Виктория Балашова

Нина Риччи

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Балашова В. В., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Предисловие

Это имя – духи, знаменитый флакон в виде надкусанного яблока, это знакомый аромат и цветочные принты на элегантных, воздушных платьях. Как много известных имен, ставших лишь образом, за которым не существует реального человека. Кто такая Нина Риччи, женщина, делавшая моду одновременно с Коко Шанель? О Шанель мы знаем много, о Нине Риччи – практически ничего. Некоторые уверены, что она представляет итальянскую моду, хотя из Италии Риччи уехала ребенком. Ее семья, дети, карьера остались скрытыми от посторонних глаз за семью печатями.

Кстати, Нину Риччи часто называют полным антиподом Шанель. Это касается не только стиля одежды, аромата духов, но и стиля жизни. Ни в коем случае нельзя говорить о том, что какой-то из них лучше или хуже – это лишь вопрос выбора. Нина Риччи всегда выбирала семью, как и ее сын Робер, чьей целью стало создание семейной империи моды Риччи. Робер никогда не ставил своего имени ни в название дома, ни в название своих изделий. Только мать, только Нина является символом, вечной королевой, которая даже после смерти продолжала следить за делами дома моды, взирая на окружающий мир с огромного портрета, висевшего на видном месте в здании фирмы. «Нина» – это и последние духи, которые создал Робер, посвятив их матери.

Почему-то нередко кутюрье умирают либо непосредственно перед показом новой коллекции, либо сразу после. Создав новые платья, незадолго до показа умерла Шанель. Сразу после показа умер Карл Лагерфельд, не сумевший из-за своего физического состояния выйти в финале к публике. Робер Риччи скончался через две недели после показа осенне-зимней коллекции дома. Создается ощущение, что они все говорили свое последнее слово в моде, и громче его сказать уже было невозможно.

Эта книга рассказывает, конечно, не только о самой Нине Риччи, но и ее доме – семейном и модном, о ее сыне Робере, вдохновившем мать на открытие собственного дома высокой моды, о семье – жене Робера Раймонде, помогавшей свекрови и мужу, их детях и внуках. Коснемся мы и самой моды, причин, по которым семейные дома высокой моды практически все перешли в руки крупных корпораций. Однако постоянно мы будем возвращаться к Нине Риччи, женщине простого происхождения, но преподносившей себя так, как не каждый аристократ сумеет.

Попробуем приоткрыть завесу тайны и посмотреть, кто и что стоит за знаменитым брендом «Нина Риччи».

Часть 1

1883–1909 годы

Глава 1

Жить в эпоху перемен

Несмотря на то что большую часть жизни Нина Риччи прожила во Франции, корни ее семьи надо искать в Италии – стране, которая по количеству всемирно известных модельеров может уверенно конкурировать с соседями. Родилась Нина в Турине 14 января 1883 года, за восемь месяцев до рождения своей будущей коллеги и конкурентки – Коко Шанель. Настоящее имя Нины Риччи – Мария Аделаида Джузеппа Ниелли. Однако во избежание путаницы далее мы будем называть главную героиню книги по взятому позже ею псевдониму и фамилии мужа.

Предки Нины проживали в коммуне Ниелла-Танаро, что примерно в семидесяти километрах от Турина, куда впоследствии переехал отец Нины в поисках лучшей доли. Не исключено, что фамилия Ниелли неслучайно имеет один корень с названием коммуны: «семья из Ниеллы», «люди из Ниеллы». И подобное образований фамилий в итальянском языке не являлось исключительной привилегией знатных родов. С другой стороны, фамилии (которые стали фиксироваться в приходских книгах в Италии лишь с середины XVI века) часто говорили о роде занятия человека. «Ниелло» означает «изделие с чернью», «работа чернью по золоту или серебру», и такие работы были очень распространены в Италии XV–XVI веков: подобным методом украшали посуду, оружие, ювелирные изделия, предметы быта. Фамилия предков Нины Риччи вполне могла соответствовать выбранной ими профессии.

Коммуна Ниелла-Танаро совсем невелика: она занимает площадь в пятнадцать квадратных километров, а население по переписи 1861 года составляло чуть более двух тысяч человек[1]. Но ее история уходит корнями в глубину веков: за несколько столетий до нашей эры первые поселения расположились вдоль реки Танаро, которая и сейчас течет по границе коммуны. Близость реки и климат позволяли людям в тех краях успешно заниматься сельским хозяйством. Ниелла-Танаро расположена на территории Пьемонта – региона, в котором проживал самый древний итальянский народ, лигурийцы. Во второй половине VI века Ниелла входила в состав герцогства Асти. В X веке ее разграбили войска из ближайших французских земель. Но к XI веку земли Ниеллы вновь начали процветать: жители занимались коммерцией и сельским хозяйством, были восстановлены старинные монастыри и основаны новые. Ко второй половине XII века в Ниелла-Танаро уже был построен собственный замок…

В конце XVIII века Ниелла оказалась втянутой в первую наполеоновскую кампанию, развернувшуюся в Италии. В течение года в коммуне размещались войска Пьемонта и Австрии, объединившиеся против армии Наполеона. Однако 18 апреля 1796 года Наполеону удалось прорвать оборону. После чего он наложил на Ниеллу контрибуцию в размере двенадцати тысяч лир. Конечно, Милан и папа римский выплатили Наполеону гораздо большие суммы, но для маленькой коммуны и это было разорительно. После окончания наполеоновских войн и Реставрации история Ниеллы-Танаро была связана сначала с домом Савойской династии, а после с итальянским государством.

Турин, куда переехал из Ниеллы отец Нины Риччи, с 1814 года был столицей Сардинско-Пьемонтского королевства, во главе которого и стояли представители Савойской династии. В 1861 году Турин стал столицей нового объединенного итальянского государства (Турин недолго сохранял свой статус: уже в 1865 году столицу перенесли во Флоренцию). Именно тогда двадцатилетний Винченцо Ниелли отправился искать счастья в Турин. Конечно, там шансов преуспеть было куда больше, чем в маленькой Ниелле-Танаро. И Винченцо Ниелли, будущий отец Нины Риччи, решился на переезд. Неизвестно, чем конкретно занималась его семья, чтобы заработать на жизнь, но эта доля явно не прельщала молодого человека. В Турине он нанялся в подмастерья к сапожнику, где научился работать с кожей, изготавливать и чинить обувь.

Казалось бы, весьма востребованная в те времена профессия, но на самом деле она давала не очень большой доход, а трудиться приходилось упорно. Огромную конкуренцию частным обувщикам составляла появившаяся в XVIII веке обувная промышленность: обувь подешевела и поэтому стала доступной для всех, ее было много и на любой вкус. По мере открытия фабрик и цехов производство стало в большинстве своем автоматизированным, но труд индивидуальных мастеров по-прежнему оставался ручным, утомительным и напряженным. За день упорного труда сапожник мог сделать максимум одну пару обуви. В Италии расцвет обувной промышленности пришелся на начало XIX века: не все страны смогли наладить подобное производство, поэтому закупали обувь у итальянцев. И в противовес индивидуальному, ручному труду фабрика могла производить за день огромное по тем временам количество обуви, часть которой экспортировалась в другие страны.

Обычной практикой в Италии было передавать умение создавать обувь из поколения в поколение. Обувным бизнесом в одной семье занимались на протяжении нескольких веков. Кроме пошива мастера также умели чинить обувь. Как и работа швей, этот труд в больших городах был каторжным: в маленьких помещениях с тусклым светом, пропахших кожей и клеем, трудились не покладая рук. Конечно, прорваться клиентам из высшего общества, обслуживать людей богатых хотелось каждому, но далеко не всем это удавалось. Надо отметить, что сообщество обувщиков в Турине еще с 1600 года считалось сплоченным, и тем, кто по состоянию здоровья не мог более заниматься своим трудом, выплачивалось до пятидесяти сольдо в неделю. В 1764 году в ассоциации насчитывалось порядка четырехсот работников. Официально это сообщество не являлось гильдией и не подпадало под действия законов, влиявших на ее деятельность и статус. В 1849 году, за несколько лет до переезда Винченцо Ниелли в Турин, сообщество стало называться «Союз обувщиков» (или сапожников). Внутри союза работники по-прежнему были вправе устанавливать собственные правила и предписания. Важно отметить, что те, кто имел статус «мастера», организовали собственное общество. И только в 1884 году они объединились с простыми работниками.

Винченцо приходилось иметь дело с людьми бедными, весьма скромного достатка, которые старались обувь носить подольше: все-таки она оставалась довольно дорогим удовольствием, несмотря на развитие промышленного производства. К тому же он считался «работником», а не «мастером», что тоже лишало его определенных преимуществ. Однако пока Винченцо оставался холостым, он не сильно волновался из-за низких доходов. Но вот, в конце 1870-х, его все-таки настигла любовь: он познакомился с девушкой по имени Франческа Берра. К тридцати годам Винченцо уже имел клиентуру, но, к сожалению, она, как и раньше, состояла из людей низших сословий. Женившись на девушке из простой семьи, имевшей совсем небольшое приданное, Винченцо своего положения не улучшил. Напротив, ему приходилось работать куда больше, чем до женитьбы. А после рождения первой дочери, старшей сестры Нины Риччи, молодая семья переехала в центр Турина, на улицу Джузеппе Луиджи Пассалаква, названную так в честь итальянского генерала, который погиб на поле боя в 1849 году. Там же Винченцо открыл обувную мастерскую, где продолжал шить, а чаще чинить обувь. Надо сказать, что репутация у Винченцо Ниелли была хорошая. К нему приходили не только постоянные клиенты, но и те, кому его рекомендовали.

Однако просто держаться на плаву и пытаться прокормить пока еще небольшое семейство – это далеко не все амбиции, которые имелись у Винченцо. Он страстно хотел создавать моду, творить, придумывать новые фасоны и предлагать свою обувь изысканной публике. В Турине на тот момент насчитывалось несколько обувщиков, которые, не пытаясь соревноваться с обувной промышленностью, «делали моду», создавая туфли по индивидуальным лекалам для заказчиков из высшего света. Считается, что именно в семидесятых годах XIX века начался расцвет итальянской модной обуви, который длится по сей день… Мечты отца воплотила гораздо позже его дочь, но пока Винченцо Ниелли приходилось довольствоваться скромным успехом у непритязательных клиентов из близлежащих кварталов, которым прочность башмаков заменяла и стиль, и моду.

Жизнь не стояла на месте: в начале 1883 года в семействе Ниелли появился на свет второй ребенок – Мария Аделаида Джузеппа. Меньше чем через два десятилетия эта девочка станет известна под именем Нина Риччи, а еще через некоторое время это имя превратится во всемирно известный бренд. В том же году родилась не только Коко Шанель, но и Бенито Муссолини, чье правление начнется в 1922 году. А за два года до Нины, в 1881 году, во Флоренции родился Гуччо Гуччи – будущий основатель одноименного бренда. Но он строить свою империю моды начал в Италии, не желая расширять дело за пределы страны. Первый магазин своего дома моды он открыл во Флоренции в 1921 году. Собственный дом Нина Риччи открыла в 1932-м. Самой первой среди своих ровесников – будущих модельеров с мировым именем – стала Коко Шанель, чей дом начал свое существование в 1908 году. Сделать это так рано ей удалось при помощи денег, которые ей бессрочно и без всяких условий ссудил любовник. Всех вышеперечисленных персонажей объединяет одно: они родились в бедных семьях, с самого начала своего жизненного пути вступили в нелегкую борьбу за существование, им сопутствовал успех, и каждый из них заплатил за него свою цену…

С появлением второго ребенка родителям Нины пришлось потуже затянуть пояса. Франческа, как многие женщины ее сословия, подрабатывала шитьем. По сути, эта работа мало чем отличалась от того, чем занимался Винченцо: люди в основном ремонтировали старую одежду и редко заказывали что-то новое, поэтому труд швеи был и тяжелым, и низкооплачиваемым.

По большому счету практически одновременно с рождением Нины Риччи родилось и современное итальянское государство. В 1861 году король Виктор Эммануэль II из Сайвойской династии возглавил новое объединенное королевство, в которое вошли Венеция и папские владения. Правда, буквально за год до этого по Туринскому договору он уступил Франции Савойю и Ниццу, входившие до той поры в состав Савойского герцогства. Однако Рим, хотя и провозглашенный столицей нового королевства, оставался под властью папы. И только в 1870 году, несмотря на сопротивление, Рим был взят итальянской армией. Начались перемены: политика влияла на экономику и законодательство, а следовательно, и на жизнь простых людей. Так как до этого страна не представляла собой единого целого, на повестке дня стоял лозунг: «Создадим итальянцев». Но недовольство среди населения росло, в особенности из-за введенного в 1869 году налога на зерно. Правое крыло правительства, состоявшее в основном из землевладельцев севера страны, выступало за сбалансированный бюджет и свободную торговлю. Однако повышение налогов, сокращение расходов и попытка национализировать железные дороги привели к провалу на выборах, и в 1876 году к власти пришли левые. Это крыло в основном состояло из юристов, представителей юга страны.

Уже в 1883 году левые отменили налог на зерно и сделали двухлетнее начальное образование обязательным. Их основным достижением считается изменение законодательного права: голосовать теперь можно было не с двадцати пяти лет, а с двадцати одного года; ежегодный налог в размере сорока лир был уменьшен вдвое, а для тех, у кого дети ходили в школу, отменен вовсе. Электорат, таким образом, существенно увеличился. Впрочем, попытки правительства контролировать ситуацию наталкивались на сопротивление местных властей. Коррупцию искоренить не удавалось, а важные посты по-прежнему занимала знать, верхушка общества – выборы оставались делом чисто номинальным.

Внешнюю политику тоже проводить было непросто. В 1881 году, дабы избежать изоляции на мировой арене, Италия присоединилась к Германии и Австро-Венгрии. Союзники гарантировали ей поддержку в отражении нападения со стороны Франции – основного врага Италии в Средиземном море. Расходы на увеличение военной мощи росли: с 1862 по 1913 год министерства сухопутных и морских войск тратили больше, чем все другие министерства, вместе взятые.

Страна в ту пору столкнулась с еще одной напастью: большинство мужчин имели оружие и жестокие преступления были обычным делом. В среднем совершалось три тысячи убийств в год, в основном по причине кровной мести. Грабители орудовали на юге и в горах Сардинии. В городах постоянно вспыхивали мятежи – против налоговой системы, за землю и рабочие места.

Одной из самых сильных оппозиционных сил в то время стала Римская католическая церковь. Ее лишили папских земель и даже самого Рима, оставив только территорию Ватикана, а также основных источников дохода. Большинство религиозных орденов распустили, монастыри стали общественными зданиями, перейдя в государственную собственность. Католическая церковь весьма успешно собирала своих сторонников, выступая против разводов, налогов, против центрального правительства в целом, и сочувствующих им хватало.

Во многих регионах, включая тот, в котором жила семья Винченцо, местные власти продавали крестьянам участки земли по бросовым ценам. Таким образом, огромное количество людей, живших в сельской местности, стали мелкими землевладельцами. Правда, те узенькие полоски земли, которые им достались, делали все предприятие совершенно неприбыльным. Как и раньше, над крестьянами дамокловым мечом висела необходимость платить налоги на землю и гасить проценты по займу, взятому в банке для покупки надела, из-за чего им часто приходилось перепродавать приобретенную землю.

Ухудшала ситуацию и проблема, возникшая с лесами. Широкомасштабная вырубка лесов стала настоящим бедствием и для людей, и для экологии. Одним из ярких примеров является Сардиния, где в те годы было вырублено четыре пятых всех деревьев в угоду сельскому хозяйству. Все это привело к плачевным результатам: эрозия почвы, оползни, стоячая вода, увеличившееся количество случаев заболеваний малярией. Кроме того, государство отменило право выгона скота на подножный корм и сбор хвороста на оставшихся непроданными землях. Миллионы домохозяйств, рассчитывавших на старые законы, потеряли бесплатные возможности для обогрева дома, приготовления пищи, корма для свиней. Им оставалось либо прозябать в нищете, либо нарушать закон, либо уезжать в город.

Беды на этом не закончились. В начале 1880-х годов на одну треть упали цены на пшеницу, и те фермеры, которые выращивали ее на продажу, понесли убытки. Так как их лобби в парламенте были весьма сильными, к их требованиям применить протекционистские меры не могли не прислушаться. То же самое требовали представители легкой промышленности, где работало огромное количество людей: это производители шерстяных, хлопковых, шелковых тканей. В 1883 году удалось восстановить конвертируемость золота, что обесценило лиру и привело к еще большим проблемам у производителей. Из-за этого в 1887 году импортируемые в Италию товары, составлявшие конкуренцию местным производителям, обложили таможенными сборами. Среди них – дешевая американская пшеница и рис из Азии. В результате подорожало продовольствие и понизился уровень жизни простых людей. Это не говоря уже о постоянной «войне тарифов» между Италией и ее самым крупным торговым партнером и конкурентом – Францией. Французские производители выступали против импорта итальянских товаров, и в итоге импорт из Италии сократился вдвое. В одночасье целые сектора итальянской экономики столкнулись с невиданными проблемами: внутри страны рухнули цены на вино, шелк, скот и оливковое масло. Кризис затронул и финансовый сектор: закрылись многие итальянские банки, в том числе крупнейшие.

В 1880-х годах уровень смертности и рождаемости в Италии были одинаково высокими. Но даже если ребенок выживал при рождении, только в половине случаев он доживал до пяти лет. В те годы итальянцы активно начали эмигрировать в Соединенные Штаты Америки в поисках работы и лучшей доли. Только в одном 1888 году из страны уехали двести тысяч человек – в два раза больше, чем за десятилетие до этого[2]. Кроме США популярными направлениями для эмиграции считались Аргентина и Бразилия, а также некоторые страны Европы. В основном родину покидали крестьяне из горных районов, где поиск работы представлялся делом особенно сложным. Почти семьдесят процентов населения, несмотря на введение обязательного двухлетнего начального образования, не умели читать, писать и считать. Многие говорили только на местном диалекте. В городах ситуация складывалась чуть лучше за счет «технических» школ и институтов, где обучали наукам, инженерному делу, бухгалтерии. В университетах в основном готовили юристов и врачей, причем в обеих профессиях предложение намного превышало спрос.

Не удавалось Италии успешно проводить и свою колониальную политику.

Отец Нины Риччи испытал на себе все сложности, которые выпали на долю простых итальянцев. Эпоха перемен, начавшаяся с момента объединения Италии, не давала вздохнуть спокойно, наладить работу и быт. Обувная промышленность, оказавшаяся по сравнению с другими не в худшем положении, тем не менее переживала те же трудности, что и все остальные отрасли. А маленьким мастерским приходилось особенно туго.

Семья Винченцо продолжала расти: в 1885 году родилась младшая сестра Нины – Адальгиза, а в 1887-м – брат Феличе. Франческа с трудом справлялась с увеличивавшимся семейством, вынужденная продолжать штопать и шить, чтобы хоть как-нибудь держаться на плаву. Старшая дочь, как могла, помогала матери, но ей самой было чуть больше семи лет. Винченцо исполнилось сорок шесть. У него родился долгожданный сын, но в работе ему преуспеть не удавалось. В отчаянии он искал выход из ситуации. Дни напролет Винченцо проводил в своей мастерской, однако его доход оставался крайне невысоким. Заработки Франчески, постоянно то пребывавшей на сносях, то кормившей очередного младенца, не спасали положения. Оба родителя Нины Риччи уже не отличались крепким здоровьем. Мать изматывали роды, отца ослабляли работа и заботы о семье. Правда, он не падал духом – желание преуспеть его не покидало. Франческе тоже хотелось бы шить красивые платья для богатых дам, и в этом она полностью поддерживала мужа: следовало найти то место, где их ждали бы обеспеченные клиенты. Винченцо и Франческа искали выход, и, как им показалось, он нашелся. Наилучшим вариантом, посчитали они, будет переезд из Турина.

Как и двадцать с лишним лет назад, Винченцо увидел перспективу в перемене места жительства – это ведь сработало тогда, когда он уехал в большой город, должно было сработать и сейчас. Сначала они решили переехать во Флоренцию, город, который стал столицей Объединенного королевства сразу после Турина – с 1865 по 1871 год. Этот период сильно повлиял на Флоренцию, и даже после утраты своего столичного статуса она продолжала привлекать людей из разных уголков страны. Неудивительно: Флоренция всегда считалась богатым городом, где активно шла торговля, особенно шерстью, а также являлась важным финансовым центром, так как там располагалось множество крупнейших банков страны. Кроме того, Флоренция расположена в два раза ближе к Риму, чем Турин, – всего в двухстах тридцати километрах, и пользовалась своим удачным положением на пересечении основных торговых путей. Статистика подтверждает: во Флоренции в те годы резко увеличилось население (за двадцать лет начиная с 1861 года оно увеличилось почти на тридцать процентов).

Ниелли начали собираться в путь. Они не знали, что их ожидает впереди, но и Венченцо, и Франческа понимали: в Турине для них история закончилась. Ничего нового город, который когда-то их познакомил, им больше предложить не мог. В конце XIX века переезд с четырьмя детьми все еще представлялся непростым приключением. Из мастерской Винченцо взял все свои инструменты и материалы – денег начинать свое дело с нуля на новом месте у него не скопилось.

Глава 2

В поисках рая на земле

Ранние годы Нины Риччи, несмотря на бедность, проходили в дружной и веселой обстановке. Ее отец любил жену и старался сделать все, что в его силах, для улучшения жизни семьи. Иногда у них опускались руки, но они редко показывали детям свои слабости. Винченцо обожал дочерей и всегда выкраивал деньги на покупку недорогих игрушек. Вечерами вся семья собиралась за столом, за исключением очередного младенца, сидевшего на руках у матери или спавшего в люльке. Отец рассказывал забавные истории о клиентах (а они любили поделиться с дружелюбным сапожником не только новостями, но и подробностями своей жизни), говорил о новых заказах и, конечно, мечтал о создании новых моделей обуви.

Переезд во Флоренцию, к сожалению, только ухудшил положение семьи. Не так весело проходили теперь вечера: новостей от клиентов стало меньше, так как старые заказчики остались в Турине, а новые не спешили в мастерскую Винченцо. Деньги таяли на глазах, и все надежды на богачей, осевших во Флоренции после получения ею столичного статуса, рухнули. Оказалось, что во Флоренции жизнь текла не намного лучше, чем в Турине: кризис в Италии затронул все города и деревни, хотя, надо признать, городские жители легче находили работу, а соответственно, и зарабатывали какие-то деньги. Малый бизнес страдал в городе сильнее: промышленность создавала ему конкуренцию, с которой тягаться было практически невозможно. Свою обувную мастерскую Винченцо пришлось открывать не в оживленном центре, а на окраине, где люди ходили привычными маршрутами – к мастерам, которых знали годами.

Через год после приезда, в 1889 году, в семье Ниелли родился пятый ребенок – девочка Селестина. Несмотря на весь природный оптимизм, дух Винченцо был подорван. Он очень любил детей, но понимал, что не может обеспечить им достойное существование. Все старания Франчески тоже сводились на нет: пятеро детей, мал мала меньше, требовали внимания и не давали ей работать в полную силу. Впрочем, заказов у нее было не больше, чем у мужа. Старшая дочка ходила в школу: новое законодательство давало ей такую возможность. После школы она помогала матери штопать чужую одежду и следить за младшими. Нина тоже пыталась делать нехитрую работу: в шесть-семь лет девочки уже вовсю приобщались к ведению домашнего хозяйства и учились шить. Такая судьба ждала многих, ведь вырваться из окружения, в котором ты вырос, представлялось делом практически невозможным.

Кстати, если говорить об обуви, то в теплое время года дети в основном бегали по улицам босые. А если не хватало денег на одежду, то в холода они попросту сидели дома. Но не все дети могли себе позволить игры со сверстниками или пребывание дома. Даже официальная статистика показывает огромное количество работавших детей (те, кто работал дома, как дочери Ниелли, не были учтены, то есть на самом деле их было куда больше). В 1881 году работало восемьдесят процентов мальчиков от десяти до четырнадцати лет[3] и почти пятьдесят процентов девочек того же возраста. Девочек меньше только потому, что именно они чаще работали на дому. Историками доказано, что введение обязательного начального образования никак не сказывалось на занятости детей, если оно не было подкреплено повышением уровня жизни семьи. Конечно, занятость варьировалась от региона к региону. Именно положение на севере Италии отражают приведенные выше цифры. На юге, где преобладал сельскохозяйственный труд, работало почти сто процентов мальчиков и более восьмидесяти процентов девочек. Во Флоренции, куда с надеждами на лучшую жизнь уехали Ниелли, работало немногим меньше детей. То есть на севере уровень жизни все же всегда оставался более высоким, что и отражает данная статистика.

Обязанность отправлять детей в школу на родителей не налагалась, поэтому те из них, кто нуждался в дополнительном заработке, не давали своим отпрыскам обязательного начального образования. Более того, не все населенные пункты имели школы, а только те, где население превышало четыре тысячи человек. Но даже за этим особенно не следили, поэтому учебные учреждения открывали далеко не везде. В любом случае обязательное начальное образование распространялось лишь на детей от шести до девяти лет, и удовлетворительной считалась посещаемость для мальчиков – тридцать процентов, для девочек – восемнадцать.

Интересно, что противники обязательного образования ссылались на ущемление свободы родителей: мол, именно им решать, отправлять ли ребенка в школу. А противники запрета детского труда считали, что запрет скажется на уровне жизни самых бедных слоев населения, рассчитывавших на заработки своих детей. Но с 1886 года закон все же запретил использование детского труда на опасных производствах. Однако ни в сельском хозяйстве, ни в легкой промышленности никаких ограничений не существовало, не говоря уже о надомной работе.

Несмотря на сложности, старшие дочки Ниелли начали ходить в школу во Флоренции. Но долго так продолжаться не могло: заработки Винченцо падали. От экономического кризиса все больше страдали уязвимые слои населения, и перспективы перестали казаться радужными даже самым завзятым оптимистам. Семья снова засобиралась в путь. На сей раз решили ехать в Монако. Причин для такого выбора можно назвать несколько. Первая и самая простая – близость Монако к Италии, в частности к тому региону на севере, где доселе жили Ниелли. Вторая – перспективы бурно развивающегося княжества. И конечно – мода. Италия в те годы не могла сравниться с Францией по количеству потенциальных модниц и по доходам населения. Именно в то время активно формировались ставшие позднее известными французские курорты, где в сезон открывались модные бутики, а по набережным дефилировали отдыхающие, которые с удовольствием демонстрировали купленные наряды.

С 1861 года княжество Монако снова обрело независимость, отдав, правда, Франции часть своих территорий. А уже в 1863 году «Société des Bains de Mer» (Общество морских ванн) открыло знаменитое казино в Монте-Карло. На землях, отошедших французам, выращивали оливки, лимоны, апельсины и другие культуры. Развитие нового района призвано было компенсировать потери, связанные с резким уменьшением доходов от сельского хозяйства. Это же общество до сих пор владеет зданием оперы, которая открылась в 1879 году, и Отелем де Пари, начавшим свою работу год спустя после открытия казино. Общество основал принц Монако Карл III в 1863 году, так как захотел вслед за Германией и Бельгией открыть курорт, чья прибыль будет обеспечена доходом от игорного дома. Надо сказать, что в Монако ранее уже делали попытку открыть казино. В 1856 году на вилле Бельвю оно начало свою работу, но не очень успешно. И вот в 1863 году с помощью Общества морских ванн началась полная реконструкция района, через три года получившего свое название – Монте-Карло, в честь Карла III.

Отель де Пари и Кафе де Пари должны были составить конкуренцию самым шикарным заведениям Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Строились виллы, разбивались сады. Здание оперы проектировал Шарль Гарнье – тот же архитектор, по чьему проекту строилась парижская опера. В княжество начали приезжать знаменитости и богачи. Как и было задумано, они тратили деньги на развлечения, что очень скоро позволило построить железную дорогу, соединившую Монако с Францией. Для раскручивания казино Франсуа Блан, возглавлявший Общество морских ванн, придумал целую церемонию для тех, кому доставался крупный выигрыш (заметим: строго контролируемый со стороны владельцев). Люди надеялись, что им также повезет, и они стекались в казино со всего мира. Так как Блан отдавал часть получаемых доходов государству, уже в 1869 году в княжестве отменили все налоги – ситуация, сохраняющаяся по сей день.

Однако сын Карла, пришедший к власти в 1889 году после смерти отца, относился к казино резко отрицательно и хотел его закрыть. Он женился на богатой американке и считал, что в прибыли от казино более не нуждается. Казалось, дни знаменитого заведения сочтены: Альберт планировал там открыть бесплатную больницу. Все изменилось в одночасье: в казино повадился ездить англичанин, игравший день и ночь и выигрывавший миллионы. Он несколько раз приезжал в Монте-Карло, повторял свой успех, после чего туда просто хлынула публика, мечтавшая пойти по его стопам. Прибыль казино резко подскочила, стоимость акций побила все рекорды. С новым правителем Монако удалось договориться.

Но не только казино, отели и рестораны выигрывали от притока туристов. В Монте-Карло также открывались и бутики. Цены в магазинах никого не отпугивали: главную роль играл престиж и желание выглядеть не хуже других. Конечно, первую скрипку играли те кутюрье, которые пользовались популярностью в Париже и на других курортах. Но и более мелкие ателье имели шанс преуспеть.

Ниелли ехали туда, где пахло деньгами и успехом. Новое место манило и таило в себе обещания избавить семью от бедности, наконец дать возможность Винченцо создавать собственную обувь для более взыскательной публики, чем беднота Турина и Флоренции.

Радужные планы опять не сбылись. Винченцо исполнилось пятьдесят лет, и силы были уже не те, что раньше. Он пытался вписаться в ритм жизни нового курорта, искал клиентов, предлагал новые модели обуви, но успех не приходил. Позже его дочь сможет покорить капризных модниц и воплотить мечты отца в жизнь. До этого момента Винченцо не дожил. Старые болезни и постоянная нервотрепка последних лет, связанная с переездами, неудачами и необходимостью кормить большую семью, окончательно подорвали его здоровье. И тем не менее семья совершенно не ожидала его кончины: в 1891 году, через год после переезда, Винченцо Ниелли умер.

Впоследствии преуспеть удалось не только Нине Риччи. Еще один итальянец, перебравшийся на Лазурный Берег Франции, сумел покорить мир моды именно в области обуви. Андре Перуджа родился на десять лет позже, чем Нина. Его отец был сапожником и так же, как Винченцо, переехал во Францию в поисках лучшей доли. Как и Винченцо, успех ему не сопутствовал. Зато его сын Андре прославился на весь мир. Уже в 16 лет он открыл свой первый магазин в Ницце, а затем ему начал помогать знаменитый кутюрье Поль Пуарэ. В 28 лет Андре Перуджа открыл магазин в Париже на престижной улице Фобург Сант-Оноре. Он сотрудничал со многими известными модельерами. Среди них Коко Шанель, Эльза Скиапарелли, Юбер Живанши… Получается, переезд все-таки переломил ситуацию, но не для старшего поколения итальянцев, а для их детей. Игра стоила свеч!

Семья осталась без кормильца, когда матери Нины исполнилось 40 лет, и она взвалила на себя основную ответственность за детей, начав зарабатывать деньги в одной из галантерейных лавок Монако. Теперь она не могла себе позволить работать дома и довольствоваться непостоянным доходом от починки одежды. Магазин давал пусть и небольшой, но регулярный заработок. Обычно туда приходили не только купить одежду, но и заказать ее пошив – галантерейная лавка была совмещена с ателье. Поэтому имелась возможность получить дополнительные деньги, хотя это предполагало работу вечерами, так как днем следовало продавать, а не шить.

Старшей дочери на тот момент исполнилось одиннадцать, Нине – восемь. Обе девочки заняли место матери дома, продолжая принимать заказы на мелкий ремонт, а заодно присматривали за шестилетней Адельгизой, четырехлетним Феличе и двухлетней Селестиной. Те годы стали самыми трудными: одновременно приходилось вставать на ноги на новом месте, работать, осваивать французский, чтобы свободно говорить на нем с клиентами. Конечно, в Монако проживало много итальянцев. Для сравнения можно привести следующие цифры: французов, монегасков и итальянцев насчитывалось чуть более двадцати процентов каждой нации, в то время как представителей остальных народов – примерно по три процента (исключая чуть более семи процентов франкоговорящих бельгийцев). Но все понимали, что без знания французского языка карьеры там не сделать. Мало того, что это официальный язык княжества, так еще и основной поток богатых туристов приходился именно на французов.

Буквально через год старшая дочь Ниелли присоединилась в магазине к матери, а затем и Нина вышла на работу. Она стала трудиться в ателье. Работать приходилось много, но у Нины сразу обнаружились не только способности к шитью, но и талант к созданию аксессуаров. Особенно хорошо ей удавались шляпки, которые она уже тогда любила украшать цветами. Цветочные мотивы, яркие краски лета, легкие ароматы будут сопровождать творения Нины Риччи на протяжении всей жизни. Трудности, с которыми она столкнулась в детстве, не сказались ни на ее моделях, ни на ее характере. Впрочем, этим отличалось все неунывающее семейство Ниелли, не забывавшее традиций своей родины. Мечты отца тоже отразились на восприятии Ниной мира. Она хотела добиться успеха, но не могла обучаться у Винченцо, пока он был жив, – обычно в подмастерья брали сыновей. А шить Нине нравилось. С раннего детства она мастерила наряды для кукол, в которые играла вместе с сестрами. Много позже, став известным модельером, Нина Риччи продолжала наряжать в свои платья кукол, чтобы посмотреть, как будет выглядеть придуманный ею наряд. Она не видела для себя другой судьбы: ей не хотелось идти ни в артистки, ни в певицы, а тем более наниматься в богатую семью горничной. Играть на сцене не позволяло воспитание и природная скромность, но в ателье, склонившись с иголкой над отрезом ткани, Нина чувствовала себя как дома. Увидев тягу к созданию украшений для шляп, ей позволили принимать в этом процессе активное участие, что развивало нужные навыки и давало применение незаурядному таланту.

Некоторые увидят здесь прямую параллель с Коко Шанель, тоже начинавшую с создания шляп. «Важность шляп не всегда очевидна, – пишет историк моды Клэр Хьюз. – Женские шляпы воплощают работу творческого воображения модельеров, и продают их совершенно иначе», – продолжает она. Так не в этом ли секрет: юные Нина и Габриэль Шанель имели возможность именно в головных уборах воплощать свои первые творческие замыслы, словно тренируясь, готовясь к будущим успехам. Потом они используют их при создании одежды, обуви, украшений и духов. К середине XX века шляпы уйдут с рынка, уступив место совсем иным, более прозаическим головным уборам (надо заметить, правда, что в Великобритании, например, преданно хранят верность шляпам: они являются обязательным атрибутом наряда на свадьбах, скачках и во время любых выходов королевской семьи в свет). Но ранее они представляли для модельеров прекрасное поле для деятельности. Более того, шляпники всегда осознавали свое исключительное положение. Чего стоит отказ французских шляпников создавать более двух шляп в день! Сравните с обувщиками, чья работа сама по себе не позволяла поставить в маленькой мастерской дело на поток. Шляпники могли изготовлять больше, но не желали превращать свое искусство в нечто низменное.

Конечно, шляпное производство к концу XIX века тоже становилось механизированным, однако на фабрике изготовляли «болванки», и это было крайне опасным для здоровья работников делом. Но надомные мастерские оставались, как и прежде, элитными заведениями, а продажа шляпок – более выгодным предприятием, чем продажа одежды. Шляпницы вообще противились возникновению любых параллелей с фабричными работницами: «Занятые непыльным, творческим трудом, нарядно одетые, девушки возмущались тем, что их приравняли к фабричным работницам в платках и деревянных башмаках». Уж тем более отличалась работа тех, кто делал заключительную отделку и украшал шляпы, – именно к этой категории относились Риччи и Шанель на первых этапах своей карьеры. В магазинчиках часто предоставляли такие услуги: изготавливали шляпки из готовых «болванок» по индивидуальным заказам. А в последние десятилетия XIX века декор и орнамент стали особенно цениться, да и мода начала меняться куда быстрее, чем раньше, что провоцировало спрос на новые шляпки – мастерство дизайна вышло на первый план. Когда о Шанель говорят, что она начинала свою карьеру модисткой, то немного все-таки лукавят: как и для Риччи, для нее изготовление шляпок оставалось хобби, творческим увлечением, но никак не изнурительной работой, которой шляпное дело являлось для работниц, изготовлением шляп зарабатывавших на жизнь. В этом плане работа обувщиков, швей и шляпниц ничем не отличалась: крохотные душные помещения, длинный рабочий день, к тому же вредное производство (обувщики и шляпники, например, постоянно вдыхали пары клея).

Шанель сначала делала шляпки только для себя и немногочисленных подруг своих богатых покровителей, потом, открыв свой магазин, она могла использовать наемный труд. Нине не так повезло, но шляпы она делала только на заказ клиенткам магазина, в котором работали мать и сестра, а также, конечно, клиенткам ателье, где трудилась сама. Она сразу начала выделяться своими незаурядными способностями – скорее, не к шитью как таковому, а к изобретательству, таланту увидеть обычный фасон под иным углом, а простую шляпную «болванку» – оригинально украшенной. Фактически шляпки служили той же цели, что и наряды для кукол: это был способ экспериментировать и пробовать.

Мать не видела для своих дочерей иной судьбы, кроме как удачно выйти замуж, и чем раньше, тем лучше. Для конца XIX века, несмотря на все изменения, которые претерпевало общество, включая и положение женщины, взгляды в основном оставались патриархальными. Имея четырех дочерей и всего одного сына, Франческа лелеяла единственную надежду, что девочки быстро найдут себе женихов. Рассчитывать им приходилось только на внешность, веселый нрав и умение хорошо вести домашнее хозяйство, ведь приданого у них практически не было. Но времени на знакомства у старшей дочери не оставалось: она работала вместе с матерью допоздна, стараясь и выходные, которые ей выпадали нечасто, тратить на выполнение заказов.

Внешне Нина не сразу оформилась в симпатичную девушку. Но в какой-то момент на нее вдруг начали обращать внимание мужчины. Она была невысокого роста, с густыми темными волосами. А вот обликом простая итальянка походила на аристократку, женщину из высшего света: тонкие черты лица, высокий лоб, четкая линия бровей. Даже руки не выдавали в ней швею. Тонкие запястья и длинные пальцы, казалось, не ведали ни работы по дому, ни долгого, монотонного, кропотливого труда в ателье, где, несмотря на все способности, большую часть времени ей приходилось пришивать пуговицы, гладить и бегать с поручениями. К четырнадцати годам Нина выглядела немного старше своего возраста, и мать надеялась, что вскоре кто-нибудь позовет ее замуж.

Старшей сестре исполнилось семнадцать. В основном она общалась с итальянцами, приехавшими с ее родины. С ними было проще: они говорили на родном языке, соблюдали те же традиции, что и в ее семье. В отличие от Нины, желавшей воплотить мечты отца в жизнь и начать создавать свои модели одежды, старшая сестра мечтала о семье. Пример ее родителей, несмотря на финансовые неудачи, был положительным, по-другому строить жизнь не хотелось.

Надо сказать, время пыталось диктовать свои условия: конец XIX века – важный период переосмысления гендерной роли в семье, приведший к возникновению феномена «новой женщины». Часто это «переосмысление» давалось непросто: борьба за независимость была чревата отказом от семьи, от привычной роли жены и матери. Перед женщинами вставали вопросы, ответы на которые не так просто находились: «Обязательно ли брак должен быть патриархальным институтом, вынуждающим женщину обменивать независимость на защиту? Справедливо ли, что перед лицом закона жена менее значима, чем муж, и выступает его подопечной? Должна ли женщина отказываться от всех экономических прав и принимать на себя единственное обязательство – заботу о домашнем очаге? Обязана ли она вообще выходить замуж?» И если, например, в Швеции и Норвегии в 1874 году приняли все-таки закон, согласно которому замужняя женщина впервые получала контроль над своим личным имуществом, то во Франции до этого было еще далеко. Пройдет несколько десятилетий, прежде чем женщина получит право иметь свой счет в банке и возможность распоряжаться своими средствами без получения на то разрешения мужа или отца.

«Новую женщину» обсуждали на страницах газет и журналов, в романах и пьесах, в публичных речах и беседах в узком кругу. «Новую женщину» отличали образованность, независимость, пренебрежение традиционными семейными ценностями; границы между моделями поведения, которые приписывались мужчинам и женщинам, размывались. Многие семьи являли собой яркий пример разделившегося во мнениях общества. И если родители чаще отстаивали старые семейные ценности, то дочери уже впитывали в себя новые идеалы, особенно если им приходилось работать.

В семье Ниелли преобладали взгляды патриархальные, те, что были распространены в Италии, более консервативной в этом плане стране, чем Франция. И даже Нина, стремившаяся сделать успешную карьеру, работавшая и учившаяся ради этого дни напролет, вовсе не отвергала семейных ценностей. Внешне спокойная, она обладала твердым характером, а благодаря времени, отданному на воспитание младших сестер и брата, научилась заставлять других ее слушаться, что весьма пригодилось в работе.

Многие друзья говорили Франческе, что в Париже шансов заработать больше: все-таки Монако хоть и привлекало туристов в свое казино, тем не менее оставалось небольшим курортом, а работа активизировалась только в сезон. Старшая дочь уезжать не хотела. Она больше других детей переживала из-за переездов родителей и теперь пыталась отговорить мать от очередной смены мест. К тому же у нее появился ухажер, чья семья прочно обосновалась в Монако, – это был хороший шанс выйти замуж и никуда не ехать. Матери и самой решиться на сей раз было не так просто: ей исполнилось сорок шесть, и легкость, с которой она следовала за мужем, ее покинула. Она чувствовала, насколько было проще с Винченцо, который брал на себя все хлопоты и всю ответственность.

Нина поддержала мать: она слышала разговоры о Париже, шикарном городе, где круглый год публика ходила по театрам и ресторанам, дефилировала по бульварам в модных нарядах. Другим детям было слишком мало лет, чтобы влиять на решения старших, а вот Нина уже имела право голоса. Осознавая явные способности дочери, Франческа надеялась, что та сможет найти хорошее место в ателье или магазине, где потребуется не только продавать, но и шить. В течение нескольких месяцев семья никак не приходила к согласию, а Франческе не хватало силы духа сломить сопротивление старшей дочери. Просто оставить ее в Монако одну даже не приходило в голову: в дружной итальянской семье так не поступают, нельзя бросать члена семьи на произвол судьбы.

Неожиданно одно несчастливое событие подтолкнуло старшую дочь к тому, чтобы резко изменить свое мнение: ее бросил возлюбленный. И если она ради молодого человека не желала ехать в не такой уж далекий Париж, то он уехал куда дальше – в Аргентину. Он оправдывался, извинялся, обещал ей оттуда писать, но сердце девушки было разбито.

– Я согласна ехать в Париж! – сказала она матери.

Монако теперь оставалось историей, овеянной грустью и печалью.

До конца сезона три женщины Ниелли продолжали работать в Монте-Карло. Они всем говорили о планах покорить Париж, и вскоре знакомые итальянцы нашли им место в столичном галантерейном магазине. Они срочно упаковали вещи, девочки пролили слезы на плечах у подруг, соседи помогли добраться до вокзала. Заканчивался 1897 год. Начиналась новая жизнь.

Глава 3

Становление

После приезда в Париж в магазин пошли работать Франческа, старшая сестра Нины, и младшая – двенадцатилетняя Адельгиза. Обычно девочки помладше занимались упаковкой товаров, мелким ремонтом и разносили заказы. Взяли их туда «по знакомству»: итальянцы всегда старались держаться вместе. Но дело, конечно, было не только в национальности. Ниелли отличались трудолюбием и обладали нужными для работы навыками. К большому городу они привыкали постепенно, однако времени на прогулки и не оставалось. График походил на тот, что выработался в Монако после смерти главы семейства: работа допоздна, потом домой. Редкие выходные – в семье, за дружным столом или с друзьями, такими же итальянскими семьями, где говорили на родном языке и понимали друг друга с полуслова.

Нина сразу решила идти в ателье. Конечно, на большие заработки рассчитывать не приходилось, но главное, считала она, – это бесценный опыт работы в крупном успешном заведении, где имелась возможность учиться дальше и продвигаться по службе. Если повезет, конечно. Сначала ее взяли подручной швеей. У французов это называется petite main – дословно: «маленькая рука», эта должность существует по сей день, потому что вся мелкая работа выполняется в ателье именно этими «маленькими ручками». Они пришивают петельки, пуговицы, гладят… Перед показом модели подручные швеи часто работают по двадцать четыре часа в сутки. Однако, несмотря на низкий статус в иерархии, это уже первый уровень профессионалов, занимающихся пошивом одежды в крупном ателье.

«Наши руки – это наши глаза. Если вы не можете чувствовать руками, видеть руками, то вы не видите, не чувствуете, что делаете. Вы должны искренне любить шить… Самый большой стресс – это успеть все вовремя. Часто меняется время примерки, и подручным швеям приходится бегать с отрезами ткани, утюжить и пришивать мелкие детали еще быстрее. Нас не видно на подиуме, но от нас зависит весь процесс», – это мнение современной подручной швеи, работающей на фирме «Кристиан Диор». Имена этих работниц даже не упоминаются – их много. Они сидят, склонившись над столами, и выполняют каждая свою мелкую, кропотливую работу, которая, несмотря на все технологические новшества, не сильно отличается от той, что выполняла Нина Риччи в свои юные годы, и в домах высокой моды по сей день делается вручную.

Подручные швеи часто работают в одном ателье многие годы, особенно это касается известных модных брендов. Их мастерство ценят, и замену им найти не так-то просто. Для этой работы требуется перфекционизм и безумное терпение. Кроме того, без опыта сложно добиться высокого качества: ткани бывают разные и очень капризные – руку надо набить в прямом смысле слова. Сначала подручной доверяют простые вещи, среди которых юбки и брюки. Следующим этапом может быть жакет или пиджак. Некоторые остаются на этой должности десятилетиями, оттачивая мастерство и не желая менять специализацию. Им всегда интересно, как будет выглядеть модель в итоге, потому что подручные часто видят лишь детали одежды.

В настоящее время Профсоюзная палата парижской высокой моды насчитывает шестнадцать домов моды, которые являются ее членами. Всего в них занято две тысячи двести подручных швей. Многие из них передают свое мастерство по наследству, оставаясь верными одному дому на протяжении двух-трех поколений. Они умеют кроить, вышивать, украшать одежду всевозможными способами – пайетками, стразами, бусинами, настоящими цветами и перьями (цветы с самого начала стали «коньком» Нины, ее истинным призванием). Тем не менее количество подручных с годами уменьшается, как уменьшается и количество домов высокой моды: если в 1946 году во Франции их насчитывалось сто шесть, то сейчас осталось гораздо меньше. А именно эти дома дают работу основной массе подручных.

Работа подручной швеи сильно изменилась уже в 1970-х, когда профсоюзы отстояли ряд законов, призванных облегчить их труд. Но в то время, когда начинала работать Нина, он часто походил на рабский. Работницы сидели в скудно освещенном помещении, часто в большом подвале или мансарде, хотя их работа требовала света. За ними следила «надзирательница», которая имела право отпустить на обед или домой. Волосы было принято убирать в гладкую прическу, собирая их сзади в пучок. Носили они коричневые юбки и белые блузки с высоким воротником и закатанными рукавами, а сверху фартуки. Разговоры не поощрялись. А если что-то необходимо спросить – спрашивали шепотом. Вход для служащих, конечно, был отдельный от того, которым пользовались клиенты. В то время вообще не было принято показывать заказчикам подручных. Это в 2016 году Карл Лагерфельд предпринял невиданную акцию: на показе мод вывел petite main на подиум, а на каждый наряд велел прицепить бирки с указанием имен и фамилий тех, кто вложил в него столько усилий – отглаживал детали, кроил, пришивал блестки, прилаживал цветы с перьями или вышивал сложный узор…

В среднем в одном помещении стояло десять столов, на каждую работницу приходилось не более пятидесяти сантиметров пространства. Кроме нехватки света, которую не могли компенсировать узкие окошки и тусклые лампочки, в теплое время года там еще и стояла жара. По двенадцать часов женщины сидели на табуретках, обеденный перерыв почитая за манну небесную. Нина уже прошла этап ученичества. Те, кто продолжал бегать на посылках, ученицы, таскали туда-сюда отрезы тканей, искали нужную фурнитуру на складе, вставляли нитки в швейную машину, узнавали о днях и часах примерки и доставки. В обязанности Нины входили другие задачи. Например, глажка: эта операция заключалась в том, чтобы полностью прогладить кусок ткани, перед тем как наложить выкройку, с использованием влажной тряпки и очень горячего утюга, чтобы не допустить усадки во время разрезания ткани. Вечерами убирали оборудование и подбирали упавшие на пол булавки при помощи магнита. В течение недели вечерами Нина вместе с подругами посещала уроки, которые давали в парижской школе шитья.

В ателье на низших должностях в основном работали женщины. Если у женщины рождался ребенок, ей приходилось уходить с работы или искать кого-то, кто мог бы сидеть с малышом – зачастую эту функцию брали на себя старшие сестры или бабушки, но только в случае, если они не работали сами. Обедали часто прямо за рабочим столом. Как такового официального времени для обеда не существовало. Перед уходом домой мастерицы вешали сделанную работу на вешалку или манекен. Несмотря на тяжелый труд и мизерную оплату, в мастерской царила дружеская атмосфера. Иногда, конечно, они возмущались такими условиями: сказывались теснота и чуть не ежедневное нервное напряжение, вызванное необходимостью поспеть с заказами вовремя. Оплата у большинства работниц была посуточная. И в межсезонье все нервничали еще сильнее: если клиенты не приходили, швеи ничего не получали.

Нину трудности не пугали. Она прекрасно помнила условия, в которых трудился ее отец в обувной мастерской. Единственным отличием, которого она для себя желала, являлось стремление добиться своей цели и подняться по иерархической лестнице ателье до самого верха. Обычно у швей карьера если и случалась, то строилась годами, а то и десятилетиями. У Нины дело пошло гораздо быстрее. Уже через два года, в шестнадцать лет, она заняла должность второй мастерицы, а затем и первой. Первая мастерица не просто шила – она управляла коллективом. Нина имела право продвигать учениц и мастериц по иерархической лестнице, руководила работой ателье, нанимала работников.

Ни мать, ни сестры Нины не обладали лидерскими качествами. Они, с одной стороны, восхищались Ниной, с другой стороны, такое положение дел им казалось странным. Женщина начальник? Пусть даже на должности, которую обычно занимали представительницы прекрасного пола. А как же личная жизнь, семья? Но Нину такие нюансы не смущали. Она не принимала участия в борьбе женщин за равноправие. Скорее, ее покорила роскошь улиц, где располагались большие универмаги и дорогие бутики. Универмаги становились все более популярными и с середины XIX века открывались в Париже один за другим: «Bon Marche», «Printemps», «Samaritaine», в 1893 году открылся знаменитый «Galeries Lafayette» – визитная карточка столицы. «И он образно, пылко, с присущим провансальцам воодушевлением принялся рассказывать, что представляет собой новая система торговли. Это прежде всего колоссальное, ошеломляющее покупателя изобилие товаров, сосредоточенных в одном месте; благодаря обилию выбора эти товары как бы поддерживают и подпирают друг друга. Заминок не бывает никогда, потому что к любому сезону выпускается соответствующий ассортимент; покупательница, увлеченная то тем, то другим, переходит от прилавка к прилавку…» – писал Эмиль Золя о новомодных универмагах в своем романе «Дамское счастье».

Интересно, что Золя приводил совершенно реальные факты, касавшиеся прибыли и стиля работы универмагов: «Менее чем за четыре года они успели увеличить оборот в пять раз, – мыслимо ли это? Их годовая выручка, недавно составлявшая восемь миллионов, доходит, судя по последним данным, до сорока! Словом, это нечто невиданное, это какое-то сумасшествие и бороться с ним уже нельзя. Они все жиреют и жиреют, в их магазине насчитывается целая тысяча служащих, и уже объявлено, что теперь у них будет двадцать восемь отделов… Например, мебельный и отдел дешевых парижских новинок. Виданное ли это дело? Дешевые парижские новинки! Да уж что говорить, люди не гордые; еще немного, и начнут торговать рыбой». Сейчас и рыбой никого не удивишь: каждый универмаг имеет на минус первом этаже огромный супермаркет… «Bon Marche» за двадцать пять лет, с 1852 по 1877 год, почти в сто шестьдесят раз увеличил прибыль, а двенадцать продавцов превратились более чем в полторы тысячи.

«Это был храм современной торговли, легкий и основательный, созданный для целых толп покупательниц». В «храме» старались развлечь детей, чтобы привлечь покупательниц, которым теперь не приходилось думать, куда деть своих отпрысков; открывали кафе и парикмахерские. Золя сравнивает универмаги с монстром, который пожирает покупательниц. Простые девушки теперь могли зайти в магазин, посмотреть, потрогать, примерить, что до того в маленьких магазинах делать не разрешалось.

Мимо Нины проходили богатые женщины в сопровождении горничных, проезжали редкие автомобили, которыми управляли шоферы в ливреях. Машины стали ее страстью. В двадцать шесть лет она сможет купить свой первый автомобиль и нанять шофера – мечты исполнялись стремительно. Ее настоящей школой стал сам Париж – столица элегантности и моды. Нина посещала вечерние занятия, неустанно работала и семимильными шагами прошла все этапы, которые не каждая женщина проходила за всю жизнь. Десятилетия спустя Нина Риччи скажет своим внукам: «Я работала дни и ночи напролет. Я не жила в сказке». Это правда: при всем женском очаровании девушка даже не встречалась с молодыми людьми: «У меня не было времени ходить на балы». Развлечения не для нее, ведь, отучившись вечерами в школе шитья, Нина сразу же начала брать заказы на дом, наняв в свое домашнее ателье помощниц. Но из ателье, где она работала днем, Нина не уходила. Здравый смысл подсказывал, что сначала надо встать на ноги, потрудиться на других, прежде чем появится возможность открыть свое дело. Надо сказать, Нину отличала осторожность: она предпочитала не хлопать дверью и работать там, где ее знают и хорошо платят.

Однако в восемнадцать лет она все-таки покинула ателье «Bloch et Bakry», в котором начиналась ее карьера. Вместе с сестрой Альдегизой Нина перешла в дом моды, который располагался в престижном месте – на площади Мадлен. Платили там весьма щедро, но шили… траурные платья. Нину ничего не смущало: очередная возможность чему-то поучиться и познакомиться с богатой клиентурой. Ателье, специализировавшееся на такой специфической теме, процветало не на пустом месте: тогда было принято подолгу носить траур. По смерти близкого родственника (мужа, отца, брата) траур носили в течение года, а то и дольше. Поэтому существовала определенная мода на черные, траурные детали, аксессуары и платья. Траур подразделялся на полный, глубокий и так называемый полутраур, во время которого допускалось вместо черного носить серое и лиловое. Конечно, богатым дамам хотелось внести разнообразие если не в цвет, то хотя бы в фасон своих нарядов.

Большую роль в то время начали играть модные журналы. Уже с середины XIX века изображения новых моделей выпускались четыре раза в год – к каждому сезону. Их старались делать детальными, чтобы можно было разглядеть все нюансы нового наряда. Приложения к летним выпускам журналов изображали костюмы для деревни, прогулок или морского курорта. Иллюстрации, датированные зимними месяцами, на которые приходился сезон светских раутов, демонстрировали блестящие бальные туалеты и маскарадные костюмы. В этот же период сложилась традиция в годовой комплект модных гравюр наряду с обязательными нарядами для костюмированного бала включать как минимум одну коллекцию свадебных туалетов. Примечательно, что именно во Франции в конце XIX века иллюстрации часто выполняли женщины, потеснив на этой работе мужчин. Таким образом, тем, кто хотел следовать моде – будь то клиентки ателье и магазинов или сами модистки, – были доступны новейшие веяния.

Нине, как и прежде, нравилось украшать шляпки цветами. Это увлечение находило отклик у клиенток, которым хотелось чем-то удивить капризную парижскую публику. Тут в дело вступало не только умение декорировать наряды и головные уборы, но и вкус, который Нине удалось в себе развить. Кроме работы для нее почти ничего не существовало. Пожалуй, кроме желания и самой не отставать от моды: Нина шила себе, сестрам, матери. Вскоре от скромно одетых бедных итальянок не осталось и следа. Неудивительно, что в один прекрасный день на Нину обратил внимание итальянец, бывший в Париже проездом. По чистой случайности он решил познакомиться именно со своей соотечественницей, и по такой же случайности он оказался из Флоренции.

На дворе стоял май 1901 года. Нине исполнилось восемнадцать, а ее будущему мужу Луиджи Риччи – двадцать шесть. Луиджи мгновенно влюбился в молодую красивую девушку, гордо шествовавшую по площади Мадлен в ателье. Времени у него почти не было: он приехал в Париж, чтобы показать изделия своего отца-ювелира владельцам магазинов, и собирался вскоре уехать обратно в Италию. Судьба распорядилась иначе. Молодой человек вскоре после знакомства сделал Нине предложение. Она дала свое согласие. Ее мать обрадовалась, думая, что теперь-то дочь посвятит себя семье.

Свадьбу сыграли в Монако, куда приехали родственники Луиджи и Нины. Их брак зарегистрировали 22 июня 1901 года, после чего новобрачные вернулись… в Париж. О нет, Нина не собиралась бросать начатое. Она слишком хорошо помнила прошлое и не желала возвращаться в Италию, откуда с такими сложностями удалось увезти семейство ее отцу. Луиджи не знал, что готовит ему будущее. Он последовал за женой, бросив все: оставил рассерженных родителей во Флоренции, а вместе с ними и многообещающую карьеру ювелира. Предполагалось, что он продолжит дело отца, недаром Луиджи работал у него с младых ногтей, но переезд расстроил эти планы. В Париже знакомств в данной области было мало, хотя Луиджи и пытался предлагать клиенткам жены свои украшения. Но сложности возникали одна за другой. В отличие от Италии здесь у него быстро возникли проблемы с приобретением драгоценных камней и золота. На родине подобными вопросами издавна занимался отец, к тому же Флоренция славилась своими ювелирными украшениями, и традиции помогали продвигать свое дело. Помощи с родины ждать не приходилось. Семья Луиджи так рассердилась на него за решение последовать за женой в Париж, что порвала с ним все отношения. На новом месте он фактически остался один.

Более того, Луиджи, по сути, оказался под каблуком у молодой жены. Нина вовсе не хотела сидеть дома. Она активно работала – так же, как и прежде. Днем она пропадала в ателье, вечером шила дома для своих клиенток. Единственное изменение касалось ее имени: с этого момента она стала зваться «Нина Риччи». Фактически в 1901 году одновременно родились и новая семья, и бренд, который вскоре прогремит на весь мир. Для итальянцев, англичан и французов слово «Риччи» навевает четкие ассоциации – со словом «богатый». Так Мария Ниелли стала Ниной Риччи; новая фамилия словно предрекла ей будущее. При помощи мужа она обрела звучную фамилию, а чуть позже и великолепного партнера по бизнесу. Нет, сам Луиджи это место занять не смог, но их с Ниной сын унаследует характер матери. Амбиции, обаяние и, конечно, талант долгие годы будут составлять золотой запас матери и сына, объединивших усилия для создания и управления собственным домом моды. Но пока до этого должно пройти еще много времени. Луиджи не удавалось пробиться в Париже, но он любил свою успешную жену, которая упорно делала карьеру.

В итоге все заботы о благополучии семьи Нине пришлось взвалить на свои плечи. Она не роптала, ей казалось совершенно нормальным работать и зарабатывать, раз все равно у мужа ничего не получается. На протяжении долгого времени во Франции даже работавшая женщина не имела права иметь свой счет, в любом случае он оформлялся на мужа, и деньги с него она могла снять только с его согласия. Подобная практика существовала не один день, многие женщины воспринимали ее как должное. В характере Нины Риччи сочетались уважение к семейным ценностям и к мужу, привитое в семье ее родителей, а также стремление сделать успешную карьеру. Она не видела в этом никакого противоречия и спокойно принимала жизнь такой, как она есть.

Перед Первой мировой войной, в конце XIX – начале XX века, многие французские женщины, как и Нина Риччи, явно не поддерживали движение феминисток, но делали все от них зависящее, чтобы тем не менее подспудно «лить воду на ту же мельницу». Несмотря на ограничение доступа к высшему образованию и профессиональной подготовке, они начали занимать должности, получая знания и умения из тех областей обычной жизни, в которых они были успешнее, чем мужчины. Среди этих профессий: учителя, медсестры и всё, что связано с пошивом одежды. Более того, женщины начали выступать на конгрессах, где к их опыту и мнению прислушивались, правда, не расширяя их участие до исконно мужских сфер. Но когда дело касалось женских или детских проблем, им давали слово. Например, в 1900 году на конгрессе по образованию в учредительный совет входили несколько женщин – часть из них имела опыт преподавания, а некоторые даже входили в администрацию учебных заведений. Однако при всех попытках повысить роль женщин во французском обществе, они по-прежнему не имели права голосовать, иметь свой счет в банке, и даже устроиться на работу женщина могла только с разрешения мужа.

Подобная профессиональная и общественная активность продолжала сочетаться с полным бесправием в других вопросах. Дебаты по поводу создания семьи, разводов и других проблем, связанных с непосредственными интересами мужчин, велись безуспешно: законодательство не менялось, в обществе преобладали традиционные взгляды на семью. Часто происходило то же, что случилось в семье Нины: внешне женщина выглядела вполне успешной и, казалось, муж подчиняется ей, но на самом деле она оставалась бесправной в большинстве вопросов и не задумывалась над тем, как изменить или исправить ситуацию. По этой же причине Луиджи не противился сложившемуся положению дел. Он смирился со своими неудачами, принял успехи жены как должное, потому что по сути для него ничего не менялось: он распоряжался деньгами, имуществом и мог, если бы захотел, запретить жене работать. Но Нине достался покладистый муж, если можно так выразиться, в отличие от других женщин, которым приходилось в этом плане несладко. Особенно после рождения детей, когда они вынужденно отказывались от работы и карьеры.

Глава 4

Рождение будущего партнера по бизнесу

Прекрасной эпохой во Франции считается время с 70-х годов XIX века по 1914 год (начало Первой мировой войны) – период относительной стабильности, относительного процветания и благополучия, такой же относительной демократии. Эту эпоху часто вспоминают с ностальгией: стиль, гламур, авангард и технические новшества перекрывают все нюансы, которые могли бы испортить общий имидж тех лет. У женщин появились возможности для самореализации и развития, хотя в целом ситуация изменилась скорее внешне, чем внутренне, что порождало противоречия и двусмысленность на каждом шагу. Примеры женщин, родившихся в бедности, если не сказать нищете, лишенных, казалось бы, возможности не то что прорваться в высшее общество, а просто выжить, иметь хоть минимальный достаток, но впоследствии преуспевших, – множились. В частности, слабый пол сильно потеснил мужчин в области моды, представив целую плеяду женщин-кутюрье.

Далеко не всем удавалось быстро достичь таких вершин, каких достигла Нина Риччи. Большинство, особенно приезжие, прозябали на низших ступнях иерархии, получая за свою работу гроши. Поэтому лучшим выходом для себя женщины все равно считали замужество. На самом деле оно порой ввергало их в еще большую нужду, так как с рождением детей женщина чаще всего не могла продолжать работать, по крайней мере в полную силу. И доход семьи полностью зависел от заработка мужчины. Поиск работы для женщины затрудняло многое: невозможность получить профессиональное образование, отсутствие официальных каналов для трудоустройства и большого выбора рабочих мест. В основном женщин брали по знакомству, как это произошло с Ниной и ее семьей.

Сначала казалось, что Нине повезло с мужем: они познакомились на улице, а не как соседи по дому, не были сосватаны «по дружбе» знакомыми семьями. Обычные женихи, на которых могла рассчитывать Нина, стояли ниже Луиджи на социальной лестнице – были рабочими, мясниками, строителями. Они мало зарабатывали, не имели никакого образования и довольно часто сбегали от своих подружек, особенно после того, как те беременели. Такое положение дел считалось характерным не только для большого города: частенько «женихи» сбегали из куда более мелких населенных пунктов. Но все же там побег представлялся делом рискованным: разъяренные родственники довольно легко находили беглеца, но в Париже даже некому было этим заняться: многие девушки не имели там никаких родственников. Если все же пара сочеталась браком, то крайне редко молодоженам удавалось хорошо узнать друг друга до свадьбы, о любви речь не шла.

Большое значение имело и то, как распределялись роли в семье родителей. В этом плане Нине тоже повезло: ее родители уважительно относились друг к другу, ее мать никогда не подвергала сомнению лидерское положение мужа в семье. Мысль о разводе не посещала Нину, она воспринимала отношения с Луиджи спокойно – ведь у ее отца тоже не получилось преуспеть. Исследования показывают, что в тех семьях, где у отца доход был выше, а мать имела возможность воспитывать детей и не работать, девочки имели меньше шансов получить какие-либо профессиональные навыки (мы помним, что во Франции доступа к профессиональному обучению у женщин не существовало, а значит, часто обучение основывалось на домашней подготовке). Но если мать была вынуждена работать, она передавала свои умения и навыки дочерям. Те, в свою очередь, имели больше возможностей на рынке рабочей силы. В более обеспеченных семьях с неработающей матерью дочери больше ориентировались на удачное замужество, чем на поиск работы.

Существуют и другие исследования, которые подтверждаются жизненным опытом Нины Риччи. Чем дальше от родного дома уезжает семья, тем больше шансов, что незамужние дочери пойдут работать, так как теряются связи, необходимые для знакомства девушки с потенциальными женихами. Важную роль здесь играет и успех отца на новом месте. Как мы видим, отцу Нины не удалось преуспеть, и женщинам в семье пришлось вносить свой вклад в материальное благополучие семьи. Девочки с юного возраста учились шить и даже помогать торговать в галантерейном магазине. Конечно, ситуация в сельской местности складывается иначе: там занята вся семья, и даже когда девушка выходит замуж, у нее рождаются дети, она вынуждена продолжать работать.

Несмотря на активнейшее движение феминисток на рубеже XIX–XX веков, старые устои рушились крайне медленно. Об этом говорит и статистика: в то время процент женщин, вступивших в брак, колеблется от восьмидесяти до восьмидесяти пяти процентов. То есть подавляющее большинство женского населения по-прежнему смотрели на брак, а не на карьеру, как на основную цель в своей жизни. Однако процент женщин, работавших к моменту заключения брака, высок: около шестидесяти процентов (кстати, в конце XX века эта цифра возросла всего на двадцать процентов, что говорит о большом количестве работающих женщин в начале века вне зависимости от всех иных обстоятельств). К концу XIX века профессиональное образование оставалось для женщин недоступным, но с 1881 года начальная школа стала бесплатной, как и в Италии. Правда, средняя школа стала бесплатной только в 1930-х годах, но абсолютную безграмотность удалось в большинстве случаев ликвидировать.

Выбор профессий для женщины был невелик. В сельскохозяйственных районах во Франции он вообще отсутствовал. Если женщина не хотела работать на земле (в поле, с животными, на виноградниках), ей приходилось переезжать в город. Но и в городах не везде существовал большой выбор. Исключением являлся Париж. Там женщины работали на телеграфе, на почте, продавцами и кассирами в крупных магазинах. Ежегодно в универмаги от женщин поступало до восьми тысяч заявлений о приеме на работу. Высокой была занятость в ателье по пошиву одежды, головных уборов и обуви. Так как производство укрупнялось, шанс появился и у тех, для кого все это не являлось семейным делом. С появлением на производстве машинного оборудования на фабриках и заводах количество женщин тоже резко увеличилось. На заводах, где производили автомобили, женщины, например, шили чехлы для сидений. Все чаще предпочитали нанимать женщин, чем мужчин: они соглашались на меньшую зарплату, реже протестовали против условий труда, проявляли больше терпения там, где требовалась внимательность и аккуратность. Кроме того, в начале XX века более образованные женщины работали в министерствах секретаршами или машинистками, учительницами, медсестрами.

Только в семидесятых годах XX века во Франции законодательно устранили дискриминацию женщин. До этого в большинстве случаев закон препятствовал продвижению по службе (на почте или в министерстве, например, женщины могли работать только на низших ступенях карьерной лестницы). Кроме низкой зарплаты женщинам часто не предоставляли отпуск, не назначали пенсии. На первом месте по занятости, как и раньше, находился тяжелый сельскохозяйственный труд. А вот на втором – то, чем занималась Нина Риччи, – пошив одежды. Занятость в остальных секторах экономики сильно отставала от первых двух. Это объясняется несколькими причинами. В частности, пошив одежды был распространенным занятием для женщин как одиноких, так и замужних во всех районах Франции. А вот работа медсестрами или продавщицами имелась только в некоторых.

Что нам дают эти исследования, что они подтверждают? Нина Риччи вышла замуж, уже имея профессиональный опыт и амбиции. С другой стороны, она вовсе не отрицала классические семейные ценности, никогда не проповедовала феминистских идей, не боролась ни за права женщин вообще, ни за свои в частности. Она являлась ярким представителем тех женщин, которые работали и до, и после замужества: у нее были бедные родители, из-за чего она приобрела профессиональный опыт совсем в юные годы; она уехала далеко от родины и не имела возможности полагаться на семью, родственников и друзей; Париж предоставлял в разы больше перспектив, чем другие города, и там к работающим женщинам относились иначе – с более прогрессивной точки зрения. Ну и еще один немаловажный момент: именно в сфере пошива одежды женщины были наименее всего подвержены дискриминации, а соответственно имели все шансы преуспеть, что подтверждает целая плеяда женщин-кутюрье, вышедшая на авансцену в первой половине XX века. Даже если бы муж Нины сумел сделать успешную карьеру в Париже, вряд ли бы она отказалась от работы, приносившей ей не только заработок, но и удовольствие. В то же время взгляд на мужчину как главу семьи оставался превалирующим. Разводы не поощрялись: у добившейся развода женщины появлялось много проблем, общество смотрело на нее с осуждением. Эта двойственность того периода очень ярко очерчивает сложности, с которыми сталкивались успешные женщины. У них не было доступа к своим финансам, даже заработанным ими самостоятельно. Каждый шаг – от снятия денег в банке до устройства на работу – должен был одобрить муж. Успешность вовсе не предоставляла свободы действий. А с рождением детей ситуация еще больше усложнялась, если семья не имела помощников. В этом случае часто карьере женщины приходил конец – она могла работать только дома, и то не в полную силу. А так как все еще преобладали большие семьи, женщина на протяжении тех лет, когда она рожала детей, не могла получать профессиональный опыт и продвигаться по карьерной лестнице.

Нина видела, что муж чувствует себя в Париже несчастливым, но возвращаться в Италию, где жила вся его родня, ей совсем не хотелось. В 1905 году, когда Нине исполнилось 22 года, у пары родился сын Робер. Нина надеялась, что рождение ребенка изменит их жизнь, что для Луиджи это будет стимулом для поиска работы. В первое время рождение сына и в самом деле, казалось, преобразило Луиджи. Так как заниматься только драгоценными камнями для него стало делом сложным, он переключился на украшения, для которых они не требовались. Спрос на них оставался стабильным: кто-то не имел достаточно денег, чтобы покупать настоящие украшения, и покупал поддельные, кто-то не пытался заменить настоящее подделкой и довольствовался недорогой бижутерией. До моды на бижутерию, которую ввела Коко Шанель, оставалось буквально несколько лет, но уже в ту пору работавшие женщины, желавшие купить себе украшения, вполне ею довольствовались.

В высшем обществе мода на драгоценности диктовалась Лондоном и Парижем. В статье «Мода в ювелирном искусстве», опубликованной в «Вашингтон пост» 1 ноября 1905 года, писалось, что возвращается мода на солидные украшения из настоящего золота. Среди модных камней упоминались изумруды, черные бриллианты, розовый жемчуг, розовые и зеленые сапфиры. «И халцедон, зеленый камень, найденный в Силезии[4], стал тоже моден, но в менее, чем золото, дорогом обрамлении». Отмечалось, что жемчуг дорожает с каждым годом, а черный жемчуг становится все более редким. Одним из редких украшений, продемонстрированных в 1905 году, называлось колье из жемчуга разных цветов: розового, белого, черного, бронзового и так далее. Все большую известность обретал аметист. Среди полудрагоценных камней наибольшую популярность имели розовые кораллы. Далее следовали: розовато-лиловый кунцит, бледно-зеленый хризолит, темно-зеленый турмалин. Камнями украшали пряжки, пояса, часы. Особой популярностью пользовались сумочки, отделанные золотом и драгоценными камнями.

Но если украшения для высшего общества все-таки, как и ранее, выполняли индивидуальные мастера, то для массового покупателя и здесь удешевление достигалось за счет фабричного производства. Богатая публика, следующая моде на бижутерию, заказывала изделия из стекла и эмали. Прежде украшения говорили о власти и статусе, но в конце XIX – начале XX века средний класс начал составлять огромный рынок для сбыта ювелирной продукции. Модели копировались у аристократии: гарнитуры, комплекты, крупные камни… В Италии среди туристов среднего класса, приезжавших в то время в страну, популярность набирали камеи и мозаичные украшения, но аристократия по-прежнему покупала бриллианты.

Для того чтобы соответствовать эпохе, надо было либо создавать украшения из драгоценных камней, которые приобретали представители высшего общества, либо создавать недорогую бижутерию, либо идти на фабрику. У Нины уже имелись постоянные клиентки – для них вполне могли бы подойти украшения, создаваемые Луиджи, но встать на ноги у него так и не вышло. Он неплохо жил за счет жены, не имевшей финансовой независимости, однако постоянно жаловался на судьбу. Луиджи считал ниже своего достоинства оставаться с ребенком дома, в то время как жена шла в ателье на работу. Нине помогали мать и младшая сестра, чья карьера не была столь успешной. Франческе было за пятьдесят, и она гордилась успехами дочери. Наконец-то она могла оставить работу в магазине и посвятить себя воспитанию внука. Адельгиза продолжала шить, помогая Нине выполнять заказы. Ее личная жизнь так и не сложилась – она всю жизнь поддерживала сестру в ее начинаниях.

К сожалению, Луиджи, пережив недолгий подъем в связи с рождением Робера, так и не смог наладить работу. Мало того, он начал пить. Дома немым укором ему служили родственницы жены, поэтому он уходил с друзьями в кафе-шантаны, а вечерами в кабаре и варьете, которые набирали все большую популярность. Как мы сказали выше, за мужчиной оставалось последнее слово, лидерские позиции в семье, независимо от того, какой финансовый вклад он вносил. Конечно, Нине не нравилось поведение мужа, но изменить она ничего не могла. Идею развода никто не поддерживал, и она быстро оставила разговоры на эту тему с матерью и сестрой. Отдушиной Нине Риччи служило ателье и общение с маленьким сыном, которого она просто обожала.

Буквально через год после рождения ребенка Нина открыла собственное небольшое ателье, где руководила целым коллективом швей, их помощницами и ученицами. Шили исключительно модели самой Нины Риччи, которые постоянно пользовались спросом. Домашние ссоры с мужем забывались, как только она заходила в ателье, – мир моды мгновенно захватывал ее целиком. Как и многие модельеры той эпохи, Нина не делала предварительных эскизов платья. Она разрезала и подкалывала ткань прямо на модели. На работу Нина иногда брала сына Робера. Малыша восхищали яркие ткани, с лоскутками которых ему даже позволялось играть. Будущий партнер Нины Риччи воспитывался в семье, где создание одежды являлось нормальным, ежедневным занятием.

Нина Риччи в то время не делала переворотов в мире моды. Она обладала собственным стилем и высоким качеством пошива одежды, за что ее и любили клиенты. В Париже ей удалось привлечь к себе внимание той самой буржуазии, представители которой не имели аристократических корней, но имели деньги и хотели одеваться так, чтобы выглядеть достойно. Кроме того, Нине поступали заказы от других крупных домов мод – легкий, изящный стиль, часто дополненный цветочными мотивами, имел успех.

Но Нина не забывала и о себе. Она впитывала шик и блеск французской столицы с первых дней пребывания и отточила свой стиль, который впоследствии называли «воистину королевским». Даже с маленьким ребенком на руках Нина каждое утро выделяла целый час для укладки своих шикарных густых волос. Она не стриглась вопреки начавшей меняться моде: все больше женщин начинали носить короткие стрижки. Самой знаменитой из них, с которой якобы и пошло увлечение стрижками, считается Шанель, однако это не совсем соответствует истине. «В 1903 году коротко подстриглась французская писательница Колетт. В 1909 году это сделала актриса Эве Лавальер, чтобы сыграть подростка. На портрете работы Леона Бакста 1906 года Зинаида Гиппиус изображена с короткими рыжими кудрями. Таких примеров можно найти немало»[5] Шанель подстриглась в 1917 году. И впоследствии, особенно в 1920-е годы, мода на короткие стрижки стала повальной. На фотографиях тех лет практически невозможно найти женщину с длинными волосами. «…Нельзя сказать, что короткую прическу ввела в моду конкретная женщина: этот тренд стал логическим продолжением изменения роли женщины в обществе»[6]. Жан Ренуар, сын известного французского художника, вспоминает, как увидел знакомую с новой прической: «Мы помнили девушек с длинными волосами. Понятие женской прелести было для нас связано с прическами, и вдруг мы очутились перед новой Евой: за несколько месяцев она освободилась от символов своей зависимости. Наша раба, наша половина сделалась нашей ровней, нашим товарищем»[7].

Нина Риччи была исключением во многом: красивая, стильная, элегантная, обаятельная, спокойная и уверенная в себе, она выделялась из толпы, несмотря на невысокий рост. Она никогда не кричала на сотрудников, не срывалась на них, даже если они делали что-то не так. Нельзя сказать, что все ее любили, но, безусловно, относились к ней с уважением. Точно так же Нина вела себя и дома. Усталость не мешала ей оставаться ласковой с сыном и не злиться на менявшегося не в лучшую сторону мужа. Скорее, на Нине срывался Луиджи, не способный изменить свою жизнь, но и не желавший мириться с успехами жены. Друзья советовали ему успокоиться и жить в свое удовольствие, ведь финансы позволяли не обращать внимания на собственные неудачи. Но у Луиджи не получалось следовать их советам. Тем более что дома почти ежедневно бывали мать и сестра Нины, которые, в отличие от нее, не молчали, а постоянно ворчали на Луиджи. Поэтому он все чаще уходил из дому: не видеть осуждающих взглядов, не слышать попреков. Нина, если и замечала изменения в муже, то не подавала виду. Впрочем, возвращалась из ателье она поздно, вернувшись, старалась уделить время сыну. Выходных у нее практически не существовало. Да, Нина стала начальницей, руководила небольшим коллективом своего ателье, но она старалась следить за выполнением заказов, лично общаться с заказчиками, поэтому позволяла себе отдохнуть нечасто.

В 1907 году в Южную Америку уехал брат Нины Феличе, а вскоре вернулась в Монте-Карло самая младшая сестра Селестина: она вышла замуж за итальянца, и они остались жить в Монако. С Ниной по-прежнему находились мать и Адельгиза, которые фактически посвятят себя ее семье и бизнесу. Нине всего двадцать четыре. Она уже добилась многого: снимала целый этаж в доме, где жили в основном буржуа, в центральном районе Парижа; хорошо одевалась и часто вызывала для утренней укладки волос парикмахера на дом; летом ненадолго вырывалась с семьей на море. Но она всегда ставила себе новые цели, не останавливаясь на достигнутом. В чем-то Нина походила на отца, которому постоянно хотелось что-то менять, к чему-то стремиться. Существенная разница заключалась в получаемом результате: Нина добивалась желаемого. Ни разу не оступившись, ни разу не сделав неправильного шага. Правда, ее брак трещал по швам: то единственное, что удалось сделать отцу, – создать крепкую семью, пока не удавалось дочери. Успех в работе не позволяет женщине обрести счастье в семейной жизни? Посмотрим, как будут развиваться события дальше: может быть, у Нины Риччи получится и в этом сломать стереотипы?

Глава 5

Конец и начало

В 1908 году у Нины Риччи начался настоящий карьерный взлет: ее пригласили на работу в дом моды «Раффин», числившийся в списке Профсоюзной палаты парижской высокой моды. Всех сотрудников своего маленького ателье Нина взяла с собой на новое место. Она даже не раздумывала, так как разница ощущалась значительная: свое маленькое дело в противовес солидному дому моды. Оказаться на высокой должности модельера известного дома в двадцать пять лет – чудо для тех времен. Например, знаменитая Шанель приедет в Париж через два года, в 1910 году, а станет известной еще позже (настоящий успех к ней придет в 1918 году). Судьба у двух женщин, чьи имена сегодня больше бренды, чем реальные исторические персоны, складывалась диаметрально противоположным образом. Обе воспитывались в бедных семьях, но у Габриэль семья фактически была нищей, и отношения в ней складывались совсем не дружественные. В семье Нины, напротив, все поддерживали друг друга в сложных ситуациях. Отец привык не опускать руки, любил свою жену и детей. Этот момент окажется очень важным в жизни обеих женщин: Шанель так и не создала своей семьи, все силы отдавая работе, с родственниками практически не общалась; Нина вышла замуж и родила ребенка, что в итоге принципиальным образом скажется на создании ее дома моды, мать и сестра всегда приходили ей на помощь. Если говорить о работе, то обе получили полезные навыки совсем в юном возрасте, обе начинали с изготовления шляпок и украшений к ним. Но Шанель некоторое время искала себя и только познакомившись с Артуром Кейпелом, который ссудил ей денег, открыла свое дело. Нина сразу устроилась в ателье, где начинала с самых низов, и быстро доросла до руководящих позиций. Однако Шанель делала моду, многое нынче считают ее изобретениями, хотя не во всем она была первооткрывателем, но именно ее имя осталось связанным и с короткими стрижками, и с черным платьем… Нина Риччи делала карьеру, а как выяснится много позже – имя. С этим именем не будет связано никаких революций в моде, лишь аромат духов и воздушные платья. Но об этом чуть позже.

Важно отметить, что в то время на модном подиуме царили сразу несколько крупных домов, входивших в Профсоюзную палату парижской высокой моды. Сама палата являлась относительно недавним изобретением. Первый дом высокой моды в 1858 году открыл Чарлз Фредерик Уорт – британец, выросший в небогатой семье и делавший первые шаги в профессии на родине. Он работал помощником продавца в магазине тканей, получая информацию о запросах модельеров из первых рук. Также Уорт увлекался историческими портретами – он часто ходил в Национальную галерею в Лондоне, и потом это увлечение нашло свое отражение в создаваемой им одежде. В возрасте двадцати лет Уорт переехал в Париж. Сначала он опять пошел на работу в магазин тканей, но очень быстро открыл там отдел по пошиву одежды. Его модели демонстрировались на Всемирных выставках в Лондоне (1851) и Париже (1855), что принесло известность не только магазину, но и ему самому.

И вот в 1858 году Уорт открывает собственное ателье. Однако оно не походило на остальные – это уже был дом моды в его современном понимании. Вот основные черты, которые отличали дом Уорта и которые переняли его последователи:

1. В ателье портной принимал заказы на пошив одежды от клиента и полностью выполнял высказанные пожелания. Уорт следовал собственному чутью и вкусу. Он создавал модели заранее и выставлял их в салоне. Клиенту оставалось лишь выбрать ткань и цвет.

2. Уорт впервые начал делать сезонные коллекции: весна – лето, осень – зима.

3. Раньше портной мог познакомить клиентов с возможными вариантами изделий через модные журналы или при помощи кукол: куклу наряжали и отправляли по почте. Уорт впервые начал использовать живых моделей, в частности, первой моделью стала его жена Мари. В связи с чем он организовал первые показы мод.

4. Свои модели Уорт копировал для продажи в универмагах.

Именно в модном доме Уорта, уже у его сына, начинал свою карьеру Поль Пуаре.

Профсоюзную палату парижской высокой моды открыли в 1868 году. С тех пор называться домом высокой моды могли лишь те дома, которые соответствовали определенным требованиям. Среди первых домов: дом сестер Калло, Жака Дусе, Поля Пуаре, Жанны Пакен, Мадлен Вионне. В тоже время появляются и другие известные по сей день бренды, изготавливавшие предметы роскоши для богатых людей: украшения, парфюмерию, сумки (Картье, Герлен, Гермес, Вюиттон). Большинство, как Нина Риччи и Коко Шанель, начинали с низов, постигая азы своего дела. Достигнув вершин мастерства, именно они начали диктовать богатым моду. В тот период на авансцену выходит много женщин-модельеров, чьи звезды загорелись благодаря изменениям, которые произошли в обществе.

Четыре сестры Калло открыли свой дом в 1895 году. Старшая сестра обучалась у своей матери, остальные сестры набирались опыта в собственном ателье. Отличительным признаком их одежды были кружева, экзотические детали, муаровые ткани. Одними из первых они стали использовать серебряную и золотую парчу. Именно в этом доме в качестве портнихи сделала первые шаги в высокой моде еще одна знаменитая кутюрье той эпохи – Мадлен Вионне. Вионне родилась в семье жандарма и начала свой трудовой путь в двенадцать лет, когда ее взяла к себе ученицей деревенская портниха, жена сельского сторожа. Уже через год она устроилась в небольшое ателье, а еще год спустя переехала в Париж, где сразу сумела приступить к работе у кутюрье престижного дома моды. Карьеру Мадлен продолжила в Лондоне, бросив мужа на родине. Там она устроилась помощницей к портнихе, которая обслуживала высший свет, и обучилась технике британских кутюрье. Именно после этого Вионне возвратилась обратно во Францию, где начала работу у сестер Калло. «Без них я бы делала форды, – произнесла она свою знаменитую фразу, – с их помощью я начала делать роллс-ройсы». В 1912 году 36-летняя Вионне открыла свой дом высокой моды. С того момента на всех ее моделях ставился фирменный знак и серийный номер – так Вионне боролась с незаконным копированием одежды, сделанной в ее доме, и первой начала бороться за авторское право в области моды.

Жанна Пакен – кутюрье, возглавлявшая Профсоюзную палату парижской высокой моды с 1917 по 1919 год. Свой дом она открыла в 1891 году. Ее платья отличала приверженность к узорам XVIII века, а также мехам. Для продвижения Пакен наряжала моделей в свои наряды и отправляла их в оперу или на скачки. На Всемирной выставке 1900 года она возглавляла секцию моды. Именно тогда кутюрье впервые перешли из секции промышленного производства, где выставлялись в предыдущие годы, в группу «Пряжа, ткани, одежда» и заняли отдельное место – «Гранд кутюр, пошив одежды на заказ». В тридцать лет у Пакен кроме дома моды в Париже открылся дом в Лондоне, меховой магазин в Нью-Йорке, филиалы в Мадриде и Буэнос-Айресе. Когда ей исполнилось сорок четыре года, она стала первой кутюрье, получившей орден Почетного легиона.

И наконец, соотечественница Нины Риччи, итальянка Эльза Скиапарелли. Эта женщина стоит особняком, и ее судьба не похожа на те, что упомянуты выше. Во-первых, Эльза родилась в богатой аристократической семье. Ее отец был ученым, посвятившим себя изучению исламского мира и эпохи Средневековья. Дядя Эльзы был астрономом, открывшим марсианские каналы, а двоюродный дядя был египтологом, открывшим могилу Нефертари – первой жены Рамсеса II. Благодаря этому влиянию Эльза с ранних лет увлекалась философией, религиозными обрядами и древними культурами. Во-вторых, Скиапарелли никогда не обучалась портновскому делу. Когда в тридцать с лишним лет она открыла свой дом моды, то он сначала специализировался на спортивной одежде прет-а-порте, но затем расширил линейку одежды.

Все вышеперечисленные женщины в чем-то являлись новаторами в мире моды. Нина Риччи не была ни феминисткой, ни революционеркой. Она не делала попыток развестись с мужем и обрести финансовую свободу, не открывала до поры до времени своего дома моды, довольствуясь очень хорошо оплачиваемой работой в доме Раффин, где с самого начала занимала руководящий пост. Иногда ее модели называли слишком итальянскими вопреки сложившемуся тогда тренду на английский и французский стили. Но Нина себе не изменяла, а все расширявшаяся клиентура доказывала, что ее направление тоже нравится – особенно в области вечернего и свадебного платья. Тем не менее имя Нины Риччи оказалось вписанным в историю моды того периода, когда высокая мода обрела свой собственный, независимый статус одежды для элиты. Ее одежда полностью соответствовала канонам от-кутюр: все наряды шились вручную, новые коллекции создавались дважды в год в количестве двадцати пяти штук и демонстрировались на специальных показах. Дом Раффин дал возможность двадцатипятилетней женщине полностью освоиться в сфере высокой моды и повысить свой статус в обществе, где все меньше внимания обращали на происхождение и все больше – на финансовое положение. И хотя Нина Риччи продолжала вести довольно замкнутый образ жизни, проводя время на работе или дома, она любила роскошь, свободу, которую ей давали деньги, пусть и контролируемые мужем. Мать и сестры тоже забыли те времена, когда они испытывали нужду. Нина смогла исполнить мечту отца: она завоевала ту публику, которую он так стремился заполучить в качестве клиентов. Тот давний переезд в Монако сыграл важную роль, пусть не для него, но для его дочери и всей семьи.

Великая княгиня Мария Павловна Романова, вынужденная после революции эмигрировать, описывала долю замужней женщины во Франции так: «Во Франции замужняя женщина, даже будучи главой собственного дела, как в моем случае, не может ни заключать контракты, ни даже открыть счет в банке без одобрения мужа… В конце концов я решилась на развод… Гражданский брак расторгался медленно и трудно, но в конце концов все устроилось и я снова была свободна». Нине Риччи разводиться не пришлось: в 1909 году, в возрасте тридцати пяти лет, Луиджи умер. Несмотря на полную финансовую самостоятельность, первое время Нина очень переживала, как и тогда, когда умер ее отец. Отсутствие мужчины в доме, пусть не работавшего и любившего выпить, стало для нее нелегким испытанием. Дом опустел. Только четырехлетний сын и работа скрашивали одиночество.

Однако внешне все выглядело просто великолепно: большая квартира, дорогая одежда и наконец-то – автомобиль! Нина Риччи всегда испытывала слабость к машинам, и в том же году, когда умер ее муж, она решилась и купила себе автомобиль. Сама она им не управляла, хотя некоторые женщины садились за руль. Но Нина наняла шофера, что было куда престижнее, да и удобнее. Сын Робер обожал кататься с мамой. В свободное время они садились на пахнувшие кожей сиденья и ездили по Парижу. Громко сигналил клаксон, разгоняя прохожих, которые еще не успели привыкнуть к новому виду транспорта.

К концу XIX века во Франции свои первые автомобили создали Рене Панар и Эмиль Левассор. Они прославились участием в автомобильных гонках в 1894–1897 годах, а в начале XX века компания «Панар – Левассор» завоевала рынок седанов класса люкс. С 1910 года компания стала оснащать свои автомобили почти бесшумными двигателями американского конструктора Чарлза Найта с клапанами золотникового типа. Впоследствии, во второй половине XX века, эту компанию поглотил «Ситроен».

В отличие от Панара и Левассора граф Альбер де Дион решил разрабатывать все детали своих автомобилей самостоятельно. В конце XIX века он объединил усилия с инженером Жоржем Бутоном и создал компанию «Де Дион – Бутон». Они начали конструировать паровые машины. В 1895 году компания представила свой первый трехколесный автомобиль, а в 1899 году выпустила четырехколесную машину Войтуретт (Voiturette). До 1913 года компания в основном выпускала автомобили с одноцилиндровыми двигателями. Они пользовались успехом, так как были надежны, комфортны, просты в управлении и обладали достаточной мощностью. В 1903 году появилась компания «Делоне – Бельвиль», а через год на Парижском автосалоне был представлен их первый автомобиль.

В 1904 году начались продажи автомобилей «Делоне-Бельвиль». Они были ориентированы на состоятельных покупателей. Компания имела собственное кузовное ателье, так как многие автомобили имели индивидуальный дизайн в соответствии с желаниями заказчика. Все «Делоне-Бельвиль» выделялись цилиндрическим капотом с круглой облицовкой радиатора. В первые десятилетия XX века «Делоне-Бельвиль» завоевали репутацию французских «роллс-ройсов». Автомобилями компании пользовались король Греции, президент Франции Раймон Пуанкаре, испанский монарх Альфонсо XIII. Однако наибольший вклад в популярность «Делоне-Бельвиль» среди монархов и первых лиц государств внес Николай II. В его гараже стояли семь машин этой марки.

В возрасте двадцати лет Луи Рено модернизировал свой трехколесный автомобиль фирмы «Де Дион – Бутон» в четырехколесный и добавил «прямую передачу». Успех первого опыта в автомобилестроении заставил молодого изобретателя двигаться дальше. В 1898 году он собрал свой первый автомобиль, а год спустя запатентовал коробку передач. В 1899 году Рено вместе с братьями сконструировал автомобиль, получивший название «Модель A». Автомобиль был очень удачным, и Луи вместе со старшими братьями организовал компанию «Братья Рено». Так началась история автомобиля «рено». За первые десять лет своего существования компания закрепилась на автомобильном рынке и наладила серийное производство. Увлечение братьев гонками поспособствовало разработке спортивных, крупных и мощных автомобилей: «Рено AG-1», «Рено D», «Рено Е» и других. Кроме того, в 1905 году компания «Братья Рено» одной из первых выпустила автомобили-такси с кузовом ландоле.

Во второй половине XIX века Арман Пежо руководил семейной компанией, которая выпускала скобяные изделия, велосипеды и детали для экипажей. В 1889 году Леон Серполле построил для нее первый паровой автомобиль. Однако знакомство Пежо с Готлибом Даймлером определило другой путь развития компании. В 1891 году он построил свой первый автомобиль с бензиновым двигателем «Даймлер». В 1896 году Арман Пежо создал компанию «Общество автомобилей Пежо». С этого началась история автомобилей «рено».

А теперь, когда мы узнали, сколько разных компаний производило автомобили во Фрнации, посмотрим, какой автомобиль купила себе Нина Риччи. Она приобрела… машину итальянской марки, которую мы все прекрасно знаем и поныне.

В 1899 году в Италии несколько инвесторов зарегистрировали компанию «Итальянская автомобильная фабрика Турина» (Fabbrica Italiana Automobili Torino – FIAT): да, именно в том городе, где родилась Нина. Один из основателей компании – Джованни Аньелли, ставший в первой половине XX века одним из самых богатых людей в мире. До 1893 года он служил в армии, а потом стал мэром. И вот в 1898 году ему поступило предложение принять участие в новом проекте – открыть автомобильный завод. Уже через год после открытия Аньелли стал управляющим директором компании, а затем и председателем правления. В 1900 году на заводе насчитывалось всего тридцать пять сотрудников, было выпущено двадцать четыре машины. В 1903 году произвели сто тридцать пять автомобилей, а к 1906 году их насчитывалось больше тысячи.

Модель, которую приобрела Нина Риччи, выпускалась с 1906 по 1907 год. «ФИАТ» 24–40 HP» был произведен в количестве пятисот пятидесяти семи штук. В то время компания переживала настоящий взлет, в частности смогла купить миланскую фирму-конкурента и увеличить свой штат до двух с половиной тысяч человек. Две трети всей продукции «ФИАТ» экспортировал в США, где этот бренд знали и покупали дорогие модели, что побудило руководство компании запустить новую модель. Новинкой и стал «ФИАТ» 24–40 HP». Его основные отличия состояли в облегчении конструкции шасси, увеличении мощности, внедрении клапанов сброса давления для облегчения запуска двигателя и инновационной системе охлаждения тормозов с помощью водяного контура для устранения любой опасности прогрева, что являлось частой проблемой предыдущей модели.

Нина Риччи всегда помнила о своей родине, хотя, казалось, она полностью адаптировалась к жизни во Франции. Ее любовь к Италии проявлялась постоянно: конечно, не только при выборе машины, но и в мотивах, которые она использовала при разработке своих моделей. Дома мать часто переходила на итальянский язык, так и не научившись свободно объясняться по-французски. Итальянская речь порой звучала на работе: Нине рекомендовали соотечественниц, так же, как и она когда-то, приехавших в Париж, ничего не имея и все начиная с нуля. Обычно женщины находили работу именно благодаря родственникам, друзьям и знакомым, а итальянская диаспора в Париже была немаленькой и всегда оказывала поддержку приезжавшим с родины, поэтому подобная практика никого не удивляла. Итальянки находили в доме моды, где заправляла Нина, поддержку и отличную практику. Уходили они от Риччи редко – она славилась своим чутким отношением к мастерицам, хотя была строга и замечала все промахи в работе.

Сын Нины воспитывался уже совсем в иных традициях, однако дух Италии, витавший в доме Риччи, конечно, повлиял и на него. Робер с огромным уважением и любовью относился к своей итальянской родне, к матери, бабушке и тетям. Когда он повзрослеет, это станет очень заметно, впрочем, «французскость» ему тоже будет присуща – эта смесь даст великолепные плоды, позволив поднять компанию матери на совершенно иной уровень. Но пока Робер был мал, и Нина спокойно продолжала руководить пошивом одежды в доме Раффин. Владелец дома, Бернард Раффин, передавал ей все больше полномочий, полностью доверяя общение с клиентками, разработку новых моделей и урегулирование вопросов, связанных с работницами. Она руководила двумя мастерскими, управляя тридцатью сотрудниками. Нина сама назначала им зарплату, а клиенткам выставляла цену на заказанный наряд. В конце года господин Раффин получал свою долю.

Нина не изменяла установившемуся у нее порядку: рано утром ей делали прическу, потом она тщательно выбирала наряд, в котором пойдет на работу. В это же время Робера собирали в школу. Шофер сначала отвозил мальчика, и Нина провожала его до ворот, где уже толпились отпрыски не знати, а таких же, как она, преуспевших на деловом поприще буржуа. Потом шофер вез ее в дом моды. Остановив автомобиль возле входа, он выходил из машины и открывал дверцу Нине. Вечером она часто задерживалась на работе, поэтому Робер возвращался из школы без матери. За ним по-прежнему присматривали бабушка и тетя. Шофер ехал к дому моды за хозяйкой и там ждал, когда она освободится. Несмотря на такую нагрузку, дома не прерывалась традиция совместных ужинов за одним большим столом. Готовились итальянские блюда, атмосфера напоминала старые добрые времена. Но изменилось за эти годы слишком многое. Основные изменения касались финансового положения семьи. К сожалению, изменилось и другое: за столом, кроме маленького Робера, сидели только женщины. Старшая сестра Нины и младшая Селестина обе вышли замуж за итальянцев и осели в Монако. Ни мать, ни Альдегиза не пытались устроить свою личную жизнь, помогали Нине по хозяйству и в воспитании сына. Они могли позволить себе прислугу, но тщательно следили за уборкой, а готовить частенько предпочитали сами. У Нины возможности познакомиться с мужчиной не было из-за работы, она редко куда-то ходила без сына и родственников. Время от времени ей пытались сватать итальянцев из их круга, но отношения не завязывались. А знакомиться на улице к ней больше не подходили: теперь Нина выглядела слишком солидно, да и ездила на машине, редко прогуливаясь пешком. Первая влюбленность, первое замужество остались в прошлом. Там, где молодая девушка бегала в ателье через площадь Мадлен в начале своей карьеры в столице моды.

Часть 2

1909–1929 годы

Глава 1

Спокойное беспокойное время

Несколько спокойных лет Нина Риччи прожила после смерти мужа и до начала Первой мировой войны. Во Франции в те годы установилась временная и весьма относительная стабильность. В 1909 году с поста премьер-министра ушел в отставку Жорж Клемансо. Вслед за ним к власти пришел Аристид Бриан. Волна забастовок в те годы постоянно прокатывалась по стране. В домах моды протесты начнутся только в 1930-х, и до поры до времени они, казалось, не затрагивали сферу интересов Нины Риччи. Например, крупнейшая забастовка 1910 года проходила в октябре на железных дорогах Франции, из-за чего в Париж не могли доставляться грузы, в том числе необходимые для ателье ткани. Ежедневно к бастующим присоединялось все больше людей. В итоге на некоторое время было практически парализовано движение из Великобритании на континент, а билеты на передвижение по территории Франции продавали под ответственность самого пассажира, не гарантируя перевозки. Цены на продовольствие грозили подскочить еще выше, так как бастующие требовали повышения зарплаты, а в те дни Париж обеспечивался продуктами лишь наполовину от требуемого объема. К железнодорожникам присоединились связисты и почтовики, в связи с чем задерживались почтовые отправления, была нарушена работа телефонной службы. По всей стране начали призывать на работу мужчин, которые могли бы заменить бастующих, но последние блокировали вокзалы, останавливали поезда. Они избивали водителей, подвозивших людей и грузы на своих автомобилях. Желающие вернуться в Англию не могли этого сделать, грузы скапливались на границе. В Париж перестали доставлять уголь, муку, мясо, рыбу, молоко, фрукты и овощи. Цены на скоропортящиеся продукты подскочили на двадцать процентов. Правительство принимало жесткие меры, протестующих арестовывали и всеми способами пытались снова наладить работу железных дорог. Тех, кто агитировал за продолжение забастовки, предлагалось судить по обвинению в заговоре против государственной безопасности.

Внешняя политика, проводимая Аристидом Брианом тоже не находила поддержки. Последней каплей, которая и привела к очередной смене кабинета, стало решение Бриана отдать немцам часть Конго. Патриоты пребывали в ярости. В январе 1912 года премьер-министром стал Раймон Пуанкаре, чей патриотизм и твердое желание противостоять Германии находили отклик у многих французов. Год он возглавлял правительство и это время посвятил укреплению армии, упрочению связей с союзниками. В 1913 году Пуанкаре избрали президентом Французской Республики. Однако не все разделяли его националистические идеи. Рабочие считали, что смогут предотвратить войну при помощи всеобщих забастовок. Не разделяли энтузиазма президента и крестьяне.

Нина Риччи продолжала успешно работать в доме моды Раффин. Несмотря на сложности военного времени, дом функционировал и во время Первой мировой войны. В те годы лидерами в моде считались Ланвин, Калло, Пакин, Дуайе и, конечно, к тому моменту еще не свергнутый Шанель Поль Пуаре. Однако сбрасывать со счетов модельеров уровня Нины Риччи было бы ошибкой: именно они составляли модный «оркестр», ведь первые скрипки не могут играть одни. Также ошибочно предполагать, что война парализовала создание французской моды. И несмотря на то что жизнь предполагала менее элегантный стиль, другие страны продолжали смотреть на французских модельеров как на тех, кто задает направление в моде. Ярким примером тому может служить выставка 1915 года, которая прошла в Сан-Франциско и на которой французы продолжали лидировать. Надо сказать, что с начала войны и до весны 1915 года в моде действительно ничего не происходило. Журналы призывали женщин носить старые вещи, и, чтобы выглядеть в соответствии с военным временем, сверху накидывать черный, коричневый или синий шифон. Но в декабре 1914 года на собрании Профсоюзной палаты парижской высокой моды решили в следующем году провести показы сезонных коллекций в те же даты, что и ранее. Весной 1915 года дома моды снова открылись.

В то время женщинам приходилось заменять мужчин на производстве, но это не уменьшало их желания выглядеть красиво. Платья стали короче, чтобы облегчить движение, материалы использовались те, которые можно было достать, и часто без узора или орнамента, юбки носили широкие, не стесняющие движений. В моду вошел восточный стиль. Высокие воротники, закрывавшие шею, более не привлекали – в холодную погоду просто наматывали на шею шарф. Шляпки стали гораздо меньше размером. Нина Риччи по-прежнему предпочитала украшать их цветами, но и украшения больше не превращали шляпы в клумбу, лишь оживляя строгий фасон. Обувь предлагалась на невысоком устойчивом каблуке, чтобы в ней можно было провести весь день и не устать, пользуясь общественным транспортом.

Считается, что именно в годы Первой мировой мода изменилась принципиальным образом и в целом приняла тот вид, который имеет сейчас. И если в XIX веке эмансипация продвигалась вперед маленькими шажками, то война начала XX века резко ускорила этот процесс. Окончательно и бесповоротно вышел из моды корсет, приносивший женщинам столько неудобств (здесь стоит оговориться: речь идет о женской моде, так как Нина Риччи шила только для женщин). Резко уменьшилась длина, и с тех пор только укорачивалась, в итоге, дойдя во второй половине XX века до мини, она начнет меняться то в одну, то в другую сторону, но никогда уже не вернется к платью в пол, кроме отдельных моделей – вечерних и свадебных. Также именно тогда женщины начали носить строгий классический костюм, бывший ранее привилегией мужчин.

Но в данной ситуации резонно возникает вопрос, как при тотальной нехватке тканей и фурнитуры дом моды мог выживать и даже продолжать создавать моду, ведь все было направлено на нужды фронта. Однако именно в этом парадоксе заключалась суть происходивших в моде процессов: на непосредственные нужды женщин, чуть ни впервые в истории моды, откликнулись кутюрье, сами находившиеся в сложной ситуации из-за поставок. Нина Риччи, например, не изменяя своему стилю, тем не менее отказалась от излишних украшений и шила из тех тканей, которые удавалось достать. Изменения коснулись и конструирования одежды, которое не могло не упроститься в военные годы. Нина Риччи в основном шила для буржуазии, но то, что предполагалось для богатых женщин, опять же чуть ли не впервые, подходило и для менее обеспеченных слоев населения. Мода уже не выстраивала барьеры между классами, как раньше, а напротив, их разрушала – то есть становилась более демократичной. В связи со всеми изменениями появился шанс для новых «игроков» в сфере моды. Ярчайшим примером стала Коко Шанель. Но Нина Риччи в отличие от коллег продолжала занимать собственную нишу, не пытаясь никого вытеснить, но и не уступая своих позиций.

Изменения произошли в одночасье: кутюрье отвергли довоенный стиль, который журналы сразу назвали «бестолковым, утрированным, чрезмерным и нелепым». Мода должна была стать «рациональной, практичной и простой», вернуться к «французскому классическому хорошему вкусу». Три основные изменения (корсет, длина юбки и внедрение мужского костюма в женскую моду) призваны были обеспечить комфорт, здоровье (женские тесные корсеты далеко не способствовали его улучшению), простоту конструкции, которая более не требовала обязательного участия горничной в процессе одевания и раздевания, легкость в передвижении. Кроме того, одежду легко было стирать, что было особенно важно для женщин, работавших с ранеными в госпиталях. Там работали и представительницы высших классов общества, которые заказывали одежду в дорогих домах моды. Платье Ланвин с повязкой с красным крестом до сих пор хранится в музее моды в Париже как пример такого сотрудничества. Но леди требовали того же, что и остальные: свободы движений, комфорта и простоты. В самом начале войны, когда мода еще не успевала за нуждами женщин, медсестры сами отрезали юбки до комфортной для них длины – постоянно подтыкать подол было очень неудобно. Поездки в уже появившемся в Париже метро в длинных юбках также не доставляли большого удобства, а в военное время передвигаться женщинам приходилось много.

Весна 1915 года привнесла в моду так называемые военные кринолины: открывающие щиколотки двухслойные юбки (пышность, видимо, была призвана компенсировать длину) и полусапожки со шнуровкой или на пуговицах. Если говорить о и так выходивших из моды корсетах[8], то стоит заметить, что уже перед самой войной их реклама занимала тем не менее существенное место в журналах моды. Их, как могли, приспосабливали к меняющемуся стилю жизни – спорту, плаванию, которые становились все более популярными у женщин, но совсем корсет ушел со сцены именно во время войны. Тогда же появилась реклама первых бюстгальтеров. Костюмы вошли в моду благодаря своей универсальности: сняв жакет и оставшись в более парадной блузке, можно было идти вечером на ужин. Жакеты приспосабливали под сезон: короткий, болеро, для лета, длинный, закрывающий юбку, для зимы. А вот зимой 1916 года в моду вошли блузки в русском стиле (roubachka, подпоясанная а-ля moujik). Но к концу войны, в 1918 году, во время показа зимней коллекции юбки заметно утратили свою пышность (из-за нехватки тканей законодательно запретили использовать модели, для которых ее требовалось много), а весь костюм стал выглядеть строже и проще, ближе к мужскому варианту. В моду вошли карманы, всегда заметные – накладные, большого размера они служили не только моде, но практическим целям: в них можно было положить самые нужные вещи на случай бомбежки и необходимости быстро покинуть дом.

Конечно, еще до войны отдельные авангардные кутюрье начинали вносить изменения в моду, но, как говорил французский философ Ролан Барт, «только жесткие исторические эпизоды (войны, революции) могут быстро изменить систему», поэтому массово новшества внедрялись уже во время Первой мировой войны. Нину Риччи нельзя причислить к авангардным кутюрье. Она шла в ногу с модой, но не бежала впереди нее. С одной стороны, Нина Риччи не принадлежала к «старой» школе, все еще широко представленной в 1915 году в Сан-Франциско, куда входили Уорт, сестры Калло и Поль Пуаре, хотя и отсутствовавший на выставке, но ярчайший ее представитель. Однако Нина Риччи не принадлежала и к новой волне – Коко Шанель, Ланвин, Вионне. Черный цвет, который сделала модным Шанель, резко контрастировал с яркими расцветками Пуаре и Риччи. Как ни странно, то, что помогло Нине Риччи удержаться на плаву, было отсутствие ее имени среди звезд модной индустрии. Если суперпопулярного Пуаре война и Шанель фактически свергли с пьедестала, то Нина Риччи спокойно оставалась в своей нише, никому не мешая и имея свою стабильную клиентуру. Те, кто делал у нее заказы в доме Раффин, могли быть уверены: они получат классику, причем с соблюдением всех модных тенденций.

Война сильно повлияла на цены. Задержки или полное отсутствие поставок привели к тому, что в парижских универмагах стоимость женской одежды за год, с 1915-го по 1916-й, повысилась на шестьдесят процентов. Выросли цены на шерстяные ткани, в то же время шелк практически не подорожал, что привело к моде на одежду из него. Цветовая гамма, как уже было отмечено, не отличалась разнообразием по двум причинам: основные красители для тканей импортировались из Германии, а те, что были в наличии во Франции, использовались для изготовления взрывчатки – для ее производства бралось то же сырье, что и для изготовления красителей. Из-за нехватки тканей в 1915 году Профсоюзная палата парижской высокой моды вынужденно дала согласие на использование восьми метров ткани на одно платье, что позволяло шить те самые «военные кринолины». Но в 1916–1917 годах количество ткани сократилось до пяти метров, а в 1917–1918 годах до минимальных четырех. Тут же стали модны прямые юбки, без излишеств. Надо сказать, кутюрье и женщины так просто не сдавались на милость новым жестким ограничениям. В моду вошли многослойные платья, сшитые из разных тканей. Благодаря этому старые, вышедшие из моды наряды перешивали, используя ткань по нескольку раз. Многие начали шить дома сами, для чего покупали швейные машинки «Зингер». Но те, кто мог позволить себе заказать платье у профессионала, теперь отличались от более бедных подруг еще и качеством пошива.

Из того, что могли себе позволить женщины в плане украшения простых тканей, можно отметить вышивку, моду на которую привезли с собой русские эмигрантки после революции 1917 года. Их труд часто низко оплачивался, зато простые ткани с вышивкой стали смотреться совсем иначе. Так как мех также стал дефицитным и дорогим товаром, модельеры экспериментировали и с ним. У богатых клиенток в моде был мех обезьяны, а вот те, кто победнее, носили мех искусственный… Сенсацией стала коллекция 1918 года: публике предложили платья из ткани, которую использовали для аэропланов. А Шанель выпустила коллекцию из доселе неиспользовавшегося в моде джерси. Это направление в моде получило название «шикарный мизераблизм»[9].

Летом 1917 года правительство решило запустить в обувной и текстильной промышленности процесс стандартизации – это помогло бы снизить расходы на производство и удовлетворить спрос. Стандартная обувь появилась в магазинах уже в декабре, а в следующем году запустили линию стандартной одежды. Во Франции эта инициатива провалилась. Люди оказались не готовы покупать одинаковую обувь и одежду, пусть и дешевую, но низкого качества. В журналах моды эти модели назвали одинаковыми для мужчин, женщин и детей, добавляя, что «впервые весь французский народ станет равным». Солдаты прибывали на побывку; работали мюзик-холлы и театры – женщины хотели оставаться элегантными. Кроме того, во время войны домам моды удалось сохранить рабочие места для тысяч женщин, трудившихся в ателье и магазинах. Но у медали существовала и другая сторона: зарплату в тот период в домах моды понизили, а после войны старались не возвращать на прежний уровень. Тем не менее дома моды оставались на плаву. Дабы не пустить конкурентов (в особенности американцев) на рынок моды, где исторически главенствовали французы, на протяжении военного времени французские дома моды постоянно участвовали в выставках – в Нью-Йорке, Мадриде, Цюрихе и других местах, которые война практически не затронула.

Война не закончилась так быстро, как ожидали. Это стало еще одной причиной для женщин постараться вести нормальный образ жизни, в котором всегда оставалось место для модных новинок. Однако возвращавшиеся с войны солдаты часто пребывали в шоке от нововведений – коротких юбок и глубоких декольте. Существовало и другое противоречие: от женщин требовали вести более экономный образ жизни и урезать расходы на одежду и обувь. В то же время их призывали тратить деньги в универмагах для поддержания экономики страны. В свою очередь универмаги действовали согласно обстоятельствам: в витринах выставлялись карты, демонстрировавшие ситуацию на фронте. Их прибыль не падала. Например, универмаг «Галери Лаффайет» за годы войны увеличил выручку в три раза. Журналы моды обсуждали, что подобает носить, а что нет, что подходит для стран, соблюдавших нейтралитет, а что может позволить себе француженка. Журналы обсуждали фасоны траурных платьев и соответствующие аксессуары. Более того, на их страницах велись дебаты о том, насколько подобающе вдове, потерявшей мужа на войне, выходить замуж снова. Впрочем, многие не вышли снова замуж не из-за общественного мнения, а от того, что слишком много мужчин не вернулось с фронта. Но судьба не планировала для Нины Риччи одиночества.

Глава 2

Перемены: второе замужество

Совершенно неожиданно для самой себя в тридцать три года Нина второй раз вышла замуж. И куда более счастливо, чем в первый. Ее муж, Гастон Леон Альберт Морей, родился в 1873 году – на десять лет раньше Нины. Когда они познакомились, ему исполнилось сорок три года. К тому моменту Морей уже шестнадцать лет был женат на Берте Марии Луизе. Берта работала машинисткой, а Морей – инженером-электриком. Обе профессии в то время считались передовыми, не так много людей ими владели.

Берта родилась в одной из деревень департамента Пюи-де-Дом, расположенного в Альпах, в центральной части Франции. Ее родители рано умерли. И хотя это событие нельзя причислить к счастливым, оно помогло девочке получить неплохое образование в монастыре, где обычно сирот учили читать, писать и шить. Несмотря на сложности, Берта, достигнув совершеннолетия, как многие, решила искать лучшей доли в Париже. История умалчивает о том, как девушка добиралась до столицы, но, добравшись, она сумела найти себе место секретаря. Обычно вопреки современной тенденции на такое место брали мужчин, однако уже с конца XVIII века личным секретарем вполне могла стать образованная, внимательная, опрятная девушка из небогатой семьи. К концу XIX века с появлением печатных машинок количество секретарей женского пола сильно увеличилось. Очень скоро Берта научилась отлично печатать и на долгие годы стала машинисткой. Тогда карьерный рост для женщины не подразумевался. Все, что она могла, – это оттачивать свои навыки и пытаться искать ту же самую работу, но с более высокой оплатой.

Иначе складывалась жизнь у Морея. Его мать, Шарлотта Бошир, родилась в Бретани, на северо-западе Франции, в департаменте Морбиан. В этой части страны сейчас экономика в основном зависит от туризма, но в конце XIX века там преобладало сельское хозяйство и рыболовство. Она росла в семье рыбака, впрочем, так как продолжать дело отца девочка не могла, мать обучала ее шитью, что приносило хороший доход: у Шарлотты с матерью было много клиентов. Отец Морея родился по соседству, в департаменте Атлантическая Луара, названного так благодаря самой длинной во Франции реке, именно в этом департаменте впадающей в Атлантику. Кроме туризма (а в департаменте находятся прекрасные длинные песчаные пляжи) в этом регионе всегда занимались виноградарством и судостроением. Пьера Морея подобные виды деятельности не привлекали, и он стал вольным художником. Летом Пьер рисовал отдыхающих, а зимой, переезжая с места на место, перебивался разовыми заработками. Зимой 1882 года молодой человек, которому исполнился двадцать один год, прибыл в городок Лорьян, где с родителями жила девятнадцатилетняя Шарлотта. Пьеру не составило большого труда соблазнить симпатичную девушку. Он провел некоторое время в Лорьяне, но, узнав, что его очередная подружка забеременела, сбежал домой.

В июле 1873 года у Шарлотты родился сын – Гастон Леон Альберт. Отца ребенка найти было несложно, так как он жил неподалеку. Несмотря на попытки скрыться от родственников Шарлотты, Пьеру пришлось согласиться признать младенца, а вот жениться он не торопился. Тем не менее ровно через шесть лет после рождения Гастона Пьера все-таки вынудили пойти под венец. Не последнюю роль сыграло приданое, которое сумели дать за Шарлоттой родители. Сама она зарабатывала шитьем, что позволило Пьеру продолжить рисовать и вести довольно вольный образ жизни. Гастон унаследовал от отца способности к рисованию, но судьбу отца повторять не хотел. Технический склад ума и средства родителей позволили ему после окончания школы продолжить образование и стать инженером-электриком. Как и его будущая жена, он видел для себя перспективу в Париже: в самом деле, дома полученные им знания применить было достаточно сложно.

Молодые люди познакомились в 1900 году и поженились. В большом городе вместе им выживать стало легче. А вскоре Морей открыл свой магазин, где продавал электротовары – лампочки, провода и первые приемники. Также он занимался и починкой электрооборудования. Дела шли успешно. За несколько лет брака они не обзавелись детьми, зато весьма приумножили свое благосостояние. Гастон унаследовал от отца не только умение рисовать, но и любовь к красивой жизни, с той лишь разницей, что у него на это были деньги. Скачки, театры, курорты Атлантики, которые манили человека, родившегося у моря, стали теперь ему доступны. Жена часто уезжать из Парижа не могла, так как являлась наемным работником, а Гастон вполне мог отлучаться из собственного магазина, где ему уже не приходилось стоять за прилавком. Более того, Берта оказалась домоседкой, светский образ жизни ей не нравился; атмосфера, в которой она существовала с детства, разительно отличалась от той, которую создавал вокруг себя ее муж.

Как часто бывает, одинокий мужчина, несмотря на статус женатого человека, во время своих вылазок в свет начал заглядываться на других женщин. До поры до времени он не испытывал такой любви, которая заставила бы его развестись. В начале 1916 года, в разгар Первой мировой войны, Гастон впервые увидел Нину Риччи. Ему – сорок три, ей – на десять лет меньше. Он владелец небольшого магазина, она руководит известным домом моды. Оба – представители буржуа, только Риччи, конечно, стоит на несколько ступеней выше в этой иерархической финансовой пирамиде. Разница в уровне благосостояния ее не смутила. В отличие от первого мужа Гастон все-таки был довольно-таки успешен, и главное, он был лидером, мужчиной, в чем-то похожим на ее отца. Заметим сразу одну странную вещь: впоследствии о втором муже Нины Риччи говорить не будут, словно его вовсе не существовало. Более того, во многих, весьма кратких, биографических справках не просто не упоминают Гастона Морея, а утверждают, что Нина Риччи после смерти первого мужа весьма преуспела в бизнесе, но была несчастлива в личной жизни, так как больше замуж не выходила. Сразу оговоримся: в архивных записях гражданского состояния есть записи как о первом браке Гастона Морея с Бертой Манде, так и об их разводе 5 июня 1916 года, а также о регистрации брака Гастона Леона Альберта Морея с Марией Аделаидой Джузеппой Ниелли (настоящие имя и фамилия Нины Риччи) 28 декабря 1916 года. В акте указано, что Гастон находится в разводе с Бертой, а Мария Ниелли является вдовой Луиджи Риччи. Также перечислены родители новобрачных: оба отца уже умерли; мать Нины живет в Париже, а мать Гастона – по-прежнему в Лорьяне.

Познакомились Гастон и Нина в театре. Он пришел туда один, а Нина Риччи с матерью и сестрой. Несмотря на войну, в то время театры в Париже вновь открылись и активно зазывали публику, которая хотела отвлечься от трагических событий. Нина в свои тридцать три года выглядела великолепно: она со вкусом одевалась (естественно, ведь одежда была ее профессией!), ежедневно укладывала свои густые длинные волосы у парикмахера (и ничто не могло изменить ее привычку), носила дорогой белый жемчуг (говорят, даже спала в нем, но не будем преувеличивать, однако жемчуг обязательно надевала к своим нарядам). Ее внешний вид не шел ни в какое сравнение с тем, как выглядела жена Гастона, да и большинство других женщин, не имевших возможности так тщательно за собой ухаживать. К тому же Нина Риччи выглядела как истинная итальянка: яркая, притягивающая к себе взгляды. Надо сказать, все потомки Нины (сын, внуки и правнуки) унаследовали ее внешность, несмотря на то, что итальянцем был отец только Робера Риччи, остальные потомки женились и выходили замуж за представителей других национальностей…

Кто-то может подумать, что Гастона в Нине Риччи привлекла не только внешность и молодость, но также ее финансовое положение, которое, кстати, впоследствии помогло ему удержать на плаву свой магазин и продолжать вести привычный образ жизни. Судить не будем, но знакомство это точно добавило в жизнь Нины ярких красок. Она с удовольствием разделила увлечения второго мужа, который в отличие от первого не отдалялся от нее, а напротив, вовлекал жену в круговорот светских мероприятий. Кроме того, перед свадьбой Морей и Риччи заключили брачный контракт. Содержание его неизвестно, однако не исключено, что он был призван охранять права Нины и ее сына.

Нина Риччи открыла для себя новый мир. С Гастоном они побывали на курортах Атлантики и Средиземного моря. И хотя Нина какое-то время жила в Монако, теперь ситуация кардинально изменилась: она селилась в дорогих отелях, ела в ресторанах, на равных общалась с людьми, которые когда-то на нее не обратили бы никакого внимания. «Ее элегантность, ее идеально прорисованный профиль, ее решительная внешность привлекают внимание. Она излучает спокойствие и волю»[10]. Знакомые о Нине говорят: «Она не остается незамеченной».

Конечно, война накладывала отпечаток на образ жизни. Парижские такси, например, были задействованы для перевозки солдат – в машине помещалось до пяти человек с амуницией. Правительство выделяло деньги на оплату таксистам, так как поездов для перевозки не хватало. Впрочем, принципиальной роли такси не сыграли, но они поднимали боевой дух населения. Для Парижа годы войны не прошли даром: город часто бомбили, горожане испытывали нехватку продовольствия. В столицу прибывало много раненых, тех, кто приезжал на побывку, а также людей, бежавших из районов, охваченных войной. Ежедневно тысячи людей оказывались на парижских вокзалах.

Несмотря на тяжелую ситуацию, в Париже шли спектакли, работала Опера, а приезжим даже раздавали путеводители с отмеченными в них туристическими достопримечательностями. Многое менялось – не только мода. В музыке происходил переход от регтайма к джазу, который окончательно завершится по окончании войны. Песни, которые исполняли в кафе и кабаре, часто отражали любовную, романтическую тематику (в особенности о любви к мужчинам, ушедшим воевать) и, конечно, антивоенную. Например, одной из самых популярных была песня о любви американской медсестры к французскому раненому; действие происходило в Париже («Oh, Frenchy»). На танцах не хватало мужчин, но раненые, которые могли стоять на ногах, и те, кто приезжал в Париж на побывку, активно посещали открывшиеся площадки.

В кинематографе в период Первой мировой войны главенствовали американцы: у них было больше средств на съемки, страна находилась вдали от основных полей сражений. Но, пожалуй, самое важное происходило в Европе. Впервые войну снимали при помощи кинокамеры. «Лицом к лицу я столкнулся с ужасной реальностью, – говорил французский кинематографист Марсель Лербьер, никогда лично не бывавший на полях сражений – всю войну он провел в Париже. – Все, что снимали на фронте, проходило через наши руки, – вспоминал он. – Мы обрезали, кадрировали, выбирали то, что можно показать. Я видел кошмарные сцены…» Поля сражений превратились в своеобразные декорации для фильма. Камеры были громоздкими, но операторы старались зафиксировать их и снимали то, что находилось непосредственно перед объективом. Дважды в неделю во время войны показывали кинохронику, выпускаемую несколькими компаниями («Gaumont», «Éclair», «Eclipse», «Pathé»), которым официально было позволено «снимать войну». Несмотря на многочисленные съемки жестоких сцен, как заметил Лербьер, показывать старались хронику, которая бы вызывала у людей энтузиазм и оптимизм. После войны различная техника, применявшаяся при съемке военных действий, нашла свое применение уже в мирном кинематографе.

Для Франции война стала поворотным пунктом – ранее две французские компании «Pathe» и «Gaumont» занимали лидирующее положение в мире, но затем они свернули производство. Съемкой фильмов занялись мелкие кустарные компании, постоянно пытавшиеся достичь успеха за пределами страны. Кроме финансовых причин на положение кинематографа во Франции повлиял отток кадров: многих из тех, кто был занят в киноиндустрии, призвали на войну; не хватало ресурсов.

Как это часто бывает, в обществе оставались люди, которые имели возможность вести более или менее комфортный образ жизни. К ним и принадлежала Нина Риччи. В 1914 году люди, проводившие время на морских курортах, сначала надеялись, что с войной обойдется – она не начнется. Когда Первая мировая все же началась, они надеялись, что она быстро закончится. Но опять их надеждам не суждено было сбыться. И богатая публика бросились обратно в Париж, приморские города опустели. За тринадцать часов можно было доехать до столицы на поезде; многие ехали на машинах. Уже тогда передвигаться по стране стало сложно: основные транспортные силы бросили на перевозку солдат и боевой техники. Это лишь усиливало панические настроения. Отели и казино в мгновение ока опустели. Летняя столица, как называли Биарриц, осталась без своих постоянных обитателей. Деловой партнер и любовник Коко Шанель настойчиво советовал ей остаться в Довиле: мол, богатая публика вернется – будет спрос на ее единственный оставшийся открытым у моря магазин. Так и случилось: когда Нина Риччи познакомилась с Гастоном Мореем, из Парижа аристократия и буржуа вновь поехали в ставшие более спокойными, чем столица, курортные города.

Надо сказать, Нине Риччи повезло одновременно и больше и меньше, чем Шанель. Меньше, потому что на протяжении многих лет ей никто не помогал вести дела. Она строила свою карьеру самостоятельно на все сто процентов. Первый муж ей совсем не помогал, даже напротив – жил за ее счет. Второй муж работал вполне успешно, но зарабатывал гораздо меньше Нины. И только годы спустя помогать матери начнет сын – Робер Риччи. Не было у Нины ни любовников-герцогов, ни любовников-миллионеров, ни великих русских князей… Точнее, любовников вообще никаких она не заводила. Личная жизнь Нины Риччи всегда «скучно» крутилась вокруг семьи и работы. Почему же повезло больше? Потому что эта самая семья у Нины была, и в ней царили теплые отношения. В какой-то момент Шанель с горечью признала свое полное поражение на личном фронте – она осталась одна. А в карьере, которую ей помог начать Артур Кейпел, блеск был лишь внешний, так как на протяжении многих лет компания принадлежала совсем не Коко… Что в итоге случилось с компанией Нины Риччи, мы узнаем дальше. Пока она, своим трудом добившись успеха, радуется жизни со вторым мужем. Война не помешала им познакомиться, а после тратить деньги в свое удовольствие. К концу Первой мировой репутация Нины в сфере моды окончательно укрепилась. Все дела дома Раффин крепкой рукой вела именно она, клиенток не убавилось, хотя никаких революционных открытий в мире моды Нина не сделала, продолжая придерживаться собственного стиля. Она и внешне оставалась оплотом женственности и воплощала собой то самое «скромное обаяние буржуазии». Оказывается, в истории можно остаться без громких скандалов – они если и случатся, то гораздо позже, с потомками. Но Нина Риччи безусловно является воплощением незапятнанной репутации.

Глава 3

Послевоенное время

В ноябре 1918 года закончилась Первая мировая война. Франции она нанесла колоссальный удар: многие погибли на фронте, а тем, кто возвращался, приходилось вновь адаптироваться к мирной жизни. Более восьми миллионов человек были мобилизованы, при этом почти полтора миллиона погибло, что составляло три с половиной процента довоенного населения страны. Потери Франции превосходили потери, понесенные другими странами, вовлеченными в Первую мировую. Более того, пандемия испанского гриппа, разразившаяся в 1918–1919 годах, унесла еще четыреста пятьдесят тысяч жизней. За скупыми цифрами статистики стояли реальные люди: 760 тысяч сирот, 600 тысяч вдов, более миллиона инвалидов… Упала рождаемость, и это привело к тому, что вплоть до Второй мировой войны женщины так и не получили права голоса на выборах: имелась статистика других стран, доказывавшая, что принятие подобного закона приводило к падению рождаемости.

В декабре 1918 года правительство назначило заместителя министра по демобилизации. Процесс возвращения солдат к мирной жизни во Франции по сравнению, например, с Великобританией прошел довольно гладко. Однако закон, обязывавший работодателей брать вернувшихся с фронта обратно на прежнюю работу, функционировал плохо, и послевоенный экономический кризис сильно сказался именно на ветеранах. Этот закон имел и оборотную сторону: предприятия старались избавиться от женщин, которых они вынужденно нанимали вместо мужчин во время войны, но из-за кризиса это не сильно прибавило рабочих мест. Премьер-министр Жорж Клемансо заявлял: «Они имеют больше прав, чем мы», тем не менее в весенних протестах 1919 года приняло участие огромное количество ветеранов: работы не хватало, цены росли, зарплата оставалась низкой. Кроме того, на момент подписания мирного договора во Франции оставались районы, занятые немцами. То есть кроме демобилизации шел еще и болезненный процесс возвращения немцев на свои территории, а разрушенная экономика бывших оккупированных территорий нуждалась в полном восстановлении.

Тем не менее стремление вернуться к утерянному за время войны хотя и казалось иллюзорным, но стало целью для подавляющего большинства французов. С конца 1918 года по 1920-й во Франции проводилось множество празднеств, фестивалей на общенациональном и местном уровнях. В одном только департаменте Пьюи-де-Дом с мая по декабрь 1919 года прошло порядка трехсот двадцати фестивалей, посвященных победе. К 1920-м годам ситуация более или менее стабилизировалась, хотя о полном возврате к довоенной жизни никто уже не помышлял.

Если же говорить о моде, то к 1920-м Франция не потеряла своих лидерских позиций в мире, доказывая в очередной раз, что именно она имеет в этой области влияние на другие страны. За прошедшее время эти позиции только упрочились – новую моду по-прежнему диктовали из Парижа. В 1920-е годы дом моды Раффин полностью перешел под управление Нины Риччи; компания твердо стояла на ногах, и владелец, безусловно доверяя Нине, от дел устранился. Название изменилось: теперь оно отражало имя того, кто на самом деле управлял домом, – «RicciÀ».

Мужчины, возвращавшиеся с фронта, стали более спокойно воспринимать идею равенства с женщинами, в частности в сфере экономики, и мода сыграла в этом не последнюю роль. На улицах теперь мало кто мог удивиться, увидев женщину в брюках, рубашке или костюме, явно позаимствованных из мужского гардероба. До войны такое трудно было представить, в женской моде тогда главенствовали юбки и платья. Унисекс постепенно становился реальностью, а мода на короткие стрижки добавила к этому еще одну заметную черту. Неотъемлемой частью женского гардероба стали ремни, которые раньше являлись прерогативой мужчин, так как носились с брюками, но теперь и женщины уже подпоясывали ими блузы и юбки.

В противовес моде «а-ля мужская» создавалась одежда женственная, например платья-чарльстон. Впрочем, и она тоже стала иной: открывалось все, что можно открыть: шея, зона декольте, руки, а главное – ноги! Короткие (по тогдашним меркам) платья превалировали вечерами в кафе, ресторанах, кабаре Парижа. Конечно, не все следовали такой моде, и у Нины Риччи всегда можно было заказать что-то несколько более консервативное. Нет, ее одежда не выглядела старомодной, но она не спешила использовать мужской гардероб или выставлять напоказ ножки. Именно в 1920-е быстрыми темпами развивалась индустрия нижнего белья: женщинам предлагался большой выбор, разные ценовые категории, нижнее белье стало не только красивым, но и сексуальным.

Казалось, женщины приобрели независимость от мужчин, получив возможность работать и зарабатывать более или менее приличные деньги, которые могли тратить как им вздумается. На деле все происходило не совсем так: во Франции подобная свобода имела весьма иллюзорный характер, ведь возможность работать и зарабатывать вовсе не повлекла за собой изменений в законодательстве. Как и раньше, женщина не имела собственного счета в банке и права распоряжаться деньгами. Более того, на ту самую работу без разрешения мужа пойти тоже было нельзя. Нину Риччи подобные нюансы во втором браке не волновали – муж даже не пытался устанавливать в семье патриархат, но для многих это становилось большой проблемой. Даже после Второй мировой войны, когда в 1970-е уже приняли соответствующие законы, женщины часто не просто отдавали мужьям заработанные деньги, они порой спонсировали их расходы, а если мужчина не работал, то содержали его. Подобное положение дел нередко находило свое отражение во французском кинематографе тех лет.

В современных американских статьях можно найти следующие рассуждения: мол, в викторианскую эпоху женщины просто-напросто не имели собственных средств, а потому не могли купить что-то «альтернативное» и «потрясти устои»[11]. В реальности мода точно отражала веяния эпохи вне зависимости от финансовых возможностей: например, вдова вполне могла распоряжаться своими деньгами, но той самой «альтернативы» попросту не существовало. Моду изменила война, которая в начале XX века велась несколько по иным правилам. Индустриализация заставила женщин пойти на заводы и фабрики вместо мужчин, что и потребовало иной одежды. А вот финансы мужчины так легко, как предметы своего гардероба, выпускать из рук не собирались.

Самостоятельность Нины Риччи в принципе не являлась вызовом обществу. Сначала ее спровоцировала смерть отца: и мать, и дочери работали, чтобы прокормить себя и младших детей. Брат Нины рано уехал в Южную Америку, и роль мужчины в семье играли только мужья дочерей. Старшие сестры жили отдельно, младшая замуж так и не вышла, оставаясь Нине верной помощницей. В первом браке Нина полностью следовала заведенным традициям, не пытаясь изменить положение вещей. Надо сказать, муж не противился ее тратам, не настаивал на ее уходе с работы, поглощавшей большую часть времени жены. Он не был в этом заинтересован: его попытки наладить бизнес в Париже провалились, и жил он за счет жены. Со вторым мужем такая проблема не стояла по другой причине. Морей оказался под стать Нине: вместе они тратили деньги на то, что им обоим было интересно. Нина Риччи заняла ту нишу в мире моды, которая не представляла опасности – элегантный консерватизм, привлекавший женщин, не желавших резко менять свой стиль. За время войны ей удалось сохранить свой статус, и после нее она старалась не изменять себе – ведь ее стиль фактически точно соответствовал тому, которому хотели следовать клиентки дома моды Раффин: платья сохраняли подобающую длину, брюки не предлагались, руки и плечи обнажались в рамках приличия. Часть нововведений Нина Риччи с удовольствием использовала: она тоже исключила корсет, многослойные нижние юбки, неудобные детали туалета и ткани, которые вышли из моды во многом из-за сложностей в поставках.

Стабильность тоже привлекала – далеко не все хотели стремительно меняться в угоду времени и обстоятельствам. Более того, сама Нина олицетворяла стабильность и спокойствие. Такое ощущение, что она ни с кем не соревновалась, имела только одного конкурента – саму себя. При всей любви к искусству Нина Риччи не водила дружбы с актерами, писателями, музыкантами. Она, конечно, знала некоторых из них лично, но в это разгульное сообщество не входила, не шила костюмов для сцены, которые могли ее прославить, но слава – это не то, к чему она стремилась. Несмотря на бедное детство, Нина вспоминала его с теплотой, хотя и отлично знала, как тяжек путь наверх. Терять деньги не хотелось, но и не приходилось: Нина отличалась разумностью в тратах и никаких рискованных предприятий не затевала. С другой стороны, она любила красивую жизнь, однако остерегалась бросать деньги на ветер. У нее были определенные приоритеты, желания, которые она считала нужным удовлетворять. Среди них: большая квартира в хорошем районе, отличная машина, образование сына, помощь матери и сестре, собственный внешний вид. Последнее являлось ее отличительной чертой на протяжении всей жизни – элегантность всегда была присуща Нине так же, как ее моделям. В ней сочетались прекрасное знание технической стороны своей профессии, безупречный вкус и коммерческие способности. Ей уже не приходилось сидеть с иголкой в руках, она могла проверять, насколько качественно сработали мастерицы ее дома моды. Модели Нина создавала сама, лично беседовала с клиентками. Выкройки, по которым шили одежду от Нины Риччи, покупали швеи из других городов, так как спрос на элегантный консерватизм был везде стабильно высоким. Многие представители буржуазии отвергали любую эксцентричность, считая ее проявлением дурного тона. Заработав деньги, мужья предпочитали видеть своих жен в престижных нарядах, а не в одежде, которая так походила на ту, которую они носили по бедности. Статус нужно было показывать. После войны не следовало носить что-то вычурное и броское. Необходимо было проявлять вкус и чувство меры. Модели Нины Риччи как нельзя лучше соответствовали данному тренду.

Глава 4

«Ревущие» двадцатые

Война отходила на второй план, люди начинали привыкать к мирной жизни, к новым реалиям, новому стилю и весьма условному равенству между мужчинами и женщинами. Здесь речь идет только о Франции – в СССР, например, равенство в те годы стало реальностью, но мода, внешние проявления превалировавших тенденций в обеих странах носили одинаковый характер: «…идеальная новая женщина выглядела как девочка-пацанка, как мальчишка, моложавая, худенькая, атлетичная, с короткой стрижкой и в короткой юбке, андрогинная; друг и равноправный партнер, а не содержанка»[12]. Большинство платьев 1920-х годов стройнили своих обладательниц, так как талия была занижена, а драпировка довершала дело. Определенная сдержанность, которой соответствовала одежда во время войны, уже стала неактуальной, вечерние наряды снова ослепляли, играя яркими красками; их длина снова увеличилась. Костюм часто стал заменяться платьем и пальто такого же стиля, рукава и горловина которого имели меховую оторочку. Пальто обычно бывало чуть ниже колена, позволяя увидеть длинную юбку платья. Узоры на тканях и фасоны часто вдохновлялись африканскими мотивами танцевальных платьев. Вернулись в моду и маленькие шляпки: большие поля мешали при поездках в общественном транспорте и в машине, поэтому их видели только на курортах, где они защищали лица от солнца.

Наряды активно демонстрировались в казино Довиля, Ле-Туке (благодаря близости к столице прозванного «парижским пляжем»), Ла-Боле. Фактически эти места служили подиумом, на котором француженки показывали новейшие веяния моды, а иностранки имели возможность тут же скопировать фасон, купить выкройку или сам наряд. Ко второй половине 1920-х годов становится заметна тенденция не экономить на ткани: юбки приобретают более пышный вид, а на воротники и рукава тратится больше меха. Летом в моде были креп и шифон, зимой – шерсть и бархат. Шляпки все больше украшают, хотя к пышной отделке конца XIX– начала XX века так и не возвращаются. Явным фаворитом среди украшений стал жемчуг, но все активнее используются более дешевые варианты драгоценностей – стразы. Если вечером часто носили удлиненные фасоны, то летние курорты днем пестрели шелковыми нарядами, длиной чуть ниже колена. Чтобы придать платью уникальность, использовались ткани самых разнообразных расцветок. Нина Риччи всегда активно использовала цветочные узоры, период 1920-х наиболее полно отражал ее вкус и стиль. Фасоны для некоторых нарядов кутюрье заимствовали у спортивных моделей, например платьев для игры в теннис, популярны были элементы одежды, заимствованные у матросской формы. Спортивную одежду модельеры разрабатывали весьма активно: в «теннисных» платьях позволялось пойти и на ланч, и на вечерний коктейль, что тоже знаменовало новые модные тенденции, которые позволяли работающей женщине, не заходя домой, в достойном виде явиться на вечернее мероприятие. Подол юбки часто был разной длины, да и остальные предметы туалета демонстрировали полную асимметрию.

Основным лозунгом 1920-х годов стало слово «контраст»: темный мех на светлых легких тканях, яркие контрастные узоры, натуральные ткани и искусственные камни… Контрастировали узоры не только по цвету, но и по геометрии рисунка. Гламур, роскошь, блеск с легкостью соседствовали с модой на простоту, пришедшей во время войны и остававшейся в фаворе. Но богатым дамам уже не хотелось прятаться за строгими мужскими фасонами, неброскими расцветками. Тогда впервые гламур расцвел пышным цветом, позволив новым буржуа показывать уровень дохода при помощи блестящих нарядов. Для вечерних туалетов вернулась многослойность, богатая вышивка, дорогая ткань. Женщина скромного достатка днем еще могла, смешавшись с толпой, не выдать своего финансового положения. Но вечером разница бросалась в глаза: несмотря на весьма условное равенство, женщины зарабатывали куда меньше мужчин, предлагавшийся им набор рабочих мест не отличался разнообразием, поэтому потратить кучу денег на вечерний туалет не все имели возможность. Универмаги, призванные делать моду массовой, лишь внешне копировали популярные фасоны, предлагая за куда меньшие деньги дешевые ткани и фурнитуру. Разрыв между бедными и богатыми, как-то нивелировавшийся за годы войны, снова стал очевиден. Богатство говорило само за себя. Его прекрасно было слышно из шикарных французских казино (не идущих ни в какое сравнение с казино американского типа – демократичными заведениями для «народа»), из курортных отелей, в которых останавливались монаршие особы, но все больше заполнявшиеся буржуа, из дорогих ресторанов и театральных лож.

В 1920-х годах в наряды начали возвращаться романтизм и женственность, но прежние тенденции остались, особенно в повседневной моде. Женственность в одежде теперь понималась иначе и обязательно включала в себя способность быть активной, спортивной, до определенной степени самостоятельной. Даже длинные платья, лишенные корсетов, оставляли свободу движений, позволяя женщине не только спокойно передвигаться без помощи мужчины, но и одеваться без помощи горничной.

В 1928 году, когда Нине Риччи исполнилось сорок пять лет, в ее семье случилось радостное событие: Робер Риччи решил жениться. Ему было двадцать три года, невесте – двадцать два. Важно отметить, что если Нина Риччи вращалась в весьма разношерстном сообществе, где находилось место и итальянской родне, и представителям среднего класса, и богатым буржуа, то ее сын изначально рос в обеспеченной семье, учился в престижной школе. Робер с детства был очень смышленым мальчиком, в школе слыл блестящим учеником. Правда, легко сдав выпускные экзамены и получив хороший аттестат, Робер решил не получать высшего образования, чтобы как можно раньше обрести независимость. Он рано начал помогать своему отчиму Гастону Морею, у которого был довольно приличный электротехнический бизнес, а также руководил техническим журналом «Fil sans Pii», много места отводившим новинке – радио. Сначала положение у журнала было не блестящим. Но Робер проявлял чудеса в общении с потенциальными рекламодателями, поменял внешний вид журнала и сумел сделать его прибыльным. Нина Риччи, несмотря на молодость сына, также часто доверяла ему важные дела, не доверяя их юристам фирмы «Раффин». Он нередко вел переговоры по ее контрактам, договариваясь о выгодной цене. В угоду матери вместо военной службы Робер прошел стажировку в городе Эльбёф, знаменитом производством тканей, на известной фирме «Blin et Blin».

Компания «Blin et Blin» была основана в 1827 году в Эльзасе, однако в 1871 году по Франкфуртскому договору Германия аннексировала Эльзас, и тогда многие эльзасцы покинули регион. В их числе была и семья Блин. Для них выбор Эльбёфа был вполне логичен: еще в 1514 году здесь начали изготавливать ткани, а в 1667 году в городе была создана корпорация ткачей. С собой в Эльбёф семья Блин привезла рабочих и оборудование для мастерских, что стало основой для открытия фабрик компании, которые называли «город в городе». Кроме новых на тот момент промышленных технологий эльзасцы привезли свою культуру, традиции и религию. Таким образом, скромная эльзасская ткацкая мастерская «Maison Blin & Blin», основанная в Эльбёфе в 1871 году, превратилась в престижную французскую компанию, известную во всем мире своими шерстяными тканями. История компании неотделима от истории семьи, которая управляла ею на протяжении почти ста пятидесяти лет. От Арона Блина до Альберта Блина компанией руководили пять поколений.

Когда на практику в компанию приехал Робер Риччи, ею руководили три брата: 38-летний Андре Блин, 45-летний Эрнест Блин и самый старший – 46-летний Морис Блин. Члены семьи Блин, как и многие, кто уехал из Эльзаса, были евреями. Глава семьи, Мойша Арон, стал первым евреем, поселившимся в эльзасском городке Бишвиллер. Он горел желанием вырваться из бедности, в которой существовали почти все евреи в Эльзасе в то время. Именно ему принадлежит слава своеобразного первопроходца – человека, не сведущего в ткацком производстве, но обладавшего огромным талантом коммерсанта. Конечно, успех во многом предопределила так называемая эмансипация евреев 1791 года во Франции: они получили право гражданства и полное равенство в правах с французскими гражданами. Надо отметить, что особое сопротивление принятию этого закона было в Российской империи, и это в конечном итоге привело к отъезду во Францию Самуила Шайкевича, дедушки невесты Робера Риччи. Но затем аннексия заставила семью Блин уехать из Эльзаса, так как компания оказалась отрезанной от основных рынков сбыта таможенными ограничениями, введенными Германией. Вся еврейская община Бишвиллера покинула город, выбрав исход.

Однако после смерти Арона Блина молодое поколение все больше интегрировалось в новое сообщество: они вели аристократический образ жизни традиционной элиты Эльбёфа, и та в итоге признала их. Привязанность к еврейским традициям угасла. Но предприятие оставалось семейным делом. Сыновья постигали все начальные этапы производства под руководством мастеров, а затем получали юридическое или коммерческое образование. Во время Первой мировой войны прибыль компании увеличилась благодаря военным заказам, которые поступали от военного комиссариата: необходима была ткань для военной формы, перчаток и так далее. Благодаря полученной прибыли фабрика расширялась и модернизировалась; во все помещения провели электричество.

Нина Риччи активно сотрудничала с компанией по поставке тканей – они специализировались в основном на дорогих материалах, которые и требовались дому моды Раффина. А Робер попал уже на современное производство с налаженным управлением и имел возможность приобрести бесценный опыт. Но свое призвание он видел в другом – в рекламе…

Неудивительно, что Робер знакомился с девушками определенного круга, из обеспеченных семей. Несмотря на молодость, он производил впечатление уверенного в себе человека, а это уже привлекало к нему внимание более старшего поколения. Вслед за матерью Робер с младых ногтей являлся приверженцем классического стиля в одежде, носил костюмы и галстуки, не выходя за рамки пресловутой классической элегантности. Он был невысок, но, как и его мать, держался с достоинством. Нину Риччи сотрудники за глаза часто называли королевой. Если следовать данной терминологии, то Робера можно было смело называть наследным принцем. Очень скоро подобное сравнение окажется пророческим.

Выбор Робера пал на девушку непростую и внешне весьма похожую на его мать. Единственным отличием можно назвать цвет волос: Нина Риччи рано поседела, а будущая мадам Риччи обладала ярко-рыжими волосами. Но девушка тоже не следовала моде и обладала пышными длинными волосами. Не исключено, что именно это сходство с его матерью подстегнуло чувства Робера, сильно привязанного к Нине с раннего детства. Однако у девушки были не только внешние достоинства. Звали невесту Раймонда Альберик Антуанетта Амелия Шайкевич. На фамилии Раймонды стоит остановиться поподробнее, так как родственники у нее весьма примечательные и сыграют важнейшую роль в становлении империи моды Нины Риччи благодаря своему финансовому положению и связям.

Начнем с дедушки Раймонды, Самуила Соломоновича Шайкевича, родившегося 17 марта 1842 года в Кременчуге Полтавской губернии. Кратко его деятельность описывается следующим образом: московский присяжный поверенный, коллекционер, собиратель гравюр русских и иностранных мастеров. Сведения о нем можно найти и в Российской государственной библиотеке, где любопытный читатель может почитать «Рассуждение студента Самуила Шайкевича, написанное для получения степени кандидата по Юридическому факультету» («О преступлениях против чести»)[13] в 1865 году. Кроме вышеназванной работы Самуил Шайкевич написал также «Учение о краже со взломом» (1867), «Кражу посредством ключей» (1872), перевел с немецкого работу Гуэ-Глунека «О суде присяжных» (1865). Шайкевич был уважаем в адвокатских кругах Москвы. На его счету много громких дел, в частности он выступал защитником игуменьи Митрофании (в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен). Дело слушалось в 1874 году. Митрофанию обвиняли в крупных хищениях (она возглавляла Введенский Владычный монастырь в Серпухове). Из-за громкого процесса игуменью начали публично травить, и многие известные адвокаты отказывались представлять ее интересы в суде. Самуил Шайкевич согласился: не исключено, что его просили имевшие дела с Митрофанией евреи-ростовщики и торговцы. На суде со стороны прокурора не раз звучали антисемитские речи. Любопытно, что, вдохновившись именно данным процессом, А. Н. Островский написал свою знаменитую пьесу «Волки и овцы».

С. С. Шайкевич серьезно интересовался искусством, его увлечение началось в России и продолжилось во Франции, куда он переехал в 1896 году. «Шайкевич интересовался искусством, живописью и музыкой, поддерживал людей искусства, а также пополнял свою роскошную коллекцию, в которую входили, в частности, все гравюры Дюрера, Рембрандта, малые голландцы. С. С. Шайкевич состоял в переписке с Н. В. Басниным, адвокатом, коллекционером, специалистом по гравюроведению, почетным членом и дарителем Румянцевского музея, занимался благотворительностью». Не исключено, что переезд семьи Шайкевича в Париж был связан с коронацией Николая II, чей взгляд на еврейский вопрос в России весьма неоднозначен.

В Париже Шайкевичи не изменяли своему образу жизни. К Самуилу Соломоновичу, как и ранее, обращались за юридической помощью, так как он считался великолепным специалистом. А после его смерти в 1908 году семья как минимум дважды устраивала аукционы предметов его коллекции. У С. С. Шайкевича осталось четверо детей. Старший сын, Антон, продолжил дело отца и стал юристом. Кроме того, он писал серьезные исследования в области юриспруденции и… любовно-приключенческие романы. Это и был отец Раймонды, жены Робера Риччи. Он родился в 1871 году в Москве (как и все остальные дети), а женился в Париже в 1905 году на Амели Марии Габриэлле Найт, приехавшей с Мартиники, откуда были родом ее родители. Средняя дочь, Елизавета, в 1898 году вышла замуж за ставшего впоследствии известным французского скульптора Франсуа Леона Сикара. Его работы украшают интерьеры Лувра, он был автором памятника и бюста Клемансо. Умер скульптор в 1934 году в возрасте семидесяти двух лет. У Елизаветы и Франсуа в 1900 году родился сын Пьер. Он стал художником, унаследовав талант отца. Вполне вероятно, что интерес к живописи в нем пробудила и богатая коллекция деда: первые наброски Пьер начал делать уже в десять лет. Он не получил никакого специального образования, учился в обычной школе. Позже Пьер заинтересовался архитектурой, но бросил обучение и некоторое время, до 1924 года, работал вместе с отцом. Лишь потом полностью посвятил себя живописи. Его стиль во многом похож на стиль постимпрессионистов; на картинах он в основном изображал ночную жизнь парижских баров и клубов, часто рисовал черных джазовых музыкантов в парижском казино, элегантных танцоров в вихре летящего конфетти. Если посмотреть на его картины, то можно легко ухватить настроение 1920-х годов. Карьера двоюродного брата Раймонды была долгой и успешной. До начала Второй мировой войны он выставлялся в Париже, Лондоне, Турине, Венеции, Мадриде. Во время выставки в Испании одну из картин купил Музей современного искусства в Барселоне. В 1930-х годах Пьер выставлялся в Нью-Йорке. Когда художник вернулся из Штатов, в Париже прошла выставка его картин, на которых был изображен Нью-Йорк. С началом Второй мировой войны его призвали в армию, он попал в плен, но смог бежать и вернулся в Сен-Рафаэль, где у него был дом. Там он и прожил до конца войны, умудрившись даже провести в Ницце выставку. В 1950 году Пьер с женой обосновались в Лос-Анджелесе. Умер Пьер Сикар во Франции в начале 1981 года. По сей день он считается художником, ярко отобразившим 1920-е годы в Париже.

Пожалуй, самой известной фигурой среди детей Самуила Соломоновича Шайкевича была Мария Фрида Шайкевич. В 1901 году она вышла замуж за сына знаменитого художника Пьера Каролюс-Дюрана. Тесть Марии много рисовал представителей высшего общества Франции и прославился именно своими портретами. Его жена, Полина Круазетт, родилась в Санкт-Петербурге, ее мать, француженка Луиза Круазетт, танцевала в Мариинском театре. Дочери Луизы родились от неизвестного отца (вероятнее всего, от разных отцов). Семейное предание гласит, что до свадьбы будущего царя Александра II она была его любовницей. Затем ей пришлось вернуться во Францию. Ее дочь Полина до самой своей смерти получала пенсию, выплачиваемую ей неким сотрудником российского посольства в Париже, что свидетельствует о том, что ее отец был если не царем, то очень высокопоставленным человеком. Младшая сестра Полины, София, тоже достаточно примечательная личность: после переезда во Францию она играла на сцене и, говорят, составляла достойную конкуренцию самой Саре Бернар.

Мария Шайкевич при помощи тестя и его жены познакомилась со многими французскими художниками и литераторами. Ее маленького сына Андре рисовала свекровь – Полина Круазетт, и эта картина весьма ценится у коллекционеров. Но брак Марии и Каролюс-Дюрана быстро распался: в 1906 году они развелись. Летом 1912 года Мария познакомилась с Марселем Прустом, с которым тесно подружилась. «Когда в 1913 году появился роман “По направлению к Свану” (“Du côté de chez Swann”) – первая книга Марселя Пруста из цикла “В поисках утраченного времени”, она смогла организовать через своего друга Адриана Эбрара, директора ежедневника “Le Temps”, интервью с Прустом, чьи последующие письма к ней содержат множество самых откровенных комментариев о творчестве. После смерти Пруста она опубликовала эти письма вместе с мемуарами»[14]. В 1936 году Мария сделала радиопередачу, посвященную Прусту, а в 1960 году издала книгу «Марсель Пруст и Селеста». В конце 1919 года Мария вышла замуж второй раз – за Жака Виаля, который был младше ее на десять лет. Но брак этот тоже продержался недолго: они развелись в 1922 году. К 1930-м годам Мария Шайкевич стала примечательной фигурой во французском обществе, вела радиопередачи о своих знакомствах с известными личностями, публиковала воспоминания, в которых упоминала литературные салоны Парижа, Жана Кокто, Анатоля Франса и многих других примечательных лиц.

Младший сын Самуила Соломоновича, Виктор, погиб на фронте в 1914 году, в самом начале Первой мировой войны. Он окончил Сорбонну, стал, как отец и брат, адвокатом. Но в двадцать девять лет его жизнь оборвала война.

Придется рассказать и еще об одной ветви Шайкевичей – о семье родного дяди Самуила Соломоновича, Григория. У Григория было трое детей. Ефим Григорьевич работал, как и многие в семье, юристом, кроме того, финансистом и присяжным поверенным, являлся членом правления, директором Санкт-Петербургского Международного коммерческого банка, председателем Русского общества «Всеобщая компания электричества», председателем правления общества Тульского меднопрокатного завода и Соединенного кабельного завода. После революции вся семья брата Самуила Григорьевича тоже уехала из России, сохранив большую часть своих капиталов. Сын Ефима Григорьевича, Анатолий Ефимович, – примечательная фигура, как и большинство Шайкевичей. Он и юрист, и писатель, и меценат, и балетный продюсер, и театральный критик, и даже музыкант. Был адвокатом, секретарем правления и советником Санкт-Петербургского международного банка, администратором Российского золотопромышленного общества, фортепианной фабрики братьев Оффенбах, юрисконсультом Тульского меднопрокатного завода; печатался в петербургских газетах «День» и «Русская воля», «Новости». Сначала Анатолий Ефимович жил в Германии, но в 1930 году окончательно перебрался в Париж. Там он выступал с докладами о балете, сам организовывал выступления русских танцовщиков. Со своей первой женой Варварой Васильевной Зубковой Анатолий Ефимович познакомился в России, там же в 1904 году родился их сын Андрей. Но вскоре Анатолий развелся с женой, она вышла замуж за писателя, друга Максима Горького, Александра Николаевича Тихонова (псевдоним – Серебров). Он являлся редактором многих сборников и журналов, а после революции заведовал организованным Горьким издательством «Всемирная литература», редактировал серию «Жизнь замечательных людей». Судя по воспоминаниям современников, Тихонов был замечательным, добрым человеком. Как родного он принял сына Варвары Зубковой от первого брака, и тот всегда с теплотой вспоминал отчима. У Варвары Васильевны в браке с Тихоновым родилась дочь Нина. Однако считается, что Нина была внебрачной дочерью Максима Горького, с которым много и тесно общалась Варвара Васильевна. В начале 1920-х годов Горький помог Андрею, Варваре и Нине выехать за границу. Сам он в связи с плохим самочувствием уехал в Италию, а Варвара Васильевна с детьми жила сначала в Германии, затем во Франции. Анатолий Ефимович, ее первый муж и отец Андрея, помогал им материально.

Все Шайкевичи обладали немалыми капиталами. Вот как описывает в воспоминаниях свою бывшую квартиру в Санкт-Петербурге Анатолий Ефимович: «Библиотека… высокий, круглый зал, венчаемый белым куполом, который подпирался белыми же колоннами. Стены его были выкрашены в ярко-красный цвет, а пересекающие их наверху черные фризы итальянец Гранди гуашью украсил подобием помпейских фресок. Четыре закругленных шкафа, покрытые фанерой карельской березы, были вкраплены в карминовые стены. С купола свешивалась екатерининская люстра, а посредине комнаты стоял раскидистый восьмиугольный стол из карельской березы, резко вырезывавшийся на фоне черного, пестрыми попугаями испещренного старинного русского ковра. Екатерининские, янтарной патины кресла были покрыты блеклыми, голубыми сарафанами». Так как его отец и он сам имели прямое отношение к банку международному, их финансовое положение в эмиграции не пошатнулось. Но вот если Самуил Соломонович свою коллекцию картин вывез из России до революции, то коллекция его брата и племянника, уехавших уже после революции, осталась в России почти вся. Осталась и мебель, которую Анатолий Ефимович часто реставрировал собственноручно: «Мебель, изящные вещицы, картины отыскивались хозяином в антикварных лавках и любовно реставрировались. Гостиную украшала редчайшая венецианской работы люстра, современница Казановы, по случаю приобретенная за бесценок под видом “корзины цветного стекла” в лавке Брайны Мильман на Вознесенском проспекте»[15].

Волею случая в Париже столкнулась с Шайкевичами и Нина Риччи: ее рекомендовали жене Антона Самуиловича. Та осталась весьма довольна общением с Ниной, которая производила впечатление не кутюрье, а дамы высшего света. В тот момент во Франции находился и Анатолий Ефимович, не упускавший возможности пообщаться со своими кузенами. Тогда еще был жив его отец, Ефим Григорьевич, увлеченный электрификацией, а потому на один из приемов Шайкевичи с удовольствием пригласили Нину, ее мужа, инженера-электрика Гастона Морея, и Робера Риччи. Так Робер познакомился с младшим поколением Шайкевичей – сестрами Елизаветой и Марией, а также дочерью Антона Самуиловича Раймондой. Отметим еще раз ее внешнее сходство с Ниной Риччи: по сей день одна из фотографий Раймонды гуляет по Сети как изображающая мать Робера, а не его жену. Правду узнать несложно, сопоставив другие фотографии обеих женщин, но этим, видимо, никто особенно не интересовался. Второй раз встреча произошла уже в Бретани, где так любило проводить лето семейство Риччи – Морея. Раймонда туда приехала в компании друзей, учившихся в «Sciences Po» – парижском Институте политических исследований, знаменитой альма-матер политической и дипломатической элиты Франции. «Sciences Po» открылся в 1872 году после поражения Наполеона III, когда казалось, что систему подготовки французских политиков и дипломатов следует пересмотреть. Институт основали несколько ведущих философов, историков, публицистов, причем некоторые имели прямое отношение к России (например, Альбер Сорель – иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук и Анатоль Леруа-Больё – автор исторических и политических трудов, посвященных России). В то время принимали в институт только выпускников элитных школ Франции. Из «Sciences Po» вышли 28 глав государств и правительств, включая пятерых французских президентов (Жорж Помпиду, Жак Ширак, Франсуа Миттеран, Франсуа Олланд и Эмманюэль Макрон), тринадцать французских премьер-министров, кроме того, князь Монако Ренье III, один из «отцов» евро Пьер Вернер, президент Грузии Саломе Зурабишвили, премьер-министр Таиланда. Среди выпускников института – бывший президент Европарламента, бывший генеральный секретарь ООН, бывший генеральный директор Всемирной торговой организации, два бывших президента Международного валютного фонда, бывший президент Европейского центрального банка; а также нынешние управляющий директор Всемирного банка, генеральный директор ЮНЕСКО, президент Камеруна, президент Гвинеи.

Для нас любопытна фигура одного из будущих выпускников (впоследствии он будет занимать различные высокие должности в правительстве Франции, включая должность председателя совета министров, министра иностранных дел и так далее) – молодого человека, который ухаживал за Раймондой и которому она в итоге предпочла Робера Риччи. Его звали Пьер Мендес Франс (полное имя – Пьер Исаак Исидор Мендес Франс). Он был всего на полгода младше Раймонды, происходил из старинной семьи португальских евреев. Предок Пьера Мендеса Франса покинул Португалию из-за гонений в 1684 году и обосновался в Бордо. Отец Пьера, Серф Давид Мендес Франс, в 1902 году основал собственную швейную компанию в Париже. Несмотря на то что Серф Давид был весьма религиозен, он четко понимал, какое образование должен получить сын, если он хочет преуспеть в жизни: обучение будет светским – муниципальная школа, затем обучение юриспруденции. Но Пьер превзошел ожидания отца: в пятнадцать лет он окончил бакалавриат, а именно в тот год, когда познакомились Раймонда и Риччи, Пьер стал самым молодым юристом во Франции, одновременно с «Sciences Po» окончив факультет права Парижского университета. Религиозности родителей Пьер не унаследовал, но всегда говорил: «Я знаю, что я еврей. Мои дети, у которых веры не больше, чем у меня, знают, что они евреи. Я чувствую, что антисемиты считают меня евреем…»[16] Шайкевичи выражали явное одобрение намерению Пьера связать свою судьбу с Раймондой, однако судьба распорядилась иначе.

Почему Раймонда предпочла Робера Риччи, неизвестно, видимо, они просто влюбились друг в друга, что подтверждают десятилетия, проведенные вместе, вплоть до развода в 1981 году. На довоенных фотографиях мы видим красавицу Раймонду в нарядах от Нины Риччи. Под влиянием весьма эрудированного отца она росла свободной от условностей. Раймонда походила на экзотическую принцессу: рыжеволосая хохотушка с изумрудными глазами, не знавшая лишений, не прилагавшая усилий, чтобы добиться успеха. История и образ жизни семей Раймонды и Робера разительно отличались. И кто знает, как сложились бы их отношения, если бы не эмиграция и революция: в эмиграции многие различия стираются или на них перестают обращать внимание. Более того, дети и внуки Самуила Шайкевича, переехавшего в конце XIX века во Францию, вопреки традиции женились и выходили замуж не за евреев, поэтому против брака Раймонды с Робером Риччи никто не возражал.

Тот факт, что Шайкевичи начали покидать Россию еще до революции, помог семье встать на ноги на новой родине, укрепиться, завязать новые связи и знакомства. К тому же эта семья принадлежала сразу к двум диаспорам: еврейской и русской. «Местом пребывания значительного числа русских эмигрантов к 1923–1924 гг. становится Франция. “Русский Париж” по интенсивности общественной и культурной жизни мало чем уступал прежним русским столицам… Работали русские гимназии, школы, лицеи, институты и академии, консерватория и многочисленные общественные и профессиональные организации… Компактное проживание большого числа эмигрантов создавало своеобразную иллюзию сохранения русского дореволюционного общества со всем его традиционным своеобразием… во французских лицеях учреждались специальные стипендии для русских детей, иногда с полным содержанием в общежитии. Так постепенно русские дети становились французскими гражданами – получали французские аттестаты, дипломы, паспорта, русские же школы приобретали характер культурных центров. В Париже русской эмиграцией было открыто восемь высших учебных заведений, в которые принимали студентов из всей русской диаспоры. Среди них на первом месте по своему официальному статусу и уровню преподавания стояли русские отделения при Сорбонне. Более 40 известных русских профессоров было привлечено для чтения лекций на русских отделениях и для французских студентов»[17]. Таким образом, с одной стороны, эмигранты из России держались вместе, сохраняя собственную идентичность, культуру и язык. С другой стороны, именно во Франции они были максимально интегрированы в местное общество, так как для этого предпринималось много усилий со стороны французов, знавших и любивших русскую культуру, активно пытавшихся вовлекать эмигрантов из России во все современные процессы жизни французского общества.

Бесспорно, евреи из России являлись частью русской эмиграции: «Русская эмигрантская община становится все более и более общиной русских евреев»[18]. Они оставались частью русской культуры, хотя исследователями отмечается, что именно евреи гораздо активнее ассимилировались, пропагандируя западничество и космополитизм. Они более успешно обустраивались во Франции, организовывали быт на новом месте и общались с французами, налаживая новые связи. Стали бы в иной ситуации Шайкевичи общаться с семьей Риччи, сказать сложно. Есть несколько причин, по которым в конце 1920-х годов их присутствие на приеме выглядит совершенно нормально. Первую мы уже указали: Риччи стали частью буржуа, Робер не был частью бедного итальянского семейства, которое когда-то прибыло во Францию. Вторая состоит в том, что сами Шайкевичи в Париже общались с самыми разными людьми: художниками, писателями, финансистами, юристами. Они не были аристократами в России – они и там составляли фактически ту же прослойку, что и во Франции. У Елизаветы и Марии мужья были французами; сын Елизаветы также пошел по стопам отца, не унаследовав способности Шайкевичей к правоведению. Еще одна причина – стирание четких границ между сословиями после Первой мировой войны. Не только мужчины и женщины стали казаться равными, но и аристократы, буржуазия, интеллигенция (многие представители которой вышли из низших классов). История Коко Шанель – яркая иллюстрация сказанного. Родившись в бедной семье и преуспев, она не просто стала одной из первых в моде до Второй мировой войны, но вошла в высшее общество Франции полноправным членом. Брак между Робером и Раймондой больше не выглядел неравным, если только с точки зрения национальной, но и это уже не виделось препятствием в семьях, где дети и внуки перестали строго следовать еврейским традициям. В какой-то степени Робер даже мог быть для Раймонды дорогой во французское общество – дорогой, которую прокладывали все французские мужья своим женам, в девичестве Шайкевич.

Впоследствии Робер Риччи доказал, что в первую очередь он – великолепный менеджер, управленец. Эти черты старшие Шайкевичи заметили сразу. Нет, он не походил на художника или писателя, с которыми, как показала жизнь, проблем не оберешься. Они были интересными людьми, но в семейной жизни не представляли собой ту самую «каменную стену», за которой хотелось бы находиться женам. В Робере сразу чувствовался стержень, что ярко проявится чуть позже. Данные черты характера он точно унаследовал не по мужской линии, они передались ему от матери, проявлявшей силу духа и потрясающее трудолюбие с детства. Кроме того, им обоим были присущи вкус и управленческие способности – сочетание редкое для творческого человека, но однозначно помогающее достигнуть успеха быстрее и собственными силами…

Свадьба Робера Риччи и Раймонды Шайкевич состоялась 21 декабря 1928 года. Платье для невесты шили в доме моды Раффина под строгим руководством будущей свекрови. Наверное, поэтому наряд сочетал в себе и модные мотивы двадцатых, и классические традиции свадебного платья. На голове красовался кокошник, от которого до самого пола ниспадала пышная фата. В те годы влияние русского костюма на моду было очень сильным, и кокошник, в несколько преобразованном виде, особенно часто использовали именно в свадебных нарядах. «Русские вышивки, мережки, аппликации, меховые бейки и роспись петухами буквально заполонили Европу», модели позировали «в кокошниках и кичках, следуя мимолетному капризу большой парижской моды»[19]. Платье струилось в пол несколькими слоями, но кринолин не использовали, ткани были легкими, поэтому оно выглядело модно. Сверху была накидка из органзы, на котором красовались цветы нежных тонов – фирменный стиль Нины Риччи.

Пара не венчалась в церкви. Сложно сказать, почему. Возможно, из-за разницы в религиозном мировоззрении и воспитании, но в принципе все меньше молодых людей следовали традициям, ведь к тому времени во Франции уже сложилась традиция регистрации гражданских браков, что тоже фиксировалось в архивных записях. Из подобной записи мы видим, что Робер на тот момент жил вместе с матерью на авеню Марсо, куда семья переехала уже после свадьбы Нины Риччи с Гастоном Мореем. Этот район считался престижным, и его облюбовали зажиточные буржуа, что еще раз подчеркивает менявшийся в лучшую сторону статус Нины Риччи. Робер работал директором журнала. У его невесты, как и у большинства девушек того времени, в соответствующей графе значилось: «Без профессии». Раймонда жила с родителями на другом берегу Сены, в таком же престижном, солидном районе. После свадьбы молодые планировали жить отдельно, благо доход Робера вполне позволял снять приличную квартиру.

Так в конце 1928 года случилось событие, которое повлияет на всю дальнейшую судьбу дома моды Нины Риччи – проекта, тогда даже не существовавшего в планах Робера и уж тем более самой Нины. Брак, заключенный между представительницей старинной еврейской семьи из России и итальянцем, родившимся в Париже, станет основой новой империи французской моды. Информация о детях, родившихся в этом браке, всегда была закрытой и особенно не афишировалась, но раздобыть ее не составило труда: одна дочь вместе со своим мужем некоторое время возглавляла дом моды Нины Риччи после смерти Робера, другая дочь в 2000-х годах «прославилась» из-за скандала с неуплатой налогов, а сын был известным автогонщиком. Впрочем, о детях рассказ пойдет позже. Пока мы приблизились к причинам, которые побудили Нину Риччи и ее сына открыть свой дом моды. Как часто бывает, их было несколько, и все они крепко связаны одна с другой.

Глава 5

«Король умер, да здравствует король!»

Началось все со свадьбы, а продолжилось смертью господина Раффина и закрытием дома моды господина Пуаре: первое обстоятельство повлияло на историю моды в масштабе одной личности, второе – на историю моды в целом. Но оба символизировали конец эпохи. И Раффин, и Пуаре открыли свои дома в начале XX века, первые серьезные шаги в моде сделав еще в конце века XIX. Конечно, Пуаре многократно превосходит Раффина по популярности. Последний в истории моды остался лишь благодаря тому, что в его доме моды работала Нина Риччи. Тем не менее можно сказать, именно эти «массовые» дома формировали внешний вид людей на улицах французских городов. Раффин несколько лет возглавлял свой дом сам, но как только он нашел Нину, то сразу передал ей бразды правления, а во второй половине 1920-х годов дом стал носить имя, в котором больше было от Риччи, чем от Раффина. Теперь Нина была совладелицей и получала половину прибыли. И вот в 1929 году Бернард Раффин умирает. Наследники не собирались продолжать дело отца, а потому попросту дом закрыли. Нине исполнилось сорок шесть лет, и она решила, что достаточно поработала. А что еще ей оставалось делать? Дом закрыт, и несмотря на то, что она формально владела половиной компании, для продолжения работы следовало или выкупить вторую половину, или убедить наследников не закрывать дом моды. Более того, нанятый Раффином незадолго до смерти главный бухгалтер оказался не чист на руку, и продолжение работы влекло за собой не только проверку всех расходных книг, но и поиск нового сотрудника. Собственники здания, которое сдавалось дому моды, после смерти владельца расторгли договор аренды, так как, запросив за помещение бόльшую сумму, получили отказ.

К тому времени Нина Риччи заработала достаточно для безбедной жизни. Она посчитала, что имеет полное право отдохнуть, и решила уйти на покой. Действительно, если мы вспомним ее трудовой путь, то поймем желание человека, работавшего с младых ногтей не покладая рук (в самом прямом смысле слова), предаться любимым занятиям, никак не связанным с пошивом одежды и ежедневным общением с клиентками, каждая из которых имела свои запросы и капризы, которые следовало выполнять, не изменяя при этом собственному стилю и вкусу.

Совсем иные причины заставили знаменитого Поля Пуаре закрыть свой дом. Долгое время он был на пике популярности, и никакие конкуренты не могли свалить с трона императора моды. Сын торговца тканями, начинал он, как и многие кутюрье, с самых низов: с ателье по изготовлению зонтов. Опять же, как и многие его коллеги, Пуаре любил шить наряды для кукол, а так как у него были две сестры, недостатка в «клиентках» для первых платьев он не испытывал. Подобное увлечение было и у Нины Риччи и осталось на всю жизнь: свои наряды она часто тестировала именно на куклах, а не на моделях. Сестры Пуаре тоже стали модистками: Николь Пуаре-Грульт стала модельером, а Мод Пуаре-Пансон – шляпницей. Правда, отношения между братом и сестрами складывались непросто: увлечение Николь (это псевдоним, настоящее ее имя Мари) началось довольно рано, но «она отказалась помогать гениальному брату в его доме, предпочтя свой собственный путь в мире моды. Держала в Париже дом моды с 1911 по 1935 год, пытаясь конкурировать с собственным братом, что не способствовало улаживанию отношений в этой непростой семье»[20]. Взлет молодого Пуаре называют поистине фантастическим. Отчасти начало его карьеры походило на опыт Нины Риччи: они оба сначала работали в чужих домах, оттачивая собственное мастерство. Пуаре учился у Жака Дусе, затем, вернувшись из армии, пошел в старинный модный дом Уорта, который мы уже упоминали ранее. «Окрыленный первым успехом у Уорта, уже через два года Пуаре уходит от него и на занятые у своей мамы деньги открывает в сентябре 1903 года свою фирму на рю Обер дом номер 5 в Париже, недалеко от Гранд-опера. Его успех был молниеносным благодаря хорошо выбранным сотрудникам и связям со старыми клиентками из домов Дусе и Уорта»[21]. Период создания собственного дома у Пуаре, по сути, занял всего три года, тогда как Нине Риччи для этого потребовалось много лет, но работу у Раффина вполне можно считать лишь юридически работой не на свой дом, а фактически в последние годы перед смертью хозяина им управляла именно она.

Влияние Пуаре на моду нельзя не рассматривать, когда мы следим за биографией любого из кутюрье того времени, так как он стоял у истоков всех основных ее течений. Пуаре внес в моду основные изменения: «изменил силуэт, ввел в моду новую красочную гамму тканей для дамского платья, набивные ткани, новые сочетания, индивидуализировал парфюмерные запахи… первым освободил женщину от корсета с утягивающей талией в 1906 году, перенеся ее под грудь, тем самым удлинив ноги и создав более стройный и изысканный образ»[22]. Считается, что русские мотивы, которые четко прослеживались в моде 1920-х годов, тоже первым привнес Пуаре после поездки в Россию, где познакомился с Надеждой Ламановой, подарившей кутюрье русские наряды. Позже эмигранты из России, хлынувшие во Францию после революции, только усилили процесс влияния русского стиля на моду. Другой отличительной чертой кутюрье того времени был метод работы над моделями. Как и Пуаре, они прямо на манекенщицах драпировали ткани, «кружева, ленты, кроили, закалывали как на деревянных манекенах. Часто от усталости девушки падали в обморок», – вспоминала Ксения Куприна, дочь писателя, работавшая манекенщицей у Пуаре. Точно так же работали Шанель, Риччи, Ламанова и целая плеяда других знаменитых кутюрье.

И тем не менее поколение первых королей моды в конце 1920-х годов окончательно ушло с подиумов. Причин было несколько. Во-первых, изменился стиль женской одежды в связи с эмансипацией и новым ритмом жизни. Новая мода была более прямолинейной: короткие юбки, заниженная (до бедер) талия, предложенная Пуаре еще в 1910-е годы. Во-вторых, в моде произошел настоящий взрыв, спровоцированный появлением целого поколения кутюрье нового времени, среди которых Ланвен, Вионне, Шанель. Нина Риччи, несмотря на определенный консерватизм, тоже принадлежала к новой волне, и далее мы увидим, почему ее дом стал частью новой эпохи. В-третьих, финансовые неурядицы, связанные сразу с несколькими проблемами: Пуаре работал во время Первой мировой не на себя (как, например, Шанель и Риччи: первая построила свою империю, заработав большие деньги, не закрывая свой бутик в Довиле, обслуживая богачей, которые хлынули туда из Парижа; вторая продолжала работать в столице, также создавая модели для обеспеченных клиенток, у которых в годы войны остался небольшой выбор открытых ателье, способных обеспечивать их нарядами), а на государство, обеспечивая одеждой нужды армии. Затем, в 1925 году, Пуаре в силу своего характера (а характер, признаем, у него был непростой) решил во время международной выставки показывать свои модели отдельно от остальных. «Для того чтобы подчеркнуть свою особую эксклюзивность, Пуаре на свои деньги сооружает на Сене три баржи, на которых устраивает шоу-румы своих домов парфюмерии Розин, мебели Мартин и платьев Поля Пуаре. Но продажа билетов на баржи и интерес к платьям не окупили грандиозных затрат»[23].

С того момента Пуаре и начал продавать акции своего дома моды. Затем он продал особняк в Париже, коллекции предметов искусства. В 1927 году Пуаре прекратил работу в столице и переехал в Канны, где выпустил еще несколько коллекций одежды, но в 1934 году он был вынужден окончательно закрыть свой дом моды. С того момента Пуаре зарабатывал на жизнь, продавая картины, которые начал рисовать, а также торгуя элитными сортами вин, которые он лично развозил по ресторанам Лазурного Берега. Также заработок ему давали написанные им книги, лекции в Сорбонне и заказы костюмов для театров.

Можно смело сказать, что с уходом Пуаре и Раффина из моды ушел своеобразный «патриархат». Целая плеяда женщин ворвалась в мир моды, и они установят свое господство на несколько лет – вплоть до окончания Второй мировой войны, когда на подиум вновь вернутся мужчины (Ив Сен Лоран, Диор, Живанши, Карден и другие). При этом, как мы увидим, дом моды Нины Риччи будет представлять собой симбиоз женского и мужского начала – то самое равенство полов, за которое многие ратуют, но которое так сложно достижимо.

Часть 3

1929–1939 годы

Глава 1

Скромные радости пенсионерки

Давайте представим, какой стала жизнь Нины Риччи после закрытия дома моды «Раффин», чтобы более четко понимать, в какой период ей пришлось принимать решение, изменившее дальнейший ход истории семейства Риччи. Итак, имея средства, которых должно было хватить на обеспеченную жизнь до конца ее дней, Нина решила уйти на заслуженный отдых. Больше она не вставала рано утром, чтобы успеть к открытию дома моды, не задерживалась допоздна на работе, не выезжала на встречи с клиентами в выходные, не проверяла бухгалтерские книги, не разбирала разногласия, возникавшие между работниками. Теперь Нина путешествовала: из Парижа она уезжала в Барбизон, где у нее был собственный дом, оттуда – на виллу «Кёр Жанник» (Ker Jeannick) в Бретани.

Еще в XIX веке Барбизон, располагавшийся всего в шестидесяти километрах от Парижа, состоял лишь из одной улицы, но даже сегодня в нем проживает около тысячи двухсот человек. Скорее, туристов всегда привлекало Фонтенбло – резиденция французских королей, однако и Барбизон нашел свое призвание. С середины XIX века туда стали ездить художники и писатели. Французские живописцы открывали там летние мастерские, где могли учиться их коллеги из других стран (больше всех туда приезжало американцев и русских). В единственной на тот момент гостинице Барбизона хозяин даже организовал выставку картин, и теперь в этом месте расположился музей. Во второй половине XIX века в Барбизоне работали французские художники Клод Моне, Огюст Ренуар, Альфред Сислей. Количество гостиниц постепенно увеличилось. Теперь до Фонтенбло или Мелуна из Парижа ходил поезд, а оттуда до Барбизона – всего десять километров, которые преодолевались либо пешком, либо на маленьком местном поезде. Уже в начале XX века приезжие селились не только в гостиницах. Благодаря знаменитой богеме, Барбизон стал знаменитым, и там покупались или снимались на лето дома. В Барбизоне жил и был похоронен Поль Ириб – известный художник, иллюстратор моды, декоратор. В конце жизни он был любовником Коко Шанель и умер на ее вилле в 1937 году. Сотрудничал Ириб со многими кутюрье, включая Поля Пуаре, для которого сделал целую серию рисунков его моделей. Знаком он был и с Ниной Риччи.

Домик в Барбизоне Нина купила, уже будучи в браке с Гастоном. Там они любили гулять по лесу, проводить время вне парижской суеты, не привлекая к себе никакого внимания. Впрочем, своеобразная светская жизнь в Барбизоне все же присутствовала, что вносило определенное разнообразие в отдых. Но независимо от того, куда она идет, Нина Риччи всегда выглядела сногсшибательно. В Барбизоне среди художников и писателей она дефилировала словно герцогиня. Учитывая ее простое происхождение, сложно представить, от кого Нина Риччи унаследовала великосветские манеры и умение держать себя в обществе подобающим образом. В то время, когда все условности нивелировались, а ритуалы упрощались, Нина не переставала следовать заведенным ею самой привычкам. Ее небольшой дом был обставлен модной мебелью, еду подавали на дорогой посуде. Лишь изредка там готовили итальянские блюда: после смерти первого мужа Нина все реже вспоминала о спагетти – берегла фигуру, которая с годами практически не менялась.

Кроме дома в Барбизоне у Нины Риччи была также вилла в Бретани – на родине Гастона. Теперь, правда, Гастон навещал родные места в ином статусе: не сына небогатых родителей, живущих весьма скромно, а мужа состоятельной женщины, которая могла себе позволить купить хороший дом с прилегающими землями. Вилла располагалась в маленьком городке Ба-сюр-Мер, расположенном в департаменте Атлантическая Луара, где когда-то родился отец Гастона. После свадьбы Нина и Гастон поехали навестить родственников, и Нина сразу влюбилась в те края. Она не стала даже думать о престижном Лазурном Береге – так ее привлекла Бретань.

Население Ба-сюр-Мер в те годы составляло чуть больше тысячи восьмисот человек. Однако туризм там начал развиваться в первую очередь благодаря основанному в 1887 году музею, посвященному получению садочной соли. Побывал в Ба-сюр-Мер и Бальзак, здесь он написал свое произведение «Драма на берегу моря». Там же похоронен известный русский математик Павел Самуилович Урысон, волею судьбы оказавшийся в Ба-сюр-Мер, где и утонул во время купания в 1924 году.

Гастону, конечно, были хорошо знакомы многие городки в Атлантической Луаре, и он предпочел бы отдыхать где-нибудь на Лазурном Берегу, а если на Атлантике, то южнее – в Довиле или Биаррице, где, кстати, весьма охотно отдыхала имевшая там бутики Коко Шанель. Но Нина Риччи предпочитала спокойный отдых, прогулки по пустынным берегам Ба-сюр-Мер, где песчаные пляжи переходили в скалистые обрывы. Казалось, она забыла о моде, клиентках, суете перед показами. «В 49 лет она мечтала провести спокойные дни между своей парижской квартирой недалеко от площади Этуаль, домом в Барбизоне и виллой в Бретани “Кёр Жанник”. Ее карьера закончилась закрытием лома “Раффин”… Для Нины Риччи это была долгожданная возможность уйти на пенсию и жить на заработанные деньги, наслаждаться удовольствием посвятить себя выращиванию цветов в Бретани, гулять по лесам Барбизона, которые она так любила»[24]. Семья тоже больше не требовала ее внимания: за матерью ухаживала Адельгиза, другие сестры жили в Монако со своими мужьями, брат изредка писал из Южной Америки.

У женщин в 1920—1930-е годы появилась не только возможность работать, но и несколько иначе, чем ранее, отдыхать. Именно тогда в свободное время те, кто не имел достаточно денег, чтобы ходить по ресторанам и театрам, начали проводить его в универмагах. Необязательно было что-то покупать – вполне достаточно просто смотреть на витрины или ходить между рядами вывешенной для примерки одежды. Эмиль Золя писал: «Церкви опустели, а магазины заполнились толпами женщин, жаждущих заполнить свое свободное время и найти смысл своей пустой жизни. Культ души заменили культом тела – культом красоты и моды». При наличии денег женщины ехали на курорты и вовсе не стремились на работу. Работа по-прежнему оставалась «привилегией» бедных. Но появились такие места, где работали по велению сердца (учителя, медсестры) или для применения своего таланта (люди творческих профессий). Разрыв между женщинами, вынужденными работать, чтобы иметь хоть какой-то доход, и женщинами, имевшими совершенно иной статус в обществе, был огромен. Очутиться в положении Нины Риччи, когда тяжелая, изнурительная работа в начале карьеры приводила к финансовому успеху, хотели многие. И тогда вместо прогулок по универмагам становились доступными куда более интересные увлечения: казино, скачки, парижские театры… Большинство, заработав деньги, не хотели продолжать трудиться, устав за годы тяжелой работы, – борьба за равные права с мужчинами охватывала многих, а вот пользоваться некоторыми результатами этой борьбы хотелось далеко не всем.

В сорок шесть лет Нина Риччи чувствовала себя полной сил и энергии, но – увольте! – не для работы. Ей нравилось придумывать наряды, однако долгие годы она тратила на это не так уж много времени. Усталость от работы объяснялась просто: кроме творческой составляющей в ней присутствовала огромная доля совсем не вдохновляющего труда. Первые годы в ателье нарабатывались необходимые навыки, позже прибавились управленческие функции. Когда Бернар Раффин устранился от дел, Нина Риччи фактически единолично следила за всеми делами дома моды. Конечно, это позволило ей сколотить состояние, но смерть Раффина подтолкнула к единственно верному, как виделось на тот момент, решению – начать наслаждаться жизнью. Муж Нину в этом полностью поддерживал. В 1929 году ему исполнилось пятьдесят шесть лет, и он еще больше, чем жена, желал покоя. Его магазин приносил небольшой, но стабильный доход. Бывшей жене Гастон хоть и оказывал финансовую помощь, но небольшую: детей в том браке не было, а Берта продолжала работать.

Отношения Нины и Гастона сложно назвать страстными, что скорее свойственно молодости. Нина видела в них продолжение семейных традиций. Ее привлекали не итальянские страсти, какие мы обычно представляем себе по фильмам, а напротив, стабильность и верность в большой дружной семье. Большая семья Ниелли давно распалась, остались лишь воспоминания о днях, проведенных в бедности, хотя именно тогда соблюдались традиции и оставалась надежда на их поддержание следующими поколениями. Однако после переезда во Францию семья Ниелли все больше отдалялась от всего, что связывало их с Италией. Нина Риччи и ее потомки станут французским брендом, несмотря на сильное внешнее сходство с итальянскими предками.

Но вернемся к концу 1920-х – началу 1930-х годов. Брак с Гастоном виделся Нине островком стабильности и надежности. Там не было места предательству, бурям и страстям человеческим. В этом браке сочеталось все, что воплощала в себе новая буржуазная семья. Если мы опять сравним Нину Риччи с ее сверстницей Коко Шанель, то у последней мы увидим сплошной ряд неудач в личной жизни и упрямое стремление доказать всем, насколько она не просто успешна, но имеет право на этот успех. Нина, напротив, создала крепкую семью и ничего никому не пыталась доказывать, кроме самой себя: успех был достигнут, и можно было спокойно расслабиться.

Впрочем, Нина Риччи совсем не чуралась окружать себя красивыми вещами. К тому же у нее была еще одна страсть – машины. Новым приобретением стал белый кадиллак. История этого автомобиля под стать хозяйке: вкус, качество, легкость, категория люкс. Автор конструкции – Генри Лиланд, начинавший карьеру на заводе, который производил машинное оборудование, а также на оружейных заводах, включая заводы Кольта. Он быстро стал выдающимся инженером, использовавшим свои знания в самых разных областях. Вместе с Генри Фордом уже в Детройте сконструировал первый автомобиль – тогда «кадиллак» очень походил на модели Форда, но отличался более высокой надежностью. Компанию Лиланд назвал «Кадиллак» в честь основателя Детройта. В 1907 году на глазах у изумленной публики автомобиль разобрали на детали, снова собрали, и он проехал порядка восьмисот километров. В 1909 году собственником компании стал «Дженерал Моторс». С самого начала огромное внимание уделялось отделке автомобиля, которая должна была выделять его среди прочих. Кроме того, это первый автомобиль со стальной крышей (ранее их делали из дерева). Особенно много «кадиллаков» поставили во Францию во время Первой мировой войны для американских офицеров. В 1922 году новую модель оснастили дворниками и зеркалом заднего вида. Если говорить о том, на какую публику ориентировались создатели, то можно отметить, что Нина Риччи четко попадала в целевой сегмент рынка: дорогой, но не эксклюзивный автомобиль для массового покупателя высшего социального класса – людей с деньгами, желавшими произвести впечатление и показать свой статус. Когда-то таких было немного, но в XX веке в эту прослойку стало попасть легче: высший класс теперь ассоциировался не только с аристократией, но и с владельцами собственных компаний, собственного бизнеса.

Белые кадиллаки были чуть меньше размером, чем предыдущие модели, причем элегантные новшества начали добавлять с 1927 года в новом художественно-дизайнерском отделении компании, к которому вскоре присоединилось еще одно – «Искусства и цвета». Интересно, что руководитель нового дизайнерского отделения начинал карьеру в Голливуде, изготавливая, например, римские колесницы для съемок фильмов. «До 1927 года автомобили Cadillac представляли собой просто хорошие, солидные, основательные машины, – писал Дэвид Холлс, директор по моделированию «кадиллака». – После 1927 года они обрели элегантность и собственный стиль»[25]. И стали к тому же воплощением роскоши и технического совершенства. Таким образом, автомобиль, приобретенный Ниной Риччи, отвечал ее самым взыскательным вкусам, привлекал внимание к себе и хозяйке. Казалось бы, Нина Риччи оставила позади итальянские корни и больше не оглядывалась на происходившее на ее родине, но отметим любопытное совпадение: кадиллакам отдавала предпочтение итальянская мафия в США. Известно, что Аль Капоне предпочитал именно эту марку, заказав себе бронированный вариант. Нет, конечно, Нина Риччи никакого отношения к мафии не имела, но вкусы в плане выбора автомобиля у нее с соотечественниками оказались одинаковые.

Нина Риччи предпочитала сама машину не водить, поэтому нанимала шофера, который ее возил, открывал ей дверцу и придавал всей поездке солидности. В 1920-е годы реклама автомобилей стала больше обращаться к эмоциям покупателей, уменьшая акцент, делавшийся на технические характеристики. «Реклама автомобилей стала более утонченной, поскольку копирайтеры начали использовать психологию. Раньше реклама была сосредоточена на технических характеристиках, мощности двигателя и функциональных особенностях, но в конце 1920-х годов появился стиль рекламы, который апеллировал к эмоциям людей, а не к интеллекту. Производители автомобилей также нацеливались на женщин-водителей, размещая рекламу в женских журналах и делая автомобили более привлекательными для женщин. Они сделали это, расширив цветовую гамму, улучшив качество и стиль обивки и внутренней отделки, а также упростив управление и обслуживание автомобилей»[26]. Большую роль в распространении моды на машины сыграло и то, что их активно покупали люди богатые и знаменитые. Такие автомобили стоили весьма дорого, особенно если салон был оформлен согласно пожеланиям заказчика, но в то же время все больше обычных людей могли позволить себе купить машину – более дешевую и простую, но тем не менее приближавшую их к «небожителям». Распространению автомобилей также способствовало снижение их стоимости благодаря массовому производству, а также внедрению существующей и по сей день политики продажи в кредит или рассрочку. Кроме того, в продаже появились подержанные автомобили, которые стоили гораздо дешевле новых. Теперь, чтобы выделиться из толпы, нужно было иметь не просто автомобиль, а иметь дорогую модель марки люкс. Женщины на фото тех лет часто позируют на фоне не только своих особняков и вилл, дорогих отелей, но и рядом со своим авто. Нину Риччи мы тоже можем увидеть на таких фотографиях. Поэтому производители автомобилей очень быстро начали изображать на рекламных проспектах женщин за рулем.

Автомобили, хотя это кому-то покажется забавным, внесли свою лепту в предоставление женщинам большей свободы, чем прежде. Сначала новые средства передвижения были прерогативой мужского пола, но к 1920-м годам даже домохозяйки вполне начали с ними управляться. Таким образом, они стали зависеть от мужей (или отцов) куда меньше, имея возможность самостоятельно преодолевать большие расстояния. Кто-то, как и Нина Риччи, нанимал шофера, кто-то управлялся с вождением сам. В те годы, согласно статистике, автомобилем пользовались чаще в выходные дни – для путешествий, которые теперь зависели не от общественного транспорта, а лишь от собственных желаний. До того как Нина перестала работать, она, напротив, ежедневно пользовалась автомобилем для поездок в дом моды. Однако с 1929 года белый «кадиллак» возил хозяйку и ее мужа в Бретань и Барбизон, на скачки и в гости – короче говоря, обеспечивал полную свободу передвижения. К тому времени на дорогах уже существовала система сервисного обслуживания и заправки автомобилей, что позволяло не слишком беспокоиться о поломках. Именно тогда начались первые разговоры о женщине за рулем: способна ли она управлять автомобилем, стоит ли ее отправлять одну или с детьми в путешествие на машине. Еще одна статистика тех лет показывает, что из ста процентов населения в среднем машину водили 70 процентов мужчин и 30 процентов женщин. Но при этом большинство женщин хотели научиться водить машину, поэтому очень быстро появилось понятие «семейный автомобиль» – машина, которой в семье могли пользоваться и муж и жена. К рекламе автомобильных компаний присоединились и косметические фирмы, осознавшие свою выгоду в том, что женщина села за руль: они начали рекламировать специальные кремы, которые помогали очистить кожу после долгой дороги в авто.

1920-е годы в принципе рассматриваются как годы «материализма» и «культа потребления» – развития потребительского общества. Реклама очень хорошо отражала эти тенденции. Основными аспектами в рекламе автомобилей для женщин в основном были как внешний вид автомобиля, так и то, как выглядит женщина в нем. Нина Риччи, как никто другой, сознавала, что стиль – это основа моды. «Считалось, что женщины тратят время только на выбор платьев, шляпок и туфель, которые дополняют их автомобиль, и не тратят время на понимание механики, моторов и так далее. Косметические фирмы понимали, что в то время как многие женщины наслаждаются новой формой независимости, которую им предоставляют автомобили, они не перестают следовать “викторианской” морали, которая предполагает, что женщина должна всегда оставаться стильной, элегантной и модной. Если их кожу портит солнце, пыль и ветер, это портит их безупречный имидж. А те, кто будет продолжать следить за своим внешним видом даже будучи за рулем, получат сразу две вещи: свободу и красоту»[27]. Как точно сказано – словно специально писалось о Нине Риччи. Время ее подход к внешнему виду не меняло: даже автомобиль полностью вписывался в концепцию самостоятельной, стильной женщины, которая творила моду и одновременно оставалась вне моды. Короткие юбки, сигареты, откровенная сексуальность и даже распущенность были не для нее. «Некоторые феминистки двадцатых считали самым большим достижением того времени умение ценить свою индивидуальность»[28]. Личная свобода, как ни странно, все меньше зависела от изменений в законодательстве, которое во Франции меняло права женщин крайне медленно, внедрив основные изменения после Второй мировой войны. Однако именно мода позволяла вольности, уничтожавшие старые предрассудки. Нина Риччи представляла собой образец женщины с практически идеальным балансом личной свободы, чувством меры и верности традиционным семейным ценностям. Внешний вид Нины Риччи лишь подчеркивал ее статус и стиль. Кроме белого кадиллака стоит упомянуть и белый жемчуг.

Жемчуг и мода на искусственный, недорогой его вариант – это, казалось бы, прерогатива Коко Шанель. Но она ввела определенный стиль: длинные нитки в несколько рядов, причем в основном на фоне однотонного темного платья или блузки. Нина Риччи предпочитала одну, максимум две нитки, по классике – под горло. Вообще этих женщин интересно сравнивать: ровесницы, одна эпоха, знаменитые в мире моды имена, незабываемый стиль в одежде, знаковые духи, обе вышли «из народа», из низов, своим трудом добились успеха. Однако как разнится их жизнь, стиль одежды, ароматы духов! Даже жемчуг – и тот у них разный. Интересно, что мода на жемчуг развивалась в 1920-х от длинных ниток к более коротким: можно сказать, от Шанель к Риччи.

Жемчуг официально считается одним из самых древних украшений. И сложно сказать, кто конкретно открыл его, но скорее всего люди, которые искали пропитание вдоль береговой линии. Еще в 420 веке до нашей эры в Персии жемчуг носили в качестве украшения. Но он являлся привилегией высшего класса общества, символом статуса: в 2300 году до нашей эры жемчуг преподносился китайской императорской семье, а в I веке до нашей эры Юлий Цезарь издал указ, согласно которому носить жемчуг имел право только правящий класс. В Персидском заливе было огромное количество жемчужниц, и жемчуг стал играть важную роль в арабской культуре, в которой, согласно легенде, жемчужины появлялись из капель росы, попавшей в раковины моллюсков. Прежде чем изобрели искусственный жемчуг, Персидский залив был центром торговли жемчугом – источником благосостояния региона задолго до обнаружения нефти. Статусность – не это ли тот древний генетический код, который заставил Коко Шанель и Нину Риччи обратить пристальное внимание на жемчуг, овеянный мифами и легендами?

В Древнем Китае считалось, что жемчужные украшения символизируют праведность их владельца; в Средневековье рыцари часто надевали жемчуг на поле боя, полагая, что драгоценность поможет им сохранить жизнь. Со времен Древнего Рима жемчуг был важнейшим предметом торговли, и обнаружение жемчуга в Центральной и Южной Америке в XV–XVI веках привело к так называемому Жемчужному веку. Спрос на жемчуг начал расти с огромной скоростью: знатные дамы, дамы королевской крови носили искусно сделанные жемчужные ожерелья, серьги, браслеты и броши. К XIX веку спрос на жемчужные украшения настолько вырос, что количество раковин стало резко уменьшаться. До начала XX века жемчуг добывали только ныряльщики, рисковавшие своей жизнью, погружаясь на глубину до тридцати метров. Это был весьма опасный и тяжелый труд: из тонны раковин добывалось лишь три-четыре качественные жемчужины. Моллюсков, живущих в мелких реках и ручьях, было гораздо легче собрать, но речной жемчуг был меньше и хуже по качеству.

Первым в мире культивированный жемчуг получил японец Кокити Микимото, сын владельца харчевни, где подавалась в основном домашняя лапша. Сначала Микимото приобрел плантацию по выращиванию устриц-жемчужниц. Увидев, насколько популярен жемчуг, Микимото решил попробовать выращивать его искусственным способом. В 1893 году ему удалось получить искусственные жемчужины и патент на них. Появление культивированного жемчуга перевернуло всю индустрию, и в начале XX века стоимость натурального жемчуга резко упала. К 1935 году в Японии насчитывалось триста пятьдесят жемчужных ферм, производивших десять миллионов культивированных жемчужин в год. Несмотря на популярность, Микимото постоянно приходилось защищаться от обвинений в том, что его жемчуг не настоящий. Но научные данные говорили об обратном: культивированные жемчужины имели точно такие же свойства, как и те, что образовывались в глубинах моря.

Мода на жемчуг хоть никогда и не проходила, тем не менее не всегда была на пике. Но в 1920-е годы жемчужные ожерелья в форме длинных ниток отражали моду на простой, не перегруженный деталями дизайн. Эти длинные ожерелья назывались «сотуар». Они стали популярны в эдвардианскую эпоху и представляли собой длинные нити, порой длиннее восьмидесяти сантиметров, декорированные кисточкой в качестве кулона. «В 80-х годах XIX века сотуар часто появлялся в нарядах королевы Александры Датской, которая в то время была законодательницей моды в нарядах и драгоценных украшениях. Длинные ожерелья-веревки, или сотуары, дам викторианской и эдвардианской эпохи делались из дорогого натурального жемчуга… В момент коронации в 1902 году наряд британской консорт-королевы Александры был полностью перевит жемчужными нитями, ожерелья обвивали шею, грудь, плечи, буквально скрывая ткань платья. Но к двадцатым годам ХХ века ушли в прошлое сотуары из натурального жемчуга и бриллиантов. Появились сотуары из очень простых материалов, наступила власть ар-деко, когда дамы всех сословий начали носить простую бижутерию. Стекло и пластмасса, недрагоценные сплавы, именно из этих материалов были выполнены сотуары и прочая бижутерия. Длинные нити бус из обычного стекла свисали до самой талии. Сотуары в зависимости от длины носили по-разному. Иногда ими оборачивали несколько раз шею, крепили брошками с обеих сторон лифа, перебрасывали на плечи или же позволяли свободно висеть до самой талии. Но было и совсем уж небрежное отношение к сотуару – его могли просто намотать на руку или надеть вместо пояса»[29].

«Женщине нужны нитки, нитки из жемчуга», – якобы говорила Коко Шанель, носившая ожерелья, состоявшие из настоящего и искусственного жемчуга, с повседневной одеждой, нередко перебрасывая нитки на спину. Нина Риччи, являясь полным антиподом Коко, носила короткие ожерелья из натурального жемчуга. Уже в те годы это являлось показателем статуса и богатства. А сегодня изделия из натурального жемчуга – среди самых редких и дорогих украшений (их стоимость может доходить до нескольких миллионов долларов). Да, натуральные короткие нитки жемчуга в 1920-х годах стали привилегией дам в годах. Молодость выбирала стиль Шанель. Но всегда оставались женщины, которым был близок классический стиль, выбранный Ниной Риччи, – далеко не всегда «побеждает молодость», и в моде Нине Риччи удалось это доказать.

Белый цвет не раз упоминался рядом с именем Нины Риччи, недаром ее называют «белая леди моды». В противовес черному – цвету тьмы, траура, который в разряд элегантного, вечернего возвела Коко Шанель, белый всегда считался позитивным цветом, который ассоциировался с невинностью, светом, добротой, безопасностью, пониманием, верой, духовностью, мягкостью, совершенством. Впрочем, некоторые считают его строгим и холодным, большую роль играют культурологические моменты. Но на западе белый цвет – цвет свадеб, больниц, ангелов… Также белый используется для создания контраста. Согласно опросу, белый занимает первое место в оформлении комнат и офисов, считается лучшим для концентрации, спокойствия и тишины. Однако, когда людей спрашивали о преференциях в одежде, белый занял всего десятое место из восемнадцати предложенных цветов. Исследование 1933 года показало, что на первом месте среди предпочтений стоят синий и голубой, на втором – красный или зеленый, на третьем – желтый. Но, как мы уже увидели, предпочтения варьируются в зависимости от того, для какой категории предметов выбирается цвет: одежда, интерьер, еда или автомобили (кстати, синий и голубой цвет практически никто не выбирал, когда вопрос касался машин, а в наше время чуть ли не единственный цвет, за который не надо доплачивать, – это белый, и он считается самым непопулярным при выборе автомобиля), кроме того, разные цвета являются любимыми у мужчин и женщин. При выборе интерьера на первом месте оказывался белый цвет, при этом черный занимал последнее место. Коко Шанель после гибели любимого мужчины приказала задрапировать свою спальню черным, но даже она – женщина, любившая черный в одежде и сделавшая его модным, буквально через несколько дней велела вернуть комнате светлые тона.

В 1930-е годы многие на первое место в одежде ставили черный цвет. Когда-то в эпоху Возрождения этот цвет одежды указывал на привилегированное положение человека, его финансовую состоятельность. А в первой половине XX столетия Коко Шанель сделала черный и оттенки серого модными, элегантными цветами, доступными всем слоям общества. Интересно, что многие опрошенные не выбирали черный, так как считали его цветом криминала. И правда, если вспомнить костюмы мафии, то они в основном шились из темных тканей.

Любопытно, что люди, называвшие себя не склонными к творчеству, выбирали синий и голубой, в то время как творческие личности предпочитали наименее популярные цвета (бирюзовый, белый). Наблюдается также корреляция между возрастом и выбором цвета: пожилые люди гораздо менее склонны называть черный цвет любимым в одежде. Наиболее эмоциональные и молодые, напротив, выбирали черный. Белый у многих ассоциируется со словом «спокойный», а красный – со словом «энергичный». В целом, самым противоречивым оказался черный цвет: его не выбирают в качестве любимого цвета, но именно при выборе одежды он начинает занимать лидирующее положение. Белый показывает лидерство при выборе цвета окружающей обстановки, сильно отставая по остальным пунктам.

Если принять во внимание исследования, связанные с любимыми цветами, то можно с уверенностью сказать, что Нина Риччи вполне соответствует характеристикам тех людей, которые выбирали белый: спокойные, творческие, любящие большие пространства (здесь вспомним любовь Нины к открытым пространствам Бретани). Даже возрастные предпочтения белого логичны: возраст – это любовь к классике, стиль, часто достижение определенного положения в обществе. Нина Риччи не любила молодиться, свой возраст она несла гордо, демонстрируя статус, которого она добилась только своими силами и которого вовсе не собиралась стесняться.

Глава 2

Второй раз в одну и ту же реку

Итак, Нине Риччи в январе 1932 года исполнилось 49 лет. Почти три года она наслаждалась спокойной, размеренной жизнью человека, с чистой совестью отработавшего свое и заработавшего не только право на отдых, но и деньги на него. Однако как часто мы планируем одно, а наши близкие совсем другое!

«Робер Риччи, одетый в серый костюм-тройку и жемчужно-серую шелковую рубашку с манжетами, украшенными запонками из оникса и бриллиантов, выглядел моложе своих двадцати семи лет. Изящество его силуэта, подчеркнутого модными в 1930-е годы широкими брюками, его профиль, слово очерченный пером, элегантность его жестов не выдавали волю и основательность этого опытного бизнесмена»[30]. Июльским утром 1932 года Робер принял важное решение: взвесив все «за» и «против», свои перспективы во времена надвигавшегося экономического спада, он уволился с должности директора журнала. Для него все было предельно ясно, и, хотя ставка казалась неимоверно высокой, Робер считал, что его план обречен на успех. Дело оставалось за малым: уговорить мать.

Почему Робер был уверен в согласии Нины Риччи? Причина проста. Он с ранних лет наблюдал за ее быстрым взлетом, видел, как решительно она добивалась успеха, и не сомневался, что ее амбиции никуда не исчезли – лишь заснули на время, давая хозяйке небольшую передышку. Конечно, ему придется ее уговорить, и Робер репетировал слова, которые он скажет матери: «Это правда, ты много работала, но тебе не следует останавливаться. Ты все еще молода и красива, и твой талант требует: после того как ты создала самые красивые платья в мире под чужим именем, твое имя должны наконец узнать!»

Многочисленные письма говорят о тесной и нежной привязанности Робера к матери. Если сын или мать находились в разных городах, то писали друг другу чуть не ежедневно. Письмо, датированное июлем 1935 года, написанное Робером в день своего тридцатилетия, подтверждает сказанное: «Тридцать прекрасных лет, смягченных твоей нежностью, обогащенных твоей заботой, твоей нежной материнской заботой… Дорогая мама, от всего сердца я хочу поблагодарить тебя за всю любовь, которую ты мне подарила…» Позже, когда Робер Риччи создал первые духи бренда, легко было представить идеализированный образ женщины, который нашел в них свое отражение. «Мои отношения с матерью? Совершенно привилегированные: я был единственным сыном, единственным ребенком. Мой отец скончался, когда я был совсем маленьким, и мама всегда говорила, что в ее жизни существовал только один мужчина – это я».

Но Робер Риччи даже не подозревал, насколько сам втянется в это предприятие, насколько дальше пойдет и увлечется высокой модой настолько, что долгие годы после смерти матери сможет удерживать дом моды ее имени на высоте.

Впрочем, пока вернемся в тот летний день 1932 года. Нину Риччи удивило предложение сына, однако она действительно в душе очень хотела вернуться к своей творческой работе. Она устала вовсе не от придумывания фасонов платьев, не от тканей, которые были так подвластны движениям ее рук. Нет, главное, что ее тяготило, это управление, бухгалтерия и другие административные вопросы. «Я открою свой дом, если все вопросы менеджмента ты возьмешь на себя», – поставила Нина Риччи условие сыну. Она слишком хорошо помнила нечистоплотность некоторых сотрудников дома «Раффин» и категорически не хотела ни сама управлять своим домом, ни нанимать посторонних людей на важные и ответственные должности.

Дело сделано: мать дала согласие и немедленно вернулась из Бретани в Париж, чтобы с головой окунуться в подготовку к показу зимней коллекции. Робер, как обещал, взял на себя остальные хлопоты. Он снял первые два этажа здания на бульваре Капуцинок – буквально в двух шагах от дома Шанель и от знаменитой площади Мадлен, в самом центре Парижа. Там же он оборудовал себе офис. Нина Риччи не стала искать новых сотрудниц – она позвала всех тех, кто работал у нее в доме «Раффин»: швей, продавщиц, манекенщиц. Большинство с удовольствием вернулись под крыло своей королевы. Главное – пришла личная помощница Нины Сильвия, с которой и началась основная работа над первой коллекцией нового дома моды. Пришлось работать сутками, так как дата показа неумолимо приближалась. Но трудолюбия ни Нине Риччи, ни ее проверенным сотрудникам было не занимать. В итоге они создали пятьдесят моделей всего за месяц. За это же время был полностью оборудован зал для показов: диваны шоколадного цвета, кресла красного бархата, бежевое ковровое покрытие, стены с прекрасными венецианскими зеркалами.

Еще в 1921 году в Париже была создана специальная ассоциация по защите дизайна одежды домов высокой моды от пиратства (L’Association de Protection des Industries Artistiques Saisonnieres). Одной из причин создания этой ассоциации было массовое копирование моделей американцами, которые потом продавали их в универмагах по низким ценам. Теперь модели фотографировали на манекене с трех сторон (спереди, сзади, сбоку) и регистрировали. Но для начала к новой коллекции нужно было привлечь внимание клиентов и прессы. Среди клиентов обычно находились не только частные лица, но и представители магазинов, небольших домов моды и ателье. Роберу не удалось привлечь много публики: хотя он профессионально занимался рекламой, но времени до показа оставалось слишком мало. В основном пригласили прежних заказчиков Нины. К удовольствию матери и сына, в зале они увидели много новых лиц. И пресса тоже не осталась равнодушной к показу. Первая коллекция имела большой успех. Так родился дом моды Нины Риччи – единственный в своем роде, дом, основанный матерью и сыном, дом, где сочеталось преходящее в мире моды с классикой, оригинальность стиля с постоянством, разум и страсть. Философия Нины Риччи теперь не сдерживалась ничем: королеву признали официально.

Закономерно возникает вопрос: откуда взялось столько денег для открытия предприятия, аренды дорогого здания, закупки мебели, быстрого создания коллекции и многих других трат, необходимых в такой ситуации. Нина Риччи имела определенную финансовую независимость, но хотела ли она рисковать всеми своими сбережениями? Ответ на этот вопрос не так уж сложен. Недаром именно Робер явился инициатором открытия дома моды матери – деньги на предприятие полностью были покрыты приданым его жены. Как мы помним, семья Раймонды, приехавшая во Францию еще до революции, сумела сохранить свои капиталы, и дочери не испытывали нужды. Более того, отец Раймонды, Антон Самуилович, поддерживал начинание зятя, полагая его человеком способным, с отличной деловой хваткой, которую он успел проявить и до открытия дома моды матери.

После открытия дома моды Нине Риччи пришлось вернуться к прежнему образу жизни. Впрочем, она успела отдохнуть и соскучиться по делу – главному делу, к которому так тяготела душа. Больше не надо было следить за административными проблемами, все время она посвящала созданию новой одежды. Нина Риччи ежедневно проводила по десять часов либо в своей творческой студии, либо в своем офисе, обставленном в простом и строгом стиле Людовика XVI (конечно, стоила мебель немало, но в какой-то степени отражала стиль самой Нины Риччи – относительно простые конструкции, украшенные изящными элементами и цветами). Периодически она приходила в примерочные удостовериться, что все идет по плану и готовится к показу в том виде, в котором она задумала. Там Нина Риччи часто вмешивалась в процесс, оттачивая детали. «Работники недаром прозвали ее королевой: она обладала элегантностью и авторитетом. Ее прибытие на работу, как и раньше, производило эффект выхода актера на сцену, который был тщательно подготовлен. По-прежнему ее парикмахер приходил к ней домой в семь пятнадцать. В половине десятого Нина Риччи выходила из своего белого кадиллака в накидке или мехах, в шляпе или тюрбане, в перчатках. Фарфоровая белизна кожи; ногти, покрытые красным лаком, длинные белоснежные волосы, закрученные в завитки; строгие линии одежды, обычно цвета слоновой кости, воротники – шелковые или из норки; жемчужные ожерелья, в которых она спала, “чтобы, – по ее словам, – оживлять их”…»

Выделиться среди восьмидесяти домов высокой моды Нине Риччи помогли умеренные цены при безупречной фурнитуре и тканях. Несмотря на то что экономический кризис, разразившийся еще в 1929 году в других странах и особенно ярко проявившийся в США, во Франции начался позже, многие дома моды уже успели от него пострадать, однако престиж не позволял им снижать цены. Платья от Нины Риччи в среднем стоили на треть дешевле, чем от Ланвин или Скиапарелли. Также Нина Риччи выпускала две промежуточные коллекции для молодых женщин. Эти платья продавались всего после пары примерок, что можно сравнить с современным прет-а-порте де люкс (prêt-à-porter de luxe). Ведь всю выпускаемую одежду теоретически можно разделить на основные категории, основываясь на следующих параметрах: эксклюзивность, качество, стоимость и способ выпуска коллекций. А уже опираясь на эти факторы, индустрия моды делится на элитную, среднюю и демократичную. Элитная – это и есть «высокая мода» (Haute Couture). Она характеризуется эксклюзивностью, то есть модели создаются в единичном экземпляре; высочайшим качеством материалов; весьма высокой стоимостью; сложностью в изготовлении (например, модели должны шиться не менее чем на 70 процентов вручную и по индивидуальным меркам). Количество коллекций для всех домов высокой моды едино, было определено Профсоюзной палатой парижской высокой моды и связано с сезонностью зима – лето. Прет-а-порте де люкс – это премиум класс. Модели создаются в ограниченном количестве. Качество материалов высокое, но мерки не индивидуальные – одежда шьется по стандартным размерам. Стоимость изделий высокая. Спустимся на ступень ниже – прет-а-порте. Слово «эксклюзивность» здесь уже неуместно: изделия стандартного размера, из более дешевых материалов, шьются не вручную, цель – повседневное использование, цена доступна широкой публике. Этот класс предназначен для тиражирования и широкого распространения дизайнерских идей. Изделия этого класса имеют более низкую цену, но при этом остаются дизайнерской одеждой премиум класса. И наконец, демократичные марки. Конечно, эти модели не являются эксклюзивными. Обычно такие бренды копируют модели дорогих домов моды, но шьют их из дешевых тканей, используя дешевую фурнитуру. Ручная работа при изготовлении не применяется. Вследствие всего вышеперечисленного стоимость подобной одежды низкая и ориентирована на массового потребителя. Качество изделий считается невысоким, но это не мешает людям активно покупать эту одежду. Новые коллекции, как и у элитных домов моды, выпускаются к новому сезону, что помогает постоянно обновлять модельный ряд и заставлять потребителей приобретать новинки взамен вышедшей из моды, хотя и не успевшей износиться одежды.

Нина Риччи сразу взяла курс на два направления: высокая мода и прет-а-порте де люкс, что помогло расширить клиентуру, охватив менее состоятельный класс женщин. Но более низкие, чем у конкурентов, цены на модели требовали урезать другие затраты. Робер сразу взял курс на жесткую экономию на зарплатах сотрудников. Его считали справедливым, но жестким руководителем. Продавщицам полагалась весьма скромная зарплата, плюс двенадцать процентов за каждую проданную вещь. Ведущая модель дома Розетт Лотье зарабатывала тысячу пятьсот франков в месяц, при этом ей не выплачивалась надбавка за фотосессии. Тут нужно отметить, что при сравнении зарплат в целом по тому периоду (1930-е годы) модель престижного дома моды получала весьма приличные деньги. Например, зарплата рабочего составляла примерно пятьсот франков в месяц, подручные швеи получали от ста сорока до двухсот франков в неделю, квалифицированные портные – до тысячи франков в месяц, ученики – от двухсот до трехсот франков в месяц. Средний расход на жилье составлял около пятисот франков в месяц. Казалось бы, на этом фоне зарплата в полторы тысячи франков выглядит неплохо, но следует учесть три важных обстоятельства: это зарплата ведущей модели, у которой и расходы, и статус выше среднестатистических; это зарплата сотрудника одного из домов высокой моды, а не обычного ателье; у такого рода сотрудников обычно существует ряд надбавок, в частности за фотосессии, которые обеспечивали отличную рекламу новым изделиям. Однако вся команда дома – это семья Нины и Робера, так они относились друг к другу и к владельцам дома. Многие продавщицы работали на Нину уже много лет, со времен Раффина. Только в 1936 году, когда по Франции прокатилась волна забастовок, работницы позволили себе «короткий момент эмоций» (дословный перевод с французского, но уж очень хорошо он передает отношение Нины Риччи к попытке сотрудников побороться за свои права), но об угрозах было быстро забыто благодаря чутким действиям Риччи. Они умели говорить с людьми, демонстрируя, что их дом – общий дом, общее дело, и забастовка навредит всем. Положение изменится к худшему гораздо позже.

Тут напрашивается сравнение с ситуацией, которая сложилась в то же самое время в доме Коко Шанель. «В середине июня (1936 года) Габриэль подошла к дверям своего Дома моды и увидела надпись “Закрыто”. Мало того, что туда не пускали клиентов, так самое страшное, что туда не пустили саму хозяйку. Габриэль была в шоке: ее не пускают в родной дом, вотчину, место, где она всегда находила, как ей казалось, понимание и пристанище в самые горькие дни своей жизни. Мадмуазель разговаривать с предательницами не стала и молча удалилась обратно в Ритц, не желая вести с ними переговоры. На следующий день утром забастовщицы, не дождавшись начальницы, пошли в отель. Габриэль попыталась вести переговоры, но так как она отказывалась принять условия работниц (еженедельная зарплата, оплачиваемые отпуска, фиксированное рабочее время, заключение трудовых договоров), они отказывались пускать ее в помещение компании. В глазах Габриэль это выглядело как полный нонсенс. В итоге она пошла навстречу забастовщицам – ей не хватило силы воли закрыть дом, хотя очень хотелось»[31]. В тот год забастовки прокатились по всей стране. Бастовали даже продавщицы в парижских универмагах, запиравшие двери магазинов от покупателей и боссов, устраивая танцы прямо на прилавках. Но Нина и Робер Риччи выдержали тот период, не потеряв ни одного клиента, не уступив ни франка, ни одного часа рабочего времени сотрудникам. В чем же таилась сила «королевы»? Наверное, в том, что Нина Риччи никогда не позволяла себе повышать голос на работников, разговаривала с ними уважительно, даже когда они делали ошибки, не срывалась, оставаясь спокойной и сдержанной. Она помнила, как сама так же работала с раннего утра до позднего вечера и не считала, что стала в чем-то превосходить этих людей, добившись успеха. Воистину можно смело продолжить ассоциацию: если Нину Риччи называли «белая королева моды», то Коко Шанель, сделавшую модным черный цвет, можно назвать «черной королевой моды». Белая и черная королевы – разве одна хуже другой на шахматной доске? Нет, но партии разыгрывают они по-разному. Важно сразу отметить: персона Нины Риччи (не бренд, а личность) по славе и популярности не идет ни в какое сравнение с Коко Шанель, поэтому не стоит говорить, что кто-то из них «играл» хуже или лучше. Это были женщины с разным стилем «игры», с различными целями и задачами.

Глава 3

«Во всех пустяковых делах важен стиль… во всех серьезных делах – тоже»[32]

Строгая элегантность идеально гармонировала с чувственностью 1930-х: в моде после модернизма появился тренд на традиционные формы. Когда Нина Риччи снова вошла в мир высокой моды, ее принципы не изменились – богатство тканей, безупречное исполнение изделий, совершенство силуэта. Она создавала свои модели как скульптуру, драпируя ткань прямо на манекене согласно вдохновению. Часто манекенами служили куклы, и лишь потом платье переносилось на манекен и примерялось на модели. Секрет Нины Риччи состоял в идеальном крое. Со своим более чем тридцатилетним опытом работы она создавала классику, добавляя к ней новые детали. У ателье никогда не было эскизов Нины – фактически они брали уже готовое изделие. Так работали в то время многие кутюрье, что, видимо, объясняется отсутствием навыка рисования моделей, и в то же время отточенным навыком шитья и работы с тканями.

Ар-деко, классика, барокко, романтика, неоклассика – в нарядах Нины Риччи, особенно вечерних, можно найти всё; все стили передавались порой лишь намеками. Основной принцип: при помощи платья раскрыть личность каждой клиентки; каждая женщина должна оставаться собой. Нина Риччи, как и прежде, обращалась в основном к буржуазной клиентуре, которая превыше экстравагантности ставила качество. Она практически не общалась с аристократией и не принимала активного участия в светской жизни Парижа, тем не менее среди ее клиенток были весьма известные имена французского кинематографа: Сюзи Делер, дебютировавшая в кино в 1930 году; Габи Морле, начавшая сниматься еще в немом кино, а в 1930-х продолжившая карьеру в звуковом; Даниэль Дарьё, одна из самых популярных актрис 1930—1960-х годов; а позже Мишлин Прель, начавшая сниматься в конце 1930-х. Они носили одежду Нины Риччи как в кино, так и в обычной жизни. Именно в костюме от Нины Риччи, например, появляется Даниэль Дарьё, передавая архетипический образ парижского шика, – в сером фланелевом теннисном костюме, в туфлях на широком низком каблуке и мужской шляпе, сдвинутой набок.

Еще одним вариантом модного костюма был комплект из трех составляющих, который возвращался во всех коллекциях в обновленном виде, – юбка, пиджак и блуза с галстуком или вариант платье-пиджак, выполненные из мягких тканей согласующихся цветов. Элегантность этого дневного наряда во многом заключалась в косом крое, который с момента его создания Мадлен Вионне стал одним из доминирующих приемов высокой моды. Нина Риччи также стала мастером в искусстве изготовления «маленьких платьев» для выхода в свет днем, кажущаяся простота которых проистекает из совершенства освоенной науки о тканях, крое и деталях, присущих только им. Каждая модель обновлялась, ей придавалась своя индивидуальность. Эти платья по-французски назывались robes d’après-midi, название в русском языке прижилось как «чайное платье» – калька с английского языка. Появилось это название в семидесятые годы XVIII века в Англии, под ним подразумевалось летнее домашнее платье, которое в те годы, как положено, было закрытым: с длинными рукавами и воротником-стойкой, но без неудобного корсета и турнюра, что позволяло надевать его самостоятельно без помощи прислуги. Дамы наряжались в это платье к вечернему чаепитию – всем известный послеобеденный five o’clock tea. «А поскольку в летние дни в это время на улице было еще достаточно жарко, да и чай подавали горячим, платье шили из легких дышащих тканей светлых оттенков. Несмотря на то что в целом платье выглядело достаточно нарядно, с обилием кружев и оборок, появиться в нем на публике или принимать дома гостей было верхом неприличия. И так считалось вплоть до 20—30-х годов XX века, пока чайное платье не вышло на улицу, претерпев некоторые изменения. Они, кстати, сохранились и по сей день»[33]. Так как «чайные платья» стали носить вне дома, их актуальность возросла, и Нина Риччи привнесла в эту моду свою стилистику. На фото ее моделей тех лет мы видим элегантные платья с минимальным количеством деталей, в которых, как говорится, можно и в пир и в мир. Многие женщины почувствовали необходимость в таких нарядах, в которых можно выйти из дома днем по делам, зайти в гости или кафе, а вечером пойти в театр. И все это возможно сделать в одном и том же наряде. Той же цели служило созданное Шанель маленькое черное платье.

Складки на юбке, декоративные вставки из другой ткани, кайма, строчки и стежки, декоративные вырезы – это основа одного из главных принципов высокой моды: красивой отделки. Именно данному принципу крайне успешно следовала Нина Риччи, отдавая дань ремесленным – в хорошем смысле – традициям профессии. Она преуспела в искусстве придания классическому образу ноток фантазии, что так мило смотрится на всех ее нарядах, включая самые строгие фасоны. Ее творения изобилуют находками: в костюмах сочетаются полоски и принты, вечерние платья оживляют оптические эффекты, в спортивной одежде присутствуют шерстяные шотландские ткани и кожа. В летней коллекции 1935 года появились костюмы с двумя разными юбками: одна из них была выполнена из той же ткани, что и блуза, и этот комплект предназначался для выходных в деревне. Еще одна модель, рукава которой отстегивались, позволяла за несколько секунд превратить дневной наряд в вечерний. Нина Риччи, очарованная звездами американского кино, создала, в первую очередь для себя, особо элегантные наряды для прогулок. Они поражали тех, кто встречал ее во время воскресных променадов по барбизонскому лесу: закутанная в плащ, в широких брюках из крепа или шелка цвета слоновой кости, с тюрбаном на голове. Это хотели копировать, хотели заказывать для себя – что-то экзотическое витало над непривычным образом пятидесятилетней итальянки, ставшей на все сто процентов своей для французской публики.

Ее коллекции предлагали спортивную одежду (которую скорее следует назвать одеждой для прогулок – далеко не все дамы собирались в ней заниматься спортом) для летнего сезона на Лазурном Берегу, а также для зимнего сезона на горнолыжном курорте в Межев. Межев прекрасно отражает новую философию буржуа. Если Лазурный Берег знают все, туда ездили как представители аристократии и буржуазии, так и люди с куда меньшими доходами, желающие приобщиться к элите, то горнолыжные курорты оставались закрытыми для широкой публики по самой простой и очевидной причине – они были (и остаются) безумно дорогими. Однако, как и в большинстве подобных случаев, существуют более элитные и менее элитные места. Межев – один из лучших горнолыжных курортов Франции, расположенный в Альпах на юго-востоке Франции, в массиве Монблан. Задуманный в 1920-х годах Ротшильдами как французская альтернатива Санкт-Морицу, это был первый специально построенный курорт в Альпах. Но основали курорт раньше – в 1916 году, а с 1920-х он начал привлекать богатых и знаменитых. Сейчас считается, что популярный среди некоторой категории россиян Куршевель привлекает публику с новыми деньгами, а Межев – это старые капиталы, но тогда все было с точностью до наоборот. В Межев ехали буржуа, та самая богатая клиентура Нины Риччи, для которой и следовало создать не только новые наряды, но и новые костюмы для занятий спортом.

В Межев, как и в большинство французских горнолыжных курортов, добраться легче всего из Женевы. Изначально именно в Швейцарии, в не менее знаменитом Санкт-Морице, отдыхали Ротшильды. После Первой мировой войны они более не желали ездить туда, где традиционно проводила время немецкая аристократия. И выбор пал на Межев – городок, основанный примерно в 523 году. Впервые название упоминалось в документах 1202 года. На протяжении веков Межев и его окрестности потрясали войны; территория переходила из рук в руки. В 1832 году в Межеве впервые упоминается слово «шале» – традиционное крестьянское жилище. Задолго до появления современного туризма Межев быстро стал важным местом паломничества, на какое-то время получив прозвище Савойский Иерусалим. В 1902 году прошла электрификация Межева, а уже в 1903-м о нем заговорили как о курорте. Однако отдыхающие посещали город в основном летом. Первые зимние туристы в Межеве появились в 1913 году, в 1914-м были проведены первые лыжные соревнования. Настоящий зимний туристический сезон начался благодаря волнующей статье о Межеве, в котором еще не было особых возможностей для занятий зимними видами спорта, но который уже был облюбован немногими любителями пеших прогулок. Статью опубликовала журналистка Матильда Мейдж-Лефурнье, альпинистка из Шамбери. В ноябре 1913 года она написала статью для журнала «Ла монт» («La Montagne»), озаглавленную: «Межев, или Поклонение лыжам». В статье она хвалила горнолыжный спорт на склонах Мон-д’Арбуа и Рошбрюн. В 1916 году баронесса Ноэми де Ротшильд выбрала Межев для строительства французского курорта для зимних видов спорта, способного конкурировать со швейцарским Санкт-Морицем. А в 1921 году в Межеве открылся первый роскошный «Отель д’Арбуа», построенный Ротшильдами. Среди первых посетителей отеля были король Бельгии, семьи Ситроен, Мишлен и Ашетт. Это послужило толчком к превращению Межева в горнолыжный курорт, популярный среди коронованных особ, аристократов и крупных буржуа. К Нине Риччи приходили те, кто облюбовал это престижное место для зимнего отдыха, а приводил их Робер, который начал тогда серьезно увлекаться горными лыжами и ездил зимой в Швейцарию.

У дома моды, который держится подальше от больших балов аристократии, пышные вечерние платья должны сохранять классический вид и избегать любой эксцентричности. Одной из его самых ярких коллекций, несомненно, является коллекция 1935 года, вдохновленная выставкой итальянской живописи в Париже, в особенности портретами XV–XVI веков, – симфония мерцающего шелка и переливающегося бархата. Этот факт говорит о том, что Нина Риччи никогда не забывала о своих корнях, хотя никогда не посещала Италию. Робер открыл для себя родину родителей в 1936 году – доселе мать его туда не возила и не считала необходимым учить итальянскому языку. Именно во время путешествия по озерному региону у него появилась новая страсть – гольф, вместе с горными лыжами свергнувший с пьедестала бег, которому он ранее отдавал предпочтение. Робер Риччи всегда заботился о своей физической форме, его преклонение перед природой и здоровьем связано с глубоким интересом к медицине. Он читал медицинские журналы, следил за последними открытиями и со знанием дела рассказывал о них близким. Медицина была его вторым призванием. Позже, когда Робер решит создать духи, эти знания наконец найдут свое применение.

Нину Риччи справедливо можно назвать первым великим стилистом. В романтической утонченности вечернего платья из кружева шантильи ей удавалось сохранить изумительный баланс в многочисленных ярусах рюшей и бантов. В неоклассической драпировке она ловко укладывала шифон нескольких тонов, которые перекрещивались на плечах и на талии, волнами ниспадая до пола. Классические черные платья Нина Риччи украшала белыми орхидеями по вырезу горловины и низу юбки… В конечном счете все было предназначено для того, чтобы выделить женщину, подчеркнув ее индивидуальность. Виртуозность Нины Риччи подчинялась единственному безусловному требованию: придать блеск простоте.

Кстати, кружева снова возвращались в моду, так как были способны сделать изысканным любой наряд. Сразу после Первой мировой войны дамы, в особенности на курортах, носили белые платья, вышитые гладью, со вставками из валансьенских кружев (белое кружево, внешне имеющее сходство с современным тюлем). Но в 1930-е годы Нина Риччи использовала кружева шантильи, которые, в противовес валансьенским, изготавливались из натуральной шелковой нити, как правило черной, и весьма эффектно смотрелись поверх светлых тканей – белых, кремовых, светло-бежевых, нежно-желтых и других. Даже белые свадебные наряды только выигрывали от добавления кружева шантильи, названного так по названию города, где в XVIII веке его начали изготавливать. Сначала, правда, как и валансьенское кружево, его делали из «блонды» – шелковых нитей бледно-желтого цвета, популярного в то время. В 1825 году в этой отрасли в Шантийи и его окрестностях работало уже более тысячи женщин. В XIX веке торговцы постепенно отказались от белого кружева в пользу нового – черного, особенно тонкого кружева с цветочным узором. Полное деликатности и изысканности, оно соответствует новой моде и начинает называться «шантильи» и пользуется огромным успехом во всей Европе. Его можно увидеть не только на платьях, но и на шалях, зонтиках, веерах… Другие города тоже начинали выпускать это кружево под тем же названием. Во второй половине XIX века мода на шантильи идет на убыль, совсем исчезая к Первой мировой войне, но в 1930-е некоторые дома моды возродили интерес к черному кружеву.

Внешнее лишь отражает внутреннее, считала Нина Риччи. Стиль должен подчеркивать характер женщины. А мода позволяла правильно расставить акценты, чтобы женщина выглядела привлекательно и чувствовала себя на высоте. Но, несмотря на всю изысканность вкуса, высшее общество никогда не говорило о Нине Риччи с придыханием. Ее дом смотрелся немного странно в довоенном Париже, хотя и был одним из самых успешных. Его никогда не ставили на один уровень с домами моды Шанель, Ланвин или Вионне. Если те становились популярными на международном уровне, то модели Нины Риччи любили покупать внутри страны провинциальные женщины высокого достатка. Главный редактор американского журнала «Вог» Эдна Чейз и журналистка «Нью-йоркера» в Париже Дженет Флэннер, чьей задачей в 1930-х годах было описывать события, которые происходили в домах высокой моды, писали о ком угодно, но не о Нине Риччи. Американские туристы, приезжая в Париж, не знали об этом доме высокой моды – популярность за пределами Франции к нему пришла куда позже. Нина Риччи спокойно относилась к подобному положению вещей. Ей в принципе было не свойственно суетиться. Она четко понимала желания своей верной клиентуры, которая постоянно расширялась, благодаря рекомендациям и рекламной деятельности Робера.

В стильности сложно отказать большинству домов высокой моды той межвоенной эпохи. Но главное, стиль был присущ самим женщинам-кутюрье, которые завоевали тогда подиум. Фотографии тех лет показывают, насколько они отличались друг от друга, насколько их внешний вид, одежда, образ жизни разнились. Тем не менее Нина Риччи, Коко Шанель, Эльза Скиапарелли, Жанна Ланвин создали тот удивительный облик женщины 1930-х, который не спутаешь с другим: гремучая смесь бунтарства с классикой, когда к обеду они надевали платье от Шанель, а к ужину наряжались в туалеты от Ланвин. Почти все дамы-кутюрье вышли из бедных семей, поднявшись к вершинам моды с самых низов. Откуда они узнали о стиле, элегантности, изяществе? Как они сумели сделать так, чтобы по их указке одевались самые богатые и знаменитые женщины мира? Внутреннее чутье, способности и талант, данный свыше, – конечно, да. Но, кроме того, безумное трудолюбие, годы, потраченные на оттачивание мастерства, зоркий глаз, отмечающий детали, и умение попасть точно в стиль эпохи, которая во весь опор во всех этих красивых нарядах неслась в пропасть Второй мировой войны.

Глава 4

Сын

Однако прежде чем перейти к трагической странице мировой истории, стоит еще раз вернуться к Роберу Риччи – надежной опоре своей матери, человеку, чье имя не стоит в названии компании, лишь фамилия, но чей вклад в ее становление и развитие бесценен. Рассказывая о нем, надо, пожалуй, говорить одновременно и о его личной жизни, и о его работе. Они были тесно связаны между собой, и вряд ли у такого человека было бы возможно иначе. В том же году, когда родился дом моды Нины Риччи, у Робера и Раймонды родилась дочь – Мария Франсуаза. Надо сказать, что отношения между свекровью и Раймондой не были очень близкими и теплыми. Слишком сильно эти женщины отличались друг от друга. Раймонда, выросшая в богатой семье и не знавшая ни горестей, ни лишений, привыкла к легкой, беззаботной жизни. Она продолжала так же жить и после свадьбы, под крылом своего мужа. Правда, Раймонда с удовольствием носила наряды Нины Риччи. На фотографиях тех лет она смотрится в них очень гармонично. Такая «работа» ей нравилась: почему бы не рекламировать одежду, доходы от которой давали ей с Робером средства к весьма неплохому существованию?

А вот в отношениях с мужем у Раймонды царила полная гармония. Конечно, увлеченный политикой Пьер Мендес Франс подходил молодой женщине куда меньше. Робера и Раймонду друзья постоянно приглашали на многочисленные светские мероприятия, несколько раз они совершили турне по Европе. Работа Роберу не мешала проводить время с женой, хотя он посвящал дому моды массу времени. Раймонда всегда могла запросто зайти к мужу, поболтать, посмотреть новые модели. Она обладала не только внешней красотой, но и чувством стиля, тонким вкусом. Когда заходит речь о том, откуда берутся стиль и вкус, то часто говорят, что это врожденные качества. В случае с Раймондой уверенно можно сказать, что они формировались с детства. И даже если и не были дарованы при рождении, то точно были приобретены в семье, где коллекции предметов искусства деда и отца приковывали к себе внимание. Обе тетки Раймонды – близкие к изобразительному искусству и литературе женщины. И кстати, тоже обладавшие внешней красотой.

На многих фотографиях, как это было принято, Раймонда и Робер позируют рядом со своим автомобилем «Рено Виваспорт», который компания «Рено» начала выпускать в 1935 году. Эта спортивная версия шестицилиндровой модели Вивастелла впервые была представлена на Парижском автосалоне 1928 года. Слово «спорт» в названии обычно говорило о том, что автомобиль оснащен мощным двигателем (в данном случае «Рено Вивастелла»). В результате «Виваспорт» мог разгоняться до 125 километров в час. «Чтобы произвести впечатление на публику, Луи Рено представил Renault Vivasport на Парижском автосалоне 1933 г. разрезанной пополам вдоль всего кузова, чтобы посетители могли видеть интерьер и механику… Элегантный дизайн с продуманной аэродинамикой был примечателен обтекаемыми крыльями, утопленными фарами, V-образной решеткой радиатора в форме щита и юбками на задних колесах. Салон был достаточно широким, чтобы вместить трех человек на переднем диване»[34]. Первая версия автомобиля была выпущена в количестве двадцати одной штуки. А вот чуть более модифицированную версию произвели в 2172 экземплярах. Последняя версия «Виваспорта» была выпущена в 1938 году.

В отличие от матери Робер предпочел машину черного цвета. Он не пользовался услугами шофера, как и Раймонда, которая тоже умела водить и любила скорость. У Раймонды была «SIMCA» – небольшая двухместная машина итальянской автомобильной фирмы «ФИАТ». Ее собирали во Франции, но из итальянских комплектующих. Так пересеклись первая машина Нины Риччи и машина Раймонды, обе производства «ФИАТа».

На большинстве фото рядом с Раймондой или Ниной – большая лохматая собака, явно любимица семьи. Она присутствует на фотографиях, сделанных и в доме моды, и в кабинете Нины Риччи, и дома, и в машине, и возле машины.

«Чувство стиля начинается с интеллекта. Не получится быть глупым и стильным. Можно скопировать чужой стиль, но он не будет органичным, не будет стилем. Нужен интеллект. А интеллект – это вещь, которая рождает мысли, идеи, мечты и действия. Таким образом формируется стиль человека, его личности, а уже потом формируется и стиль в одежде», – считает Ирина Хакамада, и эта фраза многое объясняет. В частности, почему люди совершенно различного происхождения (вышедшие из нищеты и бедности, из роскоши и неги) имеют или не имеют чувство стиля и вкус. Есть мнение, что вкус формируется в детстве под влиянием матери: как она одевается сама и одевает своего ребенка. И тут уже вкрадывается противоречие: многие кутюрье, в частности Коко Шанель и Нина Риччи, воспитали в себе вкус и стиль не благодаря семье, а вопреки, так как росли и воспитывались в условиях элементарной нехватки одежды. Раймонде, конечно, повезло. Ее пример подтверждает данное высказывание, но масса других примеров его опровергает. Стиль – это индивидуальность и смелость. Вот это утверждение, пожалуй, подходит всем стильным людям. Все, кто упоминался выше, обладали интеллектом, индивидуальностью и смелостью. Смелостью быть собой. В этом общее между Ниной Риччи и Раймондой. Скорее всего именно поэтому Робер полюбил свою жену и сумел разделить чувства к ней и к матери: их объединяло нечто более важное, чем происхождение и характер.

Пьер Бурдьё, французский социолог, этнолог, философ, считал, что законный вкус общества – это вкус правящего класса. Эта позиция отвергает идею наличия истинно хорошего вкуса, поскольку законный вкус – это просто классовый вкус. Согласно Канту, мода является просто средством социального различия. Немецкий философ и теоретик моды Георг Зиммель, соглашаясь с Кантом, признает полезность модных предметов в их социальном контексте. Мода для него – это инструмент индивидуализации, социального различия и даже классового различия, которые не являются ни утилитарными, ни эстетическими критериями. Получается, что первые десятилетия XX века разрушили стереотипное представление о стиле и моде. Мало того, что мода перестала быть привилегией правящего класса, обеспеченной прослойки общества, ее еще и создавать (отчасти навязывая стиль) начали женщины низкого происхождения. Они словно отыгрывались за прошлые столетия, когда и в самом деле быть модным значило принадлежать к верхушке общества. Низшим классам часто просто-напросто запрещалось носить ту или иную одежду. И это не говоря о жестком различии между мужскими и женскими нарядами. Первые шаги к демократизации в моде были сделаны еще в XVIII веке, когда мода перестала являться принадлежностью малой группы хорошо обеспеченных людей.

«В большинстве случаев мода оказывает влияние на отношение человека к самому себе и окружающим; и хотя многие станут отрицать этот факт, их потребительские предпочтения свидетельствуют об ином. Пытаясь осознать наше место в современной исторической ситуации, в центр следует ставить феномен моды. Рост значения последнего как исторического явления представляет собой главную черту современности, а именно отход от традиций и бесконечную потребность “нового”… без понимания моды невозможно адекватное понимание современного мира… С одной стороны, моду можно рассматривать только применительно к одежде. С другой стороны, она выступает как основной механизм, логика или идеология, в том числе применимая и к сфере одежды»[35]. На примере изменений, происходивших в начале XX века, мы четко видим, насколько одежда оказалась взаимосвязана с изменениями в политике и образе жизни, насколько она оказалась в центре событий. Теперь моду диктовали «снизу», и пример семьи Риччи отлично показывает, как перемешались классы и национальности, которые привыкли доселе жить в довольно закрытых анклавах. Существует мнение, что мода главенствует именно над теми вещами, которые вполне могли быть абсолютно иными, то есть меняет далеко не все, оставляя некоторые изделия неизменными или внося незначительные изменения. Этот сплав классики и новизны весьма активно внедряла Нина Риччи. Именно для нее характерно отсутствие разрушений всего и вся, эпатажа и желания построить абсолютно новый мир. И в этом ее невестка Раймонда с ней солидарна. Внешность Раймонды отражает тот самый сплав вечного, стильного и модного.

Часто говорят о важности гармонии внутреннего и внешнего («в человеке все должно быть прекрасно…»). Таким образом, одежда демонстрирует связь между модой и индивидуальностью человека, это часть личности. «Мы все, так или иначе, демонстрируем свою сущность через наш внешний вид, и эта демонстрация по необходимости соответствует моде… Безусловно, на планете найдется масса людей, безразличных к моде, но в нашей части мира в данный исторический момент практически невозможно стоять вне поля воздействия данного феномена. Быть вне игры и выйти из нее осознанно – значит оставаться в поле ее действия»[36]. Конечно, мода в современном понимании существовала не всегда. Только со времен позднего Средневековья изменения в одежде перестали быть редкими и случайными – они стали происходить постоянно и ради самих изменений. Основные формы одежды быстро видоизменялись, в то время как менее важные ее элементы трансформировались еще быстрее. Порой фасоны меняли без каких-либо причин: ширина плеч, объем бюста и талии, длина одежды, форма головных уборов и обуви все больше отклонялись от природных контуров тела. А уж в XVIII веке с появлением большой прослойки богатой буржуазии, «мода на моду» начала обладать реальной властью: появились первые журналы моды, что способствовало еще более быстрому распространению новых фасонов. Основной чертой моды становится отход от традиций («Новая мода является освобождением от старой. Проблема заключается в том, что в данном случае происходит замена одной доминирующей силы другой, и человек точно так же, как и раньше, подчиняется тирании новой моды. Современность освобождает нас от традиций, но делает рабами нового императива»[37]).

Апогея данные тенденции в моде достигли именно в начале XX века, далее уже развиваясь по проложенному первопроходцами пути. Живший в конце XIX – начале XX века австрийский архитектор Адольф Лоос заявлял, что предметы без украшений дольше будут сохранять свою эстетическую ценность, чем предметы, богато украшенные, и, следовательно, мужская мода должна будет заменить женскую. Это и происходило: после Первой мировой войны женщины быстро переняли многие предметы мужского гардероба, а украшательство практически сошло на нет. В контексте развития моды в начале XX века также интересно мнение философа Иммануила Канта, который еще в конце XVIII века заявлял, что мода к красоте не имеет никакого отношения и может «выражаться в невероятном и даже отчасти отталкивающем», то есть речь идет в большей степени о «превосходстве над другими», чем о достижении «хорошего вкуса». Куда как современное высказывание, и оно прекрасно характеризует первые десятилетия XX века. «Постепенно красота также перестала быть центральной эстетической нормой, а требование новизны стало наиболее решающим, т. е. логика моды превзошла все остальные эстетические установления»[38]. Однако всегда оставались кутюрье, пытавшиеся совместить красоту, эстетику костюма и современные тенденции в моде. Нина Риччи даже не пыталась никого шокировать, она удивляла красотой, элегантностью и высочайшим качеством материала и кроя. На такое всегда находились любители, ведь это по большому счету попытка приблизиться к идеалу: не изменить себе, не изменить традициям и не изменить моде. Модное, ядром которого является классика.

Но достаточно ли было Нине Риччи самой соблюдать свои принципы? Конечно, ее сын, несмотря на то, что формально он вначале исполнял лишь организаторские, управленческие функции, должен был находиться в согласии с матерью. Есть фотографии, на которых мать и сын обсуждают новые модели. Деловая обстановка вовсе не умаляет очевидной гармонии между ними. И опять вернемся к Раймонде – она вписывалась в семейный круг Риччи без проблем, без внутреннего, и уж подавно без внешнего конфликта, что, учитывая разницу в происхождении и воспитании, явление крайне редкое. Мода 1920-х—1930-х действительно ставила себе целью быть удобной для всех. После этого прорыва сделать в моде что-то новое оказалось практически невозможно. В отличие от новых технологий мода опять застыла, меняя лишь несущественные детали, короткое на длинное, широкое на узкое и наоборот. Но те годы совершили революцию. Были кутюрье-авангардисты; оставались те, кто сохранял преданность классическому стилю. Так родилась современная мода, когда каждый может найти для себя свое, показать свою индивидуальность. Свобода самовыражения зарождалась на подиумах тех лет. Если Коко Шанель должна была изобрести лаконичное черное платье, то Нина Риччи должна была его украсить. Каждому свое.

Робер успешно управлял быстро растущим бизнесом: с 1932 по 1939 год дом моды увеличил количество служащих с сорока до четырехсот пятидесяти человек; считалось, что здесь одевается больше женщин, чем в каком-либо другом доме моды. По количеству работников дом Нины Риччи был средним; в доме Шанель, Вионне и Лелонга работало более пятисот человек. Но для сравнения обратим внимание и на другие цифры: в Париже 1931 года (по статистике, которая включает все дома моды и ателье) всего один работник насчитывался на 1537 предприятиях, от десяти до двадцати человек – на 457 предприятиях, от двадцати одного до ста – на 363, от ста до пятисот человек… всего на тринадцати![39] Однако до поры до времени Робера интересует не только дом моды матери, спектр его пристрастий широк. На следующий год после открытия Робер основал рекламное агентство – «Propublicité». Его партнерами стали братья Жан и Жак Лакруа, эклектичные редакторы множества популярных изданий. Братья, родившиеся с разницей в три года, в 1923 году основали целую группу журналов различных направлений, среди которых «Здоровье», «Исцеление», «Археология», «Жизнь зверей» и другие. Но Роберу этого было мало. Его увлечение фотографией привело к открытию еще одного предприятия (в 1934 году): вместе с Жаком Лакруа и Козеттой Харкорт он основал фотостудию «Харкорт», которая должна была стать одной из самых важных мастерских художественной фотографии возле площади Мадлен.

Козетта считалась известным французским фотографом-портретистом. Она родилась в 1900 году в семье немецких еврейских иммигрантов Перси Виктора Хиршфельда и Софи Либман. В конце XIX века они уехали из Германии в Париж, как и многие, воспользовавшись лояльными к евреям французскими законами. Однако во время Первой мировой войны им пришлось бежать из Франции в Лондон – так сильны были антинемецкие настроения в обществе. В начале 1920-х годов Жермен решила вернуться в Париж. Тогда она поменяла имя и фамилию, став Козеттой Харкорт, в документах в графе национальность написала «англичанка», в графе профессия – «фотограф». Более того, так как юность Козетта провела в Великобритании, она говорила по-французски с явным британским акцентом, вместе с которым приобрела изящные манеры и элегантность. Затем девушка работала в различных фотостудиях, а в 1933 году основала свою собственную. Когда поступило предложение объединиться с Риччи и Лакруа, она долго не колебалась: свое дело оказалось сложнее, чем она думала, и одной им управлять было сложно.

Козетту Харкорт называли «Мадмуазель Шанель фотографии». Престижное имя, подпись, выведенная, как у Коко, белыми буквами на черном фоне. Больше, чем просто фотостудия, – легенда: «Мы не являемся актерами, если нас не сфотографировали в студии “Харкорт”». Козетта – бунтарка, она курила, ездила на мотоцикле и, конечно, в соответствии с модой коротко стригла волосы. Казалось бы, далекий от Нины Риччи образ, но если посмотреть на ее фотографии, заметен тот самый сплав вкуса, элегантности, линий классического портрета – все то, что так присуще костюмам от Риччи. Причины ее сотрудничества с Робером очевидны. Студия существовала более восьмидесяти лет: пять миллионов негативов, триста тысяч фотографий, из которых более трех тысяч – знаменитости (среди них известные портреты Сальвадора Дали, Эдит Пиаф, Катрин Денев, Алена Делона). Студия Harcourt была светским салоном, где обменивались предметами искусства, где фактически собирался весь Париж. В 1930-е годы многие студии разорялись и закрывались. Чтобы добиться успеха, «Харкорт» специализировалась на черно-белых фотографиях французских деятелей кино и культуры, делая отпечатки размером 24 х 30 сантиметров, узнаваемых по стилю, с ярко выраженной светотенью. «Но что действительно характеризует портрет студии помимо знаменитой подписи, так это то, что он освещен светом, часто боковым или ореолом, исходящим от кинопроекторов. Этот свет создает ярко выраженный эффект светотени с градиентным фоном от серого до черного»[40]. Принципы привлечения обеспеченных клиентов были просты: кому не захочется отдать деньги за фотографии в той студии, где запечатлевают звезд! Заказчики из того же класса, что и у Нины Риччи, – богатые буржуа. Студия и дом моды первое время даже располагались в одном здании. Контакты для связи со знаменитостями добывали гуру прессы – братья Лакруа, готовых раскошелиться клиентов – Робер Риччи. Кроме Козетты в студии работал фотограф Раймонд Войнкель, который кроме увлечения фотографией работал над 160 фильмами, среди режиссеров которых были знаменитые Жан Кокто, Луис Бунюэль, Альфред Хичкок. В фотографии он прославился изображениями обнаженных мужчин в стиле Микеланджело. Среди позировавших ему – звезда французского кино Жан Марэ. Когда началась Вторая мировая война, Козетта вышла замуж за Жака Лакруа, так как боялась, что немцы узнают о ее еврейском происхождении. Во время войны она жила в так называемой свободной зоне, где верховодило коллаборационистское правительство Виши, затем переехала в Лондон и вернулась во Францию только после войны. С Жаком Лакруа, как они и договаривались, Козетта развелась в 1945 году. В период немецкой оккупации студия продолжала работать – туда приходили не только французы, но и немецкие офицеры. Студией руководил временный директор, как это часто бывало во Франции времен Второй мировой, когда французов просили заменить руководителей и собственников бизнеса еврейской национальности, уехавших ради безопасности в другие страны. После войны руководство студией вернулось в руки Козетты.

Портреты студии, как и наряды Нины Риччи, никого не пытались обмануть, скрывая недостатки, акцентируя внимание на внешнем. Напротив, они показывали внутреннюю красоту человека через внешние приемы. Как и у Риччи, под фотографиями есть только подпись студии – все фотографы анонимны. У Нины Риччи подпись ее собственная, работа остальных – это работа команды. «Художник, привязанный к портрету, должен оставить в стороне все внешние особенности фигуры и выражения, формы, цвета, черт лица, всю естественную сторону ограниченного существования, волосы, поры, шрамы, пятна на лице, коже и т. д., чтобы воспроизводить только общий характер субъекта и его постоянные духовные свойства… все на поверхности и снаружи, и воспроизведение истинных черт, в которых выражается сама душа субъекта»[41].

Робер Риччи много времени проводил и с другими своими друзьями – Сюзанной и Марком Лалик. Их отец, Рене Лалик, был известым ювелиром, а также изготавливал уникальные изделия из стекла. Его неповторимый, узнаваемый стиль оказал огромное влияние на формирование стилей ар-нуво и ар-деко. Сначала Рене работал на такие фирмы, как «Бушерон» и «Картье», но потом основал собственную. Его девиз тоже хорошо подходит Нине Риччи: «Поиск красоты – это более стоящая цель, чем демонстрация роскоши». До Рене Лалика такие материалы, как слоновая кость, эмаль и стекло, использовались редко. Его кулоны, браслеты, ожерелья стали самыми яркими примерами ювелирных украшений ар-нуво, а самого Рене называли создателем современной бижутерии. Главными источниками вдохновения он считал женскую фигуру, флору и фауну (три «ф»). Интеллектуальная элита любила авангардные украшения Рене Лалика, а среди его самых известных клиентов были актриса Сара Бернар и крупнейший нефтяной магнат первой половины XIX века Галуст Гюльбенкян. В 1900 году Рене Лалик одержал блистательную победу на Всемирной выставке в Париже. Это событие ознаменовало вершину его карьеры мастера-ювелира, но такой невероятный успех неизбежно повлек за собой волну подделок, которые Лалик вовсе не воспринимал как комплимент. Рене Лалик начал серьезно интересоваться стеклом, когда в 1907 году познакомился со знаменитым парфюмером Франсуа Коти. Он начал создавать флаконы для конкретных духов как для Коти, так и для других парфюмеров. Впервые в истории парфюмерной промышленности делалась попытка передать при помощи флакона внутреннее содержимое. В 1913 году Рене Лалик купил стекольный завод в Комб-ла-Вилль, где начал разрабатывать технологии, которые позволяли бы ему производить большое количество изделий, чтобы снизить затраты и сделать свои творения более доступными. Кстати, именно в противовес интересным формам флаконов для духов Рене Лалика Шанель решила для своих первых духов создать флакон простой прямоугольной формы, без изысков.

В 1922 году после учебы в Парижской школе декоративного искусства сын Рене Марк Лалик присоединился к бизнесу своего отца. Он был высококвалифицированным техником и часто посещал различные фабрики, где знакомился с новыми технологиями производства. После смерти отца в 1945 году Марк возглавил компанию. Он реконструировал и модернизировал фабрики Рене, и «Лалик» быстро стал одним из лучших производителей хрусталя не только во Франции, но и во всем мире. Среди самых известных произведений Марка Лалика – знаменитый флакон для духов «L’Air du Temps» от Нины Риччи, созданных Робером после Второй мировой войны.

Сюзанна Лалик, сестра Марка, тоже была весьма одаренным человеком. С 1910 года она начала создавать пудреницы, бонбоньерки, декоративные ширмы мотивы обоев, а также фарфора для Севрской мануфактуры. Известно, что Сюзанна работала над многими проектами совместно с отцом, но из-за ее скромного характера эти предметы остались в истории только под одним именем. В 1920-х годах она внесла свой вклад в дизайн многих стеклянных изделий, таких как вазы и чаши. Это была эпоха, когда имя Лалика стало одним из главных в направлении ар-деко. После брака Сюзанны с фотографом Полом Берти-Хэвилендом в 1917 году, отец Пола, владелец фабрики фарфора в Лиможе, попросил ее разработать дизайн для его изделий, некоторые из которых имели большой успех на Выставке промышленного и современного искусства в Париже в 1925 году. Сюзанна продолжала создавать эскизы для изделий из фарфора вплоть до 1930-х годов. В 1914–1927 годах Сюзанна Лалик-Хэвиленд спроектировала и расписала серию декоративных ширм с поразительно точными сценами повседневной жизни и натюрмортами. Она также создала более 130 картин, которые не продавала – они украшали ее собственный дом. В 1937 году Сюзанну попросили разработать декорации к спектаклю театра «Комеди Франсез». Это положило начало ее долгой и успешной карьере театрального художника, в 1930—1970-е годы она работала более чем над пятьюдесятью спектаклями.

Робер Риччи часто ездил с Сюзанной и Марком в Эльзас, где находилась фабрика Лалика. Часами он мог фотографировать пейзажи и цветы. Но, несмотря на все свои увлечения, Робер никогда не забывал о работе; обещание, данное матери, он выполнял неукоснительно, никогда не выпуская из виду дела дома моды. К тому же с Раймондой и маленькой дочкой Робер постоянно ездил на виллы своей матери – его энергии можно позавидовать. В 1936 году он успешно провел переговоры с сотрудниками дома моды, не дав им начать забастовку, из-за которой многие предприятия были вынуждены прекратить работу. Дома моды Нины Риччи это не коснулось, но Робер сделал определенные выводы и обратился в Профсоюзную палату парижской высокой моды, где подружился с коллегами, в том числе с соотечественницей своих предков, итальянкой Эльзой Скиапарелли. В тот момент самая престижная ассоциация профессионалов моды переживала не лучшие времена: Великая депрессия истощила и разобщила ее. Новоизбранный президент Люсьен Лелонг призвал своих коллег оставить разногласия и помочь ему восстановить Палату высокой моды. Лелонг был давно знаком с Рене Лаликом, который создал для него несколько флаконов для духов, поэтому фактически входил в ту же компанию, с которой проводил время Робер Риччи. С 1937 по 1947 год Лелонг возглавлял Профсоюзную палату парижской высокой моды. Как и Робер, он понимал, какая сложилась обстановка в стране и мире, поэтому в одном из своих первых выступлений в качестве президента палаты он сказал: «Мы заявляем, что на социальном уровне мы и наши дома принадлежим к среднему классу, и мы желаем не только абсолютного равенства прав для всех, но и обязанностей. Не должно существовать ни чувства превосходства, ни проблем с людьми. Давайте четко заявим, что с точки зрения качества не существует ни маленьких, ни средних, ни больших домов. Давайте считать навсегда признанным, что каждый дом, независимо от его важности, фактически или в потенциале содержит принцип творчества и что его промышленное развитие будет способствовать успеху и качеству».

В таких творческих отраслях, как мода, предложенное Лелонгом и однозначно поддержанное Робером Риччи сочетание творческого начала и бизнеса представлялось тогда сложной задачей. Но дома моды, столкнувшись с проблемами, понимали, что им предстоит объединиться, чтобы создать общие механизмы, которые помогли бы противостоять кризисам без применения жестких мер. Именно в 1937 году Робер, поддерживавший начинания Лелонга, стал вице-президентом Профсоюзной палаты. Члены палаты выбирали президента каждый год по принципу «один дом моды – один голос». В решении многочисленных задач президенту помогал ежегодно избираемый совет, состоявший из двух вице-президентов, секретаря, казначея и аудитора. Все они были управляющими домов высокой моды. Во Франции тех лет палата являлась единственной организацией профессионалов моды, признанной государственными органами, Национальным экономическим советом, профсоюзом производителей тканей и профсоюзами рабочих. Таким образом, только палата была уполномочена подписывать коллективные трудовые соглашения.

В 1937 году в Профсоюзную палату входило 104 дома моды, в которых работали 13–14 тысяч человек. В период до Второй мировой войны это было самое маленькое количество домов – членов Профсоюзной палаты. Эта цифра возросла до 122 в 1938 году, а в 1939 году – до 140, что резко контрастирует с сегодняшним членством в той же ассоциации (около двух десятков домов мод), хотя престиж Профсоюзной палаты даже усилился по сравнению с 1930-ми годами. Межвоенный период считается золотым временем для женщин-предпринимателей в области высокой моды. Тем не менее, как и в случае с домом моды Нины Риччи, представителями и лидерами внутри Профсоюзной палаты оставались мужчины. Большинство женщин-предпринимателей в сфере высокой моды представляли их менеджеры. Кроме Робера Риччи можно привести примеры управляющих дома Мадлен Вионне Луи Данжеля (до 1924 года) и Армана Труйе (до 1939 года). Жанну Ланвин представлял Жан Лабускьер на протяжении большей части межвоенного периода. Дом сестер Калло был представлен в палате сыном Мари Калло, Пьером Гербером, который возглавлял палату с 1930 по 1933 год, а также с 1935 по 1937 год. В то время никакой американизации бизнеса не происходило – большинство домов моды, за крайне редким исключением, оставались семейными предприятиями.

Профсоюзная палата занималась многими важными вопросами помимо улаживания споров с работниками. Среди них было обучение тех, кто работал в домах высокой моды, так как качество изделий во многом зависело от их опыта, умений и навыков. После Первой мировой войны кутюрье направляли своих учеников в профессиональные школы, особенно в Профессиональный женский институт (Institut Professionnel Féminin) в Париже. Обучение продолжалось два года: одно утро в неделю в первый год и два утра в неделю во второй год, что позволяло учиться и одновременно применять свои навыки на работе. В 1921 году Профсоюзная палата учредила фонд, который оплачивал половину расходов на обучение учениц высокой моды, в то время как дома моды оплачивали другую половину. Но кроме профессиональных навыков в школе учениц приучали к дисциплине и порядку, что ценилось чуть ли не выше. В 1931 году палата открыла две собственные школы. Теперь женщин обучали еще и умению делать выкройки, управленческим навыкам, организации производства, рассказывали об используемом сырье, дизайне. Они изучали цвета, виды орнаментов, эстетику и ткани. Обучение длилось также два года, но по вечерам и в субботу – три раза в неделю. Дом Нины Риччи поддерживал подобные начинания, так как, во-первых, сама Нина прошла путь от ученицы до владелицы собственного дома, во-вторых, высокая мода уже требовала более глубоких знаний от работниц.

Кроме того, палата аккумулировала важную информацию и делилась ею со своими членами. Это касалось самого широкого спектра вопросов: курса валют, тарифов, социальной политики государства. Палата информировала дома моды и о мошенниках. Например, о тех, кто делал заказы, но не оплачивал их или использовал поддельные чеки. Некоторые частные клиенты тоже не чурались покупать дорогие вещи в рассрочку, которая растягивалась на многие месяцы. Дома моды при помощи Профсоюзной палаты составляли черный список, который палата регулярно обновляла и рассылала своим членам. Более того, кутюрье к концу 1930-х годов делились своими черными списками и с коллегами из других областей, например с ювелирами и дизайнерами интерьера.

Профсоюзная палата также вырабатывала общие принципы рекламы. На тот момент существовали два основных мнения: реклама, нацеленная на массовый рынок, не нужна, так как она фокусируется на довольно узком сегменте богатой клиентуры; и мнение, которого придерживались Лелонг и Риччи, хотевшие использовать современные на тот момент средства массовой рекламы. Среди последних числились демонстрации моделей за границей, особенно в такой стране, как США. В выставках дома моды могли не участвовать лично, но палата всячески поощряла их высылать рисунки и фотографии своих моделей. Кроме этого, для демонстрации моделей использовались куклы. Однако с определенного момента, когда желание домов моды поехать чуть ли не на любую выставку, которая их приглашала, стало чересчур активным, палата обязала их, прежде чем давать согласие, получать от нее разрешение. Довольно часто им отказывали, «развивая политику редкости и эксклюзивности, участия только в крупных, престижных мероприятиях». Одна мысль постоянно подчеркивалась президентом и вице-президентом палаты: высокая мода делает огромный вклад в национальную экономику Франции. На городском уровне постоянную озабоченность вызывал вопрос о стоимости аренды помещений в Париже. В домах высокой моды все, от создания моделей до производства и розничной торговли, делалось в помещениях, имевших большую площадь, что требовало от фирм очень высоких затрат. Профсоюзная палата пыталась отстоять интересы высокой моды перед властями Парижа, утверждая, что слишком высокая арендная плата мешает выживанию профессии. На государственном уровне борьба шла за отмену налога на предметы роскоши, к которым, конечно, относились изделия от-кутюр. В 1930-х годах удалось добиться снижения налога на нижнее белье из натурального шелка – с двенадцати до шести процентов.

Дома высокой моды имели два вида клиентов: частных и корпоративных. Корпоративных клиентов представляли иностранные оптовые покупатели и французские провинциальные кутюрье. Французским универмагам и частным швеям не разрешалось входить в дома высокой моды и покупать у них модели. В отличие от сегодняшнего дня у домов моды первой половины XX века было много частных клиентов – буржуа, знать, знаменитости предпочитали покупать у них напрямую. Если частный клиент видел изделие, которое он купил в доме высокой моды, в универмаге, то бывал очень недоволен. Поэтому предпочтение отдавалось именно им (частные клиенты составляли около 75 процентов покупателей) и представителям из других стран, которые приезжали на сезонные показы и оставляли заказы на конкретные модели. Таким образом, парижские дома моды оставались (и остаются) символом, неким эталоном высокой моды в мире. Специальная служба отбирала и регистрировала журналистов, корпоративных покупателей и частных клиентов. Затем Профсоюзная палата выпускала карточки для прессы и покупателей, необходимые для посещения показов модной одежды. Без карточки вход в дом высокой моды был невозможен. В некоторых домах корпоративные покупатели, которые не совершали покупок, через несколько сезонов попадали в черный список. Пресса, корпоративные покупатели и частные клиенты имели разное время для посещения показов.

Забастовки 1936 года заставили Профсоюзную палату принять закон о пятидневной рабочей неделе и восьмичасовом рабочем дне, оставив работодателям возможность открывать дома моды в субботу. Также работникам раз в году предоставлялся оплачиваемый двухнедельный отпуск, зарплаты в среднем повысили на восемь процентов. Эти меры привели к повышению цен на изделия домов высокой моды, так как владельцы хотели компенсировать свои расходы. В 1937 году Профсоюзная палата находилась в сложном положении, слышались голоса тех, кто хотел ее распустить в угоду собственным интересам. Возглавившие палату Лелонг и Риччи первым делом призвали дома моды сохранить единство, статус палаты, ее репутацию. Несмотря на то что некоторые дома моды не желали становиться членами Профсоюзной палаты (среди них – Коко Шанель, считавшая, что копирование ее моделей идет ей на пользу, и по своей натуре бывшая скорее одиночкой, чем командным игроком), в целом политика дальнейшего объединения дала хорошие результаты. Робер Риччи оставался в должности вице-президента палаты в течение двенадцати лет, а в 1963 году был ее президентом.

На первый взгляд кажется, что Робер Риччи вездесущ: он руководит домом моды своей матери, активно участвует в развитии рекламного агентства и фотостудии, где является одним из собственников, занимает пост вице-президента Профсоюзной палаты высокой моды, где приходится решать массу сложных вопросов. Времена были турбулентные: экономический спад, забастовки не способствовали почиванию на лаврах. Несмотря на кипучую энергию, Робер в итоге принял решение продать свою долю и в рекламном агентстве, и в фотостудии. С 1937 года он сосредоточился на делах дома моды. Вместе с Лелонгом он старался восстановить единство домов – членов Профсоюзной палаты, в то же время уделяя массу внимания делам матери.

Нине Риччи исполнилось пятьдесят четыре года. Она по-прежнему активно разрабатывает новые модели, ее статус крепнет, а клиентура растет. На нескольких этажах дома моды вовсю кипела работа. Благодаря сыну Нине не приходилось заниматься текущими вопросами, но она встречалась с ним практически ежедневно и обсуждала все, что происходило в доме. Огромный опыт Нины Риччи находил применение не только в конструировании новой одежды – она всегда могла подсказать решение многих организационных вопросов, поэтому Робер всегда присушивался к ее мнению. Он глубоко уважал свою мать, у них фактически никогда не возникало споров, а если случались разногласия, мать и сын всегда умели договориться. Подобная идиллия легко объяснима: Робер с детства наблюдал за матерью, за тем, как она работает, часто вместе с ней приезжал в дом моды «Раффин». Робер был искренне благодарен Нине за усилия, которые она прикладывала, чтобы он ни в чем не нуждался и получил отличное образование. Его собственные способности лишь преумножили достижения матери. Конечно, семья Риччи уже не строилась по образу и подобию патриархальных итальянских семей, но сплоченность осталась, пусть и поредели ряды членов этого семейства.

Когда Робер Риччи решил посвятить себя дому моды, он быстро нашел сферу применения своих талантов, и ею не была одежда. Как и Лелонг, Робер увлекся парфюмерией. Успех придет позднее, но с 1937 года Робер начал обдумывать и обсуждать с Ниной свой парфюмерный проект. На самом деле такое развитие событий видится вполне логичным – подавляющее большинство кутюрье имели собственные духи. Люсьен Лелонг данной области мог дать много советов: он начал выпускать свои ароматы с 1924 года, основав компанию «Societe des Parfums Lucien Lelong». С названиями Лелонг не мучился – называл их кратко, по первым буквам алфавита. В 1930 году над флаконами для его духов начал работать Рене Лалик. В 1936 году Лелонг придумал весьма удачную концепцию для коммерческого успеха нового парфюма. Он начал его выпускать во флаконах шести разных размеров, что значительно удешевило духи, сделав их доступными более широкой аудитории. Эти духи стали популярны не только во Франции, но и в других странах. В 1937 году Лелонг возглавил журнал «Эль» (Elle – по французски «Она») и тут же выпустил одноименные духи под своей маркой. Интересно, что Лелонг, как и Риччи, не увлекался конструированием одежды, которая выпускалась под его именем. Среди дизайнеров его дома моды были, например, Кристиан Диор, Пьер Бальма, Юбер Живанши… Но несмотря на это, стиль дома Лелонга оставался узнаваемым.

Духи считались делом прибыльным, но в них тоже приходилось вкладывать большие деньги. Именно по этой причине Коко Шанель передала права на создание своих духов «Шанель № 5» братьям Вертхаймер – без крупных вложений она могла выпускать маленькие партии духов, которые продавались только в ее бутике. Огромным рынком для Европы оставалась Америка, но, чтобы выйти на него, требовалась реклама и налаженное производство. Эльза Скиапарелли в 1930-е годы тоже выпустила свой парфюм Shocking, рекламный плакат для которого создал Сальвадор Дали. Пожалуй, самыми знаменитыми духами 1930-х стал парфюм Joy от Жана Пату, признанный ароматом XX века[42]. Духи были созданы в 1929 году, и несмотря на то, что они считались самым дорогим парфюмом в мире, имели огромный успех. Joy считается одним из величайших цветочных ароматов всех времен. Несмотря на депрессию, в 1930-е годы выпускалась целая линейка различных духов, которые предоставляли широкий выбор женщинам любого достатка. Чуть не каждый крупный дом моды считал своим долгом выпустить собственные духи.

Результатом размышлений Робера стал не только его уход из рекламного агентства и фотостудии, но и решение Нины Риччи отдать ему свою долю в доме моды, то есть половину капитала, который он смог бы вложить в развитие парфюмерной линии. Этот шаг еще раз показывает степень доверия между матерью и сыном, Нина в Робере не сомневалась: если он что задумал, то успех просто обязан ему сопутствовать.

Часть 4

1939–1953

Глава 1

Раскол

Вторая мировая война расколола Францию на три основных лагеря. В первом находились те, кто остался на оккупированной фашистами территории. Многих из них потом обвинили в сотрудничестве с немцами, судили, осуждали. Правда, уже в 1950-х годах обвинения массово снимали – того самого «сотрудничества» словно и не существовало. Второй лагерь – это те, кто поддерживал коллаборационистское правительство Виши, под юрисдикцией которого находилась территория южнее Парижа. Власть там только формально принадлежала французам, но на деле правительство Виши активно сотрудничало с немецкими властями. И наконец, третий лагерь, который представляло движение Сопротивления, то есть люди, не желавшие смириться с поражением.

В первом лагере оказалось очень много деятелей культуры Франции. Им позволялось писать и издавать книги, снимать кино (в Париже немцы организовали киностудию, на которой в годы войны снималось немало фильмов). Гитлер с самого начала хотел оставить Парижу место мировой культурной столицы, но с единственным условием: управлять этим городом, этой культурой будут нацисты. Послабления носили внешний характер. По сути, внутренние процессы были такие же, как на других оккупированных территориях: страну зачищали от евреев, за всеми действиями местного населения пристально следили, произведения деятелей культуры подвергались цензуре. Но в городе продолжали работать театры, рестораны (некоторые закрывались, но недостатка в местах для развлечений у немцев не наблюдалось), в отеле «Ритц» проводились показы мод.

Франция капитулировала очень быстро, хотя силы с противником у нее были равные: она считалась одной из сильнейших стран Европы. «10 мая 1940 года Германия вторглась на территорию Франции, а уже 25 мая главнокомандующий французскими вооруженными силами генерал Максим Вейган на заседании правительства заявил, что нужно просить капитуляции. 14 июня 1940 года немцы вошли в Париж, а 22 июня 1940 года Франция официально капитулировала. Одна из крупнейших европейских держав, имевшая десятки колоний в Африке, Азии, Америке и Океании, продержалась лишь 40 дней. Более миллиона военнослужащих попали в плен, 84 тысячи погибли. 10 июля 1940 года, спустя два месяца после нападения Германии, во Франции было сформировано прогитлеровское марионеточное правительство, утвержденное Национальным собранием в городе Виши. Его возглавил 84-летнй маршал Анри Филипп Петен – один из старейших французских военачальников, получивший маршальское звание еще в 1918 году. Незадолго до капитуляции Франции Петен стал заместителем председателя французского правительства. Петен полностью поддержал Гитлера в обмен на контроль за южной частью Франции. Северная часть осталась оккупированной германскими войсками. Правительство Виши, названное так по названию города, в котором было сформировано, контролировало ситуацию и в большинстве французских колоний. Так, под контролем вишистов оказались важнейшие колонии в Северной Африке и Индокитае – Алжир и Вьетнам. Правительство Виши депортировало как минимум 75 тысяч французских евреев в лагеря смерти, тысячи французов воевали на стороне гитлеровской Германии против Советского Союза»[43].

Ситуация складывалась весьма противоречивая: заводы и фабрики Франции работали на Германию всю войну, поставляли вооружение, продовольствие, обмундирование. «Франция поставила 4 тысячи самолетов, 10 тысяч авиационных двигателей для нужд люфтваффе. Немецкие самолеты с французскими двигателями бомбили советские города. Более 52 тысяч грузовых автомобилей, произведенных во Франции, составляли значительную часть автомобильного парка вермахта и войск СС. Французские военные заводы бесперебойно снабжали Германию минометами, гаубицами, бронированной техникой. И трудились на этих предприятиях французские рабочие. Миллионы французских мужчин и не думали восставать против гитлеровцев»[44].

Владельцы домов моды тоже не спешили закрываться. Коко Шанель еще осенью 1939 года объявила о закрытии, что сочли ее местью работницам за забастовку, из-за которой ей пришлось претерпеть унижение и согласиться с их требованиями. Но ее бутик работал всю войну, обслуживая немецких солдат и офицеров, желавших купить своим дамам знаменитые духи «Шанель № 5». Также духи продавались в Америке. Прибыль шла на счет Коко в Швейцарии. Что же происходило с другими кутюрье?

Люсьена Лелонга в самом начале войны с Германией мобилизовали, но буквально через десять дней признали негодным к военной службе. Причина была веской: пятидесятилетний Лелонг еще во время Первой мировой получил тяжелейшее ранение, поэтому ни возраст, ни здоровье более не позволяли ему защищать родину. Лелонг принял решение, которое поддержал Робер Риччи: продолжать работу, несмотря на все сложности, дабы сохранить рабочие места. Ему удалось уговорить сто пятьдесят американских покупателей, представлявших магазины и ателье, приехать в Париж. Лелонг организовал их переезд на корабле до Италии, а далее на поезде до Парижа, где им показали коллекции сразу нескольких домов моды. Когда в июне французы капитулировали, Лелонг находился в Беаррице. Он тут же возвратился в Париж. Нацисты настойчиво предлагали ему перебазировать дома моды в Берлин и Вену. Кроме этого мастерам следовало согласиться преподавать в специальных школах, которые планировалось открыть в этих же городах, чтобы вырастить новое поколение специалистов моды, но уже немецких. Лелонг отказался, и тогда его пригласили в Берлин, где ему предстояло изложить свою точку зрения. При поддержке Профсоюзной палаты высокой моды и министра промышленного производства Лелонг отправился в Германию. Как ни странно, с ним согласились и не стали настаивать на переносе домов моды в Берлин и Вену, обошлись также и без школ. Видимо, в 1940 году немцы, хоть и были преисполнены энтузиазма по поводу исхода войны, все же больше думали о военных действиях, нежели о моде. Впрочем, о господстве французской высокой моды в Германии вспоминали часто. Некоторые немецкие женские ассоциации выступали против диктата французской моды, требовали «освобождения от тирании парижской высокой моды».

В 1941 году на дом моды Лелонга начинают работать Кристиан Диор и Пьер Бальма. Условия для функционирования домов моды становятся все жестче. Немцы постоянно возвращаются к идее прекратить выпуск одежды от-кутюр: «В ходе четырех лет провели четырнадцать официальных конференций с немцами; на четырех из них они объявили, что швейное искусство от-кутюр должно быть полностью запрещено, но каждый раз французам удавалось избежать этой катастрофы». Кроме того, с 1941 года для домов моды начала существовать специальная система карточек на ткань, выделенный лимит превышать было запрещено. Сначала от действия этой системы Лелонг освободил двенадцать домов моды, а работать в столице их продолжало более девяноста. В итоге ему удалось сохранить около шестидесяти домов высокой моды. Также Лелонг не дал депортировать около десяти тысяч работников, задействованных в домах моды, которых немцы хотели перебросить на работу в военной промышленности. Не забывал в то тяжелое время Лелонг и о своей парфюмерной линии. В 1942 году в продаже появился его парфюм Tempest в хрустальном граненом флаконе в форме призмы, упакованный в белую коробку с золотой надписью.

Среди основных проблем, с которыми сталкивались дома моды, были следующие: сложности с поставками тканей и фурнитуры (основные поставщики находились в другой части страны, а то, что поставлялось, по большей части отправлялось в Германию), нехватка рабочей силы (несмотря на усилия Лелонга, многих все-таки отправляли на другие производства и в Германию, не говоря уже о гонениях на евреев). В октябре 1940 года был создан организационный комитет по одежде, отвечающий за распределение текстиля. Подобные комитеты правительство Виши организовывало в большинстве отраслей промышленности для руководства французской экономикой. Изначально предполагалось, что они будут защищать интересы Франции, но как-то очень быстро комитеты стали инструментом коллаборации с нацистами. Комитеты контролировали музыкальную сферу (в частности, запрещая евреям участвовать в театральных постановках, концертах, съемках в кино), звукозапись, авторские права. Запрещалось не просто участие евреев, но и исполнение созданных ими произведений. Организационный комитет по книжной промышленности, искусству и коммерции занимался распределением бумаги и цензурой. Комитет текстильной промышленности занимался распределением тканей. Основные ограничения вводились на кожу, шерсть, другие натуральные материалы (из-за чего кутюрье начали активно использовать искусственные, например вискозу), но касались и многого другого. Для покупателей ввели карточки на приобретение предметов одежды и обуви, а для домов моды – карточки, которые регламентировали покупку тканей и фурнитуры. В 1941 году дома моды обязали ограничиться производством ста моделей в год и разрабатывать свои модели при строгой экономической дисциплине. Тем не менее некоторые дома высокой моды пользовались льготами и получали дополнительные субсидии на товары с учетом непредвиденных обстоятельств. Эта система исключений приводила к конфликтам, которые пытались нивелировать Лелонг и Риччи. В апреле 1942 года запретили производить брюки с отворотами, куртки с мехом, пальто с хлястиком, куртки и рубашки с морским воротником, также была ограничена длина юбки.

Сильно сократилось производство парфюмерии, так как парфюмерная фабрика в Грассе, выполнявшая подавляющее большинство заказов, оказалась отрезанной от основных поставщиков сырья. На территории самой фабрики всегда выращивали цветы и другие растения для производства духов, но это была лишь малая часть того, что требовалось.

Как всегда, богатые покупатели страдали меньше остальных. Они покупали одежду на черном рынке и в оставшихся открытыми домах моды. Конечно, домам стало сложнее откликаться на возросший спрос, но у некоторых, включая дом Нины Риччи, доход за годы войны только увеличивался. Кутюрье старались делать одежду одновременно практичной и красивой, при этом затрачивая на ее изготовление минимум средств. Остальным приходилось куда тяжелее. Чтобы получить ваучер на одежду, женщина должна была иметь одно платье, один халатов, одну блузку, меньше шести пар чулок, к тому же у нее не должно было быть ни плаща, ни зимнего пальто. Женские журналы стали печатать советы о том, как продлить жизнь одежде, как шить самим, используя куски разных тканей. Одежду больше не выбрасывали, ее чинили, перешивали, делали все возможное, чтобы она хоть сколько-то могла еще прослужить. В то время активно развивается блошиный рынок – место, где можно купить, например, кусочек кружева и украсить им старое платье или прикрыть протертое место.

Жанна Ланвин объясняла, что нужно адаптироваться к существующим обстоятельствам, создавая простые, но красивые вещи, Нина Риччи с оптимизмом смотрела на будущее высокой моды: «Мои клиентки, которые потеряли все, приходят ко мне и заново собирают свой гардероб. Я утверждаю, что мои рабочие не потеряли ни своей ловкости, ни изобретательности во время вынужденного бездействия». Дефицит кожи порождает новую моду в обуви – деревянную подошву. В июле 1941 года прошла выставка, на которой демонстрировали модели из искусственных материалов, а также из дерева, лыка, войлока, соломы. Общая линия новой моды такова: расширяются плечи, укорачиваются юбки, подчеркивается талия. В моду входят разноцветные перчатки. Интересно, что к головным уборам не применялось нормирование по тканям. Модным аксессуаром в 1940–1944 годах была крошечная шляпка «биби»: в начале войны ее носили надвинутой на лоб, затем стало модно надевать ее на затылок, постепенно она становилась все больше и больше, пока в 1944 году не вышла из моды. Так как экономить на материалах для шляпок по какой-то таинственной причине не заставляли, головные уборы приобретали экстравагантные формы и изготавливались из самых разных материалов. Тем не менее дефицит тканей подстегивал фантазию: одна из известных парижских модисток в августе 1941 года даже представила серию шляп, сделанных из газетной и журнальной бумаги, украшенных тюлем, вуалью, лентами и страусовыми перьями ярких цветов. Сумки становятся гораздо большего размера, в том числе для того, чтобы в нее можно было положить противогаз. Многие модели сумок имели длинный ремешок, их носили через плечо, чтобы было удобно ездить на велосипеде, ставшем основным видом личного транспорта.

Роскошный Париж теперь переместился в Виши. Когда в 1940 году после подписания перемирия Шанель проезжала через этот город, то описывала происходившее там так: «Вся публика смеялась и пила шампанское. Вот это да, сезон в самом разгаре… здесь так весело и приятно». Позже Виши продолжал играть роль светского города: туда приезжали актрисы, писатели, богатые дамы, которые дефилировали в драгоценных мехах и украшениях. Все крупные премьеры фильмов и театральных постановок проводили в Виши. Но это была по большому счету горстка людей, пытавшихся не обращать внимания на войну, решивших, что перемирие для Франции означает возврат к мирному времени. В самом Париже роскошь себе в основном позволяли нацисты, их жены и подруги. Оставшиеся дома моды не бездействовали – работы хватало: потребности немцев казались безграничными.

В самом начале войны Робера Риччи призвали в армию в качестве офицера интендантской службы 7-й французской армии, которую сформировали в сентябре 1939 года. Во время нападения Германии 10 мая 1940 года 7-я армия участвовала в маневре Дайля-Бреда (он предусматривал в случае вторжения в Бельгию немецких войск военное вмешательство Франции) и продвигалась к Бельгии и Нидерландам. Французские войска хорошо сражались и удерживали свои позиции ценой больших потерь, но ситуация складывалась в пользу немцев, поэтому 7-я армия была выведена из Бельгии. В итоге 7-я армия принимала активное участие в битве за Францию до 25 июня 1940 года, когда была окончательно разбита. Атакованная на Сомме фашистами, имевшими превосходство в авиации и бронетехнике, она отступила более чем на четыреста километров. Всех, кто принимал участие в сражении, наградили Военным крестом. Роберу Риччи объявили благодарность по полку, так как непосредственно в боевых действиях он участия не принимал. В то же время Раймонда вступила в Ассоциацию французских дам, помогавшую эвакуировать раненых на личных автомобилях по всей Франции.

Эта ассоциация была создана в 1879 году, затем, в 1881 году, был создан Союз женщин Франции. В 1940 году Общество помощи раненым воинам и эти две организации объединились и вошли в состав французского Общества Красного Креста. Первым, в 1864 году, было создано Общество помощи раненым воинам. Возглавляемое мужчинами, но состоявшее из женщин, общество принадлежало к консервативному католическому движению, и как минимум сорок процентов его приверженцев происходили из аристократии. Ассоциация французских дам состояла в основном из протестанток, которые признавали ценности Республики, женщин аристократического происхождения в ней было значительно меньше. В Союз женщин Франции в основном входили католички, но также женщины протестантского или иудаистского вероисповедания, которые рассматривали религию как вопрос частного характера, принадлежали к буржуазии или к крупным промышленным династиям.

Все три общества имели разную значимость. К концу 1937 года Общество помощи раненым воинам насчитывало около ста сорока тысяч членов, и в Ассоциации французских дам, и в Союзе женщин Франции также состояли около восьмидесяти тысяч человек. То же относилось и к размеру бюджета. Финансовый 1936 год составил около сорока двух миллионов франков для Общества помощи раненым воинам, по семь миллионов – для Союза женщин Франции и Ассоциации французских дам. Координация между тремя этими организациями развивалась медленно, хотя, казалось бы, их цели были общими. Решение, принятое маршалом Петеном в августе 1940 года, было призвано объединить три общества в единый орган – французский Красный Крест, как то делалось в других странах, что стало результатом процесса, ускоренного началом Второй мировой войны. Французский Красный Крест в период с 1940 по 1944 год сделал многое: перевозил больных и раненых, оказывал помощь военнопленным, создал службу помощи семьям пропавших без вести, организовывал детские сады, помогал пострадавшим и беженцам, направлял свои аварийные и спасательные бригады в города, разрушенные вследствие бомбардировок. Однако по сей день ведутся споры о роли французского Красного Креста, ведь международный характер этой организации подразумевал, что она должна была соблюдать строжайший нейтралитет. Но во Франции почетным председателем Общества Красного Креста был маршал Петен, стоявший во главе правительства Виши, а председателем Центрального комитета – его жена. Нейтралитет в такой ситуации соблюдать было практически невозможно. Петен прекрасно понимал, что его действия воспринимаются населением неоднозначно. При помощи Красного Креста он пытался создать из себя образ благодетеля. «Маршал заботится о людях» – лозунг, рекламировавший его деятельность. До момента освобождения ни один плакат, ни один фильм, ни один радиорепортаж, посвященный акциям французского Красного Креста, не создавался без образа главы государства. Немецкие власти предпочитали сотрудничать не с нейтральным международным Красным Крестом, а с подчиненным правительству Виши французским. Беспомощность французского Красного Креста ярко проявилась в отношении к евреям. В частности, с начала 1942 года организации запретили посещение концлагерей, где содержались французские евреи. С этого же момента в организации запретили работать сотрудникам еврейского происхождения.

Однако, как бы ни была деятельность французского Красного Креста противоречива, он помогал многим. Только женщины-водители автомобильных санитарных отделений французского Красного Креста имели право входить в лагеря военнопленных и вступать в контакт с немецкими властями. Флаг Красного Креста был необходим для обеспечения судоходной перевозки грузов из-за рубежа, поскольку разрешение Великобритании на прохождение блокады с продуктами питания для заключенных было предоставлено только Красному Кресту. Втайне от правительства Виши, принявшего антисемитские законы, многие сотрудники французского Красного Креста помогали детям из еврейских семей, оставшимся без родителей.

Раймонда помогала Ассоциации недолго: в 1941 году у них с Робером родилась вторая дочь – Арлетт. Многие мечты тогда пришлось отложить Роберу до лучших времен, он старался максимально облегчить жизнь семье, для чего работал не покладая рук. Нина Риччи выражала полное согласие с мнением Лелонга и собственного сына: дом моды должен продолжать работу независимо от того, кто является покупателем его изделий. Историки моды говорят, что авторитарные режимы, такие как Виши и фашистский, любили в одежде консервативный стиль, который исповедовался домом моды Нины Риччи, поэтому нужды семья не испытывала.

И все же рынок сильно сократился, что привело к резкому падению производства и кризису международной системы высокой моды, которая тяготела к Парижу, даже в доме Нины Риччи активность значительно снизилась. Все годы немецкой оккупации Профсоюзной палате приходилось отстаивать интересы своих членов. Кроме Лелонга и Риччи активное участие в работе принимал генеральный секретарь палаты Даниил Горин. Горин с самого начала вел учет всех, кто имел отношение к высокой моде (сотрудников и владельцев домов моды, владельцев модных журналов и журналистов, специализировавшихся на моде) и оставался во Франции. Таким образом, в палате знали, к кому можно обратиться, кто готов возобновить работу. Многие тогда уехали в США, так как боялись (и справедливо), что война затянется, и считали за лучшее перебазировать бизнес в Америку. Среди уехавших были не только евреи, но и те, кто до войны симпатизировал коммунистам, СССР и антифашистскому движению в целом.

В 1942 году Лелонг, Риччи и Горин обратились к главному редактору журнала «Вог», пребывавшему в Монте-Карло и не имевшему возможности продолжать издавать журнал, и попросили начать выпуск нового модного приложения к «Фигаро». Мишель де Брюнхофф в начале оккупации прекратил публикацию французского «Вога», несмотря на желание немцев. «Нет почетного способа издавать журнал при немцах… – говорил он после войны, – не было ничего без компромиссов или сотрудничества. В конце концов, я нашел способ выпускать модные альбомы, не говоря “пожалуйста” немцам». В итоге приложение «Модный альбом Фигаро» публиковало новинки парижских домов высокой моды, а распространялся журнал в других странах, чтобы мир не забывал: столица моды по-прежнему находится в Париже (на самой оккупированной территории журнал не распространялся). Брюнхофф несколько раз пересекал свободную зону и границу с оккупированной территорией, чтобы забрать в Париже статьи и иллюстрации моделей домов моды. Пропуска ему доставал Лелонг.

Некоторые кутюрье на компромисс не шли. Закрывая дом моды в Париже, они открывали его точную копию, например на Пятой авеню в Нью-Йорке, сохраняя высокие стандарты, принятые в области высокой моды во Франции. Не все высокопоставленные клиентки домов высокой моды демонстрировали лояльность нацистам. Ярким примером является Элизабет Ротшильд, отказавшаяся сесть рядом с женой Геринга на показе коллекции Эльзы Скиапарелли, за что заплатила дорогую цену: не будучи еврейкой, она тем не менее была отправлена в концлагерь, где и умерла в 1945 году, за месяц до окончания войны…

Лелонг и Риччи считали распространение журнала «Модный альбом Фигаро» своей первостепенной задачей. Журнал в определенной степени держал зарубежных клиентов в курсе новинок и показывал, что высокая мода в Париже жива. Но кроме проблемы выпуска самих изделий существовала огромная проблема, касавшаяся производства тканей. К 1939 году крупные лионские производители тканей, работавшие вместе с парижскими кутюрье, пользовались заслуженной репутацией в мире моды, в котором они полностью доминировали. Репутация основывалась не только на качестве сезонных дизайнов в производстве модной одежды, но и на технологических инновациях, и в производстве самых востребованных тканей. Эта важная и престижная в культурном отношении международная торговля принесла Франции в 1938 году двадцать пять миллиардов франков и была почти полностью разрушена оккупацией. В Лионе продолжала свою работу Профсоюзная палата производителей ткани, которая плотно сотрудничала с Профсоюзной палатой высокой моды в Париже – результат этого сотрудничества будет описан ниже.

Главным центром, в котором до войны производился текстиль, являлся Лион, оказавшийся на условно свободной территории Виши и полностью отрезанный от своих парижских заказчиков в домах моды. А так как клиенты у кутюрье оставались – как немцы, так и коллаборационисты, то приходилось искусственно поддерживать вид нормальной жизни. В конечном итоге за время войны парижский мир моды не пропустил ни одного показа. Интересно, что основными покупательницами домов моды оставались француженки: согласно данным за 1941 год из двух тысяч специальных карточек, выданных для покупок в домах высокой моды, только двести использовались немецкими женщинами. Среди них, кстати, была жена Германа Геринга Эмма, немецкая актриса театра и кино, негласно считавшаяся первой леди Германии. Она являлась постоянной и преданной клиенткой Жанны Ланвин. В начале августа 1944 года, буквально за две недели до освобождения Парижа, Эмма в самом прямом смысле слова «затарилась» в доме моды Ланвин, понимая, что, скорее всего, у нее больше не будет шанса посетить Париж. Но двести клиенток на самом деле представляют большое количество. Это не просто немки, а жены высокопоставленных немецких офицеров, либо проживавших в Париже во время войны на более или менее постоянной основе, либо приезжавших в Париж по делам. Если бы нацисты хотели уничтожить французскую моду, считают историки, они бы это сделали несмотря ни на какие усилия Лелонга и Риччи. Однако такого желания не было. С самого начала оккупации нацисты пытались создать иллюзию, что нормальная жизнь в Париже продолжается. Город должен был представлять успешный пример «культурной коллаборации», частью которой являлась высокая мода. Основной задачей была лишь чистка модных предприятий от евреев. Так как в домах моды и текстильных компаниях они продолжали работать, нацисты потребовали от Даниила Горина список таких предприятий в Париже, и в итоге он его составил. Письмо Даниила Горина от 14 мая 1941 года в службу экономической документации: «Торговая палата Германии просит передать ей список израильских домов, занимающихся созданием рисунков для производства текстиля. Мы прилагаем этот список, чтобы вы могли поделиться им, если сочтете это необходимым… Fred Levy – 8, rue St. Marc[45]; Atelier Pax (M. Spreirezen) 47, avenue de l’Opera; Studio Rosal, 4, rue de la Paix; E. P. Sebes, rue St. Marc; Atelier du Helder (Gottesmann), 7, rue Scribe; Brodski, 10, rue St. Marc; Jos Bronstein, 97, rue des Petits Champs; Feldmann et Cie, 11 bis, boulevard Haussmann; Atelier des Capucines (M. Aelion), 9, boulevard des Capucines; M. A. Flashner, 48, rue des Abbesses; M. A. Fraenkel, 9, rue Verniquet; Hajos (M. Semann), 7, rue des Italiens; Etablissment Lang, 8, rue de Monthyon»[46].

В годы войны в парижских домах моды работали около двенадцати тысяч человек (это 97 процентов задействованной до войны рабочей силы). С одной стороны, Лелонг спас этих людей от возможной отправки на принудительные работы в Германию, от голода и даже смерти. Он сумел убедить нацистов, что все сотрудники должны остаться в Париже. С другой стороны, все дома моды находились под пристальным надзором нацистов. Есть и третья сторона: дома моды за время войны сумели даже увеличить свою прибыль. Ярким примером удачного ведения дел стал дом моды Жака Фата. В 1937 году он начинал свою работу по созданию моделей в маленькой студии. В 1942 году на него работали уже семьдесят шесть человек, а в 1944-м – двести сорок. Его дом процветал, а сам кутюрье вместе со своей женой (модель, бывшая секретарша Коко Шанель Женевьева Бушер) активно посещал вечера в немецком посольстве в Париже. По стечению обстоятельств Жак Фат, как и Лелонг и Риччи, служил в армии недолго, был демобилизован, получил Военный крест, а с 1940 года процветал при оккупационном режиме.

Чтобы обойти запрет на торговлю с иностранцами в оккупированном районе, крупные модные дома прибегали к уловкам. Примером может служить выставка высокой моды, организованная в Лионе в свободной зоне в марте 1942 года, на которой собрались девятнадцать известных домов, чтобы продемонстрировать свои модели и привлечь международную клиентуру из нейтральных стран. Люсьен Лелонг и Робер Риччи организовали показ для кутюрье из Парижа. Вместе с показом прошел гала-концерт с участием танцевальной труппы Сержа Лифаря, организованный Национальной помощью (Le Secours national). Национальную помощь впервые создали в начале Первой мировой войны для помощи военным, их семьям и пострадавшему гражданскому населению. Осенью 1939 года работу Национальной помощи возобновили, а через год организацию передали в ведение правительства Петена в Виши. Средства Национальная помощь получала немалые, в частности от ликвидации имущества французов, лишенных гражданства (среди них в основном были французы еврейского происхождения, а также те, кто открыто противостоял режиму). Серж Лифарь, родившийся в Киеве и эмигрировавший во Францию в начале 1920-х, с 1940 года активно сотрудничал с нацистами, стал одной из ярчайших звезд культурной и светской жизни Парижа. После взятия родного Киева нацистами послал поздравительную телеграмму Геббельсу, с которым познакомился лично. Лифарь много гастролировал по Германии, ездил в Берлин по специальному приглашению Геббельса обсуждать от имени «французского искусства» вопросы организации зрелищ в новой Европе. Несмотря на выдвинутые обвинения, после войны был оправдан…

Чтобы получить двести пропусков, необходимых для поездки в свободную зону, Лелонг согласился присутствовать на обеде в прогерманской ассоциации «Table ronde». Он изложил проблему своему соседу по столу, который по счастливой случайности оказался высокопоставленным немецким офицером, и вскоре получил пропуска. Из всех нейтральных стран в Лион на показы приехали триста пятьдесят профессионалов моды. Они смогли выбрать заинтересовавшие их модели и купить выкройки. Правда, напрямую продажи проводить было нельзя, для этого требовалось получить специальную экспортную лицензию, которую выдавали крайне редко. Но сложности подобного рода оставались во время войны исключением, к тому же изрядно злили немцев, которые после подобных мероприятий еще сильнее закручивали гайки.

Немного сглаживала ситуацию попытки заигрывать с новыми властями: кутюрье и производители тканей во время войны изо всех сил пытались сохранить свой национальный и даже международный статус элитных дизайнеров благодаря культурным выставкам, которые организовывали немцы для распространения нацистской идеологии и правительство Виши. В Париже в Малом дворце в июле 1941 года были выставлены французские и немецкие ткани параллельно с выставкой «Европейская Франция». В том же году бюллетень шелковых изделий описывал выставку лионского шелка в салоне художников в Токийском дворце как «мерцающее шоу… в честь великого вождя, который руководит судьбой Франции». На Лионской ярмарке с 27 сентября по 5 октября 1941 года в оригинальной форме отдали дань уважения маршалу Петену: на специальном стенде, украшенном Союзом производителей шелка, выставили великолепный портрет маршала, сотканный из натурального шелка, настоящий шедевр лионского ремесла. А журнал «Métiers de France» воспроизвел большой жаккардовый портрет маршала Петена, размещенный на открытии секции ремесел Лионской ярмарки 1 ноября 1941 года. На той же ярмарке Лелонгу удалось провести показы высокой моды, так как он убедил устроителей, что высокая мода – это тоже ремесло. Тем не менее никогда раньше кутюрье не демонстрировали свою стильную одежду, предназначенную для элиты, наряду с башмаками, сельскохозяйственной керамикой и рыболовными сетями.

Осенью 1940 года парижскую моду представили в Швеции, в меньшем объеме, чем до войны, но тем не менее коллекции отметили журналы мод. И потом, в течение последующих военных лет, информация о модных парижских новинках постоянно появлялась в шведских журналах. Кутюрье и производители тканей с разрешения нацистов в сентябре 1942 года приняли участие в Международной ярмарке в Барселоне, на которой представили образцы тканей под тем же огромным портретом Петена. Формально торговля с Испанией была разрешена, но опять-таки, независимо от того, находится продавец на оккупированной территории или в свободной зоне, для проведения сделки требовалось официальное разрешение нацистов. В конце 1942 года аналогичная выставка проводилась в Швейцарии. И там опять центральным выставочным экспонатом стал портрет Петена. Торговать со Швейцарией, как и с Испанией, запрещено не было, но получить разрешение удавалось с огромным трудом. В коллекции Музея декоративных искусств в Париже хранятся сорок образцов, датированных 1940–1942 годами, подаренных профсоюзом производителей шелка после выставки «Лионские шелковые ткани с 1800 года по настоящее время – ткани для одежды, моды, мебели», которая прошла с 11 марта по 18 апреля 1943 года.

Дома мод вынужденно подстраивали свои модели под те ткани, которые могли раздобыть. Если до начала войны превалировали крупные цветочные узоры, которые так любила Нина Риччи, то к 1943 году четко прослеживались следующие мотивы:

1. Образы маршала Петена, взятые непосредственно с плакатов политической пропаганды. Отчасти такую любовь к нему можно объяснить тем, что маршал взял под свою опеку текстильную промышленность Лиона.

2. Ностальгия по идеализированному прошлому – от Средневековья до XIX века. Некоторые называют культуру Виши антимодернизмом.

3. Отражение мечты об удаче, легкости и красивой жизни: карты, зерна или чашки кофе, еда, которой не было у большинства в те времена.

4. Экзотические мотивы, связанные с французскими колониями (они уже входили в моду благодаря текстильным дизайнам в 1920-е годы), в частности в Африке.

5. Часто использовался триколор, который был призван вызывать чувства патриотизма – опасная почва, но эти цвета очень часто встречались в принтах на тканях. Например, одна из компаний выпускала трехцветные ткани только во время войны. Ее довоенные рисунки были чрезвычайно сложными, а в этот период компания выпустила двустороннюю ткань, на синем фоне которой были изображены белые кролики, гуси и козы, поедающие красные цветы. А мадам Гре в 1942 году открыла салон моды в Париже и привела немцев в такой гнев своими трехцветными коллекциями, что те на какое-то время закрыли ее салон.

6. Маленькие, очаровательные символические картинки, напоминающие фольклор и сельский мир, возвращение к традиционной сельской архитектуре, ремеслам и народным промыслам. Это связано с идеологией семьи – «Kinder, Kirche, Küche»[47], которую проповедовали нацисты, и «возвращением на землю». Фольклорные группы активно участвовали в официальных мероприятиях Виши, и это было перенесено в мир моды Парижа и Виши в виде блузок с вышивкой, летних «крестьянских» платьев с пышными рукавами, широких юбок и шейных платков. Среди рисунков на тканях можно найти изображения полевых работ, ветряных мельниц, женщин на фоне красных и серых цветов, сцены из сельской жизни: женщина доит корову, а рядом изображены ослики, утки, кролики на фоне полевых цветов; спящие лошади и крестьяне, надпись на ткани – «Все хорошо, прекрасная маркиза». Многие из этих тканей и изделий из них были представлены на Лионской выставке шелковых изделий 1943 года.

7. Цветы: луговые ромашки, маки, васильки и маргаритки. Эти цветы использовал еще Рауль Дюфи, который рисовал узоры для тканей для Поля Пуаре и Бьянчини-Ферье, производителя текстиля из Лиона, в 1910—1920-х годах, но в Лионе и даже в Париже военного времени в этой символике неизбежно прослеживается вишистская пропаганда. Среди примеров 1942 года – изделия из шелка кремового цвета с вышитыми на воротнике маленькими полевыми цветами: незабудками, колокольчиками и маленькими ромашками.

8. Пшеничные колосья – патриотическая символика плодородных пшеничных полей Франции. Один из примеров: дом моды Эльзы Скиапарелли выпустил шокирующий костюм розового цвета с золотыми колосьями, вышитыми на каждом плече.

«Модный альбом Фигаро» писал, что вечерние платья парижских осенних коллекциий были самой сутью высокой моды – формой сопротивления. Когда летом 1944 года союзники вошли в Париж, Люсьен Лелонг, Робер Риччи и другие представители домов высокой моды активно распространяли идею, что кутюрье противостояли нацистам, демонстрируя парижский стиль при полном дефиците, что британская и американская пресса назвала «сопротивлением важных персон». Многие после окончания войны считали, что белые, красные, синие ромашки и другие мотивы, напротив, подтверждали преданность режиму Виши из-за близости к изображениям на пропагандистских плакатах петенистов. Однако для женщин среднего класса покупка двух шарфов для изготовления крестьянской юбки не означала, что они поддерживают лозунг «Возвращение на землю», просто эти аксессуары продавались без карточек.

Люсьена Лелонга после войны судили за сотрудничество с нацистами, но оправдали, а сейчас официально считается, что он спас высокую парижскую моду… Французская писательница Мишель Кон пишет, что желание связать эту работу с серьезной формой сопротивления «невыносимо» – «невыносимо для памяти жертв и тех, кто прошел через пытки». Надо признать, не только кутюрье шли на сделку с нацистами, но и другие представители мира искусства. В Париже, например, проводились салоны, в которых участвовали художники-французы: «Художники французского происхождения, имеющие хорошую репутацию, могли продолжать выставляться до тех пор, пока они ставили свои подписи под документом, озаглавленным: “Я удостоверяю, что я француз, а не еврей”. Источник – страницы подписей из Осеннего салона 1942 года»[48]. Правительство Виши, имевшее влияние в оккупированном Париже, приветствовало возрождение национального французского искусства, а нацисты в столице пытались оживить культурную жизнь Франции. В июне 1942 года в галерее Франции состоялась групповая выставка картин фовистов (среди них – Р. Дюфи). Картины фовистов посылали в Испанию, Португалию, Швейцарию. Но такие действия часто называют «пассивным сотрудничеством», словно снимая с участников ответственность. Еще в 1937 году в Берлинской академии искусств под покровительством Геринга и французского посла в Германии прошла выставка «Современная французская живопись». Среди прочих там были представлены три картины Рауля Дюфи, три картины Анри Матисса, тоже активно выставлявшегося позже, во время оккупации, в Париже. Одну из выставленных скульптур приобрел Адольф Гитлер. В каталоге выставки указывалось место рождения каждого художника и подчеркивалось, что участники – только этнические французы. Гитлеру можно было не беспокоиться, что среди них окажутся евреи, которые активно творили во Франции в первые десятилетия XX века. Если говорить о степени принятия фашизма как зла, то, конечно, большинство его не одобряли и не участвовали в преступлениях (хотя подача списков евреев вполне может походить на соучастие), но сотрудничали с этим злом. Мотивы теперь выяснить практически невозможно.

Кроме проблемы функционирования дома моды перед Робером Риччи стоял и другой вопрос: обеспечение пропитанием персонала. Он сумел арендовать ферму в Анжу, где располагались Комендатура Запада Франции и региональный центр гестапо. Здесь же возникла одна из наиболее эффективных организаций Сопротивления (кстати, в Лионе тоже действовала весьма сильная группа Сопротивления: некоторые из тех, кто активно сотрудничал с нацистами, на деле являлись членами Сопротивления и поставляли важную информацию). Осознавая стратегические преимущества Анжуйской территории, армия и администрация Германии имели на ней штаб-квартиру западной военной администрации, обладавшей полномочиями в семнадцати департаментах от Нормандии до Испании, штаб-квартиру военно-морских сил на Атлантике и Ла-Манше, штаб-квартиру военно-воздушных сил в Атлантическом регионе. Военное руководство постепенно начало дублировать полицейские функции (охрана, полиция, пропаганда) и медицинские (госпитали, клиники, психиатрические лечебницы).

Но с продовольствием в Анжу становилось все сложнее: поезда с собранным урожаем отправлялись в Германию, а в самом регионе из-за нехватки продуктов ввели карточную систему. С фермы Робера в Париж для сотрудников отправляли цыплят, кроликов, овощи и молочные продукты – ему удалось договориться с немцами о поставках, что позволяло прокормить персонал дома моды и обеспечивать продуктами свою семью. Скорее всего, нацистов просто не заинтересовала маленькая ферма, которая могла прокормить совсем небольшое количество человек. Но в 1942 году всякую деятельность в Анжу пришлось прекратить. Начались аресты и казни в ответ на первые действия бойцов Сопротивления. Также радикальным образом ужесточилось отношение оккупантов к евреям: переполненные грузовики доставляли их в ставшее зловещим здание духовной семинарии. А 20 июля 800 евреев с запада Франции под конвоем, сформированным в Анжу, были направлены прямо в Освенцим. К 1944 году противостояние французов и оккупантов достигло апогея. Приказ о принудительных работах, распространявшийся на молодых людей от двадцати одного года до тридцати лет, действовал плохо: основная масса мужчин присоединилась к движению Сопротивления. Они не только подрывали железнодорожные пути, по которым шли эшелоны с продовольствием и военной техникой, которую производили на заводах Франции, в Германию, но и проводили акции, нацеленные на поднятие духа французов, например тайно возлагали цветы к памятнику Победы над Германией 1918 года… На ферме Робера Риччи к тому времени уже никто не работал: не хватало рабочих рук, и дорога из Анжу стала настолько опасной, что доставка продуктов потеряла всякий смысл.

Все годы войны Робер Риччи проявлял свою энергию «на всех фронтах». В первую очередь, как уже было упомянуто, он работал с Лелонгом, пытаясь отстаивать интересы домов высокой моды, включая, конечно, и дом Нины Риччи. Коллекции в доме готовили, как обычно, дважды в год, плюс по две промежуточные коллекции прет-а-порте, что требовало постоянного внимания, наличия тканей и фурнитуры. Кроме того, Робер продолжал обдумывать будущие духи: аромат, флакон – все требовало от него серьезных размышлений. В связи с этим Робер общался с парфюмерами, пытаясь решить, какие комбинации ароматов выбрать. Одним из его знакомых был химик, фармацевт, парфюмер, владелец собственного парфюмерного бутика Жан Карон. Вместе они попытались разработать витамины, которые помогали бы бороться с цингой и анемией, и считали свое изобретение гениальным. Робер планировал рекламную кампанию для нового продукта, но занялась этим после войны другая фармацевтическая группа. Однако некоторую прибыль от создания витаминов Робер успел получить. Из-за неопределенной экономической ситуации Раймонда вкладывала ее в драгоценности, ведь работали в Париже не только кутюрье. Ее любимым ювелиром стал ее тезка, человек с говорящей фамилией – Раймонд Тамплиер.

Ювелирная компания Тамплиеров была открыта в 1848 году в Париже двоюродными братьями Шарлем и Жозефом. Еще один брат, Ипполит, занимался изготовлением вееров. Поль, сын Шарля, управлял компанией после смерти отца и дяди. В 1900 году за свои изделия он получил золотую медаль на Всемирной выставке в Париже, а в 1904-м – Гран-при. В 1907 году Поля избрали президентом Профсоюзной палаты ювелиров, что не мешало ему увеличивать длинный список всемирных выставок, в которых он участвовал, и многочисленных наград, которые он получил. Уже в 1900 году Поль стал известен тем, что использовал платину вместо серебра. Следующим у руля компании встал Раймонд Тамплиер, окончивший Высшую школу декоративного искусства в Париже и впервые заявивший о себе на выставках 1911 года. Его не призвали в армию в Первую мировую войну из-за астмы, поэтому Раймонд начал работать в ювелирной компании отца. Тогда он увлекался кубизмом и пытался применить этот стиль в ювелирном деле. Но в 1925 году Раймонд пришел к стилю ар-деко, создав коллекцию украшений по рисункам Поля Ириба[49] (он считал влияние Поля Ириба на современное искусство, особенно на ювелирные украшения, огромным). Новизна этих украшений заключалась не только в их размерах, но и в смелых формах, контрастных цветах и удачном сочетании геометрических узоров в виде треугольников, шестиугольников и т. д., что было новаторством для того времени. В 1928 году Раймонд основал Союз современных художников, с которого началась история ювелирных изделий, красота и качество которых привлекли внимание не только самых крупных коллекционеров мира, но и музеев. В 1930-е годы резко уменьшился спрос на дорогие ювелирные изделия. Это время характеризуется минимальным декором и простыми линиями, больше внимания уделялось материалу. Эта новая эстетика часто опирается на отражающие поверхности, такие как хром, никель, алюминий, или на зеркальные и цветные стекла. Кроме того, широко начали использоваться изделия из пластмассы. Но, как и Нина Риччи, Раймонд Тамплиер оставался верен ювелирным украшениям, которые он создавал, ориентируясь на богатую публику, – они оставались модными и не теряли престижности. Тамплиер использовал серебро и белое золото с лаком или эмалью, обычно черной, но иногда зеленой. Ему нравились бриллианты из-за эффекта, который они производили, и он использовал их для блеска, света так же, как архитектор использует в здании окна. В 1937 году Раймонд Тамплиер демонстрирует драгоценный камень, прикрепив его к подвижной светящейся сфере, которая проходила через чередующиеся лучи света, чтобы подчеркнуть все качества драгоценного камня. Раймонд Тамплиер, как и многие другие, продолжал работать во время войны. Очевидно, период с 1939 по 1945 год вызвал фатальные финансовые проблемы для некоторых дизайнеров, большая часть бизнеса была остановлена. Раймонд запускал свои ювелирные изделия в производство, но ему не хватало идей, вдохновения, второго дыхания для создания чего-то нового и оригинального. С семьей Риччи он был знаком еще с 1920-х годов и с удовольствием выполнял заказы Раймонды. Эскизы к некоторым изделиям жены делал Робер Риччи. Но следующий рывок Тамплиер сделает только в начале 1950-х, когда о нем и его ювелирной компании заговорят снова.

Робер Риччи все годы войны находился в поиске: он понимал, что высокая мода находится в тяжелом положении и перспективы ее неясны. Он методично просчитывал будущий успех, пробуя себя в разных ипостасях. Его матери было уже под шестьдесят. Она полностью полагалась на сына, который, следует отдать ему должное, активно защищал интересы своего дома моды, пользуясь преференциями вице-президента Профсоюзной палаты. Но Робер, будучи талантливым во многом, сам создавать одежду не мог, а матери одной становилось все тяжелее справляться с выпуском новых коллекций. В годы войны у Нины Риччи не доставало вдохновения и должного настроя для работы. Возраст тоже давал о себе знать, а проблемы, которые довольно успешно решал Робер, тем не менее угнетали – далеко не всегда те, кто сотрудничал с нацистами, делали это легко и от души, как Серж Лифарь, например. Многие кутюрье сами не работали над созданием изделий. Они нанимали модельеров (что сейчас является повсеместной практикой в домах моды). Тот же Лелонг с самого начала именно подобным образом и действовал. Глядя на пример коллег, Робер предложил матери сделать то же самое – нанять модельеров. Во время войны с домом моды Нины Риччи работали Серж Герин и Жак Косте. Надо отдать им должное: стиль Риччи они сохраняли тщательно, не пытаясь, в отличие от нанятых модельеров следующих поколений, его менять. Показы коллекций, которые они создавали, проходили успешно: никто из клиентов не видел отличий, вмешательства других лиц. На рисунках, опубликованных в журналах мод тех лет, мы видим все ту же элегантность, вечную классику с использованием лишь отдельных модных элементов, которая всегда была присуща Нине Риччи. В 1941 году ею были представлены: прямое пальто с меховым воротником, большими меховыми обшлагами на рукавах и объемной меховой сумкой через плечо; приталенный пиджак с застежкой под горло и огромными накладными карманами; интересный зимний спортивный костюм с курткой из искусственного меха и высокими сапогами со шнуровкой; стильный «пиджак к ужину» – приталенный, с застежкой под горло и накладными вышитыми карманами (на голове у модели была белая шляпка с вуалеткой – под стать свадебному головному убору, но здесь это часть вечернего наряда, по цвету контрастирующая с темным пиджаком); укороченный пиджак в клетку, застегивающийся только на одну верхнюю пуговицу (модель была в темной шляпке с вуалеткой и изображала прогулку с пуделем). Все модели 1941 года были с утрированно широкими плечами. В 1942 году плечи становятся чуть меньше. А вот на рисунке 1943 года справедливо написано, что костюм отличается от изделий предыдущих сезонов: на голове модели – тюрбан, сверху на него накинут капюшон пальто, само пальто с пелериной, закрывающей плечи, рукава от локтя расширяются, как и юбка от талии (создается впечатление, что в 1943 году в доме стало легче с тканями). Иллюстрация 1944 года определенно отсылает нас к деревенскому стилю: платье с рукавами фонариком выглядит игриво и элегантно одновременно.

Рисунки и фотографии публиковались в журналах мод, выходивших так же регулярно, как и коллекции модной одежды. К некоторым моделям рисунки делал еще один известный дизайнер одежды – Андре Дельфо. С 1930-х годов его приглашали работать по всему миру для создания костюмов к фильмам и театральным постановкам. Среди них: Королевский балет Дании, Королевский балет Великобритании, Парижская опера, Чикагский балет и опера. Дельфо разрабатывал модели не только для дома Нины Риччи, но и для Бальма и Жана Пату. Огромное количество фотографий для самых разных домов моды сделал фотограф Жорж Саад, кооторый активно работал до, во время и после Второй мировой войны. Еще один автор иллюстраций моделей дома Нины Риччи – Бернар Блоссак. Его карьера в моде началась с 1941 года, когда он познакомился с кутюрье Робером Пиге (давшим в 1937 году старт карьере Кристиана Диора, который выпустил для его дома три коллекции). Пиге представил Блоссака редакторам ведущих журналов мод, а также сотрудникам Профсоюзной палаты высокой моды. С того момента Бернар Блоссак начал активно делать иллюстрации моделей ведущих домов моды, включая дом Нины Риччи. Правда, после войны Блоссак в основном работал на зарубежные журналы мод, постоянно путешествуя в Лондон и Нью-Йорк. Рисовал для Нины Риччи и Леон Бенини – третье имя, которое занимает одно из ведущих мест в мире моды. Во время войны Бенини работал с домами Жанны Ланвин, Эльзы Скиапарелли, Жана Пату, а также с Люсьеном Лелонгом. Писали, что стиль Бенини идеально вписывался в понимание моды того времени: иллюстрации сделаны с элементами карикатуры, но при этом не теряют деликатности и привлекательности. Ну и наконец – Кристиан Берар, театральный художник, художник по костюмам, дизайнер. Работал с Ниной Риччи, Эльзой Скиапарелли и Коко Шанель. С 1930-х годов он активно сотрудничал с Жаном Кокто, создав для его спектаклей множество костюмов и декораций. В годы войны кроме создания иллюстраций для домов моды Берар работал над спектаклями «Содом и Гоморра» Жана Жиру (1942), «Рено и Армид» Жана Кокто (1943). В годы оккупации во Франции выходило сразу несколько журналов мод – было где публиковать рисунки моделей. И во всех появлялись модели от Нины Риччи. Заметно, что высокая мода тогда активно использовала аксессуары: шляпки с перьями и вуалетками, перчатки, сумки, ремни.

Любимым моделям Нина Риччи для демонстрации нарядов на показах давала свои настоящие украшения. К сожалению, как бы хорошо они ни относились к хозяйке дома, случались досадные недоразумения. Одна из манекенщиц после показа просто-напросто сбежала вместе с украшениями и в платье, которое демонстрировала на подиуме. Оказалось, что преданность демонстрировать несколько сложнее…

В те годы ощущение единого дома, одной семьи ушло. Для Нины Риччи отдушиной было общение с внучками, но в прошлом остались поездки в Бретань и Барбизон, длительные прогулки на природе и королевский выход в свет. Остался парикмахер по утрам, машина с шофером, возможность хорошо питаться и спать на чистом белье. Однако с машиной бывали сложности из-за бензина, который приходилось экономить несмотря на связи и возможности Робера. А шиковать было неудобно перед людьми куда меньшего достатка, перед голодающими, бездомными, теми, чьи родные воевали и гибли. Слишком сильна была память Нины о прошлом, когда она сама жила в нужде и трудилась с утра до ночи, чтобы заработать совсем небольшие деньги. И даже в 1944 году, когда стало понятно, что победа над нацистами приближается, страх не отпускал: на сей раз страх из-за сотрудничества с оккупантами и возможной за это расплатой. Но в начале года, 22 февраля, в семье случилось счастливое событие, которое немного скрасило тягостное настроение: у Робера и Раймонды родился третий ребенок, сын Жан Луи Робер Риччи. Информации о внуках Нины Риччи крайне мало, однако мы вернемся к ним позже. Пока все трое – еще маленькие дети, которых изо всех сил пытаются оградить от сложностей военного времени. Пока у руля дома моды – Робер Риччи, разрабатывающий концепцию своего первого парфюма, и Нина Риччи, уставшая, но продолжающая контролировать выпуск новых моделей. Иногда она придумывала наряды сама, не изменяя собственному стилю ни на минуту.

Надо сказать, что за коллаборационизм в 1945 году судили многих, но приговорили к казни или тюремным срокам далеко не всех. В основном это были политики, журналисты, выпущенные во время войны преступники, шпионы. Среди них практически не было представителей мира искусства и моды. Некоторых, как Коко Шанель, арестовывали, но тут же отпускали, так как у них быстро находились высокопоставленные заступники, других все-таки судили (как Люсьена Лелонга), но оправдывали, третьих – сажали в тюрьму. Но в 1950-х годах выпустили и оправдали. Более того, чуть ли не все они снова стали занимать видное место в искусстве и моде, немалое количество коллаборационистов получили высочайшую французскую награду – орден Почетного легиона. Единственная категория «коллаборационистов», которую реально и весьма старательно наказывали в послевоенное время, – это француженки. Им насильно брили головы, издевались над ними без всякого суда и следствия. Исследования данного вопроса последних десятилетий показали, что далеко не всегда нацисты принуждали французов к сотрудничеству – многие делали это по собственной воле[50]. У этой медали существует и другая сторона. Во время освобождения Франции без суда расстреляли девять тысяч человек, а после суда – полторы тысячи. Сорок тысяч человек отправили в тюрьму. Генерала Петена судили в июле – августе 1945 года и приговорили к смертной казни. Но даже ему смертную казнь заменили на пожизненное заключение. В итоге он умер в возрасте девяноста пяти лет и был похоронен в форме маршала Франции. Среди представших перед судом были люди, которых обвинили несправедливо, по ложным доносам. В итоге получилось так, что все зависело от возможностей обвиняемого: если у него находились покровители, то его освобождали. Пример Лелонга весьма показателен: он доказал, что спасал высокую французскую моду, которая приносила экономике Франции миллионы, и был не просто освобожден, а стал героем. Пример Коко Шанель менее оптимистичен: ей пришлось на время уехать в Швейцарию. Казалось бы, Коко закрыла свой дом моды на время войны и не работала в оккупированном Париже. Однако она сотрудничала с нацистами в куда более очевидной форме. Большинство кутюрье вообще не пострадали от своего коллаборационизма. Им простили показы моды, выставки, обслуживание немецких клиентов. Современникам судить сложно, но некоторые факты говорят сами за себя: в частности, передача списков евреев, занятых в области моды в Париже, нацистам секретарем Профсоюзной палаты высокой моды Даниилом Гориным. По поводу издания «Модного альбома Фигаро» в 1943 году в британской прессе писали, что это «одежда для двух тысяч коллаборационистов», «то, что носят ушлые коллаборационисты», «мода предателей»[51].

Считается, что платье четко показывает иерархию в обществе, разницу в образе жизни всех классов. Если применить данное правило к военному времени во Франции, то мы ясно увидим это разделение – на тех, кто, несмотря на оккупацию, мог позволить себе наряды от-кутюр, и тех, кому не хватало средств даже на хлеб, а также тех, кого пытали, убивали, отправляли в концлагеря. Более того, в платьях надо было куда-то ходить, и такие места существовали – светскую жизнь в Париже (и на территории Виши) никто не отменял. Всегда спрос порождает предложение. Предложение можно сформировать, «спасая высокую моду Франции», но если не было бы клиенток, то «спасение» точно бы провалилось… По этой же причине коллекция украшений и одежды 1940–1944 годов, показанная в 2009 году, вызвала весьма противоречивые отклики, несмотря на аккуратные попытки организаторов объяснить ее появление. Однако стоит признать, что мода в определенном историческом контексте действительно дает понимание того, как общество реагировало на этот контекст, пусть и при помощи одного лишь аспекта – одежды.

Важно признать существование еще одного аспекта, который сыграл важную роль в поддержании высокой моды в работоспособном состоянии: конкуренция со стороны Лондона и Нью-Йорка. Эти центры моды, которые там только зарождались в годы войны, в последующие десятилетия доказали свою жизнеспособность. Французы боялись, что они смогут «перетянуть одеяло на себя» и захватить рынок высокой моды. Важно было постоянно напоминать о себе, оставаться «в обойме», создавать новые модели, продолжая диктовать моду, причем при помощи фашистов, которые планировали этот сегмент рынка оставить для себя, что играло на руку французам.

В августе 1944 года Париж освободили. Для многих началась новая эпоха. Среди тех, кто быстро сориентировался в изменившейся обстановке, был и Робер Риччи. Его карьера фактически только начиналась – дом моды Нины Риччи после войны быстро начал набирать обороты. А так как в годы войны он не прекращал демонстрировать свои коллекции и клиентки продолжали покупать его изделия, финансовых потерь дом не понес. Не пришлось начинать все с нуля, искать служащих и напоминать о своем существовании покупателям.

Глава 2

Победа шествует по подиуму

В 1945 году по инициативе Лелонга и Робера Риччи был создан первый Театр моды. Он представлял собой передвижную выставку проволочных манекенов с гипсовыми головами, которых нарядили в дополненные аксессуарами наряды парижских кутюрье. Кукол поместили в тщательно продуманные декорации, и они «гастролировали» по Европе и Северной Америке, демонстрируя, что парижская индустрия моды жива. Фактически они стали послами французских домов моды. На манекенах можно было увидеть вечерние платья, строгие костюмы и даже пляжные наряды. Каждый образ дополняла миниатюрная обувь и аксессуары: перчатки, дамские сумочки, ювелирные украшения, шляпки. Кутюрье подумали и о такой мелочи, как шелковое нижнее белье для кукол. Некоторые куклы действительно ходили по подиуму – из-за кулис их дергали за веревочки, как в настоящем кукольном театре.

Первые показы состоялись в Париже с 28 марта по 29 апреля 1945 года, а затем Театр моды поехал в Лондон, Лидс, Барселону, Стокгольм, Копенгаген и Вену. После этого куклы были полностью переодеты в изделия новой коллекции 1946 года и отправлены в Соединенные Штаты, где их выставляли в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Показ состоял из четырнадцати сценок, оформленных под художественным руководством Кристиана Берара. Декораторами Театра стали Эмилио Гро Сала, Жан Денис Малькле, Жан Сент-Мартин и Луи Тушаг.

Гро Сала родился в Каталонии. Когда началась гражданская война в Испании, вместе с женой бежал в Париж. Он иллюстрировал книги Бодлера, Флобера, Мопассана, Пруста, Достоевского (вышедшего в переводе на французский язык в 1947 году) и многих других авторов. Малькле – известный французский художник-плакатист и театральный декоратор. Первый его значимый контракт был заключен с театром «Комеди Франсез». Затем он работал с огромным количеством театральных режиссеров, создавал декорации к операм, рекламные плакаты к фильмам и иллюстрации к книгам. Постановщики говорили, что он вживается в пьесу, воплощает ее движение и дух, что он в первую очередь режиссер[52]. Луи Тушаг – художник, иллюстратор, гравер, литограф и декоратор. Он работал иллюстратором в нескольких журналах и газетах, а также рисовальщиком в парламенте, на первой мирной конференции после окончания Второй мировой войны и по прибытии генерала де Голля в Париж.

Даже краткий обзор создателей декораций Театра моды показывает, какие силы были привлечены к этому проекту. Все они преподнесли в подарок Роберу и Раймонде Риччи каталог, который состоял из их акварельных иллюстраций к образам Театра. Среди кутюрье, принимавших участие в создании модных коллекций для кукол, были Нина Риччи, Люсьен Лелонг, Пакин, Жан Пату, Жанна Ланвин, Эльза Скиапарелли и другие уже не раз упоминавшиеся персонажи. Пока – это все тот же узкий круг кутюрье, которые работали во время войны и состояли членами Профсоюзной палаты. Однако важно отметить, что новое поколение модельеров уже тогда заявляло о себе, так как работало на дома, принимавшие участие в показах Театра моды. Например, Диор, создававший модели для дома Люсьена Лелонга с 1941 года по декабрь 1946-го. Именно он нарядил куклу в бирюзовое шифоновое платье в белый горошек с низким вырезом и ремешком на талии. Жак Фат одел куклу в бежевый шерстяной жакет с прямой черной юбкой до середины икры. Длинные платья без бретелек с пышной юбкой снова вернулись – их показали несколько дизайнеров. Подготовка «кукольного показа мод» проходила далеко не просто. Робер Риччи, один из главных организаторов (и это мы видим по сохранившимся фотографиям, на которых он на самом деле чуть ли не вездесущ), столкнулся со множеством проблем: нехватка оборудования, необходимость координировать работу пятидесяти двух дизайнеров (выше перечислены самые знаменитые, но их насчитывалось куда больше) и такого же количества обувщиков, ювелиров, парикмахеров. Бюджет был ограничен – дальше некуда. Ситуацию спасало то, что многие работали бесплатно, будучи вдохновленными самой идеей, ведь отправить в турне настоящих манекенщиц было бы куда дороже. В таких условиях подготовить этот передвижной театр к назначенному времени было настоящим чудом.

Над куклами в основном работали Элиан Бонабель и Жан Сент-Мартин. Они создавали их из проволоки, а также рисовали в разных позах. Элиан путешествовала с этой грандиозной парижской выставкой высокой моды в уменьшенном масштабе (во время туров в 1945 году и весной – летом 1946 года) по Европе и Соединенным Штатам, являясь таким же послом французской моды, как и прекрасно одетые маленькие модели. После совместной работы с Робером Риччи над показами Театра моды Бонабель сотрудничала с домом Нины Риччи в течение нескольких последующих лет, она, в частности, придумала логотип дома – рисунок «Три грации», который появился на этикетках одежды и на круглой гипсовой плите на фасаде здания, в котором располагался дом моды. Сама идея подобного логотипа, который олицетворял бы основную идею дома, пришла в голову Роберу Риччи еще в 1936 году. Он сразу подумал о двух знаменитых картинах Боттичелли «Рождении Венеры» и «Весна», контаминация которых в итоге и появилась на логотипе. На первой картине обнаженная Венера подплывает к берегу на створке раковины. Зефир, западный ветер, в объятиях своей супруги Хлориды, нимфы весны и цветов, дует на раковину, создавая ветер, наполненный цветами. На берегу богиню встречает одна из граций. Согласно легенде, там, где ступала Венера (в греческой мифологии – Афродита), начинали пышно расти цветы. Вся эта идея к концу 1940-х годов точно отвечала той, которую вкладывал в свои духи Робер. На второй картине Венера стоит на поляне, усеянной цветами (исследователи насчитали на картине более пятисот реальных цветов). Справа от Венеры – Зефир и Хлорида, рядом с ней – богиня, в которую она превратилась после брака с Зефиром, – Флора. Над Венерой изображен амур, слева от нее – три танцующие хариты, а рядом с ними – Меркурий, которого Боттичелли назначил охранять сад. Кроме того, в изображении, которое в итоге представила Бонабель, присутствует третья картина – «Три грации» Рафаэля, они же – те самые три танцующие хариты у Боттичелли.

Робер Риччи поручил Элиан Бонабель воссоздать аллегорию, заложенную в обеих картинах. В итоге мы видим Венеру в центре логотипа, выходящую из раковины (у Боттичелли она стоит в раковине), а две хариты (или богини) накидывают на нее ткань – одевают ее[53]. Позже Хуан Ребуль, автор изображения голубя на первом флаконе «L’Air du Temps», создал камею с аналогичным изображением. Робер Риччи часто продолжал одну линию, идею от одного изделия к другому, поэтому образ Венеры, образ трех граций повторяется в рекламе его первых духов. Автором иллюстраций был Кристиан Берар, четко уловивший мысль Робера и попытавшийся отразить романтические мечтания юных дев. Для Робера Риччи эталоном красоты, которую он страстно желал передать женщинам при помощи своих духов, была природная грация и чистота образов Боттичелли. Робер считал, что искусственность душит женственность, и только настоящее искусство достигает того идеала, который хотелось бы ему видеть в каждой женщине, и он смело связывал свои парфюмерные творения с шедеврами художников, оставившими несмываемый временем след в истории искусства. Робер никогда не давал художникам или фотографам, которые работали с ним, карт-бланш. Он многократно рассказывал им о своем видении, а в итоге они создавали именно то, что он хотел от рекламы, ведь и реклама тоже должна была стать произведением искусства. Часто на рекламных изображениях тех лет мы видим женщин, а не флаконы с духами – духи помогали поставить женщину на пьедестал, как богиню красоты, выходящую к нам из морской пены.

Конечно, нельзя не упомянуть примкнувших к команде Театра моды Бориса Кохно и Жана Кокто. Борис Кохно, эмигрировавший из России после революции, долгое время работал секретарем у Дягилева, тогда и начав писать первые либретто. После смерти Дягилева он унаследовал бόльшую часть его архивов и продолжал работать с известными театральными компаниями Франции. Близким во всех отношениях было его сотрудничество с Кристианом Бераром, который и рекомендовал Кохно Театру моды. Жан Кокто считается выдающейся личностью во французском искусстве: поэт, художник, драматург и режиссер. После войны Кокто обвиняли в коллаборационизме, но оправдали, хотя его сотрудничество с немцами не вызывало сомнений (он писал статьи для пронацистского журнала, ставил пьесы и снимал кино, не скрывая своих пацифистских настроений и симпатий к немцам). Все вышеупомянутые личности были яркими представителями французской культуры. Роберу Риччи мало было заразить их своим пылом – ему приходилось проявлять терпение и решимость идти до конца. Энтузиазм Раймонды тоже сыграл большую роль в создании Театра моды. Ей приходилось выступать в самых разных ролях в зависимости от обстоятельств: она наводила порядок среди декораций, занималась уборкой, в результате чего прозвала себя «Мадам Метла»[54]. Вечерами она устраивала открытый стол на авеню Элизе Реклю для всей труппы, которая работала в Театре моды. Квартира Робера и Раймонды на Марсовом поле, оформленная Жоржем Жеффруа в соответствии с несколько строгим вкусом Робера, но дополненная более богемным стилем Раймонды, привлекала в те дни чуть не весь блестящий мир искусства Парижа. Жорж Жеффруа был известным дизайнером интерьеров, кроме того, он делал эскизы для журнала «Сад моды», декорации для спектаклей и работал модельером у Жана Пату. С конца 1930-х годов Жеффруа активно занимался оформлением квартир (в частности, для кутюрье Робера Пиге, а также для невестки Черчилля), принимал участие в оформлении особняка Кристиана Диора, квартиры Алена Делона. Он никогда не брал более одного заказа за раз, будучи настоящим перфекционистом. Робер Риччи привлек Жеффруа и к работе над декорациями Театра моды.

Проект был смелым, но ему сопутствовал огромный успех благодаря заботе и великим талантам, которые создали очаровательный волшебный мир моды. Известные художники обеспечили маленьким послам достойный декор. Персонажи были тщательно разработаны и исполнены Жаном Сент-Мартином и Элианой Бонабель. Лица были вылеплены Ребуллом, который сумел создать удивительные эффекты в стилизации выражений их лиц, особенно в аллегорических сюжетах. Среди декораций: берега Сены и город в тумане; Вандомская площадь, по которой гуляют маленькие куклы; дамы в вечерних платьях в золотой гостиной с тяжелыми портьерами и хрустальными люстрами; эксцентричный и причудливый дворец в духе Бургундского отеля (крупнейший драматический и первый стационарный театр Парижа, построенный в XVII веке и снесенный в 1885 году), Елисейские Поля с фиакрами, руины Колизея и мачты кораблей… Этот сказочный мир был великолепен! И хотя мода быстротечна, казалось, что спектакли подарили ей вечную жизнь и куклы-парижанки будут всегда ослеплять своими нарядами от-кутюр.

Нина Риччи, с детства любившая наряжать кукол, с удовольствием окунулась в подготовку своих моделей к показу в Театре моды. В 1945 году ей исполнилось шестьдесят два года, и она, конечно, не смогла бы гастролировать с Театром по городам и весям, но кукол в изделия своей новой коллекции приодела. На фотографиях видно, как они с Робером рассматривают свадебный наряд на кукле – полностью погруженные в творческий процесс, в предвкушении нового старта, который должен был дать показ кукол французской высокой моде.

В 1952 году Художественный музей Мэрихилла в Вашингтоне, округ Колумбия, приобрел манекены, которые оставили в Сан-Франциско после финального показа (в Париж возвратили только украшения). Кукол Театра моды до сих пор можно видеть в музее Мэрихилла. Известные художники – иллюстраторы моды изображали на своих рисунках кукол Театра. Одно из сохранившихся изображений принадлежит кисти Жана де Харамбура. На нем изображен манекен из шоу Театра моды начала 1945 года, одетый в платье, разработанное Роджером Уортом (праправнук основателя высокой моды во Франции Чарльза Уорта) для своего дома моды. На кукле маленькое черное дневное платье с плиссированным лифом и пышными рукавами, получившее название Emotive, перчатки цвета лаванды и шляпа, украшенная в тон перчаткам цветами лаванды, а также черные туфли на танкетке и с открытым мыском.

В том же 1945 году были введены дополнительные правила для домов моды – членов Профсоюзной палаты: модели должны выполняться под индивидуальный заказ для частных клиентов, с одной или несколькими примерками; в каждом ателье должно работать не менее двадцати сотрудников; каждый сезон дом моды должен представлять парижской прессе коллекцию, состоящую не менее чем из тридцати пяти изделий как дневной, так и вечерней одежды. Театр моды и эти правила стали последними акциями Люсьена Лелонга на посту президента Профсоюзной палаты высокой моды. Но он навсегда останется ее почетным президентом. Робер Риччи с поста вице-президента уйдет в 1949 году, а затем ненадолго вернется в палату в 1967 году в качестве президента.

Куклы участвовали еще в одной акции французских кутюрье: в 1948 году в США отправилось сорок девять коробок с аккуратно упакованными куклами, которые демонстрировали эволюцию французской моды. Все куклы были высотой около шестидесяти сантиметров, сделаны вручную, с прическами из натуральных волос. Каждый кутюрье мог выбрать любой период с 1715 по 1906 год. Используя в качестве референсов картины, книги, изображения на посуде и так далее, модельеры создавали одежду и аксессуары с таким же вниманием к деталям, как если бы они работали с настоящим клиентом. Нина Риччи сделала куклу в наряде 1884 года, Пату – 1820-го, Жак Фат – 1867-го, Эльза Скиапарелли – 1906 года. Каждая кукла была истинным произведением искусства. Французская мода напоминала миру о себе всеми возможными способами.

В мае 1946 года Робер и Раймонда вместе с Борисом Кохно и Кристианом Бераром посетили Нью-Йорк, где куклы Театра моды показывали новую коллекцию. Эти показы помогут дому Нины Риччи зарекомендовать себя в Штатах, но, кроме того, в лице тех, кто работал с Театром, Робер нашел для дома моды новых сотрудников – людей, которые много сделают для продвижения бренда в послевоенное время. Имидж дома начал меняться уже в 1945 году, и успехом он во многом обязан паре Робер – Раймонда, их шарму, их элегантности и естественным манерам, их умению общаться со сложными людьми мира искусства. Основной прорыв французской моды на американский рынок и рынки других стран в 1947 году осуществил Кристиан Диор со своей коллекцией New Look, но не следует забывать Театр моды, который благодаря Роберу Риччи, художникам, декораторам, дизайнерам снова дал миру тот самый образ art de vivre – искусство жить (на манер французов, конечно), который многие могли бы счесть исчезнувшим в годы войны. Art de vivre – это и гастрономия, и вино, и литературные салоны, и высокая мода. Это первые показы мод с моделями, гордо шествующими по подиуму, первые кутюрье, превратившиеся из обычных портных в настоящих звезд, знаменитости, чью одежду желал носить весь мир. И надо отдать должное Роберу Риччи, который никогда не колебался в сложные моменты, трудности лишь подстегивали его воображение, заставляли проявлять организаторские способности. Он умел объединять людей, вдохновлять их своими идеями. Тем не менее, несмотря на все достоинства Робера, надо сказать, что настоящей хозяйкой дома продолжали считать Нину Риччи. Ее ежедневные появления в доме моды стали скорее символом, чем необходимостью. Робер не возражал против такого положения дел, более того, он всегда ставил мать на пьедестал, даже после ее смерти не переставая напоминать окружающим, кто стоял у истоков дома моды, стиля Нины Риччи.

Вместе с Робером Риччи Элиан Бонабель считалась краеугольным камнем проекта Театр моды. Пройдя различные этапы истории этого театра и обладая фантастической памятью, Элиан смогла в 1985 году осуществить его полную, практически идеальную реставрацию.

Глава 3

Духи времени

В 1945 году Робер осуществил свою мечту и выпустил наконец-то первые духи дома Нины Риччи – «Coeur Joie». Кристиан Берар, которого весь Париж называл «Малыш» (Bébé) вопреки его грузной комплекции, стал официальным иллюстратором дома. Для рекламы новых духов он создал картины, написанные гуашью, и в тот же момент объявил на рекламной поздравительной открытке, разосланной клиентам дома, о возвращении весны в дом Нины Риччи. Этот слоган нес в себе аллюзию с победой во Второй мировой войне – он обещал новую жизнь, новые запахи, новый послевоенный стиль. Основными нотами духов стали бергамот и нероли (эфирное вещество, содержащееся в цветах померанца), средними нотами – ирис, фиалка, жасмин и роза. Как и другие дома, дом Нины Риччи для создания духов нанял парфюмера, а точнее – «парфюмершу». Жермен Селлье прорвалась в мужской мир парфюмерии в 1940-е годы и стала одной из первых создательниц запахов. Ей удалось сделать многое: сначала она изучала химию в Париже, затем, в 1930 году, поступила на работу в компанию «Рур и Бертран». Компанию открыли в 1820 году в Грассе Клод Рур и его жена Мари Бертран. Сначала они специализировались на поставках масла нероли в Кёльн. Но к концу XIX века внуки основателей компании расширили бизнес и стали самыми крупными производителями мыла в Европе и чуть ли не эксклюзивными поставщиками мыла и парфюмерной продукции в Москву. В 1900 году в научном бюллетене, который начала выпускать компания, впервые было описано извлечение парфюмерных материалов с использованием летучих растворителей. В том же году компания «Рур, Бертран и Фий» была удостоена главного приза за технические инновации на Всемирной выставке в Париже. В 1902 году Луи Рур в сотрудничестве с Жюстеном Дюпоном основал в Аржантее фабрику по производству синтетических парфюмерных материалов. В 1904 году на выставке в Сент-Луисе в Соединенных Штатах дом Жюстена Дюпона был награжден золотой медалью за технологические достижения. Компании продолжали сотрудничать и в 1926 году объединили свои интересы под названием «Рур, Бертран, Фий и Жюстен Дюпон».

Учитывая постоянные технологические инновации, которые внедряла компания, можно понять, что для молодого специалиста работа там представляла огромный интерес. Жермен Селлье называли «Великой Мадмуазель» – вот еще одна, после Шанель и фотографа Козетты Харкорт, «Мадмуазель», вершившая моду, на сей раз в парфюмерии, тоже худощавая, с короткой стрижкой и собственными, весьма оригинальными, представлениями об области, в которой работала. Первым ее заметным прорывом был парфюм для дома Пиге (создатель дома, Робер Пиге, до войны работал стилистом у Поля Пуаре). Пиге дал полную свободу Селлье, и в 1944 году она создала духи «Бандит» (Bandit) – революционный аромат, обладающий запахом кожи с ноткамими фиалки и ветиверии. В 1946 году Селлье создала первый аромат с зелеными нотками для дома Бальма – «Wild Green». Аромат для Нины Риччи также обладал зелеными цветочными нотами, которые ему придавал флорентийский ирис.

Coeur Joie перевести на русский язык дословно было бы не совсем верно, ведь, как и выражение art de vivre, это сочетание слов несет в себе больше, чем простое «радостное сердце». S’en donner à qch à cœur-joie означает отдаться чему-либо с радостью и энтузиазмом; отвести душу; натешиться; дать себе волю. После войны эти духи должны были олицетворять не просто приход весны, а возможность наконец-то вздохнуть полной грудью, ощутить запах свободы и… да, радостно отдаться искусству жить. Это был аромат для молодой женщины, более живой и нежный, чем пьянящие ароматы того времени; аромат, который прогоняет темные годы и провозглашает возвращение вечной весны. Для рекламы «Coeur Joie» Кристиан Берар создал около тридцати гуашей, тридцати персонажей в озорном, игривом и пикантном настроении. На одном из рисунков – молодая женщина в черном жакете и черной шляпке с вуалеткой, что оттеняет ее бледное лицо с тенями на веках. На шляпке и в ее руках – букетики ирисов. Надпись: «Романтический парфюм от Нины Риччи». Другой рисунок, казалось бы, представляет полную противоположность первому: если первый образ ассоциируется с холодом, то во втором преобладают теплые тона. Но девушка такая же – она не улыбается, однако выражение ее лица навевает мысли о любви, весне, романтике. На ней – длинная вуаль с рассыпанными по прозрачной ткани нежно-розовыми цветами, и летнее платье, которое лишь угадывается на теле. Еще один рисунок представляет собой смешение двух первых: девушка в черном вечернем платье с обнаженными плечами, но фон у картины светлый, по всей картине – мазки фиолетового и зеленого, что опять ассоциируется с букетиком ирисов. А вот совсем другое изображение (только лицо девушки такое же задумчиво-романтичное). Фон – коралловый, летящее открытое розовое с белым платье, несколько коротких ниток жемчуга плотно охватывают шею, на голове у барышни – розы. На этом рисунке нет ирисов и преобладающего фиолетового, здесь отдается дань другой нотке аромата – розам. Кристиану Берару великолепно удалось передать романтическое, нежное, тонкое настроение, которое только усиливает чуть размытая, нечеткая по контурам гуашь.

Марк Лалик создал для новых духов хрустальный флакон в форме сердца, украшенного лепестками цветов. Раймонда Риччи и Сюзанна Лалик, сестра Марка, были подругами детства. Сюзанна стала крестной матерью первой дочери Робера и Раймонды – Марии Франсуазы Риччи, таким образом, семьи связывали в первую очередь дружеские отношения. Робер, конечно, следил за успехами Марка, видел то, что создавал его отец, поэтому долго не выбирал автора для флакона своих первых духов. Как раз в 1945 году Марк Лалик сменил своего отца во главе фирмы, и Робер Риччи пришел к нему посоветоваться по поводу флакона для «Coeur Joie». «Робер принес тысячи идей, – вспоминала Мари Клод, дочь Марка, – в обмен на которые он просил чудес. Флакон “Coeur Joie” был настоящим техническим подвигом: отец и Робер не хотели, чтобы сердце с дыркой внутри вызывало какие-либо неприятные ассоциации, и у них возникла идея поэтизировать его с помощью выреза из кружева».

Для производства духов открыли новое подразделение компании – «Нина Риччи парфюм». Создание аромата, хрустального флакона, реклама требовали больших затрат, которые с точки зрения экономической выгоды себя не оправдывали. Но Робер Риччи считал, что духи должны быть произведением искусства, поэтому при создании первого аромата не скупился. Тем не менее он, конечно, думал о продажах – искусство и коммерция в Робере сочетались вполне гармонично, поэтому духи, как у некоторых коллег, выпускались во флаконах четырех размеров, что давало возможность купить их не очень богатым клиенткам. Когда первые флаконы поступили в широкую продажу, парфюм имел огромный успех, но Роберу хотелось большего. И он понимал, что большее достижимо через продажи за границей.

Будучи в Лондоне в составе делегации, представлявшей там Театр моды, Раймонда и Робер Риччи заметили, что их коллег Жака Фата, Марселя Роша и Жанну Ланвин хорошо знают за границей. Все больше Риччи начали задумываться о продаже своих духов в Соединенных Штатах. На их пути стоял ряд препятствий: дом Риччи неизвестен за Атлантикой, финансовых средств для осуществления этой авантюры на тот момент не было, Робер не говорил по-английски и ужасно боялся морской болезни. Но не в правилах Робера было так легко сдаваться. И в 1946 году они с Раймондой все же предприняли путешествие в Нью-Йорк (это та самая поездка, которая в двух словах была описана выше, – с показом Театра моды в мае). Путешествие через океан длилось двадцать два дня и не прошло без приключений. А когда пара вернулась обратно, оказалось, что их вояж стал историческим: в июне 1946 года из Парижа, из аэропорта Орли, в семь часов вечера первым прямым рейсом вылетел самолет в Нью-Йорк. Через 23 часа 45 минут, при средней скорости 305 километров в час и с двумя промежуточными посадками (в Ирландии и на острове Ньюфаундленд) первый регулярный рейс приземлился в Нью-Йорке. Несколько месяцев спустя, в январе 1947 года, использование самолета Lockheed Constellation позволило исключить одну из промежуточных посадок и сделать обратный рейс прямым. На борту самолетов авиакомпании Air France использовался модульный салон (до сорока шести мест днем и двадцать два спальных места ночью) с сервисом, который тогда назывался «Золотая комета»[55]. Рейсы в США помогли Роберу Риччи без проблем добираться до Нью-Йорка, но сначала для выхода на американский рынок он предпринял ряд не совсем верных шагов. Робер хотел действовать самостоятельно и открыл в Нью-Йорке офис компании. Это потребовало больших вложений, и они не окупались. В 1948 году Робер понял, что надо заключать дистрибьюторское соглашение с американской фирмой, чтобы она могла постоянно заниматься распространением духов. Такое соглашение он подписал с Жаклин Кокран, владелицей бизнеса по производству косметических товаров и известным летчиком-испытателем, а также с женой миллиардера Флойда Одлума, которая не колеблясь купила самолет, чтобы рекламировать свою линию косметики.

Жаклин Кокран в первую очередь осталась в истории как одна из самых одаренных женщин-пилотов своего времени, поставивших целый ряд рекордов. Свою карьеру Жаклин начинала в качестве парикмахера, устроившись в престижный салон на Пятой авеню. В 1930-х годах она познакомилась с Флойдом Одлумом, входившим в десятку самых богатых людей мира. Он помог Жаклин открыть свою косметическую линию «Wings to Beauty», которую она рекламировала, перелетая из города в город на собственном самолете. Кокран не имела специального образования, но обладала острым умом и склонностью к бизнесу, ее инвестиции в косметическую отрасль оказались прибыльными. В 1951 году Бостонская торговая палата признала ее одной из двадцати пяти выдающихся деловых женщин Америки. В 1953 и 1954 годах агентство Associated Press называло ее «Женщиной года в бизнесе».

Тем не менее продажа парфюмерии не имела реального значения до 1953 года, когда Адам Линн взял на себя управление компанией «Кокран» и разработал маркетинговую политику, в которую вложил такие средства, которые позволили мгновенно поднять продажи. Линн начинал свою карьеру в области парфюмерии и туалетных принадлежностей в Европе в знаменитом французском парфюмерном доме Caron. Затем он перешел в компанию «Колгейт-Палмолив», благодаря чему и переехал в Штаты. «Меня интересуют красивые вещи, – говорил он. – Я коллекционирую картины и антиквариат. Нет, я не коллекционирую женщин, но я люблю с ними разговаривать». Благодаря своим успехам, Линн быстро продвигался по карьерной лестнице и стал председателем правления компаний «Жаклин Кокран косметик» и «Нина Риччи парфюм». В обеих компаниях основные решения по продвижению продукции принимал именно он. Его концепция состояла в том, чтобы сделать целевую аудиторию моложе: «Женщины помнят свою первую любовь, будь то мужчина или помада. Поэтому мы хотим привлечь внимание молодых девушек, чтобы заинтересовать их надолго»[56]. Новый подход сработал. Это сразу же отразилось на прибыли Нины Риччи. И с того момента высокая мода перестала составлять основную часть прибыли. Однако на вершине успеха оказались не первые духи Coeur Joie, а вторые – те, что стали одними из самых популярных и продаваемых в истории парфюмерии. Духи времени.

Парфюм «L’Air du Temps», заряженный символом мира и вечной молодости, стал результатом усердных исследований. После первого эксперимента с духами, который не принес Нине Риччи прибыли, Робер не опустил руки. Правда, выпущенный в 1948 году «L’Air du Temps» первые пять лет оставался в тени первого парфюма, зато когда он выстрелил (не без помощи Адама Линна), то уже надолго, если не навсегда, вошел в пятерку известнейших ароматов: «Shalimar» от Герлен (1889), «Шанель № 5» от Шанель (1921), «Arpège» от Ланвин (1927) и «Joy» от Пату (1935). Фактически все ароматы были созданы в период взлета самих кутюрье, под маркой которых были выпущены. До Второй мировой войны эта потрясающая креативность дала жизнь множеству новых направлений, новаторских решений, которые с небольшими вариациями будут повторяться в будущем. Однако период, последовавший сразу после победы в 1945 году, тоже оказался весьма плодотворен. Несмотря на то что парижские дома моды работали в 1940–1945 годах, они, словно Спящая красавица, застыли в то время в хрустальном гробу, хотя надо отдать им должное: судя по иллюстрациям в журналах мод, порой у них получались весьма интересные модели. Тем не менее прорывом их назвать сложно. И вот, «очнувшись ото сна», модельеры вступили в новый период, который и завершит самый яркий этап современной моды. В парфюмерии «L’Air du Temps» можно смело считать тем самым великим творением, которое осталось в истории, одновременно являясь неотъемлемой частью современности.

Первым прорывом на подиуме, ознаменовавшем восстановление французской модной индустрии после жесткой экономии военного времени, была коллекция Кристиана Диора New Look, показанная в 1947 году. Получившая название «Corelle» в честь ботанического термина, обозначающего хрупкие тычинки в центре цветка[57], коллекция отличалась новым очарованием, которое создавали тонкая талия и пышные юбки. Эта коллекция стала первым самостоятельным показом Диора – с нее начался его дом моды. Благодаря покатым плечам, тонкой талии и очень пышной юбке «новый образ» прославлял женственность, богатство и роскошь женской моды. После нескольких лет военной и гражданской униформы, портняжных ограничений и дефицита Диор предложил не просто новый образ, но и новый взгляд на вещи. И если Нина Риччи всегда придерживалась похожей стилистики, то явный вызов был брошен Коко Шанель, которая к тому же в те годы оказалась на периферии моды из-за вынужденного бездействия, вызванного сотрудничеством с немцами и закрытием ее дома в 1939 году. Коллекция Диора New Look была отказом от стилей 1920—1930-х годов, но явно повторяла стилистику и формы конца XIX века. Одна из представленных пышных юбок подчеркивала осиную талию ее обладательницы при помощи двенадцати метров ткани – неслыханная роскошь!

Параллель между «L’Air du Temps» Риччи и New Look Диора напрашивалась: оба заново создавали женственность, чувствуя еще невысказанное желание женщин заново открыть для себя беззаботность и легкость, отогнать темные образы прошлого, а два голубя, украшавших флакон духов, словно символизировали забвение. Аромат естественный, веселый и поэтичный, цветочный аромат, созданный парфюмером Фрэнсисом Фаброном из компании «Рур и Бертран». «Для аромата очень сложно иметь начало, середину и конец, которые неизменно восхитительны, – говорил Робер Риччи. – “L’Air du Temps” сливается с женским телом таким образом, что выглядит немного по-разному на каждом из них и добавляет что-то к их индивидуальности». «Хорошие духи сохраняются часами, очень хорошие – годами» – еще один лозунг Робера.

Создатель духов Фрэнсис Фаброн работал в той же компании, что и «Мадмуазель Нос» – Жермен Селлье. За свою долгую жизнь (Фаброн умер в 2005 году в возрасте девяноста двух лет) он создал много известных духов. Его первой крупной работой был шипр «Le Dix», выпущенный для дома моды Кристобаля Баленсиага. Следующим ароматом стали духи для Нины Риччи. В 1956 году Фаброн создал персональные духи для близкой подруги и музы модельера Юбера де Живанши Одри Хепбёрн. Актриса полюбила этот цветочный аромат и целый год не давала согласия на его массовое производство, но в 1957 году духи «L’Interdit» все же поступили в продажу. Спустя два года Фаброн стал автором первого мужского аромата в линейке дома – «Monsieur de Givenchy».

Робер Риччи не просто просил парфюмеров придумать новый аромат – у него всегда было романтическое описание того, как он находил нужные запахи. «Когда я создаю аромат, – говорил он, – я начинаю с воображения запаха. У меня существует очень четкое представление запаха, который я хочу ощущать на плечах женщины, которую люблю. Я создал “L’Air du Temps” для очень женственной девушки, которую, возможно, я встречал или видел, но, конечно, о которой мечтал и которую идеализировал. Для меня запах – это акт любви, пережитой или воображаемой. Я – романтик, и не могу представить себе жизнь без мечты». Сегодня запах этих духов сильно отличается от первоначальной версии: несмотря на то что их производство не останавливалось, формула несколько раз менялась. Верхние ноты первого аромата состояли из гвоздики, розы, нероли, палисандра, персика и бергамота; нижние ноты – это гардения, жасмин, роза, фиалка, ирис, розмарин и орхидея.

Первый флакон имел форму овального хрустального солнца, увенчанного пробкой с изображением маленького голубя. Его создал испанец Хуан Ребулл, переехавший в Париж из-за гражданской войны в Испании (на родину он вернулся в 1949 году). В 1945 году Ребулл организовал в Париже первую выставку каталонского искусства. Но тот первый флакон Робера Риччи не устраивал. Он пытался найти новые формы, иное обрамление для своего детища. У него появилась идея двух голубей, бьющих крыльями, реализацией этой идеи он попросил заняться давнего друга Марка Лалика. Почему Робер не обратился к нему изначально, сказать сложно. Видимо, не получив должной отдачи от первых духов, он решил создать вторые другими руками, наняв другого парфюмера, другого стеклодува и другого художника для рекламы духов. В итоге именно флакон Лалика остался в истории как настоящий флакон «L’Air du Temps».

Надо отметить, что Робер Риччи всегда поддерживал Марка Лалика в сложных ситуациях. В частности, после смерти отца Марк не мог решить, стоит ли оставлять семейный бизнес, так как он требовал больших вложений и проще было продать свою долю. Робер убедил его оставить компанию отца. Из моральных побуждений Марк Лалик создавал флаконы только для духов Нины Риччи. Этот союз продолжался и с Мари Клод Лалик, которая сменила своего отца в 1977 году.

Причину, по которой прервалось сотрудничество с Кристианом Бераром, объяснить проще: в начале 1949 года художник внезапно умер. На смену ему пришел Дмитрий Бушен, с которым Нина Риччи сотрудничала еще до войны. Дмитрий – художник, создатель декораций и костюмов для театра, кутюрье высокой моды. Он родился в 1893 году в Сен-Тропе, где его мать лечилась от туберкулеза. В 1685 году предки Дмитрия переехали в Россию из Франции, а он, по воле случая родившийся на их родине, ребенком вернулся в Россию – из-за смерти матери. В 1912 году, воспользовавшись личной рекомендацией Николая Рериха, Дмитрий на год отправился в Париж, где встретился с Матиссом, у которого учился рисовать не то, что видит, а то, что чувствует. После революции, благодаря Александру Бенуа, Бушена взяли на работу в Эрмитаж куратором отдела драгоценных предметов. В 1925 году его на три месяца отпустили во Францию для продолжения учебы по истории искусств. В Россию он уже не вернулся. Дмитрий Бушен в начале 1930-х годов начал работать в известных домах моды: у Люсьена Лелонга, Жана Пату, Нины Риччи, Жанны Ланвин. Список сценических постановок, для которых Бушен создавал костюмы и декорации, огромен. Известны эскизы его костюмов к балетам «Семирамида», «Диана де Пуатье» и «Вальс» для гастрольных спектаклей Иды Рубинштейн в Гранд-опера (1934–1935), эскизы декораций к балету «Элементы» на музыку Баха для гастролей труппы «Русские балеты» в Лондоне (хореография Фокина, 1937), а также к опере «Евгений Онегин» П. И. Чайковского для Амстердамского оперного театра (1955). Бушен много работал для основных европейских оперных театров: Гранд-опера, Театра Елисейских Полей, Берлинской оперы, Ла Скала и других. В годы Второй мировой войны художник, оставшись в Париже, участвовал в движении французского Сопротивления.

Стиль Бушена в оформлении рекламных иллюстраций для «L’Air du Temps» кардинально отличался от того, что был присущ Берару. Они были черно-белыми и больше походили на рекламу, чем на картины. Изображение для коробки для духов тоже нарисовал Бушен: на желтом фоне зеленые листья, название духов – в том же стиле, таким же зеленым цветом и голубь, который изначально был без пары. Одно новое изображение сделал Бушен и для Coeur joiе: стебель розы пронзает флакон, как стрела купидона пронзает сердце. Кроме того, Дмитрий создал очень редкое и элегантное рекламное панно в форме триптиха, закрепленное на деревянном каркасе, обшитом тканью, на котором изображена охапка цветов, среди них – две розы и лента с надписью «Nina Ricci». Изображение напоминает флакон «Coeur joie».

Позже для рекламы духов использовали самые разные романтические сцены (романтика всегда оставалась ключевым словом в описании стиля Нины Риччи). В 1955 году для витрины большого магазина в Нью-Йорке американский художник и дизайнер Энди Уорхол использовал вселенную, населенную купидонами, цветами и бабочками. В 1970-е годы британско-французский фотограф Дэвид Гамильтон для рекламы использовал образ романтичных и мечтательных девушек. А к пятидесятилетию выхода духов фирма «Лалик» совместно с американским дизайнером Марком Розеном создала новый флакон: голуби прикрывают крыльями глобус. Марк Розен до основания собственной фирмы («Marc Rosen Associates») в 1989 году более десяти лет был вице-президентом по корпоративному дизайну и коммуникациям в «Elizabeth Arden Global». А после он работал с огромным количеством известных компаний, среди которых «Coty Beauty», «Revlon Inc.», «Estée Lauder», «Proctor and Gamble», «Nina Ricci», «Oscar de la Renta», «Elizabeth Arden», «Karl Lagerfeld» и многие другие. Розен наиболее известен своей отмеченной различными наградами косметикой и роскошной упаковкой, он является признанным лидером в области дизайна, маркетинга, производства и связей с общественностью, и ему не нравится ничего, кроме новых творческих задач. К 2000 году, когда L’Air du Temps исполнилось пятьдесят лет, Розен решил переосмыслить классический флакон Лалика. «Мне нужна была идея вращающегося земного шара, который, казалось, двигался, – говорил он, – с голубями мира на вершине. Итак, мы разработали флакон со спиралью, так что это выглядело, будто он вращался»[58].

Коллекции Нины Риччи в те годы рождали у французских женщин желание вернуть себе беззаботность и немного легкомыслия. Коллекции дома сделали лето и зиму праздником цветочных узоров и вышивки, ярких цветов, легких материалов, таких как тюль, органза и муслин. Необычайная легкость и безупречное мастерство по образу и подобию «L’Air du Temps». Часто духи напоминают изысканные платья Нины Риччи: элегантные, сверкающие, вечно юные, выполненные с безупречным вкусом.

В 1949 году Робер Риччи предпринял еще одну попытку и выпустил духи «Douce», в которых преобладали цветочные нотки. Однако эти духи продавались совсем недолго и быстро исчезли с прилавков. Но Робер не останавливался ни на минуту. В том же 1949 году он занялся декоративной косметикой и предложил покупательницам жидкие румяна (полноценную первую линию по уходу и макияжу «Le Teint Ricci» дом запустил только в 1992 году). Флакон для румян довольно простой, но на коробке уже появилось изображение трех граций Элиан Бонабель. Производились румяна под эгидой парфюмерного отделения Нины Риччи. Надпись на рекламе гласила: «Красные жидкие румяна – выдающееся творение в области макияжа. Эти румяна созданы по новой технологии (без использования жира, белил и воды), что обеспечивает естественный макияж, не вызывающий раздражения».

В 1950 году Робер выпустил духи «Fille d’Eve» («Дочь Евы»), для их рекламы впервые используется изображение яблока, которое позже займет достойное место среди самых запоминающихся флаконов для духов. Но пока – это лишь реклама парфюма, который тоже довольно быстро Нина Риччи перестанет производить (он продержится дольше, чем «Douce», который, судя по всему, продавался не больше года). Эти духи Робер посвятил своей жене Раймонде. Верхние ноты «Fille d’Eve» – бергамот, лимон, персик; нижние – гвоздика, роза, слива, жасмин, жимолость. Букет свежих пряных запахов дает успокаивающее и элегантное ароматическое ощущение. После нанесения, изучив его поближе, можно заметить стойкое качество более мягких, чуть горьковатых и цитрусовых оттенков – поцелуй специй, окружающий яркие цветы и сочные фрукты. Скорее всего, объяснить отличие этого парфюма от других можно, узнав об авторах аромата (создателем флакона по-прежнему был Лалик, рекламой служили иллюстрации Дмитрия Бушена).

Мишель Хай стал известен уже после войны. Для Нины Риччи он создал три аромата (кроме «Fille d’Eve» еще и «Mademoiselle Ricci» и «Farouche»), по одному аромату – для Пако Рабана, Пьера Бальма, Пьера Кардена, два – для Ива Сен-Лорана. Пик его активности – 1960—1970-е годы. Вторым парфюмером, работавшим над «Fille d’Eve», был Жак Берсия, о котором, к сожалению, осталось крайне мало сведений. Известно, что вместе с Мишелем Хай он работал над духами для Ива Сен-Лорана.

В начале 1950-х годов все три парфюма («Сeur-Joie», «L’air Du Temps», «Fille d’Eve») выпустили во флаконах маленького объема, упакованных в одну коробку. Реклама предлагала этот «изысканный, очаровательный и практичный» вариант использовать для того, чтобы носить духи в сумочке, а также в качестве «небольшого элегантного подарка». В 1952 году для этих трех ароматов появилась версия «туалетная вода». Можно было купить и набор из трех парфюмов, упакованных в красивую деревянную шкатулку. Тогда же появляется набор: духи и мыло. На мыле – три грации Бонабель. Флакон «Fille d’Eve» существовал в виде яблока и в виде совсем маленького, миниатюрного флакончика – листика от яблока.

Те, кто работал над духами от Нины Риччи, известные личности в мире искусства. Мы видим, что Робер действительно хотел сделать из парфюма настоящий шедевр – не только интересный запах, но и привлекающий внимание флакон, и незаурядная реклама. В 1952 году в одном из журналов мод была размещена реклама сразу нескольких духов ведущих домов моды: флаконы стояли на шахматной доске, словно разыгрывая партию, в которой не будет победителей и побежденных. Очень заметны два стиля при создании флаконов. Первые – строгие, без изысков, в стиле «Шанель № 5». Они как ладьи – фигуры с достоинством. Вторые – манерные, воздушные, тянущиеся вверх, как ферзи или короли. Среди них первый флакон Нины Риччи в виде яблока – непохожая на своих собратьев, не попадающая ни в какую категорию фигура. Таково послевоенное время – смешение стилей, попытка предложить новые решения. Как и в одежде, в парфюмерии все эти стили зададут тон, моду последующих десятилетий.

Часть 5

1954–1980 годы

Глава 1

На крутом повороте

В 1950-е годы Нина Риччи все больше отходит от дел и все чаще ездит в свой дом в Бретани. Публика на показах меняется – это уже скорее ровесники ее сына и невестки. Робер и Раймонда продолжали привлекать к себе внимание и зачастую находили клиентов на светских мероприятиях.

Одним из событий века называли, например, бал-маскарад Карлоса де Бейстеги в Венеции. Бейстеги – мультимиллионер, родившийся во Франции, коллекционер предметов искусства. Его родители сделали состояние в Мексике, но уехали оттуда в Париж в 1867 году. Во время Второй мировой войны нацисты считали Бейстеги представителем нейтральной страны, так как он имел испанский паспорт. Обладая огромным состоянием и экстравагантным стилем, Карлос уже был известен роскошными вечеринками в своем поместье Шато де Груссе. Но в 1948 году он решил приобрести и отреставрировать палаццо Лабиа в Венеции (один из самых грандиозных дворцов города). Реставрация предполагала и покупку фресок Рафаэля и Аннибале Карраччи. Три года спустя эксцентричный коллекционер произведений искусства решил устроить в своем палаццо великолепный костюмированный бал, пригласив своих многочисленных друзей, то есть весь международный круг богатых и знаменитых. Гости прибывали на традиционных венецианских гондолах, многие нарядились в восточные костюмы, поэтому в итоге бал получил название восточного. Около тридцати эффектных костюмов для того вечера создал Пьер Карден, в то время как Кристиан Диор и Сальвадор Дали (Гала Дали тоже была среди приглашенных) создали костюмы друг для друга. Гостей впечатлило богатство всего: обстановки, платьев, еды и украшений. Большинство фотографий бала сделал Сесил Битон – британский фотограф, дизайнер интерьеров, получивший Оскара за костюмы к фильмам. Бал превратился в незабываемое театральное представление с участием мужчин и женщин в изысканных костюмах. Бейстеги в огромном парике с каскадом золотистых локонов и в богато расшитом парчовом сюртуке стоял на ходулях, чтобы его было легко заметить. Дейзи Феллоуз, регулярно признаваемая самой хорошо одетой женщиной во Франции и Америке, изображала королеву Африки с фресок Тьеполо (его знаменитые фрески XVIII века украшали бальный зал дворца). На ней было платье с леопардовым принтом, ее сопровождали четверо молодых людей, чья кожа была выкрашена в цвет красного дерева. Одним из запомнившихся гостей был Жак Фат, парижский кутюрье, который появился в образе Людовика XIV и в головном уборе из белых страусовых перьев высотой с него самого, а также в мерцающем белом атласном жакете и юбке, расшитых золотом.

Фактически двумя кутюрье, приглашенными для создания нарядов, были Пьер Карден, чья карьера началась на том балу, и Нина Риччи, а точнее – Робер и Раймонда, именно их связи позволили получить такой выгодный заказ. Приглашения рассылались за шесть месяцев до бала, чтобы гости успели заказать себе костюмы. В Венеции появился и Артуро Лопес-Уилшо (чилийский меценат, коллекционер и светский гуляка, переехавший в Париж в 1920-е годы, так же как и Бейстеги, знаменитый своими роскошными приемами), наряженный в костюм китайского императора и в сопровождении фрейлин и пяти пажей. Их костюмы, плод воображения Раймонды и Жеффруа, были выполнены у Нины Риччи. Жорж Жеффруа, дизайнер интерьеров, о котором говорилось выше в связи с оформлением квартиры Раймонды и Робера, в основном и сделал Риччи протекцию: он проектировал яхту Лопеса-Уилшо и, соответственно, был с ним хорошо знаком.

После этого бала приходить на показы коллекции дома Нины Риччи стало весьма престижно. Актриса Мишлин Прель ради показов прерывала репетиции «Сумасшедшей Шайо» – самой известной пьесы Жана Жиру, написанной во время оккупации и поставленной уже после войны. Декорации и костюмы создавал Кристиан Берар. Шведская актриса Ингрид Бергман, к тому времени покинувшая Голливуд и вернувшаяся в Европу, тоже являлась постоянной гостьей дома Нины Риччи. Продолжала одеваться у Нины и Габи Морле, еще довоенная клиентка дома. Одевала Нина Риччи и актрис для некоторых кинофильмов – таким образом, модели появлялись на широком экране, привлекая внимание зрителей не только к сюжету, но к туалетам героинь. Однако Нине Риччи становится все сложнее создавать коллекции даже при помощи двух нанятых модельеров: слишком быстро летело время, а хозяйке дома уже исполнилось семьдесят лет. В отличие от Шанель Нина не была трудоголиком, даже выходные дни проводящим в доме моды, задерживающимся на работе до позднего вечера. Она была трудолюбива, но это немного другое. Нина и Коко – ровесницы, они и умерли практически одновременно. Только Шанель до конца оставалась незаменимой, буквально перед самой смертью создавая новую коллекцию, а Нина Риччи спокойно встречала старость, переложив основную массу работы на более молодые плечи. Так кто же стал первой яркой звездой-модельером после Нины Риччи?

Жюль Франсуа Крае родился в Бельгии в 1917 году. Его мать работала модельером, что и породило интерес Крае к моде. Первые рисунки моделей он сделал именно для матери. В начале 1930-х годов Крае два года учился искусству и моде в Париже, а затем снова вернулся в Бельгию, чтобы работать с матерью. Когда началась Вторая мировая война, Крае пошел служить унтер-офицером в бельгийскую армию, но попал в плен и был отправлен в специальный лагерь для военнопленных в Германии. Такие лагеря назывались шталагами – название лагерей вермахта, люфтваффе и кригсмарине для военнопленных из рядового состава во время Второй мировой войны. В основном пленных распределяли в лагеря по национальному признаку и хуже всего относились к представителям славянских национальностей, а с 1941 года – естественно, к русским. Бельгийцу повезло: он не испытал того жестокого обращения, которое обычно ассоциируется с нацистскими лагерями. Более того, несмотря на принудительные работы у бельгийцев оставалось свободное время, которое они толком не знали, как потратить. И вот молодые люди решили устроить в лагере, ни много ни мало, – театр. Как единственный знаток костюмов, Жюль Франсуа Крае взял на себя заботу именно о них. Но тут же понял, что взвалил на себя сложнейшую задачу: немцы не возражали против театра, но помогать ничем не собирались. И Крае в голову пришла отчаянная мысль: написать в Париж известным модельерам письма с просьбой прислать ему ненужные платья – вышедшие из моды, бракованные или еще по каким-то причинам отправленные в дальние углы складов. Крае понимал, что превратить их в пригодные для театра костюмы он точно сможет. Немцы тщательно проверили содержание писем и не нашли в них ничего предосудительного, тем более что они с парижскими кутюрье как бы «дружили». Одно из этих писем Крае отправил Нине Риччи. В итоге откликнулась только она и собрала для лагерного театра огромный чемодан вещей. В этом деле она не советовалась с сыном, она точно знала, что обязательно отправит посылку, и лично собрала ее.

Когда война закончилась, Жюль Франсуа Крае вернулся в Бельгию, продолжил работу у своей матери, но это не могло удовлетворить его амбиции, и он искал способ заявить о себе в Париже. В 1951 году Крае представилась счастливая возможность начать работу в парижском доме моды, который пережил свой час славы, – в доме Джейн Реньи (псевдоним мадам Балузе Тиллар де Тиньи). Реньи до Второй мировой войны сначала была известной теннисисткой, а после окончания спортивной карьеры решила создавать спортивную одежду. Она быстро зарекомендовала себя как лидер в этой области. В отличие от других кутюрье она первой начала специализироваться исключительно на одежде для спорта, а не включать ее в состав других коллекций. Но в 1951 году Джейн умерла, ее дочь не захотела продолжать дело матери, и Жюлю Франсуа предложили попробовать возродить дом, вложив в него собственные средства. Мечта осуществилась, но финансовых средств оказалось недостаточно, а новые модели не раскупались. Целый год Крае пытался изменить ситуацию, однако судьба решила снова свести его с Ниной Риччи – Робер начал активные поиски новых модельеров в помощь матери.

На улице Капуцинок Робер Риччи решил провести полный, как сейчас бы сказали, ребрендинг дома. Робер вовсе не хотел кардинально отходить от стиля, введенного в моду его матерью. Его целью было привести в соответствие образы духов, которые планировалось продавать по всему миру, и образы на подиуме, для чего требовалась свежая кровь – новые молодые кутюрье. На первом этапе Робер предложил нанять несколько модельеров и посмотреть, как они справятся с задачей. Среди других молодых людей Нина выделила Жюля Франсуа Крае, вспомнив, как помогла ему во время войны и решив помочь снова. Робер был не так добр, как мать: все кутюрье должны нести полную ответственность за модели, которые создают. В первый сезон Крае поручили создать порядка двадцати моделей. Всю коллекцию дома он создаст позже – в 1959 году, что и станет грандиозным прорывом как для дома Нины Риччи, так и для него лично. А пока Робер Риччи ясно и точно объяснил новым кутюрье, что он ожидает от моды: гармонии с женским телом, к которому геометрические тенденции моды тех дней, по его мнению, повернулись спиной. Крае, считавшему, что он уже выработал свой стиль и знает, чего хочет, пришлось несладко: о собственном «я» пришлось позабыть и создавать то, чего потребовал Робер. Это на самом деле похоже на заказную коллекцию. Почти семь лет работы в строгом соответствии с требованиями Робера и под контролем Нины не прошли даром. Из всех модельеров только Крае удалось доказать свое право на место кутюрье дома. Имя Нины Риччи не исчезает, но показ 1959 года представляет Крае – это его модели, его успех.

В доме моды работали не только модельеры, но и те люди, которых обычно не видно на подиуме. Когда-то Нина Риччи сама была одной из них. Сотрудники нечасто увольнялись из дома, однако объективные причины все-таки заставляли искать новых работников: кто-то увольнялся по возрасту, кто-то находил другую работу. В первой команде Нины Риччи были в основном ее ровесники, поэтому они тоже уставали с возрастом, да и работать теперь приходилось не со своей королевой, а с новой «порослью» модельеров. После войны производство снова набрало темп, и в 1950-х годах Робер давал объявления о наборе сотрудников в газеты. Народу приходило на собеседование много – люди считали, что в известном доме работать не только престижнее, но и выгоднее. В доме моды Нины Риччи в 1950-е годы было двенадцать мастерских, в которых работали около двухсот пятидесяти человек. Друг с другом сотрудницы (а в мастерских преобладал женский пол) общались мало. Основным общим праздником, собиравшим весь коллектив, был День святой Катерины, когда сотрудницы наряжались в костюмы и украшали мастерские[59].

Отмечаемый 25 ноября День святой Катерины представляет собой не только религиозный, но еще и весьма интересный светский праздник с давними традициями. В этот день незамужние молодые француженки обычно надевают весьма экстравагантные головные уборы зеленого или желтого цвета и гуляют по улицам города. 25 ноября всем не состоящим в браке девушкам полагалось принимать участие в праздничном ритуале в соборе, возлагая к ногам статуи святой Катерины ленты, цветы, шляпки и другие предметы девичьего обихода. Традиционными были и организуемые в честь святой Катерины балы, куда незамужние красавицы приходили опять же в необычных шляпка зеленого или желтого цвета. Но самое главное, святая Катерина считается еще и покровительницей портных – вот почему в ателье всегда было принято отмечать этот день.

У Нины Риччи по этому поводу руководство собирало весь персонал в салонах дома. Модели демонстрировали новую коллекцию, подготовленную их же руками, затем Робер Риччи вручал медали за работу достойным сотрудникам и «катеринеткам» – незамужним 25-летним девушкам. Потом сотрудники обедали в мастерских и под звуки проигрывателя танцевали до вечера модные танцы. А так как в Париже устраивались балы с конкурсом на лучшую шляпку-катеринетку, то желающие могли их посетить. Частенько, шляпки в доме Нины Риччи делали тематические, например испанские, стараясь и наряд подобрать соответствующий.

Надо сказать, что работать в доме моды было непросто – одиннадцатичасовой рабочий день и не очень высокая оплата. Но, с другой стороны, такой опыт учил профессии. Высокая мода отличалась безукоризненным качеством изделий и высокими требованиями. Поэтому подобный опыт было нереально обрести в ателье более низкого уровня. Самая сложная ситуация складывалась для женщин с детьми, ведь трудовые договоры того времени не предусматривали оплату нерабочих дней по уходу за ребенком. У Нины Риччи существовала индивидуальная система оплаты труда: работницам выдавали жалованье в конвертах, и никто не знал, кому сколько начислено денег, делиться этой информацией было не принято. Именно поэтому к 1960-м годам у огромного количества работников большой популярностью пользовались лекции выходного дня, проводимые коммунистами. Они убеждали, что можно изменить свою жизнь, сделать ее менее суровой, но это зависит от общих действий, в частности голосования на выборах. Впрочем, любая попытка затронуть тему изменения условий и оплаты труда наталкивалась на глухую стену – у Нины Риччи на нее было наложено табу. Работа сотрудников, которые трудились непосредственно над изготовлением моделей одежды, оставалась весьма сложной, несмотря на все вводимые новшества. Больше кутюрье не закалывали ткань на моделях, как это делали до войны, – теперь они модели платьев рисовали. А дальше шла кропотливая работа по созданию выкройки, пошиву, примеркам, подгонкам, исправлениям и так далее, пока наконец модель не была готова. Так как на показы приезжали клиенты, покупавшие права на изготовление конкретных моделей, выкройки и все малейшие детали для пошива прописывались скрупулезно. Каждую деталь узора нумеровали. На детали указывали название мастерской и номер модели. Все надписи требовали совершенного знания французского языка. В мастерских часто держали словарь, которым пользовались в случае сомнений. Каждая проданная выкройка сопровождалась образцом ткани. Выкройки от Нины Риччи стоили больших денег, поэтому всё проверялось по нескольку раз на всех этапах создания модели. Также иллюстрации моделей предоставлялись и для прессы. Дома высокой моды создавали две коллекции в год: одну в январе – для весны и лета, другую в июле – для осени и зимы. На каждую коллекцию уходило около пяти-шести недель работы. Каждая коллекция насчитывала в среднем от ста пятидесяти до двухсот моделей.

Чем ближе подходила дата показа, тем длиннее становились рабочие дни сотрудников. Непосредственно перед показом они работали даже по выходным. Хотя работу женщин в ночное время запретили законодательно, последнюю ночь перед показом сотрудницы дома моды часто проводили в мастерской. Все нервничали и едва успевали перекусить. Подготовку к показу коллекции сравнивали с выпуском спектакля в театре. И так же, как в театре, тем, кто оставался за кулисами, никто не аплодировал. Сотрудники гордились своей работой, выполненной качественно и профессионально, но к 1960-м годам это уже не компенсировало им условий труда и оплаты…

В 1950-х годах романтический стиль Нины Риччи сделал ее дом официальным домом свадебного платья. Свадебная коллекция 1954 года называлась «Великий вечер» и состояла из трех роскошных моделей. Одна – из кружева с розами и длинным шифоновым шлейфом, другая – из жемчужно-розового атласа с бюстье, расшитым золотыми пайетками, серым барочным жемчугом, и с атласной накидкой, украшенной хвостиками норки, третья – белое атласное платье с цветочной вышивкой золотыми нитями, жемчугом и золотыми пайетками и с шифоновой накидкой. Две модели 1955 года: шифоновое платье с лифом, отделанным цветочной вышивкой, и юбкой с воланами; плиссированное платье из тюля с развевающимися юбками в несколько слоев.

Презентация весенней коллекции в 1959 году стала откровением – первая презентация моделей, которые единолично создал Жюль Франсуа Крае. Зрители смотрели показ затаив дыхание. А Джон Фэачайлд, влиятельный издатель, владелец журнала «Women’s Wear Daily», встал в финале, чтобы выразить свой энтузиазм. Было ясно, что он расскажет в журнале о мероприятии в самых восторженных выражениях. Фэачайлд вел колонку на последней странице собственного журнала под псевдонимом «Графиня Луиза Джей Эстерхази». Под его контролем «Women’s Wear Daily» из незначительного журнала превратилась в известное и влиятельное издание о моде, которое называли «библией моды». А ведь буквально за четыре года до описанного показа, когда Фэачайлд приехал из Штатов в Париж для управления семейным бизнесом, который включал модный журнал, его репортеров размещали в последнем ряду на показах коллекций в домах высокой моды – журнал не представлял вообще никакого интереса для кутюрье, так как не имел никакого влияния. Когда Фэачайлда спросили, как ему удалось быстро поднять престиж журнала, он ответил просто: «Я разозлился!»[60] Именно он создал культ знаменитостей, которые окружали кутюрье. Его статьи часто были скандальными и беспощадными, их ждали и боялись одновременно. Именно новости и ощущение того, что «выстрелит» в моде, давало «Women’s Wear Daily» провокационное преимущество: журнал мог возвеличить или погубить кутюрье.

Как не вспомнить о Кармел Сноу, чье восклицание «Это новый образ!» навсегда окрестило коллекцию Кристиана Диора двенадцатью годами ранее. Сноу являлась главным редактором «Харперс базар» до 1958 года, поэтому коллекцию Нины Риччи, созданную Крае, оценить не могла. Иначе ее слово тоже было бы на вес золота. О Сноу говорили: «Ирландка правит модой». Так же, как и Фэачайлд, она подняла непопулярный журнал «Харперс базар» на недосягаемую высоту. Правда, на показах Сноу частенько засыпала после слишком обильных возлияний (она мало ела и предпочитала «алкогольные ланчи»), но это не мешало ей потом сказать свое веское слово.

Бурные эмоции после показов Диора и Крае охватывали Париж крайне редко, говорят, в среднем раз в десять лет. Правление Диора закончилось с его неожиданной смертью в 1957 году, а его преемник Ив Сен-Лоран, успел выпустить всего одну собственную коллекцию в доме Диора (1958 год) и съездить с ней в Москву, триумфально представив французскую высокую моду. В 1960 году Сен-Лорана призвали в армию и отправили в Африку, откуда его через двадцать дней демобилизовали из-за нервного срыва и поместили в психиатрическую клинику. Этот период и стал великим шансом для дома Нины Риччи и ее главного кутюрье. «Дом Риччи – это блеск Парижа в его самой опьяняющей женственности», – написала тогда Керолайн Рейнольдс Милбанк[61]. Коллекция Крае заняла первые страницы трех колонок «Нью-Йорк таймс», 20 миллионов читателей «Лайф» узнали о ней в большом цветном отчете «Вог» и «Харперс базар», которые задавали тон в моде в США.

Ив Сен-Лоран, выйдя из клиники, в 1961 году открыл дом моды под своим именем, воспользовавшись инвестициями американского миллионера, и выпустил коллекцию в 1962 году, но в 1959 году время работало на Нину Риччи.

На показе Крае представил соблазнительную женственную коллекцию, включавшую коктейльные платья с глубоким декольте, а также облегающие костюмы, в то время как в центре внимания оставалась более строгая одежда от Баленсиаги и Живанши. Крае отказался от платьев свободного покроя (дословно с французского переводится как «платье-мешок» – и правда не очень романтично) и вернулся к естественному женскому силуэту. Мирно сосуществовали несколько трендов: платье линии Y с глубоким вырезом до талии, изгиб плеча подчеркнут объемным рукавом, талия – широким кожаным поясом, широкий воротник смягчает вырез коктейльного платья, корсетный пояс украшен розой; вечернее платье из органзы или атласа, лиф задрапирован шалью, пышная юбка ниспадает до щиколотки. Эти модели вызывали в памяти туалеты с картин Ренуара. Самой популярной моделью, несомненно, стал костюм «Крокус» зеленого цвета со слегка приталенным жакетом, небольшим воротником и втачными рукавами. Его закажут в немыслимом для высокой моды количестве – сто экземпляров, а Клаудия Кардинале наденет его для фотосессии в «Фигаро». Заказывала модели Жюля Франсуа Крае и Жаклин Кеннеди. Когда Крае не создавал модели для дома Нины Риччи, он шил роскошную одежду для людей, которые жили в замках. Среди его разработок были мантии до пола с капюшонами, подбитыми мехом, длинные плиссированные брюки и шали гигантского размера. «Мне не нужна дневная одежда, – заметил он однажды. – Мода совершает прыжок от маленького утреннего костюма сразу к вечернему платью»[62]. Крае создавал одежду для женщин в традициях grand couture, где роскошь тканей и дизайна практически не имела предела.

Но Робер Риччи не доверял слепо модным критикам, из которых самыми грозными считались американцы. У них существовало две крайности: разрушительное осуждение и мимолетное восторженное восхищение. Основные принципы американской моды еще в конце 1930-х годов сформулировала в своей книге «Мода – это полный вздор» Элизабет Хоуз, американский дизайнер одежды, ярый критик индустрии моды, защитница одежды массового производства и права людей иметь одежду, которую они хотят, а не ту, которая считается модной. В 1954 году Хоуз опубликовала продолжение первой книги под названием «Это по-прежнему полный вздор». Зная о таком отношении к высокой моде, Робер все же не считал, что у дома его матери есть опасность отстать от реальной жизни, хотя высокая мода на самом деле предназначалась для верхушки общества и не имела ничего общего с обычной женщиной. Робера только радовал огромный успех Крае, его костюма «Крокус»: он прекрасно понимал, что Джон Фэачайлд – влиятельный лидер мнений, но Робер не мог подхватить болезнь снобизма. Для Робера, как и для Нины Риччи, успех состоял в качестве модели, а не шумихе в журналах и газетах. Тем не менее благодаря именно этой шумихе дом находился в центре внимания и игнорировать данный факт было нельзя. Хлынули покупатели, модели шились одна за другой. Графиня Жаклин де Риб сталкивалась в примерочных с баронессами де Ротшильд: аристократия милостиво разрешила себя уговорить одеваться у буржуазной Риччи. А это дорогого стоило в прямом и переносном смысле. Жаклин де Риб называли последней французской королевой, в 1956, 1957, 1959–1962 годах ее признавали Best Dressed Women – лучше всех одетой женщиной в мире. Роуз Кеннеди, мать президента Джона Кеннеди, заказывала по десять нарядов в год. Интересно, что Роуз была истинной католичкой и родила девятерых детей, но это ей вовсе не мешало слыть модницей, и она тоже появлялась в списке Best Dressed Women.

Правда, такой наплыв клиентов имел и оборотную сторону: не хватало фурнитуры (поставщики не справлялись), сотрудники были завалены заказами. Очередь из фургонов, которые доставляли все необходимое и отвозившие заказы клиенткам, сновали возле дома моды на улице Капуцинок, периодически блокируя движение. В 1959 году для изготовления шляп специально наняли Жака Ле Бриганта – он проработает в доме несколько последующих лет. Под его руководством было создано множество интересных головных уборов. Свои первые модели шляпок он нарисовал в десять лет и показал их своему дяде-модельеру, который с удовольствием взял племянника в семейную мастерскую. Жак любил шляпки с вуалью, особенно хорошо они смотрелись со свадебными нарядами. Жак Ле Бригант говорил, что в его деле важно совмещать технику и творческое начало, но себя называл не модельером, а художником. Его шляпки – это и традиционное начало, и строгие фасоны, и эксцентричный стиль, если того требовал клиент. Его шляпы снискали заслуженную славу на ипподромах и свадьбах – тех местах, где традиционно принято их носить. Важно, чтобы под шляпкой всегда было видно лицо, – считал Бригант. Его шляпки прекрасно дополняли модели Нины Риччи, точно попадая в стилистику наряда. До начала работы в доме Нины Риччи он работал с Диором, Скиапарелли и другими известными кутюрье. Свое собственное ателье Бригант открыл в 1968 году.

Жюлю Франсуа Крае первый успех не вскружил голову, напротив, он старался закрепить его во время показа следующих коллекций. Он поражал публику необычным использованием очень тяжелых тканей (например, шерстяных с длинным ворсом, плотного сатина), живой игрой линий (юбки с запахом, суживающиеся к низу пальто или пальто в талию и т. п.). Этому кутюрье особенно удавались плавная асимметрия, большие накидки, жакеты в горошек (так называемые божьи коровки), платья-арум (robes en arum – маленькое платье в талию, немного расширяющееся к низу и дополненное нагрудным карманом, обычно красно-коричневого цвета), блузки из мягкой ткани. Каждая коллекция Крае становилась событием. Им всем он давал оригинальные названия: «Belle de Nuit» («Ночная красотка»), «Boyard» («Боярин»), «Летящая ткань»… Одним из первых Жюль Франсуа Крае предложил английскую булавку как украшение. Булавки вызывают ассоциации со стилем панк, и именно под этим субкультурным соусом в наши дни их используют дома «Ив Сен-Лоран», «Гермес» и «Версаче». У булавки два совершенно разных символических подтекста: с одной стороны, это подростковый инфантилизм и уличная субкультура, с другой – слаженное и просчитанное до миллиметров швейное мастерство, которое требует терпения и ответственности.

Мода Крае – идеальный ответ от-кутюр предвестникам веселья 1960-х. Она привносит нотку свежести в стиль Grande dame (великосветская дама), который изначально исповедовала Нина Риччи, и нотку фантазии в свою версию Jolie madame (красотка, симпатяшка) – это мода, которая меняется, чтобы идти в ногу с современностью. Еще в 1949 году Бальма выпустил духи Jolie madame, которые описывал как аромат приключений для вечеров страсти и очарования. Они имели такой успех, что Бальма выпустил свою первую коллекцию от-кутюр с таким же названием. Стиль Бальма – это вышивка, подплечники и пояс на талии как визуальный код новой, послевоенной женственности. И вскоре Jolie madame зажила собственной жизнью, олицетворяя стиль дерзкой и активной женщины. У Крае получилось совместить ранее практически несовместимое, что показывает, как размывалась грань между аристократией, буржуа и простой женщиной, которой далеко до высокой моды, но которая тоже хочет красиво одеваться. В моде маленькая парусиновая шляпа, которую представил Жак Ле Бригант, – и в ней появляется американский президент. А молодые актрисы просто обожали твидовые костюмы, которые обычно считаются находкой Шанель, но на самом деле свои модели успешно предлагал и дом Нины Риччи. Среди них Мари Жозе Нат (фотомодель, снималась в кино с 1959 года), Мари Лафоре (актриса и певица, получившая известность в СССР благодаря песне «Манчестер и Ливерпуль», мелодия которой сопровождала потом прогноз погоды в программе «Время»), Клодин Оже (в 1958 году получила титул Мисс Франция, играла девушку Бонда в фильме «Шаровая молния»). Все три родились в самом начале Второй мировой войны и начали карьеру к двадцати годам, как раз в зенит славы Крае, которому удалось стать для дома Нины Риччи «молодой кровью». В твидовом костюме женщины в то время нашли все, что им было надо: блеск, мягкость и фантазию, недаром по-французски он называется dragée (драже).

«Дом, построенный сыном, является памятником его матери, – очень точно пишет Кэролайн Милбэнк, – и отражает ее ярко выраженную женственность, несомненно, даже более успешно, чем когда-то это делала она сама»[63]. Робер всегда бдительно охранял традиции, поэтому все же коллекции модельеров дома – это коллекции Нины Риччи. Когда для одной из моделей коллекции, кружевного платья, Жак Ле Бригант создал очки, украшенные таким же кружевом, получился «целостный образ», как сказали бы сейчас. Роберу понравилось его изобретение, хотя он считал, что кутюр – это в первую очередь швейное мастерство. Но раз очки так чудесно вписались в образ, надо получить на их производство лицензию. Впоследствии из этого эксперимента и родился отдел аксессуаров, который в 1992 году имел оборот в 70 миллионов франков в год (второе место после Диора). И какие только очки там не придумывали после первой «пробы пера»! Любая фантазия приветствовалась: очки в форме восьмерки, очки с бриллиантами и, пожалуй, самые известные – квадратные очки, которые были на Джеки Кеннеди в 1978 году на фотографии, опубликованной на обложке журнала «Пари матч».

Однако Робер Риччи имел принципы, которые не желал нарушать ни при каких условиях. Он говорил, что высокая мода не может опускаться до уличного уровня. Как бы ни приближалась мода от-кутюр к обычным женщинам – не знаменитым, не аристократкам, не богатым – она должна была дистанцироваться от пошлости и вульгарности. Робер Риччи категорически выступал против блузок, обнажавших грудь: «Мы не в Фоли-Бержер[64]!» – заявлял он. Робер поставил себе целью научить современную женщину тому, что отличает оригинальную классику от беспричинной провокации – да, джинсовой сумке, потому что это круто, и нет сумке с надписью «Парковка запрещена». Нина Риччи – это в первую очередь дух верности себе и ни один демон-искуситель не мог заставить Робера свернуть с дороги, проложенной его матерью. Дом и его модельеры должны были подчеркнуть элегантность, которая всегда должна оставаться модной.

Звезда Жюля Франсуа Крае засияла на небосклоне во многом благодаря дому Нины Риччи, хотя никто не умаляет его талантов. После прозябания в бельгийском ателье матери, удача, в лице Робера Риччи, наконец, ему улыбнулась. Но успех кружил голову, и Крае начал считать, что его талант должно применять за пределами улицы Капуцинок, что он находится в ряду преемников великих мастеров, таких как Фат или Диор. Его заметили и ему делают лестные предложения. Крае выбрал Ланвин. Его уход, безусловно, стал потерей для дома Нины Риччи. Робер мог удержать Крае и имел в своем распоряжении аргументы, которые сыграли бы решающую роль. Но он этого не сделал, так как считал, что творческого человека нельзя удерживать условиями контракта, ведь нельзя творить из-под палки. Крае ушел из дома Нины Риччи в дом Ланвин в 1963 году. С ним закончилась одна эпоха и началась другая – незаменимых нет, и важнее крепкий фундамент дома, заложенный его основателями, чем участие одного из «строителей» моды, пусть и весьма талантливого.

Жюль Франсуа Крае сделал себе имя как дизайнер не благодаря созданию бренда под своим именем, а благодаря работе в двух самых элегантных парижских домах высокой моды – Нины Риччи и Ланвина. Его роскошная, изящная вечерняя одежда, оригинальная и естественная, была особенно востребована многими светскими дамами Франции в 1950—1970-х годах. Крае – яркий, хорошо известный пример тех дизайнеров, которые работали на модные дома фактически анонимно. Конечно, специалисты их знали, старались переманивать, но широкая публика знала только название дома моды. Многие дома моды от-кутюр и готовой одежды обслуживались и обслуживаются обширным штатом дизайнеров и помощников дизайнеров, чей талант и видение вносили имя дома в анналы истории моды.

Надо отдать должное Роберу, успех не кружил ему голову. Многие после грандиозного показа коллекции в 1959 году советовали ему воспользоваться моментом, когда Париж у его ног, и мыслить более масштабно. Джон Фэачайлд не стеснялся высказывать свое мнение: дом моды располагался на улице Капуцинок, что слишком скромно для его нынешнего положения. Для образа успешного дома моды следовало переехать на Фобур Сент-Оноре или на авеню Монтень. Именно на Сент-Оноре находились известные магазины ведущих домов высокой моды (в начале XX века там размещались дом и квартира Поля Пуаре, Дом моды Уорта, а чуть позже дома моды Шанель, Ланвин, Гермес, Ива Сен-Лорана, Кардена), дорогие антикварные магазины и художественные галереи. Авеню Монтень славна тем же. Эту улицу называли grande dame – такое количество бутиков известных домов моды там сконцентрировалось (Диор, Шанель, Валентино, Ив Сен-Лоран, Гуччи, Прада, Армани, Версаче и многие другие знаменитые бренды). Робер Риччи в принципе ничего не имел против смены адреса, но на тот момент прибыль он вкладывал в новые проекты и ради переезда пришлось бы залезть в долги, а значит – рисковать и, вероятно, потерять полный контроль над домом. Не найдя идеального здания, которое устраивало бы его в финансовом отношении, Робер пока решил остаться на улице Капуцинок, даже если это означало не следовать доброму совету Джона Фэачайлда. Но редактор не прощал, когда его слова игнорировали. Он считал свое мнение законом, пусть порой и высказанным в мягкой форме. Его нога никогда больше не ступит на улицу Капуцинок, а «Women’s Wear Daily» будет игнорировать показы будущих коллекций.

В 1958 году в семье Риччи случилось событие, которое, хотя и не сразу, сильно повлияло на всю дальнейшую судьбу дома: старшая дочь Робера и Раймонды, Мария Франсуаза, вышла замуж. Ей – 26 лет, ее мужу – 27. Жиль Фукс представляет собой весьма интересную личность. Его мать, Флоренс Кепбелл, была наполовину англичанкой, чей дед по материнской линии – видный французский чиновник и политический деятель. Клод Рене Бако де Роман, сын богатого землевладельца, получил отличное образование в Италии и Германии, после чего занимал различные государственные должности. И по этой линии у Жиля Фукса идут сплошные аристократические предки. Однако его дед-англичанин ничем примечательным не выделялся. Флоренс Кепбелл в 1928 году вышла замуж за Жоржа Фукса, чей отец Эжен основал в Грассе знаменитую компанию «Фрагонар». Фамилия Фукс[65] немецкая. А во Францию приехал дед Жоржа Фукса, женившийся на француженке.

Вскоре после Первой мировой войны Эжен Фукс со своей семьей покинул Сен-Шамон, где занимался нотариальной практикой, чтобы поселиться на залитых солнцем склонах холмов неподалеку от Грасса. Эжена быстро покорила магия духов, ведь Грасс еще с XVII века считался столицей парфюмерии. Именно Галимар, кожевенник из Грасса, придумал идею создания перчаток, предварительно вымоченных в «аромаваннах» (розовая вода, специи) по восточному методу. Он подарил пару их Екатерине Медичи, которой очень понравился подарок. С тех пор ароматизированные перчатки распространились при дворе и во всем высшем обществе. А постепенно парфюмерное дело вытеснило кожевенное. Крупные бренды, например Шанель, владеют в Грассе собственными плантациями роз и жасмина. Благодаря микроклимату в этой местности растет множество пахучих растений. Когда парфюмерное дело начало развиваться, в Грасс стали завозить и новые растения из Индии, Италии, других стран. Эжен Фукс решил создать собственную компанию, купив две парфюмерные фабрики Грасса: «Cresp-Martinenq» и «Muraour». В 1926 году парфюмерная компания «Фрагонар» открыла свои двери для бизнеса. Название парфюмерного дома – дань уважения самому известному уроженцу Грасса, художнику Жану Оноре Фрагонару (1732–1806). Выбор названия также был продиктован желанием Эжена поблагодарить город, который принял его семью, и отождествить его парфюмерию с изысканностью искусства XVIII века. Более того, любимым художником короля Людовика XV был не кто иной, как сын грасского парфюмера и перчаточника Франсуа Фрагонара. Этот выбор ознаменовал намерение Фукса сделать свой бизнес частью традиций и истории Грасса.

Парфюмерная фабрика, вскоре после того как ее приобрела семья Фукс, пережила новый бум. В межвоенный период Лазурный Берег стал местом паломничества элиты и представителей мира искусства. Побережье от Монако до Канн заселили художники, музыканты, писатели, кутюрье и денди, которые стекались туда, чтобы насладиться бурным стилем жизни 1920-х годов, который там царил. Появился джаз, а за ним по пятам последовали американцы, которые, очарованные этим великолепным регионом, окрестили его Французской Ривьерой и помогли сделать знаменитым и престижным местом. Для этих новых туристов пребывание на Лазурном Берегу непременно включало и поездку в Грасс для покупки духов. Именно так Эжен Фукс придумал совершенно новую концепцию: он стал дарить своим постоянным клиентам возможность совершить экскурсию по производственным цехам фабрики. Прямые продажи ароматизированных продуктов плюс посещение фабрики оказались настоящим хитом среди туристов, стекавшихся туда, чтобы ощутить очарование Ривьеры.

В 1929 году Эжен Фукс передал компанию своему сыну Жоржу и зятю Франсуа Коста (его три внучки в наши дни возглавляют предприятие). Они разделили полномочия: Франсуа остался в Грассе, а Жорж отправился за границу, что принесло дому процветание как в торговле сырьем, так и в изготовлении композиций ароматов на заказ. Перед началом войны, в 1939 году, Жорж Фукс завязал деловые отношения с Элизабет Арден, управлявшей компанией, которая специализировалась на косметике. Заказы посыпались с лета 1947 года, и вскоре офис в Соединенных Штатах стал необходимостью: родилась компания «Continental Perfumers Inc.». Самым продаваемым ароматом, созданным для Арден, является «Blue Grass». Она просила отразить запахи, которые врывались в окна ее дома в Вирджинии, и это создателям духов удалось. Жан Франсуа Коста, сын Франсуа и Эмилии Коста, присоединился к компании в 1939 году. После нескольких лет, проведенных за границей, он вернулся в Грасс в конце 1950-х годов, чтобы занять место своего отца, оставив двоюродному брату Патрику приятную задачу заниматься композицией ароматов. Вернувшись в Грасс, Жан Франсуа Коста приступил к модернизации компании. Будучи большим любителем искусства, в начале 1960-х годов он начал собирать предметы, рассказывающие об истории создания духов, а в 1975 году основал первый Музей парфюмерии в Грассе в дополнение к двум парижским. Эта инициатива подпитала и без того процветающий бизнес Фрагонара, придав ему культурное измерение, которое еще более расширилось после открытия в 1997 году Провансальского музея костюма и ювелирных изделий, Музея Жана Оноре Фрагонара в Грассе, открытого в 2011 году, и Музея парфюмерии в Париже рядом с Оперой, который открылся в 2015 году.

Если три дочери Коста продолжили дело предков, то Жиль, сын Жоржа Фукса, сначала решил заниматься международным правом. Он окончил два университета – в Париже и Оксфорде, получил степень доктора, свободно говорил на французском и английском языках. Однажды, когда Жиль проводил время в Грассе со своей семьей, туда приехала Мария Франсуаза Риччи. Надо сказать, Робер всех близких сумел заразить страстью к парфюмерии, и его дочь отправилась изучать ароматы, так как на уже выпущенных отец останавливаться не собирался и постоянно искал новые сочетания запахов для следующих духов. Именно тогда Жиль познакомился с Марией Франсуазой, и вскоре пара поженилась. Свадебное платье внучке шилось под личным руководством бабушки Нины. И если Жиль наивно полагал, что тесть не заманит его в свой бизнес, то сильно ошибался. Видимо, итальянские корни заставляли Робера создавать из дома моды семейное, клановое предприятие, и любой, кто входил в семью, должен был становиться частью клана. Поэтому, спустя некоторое время после свадьбы, Робер Риччи сказал Жилю без особого напора, но тем не менее тоном, который не подразумевал возражений: «Ты говоришь по-английски, приходи работать со мной. Мне нужен управляющий для всего мира!» Возможно, последние слова – это легкое преувеличение, однако, зная энергию и амбиции Робера, веришь, что они были недалеки от его истинных целей. Да, Робер Риччи уже завоевал американский рынок, но международное развитие дома еще предстояло продумать, ведь кроме Штатов в мире существовало множество других стран, где Нина Риччи еще не была представлена, а самому Роберу при всей его энергичности времени и сил на «весь мир» не хватало. Для молодого Фукса поставленные тестем цели стали отличным вызовом. В нем тоже текла кровь предпринимателя, хотя позже мы увидим, что на самом деле он в большей степени унаследовал гены коллекционера.

На тот момент общий товарооборот дома Нины Риччи составлял чуть более десяти миллионов франков, почти поровну разделенных между парфюмерией и модной одеждой (куда входили пока не раскрученные головные уборы и аксессуары). На США приходилось около половины доходов. Пятнадцать лет спустя цифра увеличилась до двенадцати миллионов. Жиль Фукс сначала решил выйти на ближайшие рынки: Европы и стран Африки и Ближнего Востока, где было сильно французское влияние. Его интересовали страны с сильной художественной традицией, такие как Иран или Египет, так как они могли оказаться чувствительны к вкусу и искусству жить, которые символизировала Франция, а в данном случае фирма Нины Риччи и ее продукция. Робер Риччи по-прежнему отвечал за рынок Соединенных Штатов, а Жиль раскручивал бренд во Французской Канаде, Мексике и Южной Америке. Он чувствовал, что там элита общества тоже очень восприимчива к женственному и элегантному стилю Нины Риччи.

Но коммерческая деятельность зятя, продвигавшего компанию, постоянно переезжая из страны в страну, не укладывалась в традиционное понимание работы. Нина Риччи, никогда не отличавшаяся сварливым характером, и тут просто спокойно говорила: «А, Жиль! Нет, он не работает. Все время путешествует!» Напомним, в начале 1960-х годов ей – семьдесят семь лет. В 1952 году умер ее муж и добрый компаньон. Делами заправлял Робер. Но каждое утро у Нины начиналось как и прежде: визит парикмахера, тщательный выбор наряда, длительная прогулка… Если Нина Риччи была в Париже, то обязательно заходила в Дом моды, просматривала рисунки новых моделей, ткани, готовые изделия. Работники ее знали и никогда не забывали свою королеву. На фотографиях мы видим Нину Риччи в ее любимом белом: элегантное платье, жемчуг, белые перчатки и успевшие стать отличительной чертой дома очки, конечно в белой оправе. Можно ли сказать, что ей под восемьдесят? Нет, она из тех женщин, у которых нет возраста. Модный консерватизм, стиль и элегантность – краеугольные камни ее умения оставаться вне времени, не выходить из моды, которая весьма капризна и изменчива. Нина Риччи загоняла моду в угол и заставляла играть по собственным правилам.

В 1950-е годы духи производства Нины Риччи вышли на мировой рынок. Явным лидером стал аромат «L’air Du Temps». Пик расцвета пришелся на 1970-е годы, когда, согласно статистике, каждую секунду продавался один флакон этих духов. Робер говорил о своем призвании в области парфюмерии с кажущейся скромностью. Ему наконец удалось найти свое место в доме Нины Риччи, не вступая в конфликт с матерью, которая беспрекословно властвовала над модой. Благодаря духам, Нина Риччи стала настоящей империей. Если раньше ее называли королевой, то начиная с 1950-х годов она смело могла претендовать на звание императрицы. И если Шанель была действующей императрицей, то за Ниной Риччи стоял сын – истинный правитель дома, остававшийся в тени. Он не дал своего имени ни дому, ни одному изделию, ни одному аромату. Имя и статус матери были неприкосновенны.

Атмосфера, которая царила на улице Капуцинок, несмотря на изменения, оставалась во многом атмосферой большой семьи. В лабиринте лестниц и коридоров, ведущих из салонов в мастерские, кипела бурная деятельность. Сотрудники быстро передвигались по большому зданию, но это не походило на ненужную суету – каждый знал, куда и зачем идет. Работа в высокой моде представляла собой тяжелый труд, так как в основном подразумевала создание изделий вручную. Однако часто у Нины Риччи работали по многу лет, строили карьеру и даже приводили дочерей или племянниц. В отличие от матери Робер Риччи внешне производил впечатление довольно холодного, отстраненного человека, хотя при этом он все замечал и старался быть внимательным начальником. Если журналисты хотели взять у него интервью, они должны были выражаться кратко и ясно – Робер ценил каждую минуту своего времени. Но он так же уважительно относился к чужому времени, оставляя между встречами получасовой интервал, чтобы никогда не заставлять человека, которого он принимает, ждать в случае непредвиденной задержки. Кроме того, Робер использовал это время для того, чтобы переключиться с одной встречи на другую, подготовиться к следующему интервью, решить срочные вопросы. Подобная дисциплина, распространявшаяся на всех сотрудников дома, являлась одним из секретов благополучия компании, благодаря которому Нине Риччи удавалось удваивать свой оборот каждые четыре года. Несмотря на невысокую непосредственную вовлеченность матери в дела дома, Робер всегда держал ее в курсе финансового состояния предприятия. Он прекрасно помнил, откуда все начиналось. Дом моды Нины Риччи перестанет быть семейным делом гораздо позже. А пока мать и сын вместе решают финансовые вопросы, главным приоритетом для себя считая удержание дома в своих руках – чужим здесь не место.

Глава 2

Потомки

1960-е годы после ухода Крае ознаменовались появлением нового кутюрье. Им стал Жерар Пипар, который проработает в доме Нины Риччи более тридцати лет. Да, Роберу удалось гармонизировать и этот аспект, то есть найти талантливого, но преданного и верного модельера, для которого концепция семьи окажется важнее личных амбиций. Жерар Пипар словно предчувствовал, кем он станет, и родился в соответствующий день: на праздник святой Катерины, покровительницы портных, в 1933 году. С детства он рисовал одежду, мечтая стать великим кутюрье. В итоге профессиональное образование Пипар получил в школе при Профсоюзной палате высокой моды в Париже. После учебы он сразу начал продавать свои рисунки с моделями одежды Бальма, у которого учился в школе высокой моды, и Жаку Фату, с которым его познакомил художник-иллюстратор высокой моды Рене Грюо, родом из Италии, чье полное имя нельзя здесь не привести – Ренато де Дзавальи Риччарделли Каминате граф Делла Каминате. Грюо, как и Пипар, рисовал с детства. Первые иллюстрации Грюо напечатали, когда ему было четырнадцать лет, а в восемнадцать его модные дизайны уже публиковали в Италии, Англии и Германии. С 1947 года началось сотрудничество Грюо с Кристианом Диором, для которого он создал множество рекламных иллюстраций, особенно для духов, что обеспечило им отличные продажи. Также он создавал постеры для знаменитых парижских кабаре «Лидо» и «Мулен Руж».

Затем Жирар Пипар сотрудничал с Живанши и Жаном Пату, создавая коллекции прет-а-порте, новизна которых завораживала модных редакторов. Затем начал работу с домом моды «Chloé». Арнодин – еще одна звезда 1960-х, женщина, по сути, открывшая для моды прет-а-порте. В 1956 году она стала директором издания «Сад моды» («Jardin des Modes»), посвященном высокой моде и бумажным выкройкам. В этом журнале она придумала раздел, посвященный готовой одежде, – такого тогда не было ни в женской прессе вообще, ни в этом конкретном издании в частности. В начале 1960-х годов Арнодин изобрела новое ремесло в моде, открыв первый офис по стилю и рекламе. Очень скоро Майме Арнодин поняла, что уличная мода, прет-а-порте, должна создаваться молодыми людьми. Среди них оказался и Жерар Пипар. Он – звезда этого поколения, состоявшего из его друзей: фотографов Дэвида Бейли (знаменитый британский фотограф моды, сделавший массу фотографий, в том числе для обложек британского «Вог») и Хельмута Ньютона (фотограф моды немецко-австралийского происхождения, работал в журналах «Вог», «Харперс базар»), моделей, таких как Николь де Ламарже (ее фотографировали ведущие профессионалы 1960-х, включая Дэвида Бейли, она представлена на многих обложках журналов того времени, вошла в историю моды тех лет).

К тридцати годам Жерар Пипар стал самым востребованным дизайнером женской готовой одежды в Париже. Его изделия уже хорошо продавалась за границей. Он оставил свой след в яркой спортивной одежде, хорошо сшитой, детализированной и с обманчиво непринужденной простотой, которую могут гарантировать только безупречные швы и прекрасный крой. Его работа в качестве фрилансера в «Chloé» и других фирмах уже принесла ему широкую известность, когда Пипара решили пригласить в дом Нины Риччи. Таким образом, он снова вернулся в высокую моду. Его первые коллекции от-кутюр включали элегантную дневную одежду, роскошные пальто, экстравагантные вечерние туалеты, меха и свадебные наряды. Модели ранних коллекций отличались плавными линиями и облегающим покроем, не будучи чрезмерно сковывающими, и его одежду хвалили как «никогда, никогда не слишком от-кутюр»[66].

Свежесть и стилистика новой атмосферы 1960-х годов исходила от его коллекций. Он решил создать такую коллекцию для Нины Риччи, которая бы передавала жизнерадостность, живость современности и раскрывала бы богатство его таланта в профессии, которой он основательно овладел. Весь дом принял Жерара отлично, он всем понравился сразу, но это не заставило Робера Риччи так же безоговорочно принять нового дизайнера. Платья роскошные, ошибок в исполнении нет, но его смущало что-то «лишнее». Так как Нина уже не контролировала все модели и не принимала активного участия в работе дома, Робер считал себя обязанным щепетильно относиться к духу дома, отслеживать малейшие отклонения от закона чистой элегантности, которым он сам всегда руководствовался и которым, по его мнению, должна руководствоваться и высокая мода. Нина Риччи как-то сказала, что ее призвание служить женщинам, а не использовать их. Это золотое правило требовало, чтобы создатель модели воздерживался от всего, что уступает моде или слишком модно, от легкого повторения, от бесполезной зрелищности. Поиск нужного эффекта подчинен блеску, придаваемому платью, которое носит женщина. Как и его предшественнику, Робер дал Пипару некоторые указания, которым, он считал, должны следовать модельеры дома. Роберу хотелось, чтобы в моде Пипар воплотил то, что воплощал в своих духах: соблазнительность, очарование и любовь женщины. Жерар Пипар сдал экзамен без колебаний, и в итоге оказалось, что дизайнер и парфюмер были созданы друг для друга.

Никогда больше Роберу Риччи не пришлось повторять свои советы и разъяснять кредо дома. Позже Пипар вспоминал, что ему только исполнилось тридцать, и он был полон новых идей, но приходилось приноравливаться, подстраиваться. Из-за этого его нельзя назвать настоящим новатором. Его сильной стороной при работе в доме Нины Риччи была способность оценивать модные тенденции на протяжении каждого сезона, а затем наполнять их свежестью и молодостью, не жертвуя своим безошибочным чувством хорошего французского вкуса. Уже в 1990-х годах Пипар заслужил большое уважение за то, что три десятилетия проработал кутюрье-дизайнером классических ультрамодных костюмов Нины Риччи. Классические и ультрамодные – да, именно это всегда исповедовала сама Нина, пожалуй, только без приставки «ультра». Пипар признавал, что не сразу решился работать в доме Нины Риччи. Говоря о переменах в мире моды, он заметил: «Я поражен, что задержался так надолго. Когда я приехал, все предсказывали смерть высокой моды, поэтому я очень хотел попасть в то, что должно было стать последними ее годами. Однако высокая мода продержалась гораздо дольше, чем все ожидали»[67].

Предыдущие успехи на поприще прет-а-порте позволили Пипару приблизить высокую моду к «улице»: вывести модели из закрытых салонов аристократии и буржуа, сделать их более понятными и доступными обычным женщинам. Основную свою задачу он видел в том, чтобы делать женщин красивыми. На первый взгляд звучит странно, ведь мода вроде бы и призвана украшать женщину. Но давайте вспомним, как часто мы с удивлением смотрим на подиум, особенно когда дело касается высокой моды. В этом и состояла шутка Пипара: в отличие от других кутюрье он не желал принимать то, что в 1960-е уже начала навязывать мода. Например, в его мастерской редко встречались исхудавшие великанши: у его моделей были бедра и грудь, а рост вполне среднестатистический. Опыт работы с прет-а-порте привел Пипара к «расслабленной» моде, он переосмысливал классику, постоянно вводя новшества: брючные костюмы, брюки-кюлоты (внешне они напоминают нечто среднее между короткими широкими брюками и прямой юбкой; имеют расклешенные штанины длиною чуть ниже колен; впервые в современном варианте в моду вошли в начале 1930-х годов), куртки-сафари, шотландские платья-свитера; ему весьма удавался стиль «спортивный шик» – от плаща с капюшоном с норкой до серого фланелевого платья-костюма; также мы обязаны ему изобретением широкой трикотажной накидки всех цветов. Именно для придания образу загадочности он создал накидки, в которые женщины драпируются и закутываются, большие шали, шарфы, повязанные под пиджак. Стиль Пипара быстро стал узнаваем благодаря романтической ауре, стилю, в котором проявляется его талант колориста: мягкие принты, изящные плечи, смесь цветов, играющих на оттенках, а не на контрастах, воротнички из органди, блузки из газара (шелковая или шерстяная ткань простого переплетения, изготовленная из двойных нитей высокой закрутки, сплетенных как единое целое; часто используется в свадебной и вечерней моде из-за способности сохранять форму), рубашки из муслина. Крае – это линия, Пипар – внешний вид, детали. Пипар говорил, что всегда думает о сидящих женщинах, поэтому уделяет особое внимание топам, блузкам, рукавам. Они подчеркивают бюст, делают красивой жестикуляцию. Более того, он утверждал, что мода может изменить и жесты.

Шанель советовала женщинам: «Днем будьте гусеницей, а вечером – бабочкой». Это не входило в противоречие с видением Робера Риччи: он никогда ни в чем не отказывал Жерару Пипару для создания вечерних платьев мечты. Пипар дополнял их эффектными пальто в стиле Ватто (французский живописец конца XVII – начала XVIII века), на которые уходили километры тафты; платья без бретелек в стиле Помпадур с вышивкой знаменитого Ребе, который более полувека работал для высокой моды и имя которого считалось чуть ли не мифом у кутюрье; букетами роз и мимозы; глубокие декольте, отделанные бабочками от Андре Броссан де Мере (дизайнер, начинала карьеру в театре, потом заинтересовалась текстилем; с 1951 года разрабатывала специальные лоскутные коллекции для крупнейших кутюрье – Диора, Живанши, Нины Риччи, Пако Рабанна, Сен-Лорана). Пипар черпал свое вдохновение из «бель эпок» (Belle Époque (фр.) – прекрасная эпоха), из живописи эпохи Возрождения или из ностальгии по кино. Он был уверен: все, что нужно, – это тонкое цветовое сочетание, необычная шляпка, сдвинутая набок, изящный бант, который, как бабочка, уселся на платье (банты считаются очень женственной деталью, присущей именно Нине Риччи), чтобы подмигнуть заговорщически или отразить атмосферу вечера. Шла ли речь о нарядах для большого приема или активной жизни, он считал основной задачей помочь женщинам сохранить свою тайну. «Я предлагаю – женщина располагает, – говорил он. – В моем наряде женщина идет по улице, как будто она входит в «Ритц», и все хотят идти вслед за ней».

На самом деле все было не так уж оптимистично для высокой моды. Число домов моды от кутюр резко сократилось – до девятнадцати (в 1946 году их было сто шесть). Многие дизайнеры приписывали вину строгим правилам Профсоюзной палаты высокой моды, требовавшим соблюдения таких условий, которые после войны оказались невыплнимыми из-за популяризации массового производства и распространения прет-а-порте. Клиентура кутюр уменьшалась. Тьерри Мюглер и Кристиан Лакруа были лишь двумя из тех, кто потерпел поражение из-за высоких расходов.

В течение десяти лет мода и духи были на равных, но с 1963 года роли определенно поменялись местами: духи вдохнули жизнь в моду. Теперь Робер Риччи свободно говорил по-английски, четыре раза в год бывал в Нью-Йорке, где на Пятой авеню обустроил точную копию своего парижского офиса. Робер был проницательным бизнесменом, изобретательным и динамичным, удивительно креативным дизайнером в области графики с хорошо развитым чувством красоты. Война положила начало многим изменениям, которые повлияли на бизнес высокой моды и стали поворотным моментом для индустрии, которая процветала в атмосфере веселья и гламура в довоенные годы, но более не существовала. Возникла необходимость создать что-то новое, что стало бы логичным дополнением к модному бизнесу. Робера Риччи очаровали возможности, которые он увидел в парфюмерии. Он очень любил ароматы и считал, что может выразить свои художественные способности во флаконах и ароматах, которые воспринимал как произведения искусства. Его вера в то, что эта новая отрасль поддержит модный бизнес в трудные времена и предоставит новые средства для самовыражения, кажется вполне обоснованной. Жиль Фукс позже вспоминал, что представлял себе дизайнеров парфюмерии в роли творцов, созерцателей и художников. «В этом бизнесе мы должны развивать наше обоняние, чтобы “знать” аромат. Иногда приходится тренировать нос, чтобы он реагировал. Я привык нюхать духи, потому что вырос в этой среде. Абсолютно необходимо иметь правильное обоняние, во многом это так же важно, как и для винного эксперта. Нос – это творец, производитель чего-то нового. Некоторые люди обладают замечательным обонятельным даром, но другие должны просто научиться распознавать подходящие ароматы»[68].

Так как Робер был основным источником энергии и креатива, краеугольным камнем всей компании, его инициативой стала и новая парфюмерия. В 1960 году Робер Риччи запустил свое очередное творение – «Capricci», роскошный цветочный аромат на основе розы и жасмина. Название ассоциировалось сразу с несколькими словами. В первую очередь ricci – это фамилия владельцев дома, Нины и Робера. Cap – это каприз, прихоть, причудливый изыск. Capricci – это и музыкальное произведение, обычно довольно живое по характеру и свободное по форме. Типичное каприччио – быстрое, интенсивное и часто виртуозное по своей природе. Capricci – это и архитектурные фантазии, в основном руины вымышленных античных сооружений; на некоторых картинах элементы каприччио могут сочетаться с элементами других жанров: мифологическими фигурами, историческими сюжетами, бытовыми деталями. В более широком смысле термин каприччио может обозначать фантастические картины вообще. Так, Робер запустил духи, чье название порождало у покупателей целую гамму эмоций, напрямую связанных с Риччи. «Носом» запаха опять стал Фрэнсис Фаброн. Главная нота – бергамот. Вторые ноты: гиацинт, роза, нарцисс, лилия, розмарин, герань, гардения, жасмин. Духи «Capricci» не стали хитом в Европе, хотя и продавались там десятилетиями, но именно в Азии они, по-видимому, стали своего рода блокбастером. О многом говорит и то, что «Capricci» являлись официальным подарком французского правительства лицам королевского статуса. Этому способствовал и хрустальный флакон от Лалик.

В том же 1960 году Нина Риччи представила флакон для трех предыдущих духов, который можно было заполнять парфюмом повторно (рефилинг). Реклама, создаваемая известными художниками, практически сошла на нет (в основном для рекламы делаются фотографии, что имеет полное сходство с тем, что мы видим на рекламе духов сегодня). Но сохранилось несколько рисунков, которые для «Capricci» сделал «Андрюшка» (Androutchka), французский художник, декоратор, театральный дизайнер, работавший с Ниной Риччи по созданию рекламных плакатов. Реклама «Capricci», нарисованная «Андрюшкой», впервые появилась в декабрьском номере «Вог».

В 1967 году выходит еще один парфюм – «Mademoiselle Ricci». За ним стоит Мишель Хай, более чем за десять лет до того создавший «Fille d’Eve». Основные ноты – бергамот, лимон, гиацинт, фиалка; вторые ноты – жасмин, лилия, нарцисс, ирис, роза. Эти духи, освежающие и таинственные, элегантная смесь полевых цветов и специй, предназначались для молодых девушек. Вместе с парфюмом были представлены средства для ванны и тела: ароматизированные мыло, пена для ванн и тальк. Эти духи запустили снова в 2012 году, но они являются уже очень измененной версией исходных. Тогда же «L’Air du Temps» выходит в виде парфюмированного крема для тела (Робер продолжает экспериментировать). Реклама гласит: «Fatal! When used on the body»; слово «Fatal!» написано огромными буквами. На фото – девушка в облегающей черной водолазке, она не улыбается – она соблазняет!

И наконец, в конце 1960-х появляется парфюм для мужчин. «Signoricci» – опять игра слов и отсылка к итальянскому языку. Каков же он, сеньор Риччи? Во-первых, лев – на коробке изображено именно это рычащее животное. Во-вторых, этот мужчина не просто лев, царь зверей, но и человек благородного происхождения, «качественный мужчина». Именно так написано на рекламе: «Pour homme de qualité». Если кто-то еще не понял этого по изображению льва – реклама поможет точно определиться. Тут не до шуток. Роли распределены четко: легкая, сексуальная барышня и уверенный в себе, знатный, обеспеченный мужчина. Вряд ли Робер Риччи судит по себе (ему за шестьдесят); пройдет не так много времени, и рядом с ним возникнет молодая особа. Раймонду отправят на отдых… Вместе с парфюмом вышли мыло и лосьон после бритья. Набор был упакован в кожаную сумочку – конечно же с изображением льва. Набор запахов, использованных для создания мужского парфюма, более скромный, чем для женского: бергамот и лимон, листья цитрусовых и другие зеленые ноты, лилия, роза, мандарин, гвоздика.

Успех на международной арене поручили, как мы помним, развивать Жилю Фуксу. Одним из первых опытов была попытка завязать отношения с Австралией. В 1960-е годы кутюрье из Мельбурна Элви Хилл заключила контракт на воспроизведение моделей Нины Риччи для австралийского рынка. Это партнерство оказалось недолгим, поскольку австралийские женщины изо всех сил, но безуспешно пытались вписаться в миниатюрные и очень облегающие модели парижского модного дома, а тогда не существовало сегодняшней практики изменения размерного ряда для отдельных стран. Австралийкам пришлось от Риччи отказаться. Но почему Элви Хилл изначально заинтересовали модели именно Нины Риччи? Если мы посмотрим на фотографию этой женщины, сделанной журналом «Вог» в 2016 году, когда ей исполнилось 98 лет (умерла она два года спустя, дожив до своего столетия), то увидим женщину в стиле Нины Риччи: тщательно уложенные седые волосы, шелковая розовая блуза, белые брюки: несмотря на кажущуюся простоту – элегантность в каждой детали, включая позу самой кутюрье. Вокруг нее стоят модели, одетые в наряды от самой Хилл. Связь с Ниной Риччи очевидна.

Имя себе Хилл сделала в 1950-е годы, открыв бутики в Мельбурне. Ее первое воспоминание о моде относится к тому времени, когда тринадцатилетней девочкой она увидела в гостях у друзей, только что вернувшихся из-за границы, разложенную на кровати потрясающую одежду, которую они купили в Европе, в том числе и французские наряды. Элви чувствовала, будто ее загипнотизировали, и с тех пор мечтала о карьере модельера. «Я была лишь одной из многих, кто делал красивые вещи в то время, в ту эпоху моды… – говорила в интервью журналу “Вог” Элви Хилл, вложив в эти слова все, что нужно знать о “той эпохе моды”, – мы все оказывали влияние друг на друга».

Коллекции дома Нины Риччи путешествовали по странам, а Жиль Фукс одновременно пытался создать международную сеть распространения моделей. В Америке показы мод проходили в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Далласе, Сан-Франциско; модели представляли покупателям крупнейшие универмаги «Saks» и «Neiman Marcus». На показах моделей одежды организовывались мероприятия по продаже парфюмерии дома. Андре Фавель, директор по продажам – вечно странствующий посол этой миссии, – постоянно находился в пути. Два раза в год наступала очередь крупных провинциальных городов. Презентация обычно проходила с музыкальным сопровождением в самом шикарном отеле города. Местные потенциальные клиенты с нетерпением ждали большого события. А уж те, кто постоянно делал заказы у Нины Риччи, и подавно. В путь обязательно отправлялась мадам Гийом, знавшая гардероб клиенток наизусть. Всю эту информацию она записывала в свой блокнот, который перечитывала во время поездки, и заранее предсказывала, какие модели подойдут той или иной даме. Она работала с искренней заботой о каждой клиентке, и те отвечали взаимностью Дому моды Нины Риччи. Обычно заказы принимали агенты – официальные представители дома, затем отправляли их в Париж, где заказанные модели шили в мастерских работницы, знавшие весь процесс создания каждого предмета одежды досконально, до каждого стежка, каждой складочки. Коллекции сменяли одна другую, демонстрируя новые версии костюма из тонкой шерсти с узором «гусиные лапки» или пестрой шерсти, изысканные шелковые блузки от Гандини (старое поколение итальянского семейного бизнеса; фирмы расположены на озере Комо и обслуживают кутюрье, которых не интересует массовое производство тканей) и Тарони (молодое поколение итальянских дизайнеров, фирмы расположены в Милане), классического коктейльного платья, украшенного цветочной вышивкой от Монтекс (ателье, специализировавшееся на вышивке для кутюр с 1949 года). «Итальянские шелка – единственные в своем роде, – говорила Донна Кара, – непревзойденное качество. Одни из самых красивых тканей в мире поставляются из Италии»[69]. Нина Риччи время от времени возвращалась к своим корням, своей родине – связь не прерывалась.

Первые коллекции прет-а-порте, созданные в 1960-е в доме Нины Риччи, долгое время шокировали хозяйку. Но в этой одежде был сохранен сам дух высокой моды, хотя чем-то и пришлось поступиться. Больше заказов на модели этих коллекциий поступало из провинции и других стран, чем из Парижа, так как в столице Франции буржуазное общество дольше сохраняло приверженность традициям осмотрительности и безупречного качества. Было невозможно продолжать полагаться на высокую моду как на основной источник дохода. Мир менялся, и дизайнерская одежда прет-а-порте была ориентирована на покупателя, который хотел носить элегантную одежду, но не имел финансовой возможности приобретать изделия высокой моды. Подготовка и презентация коллекции высокой моды, состоявшей в среднем из ста предметов одежды, стоила около миллиона долларов. Чтобы покрыть эти расходы, в доме Нины Риччи создали самые разные дополнительные отделы: в первую очередь – парфюмерный и косметический, затем отдел аксессуаров и, конечно, отдел, занимавшийся созданием линии готовой одежды.

Семья была катализатором развития этой империи. Еще одним участником ее строительства вместе с Робером Риччи стал Владимир де Кузьмин, русский по происхождению, окончивший Высшую школу бизнеса в Париже. Его наняли в 1946 году на должность генерального директора, хотя ему тогда исполнилось всего 23 года. Но Владимир сразу сумел дополнить творческую энергию Робера своим деловым характером. У них сложились гармоничные отношения, так как оба были трудоголиками и не имели ничего против, например, если приходилось решать проблемы бизнеса во время отпуска. Они созванивались минимум два раза в день, но обычно еще чаще. Эта форма тесного общения, которого требовал Робер, проистекала из его любви к Дому моды: с ним он всегда связывал судьбу своей семьи и людей, согласившихся там работать. Что же говорить о единственном сыне Робера и Раймонды, который родился в 1944 году. Отец сразу определил карьерный путь сына, ограничив его рамками семейной компании и исключив возможность выбора собственного пути в жизни. Жан Луи, в отличие от Жиля Фукса, сначала пытался не идти на поводу у отца и хотел учиться в «Science Po», но его отец, довольно скептически относившийся к учебе (Робер не оканчивал высшее учебное заведение, уж не говоря о Нине Риччи), отправил его на стажировку, проходившую в различных дочерних компаниях дома. Чем больше реализовывались амбиции Робера, тем больше он чувствовал себя вправе распоряжаться судьбами членов семьи. Доведет ли это до добра, увидим позже, но скажем сразу: после смерти Робера все его потомки пойдут разными дорогами и, к сожалению для дома, эти дороги поведут от него прочь… Как ни парадоксально, служить дому будут преданные не члены семьи Риччи.

Настоящее приключение для Жиля Фукса началось только в 1964 году, когда он начал активно работать с Азией. К тому моменту он не просто отвечал за экспортные рынки, а стал полноправным партнером в компании. За это время он внес огромный вклад в создание обширной экспортной сети, установив торговые отношения с Японией в 1960 году и открыв ключевые области развития в Азии. В этом сыне парфюмера, чей отец, среди прочего, собирал предметы искусства Ближнего Востока, несомненно, дремала очарованность Страной восходящего солнца, царством легенд и мифов, чья культура уходит своими корнями в древность, но знает, как впитать в себя квинтэссенцию европейской цивилизации. Япония бросила ему вызов своими загадками: культом интериоризации и почитания кодов, утонченностью, доведенной до пароксизма минималистского искусства. Жиль Фукс считал, что Япония – единственная страна, принципиально отличающаяся от других. Это увлечение вылилось в завоевание японского рынка. В 1990-е годы уже треть мирового оборота дома Нины Риччи приходилась на азиатский рынок. Сначала Фукс заключил контракт со старейшим японским универмагом «Matsuzakaya». Основанный в 1611 году, «Matsuzakaya» возник на небольшой фабрике по производству кимоно. Это не просто один из старейших универмагов Японии, но и крупный дистрибьюторский бизнес с несколькими дочерними компаниями. На первом этапе сотрудничества речь шла о локальном воспроизведении по выкройкам двух ежегодных коллекций Нины Риччи, затем Жиль Фукс открыл лицензионные контракты на галстуки и шарфы – новое направление деятельности Нины Риччи. Дизайнеров отправляли работать непосредственно на месте – в Японию.

Еще один оригинальный подхода Фукса к рынку заключался в развитии продаж в магазинах беспошлинной торговли. Индустрия беспошлинной торговли возникла после Второй мировой войны. Поскольку международные поездки становились все более популярными, в конце 1940—1950-х годов была разработана международная система, позволяющая путешественникам приобретать иностранные товары без каких-либо пошлин, налогов с продаж и акцизов. С точки зрения рекламы было бы дорого напрямую запускать ароматы, которые японцы не покупали в больших количествах. Поэтому решили начать с того, чтобы сделать парфюмерные бренды известными при помощи магазинов беспошлинной торговли. Расчет оказался верен: японцы большие любители путешествий. Оставив далеко позади «Chanel», «Carven», «Guerlain», Нина Риччи извлекла выгоду из удачного сочетания «L’Air du Temps» с японской чувственностью и традициями скромности, утонченности, осмотрительности. Для развития бизнеса Робер и Жиль решили привлечь к нему три дочерние компании: парфюмерную компанию, «Nina Ricci Development», которая контролировала лицензии, и третью – «Nina Ricci Prestige», от которой зависела сеть из двадцати семи франчайзинговых магазинов, охватывавших весь азиатский континент. Их деятельность заключалась в том, чтобы предлагать товары, созданные домом во Франции и лучше всего соответствовавшие менталитету покупателей в Азии, что принципиально отличалось от подхода, который применялся в той же Америке.

В семейной жизни тоже происходили изменения: в 1961 году у Марии Франсуазы и Жиля Фукса родился сын Лоран, а позже еще двое сыновей – Артур и Адриен. Пока они маленькие, но у дедушки уже были на них планы: ведь в доме Нины Риччи место находилось для всех членов семьи.

Арлетт, вторая дочь Робера и Раймонды, была замужем дважды. Первый брак с Жаном Даниэлем Винья продлился чуть более десяти лет. Но Робер успел задействовать зятя в рекламном отделе дома, хотя изначально тот работал в кино художником-постановщиком и в крупнейшей французской рекламной компании «Publicis». Ее история началась в 1926 году. Фирма продавала рекламу в крупнейших национальных газетах и журналах, в том числе модном журнале «Elle», а после войны первой начала предлагать своим клиентам услуги, которые можно назвать прообразом современных маркетинговых исследований и медиапланирования. Сотрудник такой компании стал ценной находкой для дома Нины Риччи. В 1964 году у Арлетт и Жана Даниэля родилась дочь Маргарет.

Сама Арлетт с удовольствием позировала для журналов мод в нарядах от кутюрье дома моды своей бабушки, так как отличалась интересной внешностью, унаследовав лучшие черты Риччи и Шайкевичей. Она не любила работать, но отец довольствовался ее ролью в качестве модели и живой рекламы одежды, производимой домом моды. Арлетт олицетворяла образ жизни богатых избалованных людей 1960—1970-х годов – наследников предприятий, созданных их предками. Она не отказывала себе ни в чем, утраивала вечеринки и суаре в дорогих ресторанах Парижа, а уже в 2000-х умудрилась запятнать свою репутацию большим скандалом. В отличие от сестры, Мария Франсуаза и ее муж Жиль Фукс понимали, что в конце концов унаследуют компанию, созданную матерью и сыном Риччи, поэтому оба принимали активное участие в ее работе. В частности, Марию Франсуазу в первую очередь привлекал парфюм, интерес к которому развил ее отец. Надо сказать, духи и косметика на самом деле стали его страстью, вот почему всех детей и внуков он пытался вовлечь в процесс их создания и продвижения.

Несмотря на попытку создать иллюзию семейного бизнеса, внутри Дома моды нарастало напряжение. Условия труда оставались тяжелыми, а руководство не собиралось идти навстречу сотрудникам, так как расходы на создание коллекций только росли, и хоть как-то их компенсировать можно было только за счет работников дома. Более того, в 1968 году Робер принял решение провести в мастерских сокращение штатов. Сотрудников ошеломила эта новость: дом, казалось, набирал обороты, и такие меры никто предсказать не мог. Так как некоторые работники уже имели опыт профсоюзной работы, которая приобретала во Франции все больший размах, то их решили делегировать в Профсоюзную палату высокой моды, дабы попробовать избежать увольнений. На тот момент секретарем палаты была Жаннин Бертран. В доме Нины Риччи планировали сократить в основном женщин, которые составляли большую часть коллектива, в том числе женщин с детьми, поэтому они надеялись, что Бертран будет на их стороне. Она действительно провела переговоры с Палатой предпринимателей и инспектором по труду. А затем Бертран встретилась с Робером Риччи и увольнения отменили – большая по тем временам победа профсоюза. Доселе Профсоюзная палата отстаивала интересы индустрии высокой моды в целом, а также скорее кутюрье, собственников домов моды, а не тех, кто там трудился. Сотрудники дома вместе с Жаннин Бертран приняли решение изменить положение вещей и создать секцию Профсоюзной палаты, организовать выборы делегатов от персонала и избрать рабочий совет. Выборы состоялись 7 мая 1968 года. Многие из тех, кого выбрали в профком, состояли во французской Коммунистической партии. Конечно, Робер хотел бы все оставить по-старому, как он договаривался с сотрудниками до Второй мировой. Но времена настали иные: люди жаждали справедливости, хотели изменить свою жизнь. И в отличие от 1930-х годов они были куда лучше организованы.

Требования профсоюзов и коммунистов звучали следующим образом: повышение заработной платы и пенсий; защита занятости; сокращение рабочего дня без уменьшения заработной платы; улучшение социального обеспечения. 1 мая 1968 года правительство разрешило провести демонстрации. В Париже в тот день от площади Республики до площади Бастилии прошли сто тысяч рабочих. А уже 2 мая на Национальном собрании приняли законопроект, выдвинутый коммунистами, о всеобщем четырехнедельном оплачиваемом отпуске…

В ночь на 3 мая члены группировки «Occident» («Запад») напали на офис профсоюза в Сорбонне. 3 мая студенты организовали митинг в знак протеста против фашистского ночного рейда. Литературный факультет закрыли, в Латинский квартал, где располагается Университет, были введены отряды полиции. В 17 часов ректор отменил занятия, вызвал полицию, которая ворвалась в Сорбонну, разогнала студентов и произвела аресты. Задержанных доставили в различные полицейские участки. Студенты, находившиеся в тот момент за пределами Сорбонны, были возмущенные тем, что они увидели, и собрались на стихийную демонстрацию на бульваре Сен-Мишель. И тоже подверглись жестокому нападению со стороны полиции. Бои продолжались до десяти вечера. В итоге – пятьсот арестованных и множество раненых. Это было началом репрессий. В тот же день на площади Пале-Рояль служащие Банка Франции провели демонстрацию, на которой выдвинули свои требования. В последующие дни, столкнувшись с растущим недовольством студентов, которые требовали демократической реформы образования, правительство продолжило полицейскую эскалацию, в то время как по всей Франции бастовали мобильные службы и сортировочные центры почты. Парижские вокзалы также прекратили работу. В Париже по призыву профсоюзов началась тотальная забастовка таксистов. Прекратили работу рабочие авиакомпании «Loire Atlantique» и служащие компании «Renault». Профсоюзы провели 11 мая экстренное собрание, решив отреагировать на события в Латинском квартале, и призвали к 24-часовой всеобщей забастовке 13 мая. Миллионы рабочих откликнулись на этот призыв. Сталелитейщики «Loire Atlantique», которые к тому моменту бастовали уже несколько дней, к вечеру 13 мая заняли свой завод. Они блокировали босса и его сотрудников в их кабинетах. Вслед за этим и рабочие «Renault» решили занять завод. К 18 мая фабричные захваты распространились по стране. Утром число забастовщиков составило миллион человек, вечером – два миллиона. Движение было полностью блокировано на всех линиях Национальной компании французских железных дорог, а также на парижском транспорте. Пока в Елисейском дворце де Голль совещался со своими главными министрами, бастовали уже миллионы рабочих.

После двадцати трех дней народного восстания премьер-министр Жорж Помпиду заявил, что правительство намерено взять на себя ответственность и вести диалог со всеми организациями. Он попросил профсоюзы четко изложить свои требования. Всеобщая конфедерация труда (самый старый французский профсоюз, существовавший с 1895 года) готовилась представить общие требования рабочих. 25 мая должна была начаться встреча между правительством, работодателями и профсоюзами.

В недавно организованном профсоюзе Дома моды Нины Риччи не планировали останавливать работу, но на службу пришли всего несколько сотрудников, которые не побоялись идти пешком – общественный транспорт не работал, а бензоколонки простаивали без бензина. Забастовки парализовали жизнь страны. Профсоюз Дома моды передал свои требования, и в итоге переговоры привели к повышению заработной платы (минимальная зарплата выросла на 35 процентов) и значительным социальным льготам. Пришлось окончательно признать права профсоюза в компании и предоставить ему помещение, разрешить официальный сбор взносов, распространение профсоюзных листовок, бесплатную расклейку профсоюзных сообщений, членам профсоюзной секции встречаться раз в месяц в здании компании и так далее. Жанин Бертран поддержала сотрудников, и 8 июня их призвали выйти на работу – все основные требования были выполнены.

Однако в конце того же года Робер Риччи под предлогом спада производства из-за межсезонья вернулся к своей идее сократить штат сотрудников. Рабочий совет постановил во что бы то ни стало предотвратить увольнения. После ожесточенных дискуссий руководство пересмотрело свое решение, но все же сократило рабочую неделю на восемь часов до начала подготовки к летней коллекции. С руководством начались переговоры об оплате неполной рабочей недели. Кузьмин, правая рука Робера, генеральный менеджер и председатель совета директоров, пообещал выплачивать 90 процентов зарплаты, хотя это было, по мнению Робера, слишком много. И несколько дней спустя он все-таки изменил свое решение. Опасность нового простоя из-за забастовки сохранялась, и в итоге часть денег работникам компенсировало государство. Кроме того, профком добился «равной оплаты за равный труд»: теперь в конвертах с зарплатой лежало одинаковое количество денег. В последующие месяцы профком добился замены табуреток на более удобные стулья; рабочий инвентарь (булавки, иголки, наперстки, сантиметр, ножницы и т. д.), ранее покупавшийся за счет сотрудника, теперь предоставлялся работодателем.

В октябре 1969 года в Доме моды Нины Риччи создали мастерскую готовой одежды. Те, кто хотел работать с высокой модой, остались на прежних местах, остальных взяли в новое ателье. Профсоюзный совет начал выпускать газету под названием «Капуцинки». В ней рассказывалось о внутренних событиях компании, а также об успехах Профсоюзной палаты в других домах моды. По четвергам профком вел прием сотрудников, чтобы выслушать их предложения по улучшению условий труда. С 1970 года работникам начали выплачивать так называемую тринадцатую зарплату – бонус по итогам года. Переговоры об этом шли чрезвычайно трудно, но привели к успеху. С персоналом после событий 1968 года Робер связываться боялся.

Уменьшение количества домов высокой моды в тот период было связано не только с распространением прет-а-порте, но и с постоянной необходимостью удовлетворять требования сотрудников, которые чувствовали, что добиваются своего, и выдвигали все новые предложения по улучшению условий труда. И это стало неразрешимой проблемой: усидеть на двух стульях, то есть и удовлетворить требования персонала, и уменьшить расходы было практически невозможно.

Глава 3

Будущее без Нины

29 ноября 1970 года Нина Риччи умерла в местечке Куранс, где в основном проживала в последние годы. Там она и была похоронена. Ей исполнилось 87 лет, и до последнего дня она интересовалась делами Дома моды. На следующий день после ее смерти газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Современница Габриэль Шанель, мадам Риччи была почти полной противоположностью ей, более известной как “Коко” Шанель, поскольку она не была ни публичной личностью, ни кутюрье, делающим заголовки газет… Мадам Риччи была одним из первых парижских дизайнеров, создавших специальные модели для продажи по более низким ценам в бутике… Хотя в последние годы она больше не принимала активного участия в управлении модным домом, она по-прежнему посещала показы новых коллекций в парижских салонах, надевая роскошное платье и драгоценности, которыми она была так знаменита»[70].

После смерти матери Робер постоянно всем о ней напоминал, никогда не забывая о той, кто не только вырастила его, но и фактически вдохнула жизнь в дом моды. Портрет Нины Риччи всегда висел в его кабинете, и каждый свой шаг он мысленно обсуждал с матерью. Ему самому исполнилось 65 лет, но, казалось, он был так же активен, как и в свои 27, в 1932 году, когда все еще только начиналось.

В 1970-х годах компания выпустила два парфюма: «Bigarade» (1971) и «Signoricci-2» (1976). Bigarade переводится как «горький апельсин», «померанец». Можно догадаться, что основной нотой духов стал именно горький апельсин, а также дубовый мох, лимон и цветочные ноты. Создатель аромата – Франсис Фаброн. Реклама 1972 года гласила: «Ты созрела для аромата апельсина. У “Bigarade” есть своя изюминка! Новый аромат от Нины Риччи означает “горький апельсин”. Такой же острый, как травы и специи, яркий, как цветок. Бодрящий, определенно цитрусовый аромат для солнечного дня. Но никаких лимонов или лаймов. Слишком новый для этого. Слишком Нина Риччи для этого. Слишком свежий, чтобы его можно было разливать по флаконам… чтобы радовать весь день. Коллекция “Bigarade” включает туалетную воду, средства для ванны и ухода за телом». Так же, как некоторые предыдущие парфюмы, этот тоже вышел в нескольких объемах, и только духи – в хрустальном флаконе от Лалик.

А вот сиквел «Signoricci-2» стал своеобразным опытом для парфюмерной линии дома. Основными нотами выбрали лимон, лайм, базилик, вторыми – мандарин, жасмин. «Первую серию» запустили в 1965 году. Десять лет спустя создали другую версию под названием «Signoricci-2», в то время как оригинал все еще производился (под названием «Signoricci-1»). Автором второго аромата стал Раймон Шайан, разработавший целый ряд парфюмов, в том числе для Живанши, Гермеса, Жака Фата, Кардена, Ива Роше, Ива Сен-Лорана. Для Нины Риччи он создал только вторую версию «Signoricci» (Робер Риччи часто работал с одними и теми же людьми чуть ни десятилетиями, и лишь отдельные примеры показывают, что с кем-то он расставался после одной попытки).

Раймон Шайан родился в Ницце в 1935 году и вырос в Барреме (коммуна Прованс – Лазурный Берег), где его дед держал лавандовые поля и пчелиные ульи. В 1962 году он поступил на парфюмерную фабрику в Грассе, где дослужился до парфюмера. В 1969 году он переехал в Париж. Шайан занимал должность президента Французского парфюмерного общества с 1995 по 1997 год и до сих пор является членом комитета директоров. Первое, что он решил сделать с мужским ароматом Риччи, – это сохранить основные цитрусовые ноты, но исключить явные зеленые нотки. Видение Шайана состояло в том, чтобы создать утонченный цитрусовый аромат с гораздо более сдержанным зеленым компонентом.

Второй парфюм представлял собой более концентрированную, более эффектную версию лимона и бергамота. Цветочный аромат из гвоздики и жасмина дополнялся набором экспансивных альдегидов, а тончайшая зеленая нота дополняла аромат. Запах держался около четырнадцати часов, что гораздо выше среднего. «Signoricci-2» идеально вписался в стиль мужской парфюмерии середины 1970-х годов. И все было хорошо, за исключением того, что Риччи решил запутать своего потребителя. Вскоре после выхода «Signoricci-2» он решил прекратить выпуск первого аромата «Signoricci». В то же время решил отказаться от двойки в названии «Signoricci-2». В течение следующих нескольких лет это резко сократило продажи парфюма: тот, кому понравился «Signoricci» и насыщенные зеленые ноты, шел в магазин, пробовал новый «Signoricci», чувствовал, что зеленые ноты исчезли, и уходил без покупки; тот, кто покупал «Signoricci-2» и наслаждался им, снова шел за этим парфюмом, видел «Signoricci» без двойки и тоже уходил без покупки… Ошибка, не характерная для Робера Риччи.

В 1971 году Робер познакомился с английским фотографом Дэвидом Гамильтоном, которого только что заметили некоторые журналы, а публикация его культового фотоальбома «Reves De Jeunes Filles» («Мечты молодых девушек») сразу же завоевала международное признание. Увидев в фотографиях Гамильтона близкие ему образы, Робер тут же предложил Дэвиду создать рекламные фото для духов «L’Air du Temps». Фотографии появились в 1972 году: две молодые девушки среди белых голубей, один из которых взлетает, ветром вздымает ленту на шляпке; девушка в образе балерины, в белом платье, юбка которого вздымается в воздух, как два голубиных крыла; девушка в розовом с розовым зонтиком. Самая знаменитая фотография – это девушка в длинном белом платье на фоне леса, с белым зонтиком и летящими распущенными волосами (к зрителю она обращена спиной). Фотограф схватил ее позу в движении, она словно бежит от дождя и ветра, прикрываясь зонтом. Объединяло образы Гамильтона несколько моментов: размытая картинка, как у импрессионистов, нежные цвета одежды в духе XIX века, белые голуби или платья, развевающиеся как голубиные крылья. Но существовала и другая серия фотографий – без размытости и голубей. Но все они отражали слоган: «Это духи, которые заставляют вас мечтать». Как когда-то случилось с рисунками Кристиана Берара, фотографии Гамильтона представляют собой целый цикл, который является настоящим произведением искусства, давно переставшим быть просто набором рекламных постеров. Образы молодых девушек в цветах, на фоне импрессионистского пейзажа в пастельных тонах, обласканных завуалированной эротикой, где нежность и ностальгия смешиваются с желанием, как нельзя лучше соответствовала видению Робера Риччи. Парфюмер, по сути, предложил фотографу создать визуальную вселенную «L’Air du Temps», как это часто делают сегодня с вселенными в компьютерных играх, кино или книгах.

Сотрудничество длилось до самой смерти Робера Риччи, результатом его стала целая серия фотокартин. Робера часто поражало, настолько атмосфера на фото Гамильтона совпадала с его собственным видением. Из многочисленных фотопроб он прямо в студии фотографа выбирал те сюжеты, которые четко соответствовали его представлениям. Гамильтон воспринимал цвета и пейзаж как художник. Робер Риччи был убежден, что крайняя обнаженность его композиций, безмятежность и эмоциональность, заключенные в его сюжетах, можно было сравнить с картинами некоторых гениальных мастеров прошлого. Гамильтона и Риччи связывал эксклюзивный парфюмерный контракт, согласно которому Гамильтон обязывался не создавать рекламы духов для других компаний. Впрочем, Гамильтон проводил фотосессии для дома Нины Риччи как свободный художник, этого фотографа никак нельзя заподозрить в том, что он способен прогнуться под требования заказчика, который ему не близок по духу. Никто со стороны компании, кроме Робера, не пытался вмешиваться, как это обычно бывает, в процесс создания рекламных фото, чтобы обеспечечить неукоснительное соблюдение целей рекламной компании. Гамильтон ценил это редкое качество в Робере, их творческое содружество совершенствовалось с годами. Фотограф запечатлевал красоту и расцветающую чувственность девочек-подростков, почти женщин, но все-таки еще детей. Робер Риччи всегда мечтал найти в женщине вечную грацию молодой девушки. Это сотрудничество восстановило прежний имидж духов «L’Air du Temps», которые после пятнадцати лет успеха начинали выглядеть как нечто застывшее, устаревшее, а значит, все более удаляющееся от молодежной аудитории.

В сентябре 1971 года пляжный курорт Торремолинос на средиземноморском побережье Испании Коста-дель-Соль вполне мог претендовать на роль модного Парижа. Тогда, в бархатный сезон, туристам представилась возможность увидеть великолепное шоу – презентацию от-кутюр дома Нины Риччи. К гостинице подъезжали грузовики с брендом дома моды. С семи утра в отеле, где должен был пройти показ, царила суматоха: таскали чемоданы с одеждой, коробки со шляпами, модели дефилировали через огромный холл к лифтам. По воле случая в то же время в отеле отдыхала великая Софи Лорен.

Прошло всего несколько месяцев со дня смерти Нины Риччи. Ее правая рука, Андре Фавель, буквально летал по сцене, как птица, парящая над океаном, и болтал по-французски. Рядом с ним пытался поспевать переводчик Энрике и свита бледных молодых людей, которым полагалось раздавать пробники духов публике. Осенний сезон дома Риччи открывался на берегу Средиземного моря, среди отдыхающих, наряженных не в вечерние платья, а в купальники. В начале 1970-х годов испанская мода еще не захватила мировые подиумы, а самое интересное – знаменитые дома моды активно перемещали свои показы в провинцию. Из окна своего номера Софи Лорен вполне могла с удивлением наблюдать за приближающейся к отелю процессией, состоявшей из людей с известными испанскими фамилиями, непрекращающейся процессией богачей, приехавших со всех концов Испании, землевладельцев, бизнесменов, аристократов, политиков, желавших получить свою порцию изысканной и современной моды.

Французы, по воспоминаниям местной публики, были от Испании в восторге. На подиуме приветствовали Жерара Пипара, а также Жака Ле Бриганда, знаменитого шляпника, но остальная часть команды в конце шоу смешалась со зрителями и разбежалась по таблаосам (рестораны, где проходили представления фламенко) и барам. Так проходили многие показы в небольших городках, где не привыкли к парижскому шику, так дом находил новую клиентуру: «выход в народ» работал отлично.

Как-то раз, играя в гольф в Фонтенбло, Робер Риччи от своего партнера по игре случайно узнал о проекте по развитию промышленной зоны в коммуне Ури, расположенной неподалеку. Мысль пришла сразу, это была любовь с первого взгляда: «Здесь я хочу построить завод!» По большому счету с таким объемом производства парфюмерии и косметических продуктов идея напрашивалась сама: более выгодно производить их собственными силами. В тот момент Робер уже обзавелся домом близ Фонтенбло (это же место облюбовали Жан Кокто и Кристиан Диор), и, как мы потом увидим, расположение завода будет весьма способствовать тому, чтобы там дневал и ночевал не только он, но и его потомки, которых Робер Риччи активно пытался вовлечь в парфюмерный бизнес (интересный момент: именно в парфюмерный бизнес, а не в моду; Робер считал, что модное направление вполне успешно может продолжать нанятый кутюрье, а вот духи… духи – это его страсть). Земля, предлагавшаяся к продаже, находилась неподалеку от его загородного дома, рядом с городком Милли-ла-Форе (около пятидесяти километров от Парижа). Выращивание лекарственных и ароматических растений принесло городу богатство и известность, особенно в XIX веке. В наши дни эта традиция сохраняется благодаря Национальному хранилищу растений, двум магазинчикам трав, расположенным на Рыночной площади, в которых можно приобрести знаменитую мяту Милли-ла-Форе, и фирме «Darbonne-Darégal», которая существовала в городке с 1897 года. Эта фирма специализировалась на выращивании и переработке ароматических трав и заняла лидирующее место на международном рынке, оставаясь при этом семейным бизнесом. В 1887 году Арман Дарбонн и его жена Генриетта, до того работавшие на фермах в Аржантее, обосновались в Милли-ла-Форе, чтобы заниматься ароматическими травами, используя приобретенные знания. В дополнение к ароматическим травам семья выращивала клубнику и спаржу.

В основном земли Милли-ла-Форе и Ури отводились под сельское хозяйство. Но именно в 1970-е годы был составлен план землепользования региона, где выделялись определенные районы под индустриальное развитие, что привело к увеличению населения почти в два раза. В этом зеленом уголке Франции Робер сразу купил двенадцать гектаров земли. Рядом проходила автомагистраль, по которой ежедневно проезжало огромное количество транспорта – Робер не хотел оставаться незамеченным, будущему заводу тоже полагалось влиять на продвижение продукции компании. Здание фабрики, спроектированное Андре Контене, лауреатом Римской архитектурной премии, при содействии Жан-Жака Блана, представляет собой стройный блок высокой архитектурной чистоты, просто дополненный известным логотипом «Нина Риччи». Мягкие бежевые тона и тона охры стен фабрики были призваны гармонировать с небом Иль-де-Франс.

Андре Контене родился в Париже в 1903 году. Он обучался в экспертной мастерской в Школе изящных искусств. После ее окончания в 1932 году Контене начал свою карьеру в Юго-Восточной Азии. Вернувшись во Францию в 1933 году, он построил несколько зданий и вилл в районе Парижа и в Кот-д’Арморе (регион Бретань). После войны спектр его проектов расширился, в частности Контене создавал важные строительные комплексы в Африке и на Мадагаскаре. Он проектировал любые сооружения – от церкви до электростанции. Его рисунки, очень точные, обладают некой ностальгической красотой, как будто это больше археологические исследования, чем предстоящие проекты. Для парфюмерного отделения фирмы «Нина Риччи» он проектировал фабрику, офисы и бизнес-центры в Париже и его окрестностях.

Cвой вклад в работу внесли ландшафтный архитектор Пьер Дарде, а также Ален Демаши, отвечавший за дизайн интерьера. Ален Демаши окончил архитектурную школу в 1950-х и в начале своей карьеры оформлял квартиры богатых парижан. Его отец, Жак Демаши, был модным иллюстратором, дружившим со многими литераторами, включая Жана Кокто. Он рисовал модели Скиапарелли, Уорта, Диора, Фата, Ланвин, несколько моделей Нины Риччи. Ален Демаши не пошел по стопам отца, но в оформлении интерьеров преуспел не меньше. В конце 1950-х годов он оформлял охотничий домик и особняк в Париже для Эдмона Ротшильда, который дал ему карт-бланш. Помимо Ротшильда он также работал и для бельгийской королевской семьи. Уже в начале XXI века Демаши продал свою дизайнерскую компанию и стал собирать антиквариат. Если посмотреть на интерьеры парфюмерного завода Нины Риччи, особенно на кабинет Робера, то сразу виден размах дизайнера, оформлявшего шикарные апартаменты богатых людей, не скупившихся на расходы.

Настоящая новизна фабрики на самом деле скрывалась за фасадом. Оказавшись внутри производственных помещений, посетители поражались тишине, которая их обволакивала: конвейерная работа исчезла. Атмосферу, которая там царила, описывали как монастырскую, благодаря тишине, а с другой стороны, похожей на декорации научно-фантастического фильма. В больших помещениях, освещенных мягким светом, сотрудники, одетые в одежду пастельных тонов, работали над продукцией фирмы. Каждый сидел за своим столом и работал в собственном темпе. Во время перерыва сотрудники, большинство из них были женщины, пересекали сад камней и попадали в столовую, большое эркерное окно которой выходило на зеленый газон: Робер Риччи купил еще несколько гектаров земли, чтобы уберечь участок от любой дополнительной застройки.

До того момента производство духов и косметики располагалось в промышленном пригороде Парижа Ла Гарен-Коломб, но фабрика, открытая в конце 1940-х годов, уже давно не соответствовала стандартам, о которых мечтал Робер. Более того, профсоюзное движение, как мы видели, становилось все сильнее, с требованиями профсоюза приходилось считаться. На старой фабрике работа велась на конвейере, запах в цехах стоял тяжелый. В отличие от фабрик в Грассе, где изначально производство не было массовым и, что важно, демонстрировалось туристам, под Парижем оно напоминало все что угодно, только не возвышенный образ, который обычно связывается с духами. На основе заказанных Робером исследований, которые провела парфюмерная комиссия, на новой фабрике ввели оригинальный способ производства, основанный на принципе автономии: индивидуальные рабочие места, отсутствие контроля, но при этом полная ответственность работника за свой участок; сотрудники выполняли тот объем работ, который они сами себе определяли. Профсоюзу предлагались различные решения: начиная от контракта на неполный рабочий день, который позволял выбрать сокращенный график, до системы накопительных часов, что позволяло женскому коллективу успешно сочетать семью и работу. Конечно, соответствующим образом различалась и оплата, а сотрудники брали на себя обязательства по соблюдению заключенных с ними контрактов. Робер Риччи быстро приспосабливался к новым условиям, и даже здесь он связывал свое кредо, состоявшее в том, что «создание аромата – это не обычный акт, а акт любви», с так называемым индустриальным гуманизмом, считая подобное сочетание эффективным способом вдохновить своих сотрудников на качественную работу. Он постоянно находился на фабрике, и отсутствие контроля было лишь условностью: все прекрасно знали, что шеф внимательно следит за каждым производственным процессом, однако теперь коллектив снова вернулся к подзабытому понятию «семья», которое так успешно стимулировало работников, когда сама Нина Риччи ежедневно вникала во все тонкости создания новых моделей.

Открытый в 1973 году производственный центр в Ури Робер передал в управление своему сыну Жану Луи, которому исполнилось 29 лет. Ему помогал более опытный менеджер Жорж Лемир. Жан Луи старательно выполнял указания отца, понимая, что именно его отец планирует поставить во главе «клана» Нины Риччи, когда сам отойдет от дел. Мария Франсуаза и Жиль Фукс занимались модой и зарубежными контактами; Жану Луи предназначался любимый парфюмерный бизнес. Пока на новой фабрике Жан Луи проявлял способности в создании компьютеризированных систем, но он постоянно сопровождал отца в его инспекционных прогулках по фабрике, а также наблюдал за процессом создания новых ароматов. Квалифицированный персонал вручную выполнял традиционные операции по упаковке, а мацерация (настаивание цветков и растений в растительном масле по аналогии с похожим процессом в виноделии) и розлив были автоматизированы. Для проведения испытаний начали использовать лазерное оборудование. К концу 1980-х годов на фабрике работали около трехсот пятидесяти человек; ежедневно упаковывалось 100 тысяч флаконов духов; ежегодно для распространения по всему миру отгружалось более двадцати пяти миллионов единиц продукции. Робер Риччи гордился своим детищем. В создание современной фабрики он вложил 30 миллионов франков и справедливо считал, что если бы в компании существовал совет директоров, он бы никогда не санкционировал такие расходы. В то время парфюмерная фабрика Риччи площадью 12 гектаров считалась одной из самых красивых. Настроение Робера быстро передалось сотрудникам – это ведь тоже дух Риччи, символ стиля, новизны и классики «в одном флаконе».

В 1979 году Робер Риччи решился на шаг, который давно откладывал, не желая вкладывать деньги в то, что по сути являлось лишь очередным компонентом, «символом статуса». Символ статуса – это очевидное, легко интерпретируемое, внешнее указание на социальное, экономическое и рыночное положение индивида или компании в соответствии с установленными параметрами общества, отрасли или рынка. Все статусные компоненты формируются в обществе для проведения демаркационной линии между богатыми и бедными, успешными и неуспешными. Если мы говорим о символе статуса для компании, то одним из компонентов является офис компании: размер, дизайн и, конечно, расположение. Порой ради подтверждения своего статуса компании тратят огромные деньги на офисы в престижных районах. В наши дни многое поменялось в восприятии офиса из-за внедрения дистанционной работы и сдвига общественного мнения, которое постепенно перестает воспринимать отдельные компоненты символа статуса как обязательные для успешного и богатого человека. Но даже сейчас люди прекрасно знают улицы, где расположены дорогие бутики, районы престижных офисных центров. В конце 1970-х годов для фирмы «Нина Риччи» переезд на улицу Монтень значил именно это – очередной кирпичик в статус дома моды, можно сказать, завершающий.

Впрочем, было бы наивно все сводить только к статусности. Помещения на улице Капуцинов явно устарели. У входа, предназначенного для обслуживающего персонала, за стеклянной дверью слева находилась маленькая конторка консьержки, от которой шла лестница из красного дерева – по ней сотрудники поднимались на другие этажи. На первом стоял специальный прибор, на котором пробивалось время прихода и ухода персонала с работы. В узких извилистых коридорах, соединявших два корпуса здания (дома под номерами 18 и 20), можно было легко заблудиться. Такое расположение помещений позволяло сотрудникам изредка нарушать правила. Например, отправляя ученицу на склад за фурнитурой, сотрудницы просили ее что-нибудь купить в магазинчике, который находился на улице рядом со входом в здание. И она, скрываясь от начальства, делала крюк и покупала всем какое-нибудь угощение, а нарушение правил делало его еще вкуснее. Столовая для персонала находилась на верхнем этаже, под самой крышей. Чтобы добраться до него, требовалось довольно много времени, так как нужно было пройти несколько лестниц и коридоров в лабиринтах дома. Еду накрывали за большими столами; сотрудники рассаживались на скамейках. Столовая состояла из двух залов: один был зарезервирован для руководителей и продавщиц, другой, большего размера, – для рабочих и служащих. Таким образом, в старом здании неукоснительно соблюдалась иерархия. Именно в этом обшарпанном месте, за большим общим столом, где вечно пахло разогреваемой едой, сотрудников собирал профком для принятия протестных решений.

В итоге новое место «жительства» для дома моды нашлось на перекрестке авеню Монтень и улицы Франсуа Первого. Окна этого здания словно подмигивали окнам дома Кристиана Диора. Робер Риччи вовсе не жалел, что не переехал раньше, – он предпочел подождать двадцать лет, чтобы осуществить эту великую мечту, ведь для ее осуществления требовалось прочное положение на рынке. В конце 1970-х годов оборот компании составлял порядка трехсот миллионов франков; активные продажи шли в тридцати странах мира. Робер откровенно признавал, что рад переезду и хотел бы лишь одного – чтобы его мать была рядом и видела, чего они добились. Теперь мода и парфюмерия объединились воедино и расположились в трех зданиях на пяти этажах (пять тысяч квадратных метров общей площади). Над проектом два года работали два архитектора – Андре Контене, уже сотрудничавший с Риччи по созданию парфюмерной фабрики в Ури, и Раймонд Ичбиа.

Ичбиа родился в 1941 году в Париже. Окончил Высшую национальную школу изящных искусств, с 1970 года специализировался на реконструкции престижных старинных зданий, проектировании офисов и отелей, строительстве роскошных зданий в Париже. С 1982 года работал управляющим в компании, занимавшейся продвижением недвижимости; входил в совет директоров отелей высшей категории «Radisson Mexico» «Пале-Рояль», «Бассано», «Месье Джордж»; президент-основатель общества архитекторов-строителей. Среди его работ – посольство Брунея в Париже и отель «Radisson» на Елисейских Полях. Таким образом, мы видим, что новый член команды тоже специализировался на роскошных, выдающихся зданиях: Робер Риччи не собирался оформлять новое здание дома моды в ином стиле. Ален Демаши, работавший над внутренней отделкой парфюмерной фабрики, занялся дизайном интерьера.

Однако команда архитекторов и дизайнеров в 1970-е годы понимала роскошь иначе, исповедуя принципы школы Баухаус[71], главный из которых: «Меньше значит больше». Но это вовсе не значит, что все здания походили одно на другое: они могли быть угловыми и линейными, иметь изогнутые балконы и скругленные углы. Общими чертами в основном были следующие: дизайнеры старались избегать орнамента, чтобы сосредоточиться на простом и функциональном дизайне; акцент делали на простых геометрических фигурах: треугольник, квадрат, круг; асимметрию предпочитали симметрии; использовали сталь, стекло, бетон и другие современные материалы. Здание парфюмерной фабрики Риччи, конечно, отражает этот стиль сильнее, чем здание фирмы в Париже, но, отвечая желанию Робера вернуться к прежней традиции, в итоге отражало скорее уютную атмосферу частного особняка, чем триумфального храма роскоши. Классическая архитектура, жемчужно-бежевый цвет, сдержанная символика на барельефах – изображения трех граций, силуэты голубей – символов «L’Air du Temps» – в узорах ковра… Угловой бутик, посвященный аксессуарам, украшениям и нижнему белью, воссоздавал атмосферу легкомысленного магазина рубежа веков. Элегантный изгиб лестницы вел на второй этаж, к вестибюлю с колоннами в дорическом стиле, который выходил к салонам высокой моды. Здесь было меньше места, чем на улице Капуцинок, что соответствовало стремлению Робера Риччи к эксклюзивности и созданию ощущения уюта. «Поселившись здесь, я хочу увековечить дух моды», – заявлял он. Также Робер запретил посещение дома моды большими группами клиентов – только индивидуальные заказчики, никакой массовости: его целью было создание изысканного модного дома, как было в прошлом, когда в здании царила тишина и слышался лишь шелест тканей.

И вокруг самого Робера царил чуть ни идеальный порядок: так называемая дисциплина вкуса. Его кабинет, реконструированный по образу и подобию того, что находился на улице Капуцинок, стилистически повторял изначальный замысел матери. Кабинет обставили мебелью красного дерева XVIII века – это стиль, выбранный раз и навсегда в контексте его личной и профессиональной жизни. Распорядок дня Робера регулировался почти неизменным ежедневным графиком: работа с утра до вечера с десятиминутным перерывом на физкультуру, двадцать минут сиесты после обеда, которые он всегда проводил в полном одиночестве. Свободное время он распределял не менее педантично между своими резиденциями (что тоже отражало характер Нины Риччи, которая мало в чем изменяла себе). Выходные Робер проводил в тишине загородного дома в Милли-ла-Форе, дважды в год отправлялся в Швейцарию, где у него было шале в Клостерсе. Близ этой швейцарской деревушки, расположенной в ста пятидесяти километрах от Цюриха, находился горнолыжный курорт, который является частью лыжной зоны престижного Давоса. Клостерс – любимый зимний курорт британской королевской семьи на протяжении трех десятилетий, но только королевскими особами список гостей курорта никогда не исчерпывался. Там гостили и гостят знаменитые актеры, режиссеры, миллионеры. Девиз Клостерса: «Сдержанная роскошь – да, помпезность, выставленная напоказ, – нет». Не правда ли, напоминает слоганы Робера? Не забывал он и про родину, где привык заниматься гольфом: в самом сердце региона озер, среди красивейшей природы Италии он находил уединение и душевный покой, так необходимые ему после напряженной работы. Единственным очевидным минусом такого прекрасного распорядка и кажущейся гармонии было полное отдаление от Раймонды, что чуть позже станет слишком очевидным.

Если наблюдать только за Робером и внешней шикарной картинкой его жизни, то можно впасть в некоторое заблуждение относительно того, как на самом деле шли дела в доме моды. В 1975 году в домах высокой моды опять прошла волна сокращений: несмотря на все попытки удержаться на плаву, дома терпели убытки. А усиление влияния профсоюзов и французской компартии привело к объединению работников, которые теперь думали не только о себе, но и о коллегах: они убедились, что вместе представляют силу, способную изменить ход событий. Увольнения начались с дома моды Карвен, который, казалось бы, делал все для получения стабильной прибыли. Он одним из первых запустил линию прет-а-порте, создавал форму для французской олимпийской команды и более чем двадцати авиакомпаний, включая «Эр Франс» (для французского национального перевозчика форму Карвен создавал совместно с Ниной Риччи). Сотрудники, которых планировали сократить, обратились за помощью в секцию Коммунистической партии в Двадцатом округе Парижа, располагавшейся в двух шагах от их компании. 25 ноября 1975 года, в День святой Катерины, ячейка высокой моды, которую организовали совсем незадолго до этого, провела крупную демонстрацию поддержки, за которой последовал сбор работников профессии на барже, пришвартованной к берегу Сены. Впервые в День святой Катерины сотрудники не только праздновали, но и боролись за свои рабочие места. На праздничную часть им удалось заполучить популярнейшего певца Лени Эскюдеро, который был убежденным коммунистом (неоднократно исполнял песни политического содержания, в частности о погибших участниках парижской демонстрации против Алжирской войны в феврале 1962 года), и не менее знаменитого Жоржа Мустаки. Некоторое время спустя Жизель Моро[72], член ЦК коммунистической партии и депутат от Парижа, представила написанную Жаном Луи Гомбо[73] брошюру «Какое будущее ждет высокую моду?», которая стала плодом совместной работы с сотрудниками домов моды.

Лето 1976 года было особенно жарким во всех смыслах этого слова. В самый разгар жары создавались модели осенне-зимней коллекции (плотные шерстяные пальто и меховые аксессуары). Чтобы остыть, работники погружали ступни в тазики с водой. Позволение уйти с работы на полчаса раньше они получали, когда в мастерских столбики термометров показывали плюс тридцать четыре и выше. Тем не менее в разгар подготовки коллекции профком собирал сотрудников в столовой для обсуждения проблемы тринадцатой зарплаты, которую Робер отказался выплачивать в конце года. Профком провел тайное голосование, и большинство сотрудников выступили за прекращение работы, чтобы добиться ее выплаты. Впервые сотрудники дома Нины Риччи вплотную подошли к забастовке: с 1970 года они боролись за тринадцатую зарплату и каждый год, теряя несколько часов на обсуждения, не достигали цели. Переговоры снова возобновились, и руководство, почувствовавшее нарастание недовольства, уступило. Финансовые проблемы, стоявшие перед домом, никуда не исчезали, но потери из-за забастовки были бы куда больше.

Кроме того, 1976 год ознаменовал собой начало борьбы за переоценку вознаграждения за ручной труд, который составлял большую часть рабочего времени сотрудников. Лионель Столеру, с 1974 года входивший в состав всех правительств под председательством Валери Жискара д’Эстена, выполнял функции государственного секретаря, отвечавшего за положение рабочих, занятых ручным трудом. Он хотел создать для них справедливую систему вознаграждения. Красивые слова оставалось подтвердить делом. Профсоюзы в своей борьбе с работодателями приобрели значительный опыт, и работники понимали: необходимо бороться за то, чтобы эти планы стали реальностью и привели к повышению заработной платы. На заседании сената в ноябре 1976 года Катрин Лагату из фракции коммунистов обратилась к министру труда по поводу положения работников высокой моды и их низкой заработной платы. Чтобы сохранить и развить специфическую творческую деятельность, возложенную на высокую моду, повышающую престиж не только Парижа, но и всей Франции, группа коммунистов внесла законопроект об оплате их труда в Национальное собрание.

В том же году прошел конкурс «Лучшие работники Франции», организованный Школой искусств и ремесел. Модистка, работавшая в доме моды Нины Риччи, член профсоюза и член коммунистической партии, участвовала в конкурсе и заняла призовое место. Воспользовавшись своим новым статусом и известностью для продолжения переговоров о переоценке ручного труда, она написала Жискару д’Эстену, президенту республики: «Учитывая желание правительства изменить систему оценки ручного труда в домах высокой моды, к этому письму я прилагаю, господин Президент, мой расчетный лист… Думаю, что выражаю заботу всех моих товарищей о будущем их рабочих мест. Я делегат Всеобщей конфедерации труда и со своим профсоюзом борюсь за защиту профессии, потому что люблю свою работу, как и большинство моих товарищей. Мы ожидаем реальной переоценки, в которой нам уже было отказано совместной комиссией в июле 1976 года». Ее письмо осталось без ответа.

Несмотря на пессимистические прогнозы, сотрудники дома Нины Риччи на каждой встрече с руководством поднимали этот вопрос. Петиции и делегации в объединение предпринимателей множились. Наконец в январе 1977 года в ходе переговоров c компанией о заработной плате мастерство работников окончательно признали не только на словах: для нескольких категорий сотрудников, а также для персонала цехов готовой одежды и продавцов магазинов теперь полагалась определенная надбавка к заработной плате. 1 мая 1977 года во время демонстрации, организованной профсоюзом, сотрудники домов высокой моды скандировали: «Столеру, мода на улице» (по-французски эта фраза звучит в рифму: «Stoléru, la couture est dans la rue»). Собравшиеся на тротуарах прохожие, удивленные демонстрацией работниц высокой моды, аплодировали им, выражая свою поддержку. Казалось, что все требования выполнены. Но работники, несмотря на переоценку их труда, считали, что надбавка недостаточна, учитывая высокую квалификацию персонала. Тем не менее борьба начала приносить плоды. Расходы владельцев домов высокой моды увеличивались: никак не получалось сделать так, чтобы и «волки были сыты, и овцы целы», кто-то обязательно оказывался в проигрыше…

Профком организовал в доме моды Нины Риччи библиотеку. За скромную сумму в один франк сотрудники могли взять книгу на три недели. Эти деньги реинвестировались в библиотеку для покупки новых книг. Цель профсоюза состояла в том, чтобы позволить персоналу и развлекаться, и учиться. Книги выдавались во время обеденного перерыва: каждый день кто-то дежурил в этот час в библиотеке. Взносы, поступавшие от членов профсоюза, также тратились и на совместные выезды коллектива за город: сначала один раз в год на выходные перед Рождеством, а потом к этому прибавились поездки весной и летом. Робер Риччи старался сотрудничать с профсоюзной организацией, в частности он информировал производственный совет о своем решении купить особняк на авеню Монтень, чтобы разместить там новые помещения дома моды. Он считал, что это улучшит имидж компании, и сумел убедить в этом сотрудников. Готовую одежду оставили в старом здании. В течение всего времени, пока велись работы по оформлению нового дома моды «Нина Риччи», производственный совет вместе с менеджером по персоналу регулярно посещал объект и следил за процессом. Новые времена обрисовывали новый имидж «семьи», в которой контроль теперь осуществлялся не только сверху вниз, но и снизу вверх. Робер считал такое положение вещей уступкой сотрудникам дома, некой иллюзией, которую приходилось создавать, чтобы минимизировать потери, неизбежно возникавшие из-за их постоянного недовольства условиями и оплатой труда. Членов профсоюза возили и на парфюмерную фабрику, хотя большинство из них работали в Париже, но так как фабрика являлась частью империи дома «Нина Риччи», им показали и то место, где будут работать парфюмеры. Позже время от времени продолжали организовывать экскурсии на фабрику для сотрудников дома моды, чтобы продемонстрировать все сферы деятельности компании.

Лидерам профсоюза понравился роскошный район, где Робер Риччи открыл новое здание дома. По воспоминаниям сотрудников, это приблизило их к другим домам высокой моды и позволило установить более тесные отношения с работниками профессии, а также с секцией Коммунистической партии, которая располагалась на улице Жана Мермоза, недалеко от кольцевой развязки Елисейских Полей – влияние коммунистов было тогда слишком большим, чтобы его недооценивать. На первом этаже нового здания располагались магазины с центральным входом, на втором – салоны для клиентов высокой моды и примерочные, на третьем – кабинеты начальства и конференц-зал, где напротив входа висел огромный портрет Нины Риччи. В центре зала стоял большой круглый стол с удобными кожаными креслами. Теперь требования персонала обсуждались именно в этой роскошной обстановке, не сравнимой с узким кабинетом Владимира де Кузьмина на улице Капуцинок. Два здания, полностью отремонтированные, сообщались друг с другом центральной лестницей. Девять мастерских, три гладильные и гардеробная находились на четвертом этаже обоих корпусов; две другие гардеробные, а также мастерская модельера и склад находились этажом ниже. На пятом этаже располагались бухгалтерия и кабинет директора по персоналу. В здании установили кондиционеры, а освещение мастерских было тщательно подобрано после консультаций с персоналом. Профкому выделили отдельный офис в подвальном помещении. На верхнем этаже находился фирменный ресторан. Блюда, которые готовил поставщик, привозили утром, а закуски и десерты готовили на месте. Рядом с рестораном устроили небольшую гостиную, где персонал отдыхал после еды. С крыши здания открывался прекрасный вид на Париж: с одной стороны – Эйфелева башня, с другой – купол собора Сакре-Кёр. У служебного входа в новое здание больше не контролировали время входа и выхода – начальники цехов сами следили за своими сотрудниками.

Так как часть персонала работала над коллекциями прет-а-порте, методы их работы стали влиять и на способы создания моделей высокой моды, что, безусловно, удешевило все процессы. Например, прокладки для воротников, карманов и поясов ранее прошивали вручную, а теперь просто приклеивали, а обметка – ранее ручная – производилась машинным способом, за исключением моделей, создававшихся для некоторых наиболее требовательных клиентов. Новые методы работы позволяли повысить скорость выполнения заказа, правда, иногда в ущерб качеству. Помимо создания коллекций, мастерские специализировались на изготовлении прототипов и дублировании моделей (то есть воспроизведении прототипов), а также на создании моделей по меркам заказчиков.

В «мертвый» период между созданием изделий для сезонных показов мастерские высокой моды тоже переходили на изготовление готовой одежды. Модели предоставлялись уже в раскроенном виде, разных размеров, с соответствующей фурнитурой. Детали надо было делать по образцу, без примерки, в минимальные сроки. Портновскую нить не использовали – просто скалывали детали, не сметывая и не прошивая. Мастера высокой моды считали такую работу неинтересной и не очень рвались ее выполнять, однако выхода не было: многие дома высокой моды закрылись, а рабочая сила, особенно на производстве, значительно сократилась, поэтому приходилось выполнять любую работу, которую давали, лишь бы не попасть под сокращение. Несмотря на борьбу, которую вели профсоюзы за сохранение рабочих мест, в доме «Нина Риччи» в 1959 году насчитывалось примерно двести пятьдесят работников, в 1976 году – чуть более ста семидесяти, а в 1980-м – около ста двадцати. Мало-помалу мастерские сокращались. Было всего несколько молодых людей, окончивших специальные учебные заведения, которых нанимали в мастерские, и очень мало учеников, проходивших обучение в самом доме, – пенсионеров больше не заменяли. По этой причине стала резко ощущаться нехватка низкоквалифицированных работников, а те, кто обладал большим опытом, были перегружены работой: им приходилось выполнить простые, но весьма трудозатратные операции в дополнение к своим собственным. Сотрудники горько шутили, что скоро их попросят менять бумагу в туалете.

В салонах тоже сокращался персонал. Обычно клиентам модели демонстрировали манекенщицы, как и на показе коллекций. Но из-за сокращения их числа эту работу стали предлагать работницам мастерских. Хотя соглашаться не требовалось – дело было добровольным, многие сотрудницы шли на это, чтобы не рисковать своим местом.

В доме Нины Риччи сложилась традиция праздновать День святой Катерины. Робер Риччи не отходил от этой традиции, несмотря ни на какие сложности. Ему очень нравились теплые дружеские вечеринки, которые устраивали сотрудники дома, и он совсем не хотел, чтобы они прекратились. Иногда Робер использовал праздник как рекламу, приглашая на мероприятие прессу. Дом Нины Риччи в те годы остался практически единственным домом, отмечавшим День святой Катерины. Более того, профком даже добился выделения шести часов, оплаченных дирекцией, для изготовления костюмов в рабочее время, и возможности использовать ткани и другие материалы со склада дома. Во время подготовки к празднику персонал веселился чуть ли не больше, чем во время самого мероприятия. Ежегодно утром в этот день сотрудники получали от руководства памятную медаль, подарок и премию за выслугу лет. Ужинали все вместе в ресторане, выбранном Робером, а потом танцевали допоздна под звуки оркестра. К сотрудникам дома моды всегда присоединялись работники парфюмерной компании: Робер хотел показать, что дом Нины Риччи – это единое целое, независимо от того, что производит то или иное подразделение. Праздник святой Катерины каждый год собирал около четырехсот человек.

В конце 1970-х годов Арлетт Риччи второй раз вышла замуж – за Джеймса Митчелла, американского художника и актера. Робер не изменил себе и тут же пристроил зятя работать в доме ответственным за сеть мужских бутиков.

А 10 мая 1978 года у Жана Луи Риччи родился сын – Романо. Он будет единственным потомком Нины и Робера, который достойно продолжит их дело. Прабабушку он знал лишь по портретам, а рядом с дедушкой провел только десять лет, однако именно у него, Романо, сработают гены предков.

Часть 6

1980 год – по настоящее время

Глава 1

Начало конца

Цена, которую Роберу Риччи приходилось платить за огромные усилия, предпринимаемые им для успешного функционирования дома, была высокой. Но до 1988 года в этом успешном вежливом мужчине с подтянутой фигурой, в любимой темно-серой фетровой шляпе, белоснежном шарфе, накинутом под пальто, в сером костюме от «Caraceni» (под пиджаком – белая рубашка и голубой галстук) видели лишь привлекательный портрет «джентльмена от-кутюр». Костюмы, кстати, были данью Италии. «Caraceni» – фирма, по сей день располагающаяся в Милане. Ее работники создают костюмы ручной работы, разрабатывая их в соответствии с фигурой и осанкой клиента, используя только традиционные рабочие инструменты. Внимание к деталям является абсолютным: ателье продолжает работать в соответствии с традицией пошива на заказ, производя максимум четыреста эксклюзивных костюмов в год. Изысканный, эксклюзивный стиль этого ателье отражен в деталях: использование старинных тяжелых утюгов весом более пяти килограммов для придания костюму завершающего штриха, лацканы с обязательным уплотнением, правильная посадка проймы, небольшая дополнительная ширина брюк в области икр. Робер мог выбрать только фирму «Caraceni», идеально вписывающуюся в его концепцию «искусства жить».

В 76 лет Робер решил придать своему образу еще более законченный вид. 26 марта 1981 года он развелся с верной Раймондой, а уже 24 апреля женился на 25-летней Мари Клер Бранер. Секрет своей молодости Робер описывал следующим образом: «Он абсолютно банален: я не курю, не пью, хочу отвечать за все, что делаю. Я никогда не изменял себе, ненавижу поверхностное, обожаю танцевать, моя страсть – это красота. У меня очень молодая жена. Я состоявшийся человек и больше доверяю своему глазу, чем своему уху, которое слышит слишком много чепухи. Честно говоря, я очень верю в счастье»[74].

Для Робера дом моды был исключительно семейным бизнесом, поэтому он старался максимально вовлекать детей и внуков в те процессы, которые там шли. Ежегодно в конференц-зале дома под неусыпным взором Нины Риччи, смотревшей с портрета на своих потомков, под председательством Робера проходило собрание акционеров: Марии Франсуазы Фукс, Арлетт Митчелл, Жана Луи Риччи (каждый владел 11,5 процента капитала компании), Жиля Фукса (10 процентов) и Владимира де Кузьмина (5 процентов). Таким образом, они все вместе владели чуть меньше, чем половиной капитала, что надежно страховало Робера от неприятных сюрпризов. Часто семейные компании разваливались только оттого, что акционерам – членам семьи предлагали выгодные условия и скупали их акции. Однако, несмотря на внешнюю идиллию, Роберу приходилось признать, что единственными реальными наследниками семейного дела являлись его старшая дочь Мария Франсуаза, ее муж, в 1980-х уже занявший ключевой пост в компании, став заместителем генерального директора, и их трое сыновей. Неудивительно, ведь Мария Франсуаза родилась практически одновременно с домом моды Нины Риччи, была очень близка с бабушкой и обладала характером, прямо противоположным тому, который был присущ ее сестре Арлетт.

Арлетт считалась «белой вороной» и вела себя под стать имиджу богатой наследницы. С одной стороны, она явно обладала собственным стилем и собственной манерой одеваться. С другой стороны, Арлетт даже не пыталась разрабатывать свои модели, постоянно нарываясь на конфликты и не желая работать, как ни старался отец привлечь ее к модному бизнесу, поэтому его первая реакция на стиль дочери – восхищение – сменилось разочарованием. Арлетт называли звездой, которая отказывалась быть собой. Она предпочитала носить белые рубашки из тонкого батиста, отделанные кантом, обожала шубы из рыси. У Арлетт было призвание создавать украшения, которые ярко контрастировали со стилем ее бабушки. Осмелилась бы Нина надеть ожерелье из жемчуга неправильной формы длиной семь метров?! Заинтригованный ее стилем и воображением, Робер консультировался в первую очередь с Арлетт, когда хотел узнать мнение о новом украшении или аксессуаре, которые собирался выпустить. Она искренне делилась своими идеями, которых у нее было множество, но в итоге они неизменно мягко отвергались. У Арлетт часто спрашивали ее точку зрения, но никогда ее не принимали, словно желая узнать то, как делать не следует.

Жан Луи сначала, казалось, вел себя весьма послушно. Он не походил ни на одну из сестер: в нем не было напористости и энергии Марии Франсуазы, унаследованных от отца; не было непокорности и желания все делать по-своему, как у Арлетт (от кого унаследованных, сказать сложно, учитывая многочисленных родственников с совершенно разными характерами со стороны матери и отца). На сына Робер возлагал большие надежды, и только в силу возраста Жан Луи занимал на первых порах не самые важные должности в отличие от того же Жиля Фукса. «Он был скорее главой семейства, чем отцом», – говорил про Робера Владимир де Кузьмин, чей сын Стефан также работал в доме Нины Риччи. И правда, Робер не замечал истинных стремлений сына, думая, что предложенная ему карьера должна его полностью устраивать. В 1973 году Жан Луи послушно получил от отца назначение на парфюмерную фабрику, которую он успешно компьютеризировал. После этого, к вящему изумлению Робера, Жан Луи со спокойной совестью отправился в Карибское море на своей парусной яхте. В глазах Робера это недопустимое отступление от правил. Таланты сына пугали отца, который считал их несовместимыми с деловой жизнью: ведь одно дело согласно плану съездить в отпуск и покататься на горных лыжах, а совсем другое – выполнив конкретную задачу, сорваться с места и умчаться непонятно куда и зачем. Жан Луи явно был прирожденным спортсменом, а не парфюмером или кутюрье: он слыл великолепным лыжником, имел пятый гандикап[75] в гольфе, участвовал в автогонках. В итоге Жан Луи выбрал автогонки, хотя его достижения в других видах спорта нельзя не упомянуть: участвуя в соревнованиях на своей парусной лодке, в 1990 году он выиграл трансатлантическую регату Канарские острова – Сент-Люсия (расстояние около 2700 морских миль, является одним из крупнейших ежегодных парусных событий в мире. В регате принимают участие до 225 яхт – количество участников ограничено из-за вопросов безопасности); в 1991 году в мотогонке на выносливость «24-часовые мотогонки Ле-Мана» занял шестое место. В 1979 году Жан Луи принял решение, которое не оставляло Роберу надежд, – он продал свои акции сестрам, а полученные деньги вложил в гоночные автомобили.

К середине 1980-х годов Робер Риччи понял, что настало время выбора. С этого момента он предстал перед ним во всей ясности: речь шла о том, чтобы завещать Дом моды тем из его детей, которые действительно хотели управлять им. Другим предоставлялись средства для обретения полной свободы. Семья Фукс к тому времени заявила о себе как о стопроцентном кандидате на первую роль. Причем не только Мария Франсуаза, но и оба ее старших сына уже проявили себя должным образом (младший еще был слишком юн). Артур Фукс присоединился к международному отделу, продолжая карьеру отца. Лоран Фукс сразу после окончания университета был отправлен дедом в отдел лицензирования. Робер считал, что работы хватит всем. Когда Жиль Фукс предложил Роберу создать музей Нины Риччи, тот ответил совершенно серьезно: «Да, позаботьтесь о прошлом, а я позабочусь о будущем». В этом и заключалась его задача в последние годы жизни – позаботиться о будущем дома моды своей матери.

В 1980-х годах Робер Риччи выпустил три аромата: «Fleur de Fleurs» (1982), «Phileas» (1984) и «Nina» (1987). «Духи – это не товар, их создание – акт любви; у них должна быть душа, выражающая душу женщины, которая носит этот аромат», – считал Робер. Он протестовал против того, что можно выпускать духи как стиральный порошок, и продолжал выступать против эволюции парфюмерии, которую считал самоубийственной. Массовое производство духов, при котором терялась индивидуальность, было не для него. Робер сумел в массовость вдохнуть творчество: индивидуальный подход к каждой женщине в отдельности, а не ко всем сразу. Это выражалось и в подборе запахов, и во флаконах Лалик, и в рекламных постерах. Приоритет маркетинговых соображений неизбежно ведет к отклонению от истины – вот кредо Робера. «У меня всегда была очень сильная личная этика, которая направляет меня как радар: моя цель – украсить реальность цветами мечты». Высокопарно? Немного, но таков уж был Робер. «Я работаю на тех, чья чувствительность согласуется с моей» – и никак иначе.

Для нового аромата «Fleur de Fleurs» рекламную компанию опять продолжил Гамильтон, добавляя фотографии и в коллекцию «L’Air du Temps». Текст и слоганы сочинялись в точном соответствии с видением Робера, они звучат как поэзия, даже без самого аромата создавая романтический флер: «За пределами сознания: таинственная сила соблазнения. Не без веских причин говорят, что духи приносят радость. Чувствительный, молодой и романтичный аромат “L’Air du Temps” в превосходной степени живой, сбалансированный запах. Полный и трогательный аромат, в котором тают цветочные акценты, мускус и секретные специи…» Для новых фотографий Гамильтон выбрал пастельные тона; моделей он снимал со спины и непременно с развевающимися на ветру волосами. На некоторых фото сняты обнаженные модели, но они всегда прикрыты отрезом летящей материи – Гамильтон понимал, что тут его скандальным экспериментам с обнаженной натурой места нет. В 2000-х годах сразу несколько моделей, которых он снимал когда-то, подали на него в суд за домогательства. По одной из версий, именно эти скандалы привели Гамильтона к самоубийству в конце 2016 года…

Создателем аромата «Fleur de Fleurs» стала Бетти Бюсс. Она работала с такими компаниями, как «Хлое», «Эсте Лаудер», «Карл Лагерфельд». Ее называют «женщиной с нюхом на миллион долларов». Она является самой высокооплачиваемой женщиной-парфюмером в мире, а созданные ею духи отмечены международными наградами. На сегодняшний день на ее счету двадцать пять мужских и женских ароматов.

Бюсс выросла неподалеку от Марселя и развила свое чувство ароматов во время летних каникул, которые проводила со своим дядей-парфюмером в Грассе, парфюмерной столице Франции. Но ее родители настояли, чтобы она готовилась к чему-то более прагматичному, чем погоня за сущностью розовых бутонов, и Бюсс проучилась три года на юридическом факультете, прежде чем поняла, что это не ее призвание. Выйдя замуж за американского бизнесмена, Бетти переехала в Нью-Йорк и начала стажировку в «International Flavors & Fragrances», где вскоре создала свой первый шедевр. Позже Бюсс ушла из IFF и стала главным парфюмером одного из его конкурентов – «Creations Aromatiques».

И вот ей предстояло создать аромат, который будет носить имя известного дизайнера: сложно воспроизвести в парфюме то, что дизайнер пытался сделать в одежде. Робер Риччи во всех ароматах как раз и пытался найти гармонию между моделями и ароматами дома Нины Риччи. «Fleur de Fleurs» – очередная удачная попытка.

История с выпуском мужского аромата «Phileas» интересна тем, что связана с увлечениями Жана Луи Риччи. Надо отдать должное Роберу: осознав, что сына не интересует семейное дело, он не стал настаивать, а постарался его понять. Свидетельством того является «Phileas». На рекламе было четко написано, кому посвящался парфюм, – Филеасу Фоггу, главному герою романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней». На коробке был изображен воздушный шар. На той же рекламе написали еще один слоган: «Для мужчины, который знает, куда идет». Целеустремленность сына вызывала у Робера уважение: она согласовывалась с его собственной жизненной позицией – именно для таких мужчин он решил создать новый аромат. Для тех, кто готов пуститься в кругосветное путешествие, для тех, у кого есть цель в жизни. В 1985 году на рекламе слоган немного изменился: «Для экстраординарных мужчин» – ни много ни мало. Эти необычные мужчины теперь могли пользоваться не только парфюмом, но и мылом и лосьоном после бритья с тем же ароматом. Основной акцент в этом запахе делался на древесных, зеленых, пряных нотах.

На рекламе 1985 года уже появляется новое здание Дома Нины Риччи. Внизу идет перечень бутиков: кроме парижского там фигурируют магазины в Токио, Гонконге и Беверли-Хиллз. В 1987 году Робер запускает линию нижнего женского белья: «Очаровательное белье. Нина Риччи, известная своими превосходными романтическими пеньюарами, теперь создает коллекцию дневного белья – вкус, дух и утонченность радуют глаз к великому удовольствию той, которая его носит». Опять акцент делается на элегантности и романтичности: все, что создает дом, должно находиться в гармонии.

Духи «Nina», выпущенные в 1987 году, Робер посвятил своей матери, однако они стали не только памятью о Нине Риччи, но и последним ароматом Робера. Через всю жизнь он пронес любовь и уважение к Нине, никогда, ни на мгновение не ставя ее авторитет под сомнение. На рекламном постере – девушка в свадебном платье, знаковом наряде для Нины Риччи. «Парфюм, который должен стать шедевром искусства» – такой, не совсем скромный, слоган придумали для этих духов. Флакон для парфюма создала Мари Клод, дочь Марка Лалика. Марк Лалик, близкий друг Робера, умер в 1977 году, после чего его дело продолжила Мари Клод. Конечно, презентация аромата, посвященного Нине Риччи, не могла пройти незамеченной. В июле 1987 года Робер Риччи устроил в Гранд-опера (более грандиозное место придумать было сложно) вечер по высшему разряду, чтобы представить свои последние духи, созданные в честь его матери, символические духи, которые он считал идеальным выражением своего творческого таланта, своего кредо. Открывала вечер знаменитая французская балерина Сильви Гиллем, танцевавшая этюд Баха на хореографию Мориса Бежара. С 1981 года, еще будучи ученицей, Сильви участвовала в балетных спектаклях Гранд-опера, но сначала поступила в кордебалет. Два года спустя Сильви стала лауреатом Международного конкурса артистов балета в Варне и с 1984 года была уже первой солисткой труппы (première danseuse). Уже с декабря 1984 года Сильви Гиллем называли «этуаль». Таким образом, Сильви стала самой молодой звездой Гранд-опера. Кого, как не ее – молодую звезду, взлетающую над сценой, пригласить на презентацию духов Нины Риччи! За балетом следовал показ моделей из новой коллекции, завершившийся грандиозным дефиле белых свадебных платьев из органзы, расшитых вышивальщицами компании «Brossin de Méré». Жерар Пипар за эту коллекцию в том году был награжден высшей наградой кутюрье высокой моды – Le Dé d’or de la haute couture[76]. Награда вручалась не только за эстетику, но и за внимательное отношение дизайнера ко всем процессами создания модели: от отделки и аксессуаров до личного присутствия на примерках клиентов.

В парфюмерии Робер всегда использовал подход, отличный от конкурентов, так как с самого начала создавал ароматы без какого-либо маркетингового плана. Он считал, что хороший аромат сам найдет свой рынок. Близкие к Роберу Риччи люди говорили, что он постоянно думал о духах – это был непрерывный процесс. Когда он находил понравившийся запах, то под него начинал разрабатывать образ. Робер единолично отвечал за выбор аромата, но встречался со своим творческим коллективом и описывал свои чувства по поводу запаха, чтобы определить название, элегантный дизайн флакона и упаковки. После создания образа духи презентовались сначала в Париже, а затем на рынках Европы и США. Несмотря на высокое качество парфюмерии Риччи, четыре аромата потерпели неудачу на американском рынке («Coeur Joie», «Capricci», «Farouche» и «Fleurs de Fleurs»), тем не менее они пользовались успехом в Европе. Специалисты такое положение дел объясняют легко: большинство американских женщин предпочитают более сильные ароматы, чем легкие цветочные запахи, которыми пользуются европейские женщины. Кроме того, европейские женщины считают, что духи подчеркивают женственность, и придают большее значение хрустальным флаконам и упаковке, чем американки. Французский образ духов очень романтичный, женственный и утонченный. Образ американского парфюма более агрессивный, сексуальный и подавляющий. Тем не менее в целом расчет был верный. Продажи говорят о том, что Робер нащупал ту струну в женской душе, на которой можно играть, продавая ароматы.

Если для духов Робер Риччи создал романтический, молодой образ, то Жерар Пипар сделал дом Нины Риччи воистину домом для королевских дворов – 1980-е годы окончательно показали, что богатые буржуа больше не доминировали в списке его клиентуры. Несмотря на запрет, некоторые работницы умудрялись проскользнуть в салон, где высокопоставленные особы примеряли новые модели, чтобы хоть уголком глаза их увидеть. В доме Нины Риччи в 1980-х одевались королева Швеции Сильвия, часто посещавшая балы и другие мероприятия во Франции; ее ровесница Мария Кристина фон Рейбниц, принцесса Кентская, член британской королевской семьи, жена двоюродного брата Елизаветы II; молодая герцогиня Люксембургская, предпочитавшая пальто, отороченные соболями. Многие хотели выходить замуж только в платье от Нины Риччи. Свадебный наряд заказывали, например, будущая принцесса Мария Лихтенштейнская; Констанс де Равинель, собиравшаяся замуж за Шарля Эммануэля де Бурбон-Парма, одного из многочисленных потомков Людовика XIV. Фотографии знаменитых невест в свадебных платьях украшали стены дома Нины Риччи.

В 1984 году Робер Риччи познакомился с ювелиром Морисом Брэдденом, что ознаменовало очередную веху в развитии дома Нины Риччи. Морис Брэдден основал свою компанию «D’Orlan Jewellers Ltd.» в 1957 году в Торонто. Ранее он учился у французского ювелира Марселя Буше (который, в свою очередь, в 1920-х учился у Пьера Картье). Буше основал компанию «Marcel Boucher & Cie» в Нью-Йорке в 1937 году. Морис Брэдден переехал в Торонто и открыл свою компанию, производившую ювелирные украшения под собственной маркой и бижутерию эксклюзивно для Буше. Марсель Буше умер в 1966 году, и его жена Сандра, тоже дизайнер, взяла на себя управление компанией. В 1979 году «Boucher» полностью перешла в собственность канадской компании «D’Orlan Industries» из Торонто. Маркировку украшений изменили на «D’Orlan». К началу 1970-х годов «D’Orlan» успешно продавала свои ювелирные изделия в Северной Америке, Европе и Японии. Все украшения этой компании славились высоким качеством исполнения и вниманием к деталям. Ювелиры «D’Orlan» использовали уникальные элементы дизайна, высококачественную имитацию драгоценных камней, исключительно австрийские кристаллы и стразы, японское стекло и искусственный жемчуг, а также различные виды эмалей. В 1984 году компания вступила в партнерство с домом Нины Риччи. Вместе компании разработали высококачественный процесс нанесения покрытия, который высоко ценился и включал в себя тройное покрытие 22-каратным золотом поверх оловянной основы, что обеспечивало постоянство цвета. В итоге бижутерию и драгоценности от «D’Orlan» и «Nina Ricci» стали продавать по всему миру как в фирменных бутиках Нины Риччи, так и в других элитных универмагах и бутиках.

Сотрудники дома Нины Риччи в то же время продолжали борьбу за свои права. Очередной крупный скандал произошел в конце 1983 года, когда готовилась коллекция весна – лето следующего сезона. Выяснив, что работникам соседних домов моды платят больше, члены профсоюза дома Нины Риччи решили заставить руководство повысить зарплату. Но для этого следовало «раскачать лодку». Чтобы вызвать реакцию среди сотрудников, на профсоюзной доске объявлений, которая висела возле автомата по продаже напитков, разместили платежные ведомости работников Живанши, Унгаро, Сен-Лорана, наглядно доказывавших, что им платят намного больше, чем у Нины Риччи. Эффект походил на взрыв бомбы. Работники были в ярости: неприятно признавать, что за ту же работу им платят меньше, чем в других домах высокой моды. Первые встречи с руководством по поводу заработной платы оказались безрезультатными, и профком решил обсудить проблему с персоналом в столовой, во время обеденного перерыва.

После тайного голосования по последним предложениям руководства 80 процентов персонала, в основном рабочие[77], оказались ими недовольны и решили объявить забастовку. В знак солидарности меньшинство, не проголосовавшее за забастовку, присоединилось к большинству. Всего четверо сотрудников вернулись к работе. Члены профкома также провели беседу с персоналом, занимавшимся прет-а-порте, которые продолжали работать на улице Капуцинок, и те присоединились к забастовщикам.

После того как персонал принял решение о проведении забастовки, руководству сообщили, что работа остановлена. Разъяренные менеджеры отказались от переговоров, если сотрудники немедленно не возобновят работу. Однако опыт показывал: если забастовщики возвращались к работе, руководство удовлетворяло только малую часть требований. Поэтому профком постановил не возвращаться к работе без конкретного соглашения, подписанного между руководством и представителями персонала. Забавно звучит описание Владимира де Кузьмина в контексте данного конфликта: «Он был приятным человеком, но злым и упрямым»[78]. Он отказался принять должностных лиц профкома, сделав ставку на профессиональную совесть работников и надеясь, что они сдадутся. Надо сказать, что сотрудники дома действительно болели за свое дело и тревожились по поводу выхода новой коллекции, но их убедили продолжать забастовку и добиваться результата.

Прошло несколько дней ожидания, и персонал вместе с профсоюзными лидерами принял решение пойти в мастерские и убедить своих начальников присоединиться к ним в их борьбе. Те отказались, но согласились провести переговоры с руководством дома. Владимир де Кузьмин принял их, и переговоры возобновились. Он объявил, что отменит презентацию новой коллекции для прессы, если сотрудники не примут его окончательные предложения, и возложит на них ответственность за возможные последствия. Его угрозы работников не впечатлили: они решили, что этот шантаж направлен только на то, чтобы запугать их и заставить вернуться к работе. Кузьмину опять сказали, что сотрудникам мало платят по сравнению с другими домами высокой моды. По словам очевидцев, в порыве гнева он крикнул: «Тогда идите наймитесь в Живанши или Сен-Лорану, сволочи!» и направился к выходу, показывая, что переговоры закончены. Громко хлопнув дверью, Кузьмин бросил реплику напоследок: «Они меня бесят!» Позже, конечно, ему пришлось извиниться, оправдавшись своей нервозностью: выпуск коллекции и правда находился под угрозой.

Встречи с руководством затягивались до позднего вечера. Некоторые работники, увлеченные процессом переговоров, ждали возвращения членов профкома, чтобы первыми узнавать результаты. В один из вечеров Кузьмин решил пойти в столовую, где коротали время сотрудники, и попробовать убедить их вернуться к работе. Когда он закончил выдвигать свои предложения, его освистали. Кузьмин вышел из столовой совершенно растерянный, он никак не ожидал от персонала такого отношения ни к себе лично, ни к дому моды. Руководство использовало все средства, чтобы заставить людей пойти на уступки и начать работу по созданию коллекции. Например, на рабочие места по утрам раскладывались записки то с угрозами нанять других людей на должности тех, кто бастует, то с объявлением, что работникам не выплатят бонусы за создание новой коллекции, то об отказе оплачивать часы забастовки в случае возобновления работы. Каждый день в 11 часов утра бастующие покидали столовую, чтобы дать возможность офисному планктону пообедать, и занимали вестибюль и центральную лестницу. Потом они снова возвращались в столовую.

В начале забастовки настроение в столовой было расслабленным: сотрудники разговаривали между собой, некоторые женщины делали свои личные дела, шили или вязали, другие читали или играли в настольные игры. Но чем больше проходило дней, тем напряженнее становилась атмосфера. Однако твердое намерение не возвращаться к работе, пока начальство не пойдет на уступки, оставалось неизменным. После восьми дней «боев» руководство выполнило основные требования, и тут работникам пришлось бороться за потерянные часы – показ новой коллекции приближался с безумной скоростью. Более того, Робер Риччи принял забастовщиков и отчитал их, как детей, которые совершили непростительный проступок. Он не чувствовал ответственности за эту ситуацию. Напротив, считал произошедшее исключительно виной зачинщиков забастовки.

В столовой профком объявил персоналу новости, и люди с энтузиазмом встретили последние предложения руководства. Переговорщики радостно вышли из столовой под бурные аплодисменты. Они остались довольны, и за несколько дней до презентации коллекции активно взялись за работу. Тем не менее из-за нехватки времени руководству пришлось отменить презентацию, которая должна была состояться в отеле «Интерконтиненталь», что было неслыханно для дома Нины Риччи. В итоге начатые модели завершили и мини-коллекцию представили прессе в салонах на авеню Монтень в конце января 1984 года. Бонусы за создание коллекции работникам выплатили полностью. Впрочем, цену за уступки приходилось платить высокую: в доме Нины Риччи наем новых работников становился все более редким явлением. В 1985 году в мастерские взяли последнего ученика для обучения без отрыва от производства. Подобная практика всегда считалась полезной как для дома моды, так и для обучаемого. Обычно в известных домах работали по многу лет, и ученики имели возможность с самых азов узнавать стиль дома, секреты создания моделей, запросы постоянных клиентов. Но в тех условиях многие дома больше себе такой роскоши позволить не могли.

В течение нескольких лет сотрудники больше не работали сверхурочно в период создания коллекций. Это было результатом ожесточенной битвы, которую они вели с руководством. Для того чтобы успевать представлять коллекцию вовремя, работу стали распределять по мастерским примерно за два месяца до каждой презентации для прессы, не позже. Теперь главный дизайнер дома тоже подчинялся строгой дисциплине: задерживать эскизы моделей он не мог. Времена подкалываний ткани прямо на моделях закончились безвозвратно. Нехватка персонала и нежелание нанимать на работу новых сотрудников вынуждали руководство нанимать временный персонал в период интенсивной работы. Этот временный персонал не всегда обладал необходимыми навыками, и результат иногда был не совсем хорошим – высочайшее качество изделий высокой моды уходило в прошлое; к моделям все больше применялись более низкие требования прет-а-порте.

В 1986 году в целях экономии руководство попыталось ввести гибкий график работы. Естественно, совет предприятия немедленно отклонил это предложение, согласно которому сотрудники в низкий сезон должны были работать меньше, а в высокий задерживаться или выходить на работу в выходные. Памятуя об угрозе забастовки и других жестких мерах профкома, руководство дома не стало настаивать на своем, и проект отложили. Несмотря на это, позже пришлось обратить внимание производственного совета и профсоюза на тревожную ситуацию в сфере готовой одежды из-за безумного спада в отрасли. Сколько ни бастуй, но изменить ситуацию на рынке это никак не могло. Кризис 1980-х в экономической сфере привел к безработице и падению доходов, а индустрия моды чувствовала спад очень сильно. Одновременно с повышением требований работников, которые более не воспринимали концепцию семейного дома как необходимость сохранять молчание относительно своих прав, резко уменьшилась прибыль, и удовлетворять их запросы становилось практически невозможно или приходилось значительно сокращать другие расходы.

В начале 1987 года Робер Риччи и Владимир де Кузьмин приняли решение изменить способ изготовления моделей прет-а-порте. Они нашли компанию, заинтересованную в сотрудничестве с домом моды. Этой компании делегировалось производство изделий. У дома Нины Риччи оставались функции создания новых моделей. Если говорить о творческой составляющей, то она по-прежнему была прерогативой дома: стиль и моду диктовали кутюрье и дизайнеры. Но самая затратная часть – производство – переходила в руки другой фирмы. Еще до Второй мировой войны, когда Шанель решила начать производство своих духов, именно этот момент, связанный с производством, подтолкнул ее к решению передать права на выпуск парфюма братьям Вертхаймер (о чем потом она сильно жалела, так как получала маленький процент от продаж – основную прибыль получали Вертхаймеры, но они же несли и основные расходы). Риччи продержался гораздо дольше, однако 80-е заставили и его реструктуризировать процесс изготовления изделий. Парфюмерия и одежда от-кутюр оставались его прерогативой, но массовое производство готовой одежды резко сокращалось. Такое решение, конечно, привело к увольнению некоторых сотрудников, которые работали в мастерских и офисах на улице Капуцинок. Эта реструктуризация затронула около шестидесяти человек. Конечно, профком не остался в стороне, но после его переговоров с руководством результат оказался куда как скромнее, чем рассчитывали: двадцать пять человек перевели на другое место работы внутри дома Нины Риччи, некоторых сотрудников отправили на досрочную пенсию, а двадцать три человека все-таки уволили по сокращению штата – в их числе по иронии судьбы были два представителя профсоюзного комитета.

Профком попытался продолжить борьбу и разослал жалобы инспектору по труду, в департамент по труду и в министерство занятости. Жалобы рассмотрели, но признали действия дома Нины Риччи законными. В июле на кольцевой развязке Елисейских Полей сотрудницы дома организовали большую демонстрацию, призванную привлечь внимание к увольнениям. Три работницы мастерских надели свадебные платья – изделия, которые всегда были визитной карточкой дома «Нина Риччи». Прохожие, конечно, выражали женщинам свою поддержку и подписывали петицию, которую через несколько часов демонстранты передали в Профсоюзную палату высокой моды (в ней же находился отдел прет-а-порте). Пресса тоже не осталась в стороне и активно писала о плачевных условиях, в которых приходилось работать сотрудникам домов моды, и об опасности исчезновения французской высокой моды, всегда приносившей стране прибыль, не говоря уже о престиже. Но справиться с фашистской оккупацией отчасти оказалось легче, чем с экономическим кризисом: французская мода постепенно теряла свои лидирующие позиции в мире. От знаменитых домов оставались только названия – собственность переходила в руки компаний, большинство из которых не являлись французскими. Крупные фирмы часто покупали несколько знаменитых брендов и продолжали выпускать их продукцию. Покупатель и не догадывался, что платит лишь за слова на коробочке с духами или на ярлыке платья…

С мая 1988 года компания «Нина Риччи» перестала быть полностью семейным предприятием. 30 мая Робер Риччи решился на отчаянный шаг и подписал с фармацевтической компанией «Sanofi» сделку о продаже части капитала компании. Таким образом, «Sanofi» получила 57 процентов акций, но только 49 процентов акций с правом голоса, что позволяло семье оставаться в большинстве при принятии решений. Общее собрание 30 мая не являлось в собственном смысле слова очередным собранием. На нем партнерам надо было утвердить преобразование «Нины Риччи» из S. A. R. L. (общество с ограниченной ответственностью, не уполномоченное на свободную продажу акций – обычная форма для семейных, закрытых компаний, не стремящихся к влиянию на их политику, но и ограниченных в наращивании капитала) в публичную компанию, которая имеет возможность привлечь внешнего партнера.

«Sanofi» считается одной из крупнейших фармацевтических компаний в мире, ее богатая история насчитывает более двухсот лет. Все началось с XVIII века, когда в 1718 году семья фармацевтов основала лабораторию «Midy». Затем эта лаборатория объединилась с другой французской компанией, «Clin Byla», и стала называться «Clin Midy group». А дальше последовала целая цепочка объединений: с «Laboratoires Dausse», которая производила растительные экстракты для приготовления лекарств в аптеках, с «Carrière», имевшую хорошую репутацию в области сердечно-сосудистой терапии. В итоге объединенная фирма стала дочерней компанией французской нефтяной группы «Elf Aquitaine». В 1970-х годах известная компания «L’Oreal», производившая косметику и парфюмерию, приобрела контрольный пакет акций, что и объясняет интерес «Sanofi» к парфюмерии, приносившей основную прибыль дому Нины Риччи, а заодно уже и к моде. Тогда Робер Риччи твердо решил завещать компанию Марии Франсуазе, чтобы не распределять свои акции среди всех троих детей, из которых двоим они точно были не нужны. Он мог считать свою миссию выполненной: «Нина Риччи» остается семейным делом, не важно, что семья сужается до четы Фукс.

После собрания прошло чуть больше двух месяцев. 8 августа 1988 года Робер Риччи скоропостижно скончался от сердечного приступа. В июле ему исполнилось 83 года (Нина Риччи умерла в возрасте 87 лет). Несмотря на здоровый образ жизни и внешнее благополучие, этот мужчина, воплощавший саму элегантность и стиль, переживал и нервничал из-за ситуации последних лет, которая сложилась в доме его матери. Сначала выяснилось, что из троих детей двое не собирались продолжать семейное дело, потом начались постоянные проблемы с персоналом, а ведь Робер привык сотрудников тоже причислять к членам семьи. И наконец – падение прибыли. Как ни сохраняй бодрость и оптимизм, но истинное положение дел не позволяло расслабиться. Смерть Робера сделала ситуацию еще более сложной и неопределенной. Он многое не успел сделать, и несмотря на то, что согласно его воле, которую он не раз выражал в последнее время, бизнес планировалось передать чете Фукс, Марии Франсуазе еще предстояло выкупить акции, которые перешли от отца ее брату и сестре. Завещание давало ей пять лет, чтобы найти средства, но финансовая мощь «Sanofi» позволяла компании-партнеру предложить Жану Луи и Арлетт более выгодную сделку по акциям и в итоге получить в компании большинство голосов. Брат и сестра решили сплотиться и встать на сторону Марии Франсуазы. Они сказали, что готовы ждать, пока она найдет решение.

По большому счету в тот момент многое оставалось в руках «Sanofi», а точнее, ее управляющего. В 1988 году президентом и генеральным директором компании являлся Жан Франсуа Дехек. Дехек родился в 1940 году и был ровесником детей Робера. С 1965 года он работал в «Elf Aquitaine», стремительно поднимаясь по служебной лестнице. Дочернее предприятие компании Дехек открыл в 1973 году. Он провел более трехсот слияний и поглощений, став настоящим докой в этих вопросах. Странно, однако, такой опытный и жесткий бизнесмен проявил добрую волю, предоставив возможность детям Риччи сохранить в доме семейное управление. Считается, что на сей знаменательный жест Дехек был вдохновлен еще во время переговоров с Робером, когда почувствовал к основателю дома Нины Риччи искреннюю симпатию. Таким образом, «Sanofi» согласилась ограничить свою долю в капитале 49,9 процента. В результате создали холдинговую компанию «Ricci S. A», контроль над которой перешел к Марии Франсуазе и Жилю Фуксу. Мария стала президентом, а Жиль главным исполнительным директором. В совет директоров входили знакомые Жилю люди, в компании, по сути, пока ничего не изменилось. Остался Владимир де Кузьмин, фактически ставший полноправным членом семьи, отличный верный сотрудник, которого невозможно отделить от истории дома Нины Риччи. С другой стороны, в совете директоров был и Жан Франсуа Дехек, который более трезво смотрел на вещи, так как в первую очередь ориентировался на прибыль и не испытывал никаких нежных чувств к дому моды именно потому, что не имел с ним тесных, семейных связей (через десять лет мы увидим, какую это сыграет роль). Интересна и другая персона, входившая в состав совета директоров, – Клод де Кемулария, французский высокопоставленный чиновник, чья карьера в основном проходила в сфере банковского дела и дипломатии. В свое время он там появился совсем не случайно: Кемулария учился в «Sciences Po» – школе политических наук, там же, где и неудавшийся первый жених Раймонды Риччи. Раймонда с давних пор дружила с женой Кумулария, Шанталь. Она познакомилась с Клодом как раз в «Sciences Po». Карьера Кемулария производит впечатление. Вот лишь некоторые вехи: с 1957 по 1961 год он работал личным помощником Генерального секретаря Организации Объединенных Наций, в 1966 и 1967 годах был специальным советником принца Монако Ренье (и, кстати, очень ему помог выиграть противостояние с Аристотелем Онассисом; Ренье также окончил «Sciences Po» и полностью доверял своему советнику), с 1968 по 1982 год работал в банке «Paribas» советником президента и генерального директора по международным делам, в мае 1982 года присоединился к французскому дипломатическому корпусу в качестве посла в Нидерландах, в 1986 году возглавил Совет Безопасности ООН. Кемулария знал многие вещи из области политики и финансов изнутри, видел тенденции и направление, в котором шел бизнес. Это он говорил о том, что дома высокой моды все реже управляются семьями. Крупные финансовые группы покупали их с единственной целью – увеличить прибыль в ущерб сотрудникам. Их интересовал только бренд с его финансовым влиянием на все производимые продукты. Но и семейные предприятия соглашались на продажу акций не просто так: без выхода на крупный капитал дальнейшее расширение компании становилось невозможным. Правда, Кемулария всегда признавал свои, пусть и немногочисленные, ошибки. Когда-то именно он консультировал Робера Риччи по поводу запуска духов «L’Air du Temps» в Соединенных Штатах и категорически отговаривал его, считая, что французский парфюм Робера там не приживется.

После смерти Робера Риччи сотрудников собрали в конференц-зале, где они так часто с помощью лидеров их профкома выдвигали руководству свои требования. Но сейчас им казалось, что мир рухнул. Понимание роли Робера в сохранении дома, конечно, пришло не мгновенно. Он десятилетиями строил свою модную империю вместе с Ниной Риччи, и были еще сотрудники, которые ее прекрасно помнили. Без Нины и Робера дом моды словно осиротел. Персоналу сообщили, что Мария Франсуаза и Жиль Фукс, зять босса, берут дело в свои руки и намереваются продолжать создавать высокую моду. Сотрудники успокоились, правда ненадолго. Теперь на них с портрета смотрела не только Нина Риччи – рядом повесили портрет Робера. Наверное, взгляды матери и сына были разными. Нина всегда чувствовала опору в сыне, имела возможность заниматься только творчеством, заслужив это годами упорного труда в чужих ателье и домах моды. Робер всегда находил поддержку у Раймонды, но после развода их отношения сошли на нет. Ни в детях, ни в новой жене он ее не нашел. Рядом был Жиль Фукс, который действовал четко по директивам тестя – самостоятельная работа ему лишь предстояла.

С уходом из жизни Робера дом моды Нины Риччи получил первый по-настоящему серьезный удар. Будущее должно было показать, восстановится ли компания после этого, хватит ли сил и опыта у семьи Фукс, чтобы удержать ее на плаву, или она рухнет, оставив после себя только сверкающие осколки великолепной империи моды.

Глава 2

На осколках империи

Говорят, если империя строится исключительно на личности ее создателя, она рухнет, когда он уйдет из жизни. Конечно, бывало, что уход создателя не влек за собой решающих перемен. Но, как мы видим на примере различных домов высокой моды, открывавшихся до Второй мировой войны, чуть не все они в итоге перешли в чужие руки и перестали считаться семейными предприятиями. Таким образом, анализируя причины подобного явления, можно назвать основные:

1. Уход из жизни основателей компаний. Энтузиазм и рвение тех, кто стоял у истоков, часто являлись движущей силой, которая позволяла компании оставаться на плаву. У детей и внуков либо не было желания продолжать дело, либо отсутствовали наклонности к работе в данной сфере или навыки руководителя.

2. Некоторые компании были проданы еще до смерти основателя (как в случае с Коко Шанель), но при жизни создатель дома продолжал делать свое дело, и многие даже не подозревали, что основатель бренда более не является его владельцем. Однако после смерти основателя империи оставался лишь бренд – компании с куда большей легкостью продавались и перепродавались. Впрочем, это не касается «Шанель»: прямые потомки тех, кто купил бренд у самой Коко, до сих пор им весьма успешно владеют, что представляет собой крайне редкий случай.

3. Практика найма кутюрье привела к тому, что стало совсем необязательно создавать модели самому основателю дома моды. В настоящее время большинство старых домов высокой моды пользуются услугами сторонних кутюрье, переманивая таланты друг у друга. Таким образом, покупка известного дома моды не ведет к краху дома как такового – новые кутюрье в целом стараются сохранять стилистику дома, привнося собственную творческую манеру, но оставляя бренд узнаваемым для клиентов. Переход из одного дома моды в другой не означает перетаскивание вместе с кутюрье духа дома, из которого он ушел. Модельеры с легкостью подстраиваются под то, что требуется для новой компании.

4. Кризис старых домов моды закономерен с точки зрения экономики: после взлета идет падение спроса, и, соответственно, падение прибыли. Даже основателям известных домов моды не всегда удавалось их сохранить (ярким примером является Поль Пуаре), а еще реже это удавалось их потомкам, ведь компания уже стоила больших денег и проще было ее продать, получив огромный капитал, чем пытаться удержать дом на плаву, рискуя потерять все.

5. Кроме кризиса, связанного с падением спроса на продукцию дома, существовала проблема отсутствия возможности для закрытых семейных предприятий наращивать капитал, а новое время требовало вложений, так как производство становилось все более технически прогрессивным и, соответственно, более затратным. Продажа акций всегда означала риск потери контроля над компанией.

У каждого дома моды, у каждой фирмы – своя история. И причины далеко не исчерпываются перечисленными выше. Посмотрим, что же случилось с фирмой «Нина Риччи».

Отдельные события по-прежнему заставляли название дома сиять на модном небосклоне. В январе 1991 года Жерару Пипару неожиданно нанес визит Владимир Васильев, звезда балета Большого театра, хореограф и балетмейстер. Французы его хорошо знали по гастролям и выступлениям в Париже и Монте-Карло, которые всегда проходили с аншлагом. Васильев пришел к Пипару, чтобы просить его создать костюмы для «Золушки», спектакля, который он собирался поставить к столетию Прокофьева. Пипар не мог не согласиться, ведь сказка о Золушке – это аллегория домов высокой моды. С одной стороны, все сотрудницы, как Золушка, целыми днями портят глаза и искалывают иголками пальчики, создавая платья, в которых пойдут на балы другие, на балы, о которых они могут только мечтать. С другой стороны, для клиенток они – те самые феи, которые преображают женщин, одевая их в наряды потрясающей красоты. И вот Жерару Пипару представился случай нарядить настоящую Золушку, которую пригласили на бал в Москву. Ему предстояло в кратчайшие сроки создать костюмы для всей труппы новой интерпретации балета Васильева, причем совершенно бесплатно. «Я сразу сказал “да” проекту Васильева. Мне понравилось его сатирическое видение Золушки. Нравственный урок для взрослых, интерпретируемый как торжество молодости и красоты над уродством и неравенством мира. Любопытно, что, когда я принял Васильева, это было за день до войны в Персидском заливе[79], а когда я передал ему эскизы, это было на следующий день после окончания операции[80]. Я думал о постановке Кокто “Вечное возвращение” во время войны! Шитье – это еще и возможность отвлечься от ужасных внешних событий!»

Ненадолго отвлечемся от сказки. События в Персидском заливе сильно повлияли на работу дома Нины Риччи. Ирак вторгся в Кувейт в августе 1990 года, предъявив претензии на право управлять эмиратом, который в иракской традиции считается бывшей частью Османской империи. А «Нина Риччи» во многом ориентировалась на рынок Ближнего Востока, представлявший для дома лакомый кусочек. Одной из специализаций было, как повелось, изготовление свадебных платьев по индивидуальному заказу. Клиентура в основном состояла из арабских принцесс. Каждое платье являлось произведением искусства, уникальным изделием и требовало нескольких месяцев работы. Кроме того, шились наряды для детей, составлявших свадебное шествие, а также для родителей и других родственников новобрачных. Чтобы отделать платье невесты, очень часто из-за нехватки места его относили в комнату размером побольше, чем мастерская. Вышивальщицы и швеи рассаживались вокруг него на полу. Перед доставкой оно выставлялось в салонах, и сотрудники имели возможность полюбоваться проделанной работой. Заведующий мастерской и продавщица, которые следили за работой над нарядом, сопровождали доставку и присутствовали на свадьбе принцессы. Эти заказы резко прекратились после начала военной операции, и регион Ближнего Востока еще долго восстанавливался после ее окончания, поэтому прибыль далеко не сразу вернулась к прежним показателям.

Несмотря на финансовые сложности, руководство дома решилось взяться за костюмы для «Золушки» бесплатно, выступив в качестве спонсора балета и рассчитывая, что подобная реклама привлечет внимание и окупится. И, подобно мышиной армии в сказке, все мастерские – первые мастерицы и их помощницы, портные и закройщики, швеи и вышивальщицы – приступили к изготовлению костюмов для балета. Шестьдесят костюмов, вдохновленных причудливым XVIII веком, на каждый из которых было потрачено в среднем сто пятьдесят часов работы, не говоря уже об огромном количестве тюля, тафты, шелка и парчи редких цветов, были созданы на авеню Монтень. Месяцы увлекательной работы над костюмами мечты – это был опыт, которого у большинства сотрудников еще не было и который оставил у них прекрасные воспоминания, окунув в мир сказки. Жерар Пипар, попеременно со своим первым ассистентом, ездил в Москву для примерок. Атмосфера во время примерок часто была комичной, так как с балеринами Пипар общался больше при помощи языка жестов, а не французского. Порой кутюрье отрезал что-то ножницами прямо на балерине, подкалывал и приводил в порядок на глазах у несколько обескураженной балетной труппы. Но костюмы в итоге сшили в рекордные сроки и успели к премьере.

Вечером 13 июня 1991 года в Кремлевском дворце, среди шести тысяч зрителей, в присутствии Раисы Горбачевой, министров, послов и, казалось, всей Москвы, сидели три главные модистки, отвечавшие за создание костюмов, – мадам Кристиан, мадам Полетт и мадам Дениз. Они с трепетом ждали, когда поднимется занавес, чтобы увидеть, как сидят их костюмы на русских балеринах и танцовщиках. Роскошь костюмов и красота хореографии создавали незабываемое зрелище. Когда, наконец, в финале на поклон на сцену вышел Жерар Пипар вместе с Васильевым, Максимовой в роли Золушки и Андрисом Лиепой в роли принца, его встретил такой шквал аплодисментов, которого он никогда не слышал после показов своих коллекций. Сказка о Золушке стала реальностью.

Балет в совершенно новой хореографии Васильева восприняли весьма неоднозначно. Однако с 1991 года его «Золушка» выдержала почти двести представлений. Костюмы для балета были созданы в пышном стиле старинной Франции, и долгое время «Золушка» в «Кремлевском балете» исполнялась в шикарных костюмах от Нины Риччи, подаренных театру одной из самых знаменитых фирм высокой моды в трудные для России 1990-е. Главную партию танцевала Екатерина Максимова. Владимир Васильев был первым исполнителем партии Мачехи. В декабре 1992 года спектакль с огромным успехом прошел на парижской сцене, вызвав восторженные отклики французской прессы: «Балет “Золушка” в исполнении театра “Кремлевский балет” уникален редкой сработанностью всего ансамбля и тончайшим соединением всех компонентов спектакля» («Русская мысль». Париж, 1992. 25 декабря), «Не упустите случай посмотреть эту феерию музыки, танцев, костюмов. “Золушка” – это настоящий праздник!» (журнал «Паспорт в Париж», 1993. Январь). Когда труппа давала несколько выступлений во Дворце конгрессов в Париже, сотрудники дома моды имели возможность получить места для персонала по сниженным ценам.

«Нина Риччи» спонсировала балет «Золушка», а также вечер, организованный после премьеры в Москве. В течение двадцати пяти лет дом был одним из первых французских домов моды, наладивших коммерческие связи с СССР. Мероприятие совпало с открытием бутика дома «Нина Риччи» на Петровке, недалеко от Тверской улицы. Французские газеты писали, что это место входит в так называемый золотой треугольник Москвы[81] (его образуют улицы Петровка и Кузнецкий Мост, а также Столешников переулок, то есть те улицы, где исторически сложились самые высокие цены на аренду в столице), где уже обосновались Кристиан Диор, Эсте Лаудер, Ланком, привлеченные в начале 1990-х не немедленной прибылью, а более долгосрочной ставкой на конвертируемость рубля. Бутик изысканно оформили по образу и подобию тех, что открывались в других странах. Чтобы не создавать очередей, которые неизбежно выстраивались в такие магазины, была внедрена система входа по приглашению. Приглашения рассылались на определенный день и час компаниям, которые распространяли их среди своих сотрудников. Вместо традиционных пробников-спреев в витринах лежали пропитанные четырьмя предлагаемыми ароматами картонные полоски. Цены были ничтожными – для жителей Запада: семьдесят восемь рублей, или примерно 20 французских франков за флакон туалетной воды, но непомерные, если сравнивать их со средней зарплатой москвича того периода. Впрочем, тогда уже появились те, кто получал гораздо больше средней зарплаты. Видимо, поэтому по отчетам компании средний клиент покупал тогда духов примерно на триста семьдесят рублей – количество, которое разрешалось купить, в любом случае было ограничено.

В 1991 году 25 процентов оборота дома приходилось на одежду от-кутюр, готовую одежду от Филиппа Вэгхорна, мужскую линию и аксессуары. Оставшиеся 75 процентов приходились на парфюмерию. До Риччи Вэгхорн работал у Диора и Ланвин, и его везде ценили. У руля был Жерар Пипар, но дому нужен был кто-то помоложе, чтобы делать прет-а-порте, и выбор пал на Вэгхорна. Он сразу отказался следовать кодексу, прописанному Пипаром, потому что считал его изделия вульгарными: слишком много бантов, оборок, кружев и украшений. Конечно, это создавало трения, но так как коллекции Вэгхорна пользовались успехом, его пребывание в доме не встречало большого сопротивления. «Мне следовало трубить чуть громче», – шутил он, обыгрывая свою фамилию[82]. Даниэль Монсэррат, работавшая еще с Робером Риччи, создавала роскошные блестящие шарфы и шали. Украшения создавались в сотрудничестве с итальянской фирмой «Буччеллати». Основателю фирмы почти столетие назад удалось перенести кружевное плетение на золотую пластину. Его работы с использованием узоров в виде кружева, тюля или пчелиных сот прославили «Буччеллати» на весь мир. В 1979 году Буччеллати, единственный итальянец среди мировой ювелирной элиты, открыл парижский бутик на Вандомской площади. На церемонии открытия присутствовали президент Франции Жак Ширак, актеры Марчелло Мастроянни и Анук Эме, а также другие известные личности. В начале 1980-х годов правление престижной французской ассоциации «Haute Joaillerie de France» («Высокое французское ювелирное искусство») изменило свое название на «Haute Joaillerie en France» («Высокое ювелирное искусство во Франции»), чтобы «Буччеллати» мог стать первым и единственным итальянским членом ассоциации.

«Не забывайте: мы всегда – знаменосцы элегантности, – говорил Жиль Фукс. – Я несомненно воздержался бы от претензий на что-то иное, кроме как быть тем, кто я есть. Быть французом – экзотика, и это преимущество». Пока Жиля Фукса не покидал оптимизм. Он верил в то, что сумеет сохранить дом Нины Риччи, и уверенно шел дорогой, проложенной Робером. Жерар Пипар на этом пути оставался истинным другом и членом семьи. У дома Нины Риччи еще были частные клиенты, которые могли позволить себе носить одежду от-кутюр. Размеры каждого заказчика всегда хранились у портних. Иногда пропорции менялись, и это скрупулезно фиксировалось. Среди клиентов все еще оставались европейские принцессы, которые хотели покупать индивидуальные, красивые и неповторимые творения. Фукс искренне старался, вслед за Робером, декларировать сохранение наследия Нины Риччи, стремление к идеалам гармонии, элегантности и совершенства. Двумя крупнейшими клиентами компании за пределами Европы продолжали оставаться Япония и Америка. В Японии в основном покупали парфюмерию и аксессуары, а в Штатах – парфюмерию и готовую одежду. Пока компания по-прежнему принадлежала семье, сохраняя свою автономию перед лицом крупных транснациональных корпораций. Жиль Фукс справедливо считал, что как только более крупный концерн купит относительно небольшой бизнес высокой моды, последний может просто исчезнуть. В начале 1990-х годов дом Нины Риччи был такой же романтической компанией, как и раньше. Как говорил Робер Риччи, «все женщины прекрасны, и мы создаем одежду и духи, из которых рождаются мечты».

Весенне-летние показы 1991 года, как и планировалось, начались в субботу, но их посещаемость снизилась на целых 50 процентов из-за опасений террористических атак. После того как Ирак вторгся в Кувейт в августе 1990 года, число клиентов из арабских стран, в том числе из Саудовской Аравии, Кувейта, Катара и Бахрейна, резко сократилось во всех французских домах высокой моды. Многие американские ритейлеры и модные журналисты не присутствовали на показах. В их числе были представители таких знаменитых универмагов, как «Neiman Marcus», «Saks Fifth Avenue» и «Bergdorf Goodman», а также модные редакторы «Харперс базар» и «Нью-Йорк таймс». Но ни один дизайнер не стал отменять свою презентацию. «Жизнь должна продолжаться, – сказал Карл Лагерфельд, работавший тогда в доме Шанель. – Хотя, – добавил он, – конечно, некоторые клиенты не захотят сидеть на показе мод, пока парни сражаются»[83].

Однако большинство общественных мероприятий, связанных с показами, были отменены, в том числе званые обеды для ритейлеров и прессы, спонсируемые Джанни Версаче и Джанфранко Ферре. Обеспечивалась более строгая, чем обычно, безопасность на показах. Дизайнерские салоны выставляли у дверей охранников для досмотра сумок и проверки документов, как это делалось во время наиболее посещаемых показов готовой одежды с 1984 года, когда на Францию обрушилась волна терроризма.

По оценкам экспертов, количество клиентов от-кутюр по всему миру на тот момент колебалось от одной тысячи до трех тысяч. Американцы – самые большие транжиры, за ними следовали европейцы и японцы. На покупателей из богатых нефтью арабских стран приходилось около восьми процентов от всего объема продаж в 74 миллиона долларов за 1990 год. Учитывая ограниченное количество клиентов и высокие цены (от 2400 до 50 000 долларов за вещь), потеря даже двух или трех постоянных клиентов могла привести к финансовым проблемам для дома высокой моды. В октябре 1990 года дому Нины Риччи пришлось сократить свою деятельность в сфере моды и уволить примерно половину своих швей. В то время швеи Риччи опять устроили шумную демонстрацию перед зданием на авеню Монтень не только из-за увольнений, но и из-за понижения зарплаты.

Владимир де Кузьмин, президент дома Нины Риччи, объявил, что клиенты с Ближнего Востока составляли около 25 процентов его клиентуры (остальные 75 процентов делились поровну между американцами, европейцами и японцами). Обычно они приезжали на примерки в августе и сентябре, но «Нине Риччи» пришлось сократить персонал, так как клиенты из Саудовской Аравии и Кувейта не приехали. Арабы не хотели показывать, что они покупают одежду, когда их страны готовились к войне. Кузьмин и Пипар предсказывали, что война изменит французскую моду, так как дизайнеры перестанут делать платья с богатой вышивкой, кружевами, перьями и блеском, что теперь мода станет более простой. Кроме одежды от-кутюр пострадали продажи и других предметов роскоши, которые продавал дом Нины Риччи, например ювелирных изделий и столового серебра.

В декабре дом Пьера Бальмена объявил, что временно закрывает свое модное подразделение по экономическим причинам: 50 процентов их модного бизнеса было арабским. Богатые арабские клиенты дома Юбера де Живанши составляли примерно три процента – около двенадцати клиентов каждый сезон. С тех пор как начался кризис, объявились только трое из них. И такая ситуация складывалась у многих. К списку причин, по которым в новое время семейные дома моды начали активно переходить в руки крупных корпораций, прибавилась еще одна – политическая ситуация.

В 1993 году в Профсоюзной палате модельеров, которая теперь объединяла и высокую моду, и прет-а-порте, случился раскол. Как написали газеты, «ткань начала рваться». В марте в Париже планировались осенние показы готовой одежды, но Пьера Берже, главу и основателя дома «Ив Сен-Лоран», отстранили от должности президента палаты, которую он занимал с 1974 года. Проблемы начались за два месяца до этого, когда Берже выступил против планов домов высокой моды – членов Профсоюзной палаты модельеров провести осенние показы на три недели раньше, чем обычно. Он выиграл эту битву при помощи Карла Лагерфельда, но затем его исключили из руководящего комитета, состоящего из восьми человек, тайным голосованием всех членов. Владимир де Кузьмин, семидесятилетний управляющий директор дома Нины Риччи, был назначен новым президентом Профсоюзной палаты.

Кузьмину пришлось одновременно заниматься проблемами дома и проблемами палаты, ведь Берже собирался создать конкурирующую группу для организации собственного календаря показов. Если бы это произошло, то иностранным покупателям и редакторам пришлось бы совершать отдельные поездки в Париж, чтобы посетить показы обеих групп (часть домов осталась бы членами палаты, а другая часть, которая точно бы включала дома Сен-Лорана и Лагерфельда, перешли бы к Берже). А это, в свою очередь, могло означать полную катастрофу для французской индустрии моды, которая и так уже пострадала от европейской рецессии.

Одновременно с этими дрязгами в Художественном музее Балтимора открылась выставка французских кукол, известная нам как Театр моды. После долгих лет забвения 167 кукол были восстановлены и представлены в девяти воссозданных декорациях в «Метрополитен-музее» в 1990 году. С тех пор выставка побывала в Токио и Портленде, штат Орегон. Над восстановлением работала Элиан Бонабель – та, что создавала куклы в далеком 1945 году. Так память о нарядах того времени, созданных для кукол Ниной Риччи, продолжала жить, не говоря уже о самой идее театра, которую воплотил в жизнь Робер.

В 1994 году парфюмерное подразделение дома выпустило новый аромат, ставший безумно популярным. «Deci Delà», обладавший фруктовым ароматом, создал Жан Гишар. Он же – автор духов для брендовых компаний «Кельвин Кляйн», «Картье», «Гермес», «Пако Рабанн» и многих других известных фирм. С «Ниной Риччи» он работал четыре раза. После «Deci Delà» он создал «Les Belles de Ricci» (1996), «L’Air du Temps Colombes Couleur» (2006) – вариация на тему «L’Air du Temps», и «L’Eau du Temps» (2007). «Deci Delà» называли духами, которые воздействуют на все пять органов чувств. Интересна игра слов в названии. Выражение можно было бы перевести как «туда-сюда» или «и здесь и там», но déci в разговорной речи означает также порцию вина в кафе. Получается: «Вина сюда!» – неплохой вариант для воздействия на все органы чувств.

На рекламе парфюма – молодая девушка со стрижкой в стиле певицы Мирей Матьё игриво смотрит на порхающих вокруг нее мужчин (у них за спиной крылышки, как у бабочек). Еще на одном рекламном плакате одна и та же девушка, как на картах, смотрит в противоположных направлениях («туда-сюда»). Выпуск духов сопровождала огромная рекламная и маркетинговая кампания в попытке возродить имидж бренда «Нина Риччи» и сделать его актуальным для молодого потребителя. Духи «Deci Dela» были не единственной новинкой – появилась целая линейка косметики в такой же причудливой и соблазнительной розово-золотой упаковке. Но, конечно, уже нет великолепных иллюстраций Кристина Берара или утонченных фотографий Гамильтона. Эпоха, когда Робер нанимал для рекламной компании своих духов только лучших, прошла.

В 1994 году дом Нины Риччи предпринял еще одну попытку выжать прибыль и запустил новую линию косметики «Le Teint Ricci». В первый год было продано шесть миллионов упаковок косметических средств линии-бестселлера. Новинку отметили главными призами женские журналы «Marie-Claire» и «Elle». Препараты косметической линии «Le Teint Ricci» предназначались для придания увядающей коже эластичности и упругости, предупреждения появления морщин (это сейчас магазины завалены такими «волшебными» кремами, в 1990-е подобного размаха еще не наблюдалось). Более того, в рекламе говорилось о некоем «тайном оружии» Риччи: совместно с лабораторией «Sanofi Recherche» компания разработала и запатентовала «катализатор красоты». Как туманно поясняли представители фирмы, под этим звучным названием скрывалось магическое вещество, улучшавшее обменные процессы в коже и снабжение ее кислородом. В препаратах также использовались растительные вытяжки. Косметика «Le Teint Ricci» оказывала, по словам создателей, лечебное воздействие на кожу (учитывая основную специализацию «Sanofi» можно в это даже поверить).

Комплекс «Le Teint Ricci» включал в себя препараты для очищения кожи, ее питания, а также средства декоративной косметики. Среди средств для очищения: нещелочное мыло на натуральных маслах, не высушивающее кожу; гель с вытяжкой из белой лилии и абрикоса; тоник с экстрактами белой лилии и каштана. Для кожи вокруг глаз предназначался обезжиренный и обогащенный гель-эмульсия, смывающий водостойкую тушь. Завершающий штрих – увлажняющая маска, после которой кожа должна стать эластичной и гладкой. Затем следовало применять препараты для питания кожи. В их состав как раз и входил «катализатор красоты». Довершить образ красивой женщины от «Нины Риччи» должны были воздушная пудра, контурный карандаш для глаз, помада, лак для ногтей и водостойкая тушь, а также комплект теней темных тонов «Глаза Нины» и «Хоровод красок» (тени, румяна и пудра в одном наборе).

Стоила ли игра свеч? В 1994 году, понимая, что финансовая ситуация становится все хуже, в доме Нины Риччи решились на реорганизацию, которая больно ударила по сотрудникам. Кроме того, были проданы акции компании «Лалик». И если в 1993 году фирма потеряла 34 миллиона франков[84], то в 1994 году, благодаря предпринятым усилиям, «Нина Риччи» получила прибыль в размере 46 миллионов франков. Консолидированные продажи в 1994 году выросли на 12 процентов. По-прежнему на парфюмерию и косметику приходилось почти 80 процентов оборота, в то время как товары модной одежды, включая одежду от-кутюр, готовую одежду и аксессуары, составляли оставшиеся 20 процентов.

Компания «Нина Риччи» смогла вернуться к прибыльности в 1994 году во многом благодаря продаже своей доли в фирме – производителе хрусталя «Лалик», которая на протяжении многих лет создавала флаконы для их парфюмерии. Выручка от этой сделки не раскрывалась. К сожалению, многолетняя дружба семей Риччи и Лалик закончилась на печальной ноте, хотя до этого Робер Риччи всячески поддерживал своего друга Марка Лалика, а после его смерти в 1977 году и Мари Клод, дочь Марка, которая продолжила работу над флаконами для дома Нины Риччи. Из-за сложного положения, в которое попала Мари Клод из-за продажи «Ниной Риччи» своей доли в ее фирме, ей пришлось продать собственные акции «Лалик» – так эта фирма перестала быть семейным предприятием и перешла в руки «Pochet Group». Реорганизация дома Нины Риччи также включала в себя закрытие офиса компании в Нью-Йорке и нескольких неприбыльных магазинов в Японии.

Запуск аромата «Deci Dela» в магазинах Европы и Азии прошел успешно, что способствовало увеличению прибыли: продажи этого парфюма за последние четыре месяца 1994 года составили 134 миллиона франков. То есть общий рост продаж духов увеличился примерно на 20 процентов. В связи с таким успехом «Нина Риччи» запланировала выход «Deci Dela» на рынок США. Другим положительным фактором стали высокие показатели продаж на Тайвани и в Корее, поэтому там планировали открыть новые офисы компании. За сухими цифрами скрывается огромный труд владельцев в попытке удержать компанию на плаву. Но одновременно с успехом рушилась империя, созданная Ниной и Робером Риччи. Офис в Нью-Йорке на Пятой авеню – любимое детище Робера; помещение, оформленное точно так же, как в Париже; место, куда он ездил четыре раза в год, быстро начав свободно говорить по-английски. Лалик – партнерство, основанное на проверенной временем дружбе… Во имя прибыли жертвовать приходилось многим.

В Профсоюзной палате тоже продолжались изменения. Вместо Владимира де Кузьмина пост президента палаты в 1995 году занял сорокалетний Дональд Потар, генеральный директор дома Жана Поля Готье. Помогать Потару в работе должны были два вице-президента: Владимир де Кузьмин, исполнительный директор компании «Нина Риччи», и кутюрье Жан Шарль де Кастельбаджак. Потара называли «свежей кровью», «ветром молодости», который подул в это учреждение моды. После восемнадцатилетнего правления Пьера Берже, генерального директора компании «Ив Сен-Лоран», члены Профсоюзной палаты видели в избрании Потара важный поворотный момент, а в нем самом – человека, который сможет оживить почетное учреждение, ускорит продвижение французской моды и поможет молодому поколению завоевать признание. Впервые палатой руководил представитель прет-а-порте, и в этом тоже увидели знак. Кроме того, Дональду Потару предстояло ослабить напряженные отношения между палатой и представителями прессы, которые возникли из-за задержек с презентациями. Ситуация, когда, как и «Нина Риччи», дома переносили показ новых коллекций для прессы, складывалась у многих, что вызывало закономерное недовольство журналистов и редакторов, резервировавших место в своих изданиях для статей о новинках моды. Потару пришлось вникнуть и в проблему, связанную с европейским расписанием показов. Ее называли «войной булавок между столицами моды», каждая из которых «тащила одеяло на себя». Уже много лет дом Нины Риччи принимал активное участие в работе палаты. Кузьмин, можно сказать, патриарх высокой моды, представлял в палате старшее поколение, пытаясь отстаивать интересы тех домов, которые исповедовали классические ценности, не забывая, впрочем, и о собственном доме, явно переживавшем если не плохие времена, то уж точно не лучшие.

В декабре 1997 года случилось то, чего Робер Риччи не мог себе представить даже в самом страшном сне. После попытки вернуть прибыль на прежний высокий уровень и потерпев в этом неудачу Жиль и Мария Франсуаза Фукс решили продать дом Нины Риччи. За сделкой стоял акционер дома «Sanofi». Компания заявила, что продаст убыточный дом моды и парфюмерии «Нина Риччи» частной испанской компании по производству косметики и парфюмерии «Puig» за сумму, которая не подлежит огласке, и с согласия всех акционеров Риччи. По условиям соглашения ожидалось, что фактическая продажа «Ricci Group» произойдет в начале января. «Sanofi», дочерняя компания французской нефтяной группы «Elf Aquitaine SA», заявила, что намерена продать свои интересы в сфере моды и красоты, в которые входят фирмы «Риччи» и «Ив Сен-Лоран», чтобы сосредоточиться на своем основном фармацевтическом бизнесе (заметим, что «сосредоточиться» удалось весьма успешно – сегодня это одна из ведущих фармацевтических компаний в мире).

Компания «Puig» располагалась и располагается по сей день в Барселоне и является по иронии судьбы одним из немногих оставшихся независимыми семейных парфюмерных домов на международном уровне. На тот момент компанией управляло второе поколение семьи Пуч[85] – четыре сына основателя предприятия Антонио Пуча, умершего в 1979 году. Мариано и Антонио взяли на себя парфюмерию, Хосе Мария занялся диверсификацией, а Энрике – институциональными отношениями. Они словно воплотили в себе все то, что должно было произойти с «Ниной Риччи»: если бы после смерти Робера его дети разделили между собой управление компанией. В 1987 году «Пуч» приобрел дом моды Пако Рабана, с чего и началась череда поглощений известных парфюмерных и модных фирм.

«Puig» получила полный контроль над компанией «Нина Риччи», купив акции всех владельцев («Sanofi», семьи Фукс и де Кузьмина). В 1996 году прошла новая волна увольнений среди работников дома, опять снизилась выручка – продажи упали на пять процентов. Постоянно циркулировали слухи о том, что «Sanofi» собирается выставить убыточный дом моды с 65-летней историей на продажу, хотя некоторые осторожно предполагали, что цифры 1997 года могут быть обнадеживающими. Компания «Puig», доход которой в 1996 году составил 500 миллионов долларов, отказалась сообщить, сколько она заплатила за дом «Нина Риччи», но назвала эту цену справедливой. Теперь дом моды «Нина Риччи» будет напрямую связан с Пако Рабаном, одним из самых успешных дизайнеров «Puig».

Газета «International Herald Tribune» писала: «Продажа подчеркивает реальность современного бизнеса в сфере моды: по сути, речь идет о парфюмерии, а не об одежде, и только четко ориентированные специализированные компании с большими деньгами могут конкурировать в бизнесе роскоши. Дойной коровой “Риччи” является “L’Air du Temps”, один из десяти самых популярных ароматов в мире, который в этом году отмечает свое пятидесятилетие»[86]. После завершения сделки по продаже «Ricci» в секции красоты «Sanofi» осталась только одна большая звезда: «Yves Saint Laurent Parfums», объем продаж этой фирмы в 1996 году составил 2,49 миллиарда французских франков. Второстепенными брендами «Sanofi» были духи «Fendi», «Krizia», «Oscar de la Renta», «Roger & Gallet» и «Van Cleef & Arpels». Несмотря на то что «Sanofi» сообщила о хороших результатах третьего квартала 1997 года, когда продажи косметики по сравнению с предыдущим годом выросли на шесть процентв за первые девять месяцев, отраслевые источники заявляли, что в долгосрочной перспективе «Sanofi», вероятно, сосредоточится на основном своем секторе – здравоохранении. Говорили, что главным фактором оставался лишь контракт с фирмой «Ив Сен-Лоран»: после того как он истечет, избавление от парфюмерии будет вопросом времени.

Компания «Puig», напротив, обладала более тонким подходом, необходимым для общения с гениями дизайна в условиях меняющейся моды, и стремилась расширить свой люксовый сектор. Несмотря на то что компания занималась массовым производством мыла, туалетных принадлежностей, средств личной гигиены и косметики, она занимала первую позицию в Испании в секторе парфюмерии, захватив 20 процентов рынка, а в «Нине Риччи» «Puig» увидела возможности для дальнейшего роста. Другое дело, что испанцы имели время и желание работать в среднесрочной и долгосрочной перспективе, раскрывая потенциал бренда, который перестали видеть потомки Робера Риччи.

К сожалению, печальная участь постигла парфюмерную фабрику Нины Риччи в Ури – огромное достижение Робера Риччи, в которое он вложил деньги и душу. В 2005 году по экономическим причинам компании пришлось уволить около двухсот работников. Метод сокращения штатов вызвал претензии со стороны профсоюзов. Руководство решило в третий раз предложить шкалу оценок, учитывающую личную ситуацию каждого сотрудника и основанную на баллах. Например, одинокий мужчина без детей получит меньше баллов, чем разведенная мать двоих детей. Чем меньше очков, тем выше шанс стать ненужным. Но сути дела это не изменило, а увольнения не помогли уберечь фабрику от перепродажи. Тогда парфюмерную марку «Нина Риччи» купила компания «Сosmetic Parfum Services», но отказалась от продажи бренда «Нина Риччи» в 2009 году. В итоге в 2013 году «Сosmetic Parfum Services» была поглощена швейцарской группой компаний «Arts et Fragrance» – той же, что ранее приобрела дом «Лалик», ставший подразделением «Pochet Group». Подразделение «Лалик» создает предметы декора, ювелирные изделия, парфюмерию, занимается дизайном интерьера. В нем есть собственная студия дизайна, но компания также работает с другими известными художниками. Бывшая парфюмерная фабрика Риччи теперь находится в руках «Arts et Fragrance», а точнее, двух ее подразделений: «Сosmetic Parfum Services» и «Lalique Beauty Services». Таким образом, детища Робера и Марка больше не имеют никакого отношения к семьям Риччи и Лалик.

Сын Марии Франсуазы и Жиля Фукса говорил, что для него и для брата, работавших в доме Нины Риччи, продажа семейного бизнеса оказалась совершенно неожиданной. Лоран окончил факультет антропологии в Париже и факультет психологии в Лондонской школе экономики. После окончания учебы он решил присоединиться к своему дедушке Роберу Риччи, у которого учился искусству высокой моды и парфюмерии. Лоран занимался высокой модой 12 лет, а его брат работал в парфюмерном секторе. «Для меня это было шоком. Я не ожидал такого поворота, – говорил Лоран в интервью. – И мне пришлось уйти совершенно в другую область, к чему я не был готов. Но я справился… Моя мать решила продать компанию, и вдруг мы с братом оказались безработными!»[87] В 1998 году Лоран и оба его брата решили вложить деньги в фирму «Еlie Bleu». На тот момент в нее вложились представители трех крупнейших компаний: «Шанель», «Гермес» и правнуки Нины Риччи. Все-таки «безработность» младших Фуксов сложно сравнить с теми безработными, которых мы обычно себе представляем: по результатам продажи дома Нины Риччи они получили весьма неплохие деньги, которые смогли вложить в новое дело. Через несколько лет Лоран Фукс стал главным исполнительным директором «Еlie Bleu» и выкупил доли двух других компаний – так братья Фукс стали единоличными владельцами. Лоран считает, что в его жилах течет итальянская, французская, немецкая (от отца) и… русская кровь. Последнее – это на самом деле: еврейская семья Шайкевич приехала во Францию из России в конце XIX века. Лоран объясняет свои таланты именно этой генетической смесью.

«Еlie Bleu» занимается созданием коробок для сигар: казалось бы, что тут можно придумать, но под руководством Лорана и его братьев фирма процветает и сохраняет международную известность. Многие из тех, с кем он работает, имеют огромный опыт краснодеревщиков и сотрудничают с компанией более двадцати лет. Коробки должны быть не просто красивы, они призваны создавать благоприятную среду для хранения сигар, а также защищать их от маленьких насекомых-паразитов. В честь пятидесятилетия знаменитых сигар «Cohiba» (считаются любимыми сигарами Фиделя Кастро), естественно, была выбрана фирма «Еlie Bleu» для изготовления всех пятидесяти пронумерованных коробок. Для этой небольшой исключительной коллекции компания разработала уникальный дизайн. Кроме того, система измерения температуры и контроля влажности в коробках подключается к смартфоу владельца сигар, чтобы он мог полностью контролировать параметры их хранения. На Кубе в марте 2016 года первая номерная шкатулка сигар «Cohiba» была продана с аукциона за 320 тысяч евро. Что делает пятьдесят сигар, хранящихся в этой шкатулке, самыми дорогими сигарами в мире. Иногда заказчики просят сделать коробку под цвет салона их частного самолета, а продюсер фильма «Пираты Карибского моря» подарил Джонни Деппу знаменитый компас, упакованный в красивую коробку от «Еlie Bleu», инкрустированную перламутром.

Кроме шкатулок Лоран выпускает часы и ювелирные изделия. Подобно коллекциям от-кутюр, «Еlie Bleu» также создает зимние и летние коллекции своих изделий. Их количество ограничено: как и платье высокой моды, это для избранных. Мог ли Лоран и его братья поднять дом Нины Риччи на прежние высоты, если бы не продажа компании за их спиной, на которую решилась мать? Неизвестно, однако успех «Еlie Bleu» достаточно красноречив.

Арлетт, вторая внучка Нины Риччи, не так давно оказалась замешанной в большом скандале. Арлетт никогда не работала, а после того как она получила наследство, ее жизнь стала абсолютно беззаботной. Однако за это пришлось заплатить немалую цену. Арлетт была признана виновной в мошенничестве с налогами и приговорена к одному году тюремного заключения. В апреле 2015 года парижский суд признал мультимиллионершу виновной в том, что она более двадцати лет скрывала свое состояние на счетах в швейцарских банках, избегая, таким образом, уплаты налога. Прокуратура добилась осуждения, используя стенограммы ее телефонных разговоров с дочерью Марго Винья, во время которых Арлетт призналась, что полностью осознавала, что совершает преступление. Она сказала, что ее это никогда не беспокоило, и даже рассказала, как отмывала свои деньги, вкладывая их в недвижимость. Арлетт считала, что свободна от любого вида проверки. Она изначально пыталась избежать судебного преследования, утверждая, что всего лишь пыталась избежать уплаты налогов, что является законными во Франции, а не уклоняться от них, что является уголовным преступлением. В дополнение к приговору Арлетт была также оштрафована на сумму более семисот тысяч фунтов стерлингов, у нее изъяли два объекта недвижимости на сумму два миллиона фунтов стерлингов.

Нельзя не сказать нескольких слов о Жиле Фуксе – человеке, на которого так рассчитывал Робер Риччи, но которому не удалось удержать дом Нины Риччи в руках семьи. Жиль и Мария Франсуаза всегда были завзятыми коллекционерами предметов искусства. В 1994 году, когда Жилю еще казалось, что с домом Нины Риччи все будет в порядке, он основал Ассоциацию по международному распространению французского искусства (ADIAF) и учредил премию Марселя Дюшана, присуждаемую современным французским художникам, а также художникам, проживающим во Франции. Жиль возглавлял ADIAF с момента ее основания одновременно со своей деятельностью в качестве международного юриста и президента дома Нины Риччи. В 2021 году ассоциация расширилась до четырехсот членов (изначально их насчитывалось всего пять), а премия Марселя Дюшана вручается в партнерстве с Центром Помпиду, в котором демонстрируются картины современных французских художников.

В отличие от многих наград премия Марселя Дюшана вручается коллекционерами произведений искусства. Ежегодно обновляемый отборочный комитет состоит из одиннадцати коллекционеров с разными взглядами и полной свободой мышления. Они стремятся найти молодых французских художников (до сорока лет), чье творчество соответствует современному духу. Произведения могут быть самыми разнообразными: живопись, графика, фотографии, видео, инсталляции, скульптура, перформанс. Можно представить все течения от экспрессионизма до концептуализма.

В свои 90 лет Жиль выглядит великолепно. Он оставил пост президента ассоциации в 2021 году, но продолжает принимать активное участие в ее работе. Как в свое время Робер Риччи, Жиль предпочитает костюмы и галстуки, но в последние годы часто надевает красный шарф с белоснежной рубашкой и темным пиджаком, что выглядит менее официально и более подходит для коллекционера предметов искусства, чем для юриста или президента крупной компании.

В 2001 году от рака в возрасте пятидесяти семи лет умер Жан Луи, сын Робера Риччи. Жан Луи прожил жизнь на огромной скорости – ведь он был одним из выдающихся французских автогонщиков. Жан Луи Риччи выиграл двенадцать стартов в гонках «24 часа Ле-Мана» (24 Hours of Le Mans) в сезонах с 1987 по 2000 год. Его давним товарищем по команде был легенда французского автоспорта Анри Пескароло, их партнерство переросло в большую дружбу. Жан Луи Риччи дважды финишировал шестым в общем зачете чемпионата мира по автоспорту, в 1989 году он делил «Jöst Porsche 962C» с Пескароло и Клодом Баллот-Леной. В 1992 году он стал победителем группы класса C3, за рулем заводского «Cougar C28S-Porsche» – снова с Пескароло и Бобом Воллеком. Риччи в течение десяти лет участвовал в чемпионате мира по гонкам на спортивных автомобилях, управляя различными марками, такими как «Courage», «Porsche», «Cougar», «Venturi» и «Spice». В 1990 году он стал акционером компании «Spice». Его лучшим результатом в карьере стало третье место в общем зачете в 1989 году в гонках «Трофей братьев Родригес» (Trofeo Hermanos Rodríguez), которые проходили в четырехстах восьмидесяти километрах от Мехико, в партнерстве с Пескароло и Фрэнком Елински на «Jest Porsche 962C». Его последний гоночный старт состоялся 18 июня 2000 года, когда он финишировал четвертым в классе, заняв двадцать третье место в общем зачете, в гонках «24 часа Ле-Мана» за рулем «Porsche 996 GT3-R», предоставленного компанией «Perspective Racing», вместе со своим сыном Романо Риччи и Тьерри Перье. Восемь месяцев спустя Жан Луи Риччи скончался.

Единственный наследник распавшейся империи Риччи, который продолжил дело своего деда, – это Романо Риччи, сын Жана Луи. Воистину он унаследовал не только дар парфюмера, но и итальянские корни прабабушки Нины и ее первого мужа, и внешне больше походит на итальянца, чем на француза. Его самый известный парфюм – «Juliette has a Gun». Также он является соучредителем парфюмерного дома «Nose». Во многом кредо Романо Риччи совпадает с девизами Нины и Робера: на первом месте – стиль и оригинальность. Романо признает, что ему всегда нравилось жить по своим собственным правилам, подвергать сомнению существующие и проверять, не нужно ли их скорректировать. Он не получал никакого специального образования, но с восемнадцати лет работал в парфюмерном доме «Fragrance Resource» в Нью-Йорке, где в течение семи лет приобретал опыт, после чего решил создать собственные духи. Романо считает, что парфюм тесно связан с соблазнением. Не правда ли, как похоже это на его дедушку?

Один из любимых запахов Романо – касторовое масло, потому что оно напоминает ему его страсть – автомобильные гонки. Всякий раз, заходя в гараж своей гоночной команды, он чувствует этот запах и сразу настраивается на предстоящие гонки. Страсть к автомобилям унаследована от отца, но вовсе не мешает заниматься парфюмерией. С другой стороны, Романо любит маркетинг. Как и дед, он следил за всем процессом создания парфюма: разработкой продукта, упаковкой, мерчандайзингом, коммуникациями, изучением рынка и спроса…

Романо провел с дедом всего десять лет, но считает, что тот заложил в него основы понимания того, какими должны быть духи. Правда, вспоминает он о первых запахах от Нины Риччи, с которыми ему пришлось столкнуться, с иронией: «Мое первое обонятельное воспоминание – “Phileas”, мужской аромат, разработанный моим дедом, Робером Риччи. Я не уверен, что он пользовался большим успехом, потому что у нас был хороший запас мыла “Phileas” и гелей для душа, который можно было использовать дома годами!»[88]. Конечно, в его словах часто звучит грусть по утерянному семейному делу, как и у его дяди Лорана Фукса. Но это заставило их действовать самостоятельно, и неизвестно, достигли бы они такого успеха, если бы находились под надежным крылом дома. Вряд ли прабабушка или дед Романо возражали бы против такого течения дел. Главное – творчество и самовыражение, будь то гонки Жана Луи, коробки для сигар Лорана или парфюм Романо.

Бренд – это лишь сочетание слов, за которыми люди уже не видят личность. Но «Нина Риччи» является бόльшим, олицетворяя стиль, элегантность и модную классику. Несмотря на то что, как и многие семейные дома моды, дом Нины и Робера перешел в чужие руки, их история, благодаря Романо, имеет счастливый финал. А точнее, продолжение, поэтому и мы здесь поставим многоточие…

Основные даты жизни и деятельности Нины Риччи

1883, 14 января – родилась в Турине в семье сапожника.

1888 – переезд во Флоренцию.

1890 – переезд в Монако.

1891 – смерть отца.

1897 – переезд в Париж.

1901 – вышла замуж в Монако за ювелира Луиджи Риччи.

1905 – рождение сына Робера Риччи.

1908 – начало работы в Доме мод Раффин.

1909 – смерть мужа Луиджи Риччи.

1916 – вышла замуж второй раз за Гастона Морея.

1927 – стала совладелицей дома моды Раффин.

1928 – женитьба Робера на Раймонде Шайкевич.

1929 – смерть Бернарда Раффина, закрытие дома Раффина.

1932 – открытие дома мод Нины Риччи. Рождение первой внучки, Марии Франсуазы, старшей дочери Робера.

1937 – Робер Риччи становится вице-президентом Профсоюзной палаты высокой моды.

1941 – рождение второй внучки, Арлетт, средней дочки Робера.

1944 – рождение третьего внука, Жана Луи.

1945 – участие Нины Риччи в показе кукол в модной одежде парижских домов моды в Театре моды. Выпуск первых духов дома Нины Риччи «Coeur Joie».

1948 – выпуск самых продаваемых в мире духов дома Нины Риччи «L’Air du Temps».

1949 – Робер Риччи уходит с поста вице-президента Профсоюзной палаты высокой моды.

1952 – смерть второго мужа Нины Риччи Гастона Морея.

1958 – Мария-Франсуаза, внучка Нины Риччи, вышла замуж за Жиля Фукса, который будет управлять домом моды некоторое время после смерти Робера Риччи.

1959 – нашумевший показ нового кутюрье дома Нины Риччи Жюля-Франсуа Крае.

1970 – смерть Нины Риччи.

1978 – родился правнук Нины Риччи, Романо.

1988 – смерть Робера Риччи.

Литература

Васильев А. Красота в изгнании: Королевы подиума. СЛОВО/SLOVO, 1998.

Великая княгиня Мария Павловна. Мемуары. М.: Захаров, 2017.

Ермилова Д. Ю. История домов моды. М.: Юрайт, 2018.

Золя Э. Дамское счастье: Роман. М., 2016.

Ларс С. Философия моды. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

Ротиков К. К. Другой Петербург. СПб.: Лига Плюс, 2000.

Смольский Р. Забытые в изгнании: Франция, Париж. М.: Литрес, 2020.

Хьюз К. Шляпы. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Шайкевич А. Мост вздохов через Неву. М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Ялом М. История жены. М., 2021.

Anderson A. The history of pearls: one of nature’s greatest miracles. London, 2015.

Anne R. Epstein. Gender and the rise of the female expert during the Belle Époque. Paris, 2011.

Bakker I., Voordt Th., Vink P, Boon J, Bazley C. Color preferences for different topics in connection to personal characteristics. Oxford, 2015.

Blanc J. Les Engel: une famille d’industriels et de philanthropes. Paris: Editions Christian, 1994.

Champsaur F.-B. French Fashion during the First World War // Business and Economic History. 2004. Vol. 2.

Colombani R. Bellas indomables. Madrid, 2001.

Guenzi Al. Guilds, Markets and Work Regulations in Italy, 16th—19th Centuries. New York, 1998.

Evin G. Cosette Harcourt, un studio de légende. Paris, 2018.

Holmes D., Tarr C. A Belle Epoque: Women and Feminism in French Society and Culture 1890–1914. Oxford, 2007.

Le Crom J.-P. La Croix-Rouge française pendant la seconde guerre mondiale. Vingtième Siècle. Revue d’histoire. France, 2009.

Lethuillier J.-P. Les costumes régionaux. Presses universitaires de Rennes, 2009.

Moran J. Vintage perfumes. Sunny Palms Press, 2019.

Moch L., Fuchs R. G. Leslie Page Moch and Rachel G. Fuchs. Getting along: Poor Women’s Networks in Nineteenth-Century Paris. Durham, 1993.

Monthly Labor Review. Vol. 40. Issue 6. 1935.

Pochna M.-F. Nina Ricci. Editions du Regard. France, 1992.

Pouillard V. Managing fashion creativity. 2015.

Roux N. Midinette militante chez Nina Ricci. Paris: L’Harmattan, 2006.

150 ans d’une industrie industrielle à Elbeuf. 1827–1975. Paris: Blin & Blin, 2021.

Taylor L., McLoughlin M. Paris Fashion and World War Two: Global Diffusion and Nazi Control. London, New York, 2020.

Toniolo G., Vecchi G. Italian children at work, 1881–1961. Rome, 2007.

Veillon D. La mode sous l’Occupation. Payot, 1990.

Zijdeman R. L., Leeuwen Marco H. D., Rébaudo D., Pélissier J.-P. Working women in France, nineteenth and twentieth centuries. Where, when, and which women were in work at marriage. London, 2014.

Примечания

1

В настоящее время население сократилось вдвое. – Здесь и далее примечания автора.

2

В 1871 году в Италии насчитывалось около двадцати семи миллионов человек.

3

Указанный возраст взят исследователями, так как именно для него есть данные. Однако считается, что процент работавших детей до десяти лет был в Италии сравнительно невелик.

4

Силезия – историческая область в Центральной Европе. Большая ее часть входит в состав современной Польши, меньшие находятся в современных Чехии и Германии.

5

Скуратовская М. Откуда пошла мода на короткие стрижки у женщин в XX веке? // https://www.culture.ru/s/vopros/strizhki/

6

Скуратовская М. Откуда пошла мода на короткие стрижки у женщин в XX веке? // https://www.culture.ru/s/vopros/strizhki/.

7

Скуратовская М. Откуда пошла мода на короткие стрижки у женщин в XX веке? // https://www.culture.ru/s/vopros/strizhki/.

8

Корсеты продержались в моде около четырехсот лет.

9

«Le misérabilisme de luxe».

10

Pochna M.-F. Nina Ricci. Editions du Regard. France, 1992. С. 39.

11

Статья в американском журнале «Fashion Blog»: «How 1920s Parisian Fashion Influenced Our Society».

12

Ginsburg M. Paris Fashions: The Art Deco Style of the 1920s. London, 1989.

13

https://search.rsl.ru/ru/record/01003567998

14

Смольский Р. Забытые в изгнании: Франция, Париж. М.: Литрес, 2020.

15

Из послесловия Сергея Шумихина к отрывкам из книги воспоминаний А. Е. Шайкевича «Мост вздохов через Неву».

16

http://jewisheritagefr.blogspot.com/2006/10/pierre-mendes-france.html

17

Сабенникова И. В. Русская эмиграция как социокультурный феномен // Мир России. 1997. № 3.

18

Сабенникова И. В. Русская эмиграция как социокультурный феномен // Мир России. 1997. № 3.

19

Васильев А. Красота в изгнании: Королевы подиума. СЛОВО/SLOVO, 1998.

20

Пуаре П. Одевая эпоху / Пер. с фр. Н. Ф. Кулиш; предисл. и фотографии А. А. Васильева. М.: Этерна, 2011.

21

Пуаре П. Одевая эпоху / Пер. с фр. Н. Ф. Кулиш; предисл. и фотографии А. А. Васильева. М.: Этерна, 2011.

22

Пуаре П. Одевая эпоху / Пер. с фр. Н. Ф. Кулиш; предисл. и фотографии А. А. Васильева. М.: Этерна, 2011.

23

Пуаре П. Одевая эпоху / Пер. с фр. Н. Ф. Кулиш; предисл. и фотографии А. А. Васильева. М.: Этерна, 2011.

24

Pochna M.-F. Nina Ricci. Editions du Regard. France, 1992.

25

https://blog.mafia-forever.ru/istorija-marki-kadillak/

26

https://blog.mafia-forever.ru/istorija-marki-kadillak/

27

Riddell F. Women, Automobiles, and Advertisements // https://www.motorcities.org/story-of-the-week/2020/a-brief-history-of-women-in-automotive-advertising (Пер. с англ. автора.)

28

Riddell F. Women’s rights: 100 revolutionary years» // The Guardian. 2018.Tue 6 Feb. // https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2018/feb/06/1910s-suffragettes-suffragists-fern-riddell (Пер. с англ. автора.)

29

Что такое сотуар и как его носить // https://mylitta.ru/3127-sautoir.html

30

Pochna M.-F. Nina Ricci. Editions du Regard. France, 1992.

31

Балашова В. Коко Шанель. М.: Молодая гвардия, 2021.

32

Оскар Уайльд.

33

Летняя классика: что такое чайное платье // https://www.marieclaire.ru/moda/letnyaya-klassika-chto-takoe-chainoe-plate-i-gde-naiti-samoe-modnoe/

34

https://automotive-heritage.com/model/2221

35

Ларс С. Философия моды. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

36

Ларс С. Философия моды. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

37

Ларс С. Философия моды. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

38

Ларс С. Философия моды. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

39

Deschamps G. La crise dans les industries du vêtement et de la mode à Paris pendant la période de 1930 à 1937 // https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k3041248h

40

Evin G. Cosette Harcourt, un studio de légende. Paris, 2018.

41

Evin G. Cosette Harcourt, un studio de légende. Paris, 2018.

42

Премия Fragrance Foundation FiFi awards – 2000 // https://www.fragrancefoundationawards.com/previous-winners

43

Полонский И. Они тоже победили?: О вкладе Франции во Вторую мировую войну // https://topwar.ru/161446-oni-tozhe-pobedili-o-vklade-francii-vo-vtoruju-mirovuju-vojnu.html

44

Полонский И. Они тоже победили?: О вкладе Франции во Вторую мировую войну // https://topwar.ru/161446-oni-tozhe-pobedili-o-vklade-francii-vo-vtoruju-mirovuju-vojnu.html.

45

В перечне даются фамилия и имя владельца или название предприятия; номер дома стоит перед названием улицы: rue – улица (фр.).

46

Письмо хранится в Национальном архиве Франции под номером 12.10297.

47

Дети, кухня, церковь (нем.).

48

Cone Michèle C. French Modernisms: Perspectives on Art Before, During, and After Vichy. Cambridge University Press; 1st edition, 2001.

49

Поль Ириб (1883–1935) – художник, работавший со многими выдающимися людьми начала XX века, в частности рисовал коллекции Поля Пуаре и делал эскизы для украшений Коко Шанель. Умер на вилле Шанель на Лазурном Берегу у нее на руках.

50

В 2022 году были обнародованы все списки французских коллаборационистов, о чем писали многие газеты. См., в частности: https://www.dailymail.co.uk/news/article-3376099/The-names-responsible-helping-Nazis-round-kill-French-Jews-revealed-today-secret-archives-finally-opened.html

51

Picture Post. 1943. 1 May.

52

Слова приписывают французскому театральному режиссеру Жану Луи Барро.

53

Дом «Нина Риччи» время от времени слегка видоизменяет изображение, оставляя в целом образ похожим. Например, сейчас продаются футболки, на которых данная картина представлена в цвете и немного видоизменена (в частности, Венера стоит обеими ногами в раковине, как у Боттичелли).

54

Madame Balai – видимо, по ассоциации с популярным до войны стихотворением, в котором дочка уборщицы наряжается в ее рабочую одежду, берет метлу и говорит, что хотела бы быть уборщицей, как мама.

55

Информация авиакомпании Air France.

56

New York Times. 1964. March 26.

57

Corolle – венчик (фр.), игра слов, так как elle значит «она».

58

Sacks R. An Interview with Marc Rosen on Glamour Icons: Perfume BottleDesign // Vanity Fair. 2011. September 29 // https://www.vanityfair.com/style/2011/09/glamour-icons-by-marc-rosen

59

Воспоминаниями о работе в доме моды Нины Риччи делится Nicolle Roux в своей книге «Midinette militante chez Nina Ricci».

60

Horyn Cathy. Breaking Fashion News With a Provocative Edge // The New York Times. 1999. 20 August.

61

Milbank C. R. Couture: Les grands créateurs / Caroline Rennolds Milbank. Paris: Laffont, Cop. 1986.

62

Bernadine M. Jules-Francois Crahay, designer // The New York Times. 1988. Jan. 8.

63

Milbank C. Couture, the Great Designers. 1997.

64

Фоли-Бержер – знаменитое кабаре в Париже.

65

Fuchs – лиса (нем.), поэтому фамилия читается на немецкий лад: «Фукс».

66

Never, never too haute (англ.) – дословно: «Никогда, никогда слишком высокая».

67

Skrebneski V. The Art of Haute Couture. New York, 1995.

68

Интервью с Жилем Фуксом // https://beartmagazine.com/interview-gilles-fuchs-collector-president-of-adiaf/

69

McColl P. Fashion; Spinning an Italian yarn // New York Times. 1982. March 21.

70

Nina Ricci, Couturiere, Is Dead at 87 // New York Times. 1970. November 30.

71

Баухаус (букв. – Дом строительства (нем.) – Государственная высшая школа строительства и формообразования. Учебное заведение, существовавшее в Германии в 1919–1933 годах. Идейный центр европейского функционализма.

72

Жизель Моро – активная политическая деятельница Франции, борец за права женщин.

73

Жан Луи Гомбо – экономический журналист, автор книг «Возвращение из очень Великой депрессии» (1999), «Столетний кризис» (2011), «Война на рынке» (2003), исследующие современную экономическую проблематику.

74

Интервью с Робером Риччи для журнала «Joyce».

75

Гандикап – числовой показатель игровых способностей гольфиста.

76

Эта награда с 1993 года более не вручается.

77

Во всех акциях профсоюза в основном участвовали работники мастерских, а не офисов. Во-первых, офисные служащие получали более высокую заплату, во-вторых, условия их труда были намного лучше. Но самое главное: с требованиями работников мастерских приходилось считаться, так как именно от них зависел выпуск коллекций.

78

Roux N. Midinette militante chez Nina Ricci. Paris: L’Harmattan, 2006.

79

17 января 1991 года войска Многонациональных сил (МНС) начали боевую операцию по освобождению Кувейта.

80

Операция закончилась 24 февраля 1991 года.

81

URSS Les petits trafics du «Triangle d’or» des parfums français // Le Monde. 1991. 25 juillet.

82

Horn – труба (англ.).

83

Mosby A. French Fashion Houses say show must go on // Los Angeles Times. 1991. 25 January.

84

Цифры были официально представлены руководством дома и 3 марта 1995 года приведены в статье «Ricci back in black» в журнале «Women’s Wear Daily».

85

Произношение «пуч» каталонское.

86

Turbulence in the Haute Couture World: Sanofi Sells Nina Ricci to Puig // International Herald Tribune. 1997. 17 Desember.

87

Интервью от 18 апреля 2021 года (https://www.youtube.com/watch?v=CrcLtUfBYaQ&t=3610s).

88

Интервью с Романо Риччи (https://parfumplusmag.com/interview/the-story-of-romano-and-juliette/).

Content

Виктория Балашова
Нина Риччи

Предисловие

Часть 1 1883–1909 годы

Глава 1 Жить в эпоху перемен

Глава 2 В поисках рая на земле

Глава 3 Становление

Глава 4 Рождение будущего партнера по бизнесу

Глава 5 Конец и начало

Часть 2 1909–1929 годы

Глава 1 Спокойное беспокойное время

Глава 2 Перемены: второе замужество

Глава 3 Послевоенное время

Глава 4 «Ревущие» двадцатые

Глава 5 «Король умер, да здравствует король!»

Часть 3 1929–1939 годы

Глава 1 Скромные радости пенсионерки

Глава 2 Второй раз в одну и ту же реку

Глава 3 «Во всех пустяковых делах важен стиль… во всех серьезных делах – тоже»

Глава 4 Сын

Часть 4 1939–1953

Глава 1 Раскол

Глава 2 Победа шествует по подиуму

Глава 3 Духи времени

Часть 5 1954–1980 годы

Глава 1 На крутом повороте

Глава 2 Потомки

Глава 3 Будущее без Нины

Часть 6 1980 год – по настоящее время

Глава 1 Начало конца

Глава 2 На осколках империи

Основные даты жизни и деятельности Нины Риччи

Литература

Примечания