» – подумал я.

– Здравствуйте, солдатики, – проскрипела старуха.

Мы поздоровались.

– Чего уставились? Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein, – назидательным тоном сказала старуха.

– И что это значит? – спросил я. Фраза на немецком из уст персонажа славянских сказок звучала несколько неуместно.

– «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит на тебя», – перевел доктор. – Фридрих Ницше, «По ту сторону добра и зла». Любите философию?

– Философов, – ответила старуха, смерив доктора плотоядным взглядом.

– А вы не смотрите на нас такими голодными глазами. У нас мясо жилистое, не прожуете, – натужно пошутил я.

– А ничего, мы и кровушкой взять можем, – невозмутимо ответила старуха. Она потянулась носом в мою сторону и принюхалась. – Твоя, солдатик, группа четвертая, резус отрицательный. Редкое сочетание, деликатес.

– А как вы угадали? – удивился я.

– У этих двоих первая положительная, – продолжала старуха. – Не ахти что, но на безрыбье, как говорится… – Она высунула раздвоенный змеиный язык и провела его кончиками по торчащему клыку, отчего мне на мгновение стало не по себе. Памятуя, что это всего лишь розыгрыш, я взял себя в руки и хохотнул.

– Ладно, хватит, раскусили мы вас! Здорово вы играете! Аж мороз по коже! А эти, которые в лес убежали, – это куклы или на радиоуправлении?

– А эти, которые убежали, далеко не убегут, – ответила старуха.

– А камера где? – спросил я.

Старуха строго посмотрела на меня.

– А ты, солдатик, вместо того, чтобы глупые вопросы задавать, лучше сигарету бабушке дай.

Я достал из кармана пачку сигарет и протянул ее старухе. Та поковырялась в пачке скрюченным пальцем, извлекла сигарету и понюхала. На ее лице возникло некое подобие улыбки: подбородок еще больше подался вперед, а кончики губ поползли к ушам, еще больше обнажая клык. Я галантно поднес старухе зажигалку. Та прикурила и довольно затянулась.

– Заблудились мы, – сказал я старухе. – Может быть, вы или кто-нибудь из ваших людей укажете, в каком направлении нужно идти, чтобы к деревне выйти?

– Хм, людей… – хмыкнула старуха, делая затяжку. – Каких людей, солдатик? Кроме вас троих, тут и нет никаких людей.

– А вы?

– А мы – нЕлюдь. – Старуха сделала еще одну затяжку и выпустила несколько колечек дыма, которые, смешавшись в воздухе, образовали ухмыляющийся череп.

– Хватит вам, выходите уже из образа, – нетерпеливо проговорил доселе молчавший изобретатель. – Женка моя, наверное, с ума уже сходит.

– А вы домовину мою изловите, и будет вам дорога. – Она сдвинула сигарету в уголок рта и, прищурив глаз от сигаретного дыма, продолжила возиться с узелком. Развязав узелок, она извлекла из него какой-то сушеный гриб, внимательно осмотрела его, затем, сделав последнюю затяжку, выплюнула сигарету и запихнула гриб себе в пасть.

– Уважаемый господин артист, – вкрадчиво проговорил теряющий терпение изобретатель. – Пожалуйста, укажите нам направление к ближайшему населенному пункту.

Старуха подняла на него мутный взгляд, придурковато улыбнулась, закрыла глаза и уронила голову на грудь.

– Я сейчас этого клоуна из реквизита вытряхну, – прошипел изобретатель. Он решительно шагнул к старухе и грубо встряхнул ее за плечо. – Эй!

Того, что произошло дальше, не ожидал никто: странная бабка внезапно обратилась в облако маленьких черных мотыльков, которые с сухим шуршанием разлетелись во все стороны. Изобретатель испуганно охнул.

Некоторое время мы тупо таращились на дымящийся в траве окурок – это было все, что осталось от уродливой старухи. Первым нарушил молчание изобретатель.

– У кого какие соображения? – тихо спросил он.

– Плохи наши дела, – нервно пробормотал доктор. – Проглючило нас. Знать бы только с чего?

– А я вам говорил, что здесь грибы бегают, – напомнил я. – А вы мне не верили. А я вам говорил. – Если сказать по совести, я был немного рад, что метаморфозу со старухой видели все: что ни говори, а тронуться умом коллегиально было не так страшно, как сделать это в одиночку. Тут мне в голову пришла идея. – А скажи, дядя Вася: бывает такое, чтобы несколько человек одновременно видели один и тот же сон?

– Вряд ли это сон, – помолчав, ответил доктор. – Если бы это был сон, мы бы его начало не помнили. А я очень хорошо помню, как мы здесь оказались.

– Ну-ка, дядя Петя, ущипни-ка меня… Ай! Я же сказал – ущипни, зачем же ребра вырывать?

– Это я чтобы наверняка, чтобы никаких сомнений не осталось, – угрюмо ответил изобретатель.

– Послушайте, а может, она реальная ведьма, старуха эта? – предположил я, потирая бок.

– А что, может, и ведьма, – задумчиво проговорил изобретатель. – У нас тут на хуторах народ дикий живет. Кто его знает, чем они балуются. Может быть, и ворожит кто-то по тихой грусти.

– Неужели вы не понимаете, что она не могла быть из местных? – удивился доктор. – У местных совсем другой говор. А эта… Ницше цитировала. В подлиннике. Говорю же: проглючило нас. Давайте лучше вспоминать, что мы сегодня пили-кушали.

– Все домашнее было, высшего качества, – уверил изобретатель. – Картошка, овощи – все свое, со своего огорода, соленья мы с Зинкой сами готовили, а щука днем еще сама окуней жрала. Спиртное тоже свойское, да и не так много мы выпили…

– Все спиртное свойское? – уточнил доктор.

Изобретатель взглянул на брата и вдруг изменился в лице.

– О, че-е-рт… – пробормотал он и взялся за голову. – Эх, Зинаида-Зинаида! Говорил же, открой новый бочонок. Так она, натура хохляцкая… Мужики, у меня там в погребе несколько початых бутылок было. Сами понимаете, люди приезжают, с собой привозят, что-то остается… И между ними тот эликсир стоял, из поезда, ну, помните, я рассказывал. Я его специально в бутылку из-под виски налил, чтобы Зинка не выкинула. А она его цапнула, наверное, и в графин перелила. Вот нас и накрыло… Ну, что за жена, а? Прокуратура, а не жена! Ничего от нее не скроешь!

– Сам виноват, – строго заметил доктор. – Надо было прятать лучше. Что нам теперь делать? Это надолго?

– Да кто же его знает? В прошлый раз минут на пятнадцать всех делов было. А мы тут уже, считай, с час бродим. Наверное, тонкости какие-то в этом деле есть. Ну, ничего, рано или поздно мы обязательно должны будем проснуться! Вон Зинка моя придет и растормошит! – нарочито бодрым тоном заверил нас изобретатель.

– Ну, не знаю, – усомнился доктор. – А вдруг мы с дозировкой перебрали? И на самом деле мы втроем в коме лежим. Вот и придется нам шляться по этому лесу неизвестно сколько. Может, сутки, может неделю, а может и год. Еще неясно, с какой скоростью тут время идет.

– Мне нельзя долго в коме, мне во вторник статью надо Гоманову сдать, – встревожился я.

– И мне нельзя, у меня там иностранец валютный без присмотра, – обеспокоенно добавил изобретатель. – Давай, Вася, думай, как нам теперь быть? Ты у нас врач, в конце концов!

– Ну, знаете, вы слишком многого от меня хотите! – раздраженно ответил доктор. – Я гигиенист, а не нарколог! Откуда я знаю, как нам быть?

– И что же нам теперь делать?

Доктор ненадолго задумался.

– Я предлагаю ничего пока не делать, – предложил он. – Может, действительно, супруга твоя нас разбудит. Или тут начнется какой-нибудь кошмар, и мы проснемся.

– Хорошо, – согласился изобретатель. – Давайте ничего не будем делать.

Мы уселись на траву и стали ждать. Я закурил. Доктор неторопливо философствовал о бессилии современной академической науки относительно некоторых феноменов человеческой психики и даже признался, что он, как лицо, интересующееся подобного рода феноменами, в другое время был бы даже рад лично поставить несколько экспериментов с эликсиром, если бы только был более-менее уверен в отсутствии каких-либо нежелательных последствий для собственного здоровья и общественного блага. Но вот именно сейчас он совершенно не готов к такому повороту событий. Изобретатель, чувствовавший свою вину за происходящее, соглашательски поддакивал брату. Мне в голову вдруг пришла забавная мысль. А вдруг мы втроем действительно погрузились в мир этих самых эйдосов, о которых рассказывал доктор, – подумал я. – Значит, сигарета, дым которой я ощущаю вполне натурально, никак не может быть материальной вещью. В таком случае что происходит с реальной сигаретой в реальном мире, когда здесь, в мире образов я выкуриваю ее абстрактную суть? Да и сам я, кто я есть здесь и сейчас: цельный Евгений Гордеевич Соловей собственной персоной, моя собственная фантазия о себе самом или я присутствую здесь как некая абстрактная идея?

Мои размышления были прерваны шуршанием в зарослях малины. Я подумал, что это, должно быть, возвращается бабкина халупа, но я ошибся. Из малинника на поляну вытрусил уже знакомый нам секач-альбинос. В пасти он держал черный кожаный портфельчик. На мгновение мы замерли от неожиданности.

– Медленно отходите назад и прячьтесь за деревьями, – тихо произнес изобретатель. Он осторожно присел на корточки, протянул вперед ладонь, сложенную щепотью, и ласково забормотал:

– Патя-патя-патя-патенька… Патя-патя-патя-патенька…

Несколько секунд животное неподвижно стояло на месте и наблюдало за действиями изобретателя, склонив по-собачьи голову набок и подслеповато щуря свои маленькие красные глазки. Затем кабанчик опустил свою ношу на землю и сказал низким хрипловатым голосом:

– Хватит, Антоныч, дурью маяться. Там помощь ваша нужна.

– Как-как вы сказали? – переспросил опешивший изобретатель.

– Я говорю – помочь нужно! – повторил кабанчик.

– Помочь? Кому?

– Двум болванам. Тут рядом, – ответил кабанчик. Он подхватил зубами портфель и широким движением головы пригласил следовать за собой. Мы с изобретателем переглянулись и вопросительно посмотрели на доктора.

– Конечно, надо идти! – уверенно сказал доктор. – У меня только что возникла одна идея на этот счет! Там, куда он нас отведет, будет ключ к нашему возвращению домой. Пойдем, по пути расскажу.

Мы поднялись и последовали за животным. В нескольких словах доктор рассказал нам суть своей идеи. Он сравнивал происходящее здесь с сюжетом «Алисы в стране чудес» и проводил параллель между тамошним белым кроликом и здешним кабаном-альбиносом. Загадочная старуха с сигаретой виделась ему подобием кэрролловской Гусеницы, курившей кальян, а в самом ближайшем будущем он пророчил нам встречу с местным аналогом Болванщика и Мартовского Зайца.

– Вот увидите, – уверял нас доктор, – нас еще ждет череда приключений! Здесь будут бестолковые карты, королевский крокет и суд над Валетом бубён. И, в конце концов, когда мы объявим местным деспотам: «Вы всего лишь колода карт!» – мы тут же окажемся дома! Это как играть роль в спектакле с известным финалом. Так что, ребята, расслабьтесь и просто получайте удовольствие. Эй, уважаемый! – окликнул он альбиноса. – Кто у вас здесь за местного деспота? Уж не Пузиков ли? Я вижу, у вас в зубах его сумочка!

Альбинос молча покосился на доктора и невозмутимо продолжил свой путь.

– Я бы хотел просто оказаться дома. Без всяких приключений, – угрюмо проворчал изобретатель.

У меня были сомнения насчет правильности докторовой идеи, но ничего лучшего взамен я предложить не мог. К тому же мне тоже не терпелось узнать, куда нас ведет говорящий альбинос. К сожалению, задавать ему вопросы было бесполезно – пасть животного была занята ношей. Глядя на вихляющие мохнатые окорока нашего провожатого, я внезапно вспомнил о своем вчерашнем предположении, что объяснение подобного рода парадоксов может лежать в рамках теории множеств. Эта идея постепенно захватила меня, и я даже начал мысленно прикидывать постановку задачи и методы ее решения, но, увы, вынужден был прекратить свои размышления из-за того, что мы достигли места назначения.

Кабанчик нас не обманул: идти и в самом деле пришлось недалеко. Он вывел нас к глубокому оврагу, края которого поросли молодыми березами. На дне оврага подобно перевернутой на спину черепахе барахталась бабкина избушка, беспомощно подергивая задранными вверх когтистыми лапищами. Возле оврага растерянно топталась ее спутница – деревянная кабинка с дырочкой на двери. Когда мы приблизились к оврагу, кабинка издала что-то похожее на радостный возглас и засеменила нам навстречу.

– Это и есть те самые болваны? – озадаченно пробормотал доктор.

– Помогите! У нас тут трагедия! – взмолилась кабинка.

– Ну, после говорящего кабана говорящая уборная меня совсем не удивляет, – заметил изобретатель.

– Это Простодыр, – сказал альбинос, опустив свою ношу на траву.

– Как? – переспросил изобретатель.

– Простодыр, – повторил альбинос. – Легко запомнить: у Чуковского был Мойдодыр, а это – Простодыр.

Кабинка почтительно поклонилась. Я шагнул навстречу Простодыру и распахнул дверцу. Внутри кабинки обнаружилась квадратная дыра в неопрятном дощатом полу и полурастерзанная книжица, всунутая в щель между досками. Многослойные гирлянды паутины укутывали углы кабинки снизу доверху. Больше внутри кабинки ничего не было.

– Я так и думал, – сообщил я, хотя, говоря откровенно, я все-таки рассчитывал увидеть внутри пилота или какой-нибудь механизм.

– Прошу прощения за беспорядок. Старуха дико неряшлива, – извиняющимся тоном сообщил голос, исходивший откуда-то сверху.

Я поднял голову, но не обнаружил там ничего, заслуживающего внимания. Я присел и заглянул под днище. Пара лап, похожих на страусовые, только более крепких, росла прямо из днища. Я выпрямился и прикрыл дверцу на щеколду.

– Чудеса! – произнес я.

– Пора бы уже и привыкнуть! – заметил доктор. – Ну что, как будем вытаскивать это чудище?

– Надо дерево согнуть, пусть за него хватается, – предложил изобретатель.

Сказано – сделано. Мы занялись спасением избушки: стали пригибать к ней ствол одной из берез, росших возле оврага. Простодыр пришелся кстати – мы использовали его в качестве стремянки. Кабан оказался совершенно бесполезен; поначалу он с начальственным видом путался у нас под ногами и пытался руководить нашими действиями, а потом и вовсе исчез под шумок. После нескольких неудачных попыток нам удалось согнуть ствол так, что избушка смогла ухватиться за него лапой и вытянуть себя из западни.

– Ребята, теперь мы – ваши должники! – благодарно сообщил Простодыр, когда избушка снова твердо стояла на ногах. – Как мне вас отблагодарить?

– А что ты можешь? – спросил доктор.

– Хотите, я спою для вас?

И, не дожидаясь нашего согласия, он залихватски проорал:

Wir sind geboren, Taten zu vollbringen,

zu überwinden Raum und Weltenall,

auf Adlersflügeln uns emporzuschwingen

beim Herzschlag sausender Motoren Schall.

Drum höher und höher und höher…[42]

Куплет был завершен таким душераздирающим йодлем, что нам пришлось позатыкать уши.

– А хотите, я для вас гопака спляшу? – с готовностью предложил Простодыр.

– Не надо, – поспешно отказался доктор. – Лучше ответь-ка нам на пару вопросов.

– О, вы попали по адресу! – воскликнул Простодыр и продолжил, понизив голос: – В избушке за печкой бабка прячет грибы всезнания. Тот, кто съест такой гриб, может получить ответ на любой вопрос!

– Я не буду больше есть никаких грибов, – заявил изобретатель. – Хотя бы и во сне.

– А я открыт экспериментам, – беззаботно сообщил доктор и направился к избушке, которая безучастно стояла в сторонке, по-журавлиному поджав под себя одну из лап. – Эй, как там тебя… У этой конуры имя есть или кличка какая-нибудь?

– Ее зовут Простодура. Но я ее дурой называю, потому как дура бестолковая она и есть, – ответил Простодыр и пнул избушку ногой. – Давай, дура, крутись, как положено – к людям передом, к лесу задом!

Избушка оперлась на другую лапу, повернулась к нам фронтоном и со скрипом присела, как приседает верблюд, чтобы принять на себя седока. Доктор полез вовнутрь.

– И не боится же, – угрюмо произнес изобретатель.

– Да брось ты, брат. Хуже, чем есть, уже не будет. А так, глядишь, узнаем, как отсюда выбраться, – сказал доктор и скрылся в избушке. Он долго возился внутри, чихал, ронял на пол какие-то тяжелые предметы, а Простодыр, заглядывая в окошко, направлял его действия. Наконец, доктор выбрался наружу.

– Ну и гадюшник, – проворчал доктор, отряхиваясь. – Столько хлама! Ребята, смотрите, что я нашел!

Доктор сунул руку в карман своей курточки и вынул из него кубик Рубика.

– А где грибы? – спросил я.

– А, да, грибы… – Доктор сунул руку в другой карман, достал несколько сушеных грибов и протянул нам. Мы взяли каждый по грибу и стали вертеть их в руках, рассматривать и нюхать. Я даже отважился осторожно лизнуть свой гриб.

– И как он называется, этот ваш гриб всезнания? – спросил я Простодыра.

– Друздь, – ответил Простодыр.

– Груздь? – переспросил я.

– Друздь, – поправил меня Простодыр.

– И что с ним делать?

– Как что? Скушать, конечно!

И мы скушали грибы всезнания. Даже изобретатель.

Глава восьмая

Распрекрасна жизнь в домах На куриных на ногах…

Владимир Высоцкий, «Лукоморья больше нет»

– Я, кажется, понял, как собрать идеальный гравимаген, – заявил изобретатель, когда закончилось действие гриба.

– А я видел, как выглядит пространственная модель Вселенной, – сообщил я.

– И как же она выглядит? – полюбопытствовал доктор.

– Как многомерная бутылка Клейна. Всего во Вселенной я насчитал одиннадцать пространственных измерений, только некоторые из них почему-то свернуты…

– Ты ведь говорил, что не можешь вообразить пространство с числом измерений больше трех, – заметил доктор.

– Сам удивляюсь… Ну, а у тебя что, дядя Вася?

– А я узнал, где искать Калинов мост, – объявил доктор.

– А может, ты узнал, где искать выход отсюда? – с надеждой спросил изобретатель.

Доктор отрицательно повертел головой.

– Может, выход там же, где и вход? – высказал он новое предположение. – Ну да, согласен, звучит глупо…

И тут меня осенило.

– Нам нужно искать червоточину, – заявил я. – Точку Перехода. Вот смотрите…

Я поднял прутик и принялся чертить им на земле.

– Это – бутылка Клейна. Видите: с первого взгляда кажется, что у нее две поверхности – лицевая и изнаночная. Но на самом деле у бутылки Клейна одна замкнутая поверхность. Вспомните коан про огурец! Так вот, есть два способа попасть из точки на лицевой стороне в ту же точку на ее изнанке. Или неопределенно долго двигаться в одном направлении, или проколоть поверхность насквозь и сразу оказаться на ее изнанке. А теперь давайте применим модель к нашему случаю – мысленно заменим поверхности бутылки Клейна на пространства…

Я оторвался от своего рисунка и взглянул на своих попутчиков. Оба брата смотрели на рисунок стеклянными глазами. Наконец, доктор замотал головой, а изобретатель безнадежно махнул рукой.

– В общем, я только предположил, что место, в котором мы сейчас находимся, – это изнаночная сторона нашего реального мира, тот самый мир эйдосов, о котором рассказывал дядя Вася, и нам имеет смысл поискать Точки Перехода, – торопливо подытожил я.

– А я все-таки считаю, что мы галлюцинируем, – заявил доктор. – Коллективно. И нам нужно просто расслабиться и ждать.

– Ждать нам придется в любом случае, – заметил изобретатель. – Ну, и где, Женя, нам найти такие Точки Перехода?

– Я не знаю… Но я думаю, вблизи таких Точек Перехода должны наблюдаться какие-то аномалии…

– Да тут все кругом – одна сплошная аномалия, – усмехнувшись, заметил изобретатель.

– Знаю я один такой Переход, – подал вдруг голос Простодыр, внимательно слушавший наш разговор. – Но это запретное место.

– Почему запретное? – спросил доктор.

– Есть легенда, что там, по ту сторону Перехода спят трое Великих и видят во сне все мироздание. А если их разбудить, наш мир исчезнет.

Мы многозначительно переглянулись.

– Ну и где он, этот Переход? – полюбопытствовал доктор. – Ты дорогу знаешь туда?

– А зачем вам? – насторожилась кабинка.

– Чисто академический интерес. Хотим убедиться в верности наших предположений, – ответил доктор.

– Ну, если так, покажу дорогу, – согласился Простодыр. – Я ведь все-таки ваш должник. Давайте забирайтесь в дуру!

Изобретатель взялся за угол избушки и толкнул ее. Избушка закачалась.

– А она сдюжит? – недоверчиво спросил он.

– Сдюжит, сдюжит, – уверил его Простодыр. – Она и не такое сдюжит.

– Кстати, а от бабки вы почему бегаете? – спросил я.

– В утиль она нас сдать хочет. Ей жилплощадь новую обещали в обмен, терем каменный. Сами понимаете, центральное отопление, мусоропровод, хорошее транспортное сообщение – кто перед таким устоит? Только нам что с того? Мы в утиль не хотим.

– Понятно.

И мы полезли в избушку. Внутри Простодуры действительно царил беспорядок. Углы избушки были увиты древними паутинами, черными от пыли и копоти. На закопченных стенах были развешаны пучки трав, какие-то траченные молью шкурки, связки сушеных мышей и лягушек. Единственным украшением избы была черно-белая репродукция Герарда Давида «Сдирание кожи с продажного судьи», старательно вырезанная из какого-то старинного, с ятями, журнала и обрамленная в корявую самодельную рамку. Часть избушки занимала неказистая печка. Из мебели в избушке были лишь две приземистые лавки вдоль стен и давно не мытый дубовый стол. В углах, под лавками и за печкой были свалены груды разнообразного хлама, среди которого, к своему удивлению, я обнаружил свои детские игрушки, которые считал навсегда утерянными.

– Ну, что, тронулись? – спросил Простодыр, заглянув в окно.

И мы тронулись. Некоторое время избушка подобно вездеходу медленно и неуклюже продиралась сквозь подлесок, ломая ветви и натужно переваливаясь через валежник. Наконец, мы выбрались на некое подобие проселочной дороги, и Простодура пустилась по ней тяжелой рысью. Делать в пути было нечего. Доктор крутил свой кубик Рубика, а мы с изобретателем пялились на виды, открывающиеся нам из единственного окна. Простодыр семенил рядом с избушкой и время от времени завязывал беседу с кем-нибудь из нас. В окне мелькали опоясанные цепями могучие дубы, с сидящими на них котами всевозможных размеров, пород и мастей. С ветвей дубов свисали бледные русалки с длинными, нечесаными, сбитыми в колтуны волосами. Они жеманно подмигивали нам и тянули к нам свои костлявые руки с крючковатыми белесыми ногтями. Время от времени на развилках мелькали исполинские валуны-указатели, испещренные надписями типа: «Налево пойдешь – коня потеряешь», «Направо пойдешь – жену потеряешь» и прочими предупреждениями подобного рода.

Наше путешествие проходило почти без происшествий. Однажды нас остановил косматый упырь в форме сотрудника ДПС и долго выискивал повод придраться. Но глубина протектора на лапах Простодуры была в норме, габаритные огни работали, аптечка была полна подорожника, и леший, жалуясь на похмелье и скверный характер своей супруги, предложил купить у него долото. Простодыр откупился от него ведром сосновых шишек, и мы двинулись дальше. В другой раз нас едва не столкнул с дороги дюжий хамоватый детина, вальяжно возлегавший на чадящей печке, груженной свежесколоченными гробами. Чтобы избежать столкновения, Простодура резко ушла в сторону, и мы, чертыхаясь, попадали на пол. Кроме этих двух случаев, других инцидентов в пути не было.

Простодыр оказался чрезвычайно интересным собеседником, эрудированным и любознательным; он был готов поддержать разговор на любую тему. Я с удовольствием обсудил с ним нюансы толкования теоремы Пуанкаре и выяснил, что его взгляд на предмет полностью совпадает с моим. Доктор очень содержательно побеседовал с кабинкой о мутациях вируса свиного гриппа в Мексике и неточностях перевода работ Ницше с немецкого на русский язык. Даже изобретатель, поначалу относившийся к Простодыру несколько пренебрежительно, и тот зауважал его после дискуссии на тему капремонта двигателей автомобилей семейства ВАЗ 2121 «Нива».

Потом лес кончился, а с ним и дорога. Мы двигались по пустынной равнине, поросшей невысоким кустарником. Долгое время вокруг не происходило ничего интересного, поэтому, когда нашим взорам открылось новое любопытное зрелище, доктор с изобретателем в один голос потребовали сделать остановку. Простодура остановилась, присела, и мы высунулись наружу.

Повсюду стояли шкафы. Огромное количество книжных шкафов, сотни, а может быть тысячи. Они занимали все обозримое пространство равнины впереди нас. Мы выбрались из Простодуры с интересом пошли между рядами шкафов. На полках шкафов стояли книги. Книги были одного размера, цвета и толщины. Я приблизился к одному из шкафов и снял с полки книгу наугад.

– «Соловей Евгений Гордеевич, двадцать четвертого февраля одна тысяча девятьсот девяносто девятого года», – прочел я вслух надпись на обложке книги.

– Похоже, Женя, тут на тебя подробное досье за целый месяц, – заметил доктор и указал пальцем на крохотную табличку, приколоченную к шкафу. На ней значилось: «Соловей Е. Г., февраль 1999».

– А здесь, Васька, – на тебя досье, – добавил изобретатель, тыкая пальцем в соседний шкаф. – А в том шкафу – на меня.

– Открывай книгу, чего там написано? – поторопил меня доктор.

– Нет уж, дядя Вася, читай досье из своего шкафа, – буркнул я доктору, отстраняясь.

Доктор хмыкнул и отошел. Я раскрыл книгу посередке и вдруг обнаружил себя стоящим возле доски в классе своей школы. От неожиданности я ойкнул, захлопнул книгу и оглянулся. Вокруг меня снова громоздились все те же шкафы. И я осторожно развернул страницы.

То, что я наблюдал вокруг себя, было чем-то сродни объемной фотографии. Я отвечал урок. Часы на стене напротив показывали одиннадцать часов и четырнадцать минут. С портрета укоризненно наблюдал за мной Готфрид Вильгельм Лейбниц. Клара Борисовна по прозвищу Фрекен Бок, повернувшись ко мне на стуле вполоборота, следила за моими вычислениями. Весельчак Парабола строил мне рожу. Заучка Танька тянула руку. Сорока целился в Хрюшу из импровизированной рогатки. Олюшка изучала в зеркале свой хорошенький носик. Барабан тянул Выдру за косичку.

Я перевернул страницу. Часы показывали все те же одиннадцать часов и четырнадцать минут. Все так же укоризненно наблюдал за мной Лейбниц. Фрекен Бок повернулась к классу. Парабола невинными глазами смотрел на доску. Танька еще выше вытянула свою руку. Сорока попал в Хрюшу комочком жеваной бумаги и был в высшей степени доволен своей проделкой. Олюшка изучала в зеркальце кончик своего языка. Барабан получил от Выдры учебником по башке.

Я стал с любопытством перелистывать страницы. В зависимости от того, насколько быстро я листал книгу, события протекали то словно при замедленной съемке, то словно при ускоренной. На самых интересных местах я останавливался и с ностальгией созерцал обстановку вокруг себя. Я вернулся из школы, пообедал, построил с ребятами снежную крепость во дворе, сделал уроки, повздорил с младшим братишкой, получил от отца нагоняй и был отправлен на кухню к маме (какая молодая и красивая она была!) чистить картошку. Книга заканчивалась тем, что я, лежа в своей постельке, отходил ко сну.

Я захлопнул книгу, поставил ее на полку и осмотрелся. Братья Матюки стояли каждый возле своего шкафа и увлеченно листали книги. Похоже, объяснять что-либо им не было никакого смысла. Я подошел к следующему из шкафов со своим именем и выбрал книгу, на обложке которой значилось двадцать четвертое июля две тысячи десятого года. Я снова раскрыл ее посередке и обнаружил себя стоящим в строю по стойке смирно. Я немедленно вспомнил тот день и невольно улыбнулся: один баламут из нашего взвода сбежал в самоволку и был пойман патрулем. В назидание весь наш призыв простоял полдня на плацу, изнывая от жары. Я быстро пересыпал страницы книги, а вокруг ничего не менялось; все тот же плац, все те же стены казарм, выкрашенные в казенный желтый цвет, лишь тень от флагштока медленно скользила по плацу, подобно стрелке гигантских солнечных часов. Пролистав книгу почти до конца, я с удовлетворением посмотрел на то, как сослуживцы делают ночью «темную» виновнику нашей экзекуции, и вернул книгу на полку.

Следующий шкаф. Я снова взял книгу и распахнул наугад. Лето, жара. Я, совсем маленький, гулял с отцом во дворе нашего дома. Отец встретил приятеля, и пока он чесал с ним языком, я нашел под лавкой ведро с остатками черной краски и всласть измазался в ней с ног до головы. Поэтому я сижу теперь в ванне, а мама с бабушкой трут меня мочалками. Но черная краска не отмывается, мне страшно, и я реву…

…Школьный выпускной. На крыльце стоят пацаны из класса и двое учителей – физик и физрук. Все в костюмах, все навеселе, кто-то впервые курит, не прячась от взрослых. Физрук рассказывает анекдот, жутко смешной и пошлый. Все хохочут, даже культурный физик. Потом мы с Олюшкой танцуем вальс. Потом тихонько уходим и гуляем вдвоем до рассвета. Болтаем о всяком-разном. Она мечтает ехать в Москву, учиться на актрису, я – пока точно еще не решил. Прощаясь с ней у порога ее дома, я, наконец, набираюсь смелости и неуклюже целую ее в губы…

…Общага университета. Воскресенье, вечер. В комнате темно и холодно. Я и оба Димыча – Умный и Квадратный – весь день мы валяли дурака. Мы болтались по магазинам, ходили в кино, парились в общественной бане – в общем, отлично провели время. Теперь нам бы за курсовые засесть, но электричества в общаге почему-то нет. Мы сидим в темноте на наших скрипучих кроватях, дуем пиво и беседуем. Димыч Умный философствует о перевоплощениях человеческой души. Он увлекается буддизмом, не кушает мясо, верит в карму и в переселение душ. Димыч Квадратный – протестант-харизмат, он кушает все, верит в прощение грехов и в Страшный суд. Он спорит с Умным, я слушаю их спор и, время от времени, задаю им каверзные вопросы. Где вы теперь, Умный с Квадратным…

…Школьный коридор. Большая перемена. Я волоку из учительской карту Древнего мира. Барабан как всегда выделывается перед девчонками и подло ставит мне подножку. Я картинно растягиваюсь на полу. Должно быть, со стороны это выглядит очень смешно, и Барабан довольно гогочет. Барабан выше меня на полголовы, шире в плечах и значительно шире в талии, поэтому я ограничиваюсь словесной сдачей и, поднявшись на ноги, намереваюсь продолжить свой путь. Но Барабан считает мое унижение недостаточным и запускает в меня огрызком яблока. Огрызок попадает мне в темя. Мне не очень больно, но очень обидно. Обиднее всего, что это мое унижение видит Олюшка. Я разворачиваюсь и луплю Барабана по башке картой Древнего мира. Следующую минуту мы с Барабаном самозабвенно возим друг друга по полу, оставляя на нем оторванные пуговицы. Наконец, Барабан укладывает меня на лопатки, садится мне на живот, разводит мои руки в стороны и шумно втягивает сопли, намереваясь харкнуть мне в лицо. Я вспоминаю прием, которому меня научил отец, – свожу руки к бедрам и что есть силы поднимаю таз. Барабан теряет равновесие и летит головой в батарею. Школьный день для него заканчивается в кабинете медсестры, а для меня – в кабинете директора. Но я счастлив и горд собой – мою победу видела Олюшка. Эх, смотрел бы и смотрел…

…Детский сад. Тихий час. Я лежу в своей кроватке. Вокруг меня тихонько сопят детишки. Мне не спится: моя кроватка развернута к окну, но, кроме неба, я не могу видеть ничего. И я смотрю в это небо. Его бездонную синь режет белой полосой крохотный сверкающий самолетик. Я зачарованно смотрю на этот самолетик и думаю о том, что когда-нибудь я вырасту, выучусь (как жаль, что это будет очень, очень нескоро!) и поведу свой самолет в неведомые дали…

Кто-то прикоснулся к моей руке. Я невольно закрыл книгу. Передо мной стоял Простодыр и осторожно теребил меня коготком своей лапы.

– Может, будем двигаться дальше? – вежливо предложил Простодыр.

– Да, пожалуй…

– Что с тобой? – участливо спросил Простодыр.

– А что со мной?

– У тебя слезы.

– Так, соринка. – Я отвернулся, украдкой вытер глаза, бережно вернул книгу на полку и отправился искать моих попутчиков.

…Долгое время мы ехали молча и слушали, как поскрипывает наша избушка. Все были под впечатлением от пережитого в долине шкафов. Первым нарушил тишину доктор:

– Мужики, представляете, я видел, куда пять лет назад ключи от гаража засунул. Я тогда из-за этих ключей с женой разругался вдрызг! Неделю не разговаривали. Но, знаете… Я с удовольствием сжег бы кое-что из этих инкунабул, – доверительно признался доктор.

– Эх… Пятьдесят лет, – печально проговорил изобретатель. – А что хорошего сделал? Что видел? На что время потратил? Эх…

– Ну, что же ты, брат, такое говоришь? А как же дети? – успокаивал его доктор.

Изобретатель махнул рукой.

– А что – дети? У всех – дети…

– А бизнес твой? Гравимаген, в конце концов?

Изобретатель снова махнул рукой.

Наконец, тряска закончилась, и Простодыр объявил о прибытии. Избушка присела к земле, и мы не без удовольствия покинули наше неуютное транспортное средство. Место, в которое нас доставил Простодыр, было фантастически красивым. Впереди, насколько хватало обзора, расстилалась широкая равнина, накрытая седым одеялом тумана. В лиловом небе над равниной величественно закручивалась галактическая спираль с мириадами сверкающих звезд. Из центра спирали на равнину опускался световой луч, похожий на застывшую молнию или ярко светящуюся нить. Казалось, что звездная спираль опиралась на луч, как грандиозная космическая юла. Зрелище было таким завораживающим, что у меня захватило дух. «Жаль, что Гоманов никогда не увидит, какой у меня прекрасный внутренний мир, – с легкой досадой подумал я, – иначе он непременно увеличил бы мне оклад».

– Мы на месте. Дальше я с вами не пойду, – заявил Простодыр. – Переход там.

Он указал когтем в направлении луча.

– Только близко к нему не подходите, охраняют его.

– Кто охраняет? – спросил я.

– Сторож.

– И что, суровый дядька? – спросил доктор.

– Я не уверен, что он вообще дядька, – ответил Простодыр.

– А кто же он тогда?

– Не знаю. Я знаю только, что тот, на кого взглянет сторож Перехода, назад не вернется.

– Ну, что же, спасибо, уважаемый, было приятно познакомиться, – искренне произнес изобретатель. Он протянул Простодыру руку, и тот почтительно пожал ее. Мы с доктором тоже тепло попрощались с умной кабинкой. Хоть Простодыр и был всего лишь фантастическим порождением нашего разума, расставаться с ним было немного жаль. Я думаю, нас можно было понять – так всякий человек порой неохотно расстается с той или иной занимательной фантазией и может упорно преследовать какую-нибудь невероятную и даже откровенно бредовую идею, не желая внимать мнениям авторитетов. И кто знает, быть может, именно это упрямое свойство человеческой натуры и есть двигатель поразительных достижений человечества, думал я, отмахиваясь от вьющегося возле моего носа маленького черного мотылька. Вот же привязался! А мотылек вдруг разделился на два, затем на четыре, восемь, шестнадцать, и через несколько секунд тысячи мотыльков закружились возле меня черным шуршащим смерчем. Смерч сгустился, и перед нами возникла знакомая безобразная старуха с козьими глазами.

– Ага! – торжествующе воскликнула старуха и проворно ухватила Простодыра за ногу. Простодыр заорал истошным голосом и запрыгал на одной ноге, тщетно пытаясь стряхнуть с себя старуху. Но не тут-то было! Старуха держалась за ногу мертвой хваткой. Простодура испуганно сорвалась с места и понеслась в сторону туманной равнины. Не переставая орать, Простодыр помчался в обратную сторону, волоча за собой настырную старуху.

– Бедный Простодыр, – промолвил изобретатель. – Теперь его бабка точно в утиль сдаст.

– На какие все-таки гнусности готовы отдельные личности ради лишних квадратных метров! – добавил доктор.

– Ну, пойдем, что ли? – предложил я.

И мы зашагали по туманной равнине, сшибая росу с поникшего ковыля, туда, где возносился в космическую высь таинственный световой луч. Мне сложно сказать, сколько длился наш путь. Ландшафт равнины был однообразен, и, кроме луча, становившегося все толще по мере нашего приближения, других ориентиров у нас не было. Мы шли молча. Я размышлял о том, насколько быстро человек привыкает ко всякого рода чудесам и как скоро они становятся для него обыденны. О чем думали братья Матюки, я спрашивать не стал. Разговаривать не хотелось, а хотелось поскорее добраться домой.

Когда мы приблизились к световому лучу настолько, что он уже не казался нам нитью, а был похож, скорее, на ярко светящийся столб, дорогу нам преградила зеркальная водная гладь. Была это река или озеро – с ходу определить было нельзя, так как туман лишал нас возможности разглядеть противоположный берег. Я бросил в воду травинку, и она медленно поплыла вдоль берега. Значит, все-таки река. Мы немного помешкали на берегу, размышляя, в какую сторону нам следует идти, затем, кинув жребий, двинулись по течению реки. На прибрежном песке явственно отпечаталась цепочка исполинских птичьих следов, словно здесь прошлась некая гигантская птица, и мы посмеялись над трусливой избушкой, отмахавшей с перепугу такой длинный путь. Так мы и брели вдоль берега, пока сквозь туман над рекой не проступили смутные очертания какой-то причудливой и величественной фигуры.

Когда Простодыр упомянул об охране Перехода, мне почему-то представлялся классический сторожевой пост со шлагбаумом, полосатой будкой и угрюмым сторожем пенсионного возраста внутри. Но ничего этого не было. Да и сам Переход являл собой странную штуку. Выглядел он как лестница, ступени которой начинались у самой кромки воды; поднимаясь над водой, ступени исчезали где-то в тумане в направлении светового столба. Ступенями служили массивные каменные плиты, которые висели в воздухе без малейшего намека на опору. От мысли, что нам придется взбираться по этой лестнице, прыгая со ступеньки на ступеньку, я поежился.

– Да, сомнительных свойств конструкция, – промолвил доктор и пнул ногой нижнюю ступеньку. Ступенька качнулась в воздухе; ее движение странным образом передалось ступеньке повыше, и легкая волна побежала вверх по лестнице. Тут я заметил, что цепочка избушкиных следов обрывалась здесь, у ее подножия. Это что же она, вверх по лестнице полезла? Или в реку вошла?

– Ну, что, кто первый? – спросил изобретатель, но по его лицу было ясно, что он первым не пойдет.

– А давайте снова жребий кинем? – предложил я.

– Золотые слова! – воскликнул доктор. Я достал из коробка три спички и обломал одну. Братья потянули жребий, и короткая спичка досталась мне. Я осторожно шагнул на первую ступеньку. Она закачалась как поплавок на легкой волне. Я слегка присел и развел руки в стороны, чтобы сохранить равновесие. Когда качание прекратилось, я медленно поднял ногу и ступил на вторую ступеньку. «Долго же мне придется так идти», – подумал я и, вздохнув, продолжил подъем. Когда первые десять-двенадцать ступенек были позади, я прервал восхождение и оглянулся вниз. Братья стояли у основания лестницы и, задрав головы, наблюдали за моим подъемом. Я пристыдил их, и изобретатель занес ногу на ступень.

Внезапно в нескольких метрах от берега забурлила вода, и на ее поверхности стал надуваться гигантский пузырь. Изобретатель благоразумно отступил от кромки воды. От того, что я увидел дальше, у меня похолодело в животе. Из воды поднимался монстр из моего недавнего ночного кошмара – громадный глаз на бородавчатом стебле. Глаз уставился на изобретателя, а тот, словно завороженный, смотрел на чудовище. Монстр медленно выпростал из воды несколько усеянных шипами щупалец и потянулся к жертве. Доктор, неподвижно стоявший позади брата, вдруг резко залепил ему ладонью в ухо, схватил его за шиворот и что есть силы поволок подальше от воды. И монстр повернулся ко мне.

– Не смотри ему в глаз! НЕ-СМОТ-РИ! – кричал мне доктор, сложив руки рупором. Но не смотреть было сверх моих сил. В обращенном на меня огромном зрачке, словно в зеркале, отразилась величественная звездная воронка; и я вдруг осознал, что глазом чудища на меня взирает вселенская бездна. Страх перед чудовищем сменился необъяснимым восторгом. Я зачарованно смотрел в это космическое око, как кролик смотрит на гипнотизирующего его удава. На мгновение чудовище зажмурилось: у него оказалось странное веко, которое набежало белесой пленкой от краев глаза, сомкнулось в точку и снова разошлось к краям. Казалось, монстр за одно это мгновение свернул и развернул Вселенную. «Какой удачный образ для описания гипотезы Пуанкаре, – восхищенно думал я, продолжая таращиться в око. – Вот как, значит, Перельман собирался управлять Вселенной – сворачивать и разворачивать пространство!» И мне нестерпимо захотелось броситься в эту космическую бездну…

Я внезапно очнулся от гипнотического наваждения и, поспешно став на четвереньки, крепко ухватился за ступень. Лестница сильно раскачивалась, и было удивительно, что я до сих пор не свалился в воду. Чудовище, обвившее щупальцами несколько нижних ступеней лестницы, судорожно трясло своим глазом, а братья Матюки швыряли в него камнями и, судя по всему, попадали.

– Давай, Женя, поднимайся скорее! Мы его задержим! – кричали братья. Перспектива быть схваченным одноглазым монстром казалась мне в высшей степени ужасающей, и я стремительно покарабкался на четвереньках вверх, ссаживая голени о кромки ступеней. Таким манером я лез до тех пор, пока подножие лестницы не скрылось из виду в толще тумана. Тряска здесь была заметно слабее, и я смог, наконец, подниматься без помощи рук и не опасаясь при этом потерять равновесие. Я решил, что достиг безопасной высоты, и остановился, чтобы отдышаться и осмотреться.

Внизу расстилалась необозримая гладь тумана. Сквозь нее нельзя было рассмотреть ни реку, ни равнину, ни чудовище, ни моих спутников. В небе надо мной медленно вращалась все та же звездная круговерть. Яркий световой столб, бивший из центра этого грандиозного вихря, был совсем рядом. Лестница заворачивалась вокруг столба спиралью и сходилась с ним где-то наверху. Рассчитывать на то, что меня нагонят мои спутники, было бессмысленно: едва ли одноглазое чудище позволит им взойти на ступени. И я двинулся дальше.

По мере того, как я поднимался выше, качание ослабевало и, наконец, совсем прекратилось. То ли братья все же отогнали монстра от лестницы, то ли он сам потерял ко мне интерес – оставалось только гадать. Постепенно я приноровился к подъему по шатким ступеням и стал двигаться вверх уверенным шагом.

Я поднимался по спиральному подъему, опоясывавшему ярко сияющую ось, делая время от времени небольшие паузы, чтобы отдохнуть и осмотреться. Вокруг ничего не менялось: все та же сверкающая звездная спираль вверху, та же туманная гладь снизу, разве что световой столб становился все ближе.

И вот, наконец, последняя ступень позади. Я ступил на некий полупрозрачный диск, центр которого пронизывал ослепительный световой поток. Я медленно приблизился к нему, прикрываясь ладонью от яркого света, и осторожно протянул руку к световому потоку…

Глава девятая

Я, как раненый зв» ерь,

Напоследок чудил,

Выбил окна и дверь

И балкон уронил.

Владимир Высоцкий, «Ой, где был я вчера

Я поднял голову и осмотрелся. За столом напротив меня, уронив головы среди плошек с соленьями, мирно почивали братья Матюки. В кресле-качалке посапывал старик Готье. Вечерело. В саду было тихо, и я отчетливо слышал, как в доме хозяйничала Зинаида – гремела посудой и хлопала дверцами шкафчиков. Обстановка вокруг была точь-в-точь такой, какой мы ее оставили, отправившись прогуляться. Судя по всему, проспали мы совсем немного, иначе, я уверен, хозяйка непременно разбудила бы нас. Я приподнялся из-за стола и поморщился от головной боли. Осторожно, стараясь не делать резких движений головой, я разбудил обоих братьев.

– Ух, – облегченно вздохнул доктор. – Приснится же такое! Ребята, я такой сон кошмарный видел! Цветной! О, боги, как трещит башка! Петя, у тебя есть что-нибудь от головы?

– Должно быть, надо в аптечке порыться. У меня тоже бубен раскалывается… – Изобретатель обхватил голову руками. – Зинуленька, заинька моя, как же я рад тебя видеть! У нас есть анальгин?

– О, напывся вжэ, бисов пъяныця! – сердито проворчала подошедшая Зинаида. – Як ты зараз людям в очи дывытыся будэшь?

– Каким людям?

– Ось якым!

Она указала на веснушчатого парня из группы Давинчика, нерешительно переминавшегося с ноги на ногу за ее спиной, и, захватив несколько грязных тарелок, удалилась.

– Извините, Петр Антонович, что я вынужден помешать вашему отдыху, – вежливо сказал парень, робко шагнув ближе. – Меня Леонард Петрович прислал. У нас машина почему-то не заводится, а соседи ваши говорят – вы в моторах хорошо разбираетесь. Может, глянете?

– Ну, давайте глянем, – неохотно согласился изобретатель. – Что с вами поделаешь… Только я пойду таблетку от головы выпью.

– И мне таблетку захвати, – попросил доктор.

– И мне, – добавил я.

Изобретатель встал и направился в дом.

– А что с вашим летательным аппаратом? – поинтересовался доктор.

– В порядке аппарат, наладили, – ответил парень, довольно улыбнувшись. – У нас с электроникой проблемы постоянные. А я говорил им: нельзя на микросхемах экономить. Не тот случай, чтобы экономить. Так ведь они, крысы канцелярские, ничего слушать не хотят. Тендер, тендер, копейка рубль бережет, – произнес парень, комично кривляя голос. – Вот расхлебываем теперь.

Мне стало жалко бедного парня, вынужденного в выходной день расхлебывать косяк каких-то сквалыжных канцелярских крыс. Я заметил, какими голодными глазами он поглядывал на остатки нашего застолья.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Пашка, – представился парень.

– Пашка, ты, наверное, хочешь кушать?

– Я очень хочу кушать, – признался Пашка. – Я хочу кушать сильнее, чем медведь бороться. С утра во рту ни-че-го.

– Так ты садись, ешь, не стесняйся!

Пашка нерешительно сел за стол и взял из корзинки кусочек хлеба. Доктор организовал ему щедрую порцию картошки с котлетами, и парень принялся за дело. Ел бедняга так, что любо-дорого было смотреть. Внешне Пашка представлял собой классический типаж замороченного нерда-«ботаника». Я на секунду представил, как ему непросто жилось в школьные годы. В моем классе был один такой ботан. Над ним вечно издевались лбы-одноклассники и в упор не замечали красавицы-одноклассницы; у него всегда были отличные отметки по всем предметам (кроме физкультуры), однако не было или почти не было хороших друзей. Но прошло несколько лет, навык к упорному труду дал свои результаты, и, встретившись однажды с бывшим школьным изгоем на вечере выпускников, школьные принцессы досадно кусали себе локти, а остепенившиеся хулиганы упрашивали взять к себе на работу.

Пришла Зинаида. Узнав, что по соседству умирает от голода группа ученых-испытателей, сердобольная женщина собрала для них целую корзину еды. Вернулся изобретатель, принес ящик с инструментами и таблетки для нас с доктором. Пашка справился с ужином, сердечно поблагодарил хозяйку за угощение и повел обоих братьев к УАЗу. Я вызвался помочь Зинаиде с наведением порядка.

Едва я закончил уборку, проснулся старик Готье. Мы немного побеседовали с ним о всякой всячине, после чего француз предложил сыграть в шахматы. Моя головная боль несколько утихла – начинало действовать лекарство – и я согласился на партию. Мы притащили в беседку коробку с шахматами, расставили фигуры и начали сражение.

Я шел по надежному и проверенному пути Кацаповича – разыгрывал классическую индийскую защиту (говоря откровенно, других вариантов защиты я не знал). Старик несколько раз пробовал с наскока пробить в ней брешь, но, потеряв две пешки и слона, впредь стал действовать осторожнее. Тогда я решительно перешел в атаку, но мсье Готье успешно отбился, нанеся мне болезненный урон. Играли мы долго, силы у нас были примерно одинаковы. В итоге я сделал несколько ошибочных ходов и довел дело до цугцванга[43], после чего мне пришлось сдаться. Француз немедленно предложил еще одну партию, но я внезапно почувствовал сильную усталость, попрощался со стариком и отправился спать.

Утром я проснулся от того, что где-то совсем рядом с упоением надсаживал горло хозяйский петух. «Чтоб тебя лиса сожрала!» – с досадой подумал я. Я нащупал на прикроватной тумбе мобильный телефон и взглянул на его электронный циферблат. Было еще довольно рано, я был не прочь еще немного подремать, и орущий у меня под окном петух был совсем некстати. Я немного поворочался в своей постели, тщетно пытаясь заснуть, наконец, нехотя вылез из-под одеяла, распахнул окно и осмотрелся.

Важная белая птица деловито топталась под моим окном, встряхивая роскошным рубиновым гребнем; она то протяжно горланила, то, склонив голову набок, внимательно прислушивалась, как ей вторили ее голосистые коллеги. По лестнице, прислоненной к фронтону соседнего дома, с сизифовым упрямством взбирался лысый пожилой мужчина с покореженной спутниковой антенной на спине.

– Петушок-петушок, золотой гребешок, отойди от окошка, дам тебе горошка, – попросил я. Словно издеваясь надо мной, петух вытянул шею и испустил пронзительный вопль.

– Ну, погоди же, будет тебе!

Я взял со стола огрызок яблока, прикинул траекторию и навесом отправил огрызок в цель. Снаряд угодил крикуну в крыло, и он поспешно ретировался, оглашая двор обиженным кудахтаньем.

– Беги, беги, слуха у тебя нет! – злорадно прикрикнул я вслед петуху. В этот момент приглушенный звон возвестил о том, что антенна снова достигла земли.

Я мысленно посочувствовал упорному соседу, захлопнул окно, сбегал по малой нужде и с удовольствием зарылся в теплую постель в расчете на часок-другой утренней неги. Но и на этот раз задремать я не смог. Видимо, я как-то неудачно нажал кнопку на бачке унитаза, и теперь он с шипением выводил неблагозвучные рулады. Проклиная создателей горе-сантехники до третьего колена, я накинул одеяло себе на плечи и поплелся в туалет налаживать слив – совать руки в ледяную воду и поправлять поплавок, нависая над бачком в неудобной позе. Закончив, я вернулся в комнату, уселся на кровать и прислушался к своим ощущениям.

Спать мне больше не хотелось, а хотелось мне курить и хотелось кофе. Я с удовлетворением отметил, что вчерашняя головная боль прошла. Судя по приглушенным звукам, доносившимся до меня через закрытую дверь номера, внизу в гостиной кто-то хозяйничал. Я с хрустом потянулся, решительно сбросил одеяло с плеч и отправился в душевую. В душевой висело длинное, до пола зеркало, и я остановился перед ним, чтобы еще раз убедиться, как я все-таки хорош собой. Разглядывая свои стати, я обнаружил синяк на правом боку и ссадины на голенях, и это открытие привело меня в замешательство. Я был убежден, что, по крайней мере, вчера в бане ни синяков, ни ссадин у меня еще не было. Я встал под душ, включил воду и задумался. Здесь было о чем задуматься.

Из-за вчерашних вечерних хлопот мы как-то забыли обсудить наш сонный провал. Я припомнил вчерашнее застолье, странным образом перешедшее в сновидение – яркое, продолжительное, насыщенное замысловатыми хитросплетениями встреч и событий. Что же это все-таки было? Был ли это обычный сон? Едва ли. Я, конечно, читал, что в состоянии особого психического исступления человек способен заживлять собственные раны или наоборот, вызывать у себя кровоточащие стигматы[44], но я и не слышал, чтобы реальные ссадины и синяки можно было получить в результате сновидения. А что, если мы действительно выпили вчера тот магический эликсир, о котором рассказывал Петр Антонович, и со мной произошло нечто подобное тому, что произошло с ним в поезде? Тогда объяснимы и яркость ощущений, и синяки, и головная боль… Стоп! А как же братья Матюки? Что происходило с ними? Пережили ли они те же события, которые пережил я, или у каждого из них был свой уникальный сценарий?

Я выключил воду, вытерся, влез в свой спортивный костюм, сунул в карман пачку сигарет и спустился в гостиную, откуда по всему дому распространялся аромат кофе с корицей. В гостиной я обнаружил доктора. Доктор колдовал над кофеваркой и мурлыкал себе под нос какую-то бодрую немецкую песенку.

– Доброе утро, дядь Вась.

– Гутен морген! – отозвался доктор. – Черт ее разберет, как эта штука работает…

– А где наш метрдотель?

– На террасе его светлость, кофий кушают.

– И я бы кофейку выкушал…

– Тебе сделать?

– Будьте любезны, не сочтите за труд, – сказал я, улыбнувшись. – А француз где?

– На речку пошел, бобров своих снимать. Тебе крепкий?

– Крепкий. А тетя Зина?

– В магазин за продуктами уехала. Тебе с корицей?

– С корицей. Дядя Вася, ты ничего необычного не заметил?

– Вроде нет. А что, должен был?

– Не знаю…

Я вышел на террасу. Изобретатель действительно был здесь. В руке у него дымилась кружка кофе. Другой рукой он подпирал подбородок и, облокотившись о перила, задумчиво смотрел в небо над озером, где с тихим гудением выписывал замысловатые фигуры уже вполне известный летающий объект. В таком виде изобретатель вполне мог позировать Родену. Я поздоровался с ним и полез в карман за сигаретами.

В пачке оказались всего одна сигаретина, и это меня снова озадачило. Последний раз я курил перед тем, как мы отправились гулять по берегу озера, то есть перед тем, как мы погрузились в тот странный сон. Тогда у меня было почти полпачки сигарет, и я это помнил очень хорошо. Потом, когда мы очнулись, у меня разболелась голова, и я с тех пор не выкурил ни одной сигареты. Я закурил и задумался. На веранду вышел доктор с двумя кружками кофе.

– Женя, я тебе две ложки сахару положил, но не размешивал, – объявил доктор и протянул мне одну из кружек.

– Спасибо! – Я взял у него кружку. – Дядя Вася, вот ты вчера сказал, что тебе какой-то кошмар снился. А что тебе снилось?

– Кстати, я тоже об этом хотел поговорить. Знаете, у меня было такое ощущение, словно я не спал, а галлюцинировал. Но, слава гигиене, отпустило… – Доктор вдруг замолчал и прислушался. Мы тоже прислушались.

Со стороны въезда в деревню раздавался вой сирены. Вой нарастал; время от времени к нему добавлялись хриплые команды принять вправо и остановиться. Вне всяких сомнений, это была погоня. Не в силах сдержать любопытство, мы оставили свой кофе на террасе и поспешили на улицу.

То, что мы увидели дальше, выходило за рамки всякого понимания. По деревне, не разбирая дороги, неслась… ПРОСТОДУРА. Ее преследовала, подскакивая на ухабах, патрульная машина ДПС.

– Водитель незарегистрированного транспортного средства! Немедленно принять вправо и остановиться! – настойчиво орал мегафон.

Избушка и не думала останавливаться. Добежав до конца деревни и уперевшись в забор крайнего дома, она сшибла с наскока скамейку, размела в стороны дюжину гогочущих гусей, проворно перевалила через забор и огородами, огородами помчалась в сторону озера. Машина остановилась возле поломанной скамейки, и из нее выскочил долговязый капитан Жигадло. Он ловко перемахнул через забор и, придерживая фуражку рукой, побежал вслед за быстроходным домиком. Его грузный напарник, инспектор Жлобин, последовал было за ним, но не смог одолеть забор и повис на нем, нелепо болтая руками и ногами. Старенький забор рухнул, увлекая незадачливого блюстителя дорожного порядка в лопухи. Пока он беспомощно копошился в лопухах, пытаясь отцепиться от обломков забора и отбрыкиваясь от шипящих на него гусей, на шум из дома высунулась пожилая хозяйка. Живо оценив нанесенный ей урон, хозяйка схватила прут, каким погоняют домашнюю птицу, и принялась охаживать им беднягу Жлобина.

– Святые канделябры… – обескураженно промолвил изобретатель. – Опя-ять?

– Совсем плохи дела, – простонал доктор. – Не отпускает, кажется!

– Дядя Вася, дядя Петя! – окликнул я братьев. – Это на самом деле происходит! И сон этот ваш… То есть наш… Это все тоже на самом деле было!

Доктор рассеянно взглянул на меня и, не сказав ни слова, направился в дом. Изобретатель остался стоять на улице, бормоча что-то нечленораздельное и пялясь вслед сбежавшей избушке. Вернулся капитан Жигадло. Он сурово рявкнул на рассерженную женщину, помог Жлобину подняться, и вдвоем они поспешили забраться в патрульную машину. Машина развернулась и с воем понеслась вон из деревни.

– Дядя Петя, смотри, что покажу!

Я задрал куртку своего спортивного костюма и показал изобретателю синяк на правом боку.

– Узнаешь свою работу?

Изобретатель взглянул на синяк, затем с недоумением посмотрел на меня.

– Это ты меня вчера ущипнул, когда я тебя попросил, помнишь? И вот, еще здесь, смотри! – я задрал штанины и продемонстрировал ему ссадины на своих голенях. – Знаешь, откуда это? Это я так по лестнице от чудовища драпал! А еще вот, – я протянул ему пустую пачку из-под сигарет. – Вчера, после бани у меня целых полпачки было. И если бы мы действительно спали, как бы я смог во сне полпачки сигарет выкурить?

Изобретатель продолжал пристально смотреть на меня.

– Все-таки эликсир? – пробормотал он, наконец.

– Именно!

Изобретатель покачал головой.

– Вот я осел. Я ведь вчера первым делом должен был эликсир проверить. Ну-ка, пойдем в дом.

Мы отправились в дом. Доктора мы нашли в гостиной. Он сидел за столом и сосредоточенно водил пальцем по экрану своего смартфона.

– Вот послушайте, мужики: «В живописном месте у озера Казара прошел девятый районный фестиваль здорового образа жизни «Новобелицкий Олимп». Гомельская областная психиатрическая больница заняла первое место в туристическом и творческом конкурсах…» – Доктор поднял палец. – Поняли? Первое место! У них там отличный коллектив, они нас быстро поставят на ноги!

– Женя, расскажи ему, – попросил изобретатель. – И покажи. А я пока в погреб схожу.

И я рассказал. И показал. Едва я закончил рассказ, в гостиную вернулся изобретатель с пустой бутылкой в руке. Он с многозначительным видом поставил бутылку на стол и плюхнулся в кресло. Доктор несколько секунд задумчиво смотрел на бутылку, затем его словно озарило.

– Парни, а ведь это совсем меняет дело! – воскликнул доктор. Он вскочил на ноги и беспокойно заходил по комнате, приговаривая вполголоса:

– А что, если… А может быть… А если вот так…

– Как там Давинчик? Починили машину? – спросил я изобретателя, не спуская глаз с доктора.

– Не-а, – рассеянно ответил изобретатель, который тоже не переставал следить за маячившим по комнате братом. – Там все сложно.

С террасы в гостиную вошла Зинаида, груженная сумками с продуктами. Доктор, оказавшийся к ней ближе всех, машинально перехватил сумки и поволок их на кухню, не переставая бормотать себе под нос.

– А ну, хлопци, пидэмо в сад, – приказным тоном сказала хозяйка.

– А что там такое, Зинуля? – спросил изобретатель.

– А цэ, Пэтро, я и сама хочу знаты, – многозначительно ответила Зинаида.

Мы с изобретателем заинтригованно последовали за хозяйкой. Она провела нас за баню и указала пальцем в заросли малины.

– Ось цэ – що цэ такэ?

– Эпическая сила… – изумленно пробормотал изобретатель.

В малиннике лежало белое в крапинку яйцо размером с полведра. По его белой глянцевой поверхности плавно сползала крупная виноградная улитка. Несколько секунд мы тупо таращились на яйцо.

– А может… – Изобретатель нерешительно кивнул в сторону огорода, где рылся страус.

– Сказывся? Вин жэ пивэнь! – возмутилась хозяйка.

Мы продолжали молча пялиться на яйцо. Конечно, мы знали, «що цэ такэ», но как рассказать об этом Зинаиде?

Подошел доктор.

– Какая прелесть! – умилился доктор, увидев яйцо. Он обошел яйцо вокруг, присел, постучал костяшками пальцев по его скорлупе, затем приложил к нему ухо и прислушался. – Похоже, там кто-то есть… И я догадываюсь, кто его мутер. Ребята, а у меня для вас еще один сюрприз!

Он сунул руку в карман и извлек из него кубик Рубика.

– Узнаете? – спросил доктор, хитро прищурившись.

– Васыль, що цэ такэ? – повторила вопрос хозяйка и снова ткнула пальцем в загадочное яйцо.

– Петя, надо все ей рассказать, – предложил доктор. – Она поймет, она у тебя умница.

– Валяй, – буркнул изобретатель.

И доктор рассказал Зинаиде про эликсир, про наше вчерашнее приключение и про его сегодняшнее неожиданное продолжение. Она внимательно выслушала его, ни разу не перебив. Похоже, доктор все-таки пользовался в ее глазах определенным авторитетом.

– Таким образом, мы получили возможность воплощать в жизнь самые разнообразные образы и вещи, – подытожил доктор. – И грош нам будет цена, если мы этой возможностью не воспользуемся.

– А как быть с побочными эффектами? – нерешительно спросил я и кивнул в сторону яйца. – И еще одно такое чудо в лес убежало.

– Ну, мало ли в мире чудес, – беззаботно ответил доктор. – Лох-несское чудовище, снежный человек, геоглифы пустыни Наска. Одним больше, одним меньше. Так даже интересней жить. Просто будем впредь осторожнее. Я вот что предлагаю: давайте позавтракаем и поставим еще один эксперимент с эликсиром. Я лично вызываюсь подопытным кроликом!

– И неймется же тебе, – проговорил изобретатель. – Да и черт с тобой. Делай что хочешь, только меня в свои опыты не втягивай. У меня сегодня своих дел по горло.

Мы отправились в гостиную и основательно позавтракали вкуснейшими варениками с творогом. Покончив с завтраком, доктор взял графин с остатками эликсира и заперся в «Капице», попросив не беспокоить его по пустякам. Мы с изобретателем аккуратно закатили яйцо в курятник. Что с ним делать дальше, изобретатель решительно не представлял. Пока мы с ним прикидывали, как нам теперь быть с яйцом, к нам заглянул Пашка со стопкой одеял и пустой корзинкой. Джинсы его почему-то оказались мокрыми по колено.

– Что это у вас? – спросил Пашка, указав на яйцо.

– Страус снес, – ответил изобретатель, загораживая собой яйцо.

– Какое крупное… Петр Антонович, а меня к вам опять Леонард Петрович прислал, – объявил Пашка. – Вот, спасибо вам за еду и одеяла. А нам снова нужна ваша помощь.

– А что опять случилось?

– Это просто невероятный случай какой-то, – ответил Пашка и растерянно развел руками. – Кому рассказать – не поверят. Пойдемте, лучше своими глазами увидите.

– Что-то много сюрпризов для одного утра, – ворчливо заметил изобретатель. – Ну, что ж, пойдем, посмотрим.

Мы спустились к озеру и пошли вдоль берега к месту, где вчера вечером стояла «буханка». Но на берегу машины не было. Автомобиль мы обнаружили в озере, в воде по самые фары. Возле него, закатав штаны, озабоченно бродил угрюмый водитель. На берегу стоял Савелич и фонтанировал советами. Давинчик измерял что-то рулеткой на песке и увлеченно разговаривал с кем-то по телефону. Его брюки тоже были мокрыми по колено.

– Мы с Леонардом Петровичем сидели внутри и тестировали аппарат, – слегка запинаясь от волнения, рассказывал Пашка. – А Вадим Иваныч под машиной лежал, ремонтировал. Вдруг что-то ка-э-эк треснет по машине! Мы с Леонардом Петровичем со стульев попадали, машина с домкратов съехала – и в воду! Хорошо, Вадим Иваныч из-под машины выскочить успел! Мы на берег выбрались, смотрим по сторонам – нет никого! Только возле берега – вот такенные следы! Идем покажу!

И Пашка показал нам цепочку гигантских птичьих следов, тянувшуюся вдоль берега озера. Над одним из следов как раз и корпел Давинчик.

– Запутанная история, – проговорил изобретатель, пытаясь изобразить удивление на своем лице. – И что бы это могло быть?

– Это определенно следы теропода![45] – возбужденно ответил Давинчик, не поднимая головы.

– Почему вы уверены, что именно теропода? – спросил я.

– Конечно, теропода! Вне всяких сомнений! Если бы это был орнитопод[46], были бы еще следы от маленьких лап, передних. Единственное «но» – вся эта фауна вымерла миллионы лет назад!

– А где ваш аппарат? – поинтересовался я у Пашки.

– В том-то и дело, что с аппаратом тоже проблема, – грустно ответил Пашка. – Вон он, аппарат.

Мы обернулись и посмотрели туда, куда указывал Пашка. Беспилотник висел на верхушке высоченной корабельной сосны на въезде в деревню.

– Я когда падал, передатчик немного повредил, – продолжал Пашка.

– Немного повредил? Ты его раздавил! Напрочь! – воскликнул Давинчик.

– Сами виноваты! Я предлагал в металлическом корпусе передатчик собрать, так вы же сами уперлись! – запальчиво защищался нерд.

Изобретатель невесело усмехнулся.

– Что же вам так не везет-то, ребята… В общем, я вам тут ничем помочь не смогу. «Нива» моя УАЗ не выдюжит. Трактор вам нужен.

Он достал телефон, дозвонился кому-то и объяснил ситуацию.

– Через двадцать минут будет вам трактор, – объявил изобретатель.

– Спаситель вы наш! – благодарно воскликнул Давинчик.

Мы с изобретателем вернулись к усадьбе, зашли в курятник проведать яйцо (с ним все было без изменений), после чего отправились на кухню помогать хозяйке с обедом. Спустя час в гостиную спустился доктор с графином в руке. Взглянув на брата, изобретатель молча протянул ему коробку с таблетками и пустой стакан. Доктор поставил на стол графин с эликсиром, налил в стакан воды из кувшина, положил в рот таблетку и одним глотком опрокинул в себя воду.

– Ну? – с нетерпением произнес изобретатель.

Доктор сунул руку в карман своей курточки и выложил на стол кубик Рубика.

– И что?

Доктор улыбнулся, сунул руку в другой карман и вынул из него точно такой же кубик. Мы с изобретателем принялись дотошно их сравнивать. Но и при подробном рассмотрении оба кубика оказались совершенно одинаковыми. Даже царапины на их гранях были идентичны.

– А как там бабка? Как там Простодыр? – спросил я.

– Не было никаких Простодыров и бабок никаких не было. На этот раз все совсем по-другому было. И вообще, ребята, все проще, чем вы думаете, – усталым голосом объявил доктор. – Я вас научу. Самое главное – четко представлять себе цель. Вот ты, Женя, тебе чего бы хотелось?

– Мне? – я задумался. – Я в отпуск хочу. К маме погостить.

– Нет, ты загадай что-нибудь вещественное, осязаемое, – попросил доктор. – Чего тебе не хватает?

– Костюм мне нужен, – вспомнил я. – Через месяц свадьба у друга. Я свидетелем приглашен.

– Отлично, будешь воображать костюм. Так, пишем: костюм размера… какой у тебя размер?

– Не помню.

– Вспоминай! Ты, Петя, что загадаешь?

– Датчик вращения коленвала для Лешкиного «Пассата», – сказал изобретатель.

– Ты его можешь образно представить?

– Под капот надо лезть.

– Тогда отставить датчик.

– Ну, шуруповерт мне бы новый не помешал…

– Ты що, сказывся? Якый такый шуруповэрт? – встряла вдруг в разговор высунувшаяся из кухни Зинаида. – Ты мэни машину стиральну скильки щэ рэмонтуваты будэшь? Пыши, Васыль: стиральна машина – одын…

– Стиральная машина! – воскликнул изобретатель. – Как я тебе ее рожу? Как ты себе это представляешь?

– А вот як соби хотишь, так и прэдставляй! Васыль, пыши: шуба норкова – цэ будэ два…

– А терем новый тебе не нужен? – проворчал изобретатель.

– На морэ, на курорт в Турцию нэдили на тры – цэ будэ тры…

– Ну я же сказал – осязаемое, – заметил доктор.

– А давай, Зиночка, сразу во владычицы морские, а? Чего мелочиться? – бубнил хозяин.

В дверь решительно постучали.

– Что-то быстро Готье вернулся, – пробормотал доктор. – А что, разве кто-то запирал дверь?

Он встал и отворил дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина. Внешность его была обыкновенной, но чувствовалось, что человек он был очень непростой. У незнакомца была осанка тяжелоатлета и суровый волевой взгляд: казалось, одним взглядом он мог гнуть подковы. Я вдруг ощутил, что у меня закладывает уши, словно я нахожусь на борту взлетающего самолета. Незнакомец указал пальцем на графин.

– Сосуд, – властно потребовал он.

Доктор беспрекословно взял со стола графин с эликсиром и протянул его незнакомцу. Тот молча принял графин, вышел наружу, спустился с террасы на землю и вылил содержимое графина на клумбу. Когда последние капли жидкости канули на землю, незнакомец поставил графин на террасу, развернулся и, не сказав ни слова, отправился восвояси.

– Это тот, из поезда, – тихо сказал изобретатель.

Мы торопливо устремились наружу.

Выйдя за калитку, загадочный незнакомец остановился и поднял голову вверх, глядя на то, как на фронтон дома напротив медленно взбирался упрямый сосед со спутниковой антенной на спине. Как ни странно, но на этот раз антенна была благополучно прикреплена на должное место, после чего таинственный незнакомец потерял к ней интерес и твердо зашагал вдоль по улице. И удивительное дело! – он шел, а вокруг него налаживались дела. Савеличева коза, запутавшаяся веревкой в зарослях акации, вдруг чудесным образом освободилась из своего плена. Капризный двигатель УАЗа, безрезультатно терзаемый усатым Вадимом Иванычем, наконец, завелся. На старую сосну, вершина которой была увенчана беспилотником, налетел порыв ветра, и оранжевый аппарат благополучно опустился на траву. А когда незнакомец вышел за пределы деревни, ему навстречу выехала патрульная машина ДПС. Из машины расторопно выскочил капитан Жигадло и, угодливо изгибаясь, отворил дверь, приглашая незнакомца садиться. Глядя на все это, нам оставалось только недоуменно пожать плечами.

…Вечерело. Мы сидели в гостиной и пили чай. Старик француз увлеченно рассказывал хозяйке про свой поход на бобровые плотины и демонстрировал новые снимки. Я, как мог, переводил. Изобретатель вполголоса повествовал батюшке, вернувшемуся за своим авто с новеньким датчиком в кармане, о событиях, произошедших здесь в его отсутствие. Доктор стоял возле карты и с интересом рассматривал ее, прихлебывая из кружки. Время от времени он вставлял уточнения в рассказ брата.

– Так что прав ты все-таки был, Лешка: ни к чему нам весь этот прогресс, – с невеселой усмешкой сказал изобретатель, заканчивая свой рассказ. – Не готово человечество к прогрессу. Не созрело. И мы хороши – обывателей каких-то осуждали, а сами мы – чем не примитивные мещане? У нас была уникальная возможность разгадать какие-нибудь важные загадки мироздания, а мы что же? Разменялись на костюм, шуруповерт и путевку в Турцию! Тьфу!

– Дела… – задумчиво проговорил батюшка.

– Как ты все-таки думаешь, Лешка, что это был за человек? – спросил изобретатель.

Батюшка покачал головой.

– Вряд ли вас устроит моя точка зрения, – ответил он.

– А я считаю, кто бы он ни был, этот человек – гений, – вставил доктор.

Мы обернулись.

– Да, гений, – продолжил доктор. – Гений собственной воли и собственного воображения. А что? Быть может, этот человек настолько развил в себе эти качества, что стал способен одной только мыслью своей, одним желанием управлять ходом событий во Вселенной? Пусть даже небольших локальных событий. Что ты на это скажешь, Леш?

– Что же вы все лезете Вселенной-то управлять, – горько усмехнувшись, произнес батюшка. – Эх, гордынька человеческая! Поверьте мне, ребята: рано или поздно все мы перейдем в вечность и всё нам там откроется, все загадки мироздания. А в нашей земной юдоли нам бы хотя бы с самими собой управиться… Так что ходите-ка лучше в храм, исповедуйтесь, причащайтесь, делайте добрые дела. И не лазьте туда, куда собака нос не совала.

– А если мне этого мало? – воскликнул доктор. – А если я чувствую…

– Так, это у вас надолго, – перебил его изобретатель. – Пойдем-ка, Леша, датчик твой установим, а то стемнеет, и придется нам его силой мысли вкручивать.

– Мы с тобой сегодня еще поговорим на эту тему, – многозначительно пообещал батюшка доктору и направился вслед за братом. Зинаида спохватилась и отправилась за коровой, а мсье Готье, поблагодарив за чай, потопал к себе в номер. Мы с доктором остались в гостиной одни.

– Сила воли! – воскликнул доктор и сжал кулак. – Она творит чудеса, Женя! Но как же мало таких, кто готов всю жизнь понуждать себя ради целей высшего порядка! Люди гораздо охотнее стремятся понуждать других. Эх, слаб человек, слаб до безобразия… – Он помолчал секунду и продолжил: – Нет, я не спорю, Лешка в чем-то прав, но куда вы мне прикажете заткнуть мое любопытство? Ведь нет ничего интересней устройства этого мира и тайн души человеческой!

Я взглянул в окно. Небо не предвещало ничего хорошего: с запада медленно наползала громадная черная туча. Больше всего на свете мне хотелось провести этот вечер с братьями Матюками. Но проклятые фары! Скоро начнет темнеть, а без света фар я не смогу добраться домой. К тому же по дороге домой мне еще, возможно, предстояло пройти между «Сциллой и Харибдой»[47] – преодолеть засаду инспекторов Жлобина и Жигадло. Уж им-то знать о неисправных фарах моего авто было вовсе необязательно. Я вздохнул и двинулся собирать вещи. Занеся ногу над ступенькой лестницы, ведущей наверх, я вдруг вспомнил.

– Дядя Вася… Тогда во сне… Ты сказал, что знаешь, где искать Калинов мост.

Доктор улыбнулся и кивнул.

– И где же?

– Здесь, – коротко ответил доктор и ткнул в карту чайной ложечкой.

– Калиничи[48], – прочел я, присмотревшись – Ты уверен?

– Смотри, какая штука интересная, – сказал доктор. – Бассейн реки Припять: что мы можем сказать о ней с точки зрения топографии?

– А что тут сказать? Низины, болота, – ответил я. – Только поосушили их, мелиорация…

– Вот именно, болота, – согласился доктор. – Вонючие, смрадные болота. Чем в этом смысле Припять не легендарная Смородина, а? А теперь смотри: вот Киев, вот Полоцк. Наверняка в древности между двумя княжествами был пеший торговый путь. Так вот у меня к тебе вопрос: где этот путь мог пересекать Припять с ее болотами?

Не дожидаясь ответа, он провел ложечкой линию от Полоцка до Киева и торжествующе посмотрел на меня.

– Возле этих самых Калиничей. Это же очевидно!

– Хорошо, допустим, так, – сказал я. – А как тогда быть со Змеем Горынычем?

– Я думаю, Змей Горыныч – не змей никакой, а племя такое жило на Полесье – горынычи. Вот она, река Горынь, правый приток Припяти, оттуда они. Горынычи разбойничали, грабили караваны на пути из Полоцкого княжества в Киевское, вот и приходилось князьям держать богатырскую заставу на переправе. А как же! Стратегический объект!

– Похоже на правду, – согласился я. – Между прочим, там еще Соловей-разбойник сидел.

– А Соловей, скорее всего, тоже из горынычей, – сказал доктор. – Я много полешуков с такой фамилией знаю. Ты у нас, кстати, тоже Соловей. Может быть, ты его потомок.

– Значит, ты хочешь опровергнуть мистическое толкование легенды про Калинов мост? – спросил я.

– Нет, я хочу уточнить его пространственное положение, – ответил доктор. – Знаешь, Женя, люди платят бешеные деньги, едут за тридевять земель, ищут Шамбалу, ищут Китеж-град, а тут, совсем рядом, возможно, самый настоящий портал в параллельный мир! Ведь, согласись, сходство топонимов и гидронимов с мистическим толкованием легенды налицо!

– Возможно, – кивнул я. – А что, дядя Вася, мне твоя идея нравится.

– Правда? – расцвел доктор. – А давай, Женя, махнем как-нибудь с тобой в эти самые Калиничи! Поищем Калинов мост!

– Давай, – согласился я. Я хотел еще порасспросить доктора о его втором погружении в мир образов, но братья кликнули его во двор, и доктор вышел наружу.

…Я вел машину по гравийке, петляя между кочками и ухабами. Когда я притормаживал перед очередной колдобиной, резкие порывы ветра подхватывали песок, вылетавший из-под колес, и с яростью швыряли его в бока моего «запорожца». Я все еще находился под впечатлением от событий, пережитых мною за эти два дня, и думал о будущем. О своем будущем. Перебирая в памяти дни моей работы в «Народном колосе», я вдруг отчетливо осознал, что ждет меня впереди. Ведь и раздувшийся от обжорства циничный Булда, и трясущийся за свое кресло Гоманов, и хитрый Кацапович, не делающий бескорыстно ни единого движения, – все они когда-то, бесконечно давно были маленькими мечтательными мальчиками. И у каждого из них был свой маленький сверкающий самолетик в бездонной небесной сини. Но все их высокие мечты благополучно засосало житейское болото провинциального городка. А ведь и меня засосет это болото, уже засасывает… Интересно, а какая страстишка изуродует с возрастом меня? Стану ли я когда-нибудь таким же, как один из моих старших сотрудников, или покорюсь какому-то другому виду слабости? Перед моими глазами стояли образы моих коллег: Гоманов, втянув голову в плечи, опасливо указывал пальцем в небо, Кацапович смотрел на меня с лукавым прищуром, словно прикидывал, каким образом можно меня использовать, а Булда ехидно хихикал, поглаживая необъятное чрево.

– Вот что, голубчики, – медленно процедил я сквозь зубы, покрываясь гусиной кожей от охватившей меня решимости, – я никогда не сдамся. Никогда.

Я машинально взял сигарету, привычным движением прихватил ее уголком губ и в поисках зажигалки захлопал себя по карманам. Тут я встретился взглядом с собственным отражением в зеркале заднего вида. Улыбнулся, подмигнул самому себе и выкинул сигарету в окно. Следом за ней отправилась смятая пачка.

Тяжелая дождевая капля упала на лобовое стекло и покатилась вниз, оставляя на его поверхности грязный кривой потек. Бабье лето кончилось.

Эпилог

Часы в фойе редакции газеты «Народный колос» показывали без четверти двенадцать, и кое-где в ее кабинетах начинались обычные предобеденные хлопоты. В коридоре бушевала ссора: Кацапович бранился с Булдой. В другое время я с удовольствием обратил бы внимание на это забавное происшествие, но сейчас мне было не до них. Я только что закончил статью «Двадцать центнеров с гектара – не предел!», предназначенную для рубрики «Человек трудом славен», и вернулся к написанию очерка, который намеревался отослать в редакцию какого-нибудь научно-популярного журнала. Очерк был посвящен осмыслению доказательства некоторых математических теорем с поэтической точки зрения. В качестве эпиграфа к этому очерку мне очень хотелось подобрать какое-нибудь остроумное четверостишие, но я никак не мог припомнить ничего подходящего. Отчаявшись, я решил написать эпиграф самостоятельно. Я задался целью сочинить пародию на популярную школьную потешку: «Пифагоровы штаны во все стороны равны», и вот что у меня получилось:

Перельмановы грибы[49]

Во все стороны равны,

Сводимы в полной мере

К простой трехмерной сфере.[50]

Поначалу четверостишие мне понравилось, но поразмыслив немного, я в нем усомнился. Конечно, по правилам стихосложения со словом «равны» изящнее рифмовались именно «штаны». Но я был уверен, что в будущем любой школьник сможет объяснить, почему поверхности четырехмерных грибовидных пространств можно сводить к трехмерным сферам, а та же операция над многомерными штанами будет такой же невыполнимой задачей, как разложение квадратных многочленов в известном анекдоте про экзамены Чапаева. И я сидел за столом и подбирал более удачную рифму. В этот момент у меня зазвонил телефон.

– Привет, дядя Петя. Как поживает Кузя?

– Привет, Жень. Растет Кузя. Зинке моей проходу не дает. Ходит за ней повсюду по пятам, как собачонка. А она любит его – страсть. Боюсь, разбалует. Хотя кто его знает, как этих избушат воспитывать нужно… А что там у тебя за шум?

– Зиновий Маркович с коллегой собачится. Погоди, я дверь прикрою… Понимаешь, он кружку свою не мыл никогда, мол, смолы чайные аромат дают. А Кукрыни… короче, один наш сотрудник стащил ее и выдраил. Скандал!

– Хе-хе, понятно. Передавай ему привет от меня. Знаешь, я тебе вот по какому поводу звоню… Помнишь, я тебе рассказывал про идеальный гравимаген?

– Конечно, помню!

– В общем, я тут собрал кое-что…

– Да ладно! Неужели получилось?

– Думаю, да. Ты в пятницу вечером что делаешь?

– Я? Ничего!

– Тогда приезжай ко мне в пятницу вечером на испытания. Сам понимаешь, событие мирового масштаба, а кому, как не тебе, его в прессе освещать?

– Конечно, дядя Петя, по такому случаю обязательно приеду!

– Вот и отлично. Туристов у меня сейчас немного, только японец один, так что «Сенкевич» как всегда в твоем распоряжении.

– Ух ты! Настоящий японец?

– Ну да. Профессор из Токио, изучает рыбацкий фольклор народов мира.

– Так ты его с братом познакомь! У дяди Васи рыбацких рассказов на целую «Войну и мир» наберется!

– Обязательно! Васька в пятницу приехать обещал и Лешка, кстати, тоже. Так что и ты давай подтягивайся!

– Буду железно!

– Отлично, ловлю на слове!

Изобретатель дал отбой. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел Кацапович, растрепанный и красный от гнева.

– Нет, ну вы видали, Женечка, каков хам? – возбужденно воскликнул Кацапович.

Я улыбнулся. Взглянув на меня, Кацапович еще больше нажабился.

– Чему вы ухмыляетесь? – сердито пробурчал старик. – Значит, и вы заодно с этим грубияном?

– Будет вам, Зиновий Маркович, не кипятитесь, – примирительно ответил я. – Просто мне кажется, что у одной невероятной истории будет продолжение…

Сноски

1

Дорожно-патрульная служба.

2

Легендарный персонаж, обреченный по преданию на вечные странствия по земле до Второго пришествия Христа.

3

Две деревни на белорусском Полесье, жители которых славятся своим юмором. В Автюках периодически проводятся фестивали сатиры и юмора.

4

Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. – Лат. Отец Алексей цитирует пословицы из мультфильма «Икар и мудрецы»

5

По одежке протягивай ножки. – Лат.

6

Чем выше шаг, тем глубже падение. – Лат.

7

Григорий Перельман – российский математик, прославившийся тем, что доказал теорему Анри Пуанкаре о трехмерной сфере. Эта теорема, сформулированная в 1904 году, была признана одной из семи математических проблем тысячелетия и доказана лишь в 2002 году.

8

Искаженное французское приветствие «comment ca va?» – «как дела?».

9

Дела хороши! Очень хороши! Посмотрите, Савелич! Это великолепно! – Франц.

10

Что это? – Франц.

11

Дикий кабан, вепрь. – Белорусск.

12

Да, да, дзик! Белый вепрь! Какой матерый! Какие клыки! Какая удача! – Франц.

13

Извините меня, Савелич! Я не понимаю! – Франц.

14

Он сказал… вам повезло – Франц.

15

Вы говорите по-французски! – Франц.

16

Меня зовут Дидье! Дидье Готье! – Франц.

17

Очень рад. Меня зовут Женя. Мой французский не так уж хорош! – Франц.

18

Вы говорите по-французски очень хорошо! Но извините меня, Женя, я очень спешу! – Франц.

19

Зона отчуждения или просто Зона – Полесский радиационно-экологический заповедник вблизи Чернобыльской АЭС.

20

Судно, на котором Юрий Сенкевич совершил трансатлантическое путешествие в 1970 году в составе международной экспедиции Тура Хейердала.

21

Вы говорите по-немецки? – Нем.

22

Да, да, я говорю по-английски, и довольно хорошо! – Англ.

23

Вам встречались белые вепри в этих лесах? – Англ.

24

Лечебно-трудовой профилакторий.

25

Прошу вас. – Франц.

26

Замечательно! – Франц.

27

Вы понимаете? – Франц.

28

Да, голубь, я понимаю. – Франц.

29

Он взлетел, как голубь! – Франц.

30

Простите меня! – Франц.

31

Вы великий изобретатель! Какой день! Какой оригинальный сюжет! Скорее в дом! Мы должны отпраздновать ваш триумф! – Франц.

32

Намек на легенду о случайном открытии немецким ученым Фридрихом Кекуле кольцевой формы молекулы бензола.

33

Считается, что пенициллин был открыт британским ученым Александром Флемингом случайно вследствие его неряшливости.

34

Боги язычников – демоны (церковнославянск.).

35

Человек человеку – волк. – Лат.

36

Популярная на Полесье шуточная народная песня.

37

«Хвост» – на Полесье – последний день свадебного гуляния.

38

Щука. – Белорусск.

39

Пуговица. – Белорусск.

40

В. Шекспир. Укрощение строптивой. Монолог Катарины.

41

Нирвана – в буддизме – состояние безграничного счастья и абсолютной свободы.

42

Мы рождены, чтоб совершать поступки,

Преодолеть пространство и простор.

Чтоб вознести нас на орлиных крыльях,

Под стук сердец работает мотор.

Все выше, и выше, и выше… – Нем.

43

Цугцванг – положение в шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.

44

Стигматы – раны, открывавшиеся у некоторых католических подвижников на тех участках тела, где предположительно располагались раны распятого Христа.

45

Тероподы – группа хищных двуногих динозавров.

46

Орнитоподы – группа растительноядных двуногих динозавров.

47

Сцилла и Харибда – морские чудовища древнегреческой мифологии, воспетые Гомером в его «Одиссее».

48

Калиничи – реально существующая на белорусском Полесье деревня недалеко от реки Припять.

49

«Перельмановы грибы» – интернет-мем; «пойти по Перельмановы грибы» – означает «исчезнуть в неизвестном направлении».

50

В действительности это четверостишие является пародией на формулировку теоремы Пуанкаре о трехмерной сфере.

Content

Дмитрий Подоляк
Велики Матюки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Сноски