Нэпман 1. Красный олигарх

Пролог

Две смерти

Кожаное кресло «Гольфстрим G450» чуть заметно вибрирует под спиной. Я смотрю на свое отражение в черном экране планшета. Худощавое лицо, цепкий взгляд серых глаз, едва заметная седина на висках. Типичный представитель высшего менеджмента — такой образ я культивирую намеренно. Люди охотнее доверяют тем, кто выглядит как профессор, а не как хищник.

В этом вся суть моего метода — никогда не выглядеть опасным. Я не угрожаю, не повышаю голос, не использую грубую силу. Зачем? Есть более элегантные способы.

Взять хотя бы историю с заводом в Нижнем Тагиле. Главный инженер, несгибаемый коммунист старой закалки, отказывался подписывать акт о списании оборудования. Два месяца я методично собирал информацию о его семье. Оказалось, у дочери — проблемы с поступлением в медицинский. Один звонок ректору, пара намеков о возможных грантах на исследования. Вопрос решился без единой угрозы.

Три развода за плечами — результат осознанного выбора. Каждый брак был частью комбинации, каждый развод открывал новые возможности. Первая жена познакомила с нужными людьми в министерстве, вторая обеспечила выход на европейских партнеров, третья — дочь влиятельного силовика — помогла решить проблемы с уголовным делом против компании.

Детей нет, и это тоже стратегия. Я слишком хорошо знаю, как используют наследников в нашем бизнесе. Помню, как Крестов сломался, когда его сына задержали в Лондоне с кокаином. А ведь казался таким принципиальным, когда отказывался продавать свой пакет акций.

Кстати, о Крестове. Смотрю на экран планшета — сорок процентов акций Уральского металлургического почти у меня в кармане. Два года подготовки, безупречная комбинация. Сначала — слух о готовящейся проверке его офшоров в Сингапуре. Затем — анонимный донос в налоговую от «обеспокоенного миноритария». Параллельно — тонкая работа с его женой. Достаточно было случайно показать ей фотографии мужа с молодой любовницей в Ницце. И в завершение — предложение о «спасительной» сделке от меня.

Любой человек — это набор слабостей, нужно только уметь их находить. Жадность, страх, тщеславие, похоть — базовые рычаги никто не отменял.

Но есть более тонкие инструменты. Например, комплекс вины у людей из низов, пробившихся наверх. Или желание доказать что-то давно умершему отцу у «золотой молодежи». Я коллекционирую эти слабости, как другие собирают марки или монеты.

В салон заглядывает второй пилот, Игорь. Отличный кадр — после того, как я помог его брату решить проблемы с долгами, его преданность абсолютна. Люди не ценят прямую помощь, но становятся вечными должниками, если «случайно» узнают, что ты втайне спас их близких.

— Господин Северов, у нас странные показания в левом двигателе.

Что-то в его голосе заставляет мои внутренности сжаться. За двадцать лет в бизнесе я научился чувствовать опасность нутром.

Как тогда, в девяносто восьмом, когда интуиция заставила меня улететь из Москвы за день до дефолта. Или в две тысячи восьмом, когда я успел вывести активы за неделю до кризиса.

Смотрю на швейцарские часы — 16:43. До встречи с советом директоров остается час. Последняя формальность перед закрытием сделки.

— Насколько все серьезно? — Мой голос спокоен.

Внешне я всегда спокоен. Помню, как три года назад пришлось сдать своего партнера следователям. Мы вместе начинали бизнес, я крестил его детей. Но он стал слишком опасен. Я улыбался, глядя ему в глаза, пока он рассказывал о планах на будущее, а через час его уже вели в наручниках.

— Температура выше нормы, давление падает. Похоже на разрушение лопатки турбины, но индикация ведет себя… странно.

В кармане пиджака вибрирует смартфон. Зашифрованный канал для особо важных сообщений.

Я использую его редко — только для действительно деликатных переговоров. Как тогда, когда нужно было слить компромат на губернатора через третьи руки.

Медленно читаю текст: «Сделка заблокирована. Все счета заморожены. Соболезную. К.»

Крестов. Ублюдок все-таки переиграл меня. Восхищаюсь помимо воли — комбинация безупречна.

Дождался, пока я выведу все активы в живые деньги. Заманил в ловушку с этой чертовой сделкой. И теперь наносит последний удар.

Самолет вздрагивает сильнее обычного. В салоне мигает свет, загораются аварийные лампы. Даже в этом чувствуется почерк Крестова — никакой грубости, никакой прямой угрозы. Просто «несчастный случай» над водохранилищем. Как изящно — никаких следов, никаких концов. Лед, вода, обломки. Комар носа не подточит.

— Отказ левого двигателя! — доносится голос командира. — Правый работает нестабильно, начинаем снижение.

Внизу темнеет замерзшее Пироговское водохранилище. Впереди огни Москвы, но я уже знаю — не дотянем.

Профессионально сработано. Наверняка подкупили техников. Интересно, сколько он заплатил? Или нашел другие рычаги давления? Надо было тщательнее проверять персонал.

В динамике сухой треск — отказывает электроника. Теперь и резервные системы.

Качественная работа, ничего не скажешь. Вспоминаю, как сам организовывал похожий «несчастный случай» для конкурента в 2019-м. Правда, тогда обошлись автомобильной аварией.

На льду вижу черные точки — рыбаки. Забавно, эти люди даже не догадываются, что являются свидетелями завершения многолетней партии. Как и я не догадывался, подписывая утром последние документы, что моя собственная стратегия обернется против меня.

Первый удар несильный — закрылки еще держат. Командир пытается спланировать. Профессионал, жаль его.

Интересно, знал ли он? Нет, вряд ли. Крестов не работает с исполнителями напрямую.

Второй удар — крыло цепляет верхушки сосен. Металл стонет, обшивка трещит.

В салоне появляется дым. А ведь это был красивый гамбит — использовать его же жену против него. Классический ход, но как элегантно разыгран…

Последняя мысль приходит с удивительной ясностью — даже в этой ледяной могиле я свободнее, чем в лагере на Урале, куда меня пытались загнать. Крестов хотя бы дает мне чистый выход. Профессионал.

Темнота. Острая боль в груди. Холод.

И вдруг — яркий, режущий глаза свет.

— Очнулся! Позовите доктора! — голос молодой медсестры звучит издалека. Запах йода и карболки бьет в нос.

Примитивная медицина — первая мысль, которая приходит в голову. За такими запахами обычно следуют большие взятки главврачу.

Пытаюсь сфокусировать взгляд. Белый потолок, трещины на штукатурке, тусклая лампочка под жестяным абажуром.

Все выглядит как дешевая театральная декорация. Первобытные условия… хотя, постойте.

На стене отрывной календарь с красным углом, серп и молот. Крупные цифры складываются в невозможную дату: «16 января 1928 года».

Мой аналитический ум мгновенно начинает просчитывать варианты. СССР, НЭП. Частная собственность еще существует. Огромные возможности для того, кто знает будущее.

Надо мной склоняется врач с седыми усами и пенсне на цепочке. Типичный представитель старой интеллигенции — такие особенно падки на лесть и уважительное отношение. Полезная информация на будущее.

— Как вы себя чувствуете, товарищ Краснов? Вам крупно повезло — пуля прошла навылет.

Последнее, что успеваю заметить перед тем, как провалиться в забытье — газета «Правда» на прикроватной тумбочке. Передовица о достижениях НЭПа. И маленькая заметка в углу: «Покушение на известного промышленника — бандиты будут найдены».

Сознание гаснет, но внутри уже работает привычный механизм анализа и планирования.

1928 год. Время больших возможностей и смертельных рисков. Время, когда делаются состояния и ломаются судьбы. Время, когда правильная манипуляция может изменить ход истории.

А я ведь знаю, что будет дальше. Знаю все ходы в этой партии. Знаю все слабости будущих игроков.

И теперь у меня есть шанс переиграть не просто одного человека, а целую эпоху. В конце концов, базовые инстинкты людей не меняются — меняются только декорации. А я умею играть на этих инстинктах лучше всех.

Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Кажется, судьба дает мне не просто второй шанс. Она дает мне в руки все козыри. И на этот раз я не проиграю.

Глава 1

Первые шаги

Пульсирующая боль вырвала меня из тяжелой дремоты.

Правая часть тела горела огнем. Каждый вдох отзывался острым спазмом под ключицей — пуля явно задела что-то серьезное. В горле пересохло, голова кружилась.

Ощущения непривычные — в прошлой жизни я калечил людей только чужими руками.

— А, вы очнулись, голубчик! — пожилой доктор в круглом пенсне приблизился к кровати, поскрипывая начищенными ботинками. Хорошая кожа, довоенное качество — отметил я машинально. — Как себя чувствуете?

— Бывало лучше, — я попытался улыбнуться, но вышла скорее гримаса. — Воды…

— Анна Сергеевна! — позвал доктор. — Принесите воды нашему пациенту. И морфий пора.

— Нет, — я покачал головой и тут же пожалел об этом. Комната закружилась. — Морфий не надо. Нужна ясная голова.

— Как знаете, — доктор снял пенсне и протер его платком, явно дореволюционная привычка. — Я Иван Петрович Савельев, ваш лечащий врач. Знаете, вам действительно повезло. Пуля прошла в миллиметре от подключичной артерии. Еще чуть-чуть…

Молодая женщина в белом халате принесла воду в стакане с серебряной подставкой. Интересная деталь — в обычной советской больнице такого не встретишь. Значит, частная клиника, а это уже информация о финансовых возможностях Краснова.

— Анна Сергеевна — наша старшая сестра, — представил доктор. Женщина кивнула, помогая мне приподняться. Ее движения выдавали хорошее воспитание — явно из бывших.

— Где мои вещи? — спросил я, справившись с водой. Каждый глоток давался с трудом.

— Вот ваш портфель, — Анна Сергеевна указала на тумбочку. — Все как было. А костюм… костюм пришлось разрезать, уж простите. Слишком много крови.

Я смотрел на коричневый портфель, пытаясь сосредоточиться. Немецкая кожа, латунные замки, инициалы «Л. К.». Солидная вещь. Такие детали многое говорят о владельце.

— Может, вам стоит отдохнуть? — в голосе Анны Сергеевны слышалась профессиональная забота.

— Позже, — я протянул здоровую руку к портфелю. — Сначала дела.

— Вот она, нынешняя молодежь, — добродушно проворчал Савельев. — Все в делах да в делах. А ведь еще вчера без сознания лежали.

— Сколько я здесь? — спросил я, борясь с замком портфеля.

— Третий день пошел, — доктор присел на край ккровати. — Вас привезли в среду вечером, всего в крови. Думали, не выживете. Но молодой организм, хорошее здоровье… А вот с рукой придется повозиться. Месяц минимум на восстановление.

Я наконец справился с замком. Внутри портфеля обнаружился целый архив — бумаги, папки, записные книжки. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — настоящий информационный клад.

— Позвольте, я помогу, — Анна Сергеевна ловко подложила мне под спину еще одну подушку. От нее пахло карболкой и чем-то цветочным, видимо, духи. Дорогие, иностранные, еще одна деталь для анализа.

— Благодарю, — я начал просматривать документы, игнорируя нарастающую боль в плече.

Первым делу изучил паспорт. Краснов Леонид Иванович, 1903 года рождения. Из мещан. Женат… нет, вдовец — карандашная пометка на полях. Образование — Московское техническое училище. Неплохо.

Разрешение на предпринимательскую деятельность — целая стопка документов. Два завода в губернии, склады, магазины. Членство в промышленном союзе. Все чисто, все по закону, значит, есть связи в новой власти.

— А знаете, — доктор явно хотел поговорить, — я ведь вашего батюшку помню. Достойнейший был человек, Иван Михайлович. Я у него на фабрике еще до войны врачом служил. Все для рабочих делал. И больницу построил, и школу.

Я слушал вполуха, углубившись в изучение записной книжки. Имена, адреса, пометки на полях. Шифр простой — я такие в девяностые разгадывал. Вот это интересно «П. К. из ГПУ, 10 тысяч в месяц». Значит, были свои люди и в органах.

Боль усиливалась, перед глазами начали плыть круги. Но я не мог остановиться.

В боковом кармане портфеля нашлась еще одна книжка — счета, расписки, долговые обязательства. Краснов, похоже, никому не доверял — все записывал сам, мельчайшим почерком.

— Вам точно не нужно обезболивающее? — Анна Сергеевна заметила, как я морщусь.

— Попозже, — я уже добрался до папки с банковскими документами. Три счета в разных банках, один в Риге. Умно. И все на разные документы, еще умнее.

— Ну-с, пора делать перевязку, — Савельев поднялся. — Анна Сергеевна, приготовьте все необходимое.

Я хотел возразить, но тело предательски ослабло. Папка выскользнула из вспотевших рук.

В висках стучало. Последнее, что я успел заметить перед тем, как медсестра начала снимать повязку — список каких-то шифрованных телеграмм. Надо будет изучить их позже. Внимательно изучить.

Перевязка оказалась мучительной. Каждое прикосновение к ране отзывалось острой болью, но я заставлял себя наблюдать и запоминать. На прикроватной тумбочке стоял добротный германский термометр «Медикус», рядом — ампулы морфия от «Русского общества торговли аптекарскими товарами». Частная клиника явно не экономила на медикаментах.

— Воспаление небольшое, — Анна Сергеевна работала быстро и аккуратно. На запястье поблескивали часики «Буре», необычная роскошь для медсестры. — Но вам действительно нужен покой.

Я молча терпел, продолжая изучать бумаги здоровой рукой. Записная книжка Краснова оказалась настоящим сокровищем.

Помимо списка должников, там обнаружились пометки о поставках оборудования с Крупповского завода. Частичная предоплата, контракты, схемы финансирования через Русско-Латвийский банк.

— А вот и машинка ваша, — доктор Савельев указал на портативный «Ремингтон», стоявший у окна. — Принесли вчера, секретарь ваш приходил. Беспокоился очень.

Секретарь? Интересно. В документах о нем ни слова. Надо будет прояснить этот момент.

— Иван Петрович, — я сделал паузу, дожидаясь, пока Анна Сергеевна закончит с повязкой. — А что еще говорил секретарь?

— Да разное, — доктор присел в венское кресло. — О делах больше. Что-то про поставки угля для заводов, про проблемы с профсоюзом… А главное — про какой-то важный контракт, который вы должны были подписать.

Я насторожился. В папке как раз лежал черновик контракта с Кузбассом на поставку коксующегося угля. Цены в нем были подозрительно низкими.

— Кстати, о посетителях, — Анна Сергеевна собирала использованные бинты в никелированный лоток. — Сегодня утром приходил человек из ГПУ. Очень интересовался, когда вы придете в себя.

— Высокий, в кожанке? — наугад выстрелил я, но промазал.

— Нет, небольшого роста, в штатском. Представился как товарищ Рожков.

Я быстро перелистал записную книжку. Вот оно — «Р. из 2-го отдела, особые условия». И сумма рядом — приличная.

Голова кружилась все сильнее. Савельев что-то говорил про режим и диету, но я уже не слушал.

В портфеле оставалась еще одна папка — коричневая, с потертыми углами. Внутри обнаружились фотографии — несколько групповых снимков, сделанных на «Фотокор». Какие-то банкеты, деловые встречи. Сзади — подписи с датами.

— Вам бы отдохнуть, — Анна Сергеевна поправила подушку. От халата сильно пахло духами. — Скоро ужин.

— Да-да, — я разглядывал фотографию, на которой Краснов пожимал руку какому-то военному. На заднем плане виднелся автомобиль «Руссо-Балт». — Скажите, а мою машину не привозили?

— Привозили, — доктор усмехнулся. — Паккард-одиночка, весь в пулевых отверстиях. Стоит во дворе.

Я кивнул. В документах нашелся и договор на покупку этого «Паккарда». Дорогая игрушка для нэпмана. Значит, дела шли хорошо.

Боль постепенно затихала. Действовало лекарство, которое Анна Сергеевна все-таки добавила в стеклянную капельницу «Русского технического общества».

Я откинулся на подушки, прикрыл глаза. В голове крутились обрывки информации, складываясь в общую картину.

В найденных бумагах обнаружилось немало интересного. Два металлургических завода — один с мартеновскими печами, второй с прокатным станом, купленным у «Общества механических заводов Братьев Клейн». К документам прилагались подробные схемы цехов, списки оборудования, договоры на поставку угля из Кузбасса.

Отдельная папка посвящена зарубежным контактам. Переписка с германскими заводами велась через торгпредство. Какие-то хитрые схемы с комиссионными, поставки запчастей для станков через Ригу, договоры о технической консультации. В углу каждого документа — пометки карандашом: суммы, даты, инициалы.

— Завтра придет следователь, — Савельев направился к двери. — Вам нужно набраться сил.

Я рассеянно кивнул, продолжая изучать документы. В кармане пиджака, висевшего на спинке кровати, нашелся еще один любопытный документ — членский билет Промышленного союза. На обороте карандашом написаны цифры — похоже на шифр от несгораемого шкафа «Сан-Галли».

За окном темнело. В палате горела только настольная лампа с матовым плафоном, отбрасывая тени на стены. На столике лежала свежая «Торгово-промышленная газета», главная статья о достижениях советской индустрии. Рядом — потрепанный справочник «Вся московская промышленность» с закладками на нужных страницах.

Я еще раз перебрал в уме найденную информацию. В кожаной папке обнаружился список членов правления «Промышленного союза металлистов», с адресами и пометками о связях. Отдельно — списки инженеров с иностранными патентами, чертежи каких-то новых механизмов.

Особый интерес вызвала записная книжка в сафьяновом переплете. Там, помимо обычных записей, нашлись зашифрованные заметки о встречах с важными людьми. Кто-то из ВСНХ, какие-то профсоюзные деятели, инженеры с «Красного путиловца». У каждого — свои слабости, свои потребности. Краснов явно умел вести учет чужих грехов.

Внимание привлек конверт с бланками «Госбанка». Внутри — выписки со счетов, какие-то кредитные договоры, расписки. Суммы впечатляли. Часть денег проходила через «Общество взаимного кредита», часть — через кооперативный банк. Умно придумано — не все яйца в одной корзине.

— Пора принимать лекарство, — Анна Сергеевна вернулась с подносом, на котором стояли пузырьки и мензурки. От нее пахло спиртом и йодом.

Я послушно проглотил горькую микстуру. Завтрашний разговор со следователем требовал ясной головы.

Тем более, материала для торга теперь было предостаточно. Интересно, знает ли товарищ из ГПУ о некоторых особенностях финансирования профсоюзного движения на заводах?

Засыпая, я мысленно раскладывал найденную информацию по полочкам. Связи в госаппарате, промышленные активы, зарубежные контакты, компромат на нужных людей…

Неплохое наследство досталось мне от Краснова. А главное — я точно знаю, что будет дальше. Знаю, кто выживет в грядущей буре, а кто сгинет. Осталось только правильно разыграть эти карты.

Губы сами растянулись в усмешке. В кармане халата лежал сложенный вчетверо список членов заводского комитета — с адресами и характеристиками. Даже в 1928 году люди остаются людьми. У каждого есть свои слабости, свои тайные желания, свои скелеты в шкафу. А я умею на этом играть — неважно, в какой эпохе.

Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в сон — стопку накладных с печатью «Главметалла». Завтра будет интересный день. Очень интересный.

Утро началось с тупой боли в плече и нового визита доктора Савельева. Пока он менял повязку, в палату вошел невысокий человек в потертом пиджаке и круглых очках — секретарь Краснова, Семен Артурович Головачев.

— Леонид Иванович, я принес документы, которые вы просили, — он положил на тумбочку объемистую папку. Даже беглого взгляда хватило, чтобы заметить печать «Главметалла» на верхнем листе.

— Давайте посмотрим, — я поморщился от боли, принимая более удобное положение. — Что там у нас на заводах? Я сейчас после ранения и лекарств туго соображаю, голова совсем не варит, все запамятовал, как старик, так что рассказывайте с подробностями, не стесняйтесь.

Семен Артурович понимающе кивнул и достал пачку бумаг:

— Первым делом — проблемы с мартеновским цехом на Первом заводе. Печи Коломенского завода требуют капитального ремонта. Главный инженер Соколов предлагает модернизацию по проекту их конструкторского бюро, но…

— Но профсоюз против, — закончил я за него, просматривая отчеты. — Боятся сокращений?

— Не совсем, — секретарь удивленно поправил очки. — Рябов из профсоюза как раз за модернизацию. Проблема в том, что наши старые мастера не доверяют коломенским новшествам. Говорят, лучше бы немецкое оборудование купили.

Это интересно. Я просмотрел технические характеристики. Коломенские печи по конструкции напоминали германские «Демаг», но адаптированы под русский уголь. Хорошее решение — в будущем именно такой подход станет стандартом в отрасли.

— А что конкретно предлагает Соколов?

— Модернизацию по новой схеме. У коломенцев есть разработка — регенеративная система с измененной конструкцией головок. Обещают экономию топлива на тридцать процентов. И главное — все запчасти наши, не нужно валюту тратить.

Я задумался. В моем времени российская металлургия долго расхлебывала последствия увлечения импортным оборудованием. А тут появляется шанс пойти другим путем.

— Семен Артурович, а что у нас с Коломной по финансам?

Секретарь зашуршал бумагами:

— Есть задолженность за последнюю поставку. Но они готовы войти в положение. Тем более, их технический директор Зворыкин…

— Что Зворыкин?

— У него сын учится в Промышленной академии. Говорят, есть сложности с защитой диплома.

Я невольно усмехнулся. Некоторые вещи не меняются в любую эпоху.

— Понятно. Что еще?

Следующий час мы разбирали производственные проблемы. Два завода, формально независимых, но связанных общей логистикой. Первый с мартеновскими печами, второй с прокатным станом. Узкое место — поставки угля. Но если перейти на коломенскую схему, расход топлива снизится.

— А вот данные по себестоимости, — Семен Артурович протянул мне исписанный мелким почерком лист. — С учетом транспортных расходов.

Я быстро пробежал глазами цифры. Коломенский завод находился всего в ста верстах, по Оке можно наладить поставки в навигацию. А зимой — по железной дороге. Гораздо удобнее, чем везти оборудование из Германии.

— Что с кадрами для новых печей?

— Коломенцы предлагают прислать своих мастеров для обучения персонала. И берутся спроектировать новый нагревательный колодец под наш прокатный стан.

Любопытно. Я вспомнил, что в тридцатые годы Коломенский завод станет одним из лидеров советского машиностроения. Похоже, здесь понимают, куда ветер дует.

— А что наш товарищ Рябов думает о коломенских специалистах?

— Одобряет. Говорит, русская инженерная школа себя еще покажет.

Я кивнул. Вот и зацепка для работы с профсоюзом. Патриотизм всегда был хорошим инструментом для манипуляций.

— Хорошо, Семен Артурович. Еще два вопроса. Первый — кто в Москве курирует Коломенский завод? Второй — как там дела у товарища Зворыкина-младшего с дипломом?

Секретарь понятливо улыбнулся:

— Разрешите, я уточню детали и вечером доложу?

Когда он ушел, я откинулся на подушку. Голова гудела от обилия информации, плечо ныло. Но картина складывалась интересная. Свои производители, свои технологии, короткое плечо логистики. И главное — возможность выстроить долгосрочные связи с перспективным предприятием.

Я потянулся к блокноту, морщась от боли. Нужно записать первые мысли по реорганизации. А еще — прикинуть, как использовать историю с сыном технического директора. В конце концов, помощь в получении образования — куда более элегантный способ создания обязательств, чем прямые взятки.

Будущее постепенно вырисовывалось. И оно было куда интереснее, чем простое копирование западных образцов.

Еще я думал, как так случилось. Меня почти не удивило, что я переродился в другом теле. В другое время, в прошлом.

Скорее всего, это потому что я попал в свою родную стихию. Как будто ничего не изменилось. Только опять предстоит пройти знакомый путь. От рядового коммерсанта до генерала финансового мира.

Глава 2

Старая Москва

Зимние сумерки быстро превратились в вечернюю темноту. В палате горела только настольная лампа, отбрасывая тусклый свет на белые стены. Я поморщился от боли в плече — укол морфия постепенно терял силу. На прикроватном столике лежали заводские документы, но я знал — настоящие цифры в них не найти.

Ровно в девять раздался условный стук — три коротких, пауза, один длинный. Вошел сухонький старичок в поношенном костюме-тройке явно дореволюционного покроя, с потертым портфелем из свиной кожи. Василий Андреевич Котов, главный бухгалтер обоих заводов, еще земской выучки специалист.

— Добрый вечер, Леонид Иванович, — он говорил почти шепотом, быстро оглядывая комнату профессиональным взглядом человека, привыкшего прятать секреты. — Персонал проверенный?

— Да, можете говорить спокойно. Только негромко, — кивнул я. — Только вы это, Василий Андреевич, расскажите подробнее, у меня после ранения и лекарств провалы в памяти.

Котов испытующе посмотрел на меня, как будто пытался понять, насколько я в своем уме, потом кивнул и достал из портфеля несколько конторских книг в черных клеенчатых обложках. Точно такие же я видел у своего первого финансового директора в 1994-м — традиции теневой бухгалтерии, похоже, передавались из поколения в поколение.

— С чего начнем? — старик устроился поудобнее на скрипучем стуле.

— С реальной структуры активов. Все по порядку. Я хочу все вспомнить и проанализировать.

Он раскрыл первую книгу:

— Официально у нас два завода, оформленных как независимые предприятия. Первый числится в подчинении «Главметалла», второй — формально в ведении Московского совнархоза. На деле — единая структура с общей кассой.

— Схема управления финансами?

— Трехуровневая, — Котов перешел на профессиональный шепот. — Первый уровень — официальная бухгалтерия. Там все чисто, каждая копейка подтверждена документами. Годовой оборот по официальным книгам — 1,4 миллиона рублей.

Он перевернул страницу:

— Второй уровень — параллельная отчетность через подконтрольные артели. Их пять: «Красный металлист», «Стальмонтаж», «Промснаб», «Метизы» и «Инструментальщик». Через них проводим дополнительно около 800 тысяч в год.

— А третий уровень?

— Это самое интересное, — бухгалтер понизил голос еще больше. — Особая схема через кооператив «Техпромсбыт». Формально он независимый, торгует металлоизделиями. На деле — наша структура для самых деликатных операций. Там еще 600 тысяч годового оборота.

Я быстро сложил цифры. Почти три миллиона реального оборота при официальном в полтора — классическое соотношение белой и серой кассы, как в девяностых.

— Теперь по банкам, — Котов достал вторую книгу. — Официальные счета в трех банках: Госбанк, Промбанк и Мосгорбанк. Там все прозрачно, каждый платеж на виду.

— А неофициальные?

— Два счета в Обществе взаимного кредита — оформлены на подставных лиц. Один — в «Кредит-бюро», там особые отношения с управляющим. И главный канал — кооперативное товарищество «Промкредит», они формально даже не банк, а касса взаимопомощи.

Я кивнул. Система та же, что и в моем времени — официальные банки для чистых операций, неформальные структуры для серых схем.

— Как организован вывод наличности?

— Три основных канала, — старик достал отдельную тетрадь. — Первый — через артель «Красный металлист». Оформляем поставку сырья по завышенным ценам, разницу получаем наличными. В месяц до 40 тысяч рублей.

Он перелистнул страницу.

— Второй — через «Техпромсбыт». Там сложнее: часть продукции идет как «экспериментальные образцы» по особым расценкам. Еще 25–30 тысяч ежемесячно.

Теперь старик послюнявил палец и опять перевернул страницу.

— Третий — самый надежный, через кассу взаимопомощи при профсоюзе. Оформляем материальную помощь работникам, они возвращают деньги, минус десять процентов за услугу. Этим занимается товарищ Глушков, он же зампред профкома.

Я отметил про себя — схемы обналичивания через профсоюзные кассы популярны в любую эпоху.

— Как ведется учет неофициальных операций?

Котов раскрыл самую потрепанную тетрадь:

— Тройная система записи. Первая колонка — условные обозначения контрагентов. Вторая — реальные суммы. Третья — назначение платежа. Вот, смотрите…

Он показал страницу, исписанную мелким почерком. Простой шифр — я такие видел в девяностых. Первая буква фамилии, две цифры, условное обозначение. Рядом суммы и краткие пометки.

— А с Коломенским заводом как работаем?

— Сложная схема, — бухгалтер достал еще один листок. — Официально платим через Госбанк — около 60% суммы. Еще 25% идет через взаимозачеты с их смежниками. Остальное…

В коридоре послышались шаги. Котов мгновенно спрятал бумаги в портфель. Мы замолчали. Шаги прошли мимо.

— Продолжайте, — сказал я. — Что с остальной суммой?

Старик снова достал документы, и рассказ о финансовых схемах продолжился.

— Теперь о международных операциях, — Котов достал еще одну тетрадь, потрепанную, с пожелтевшими страницами. — Здесь самое деликатное.

Я подался вперед, морщась от боли в плече. Эта часть интересовала меня особенно — в девяностых вывод средств за границу был ключевым элементом выживания бизнеса.

— Основной канал — через Ригу, — старик говорил совсем тихо. — Там у нас счет в «Латвийском торговом банке». Формально он открыт на экспортно-импортную контору «Балтторг». Управляющий конторой — ваш старый знакомый, еще по довоенным временам.

— Как проводим деньги?

— Через три схемы. Первая — контракты на поставку оборудования. Завышаем стоимость импорта на сорок процентов, разница оседает на рижском счете. Вторая — экспорт металлоизделий в Прибалтику с занижением цены, разницу получаем там же. Третья — особая, через «Техпромторг» и их шведских партнеров.

Он показал сложную схему движения средств. Я невольно усмехнулся — точно такую же мы использовали в 1996-м, только вместо Риги был Кипр.

— Теперь о работе с нашими… партнерами, — Котов перешел к следующей тетради. — Здесь целая система, по уровням и категориям.

Он развернул сложенный лист, где аккуратным почерком были расписаны ежемесячные выплаты.

Первый уровень — районные власти. Председателю райисполкома — восемьсот рублей через кассу взаимопомощи профсоюза. Секретарю райкома — тысяча двести, но через образовательный фонд при заводском клубе. Районным налоговикам — по пятьсот, оформляем как премии за консультации.

Второй уровень — городской. Тут сложнее. В ВСНХ у нас куратор, товарищ Сергеев — принципиальный коммунист, взяток не берет. Но у него дочь учится в балетном училище, а там с инвентарем проблемы. Мы помогаем училищу — закупаем зеркала, станки, пианино.

Я кивнул. Как в девяностых — самые честные чиновники часто соглашались на «помощь социальным проектам».

— В Московском совнархозе проще — там через научно-технический совет. Оформляем договоры на экспертизу проектов. По пять тысяч в месяц на всех. В ГПУ…

— А что в ГПУ?

— Особая статья. Там наш куратор, товарищ Рожков, предпочитает натуральный обмен. Мы делаем для его дачного кооператива металлические изделия — ворота, решетки, печные дверцы. Плюс иногда помогаем с дефицитом — достаем импортные вещи через рижский канал.

— Третий уровень? — уточнил я.

— Самый важный — министерский. Но там все через Торгово-промышленный банк. У них есть специальный отдел для работы с промышленностью. Мы покупаем их ценные бумаги по особому курсу. Они обеспечивают общее благоприятствование.

Старик достал еще один документ:

— Теперь о резервах. Наличность храним в трех местах. Основной тайник — в подвале второго цеха, за фальшивой стеной в котельной. Там около шестидесяти тысяч золотом, николаевские империалы и полуимпериалы, плюс пачка новых червонцев и немного иностранной валюты. Второй — у меня дома, в тайнике за изразцовой печью, еще сорок тысяч. Третий — в сейфе на квартире у нашего юрисконсульта, на черный день.

— А за границей?

— В Риге — тридцать тысяч долларов, в Стокгольме — около двадцати тысяч фунтов стерлингов. Еще есть счет в Берлине, но он законсервирован после той истории с «Металлоимпортом».

Я снова отметил его внимательный взгляд — старик явно проверял мою реакцию на упоминание неизвестных мне деталей.

— Что с текущими проблемами?

— Три узких места, — Котов снял пенсне и устало протер глаза. — Первое — в налоговой инспекции новый ревизор, требует увеличить официальные платежи на тридцать процентов. Второе — в ГПУ появился еще один куратор, намекает на необходимость «тесного сотрудничества». Третье — новый представитель ВСНХ в комиссии по тяжелой промышленности.

— Это который принципиальный?

— Да, товарищ Николаев. Фанатик идеи, взяток не берет категорически. Но… у него брат работает в Промышленной академии. Собирается ставить какие-то опыты по электрометаллургии. А с оборудованием там…

Я понимающе кивнул. Наука всегда нуждалась в финансировании — что в двадцатых, что в девяностых.

— Василий Андреевич, последний вопрос — кто еще знает все детали?

— Полностью — только я. Семен Артурович — процентов тридцать, не больше. В бухгалтерии три девушки знают фрагменты, но не видят общей картины. А в целом…

Он замолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре. Когда они стихли, закончил:

— В целом система построена так, что каждый знает только свой участок. Как в церковной исповеди — только священник знает все грехи прихожан.

— Спасибо, Василий Андреевич. Оставьте документы, я изучу подробнее.

Когда главбух ушел, я откинулся на подушку, прикрыв глаза. Голова кружилась от обилия информации, но картина складывалась знакомая. Разница между эпохами оказалась не так велика — те же схемы, те же методы, те же человеческие слабости. Только суммы другие, да названия организаций изменились.

Я достал блокнот и начал записывать первые мысли. Опыт работы с черной бухгалтерией в девяностых теперь мог очень пригодиться в 1928 году. В конце концов, деньги всегда остаются деньгами — меняются только способы их сокрытия.

Потом закрыл глаза, раздумывая о том, как бы использовать ситуацию, в которой очутился. Серьезно я до сих пор ее не воспринимал, мне казалось, что я очутился в какой-то компьютерной игре, где надо проходить уровни все более высокой сложности.

Утром, когда первые лучи январского солнца едва пробивались сквозь заиндевевшие окна частной клиники на Малой Якиманке, я объявил доктору Савельеву о своем решении покинуть лечебницу. За окном морозный воздух окрашивал краснокирпичные особняки в розоватые тона, а редкие извозчики на санях уже начинали свой ежедневный маршрут.

— Помилуйте, Леонид Иванович! — воскликнул Савельев, в волнении теребя потертую цепочку пенсне. На нем был добротный, но явно довоенный сюртук с потертыми локтями и накрахмаленная рубашка с высоким воротничком «стойкой». — Какая может быть выписка? Вам минимум неделю нужно лежать под наблюдением.

Анна Сергеевна, одетая в белоснежный халат и кружевной чепец (явно не советского производства), осторожно меняла повязку. От нее пахло духами «Северный» от Брокара — еще один отголосок ушедшей эпохи. На тонком запястье все также поблескивали часики «Буре», необычная роскошь для медсестры.

— Не могу, Иван Петрович, — я невольно поморщился, когда она коснулась раны. Под свежими бинтами кожа горела огнем. — Заводы без хозяина не могут оставаться. Тем более, судя по документам, там много вопросов требует моего личного внимания.

В голове проносились обрывки вчерашнего разговора с Котовым. Три миллиона оборота, тайники с золотыми червонцами, счета в Риге… Нет, такое хозяйство нельзя оставлять без присмотра.

— Но ваше состояние… — Савельев нервно протирал стекла пенсне батистовым платком с вышитыми инициалами.

— Будем считать это лечением трудом, — я попытался улыбнуться, хотя каждое движение отдавалось болью в плече. — К тому же, разве не вы говорили, что молодой организм творит чудеса?

Через час, заручившись обещанием ежедневных визитов доктора на дом и получив объемистый саквояж с перевязочным материалом и лекарствами, я уже сидел в своем изрешеченном пулями «Паккарде» модели 236 Single Six 1922 года выпуска. Темно-синий автомобиль с откидным верхом выглядел внушительно даже со следами недавней перестрелки. В салоне пахло кожей и немного порохом — пули пробили обивку в нескольких местах.

Шофера Степана не было — в день покушения он получил касательное ранение в плечо и отлеживался дома на Пятницкой. Я помнил адрес из документов: деревянный двухэтажный дом с резными наличниками, оставшийся еще с допожарной Москвы.

На мне был новый костюм-тройка из английского кашемира (старый действительно пришлось выбросить из-за крови), белая рубашка с накрахмаленным воротничком и шелковый галстук. Поверх — теплое зимнее пальто из темно-серого драпа и каракулевая шапка. В кармане пальто успокаивающе оттягивал ткань револьвер системы Наган — подарок «доброжелателя» из ГПУ.

— Семен Артурович, — обратился я к секретарю, который вызвался быть сегодня моим водителем. Головачев, в видавшем виды пиджаке и круглых очках в тонкой металлической оправе, казался типичным канцелярским служащим старой школы. — Два поручения. Первое — найдите через наших… гм… знакомых в ГПУ всю информацию о покушении. Кто организовал, кто исполнители. Особенно интересуют заказчики.

В памяти всплыл собственный опыт 90-х: заказные убийства часто маскировали под случайные нападения. Но даже профессионалы всегда оставляют следы, нужно только знать, где искать.

— Да, Леонид Иванович. А второе? — Головачев ловко управлял тяжелой машиной, объезжая выбоины на булыжной мостовой.

— Второе — свяжитесь с Василием Андреевичем. Пусть подготовит детальный отчет по всем проблемным участкам на заводах. Я хочу знать все: от протекающих крыш до проблем с поставщиками. Особенно интересует состояние мартеновских печей и немецкого прокатного стана «Демаг».

Автомобиль медленно катил по утренней Москве. Мимо проплывали краснокирпичные фабричные корпуса, новые конструктивистские здания и старые купеческие особняки. На тротуарах уже появились первые прохожие: рабочие в ватниках, служащие в потертых пальто, изредка нэпманы в дорогих шубах. У булочных выстраивались очереди за свежим хлебом.

Плечо немилосердно ныло, но я старался не обращать внимания на боль. В голове крутились цифры из бухгалтерских книг, схемы финансовых потоков, имена людей из записной книжки Краснова. Нужно было не только разобраться в сложном хозяйстве, но и понять, кто стоял за покушением.

«Паккард» свернул на заводскую окраину у Симонова монастыря. Здесь пахло углем, железом и машинным маслом — запахи, знакомые мне по другой эпохе. К этому примешивался сладковатый запах кокса и едкий дым из заводских труб. В морозном воздухе все эти ароматы становились особенно острыми.

— На проходной предупредили? — спросил я Головачева, разглядывая кирпичную заводскую ограду с облупившейся штукатуркой. На воротах красовалась свежая вывеска «Государственный металлургический завод №1» и красный флаг.

— Да, ждут. Соколов сам проведет инспекцию, — ответил секретарь, паркуя машину у проходной будки, где дремал пожилой сторож в тулупе.

— Отлично. И вот что… — я замялся, подбирая слова. В висках стучало от боли и легкой слабости. — Если кто-то будет интересоваться покушением, отвечайте уклончиво. Пусть думают, что мы в растерянности и ничего не предпринимаем. А сами копайте глубже. Возможно, ниточки тянутся к кому-то из конкурентов. Особенно присмотритесь к Металлотресту и их новому директору.

Секретарь понимающе кивнул, поправляя запотевшие очки. Автомобиль остановился у проходной Первого завода — двухэтажного кирпичного здания с высокими арочными окнами. Несмотря на ранний час, территория уже гудела от работы. Из высокой кирпичной трубы мартеновского цеха валил черный дым, окрашивая снег в серый цвет. Слышался лязг металла и гудки паровых молотов.

Я с трудом выбрался из машины, опираясь на полированную трость из черного дерева с серебряным набалдашником. Каждое движение отзывалось болью, но я старался держаться прямо. В моем времени показать слабость означало проиграть, и здесь, в 1928-м, правила были те же.

Впереди долгий день. Я должен узнать истинное состояние доставшегося мне хозяйства.

Мимо проходили рабочие в замасленных спецовках, с любопытством поглядывая на бледного хозяина в дорогом пальто. А я все думал об одном — кому понадобилось убивать Краснова именно сейчас, когда на заводах намечались серьезные перемены? И главное — не связано ли это с теми секретами, которые хранились в черных бухгалтерских книгах Василия Андреевича?

За спиной послышались шаги — к нам спешил Соколов, главный инженер, в поношенном драповом пальто и фетровой шляпе.

Глава 3

Ревизия активов

— Леонид Иванович, рады видеть вас на ногах! — Соколов энергично пожал мне руку. Главный инженер был типичным представителем старой технической интеллигенции: окладистая бородка с проседью, пенсне на шнурке, потертый, но опрятный костюм. — Хотя, может, вам еще рано…

— Потом отдохну, — я старался не морщиться от боли. — Ведите, Петр Николаевич. Начнем с мартеновского цеха.

Огромный корпус мартеновского цеха встретил нас жаром и грохотом. Под закопченными сводами двигались мостовые краны производства завода «Красный путиловец», разнося ковши с расплавленным металлом. Вдоль стен тянулись массивные печи системы «Сименс-Мартен» — сердце металлургического производства.

— Первая и третья печи требуют капитального ремонта, — Соколов перекрикивал производственный шум. — Регенераторы забиты, кладка разрушается. Немецкие огнеупоры кончились, а отечественные долго не держат.

Я внимательно осмотрел ближайшую печь. Даже сквозь внешнюю обмуровку были видны трещины. В моем времени такое состояние означало бы немедленную остановку агрегата.

— Температурный режим держите?

— Еле-еле. Расход кокса увеличился на сорок процентов. Вот график… — он протянул мне замасленный лист миллиметровки.

— А что с новыми печами Коломенского завода? — спросил я, изучая цифры. — Слышал, они предлагают модернизацию.

Соколов оживился:

— Их конструкция интересная. Головки новой системы, регенераторы увеличенного объема. Но главное — они под наш уголь спроектированы. Не нужно кокс переводить.

Мы прошли вдоль печей. Я отметил изношенные механизмы загрузки, устаревшую систему подачи топлива. В двадцать первом веке такое оборудование пустили бы на металлолом.

В разливочном пролете гудели паровые краны «Демаг». Ковши с металлом двигались над изложницами, оставляя в воздухе огненные брызги. Рабочие в брезентовых робах и защитных очках колдовали над струями расплавленной стали.

— Здесь тоже проблемы, — Соколов указал на изношенные тросы кранов. — Запчасти достать почти невозможно. Приходится самим точить в механическом цехе, но качество…

Я прислонился к стене, переводя дух. Плечо немилосердно ныло. Семен Артурович участливо посмотрел на меня, но я отмахнулся — нужно увидеть все своими глазами.

— Ведите в прокатный цех, — скомандовал я, когда боль немного утихла.

Прокатный встретил нас лязгом стана «Круппа» и запахом горячего металла. Здесь было чуть прохладнее — сквозь разбитые окна фонаря задувал январский ветер.

— Крыша течет, — пожаловался мастер прокатного цеха, пожилой рабочий в промасленной кепке. — Как дождь — вода прямо на оборудование. А летом жара — люди в обморок падают.

Я осмотрел немецкий прокатный стан. Сквозь свежую краску проступала ржавчина, подшипники подозрительно скрипели. В моем времени такое оборудование давно бы списали.

— Что с производительностью?

— Падает, — Соколов достал очередной график. — Раньше давали пятьсот тонн в сутки, теперь еле триста выходит. Валки изношены, замена нужна.

Мы прошли через механический цех, где стояли станки «Войт» и «Шкода» еще довоенной поставки. Большинство простаивало — то ли из-за поломок, то ли из-за отсутствия заказов.

В литейном собирались установить новую вагранку, но работы встали — не хватало огнеупоров. В инструментальном жаловались на качество инструментальной стали. В кузнечном старый паровой молот «Бехер» требовал срочного ремонта.

К концу обхода у меня кружилась голова от усталости и боли. Но картина была ясна — завод нуждался в серьезной модернизации. Причем не просто в замене отдельных агрегатов, а в комплексной реконструкции.

— Петр Николаевич, — я присел на табурет в заводской конторе, пока секретарь разливал чай из пузатого медного чайника. — Составьте мне полный список критических узлов. С указанием необходимых затрат и сроков ремонта.

— Уже готовлю, — кивнул главный инженер. — Но там суммы… пугающие.

— Ничего, я найду деньги, — я отхлебнул крепкий чай, чувствуя, как немного отступает боль. — Кстати, что вы думаете о предложении коломенцев?

Соколов оживился:

— Их проект очень перспективный. Новые печи дадут экономию топлива минимум на треть. Плюс можно будет варить качественные стали — они предлагают систему дожигания газов. А если поставить их нагревательные колодцы перед прокатным станом…

Я слушал технические подробности, отмечая про себя основные моменты. В памяти всплывал опыт модернизации заводов в двухтысячных. Тогда мы тоже решали похожие проблемы, только с импортным оборудованием. Здесь же можно было пойти другим путем — сделать ставку на отечественные разработки.

— Готовьте обоснование для модернизации, — прервал я технические рассуждения Соколова. — Со всеми расчетами. И еще… — я понизил голос. — Неофициально прикиньте, что можно будет получить от демонтажа старого оборудования. У меня есть выход на европейских скупщиков металлолома.

Главный инженер понимающе кивнул. Судя по его взгляду, такие схемы были ему не в новинку.

Когда мы возвращались к проходной, я еще раз окинул взглядом заводские корпуса. За облупившимися стенами и грязными окнами скрывался огромный потенциал. Нужно только правильно его использовать.

— Семен Артурович, — обратился я к секретарю, когда мы сели в машину. — Запишите. Первое — срочно связаться с коломенцами, нужна встреча на высшем уровне. Второе — поднять все документы по землеотводу под новые цеха. Третье. Прямо сейчас соберите руководство завода. Мне нужно поговорить.

Голова кружилась от усталости и боли, но мысли были ясными. Я точно знал, что нужно делать. В конце концов, кризис — это всегда возможность. Неважно, в каком году.

Мы медленно направились к местам дислокации администрации. Из заводской трубы вырвался сноп искр — очередная плавка подходила к концу.

Кабинет технического директора встретил нас теплом от голландской печи и запахом машинного масла, смешанным с ароматом «Капитанского» табака. Массивный дубовый стол, оставшийся еще с дореволюционных времен, был завален чертежами и техническими журналами. На стене висели схемы оборудования и диаграмма выполнения плана, а рядом — портрет Ленина в простой рамке.

Я с трудом опустился в директорское кресло с высокой спинкой, чувствуя, как немеет раненое плечо. Последний час обхода дался особенно тяжело. Семен Артурович молча положил на стол папку с документами и встал у окна, готовый вести протокол на портативном «Ремингтоне».

Постепенно кабинет заполнялся людьми. Первым явился Соколов, все еще возбужденный после осмотра цехов. За ним — начальники производств: Михаил Степанович Лебедев из мартеновского, грузный мужчина с окладистой бородой и золотой цепочкой от карманных часов; Виктор Карлович Штром из прокатного — худой, педантичный мужчина, оставшийся еще с довоенных времен; Николай Павлович Гришин из механического — молодой выдвиженец из рабочих, в кожаной тужурке и со свернутой в трубочку «Правдой» в кармане.

— Господа… то есть, товарищи, — начал я, внимательно глядя на собравшихся. — Сегодняшний обход показал, что завод нуждается в серьезной модернизации. Предлагаю обсудить первоочередные меры.

— Позвольте, Леонид Иванович, — Штром достал аккуратно сложенный лист с расчетами. — Мы с германскими коллегами уже вели переговоры о поставке нового прокатного стана. Фирма «Демаг» предлагает…

— Нет, — я покачал головой, морщась от прострелившей шею боли. — Немецкое оборудование сейчас не потянем. Да и с запчастями будут проблемы. Нужно искать другие варианты.

— Какие же? — Лебедев скептически погладил бороду. — Отечественные производители пока не могут…

— А вот тут вы неправы, Михаил Степанович, — я достал из папки документы, переданные Соколовым. — Коломенский завод предлагает интересное решение. Петр Николаевич, расскажите о их проекте.

Соколов воодушевленно развернул чертежи на столе:

— Смотрите, это принципиально новая конструкция мартеновской печи. Увеличенный объем регенераторов, улучшенная система подачи топлива. Главное — она спроектирована под наш уголь.

— Чепуха! — фыркнул Штром. — Наши инженеры еще не могут…

— Могут, Виктор Карлович, — я прервал его резким тоном. В висках стучало от усталости, но нужно было расставить точки над i. — В Коломне работают отличные специалисты. И главное — они готовы не просто продать оборудование, а обеспечить полное техническое сопровождение.

— Позвольте, — подал голос молчавший до сих пор Гришин. — А как же классовый подход? Коломенский завод — это же бывшая частная компания.

— Сейчас это государственное предприятие, — я старался говорить спокойно. — И между прочим, там активно работает рационализаторское движение. Много молодых специалистов из рабочих.

Эта реплика явно пришлась по душе Гришину. Он заерзал в кресле, поправляя свою кожанку.

— Вот смета, — Соколов разложил еще несколько листов. — Если сравнить с немецкими ценами, разница очевидна.

Я слушал вполуха, разглядывая лица собравшихся. Штром явно недоволен — у него наверняка есть интерес в контактах с немцами. Лебедев заинтересовался цифрами — старый производственник понимал выгоду. Гришин воодушевился идеей сотрудничества с «пролетарским» заводом.

— Предлагаю следующее, — я достал блокнот в сафьяновом переплете. — Первое: создаем рабочую группу по модернизации. Соколов — руководитель. Второе: готовим техническое задание для коломенцев. Третье: формируем бригаду для обучения на новом оборудовании.

— А финансирование? — деловито поинтересовался Лебедев.

— Это моя забота, — я позволил себе легкую улыбку. — Скажем так, у меня есть определенные идеи на этот счет.

В памяти всплыли схемы финансирования из бухгалтерских книг Котова. Что-то можно будет провести через официальные каналы, что-то — через «особые» счета. Но самое большое финансирование сейчас может дать только государство.

— Виктор Карлович, — обратился я к насупившемуся Штрому. — Вас прошу подготовить подробный отчет о состоянии прокатного оборудования. С указанием узлов, требующих первоочередной замены.

Инженер кивнул, пряча обиду за маской профессиональной невозмутимости.

— Николай Павлович, — повернулся я к Гришину. — На вас — работа с коллективом. Нужно подготовить людей к переменам. Особенно меня интересуют молодые специалисты с техническим образованием.

Гришин просиял — ему явно польстило серьезное поручение.

— И еще, — я обвел взглядом собравшихся. — Все детали обсуждения пока остаются в этом кабинете. Особенно — финансовая сторона вопроса.

Инженеры понимающе закивали. Каждый из них достаточно давно работал на заводе, чтобы знать: некоторые вещи лучше не выносить за пределы кабинета.

— Если вопросов больше нет, все свободны. Петр Николаевич, задержитесь на минуту.

Когда все вышли, я достал из ящика стола бутылку коньяка «Шустов» и два стакана.

— За модернизацию? — Соколов понимающе улыбнулся.

— За будущее завода, — я поморщился, поднимая стакан здоровой рукой. — Кстати, что у нас с чертежным бюро? Нужны толковые конструкторы для адаптации коломенских проектов.

— Есть пара интересных ребят. Один — из Промакадемии, другой — с опытом работы у Круппа.

— Отлично. Готовьте предложения по штатному расписанию.

Коньяк обжег горло, немного притупив боль в плече. За окном темнело — короткий зимний день подходил к концу. С заводского двора доносился гудок — конец дневной смены.

— И еще, Петр Николаевич… — я понизил голос. — Присмотрите за Штромом. У него слишком тесные связи с немцами.

Соколов понимающе кивнул. В наше неспокойное время любые зарубежные контакты могли стать поводом для неприятностей.

Когда главный инженер ушел, я еще некоторое время сидел в кресле, прикрыв глаза. Первый шаг сделан. Теперь нужно было найти деньги на модернизацию, не привлекая внимания ни ВСНХ, ни ГПУ.

Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Я дал еще распоряжения и провел два совещания. Потом отправился домой.

«Паккард» миновал Чистые пруды и остановился у трехэтажного особняка в Архангельском переулке — здесь располагалась квартира Краснова. Дом был из тех, что раньше принадлежали купеческим семьям: с лепниной на фасаде, чугунным палисадником и парадным подъездом с дубовой дверью.

Старый швейцар Михеич, в потертой ливрее с медными пуговицами, помог мне подняться на второй этаж. Квартира встретила теплом от голландских печей и запахом готовящегося ужина — экономка Агафья Петровна, оставшаяся еще от прежних хозяев, хлопотала на кухне.

— Барин… то есть, Леонид Иванович, — поправилась она, вытирая руки о передник. — Я уж думала, не приедете. Бульон куриный приготовила, как доктор велел. И пирожки с капустой.

В большой столовой с венецианскими окнами и дубовой мебелью горели электрические бра в бронзовых подстаках. На стенах — картины передвижников, оставшиеся от прежних владельцев, над буфетом — старинные часы «Павел Буре».

Я с трудом опустился в кресло у камина, морщась от боли. День выдался тяжелым, плечо нещадно ныло.

— Чаю покрепче, — попросил я. — И пусть Семен Артурович зайдет с документами.

Агафья Петровна засуетилась с самоваром, а я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. В голове крутились цифры, схемы, лица.

Модернизация завода требовала серьезных вложений. Часть можно взять из «черной кассы», что-то провести через официальные каналы. Но основную сумму придется искать на стороне.

Я понимал, что если увеличу производство, то смогу зарабатывать намного больше. И тогда возвращу все затраченное с лихвой.

В дверь деликатно постучали. Вошел Головачев с папкой документов:

— Леонид Иванович, тут сводки производственные и…

— Потом, — прервал я его. — Что с расследованием покушения?

— Товарищ Рожков обещал зайти вечером. Говорит, есть важные сведения.

Словно в ответ на его слова, с лестницы донеслись шаги. Агафья Петровна ввела в комнату невысокого человека в штатском — того самого Рожкова из ГПУ. Я кивнул Головачеву и тот испарился из комнаты.

Вошедшего можно было бы принять за мелкого канцеляриста, если бы не характерный профессиональный взгляд — цепкий, оценивающий, словно фотографирующий каждую деталь. Рожков был из той новой породы чекистов, что пришли на смену кожанкам и маузерам: внешне неприметный, в потертом, но добротном костюме-тройке табачного цвета, с аккуратно повязанным галстуком скромной расцветки.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло напротив. — Агафья Петровна, принесите нам коньяку. Армянского, из особых запасов.

Лицо Рожкова имело какую-то неуловимую особенность — его невозможно толком запомнить. Бесцветные, жидковатые брови над светло-серыми глазами, прямой нос средней величины, тонкие губы, чуть впалые щеки. Гладко выбритый подбородок с едва заметной ямочкой. Русые волосы с залысинами на висках старательно зачесаны набок. Возраст неопределенный — то ли тридцать пять, то ли все сорок пять.

Руки с коротко остриженными ногтями — подвижные, с характерными канцелярскими мозолями на среднем пальце правой руки. На запястье — часы «Мозер» в потускневшем серебряном корпусе, явно ношенные не один год. В нагрудном кармане — плоский блокнот в черном коленкоровом переплете и огрызок карандаша.

Когда экономка удалилась, Рожков достал из потертого портфеля папку:

— Значит так, Леонид Иванович. Покушение организовали люди Крестовского. Исполнители — банда Косого, три человека: сам Косой, Витька Щербатый и Колька Питерский.

— Крестовский? — я напрягся. Это имя что-то смутно напоминало, какие-то документы из папок Краснова.

— Ну да, владелец «Металлообработки». Ваш главный конкурент по военным заказам. Мы за ним давно наблюдаем — есть подозрения в связях с троцкистами.

Говорил он особенным образом — словно сам с собой беседовал, негромко, с хрипотцой в голосе. Фразы строил по-чекистски четко, перемежая канцелярские обороты с улично-блатным жаргоном.

Я отхлебнул коньяка, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— А конкретнее?

— Банду уже взяли, — Рожков усмехнулся. — Косой раскололся сразу. Показал, что заказ пришел через бывшего управляющего «Металлообработки» Фролова. Обещали пять тысяч золотом.

В разговоре агент часто делал паузы, доставая из кармана жилета потертый портсигар из карельской березы. Папиросы курил «Герцеговина Флор», особые, из распределителя ОГПУ. Прикуривал особым образом — сложив ладони лодочкой, как на фронте, хотя в кабинете не было ни ветра, ни сквозняков.

— Фролов… — я вспомнил запись в блокноте Краснова: «Ф. — компромат по товарным накладным». — И что им было нужно?

— Документы из вашего портфеля. Видимо, что-то связанное с военными подрядами. Но главное не это, — Рожков подался вперед. — У нас есть информация, что Крестовский готовит большую игру. Хочет подмять под себя все металлургические заводы в округе.

Двигался Рожков по-особому — мягко, неслышно, словно извиняясь за свое присутствие. При этом постоянно держал в поле зрения все входы и выходы, машинально отмечал любое движение за окном. Профессиональная привычка, въевшаяся в кровь.

Я задумчиво покрутил стакан с коньяком:

— А поподробнее о Крестовском? Что за человек, связи, слабые места?

— Сейчас все будет, — Рожков достал еще одну папку. — Крестовский, Андрей Петрович, 45 лет. Бывший купец первой гильдии. Сейчас — председатель правления «Металлообработки». Три завода, связи в ВСНХ, личное знакомство с некоторыми членами ЦК. Слабые места… — он усмехнулся. — Любит красивую жизнь. Особняк на Пречистенке, автомобиль «Испано-Сюиза», молодая жена из бывших актрис. Но главное — махинации с военными заказами. Завышение цен, подделка документации.

Была в Рожкове какая-то кошачья настороженность: даже сидя в кресле, он словно готов был в любой момент вскочить и действовать. Пальцы, теребящие пуговицу на жилете, выдавали скрытое напряжение. А глаза… глаза постоянно двигались, фиксируя, запоминая, анализируя.

Даже документы он доставал как-то по-особенному — сначала прощупывал папку пальцами, потом открывал на определенной странице, предварительно расправив уголки. В каждом движении чувствовалась привычка к работе с уликами, где любая мелочь могла оказаться решающей.

Время от времени он прерывал свой рассказ характерным жестом — потирал переносицу указательным и большим пальцами, словно снимая несуществующее пенсне. В такие моменты его голос становился еще тише, будто он делился государственной тайной:

— Вы понимаете, Леонид Иванович, это все неофициально… не для протокола… но там такие связи вырисовываются — мама не горюй.

— Доказательства есть? — спросил я.

— Пока косвенные. Но если копнуть глубже… — Рожков многозначительно замолчал.

Я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Картина складывалась интересная. Крестовский явно решил сыграть ва-банк — сначала устранить конкурента, потом прибрать к рукам его активы. Но не учел одного — что я не тот безобидный нэпман, которого он знал раньше.

— Значит так, товарищ Рожков. Первое — мне нужно все на Крестовского. Все: связи, контакты, финансы. Особенно интересуют его неофициальные схемы. Второе — присмотритесь к его партнерам. Наверняка там есть недовольные его методами. Третье…

Я замолчал, заметив, как Рожков машинально поглядывает на свои потускневшие «Мозер». Вспомнился его досье: предпочитает натуральный обмен услугами, денег не берет принципиально. Умно — и безопаснее, и полезнее.

— Знаете, — я достал из секретера небольшую коробку красного сафьяна. — Тут на днях из Швейцарии привезли. «Лонжин» в платиновом корпусе, хронограф. Хорошая вещь, точная. Жаль только, к моему стилю не подходит…

Рожков быстро глянул на коробку особым, цепким взглядом. В светло-серых глазах мелькнул интерес:

— Да, приличные часы. Надежный механизм, — произнес он будто между прочим, поправляя свой потертый «Мозер». — А что касается Крестовского… Результаты будут через неделю. Очень уж интересный материал накапливается.

Коробка как бы случайно осталась на столе, когда Рожков уходил. А его старые «Мозер» перекочевали в ящик моего стола — возможно, пригодятся для какого-нибудь другого обмена. Такие вещи в наше время часто оказываются полезнее денег.

Эта маленькая сценка подтвердила мои наблюдения. Рожков человек системы, привык действовать осторожно и продуманно. Никаких прямых взяток — только взаимовыгодный обмен услугами и вещами.

Агент ушел, я еще долго сидел у камина. В голове складывался план. Крестовский хочет войны? Он ее получит.

— Семен Артурович! — позвал я секретаря. — Свяжитесь с нашим человеком в ВСНХ. Пусть поднимет все документы по военным подрядам «Металлообработки» за последние три года. И еще…

Я продиктовал список поручений, чувствуя, как в крови закипает охотничий азарт. Крестовский еще пожалеет, что связался с человеком из будущего. В конце концов, в моем времени такие войны заканчивались только одним способом — полным поглощением конкурента. И я намерен повторить этот опыт в 1928 году.

Ночь опускалась на заснеженную Москву. В столовой часы пробили девять. Агафья Петровна внесла поднос с ужином, от которого поднимался ароматный пар. Пора восстанавливать силы.

Глава 4

Новая команда

Неделя после выписки из больницы прошла в размеренном ритме выздоравливающего человека. По настоянию доктора Савельева я проводил большую часть времени в своем особняке в Архангельском переулке. Каждое утро начиналось с перевязки — Анна Сергеевна приезжала ровно в девять, привозя с собой запах карболки и дорогих духов. Рана заживала хорошо, хотя плечо все еще ныло при резких движениях.

Агафья Петровна строго следила за режимом: куриный бульон, протертые каши, травяные отвары по рецепту Савельева. От крепкого чая и папирос пришлось временно отказаться — доктор был непреклонен. Зато появилось время для решения накопившихся вопросов.

Одним из первых стал автомобильный. Простреленный «Паккард» стоял во дворе особняка как немой укор службе безопасности. Когда Семен Артурович приехал с очередной порцией документов, я первым делом поднял этот вопрос:

— Что у нас с вариантами замены машины?

Головачев достал из портфеля несколько глянцевых проспектов:

— Через торгпредство можно заказать новый «Мерседес-Бенц 630К». Шестицилиндровый двигатель, броневые листы в дверях, пуленепробиваемые стекла. Специальная модификация для высших чинов Веймарской республики.

Я взял буклет, разглядывая фотографии элегантного автомобиля. В памяти всплыли характеристики бронированных «Мерседесов» из 90-х — похоже, уже тогда немцы знали толк в защите пассажиров.

— Цена высокая, — заметил секретарь, — но есть интересное предложение по старому «Паккарду». Американское консульство интересуется. Их военный атташе коллекционирует автомобили со следами покушений. Готов заплатить весьма достойную сумму.

— Любопытно, — я усмехнулся. Некоторые вещи не менялись — что в двадцатых, что в двадцать первом веке находились ценители такой экзотики. — Ладно, пусть забирают. Оформляйте заказ на «Мерседес». И еще возьмите «Бьюик» для повседневных поездок — не стоит светить бронированную машину каждый день.

— «Бьюик» можно взять со склада «Автопромторга», — кивнул Головачев. — У них пришла партия модели «Мастер Сикс». Очень приличная машина.

— Отлично. И проследите, чтобы в «Мерседесе» сразу установили радиостанцию и дополнительный бак. Мало ли что…

За окном падал мягкий снег, укрывая следы от пуль на черном лаке «Паккарда». Пора было избавляться от неприятных напоминаний. Новая машина, новые порядки — все должно работать как часы.

Следующие дни я посвятил тщательному изучению документов. Семен Артурович ежедневно привозил с завода новые папки: производственные отчеты, финансовые сводки, личные дела. Я раскладывал бумаги на большом обеденном столе, превратившемся в рабочий кабинет, и погружался в цифры. Опыт финансовых проверок из девяностых оказался неожиданно полезен в 1928 году — схемы хищений за сто лет принципиально не изменились.

Василий Андреевич Котов, главный бухгалтер, приходил по вечерам. Мы сверяли официальную документацию с записями в его черных клеенчатых книгах, и постепенно картина становилась все яснее. В некоторых операциях чувствовался почерк человека, слишком хорошо знакомого с внутренней кухней предприятия.

На седьмой день после выписки я наконец вернулся в заводскую контору. Утро выдалось морозным — термометр за окном показывал минус пятнадцать. От Чистых прудов до завода новенький «Мерседес» довез меня за двадцать минут. Степан, уже оправившийся после ранения, уверенно вел машину по заснеженным улицам.

В кабинете технического директора, куда я временно перенес свою резиденцию, уже ждали Котов и Головачев. На столе дымились стаканы с крепким чаем в серебряных подстаканках.

— Ну что, Василий Андреевич, — я достал из портфеля несколько документов, — давайте еще раз пройдемся по тем странным поставкам металлолома за прошлый квартал.

Я разложил на столе три документа.

— Смотрите, вот накладные на поставку металлолома от артели «Вторчермет». Три партии по двадцать тонн. Цена — сто двадцать рублей за тонну. А вот, — я достал еще один лист, — калькуляция себестоимости от главного инженера. Почему такая разница в цифрах?

Котов надел пенсне, склонился над бумагами:

— Действительно странно. По рыночным ценам лом первой категории стоит максимум девяносто рублей за тонну. Даже с учетом доставки.

— А теперь самое интересное, — я выложил на стол документ из особой папки. — Это копия договора с «Вторчерметом», из личного архива бывшего помощника директора, товарища Никольского. Обратите внимание на цену — семьдесят пять рублей за тонну.

Головачев присвистнул:

— Разница почти в два раза!

— И куда же идет маржа? — я постучал карандашом по бумагам. — Василий Андреевич, проверьте по вашим специальным книгам — кто получал наличные по этим операциям?

Главбух достал из потертого портфеля черную клеенчатую тетрадь:

— Вот… доверенность на получение денег от «Вторчермета». Расписывался… — он прищурился, разглядывая подпись, — некто Соловьев. Но такого в штате завода нет.

— Зато есть шурин товарища Никольского, — я выложил еще один документ. — Выписка из домовой книги. Соловьев Петр Андреевич, проживает по адресу Малая Бронная, 12. В той же квартире прописана сестра жены Никольского.

В кабинете повисла тишина. Котов снял пенсне, принялся протирать стекла платком — верный признак волнения.

— Семен Артурович, — я повернулся к секретарю, — пригласите товарища Никольского. Он должен быть у себя в кабинете.

Через пять минут в дверь постучали. Вошел грузный мужчина лет пятидесяти, в хорошем костюме и крахмальном воротничке. При виде разложенных на столе документов он слегка побледнел.

— Присаживайтесь, Михаил Петрович, — я указал на стул. — Есть разговор о поставках металлолома. И о вашем шурине, товарище Соловьеве.

Никольский тяжело опустился на стул:

— Я… я не понимаю, о чем речь…

— Бросьте, — я придвинул к нему документы. — Все предельно ясно. Завышение закупочных цен, фиктивные накладные, обналичивание через подставных лиц. Классическая схема. Вопрос только в одном — сколько вы успели украсть?

— Леонид Иванович, — он промокнул лоб платком, — это какое-то недоразумение… Я готов все объяснить…

— Объяснять будете в другом месте, — я достал из ящика стола еще один документ. — Здесь заявление в ОГПУ. Все материалы уже подготовлены. Но у вас есть выбор.

Никольский побелел еще больше:

— Какой… какой выбор?

— Простой. Либо вы пишете заявление об уходе по собственному желанию и возвращаете все украденное — по нашим подсчетам это около восьми тысяч рублей. Либо… — я выразительно посмотрел на папку с надписью «ОГПУ».

— Я… я верну… — пролепетал он. — Только не надо…

— Семен Артурович, подготовьте бумаги на увольнение. И сообщите в бухгалтерию — пусть подготовят полный расчет. За вычетом, разумеется, суммы ущерба.

Когда Никольский, ссутулившись, вышел из кабинета, я повернулся к Котову:

— Василий Андреевич, проверьте все операции за последний год, где мог быть замешан наш бывший помощник. И составьте список всех его доверенных лиц на заводе.

— Будет сделано, — кивнул главбух. — А что с его долей в кооперативе «Металлист»?

— Оформим на завод, — я потер ноющее плечо. — Кстати, кто у нас следующий по списку на проверку?

Головачев достал записную книжку:

— Начальник снабжения Перельман. Тоже есть интересные моменты с поставками.

— Отлично, — я взял со стола свежий номер «Торгово-промышленной газеты». — Готовьте документы. Будем чистить кадры. Тщательно и методично.

За окном падал снег, припорашивая железнодорожные пути, уходящие к заводским складам. Где-то в цехах гудели машины — производство не останавливалось.

Мы в кабинете технического директора продолжали кропотливую работу по наведению порядка.

— И еще, Семен Артурович, — добавил я. — Свяжитесь с нашим человеком в ОГПУ. Пусть проверят, не было ли у Никольского контактов с людьми Крестовского. Что-то мне подсказывает — тут может быть связь.

Вечером, когда основная волна увольнений уже прошла, я вызвал Соколова в кабинет. За окном мела поземка, и в свете уличных фонарей снежинки казались золотистыми. В печи потрескивали березовые дрова, распространяя уютное тепло.

Петр Николаевич вошел немного настороженно — события последних дней явно выбили его из колеи. Его видавший виды пиджак с протертыми локтями казался еще более помятым, чем обычно, а пенсне на шнурке слегка подрагивало.

— Присаживайтесь, Петр Николаевич, — я достал из буфета бутылку коньяка «Шустов» с царской печатью и два хрустальных стакана. — День был тяжелый, не откажетесь?

Главный инженер опустился в кресло у камина, машинально протирая стекла пенсне батистовым платком:

— Признаться, Леонид Иванович, я все думаю… — он замялся, подбирая слова. — Никольский столько лет работал, и Перельман… Как-то оно все…

— Жестко? — я разлил коньяк. — Да, жестко. Но необходимо. Знаете, Петр Николаевич, завод — как механизм. Одна ржавая шестеренка — и вся машина начинает работать со сбоями.

Соколов принял стакан, задумчиво глядя на играющий в хрустале янтарный напиток. На столе между нами лежали папки с документами — доказательства махинаций уволенных управленцев.

— Я ведь догадывался, — произнес он наконец. — Особенно по поставкам. Цены явно завышены, качество хромает. Но думал — может, время такое.

— Время всегда такое, — я отхлебнул коньяка. — Только одни используют его для воровства, а другие — для работы. Вот вы, Петр Николаевич, сколько лет на заводе?

— Двадцать три года, — он машинально поправил цепочку карманных часов. — Еще при вашем батюшке начинал, царство ему небесное.

— И за все эти годы — ни одного пятна на репутации. Потому что для вас завод — не кормушка, а дело жизни. — Я достал из ящика стола папку с чертежами. — Вот, посмотрите. Это проект модернизации мартеновского цеха. Полностью новая схема, с реконструкцией регенераторов.

Соколов надел пенсне, склонился над чертежами. В его глазах загорелся профессиональный интерес:

— Позвольте… Но это же… Очень смелое решение. И дорогое.

— Деньги найдем, — я подлил ему коньяка. — Главное — нужны надежные люди для реализации. Люди, которым можно доверять.

Он поднял на меня внимательный взгляд:

— Вы поэтому так… решительно?

— Именно. Старые кадры, погрязшие в махинациях, никогда не возьмутся за серьезную модернизацию. Им выгодно, чтобы все оставалось как есть. А нам нужно двигаться вперед. Давайте, где ваши проекты. Я давно хотел посмотреть.

Соколов достал бумаги. Я углубился в них. Время шло.

В кабинете пахло табаком и машинным маслом. Массивный дубовый стол с зеленым сукном завалили чертежи. На стене тикали старинные часы «Павел Буре», оставшиеся еще с довоенных времен. Рядом висели схемы оборудования в простых рамках и диаграммы выполнения плана, начерченные цветными карандашами.

Соколов, в потертом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и неизменном пенсне на шнурке, раскладывал на столе ватманские листы. Его длинные пальцы с въевшимися чернильными пятнами двигались по чертежам с профессиональной уверенностью. На углу стола примостился никелированный портсигар и чернильный прибор немецкой фирмы «Пеликан».

Объясняя схему модернизации мартеновского цеха, главный инженер то и дело поправлял сползающее пенсне характерным жестом — привычка, выдававшая нервозность. Мой взгляд зацепился за необычный эскиз, лежавший в стороне. Чертеж был выполнен на плотном ватмане, безупречно четкие линии говорили о руке настоящего профессионала. Но главное — техническое решение казалось поразительно современным.

— А это что? — я потянулся к листу, чувствуя легкое напряжение в раненом плече.

Соколов заметно смутился, его окладистая бородка с проседью дернулась:

— А, это… — он замялся, теребя золотую цепочку от карманных часов. — Один из наших молодых конструкторов предложил. Сорокин, из конструкторского бюро.

Я внимательно изучал чертеж, выполненный остро отточенным карандашом «Кох-и-Нор». Система рекуперации тепла для мартеновских печей была продумана до мелочей, с применением новейших инженерных решений. В памяти всплыли чертежи с Магнитки образца 1995 года — мы тогда внедряли похожую схему, она давала экономию топлива до сорока процентов.

— И что думаете? — спросил я, отмечая про себя ювелирную точность расчетов.

— Технически грамотно, — Соколов снял пенсне, принялся протирать стекла батистовым платком с вышитыми инициалами. В его движениях чувствовалась внутренняя борьба. — Но Штром раскритиковал. Говорит, слишком рискованно отходить от проверенных схем. Молодежь… они же горячие, максималисты. Сорокин чуть заявление об уходе не написал.

— Расскажите подробнее про этого Сорокина.

— Толковый парень, — Соколов оживился, и его усталое лицо преобразилось. — Двадцать шесть лет, Промакадемию с отличием закончил. Отец был инженером-путейцем на Николаевской железной дороге, погиб в Гражданскую. Живет с матерью в коммуналке на Маросейке, в бывшем купеческом доме. Зарплата младшего конструктора — тридцать пять рублей, сами понимаете…

— А почему не продвигаете?

— Так характер сложный, — вздохнул главный инженер, присаживаясь в скрипучее венское кресло. — С ветеранами конфликтует, все новое предлагает. Вот недавно с Штромом сцепились у чертежной доски — чуть до скандала не дошло. Тот его сорокой в небе обозвал, а Сорокин в ответ про закостенелость и саботаж. Еле разняли.

Я поднялся, с грохотом отодвинув стул. Соколов тоже вскочил.

— Ну-ка, пойдемте посмотрим этого вашего гениального бунтаря.

Мартеновский цех встретил нас жаром и грохотом. Под закопченными фермами крыши двигались мостовые краны производства «Красного путиловца». От печей, облицованных потрескавшимся шамотным кирпичом, волнами исходил раскаленный воздух.

Возле третьей печи я заметил худощавого молодого человека в потертой кожанке довоенного образца. Он что-то записывал в блокнот, пристроив его на край разливочного ковша. На носу поблескивали очки в простой стальной оправе, а из нагрудного кармана торчала логарифмическая линейка «Фабер-Кастель».

Сорокин поднял голову — открытое интеллигентное лицо, внимательные серые глаза за стеклами очков. На подбородке свежая царапина — видимо, от металлической заготовки. Руки в технической саже, но с аккуратно подстриженными ногтями — признак интеллигентной семьи.

— Замеры делаете? — спросил я, отмечая профессиональную сосредоточенность молодого инженера.

— Да, температурный режим проверяю, — он говорил четко, с той особой интонацией, которая выдает человека, привыкшего отстаивать свои идеи. В руках поблескивал новенький немецкий пирометр «Сименс». — Если позволите, Леонид Иванович… У нас тут серьезные отклонения от расчетного режима. Особенно в зоне регенераторов.

— Видел ваш проект, — перебил я, наблюдая, как в его глазах мелькнула искра надежды. — Интересное решение с рекуперацией тепла. Особенно схема движения газов в регенераторах увеличенного объема.

Сорокин мгновенно преобразился. Исчезла настороженность, которую я заметил при первом взгляде, — сказывался горький опыт общения со старшими коллегами. Он достал из потертого планшета из свиной кожи сложенный вчетверо ватманский лист:

— Вы понимаете, Леонид Иванович, если установить регенераторы увеличенного объема и изменить систему подачи топлива… — его пальцы, испачканные графитной пылью от карандаша «Кох-и-Нор», быстро набрасывали схему на обратной стороне температурного графика. — Вот смотрите: при такой конфигурации камер мы получаем повышение температуры подогрева воздуха на сто восемьдесят градусов. А если еще добавить промежуточный теплообменник системы «Сименс»…

Он говорил со страстью увлеченного человека, четко и по делу. В его расчетах чувствовалась основательная школа Промакадемии, помноженная на природный инженерный талант. Краем глаза я заметил, как Соколов одобрительно кивает, поглаживая бородку.

— И какая ожидаемая экономия топлива? — спросил я, хотя уже знал ответ по опыту будущего.

— По предварительным расчетам, до тридцати восьми процентов, — Сорокин достал из нагрудного кармана потрепанный блокнот в клеенчатом переплете. — Вот, я все подсчитал. Если взять текущий расход кокса на тонну стали…

— Зайдите ко мне завтра в десять, — прервал я его, заметив, как в дальнем конце цеха появилась характерная сутулая фигура Штрома. — Посмотрим ваши расчеты подробнее. И еще пару идей обсудим. Особенно интересует ваше мнение по поводу реконструкции нагревательных колодцев.

Сорокин явно не ожидал такого поворота. Он растерянно поправил очки, на линзах которых плясали отблески от раскаленного металла:

— Но… Виктор Карлович сказал, что моя идея слишком радикальна. Он считает, что немецкие печи…

— Забудьте, что сказал Виктор Карлович, — я намеренно повысил голос, чтобы слышал приближающийся Штром. — Завтра в десять. С полным комплектом чертежей и расчетов. И подготовьте смету — будем внедрять.

Когда мы вышли из цеха, Соколов покачал головой, вытирая платком запотевшее пенсне:

— Рискованно, Леонид Иванович. Штром может обидеться. Он все-таки старый специалист, с немецким дипломом…

— Пусть обижается, — усмехнулся я. — Нам нужны такие специалисты. Молодые, знающие, без старых предрассудков. А Штрому придется привыкать к новым временам. Как и всем нам.

За окном догорал короткий зимний день. В цехах гудели машины, в морозном воздухе пахло горячим металлом и приближающимися переменами.

Глава 5

Германский след

Телефонный звонок разбудил меня в половине шестого утра. Черный эбонитовый аппарат «Красная Заря» на прикроватной тумбочке заливался пронзительной трелью. Левой рукой я с трудом дотянулся до трубки — правое плечо отозвалось тупой болью, напоминая о недавнем ранении.

— Леонид Иванович, беда! — голос Головачева звенел от волнения. Я живо представил, как мой секретарь в своем неизменном сером костюме-тройке нервно протирает запотевшие стекла пенсне батистовым платком. — На заводе забастовка намечается. Люди Никольского народ мутят.

Сквозь морозные узоры на окнах пробивался тусклый свет газового фонаря. В камине едва тлели угли — Агафья Петровна, моя экономка из «бывших», всегда топила по-старому, экономно.

— Подробности, — скомандовал я, с трудом натягивая брюки. В голове уже выстраивался план действий — опыт усмирения рабочих волнений в лихие девяностые и в начале двухтысячных мог пригодиться и здесь.

— Ночная смена отказалась приступать к работе. В мартеновском цехе собрание. Человек триста, не меньше. Требуют вернуть уволенных.

Я мысленно чертыхнулся. Плечо противно ныло, а день обещал быть трудным.

— Кто зачинщики?

— Мастер Фомин из второго цеха, он с Никольским в одном доме живет. И Глушков из профсоюза там же крутится.

На губах появилась невольная усмешка. Глушков, заместитель председателя профсоюза, тучный мужчина с вечно потным лицом и жидкими усиками.

Главный специалист по «серым» схемам через кассу взаимопомощи. Неудивительно, что он встревожился после чистки кадров.

— Что Рябов?

— Николай Кузьмич на месте, пытается урезонить. Но его не очень слушают.

Я представил себе коренастую фигуру председателя профсоюза — бывшего путиловского рабочего с окладистой седеющей бородой. Рябов был из тех старых производственников, что искренне болели за дело. В нем чувствовалась природная основательность, которую не вытравили даже революционные годы.

— Буду через двадцать минут. Соберите в малом зале правления всю документацию по премиальному фонду. И пусть Котов подготовит особую папку по Фомину. Должно быть что-то интересное.

Одеваясь, я поймал свое отражение в высоком зеркале в бронзовой раме, наследство от прежних хозяев особняка. Костюм от Журкевича сидел безупречно, скрывая повязку на плече. Галстук «Пеликан» темно-синего шелка оттенял белизну накрахмаленного воротничка. Внешний вид для таких ситуаций — половина успеха, это я усвоил еще в прошлой жизни.

Новенький «Мерседес-Бенц 630K» ждал у парадного. Степан, мой шофер, молодой парень с обветренным лицом и цепким взглядом бывшего фронтовика, уже прогрел двигатель. Его кожаная куртка «Москвошвей» поскрипывала, когда он открывал дверцу. Рядом на заднем сиденье, обитом темно-зеленой кожей, лежал тяжелый портфель из русской юфти. Подарок отца Краснова еще до революции.

Мороз разрисовал стекла причудливыми узорами, но печка исправно грела салон. В полумраке приборной панели тускло светились шкалы немецких приборов.

Пока мы ехали по заснеженным улицам, я перебирал в уме варианты действий. В такие моменты особенно остро ощущалась разница эпох — в девяностых можно было действовать жестче, здесь требовалась тонкая игра.

У проходной уже собралась приличная толпа. В свете чадящих керосиновых фонарей «Летучая мышь» клубился пар от дыхания, слышались возбужденные голоса. Кто-то размахивал листовками, отпечатанными на серой бумаге «Полиграфтреста».

На импровизированной трибуне, перевернутом ящике из-под инструментов, стоял Фомин. Рябое лицо с прокуренными желтыми зубами искажала гримаса праведного гнева. Потертая кепка «Скороход» то и дело съезжала на затылок, когда он размахивал руками.

— Товарищи! — надрывался он хриплым голосом заядлого курильщика. — Не дадим разрушить наш завод! Долой буржуйские порядки!

В малом зале правления уже ждали. Головачев, в неизменной тройке и с золотым пенсне на цепочке, нервно перебирал бумаги. Рядом сидел Котов, сухонький старичок в поношенном сюртуке, явно сшитом еще до войны в ателье Манделя. Перед ним на дубовом столе громоздились конторские книги в черном коленкоре.

Председатель профсоюза Рябов, в добротном, но потертом костюме и свежей косоворотке «Трехгорка», хмуро разглядывал схему цехов, прикрепленную к стене кнопками. На его широком лице с окладистой бородой читалось беспокойство.

Под закопченным потолком тускло горела люстра с матовыми плафонами «Светлана». В углу потрескивала печь-голландка, обложенная белым кафелем «Товарищества Бергенгейм».

— Вот, смотрите, — Василий Андреевич протянул мне тонкую папку в черном коленкоре. Его морщинистые пальцы, испачканные чернилами «Радуга», слегка подрагивали. — Фомин три года назад проходил по делу о хищении цветного металла. Никольский замял, но документы сохранились.

Я пробежал глазами докладную записку, написанную каллиграфическим почерком на бланке заводской охраны. Бумага была плотная, с водяными знаками Добрушской фабрики.

— А это выписки из кассы взаимопомощи, — главбух положил передо мной потрепанную конторскую книгу с медными уголками, выпуска «Ленинградской писчебумажной фабрики». — За последний год Фомин получил три ссуды. Общая сумма — восемьсот рублей. Оформлял Глушков.

Я провел пальцем по ровным строчкам, выведенным фиолетовыми чернилами «Грифель». В памяти всплыли похожие документы из девяностых. Только тогда это называлось «черной кассой». Суть оставалась той же: деньги, компромат, зависимость.

— Сколько рабочих сейчас в цехах? — спросил я, разминая затекшее плечо.

Рябов оторвался от схемы на стене. В его окладистой бороде поблескивала седина, а на широких рабочих ладонях виднелись старые шрамы от ожогов — память о путиловских годах.

— Около шестисот человек, — он нервно теребил роговую пуговицу на потертом пиджаке. От него пахло махоркой «Дукат» и машинным маслом. — В основном ночная смена и те, кто пришел к утренней. Фомин грозится остановить мартены.

— А что люди говорят?

— Разное, — председатель профсоюза тяжело опустился на венский стул фабрики «Войцеховский», жалобно скрипнувший под его весом. — Кто-то недоволен увольнениями. Но большинство просто выжидает. Особенно после истории с металлоломом — все же видели, какие деньги налево уходили.

Я достал из портфеля папку с расчетами нового премиального положения. Бумаги были отпечатаны на «Ремингтоне», четкие строки на плотной бумаге «Сокол». Каждая цифра была выверена и перепроверена — опыт составления бизнес-планов в прошлой жизни пригодился.

Головачев между тем нервно протирал пенсне батистовым платком. Его тонкие пальцы, привыкшие к канцелярской работе, слегка подрагивали. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо старой работы, видимо, еще от фирмы Фаберже.

— Значит так, — я положил перед собой часы «Молния» из никелированного мельхиора. — Через пять минут я выступаю в мартеновском цехе. Семен Артурович, соберите там народ. И пригласите Сорокина с чертежами новых печей.

Молодой конструктор, худощавый, в потертом пиджаке и очках в стальной оправе, уже ждал в коридоре. В руках держал папку из свиной кожи, набитую ватманскими листами. На лацкане пиджака поблескивал значок выпускника Промакадемии.

— Василий Андреевич, готовьте документы по хищениям, будем показывать, — я повернулся к главбуху. — А вы, Николай Кузьмич, держите наготове свою агентуру. Как только Фомин начнет выступать, ваши люди должны задавать правильные вопросы.

Мартеновский цех встретил нас жаром и гулом голосов. Под закопченными фермами клубился пар, смешанный с сизым дымом папирос «Пушка».

Огромные окна под потолком, затянутые морозными узорами, едва пропускали серый утренний свет. Вдоль стен тянулись чугунные трубы парового отопления, окрашенные суриком.

Рабочие, в промасленных спецовках «Ростекстиль» и кожаных фартуках, сгрудились вокруг импровизированной трибуны. В их лицах читалась настороженность: годы революции и Гражданской приучили людей к осторожности.

Фомин, весь красный от натуги, размахивал зажатой в кулаке кепкой:

— Товарищи! Нас хотят лишить лучших специалистов! Тех, кто годами…

— А может расскажешь про металлолом, Фомин? — прогремел от мартеновской печи №3 бас старого мастера Кузьмича. Его могучая фигура в прожженной спецовке возвышалась над толпой. — Сколько ты с Никольским на этом имел?

Я заметил, как по рядам рабочих прошел шепоток. План Рябова сработал — его люди начали задавать нужные вопросы.

— Это провокация! — выкрикнул Фомин, но в его осипшем голосе явственно прозвучала неуверенность. Желтые от табака пальцы нервно комкали кепку.

Настал мой момент. Одним движением я развернул папку с документами:

— Вот доказательства! Все подписи, все накладные. Восемьсот рублей ссуд за год, это только официально. А сколько неофициальных откатов?

По толпе прошел глухой ропот. Даже сквозь шум мартеновских печей было слышно, как люди переговариваются, обсуждая услышанное.

— Но это еще не главное, — я сделал паузу, чувствуя, как напряглась аудитория. Плечо ныло от боли, но сейчас было не до нее. — Вот что действительно важно.

Сорокин, подсвечивая чертежи штормовым фонарем «Летучая мышь», начал объяснять схему модернизации печей. Его глаза за стеклами очков горели неподдельным энтузиазмом:

— При такой конструкции регенераторов экономия топлива достигает сорока процентов!

— А значит, — подхватил я, — можем повысить расценки. Вот новое положение о премировании. Треть экономии — в фонд заработной платы, треть — на модернизацию, остальное — на социальные нужды работников заводов.

Я разложил на ящике документы с расчетами. Цифры красноречивее любых слов.

— Выбор за вами, товарищи, — мой голос эхом отразился от закопченных сводов. — Либо старые порядки с воровством и откатами. Либо честная работа, новые технологии и достойные деньги.

В наступившей тишине отчетливо слышалось, как гудят мартеновские печи и потрескивают электрические лампы «Светлана» под потолком.

Первым не выдержал Кузьмич. Его прокопченное временем лицо с седыми бровями выражало неподдельный интерес:

— А ну-ка, молодой человек, покажи схему поближе. Что там у тебя за подача воздуха придумана?

Вокруг Сорокина мгновенно образовалась группа технически грамотных рабочих. Молодой инженер, поправляя сползающие очки, увлеченно объяснял детали конструкции.

Фомин попытался что-то выкрикнуть про «буржуйские затеи», но его слова потонули в общем гуле обсуждения. Вскоре агитатор и вовсе исчез, как потом доложил Рябов, спешно покинул завод.

К девяти утра мартеновский цех работал в полную силу. Из труб валил густой дым, у печей сновали рабочие, позвякивали цепи мостового крана.

— Ловко вы их, Леонид Иванович, — Головачев аккуратно укладывал документы в портфель. На его лице читалось неприкрытое восхищение.

— Главное — дать людям перспективу.

Я посмотрел в окно кабинета, где падал крупными хлопьями снег. Сейчас я чувствовал приятную усталость. В конце концов, управление людьми не слишком изменилось за сто лет, что в девяностых, что в двадцатых побеждает тот, кто умеет сочетать кнут и пряник.

Когда страсти в цехе улеглись, я вернулся в заводоуправление. В кабинете Никольского, отделанном темными дубовыми панелями, все еще витал запах его любимых папирос «Дюшес». На массивном письменном столе красного дерева, оставшемся еще с дореволюционных времен, громоздились стопки бумаг.

— Нужно все проверить, — я повернулся к Котову, который устало опустился в потертое кожаное кресло. — Василий Андреевич, где у него сейф?

Главбух поправил съехавшее пенсне:

— За картиной. Там несгораемый шкаф «Сан-Галли» образца 1913 года. Только он заперт, а ключи Никольский не сдал.

Я подошел к масляному пейзажу в тяжелой золоченой раме. Унылый зимний вид какой-то усадьбы. Отодвинув картину, увидел вделанный в стену сейф с массивной бронзовой ручкой. На дверце красовался вензель «Ф. Р. Санъ-Галли».

— Придется вскрывать, — я провел пальцами по холодному металлу. — Семен Артурович, найдите слесаря Митрича. Он вроде раньше в медвежатниках ходил…

Через полчаса Митрич, сухонький старичок с хитрым прищуром, уже колдовал над замком, орудуя какими-то инструментами. От его промасленной спецовки пахло керосином и металлической пылью.

— Хороший замок, — бормотал он, прикладывая к дверце стетоскоп в потертой резиновой трубке. — Немецкий механизм, «Цейс» ставил. До войны такие делали…

Наконец что-то щелкнуло, и тяжелая дверца медленно открылась. Внутри, на полках, обитых зеленым сукном, лежали папки и конторские книги.

— Так-так, что тут у нас? — я начал просматривать документы. Большинство оказалось обычной заводской документацией: накладные, счета, деловая переписка.

Но одна папка, перевязанная бечевкой, привлекла мое внимание. Плотная кожаная обложка, тисненная готическим шрифтом надпись «Krupp Stahlwerke». Развязав бечевку, я открыл первую страницу.

Это оказалась техническая документация на немецком языке: чертежи, спецификации, описания технологических процессов. Бумага пожелтела от времени, но типографская печать оставалась четкой. На титульном листе стояла дата — 1912 год.

— Василий Андреевич, — позвал я главбуха, — а вы не знаете, у нас до войны были связи с немецкими заводами?

Котов оживился:

— Еще какие! Ваш батюшка, Иван Михайлович, тесно сотрудничал с немцами. Почти все оборудование у нас было крупповское. И специалисты их часто приезжали. А что вы нашли?

Я продолжал перебирать бумаги. Под технической документацией обнаружилась деловая переписка: письма на бланках различных германских фирм, коммерческие предложения, контракты. И, что особенно заинтересовало, список контактных лиц с адресами.

— Любопытно, — пробормотал я, разглядывая печати и подписи. В голове уже складывался план. — Очень любопытно…

Некоторые из этих фирм я знал по своей прошлой жизни. Они пережили обе мировые войны и успешно работали даже в девяностые.

А значит, можно попробовать восстановить старые связи. Тем более что сейчас, в 1928 году, после Рапалльского договора, торговля с Германией активно развивалась.

— Семен Артурович, — я повернулся к секретарю, — свяжитесь с торгпредством. Узнайте, кто сейчас курирует металлургическую промышленность. Нам нужно организовать несколько встреч.

Пока Головачев записывал поручение в свой блокнот, я продолжал изучать документы. За годы революции и Гражданской войны многое было утрачено, но главное сохранилось — технологии и контакты. А это уже немало для начала большой игры.

Старый сейф преподнес неожиданный подарок. Теперь предстояло им правильно распорядиться.

К вечеру я перебрался в свой кабинет в правом крыле заводоуправления. За окнами с тяжелыми бархатными портьерами цвета бордо мягко падал снег. В большой голландской печи, облицованной белым кафелем «Товарищества Гельдвейн-Ваулин», потрескивали березовые дрова. На стене размеренно тикали напольные часы в высоком дубовом корпусе, еще одно наследство от прежних времен.

Я устроился за массивным письменным столом красного дерева, на котором под зеленым сукном была разложена найденная в сейфе Никольского документация. Лампа под зеленым плафоном «Мосэлектрик» отбрасывала мягкий свет на страницы.

Рядом стояла чашка крепкого чая из старого севрского фарфора, Агафья Петровна считала, что в такой посуде чай вкуснее. Это она заботливо отправила сюда посуду через Степана.

Первым делом я взялся за толстую папку в потертом кожаном переплете с тиснением «Korrespondenz mit deutschen Partnern, 1912–1914». Внутри обнаружилась обширная переписка с немецкими заводами, написанная на плотной бумаге с водяными знаками.

— Может быть, вызвать переводчика? — осторожно спросил Головачев, пристраивая на край стола конторские счеты. В его пенсне отражалось пламя керосиновой лампы, которую он предусмотрительно принес на случай перебоев с электричеством.

— Не нужно, — я покачал головой, разбирая готический шрифт. — Справлюсь сам.

Глава 6

Далекие планы

В прошлой жизни я часто имел дело с немецкой технической документацией — в девяностые годы половина оборудования для металлургических заводов шла из Германии. Язык почти не изменился за эти годы, разве что термины стали чуть архаичнее.

В письмах то и дело мелькало имя «Herr Wilhelm Schmidt». Это оказался технический директор завода Круппа в Эссене.

Судя по тону переписки, с заводом Красновых у него сложились особые отношения. Помимо чисто деловых вопросов в письмах обсуждались охота, семейные дела, взаимные визиты.

Каталог завода Круппа за 1914 год оказался роскошным изданием в кожаном переплете с тиснением. Иллюстрации выполнены в технике глубокой печати, каждый чертеж сопровождался подробными спецификациями. Листая страницы, я отметил, что многие технические решения актуальны до сих пор.

— Семен Артурович, — я оторвался от документов, — найдите мне всю современную информацию по этим фирмам. Особенно интересуют их нынешние представительства.

Головачев кивнул и направился к шкафу с недавней перепиской. Через несколько минут он вернулся с папкой, на которой значилось: «Переписка с торгпредством, 1925–1927».

— Вот, Леонид Иванович, любопытное совпадение, — он протянул мне лист с официальным бланком торгпредства. — Помните того герра Шмидта из довоенных писем? Так вот, его сын Курт сейчас возглавляет представительство «Объединенной торговой компании» в Риге. Они как раз занимаются поставками промышленного оборудования.

Я почувствовал, как учащается пульс. В девяностых мы тоже часто использовали прибалтийские страны как мост между Россией и Западом. А тут такая удачная зацепка, сын старого партнера.

В коридоре послышались шаги — это вернулся Котов, главный бухгалтер. Его морщинистое лицо раскраснелось от мороза, пенсне запотело.

— Нашел еще кое-что интересное, Леонид Иванович, — он положил на стол пожелтевшую папку с сургучными печатями. — В старом архиве обнаружил. Документы по финансовым схемам с немецкими банками. Через Ригу работали, очень хитро придумано.

Я развязал тесемки на папке. Внутри лежали копии аккредитивов, биржевые сводки, телеграммы с закодированными сообщениями.

Довоенная схема работы с немецкими партнерами, элегантная в своей простоте. Официальные платежи шли через российские банки, а реальные деньги — через рижских посредников.

— Василий Андреевич, — я протянул бухгалтеру пожелтевший бланк векселя со штампом «Русско-Азиатского банка», — как думаете, подобная схема может работать сейчас? Через Общество взаимного кредита?

Котов близоруко всмотрелся в документ, поправляя пенсне на крючковатом носу:

— В принципе… — он достал потертую записную книжку в клеенчатом переплете. — У нас есть выход на латвийский банк. Если правильно оформить как оплату за консультационные услуги…

Советская власть нуждается в модернизации, размышлял я, разглядывая схему регенеративной системы мартеновской печи в каталоге Круппа. Сталин это понимает. А значит, тот, кто предложит работающий механизм получения западных технологий, станет необходимым для системы.

В голове постепенно складывался план. Опыт девяностых подсказывал: в такие переломные моменты главное — правильно выбрать момент и партнеров.

Рижский след казался многообещающим. Неофициальный канал через Курта Шмидта мог открыть дорогу к немецким технологиям.

— Так, — я достал из ящика стола свежий блокнот «Гознак» в коленкоровом переплете. — Записывайте. Первое: подготовить официальное письмо в берлинское торгпредство о заинтересованности в немецком оборудовании. Нужно создать легальное прикрытие.

Головачев быстро строчил в блокноте перьевой ручкой «Союз», его аккуратный почерк бежал по линованной бумаге.

— Второе, — я повернулся к Котову, — подготовьте смету в двух вариантах. Официальную — для Москвы, и реальную — для внутреннего пользования. Проработайте схему финансирования через Ригу.

За окном уже стемнело. На заводском дворе зажглись электрические фонари «Светлана» электролампового завода «Айваз», в их свете кружились снежинки. В цехах продолжалась работа — доносился глухой гул мартеновских печей.

— И самое главное, — я аккуратно сложил старые письма герра Шмидта, — нужно организовать неформальную встречу с его сыном Куртом. Непосредственно в Риге, без лишнего шума. Официальный повод — закупка запчастей для существующего оборудования.

План действий ясен. Первый шаг — восстановить старые связи через Ригу. Второй — наладить канал поставок современных технологий. Третий, и самый важный — доказать Сталину, что частные предприниматели могут стать эффективным инструментом модернизации страны. Хотя это будет ой как трудно.

— Готовьте документы для поездки в Ригу, — распорядился я, убирая бумаги в несгораемый шкаф «Сан-Галли». — И свяжитесь с нашим человеком в торгпредстве. Пусть прощупает почву в Берлине.

Возможно, думал я, глядя на ночной заснеженный двор, что это наш шанс изменить ход истории. Создать систему, где частная инициатива работает на благо государства. Где НЭП не сворачивают, а развивают. Где модернизация идет не через ГУЛАГ, а через эффективное сотрудничество с Западом.

За спиной тикали старые немецкие часы, отсчитывая время до начала большой игры.

Но долго рефлексировать я не мог. Натура не такая.

Закончив с немецкими документами, я взглянул на часы. Половина восьмого.

Самое время для выхода в свет.

— Семен Артурович, — я повернулся к секретарю, — закажите мне столик в «Праге». И пусть Степан подаст «Мерседес» через полчаса.

Дома я переоделся в новый костюм от Журкевича. Угольно-черная английская шерсть подчеркивала фигуру. Белоснежная сорочка «От Эйхгорна» с серебряными запонками, шелковый галстук «Пеликан», лаковые штиблеты «Скороход». Полный образ успешного нэпмана. В кармане жилета поблескивала платиновая цепочка от часов «Мозер».

Ресторан «Прага» встретил меня теплом, светом и музыкой. В вестибюле, отделанном темным дубом, важно прохаживался швейцар в ливрее с золотыми галунами. Гардеробщик принял мое кашемировое пальто от Манделя и котиковую шапку с почтительным поклоном.

В большом зале с хрустальными люстрами «Товарищества Эриксон» царило оживление. За белоснежными столами, сервированными кузнецовским фарфором и серебром «Хлебникова», сидела вся нэпманская Москва. Дамы в парижских туалетах, мужчины в дорогих костюмах, звон бокалов и негромкий гул разговоров.

На эстраде играл джаз-банд. Саксофонист в белом смокинге выводил модную мелодию «Чикаго». Возле рояля «Бехштейн» стояла певица в платье цвета бургундского вина, расшитом чешским бисером.

Метрдотель, благообразный старик с седыми бакенбардами, проводил меня к столику у окна, где уже сидел Михаил Борисович Гольдштейн. Импортер швейцарских часов, в прошлом владелец часовой мастерской на Кузнецком мосту.

— А, Леонид Иванович! — его круглое лицо расплылось в улыбке. — Выбрались наконец из своего завода? А то все дела да дела…

Официант в белоснежной накрахмаленной манишке почтительно склонился:

— Господам угодно шампанское? Только что получили «Вдову Клико» урожая 1914 года.

— И салат «Оливье», — кивнул Гольдштейн. — Здесь его делают почти как в старом «Эрмитаже».

Я окинул взглядом зал. За соседним столиком Семен Маркович Розенталь — владелец «Торгового дома пушнины». Угощал коньяком «Шустов» каких-то иностранцев.

Чуть дальше восседал грузный Абрам Копелевич, державший сеть галантерейных магазинов. В углу степенно ужинал профессор Преображенский из Первой градской. Говорили, что он берет золотом за операции.

— Как дела на металлургическом фронте? — Гольдштейн ловко орудовал серебряной хлебниковской вилкой. — Говорят, у вас там какие-то волнения были?

— Обычные трудовые будни, — я равнодушно пожал плечами, отметив про себя, как быстро расходятся новости в Москве.

На эстраде певица закончила «Чикаго» и начала «Под знойным небом Аргентины». Ее низкий грудной голос заставил меня обернуться.

В свете хрустальных люстр поблескивали темно-рыжие волны волос, уложенные в модную прическу. Длинное платье подчеркивало точеную фигуру, а в глазах цвета выдержанного коньяка плясали озорные искорки.

— Мадемуазель Тамара, — заметив мой интерес, прошептал Гольдштейн. — Говорят, училась в консерватории, из хорошей семьи. После революции отец, профессор правоведения, эмигрировал в Париж. А она осталась…

Я продолжал пристально смотреть на певицу. А ничего так девушка, симпатичная.

— Кстати, как ваше здоровье? — Гольдштейн участливо понизил голос. — Мы все были так встревожены, когда узнали… Такое дерзкое нападение! Я сразу своему шурину позвонил, он в Боткинской ординатором служит, хотел устроить консультацию у профессора Вайсброда.

— Благодарю за заботу, — я слегка поморщился, изображая остаточную боль в плече. — Доктор Савельев отлично справился. Знаете, старая школа. Еще у отца моего в больнице работал.

— Да-да, помню Ивана Петровича, замечательный доктор! — Гольдштейн промокнул губы крахмальной салфеткой. — А все-таки поберегли бы вы себя, Леонид Иванович. Времена неспокойные…

К столику подошел Розенталь, благоухая французским одеколоном «Убиган»:

— Рад видеть вас в добром здравии! Мы с супругой так переживали. Софья Марковна даже свечку в синагоге ставила за ваше выздоровление.

Я благодарно кивал, отмечая про себя, как быстро в Москве сформировался образ «пострадавшего за дело» промышленника. Такая репутация могла пригодиться.

Тем временем на эстраде Тамара начала «Две гитары». Ее голос, то страстный, то печальный, заставлял вибрировать хрустальные подвески люстр. Я поймал ее взгляд. Она определенно заметила мой интерес.

— Шампанского для мадемуазель, — негромко сказал я официанту, вкладывая в руку новенькую червонную купюру. — И передайте записку.

На листке из блокнота «National» я написал всего одну фразу: «Ваш голос напомнил мне Париж. Разрешите поделиться воспоминаниями?»

Во время перерыва Тамара присоединилась к нашему столику. Вблизи она оказалась еще красивее. Тонкие черты лица, породистая бледность, чуть заметная ирония в уголках губ.

От нее пахло французскими духами «Коти» и чем-то неуловимо личным. Может быть, той самой «порядочностью из прошлой жизни», о которой говорил Гольдштейн.

— Вы действительно были в Париже? — она изящно отпила шампанское из хрустального бокала богемского стекла.

— В четырнадцатом, перед самой войной, — я намеренно выбрал тот год, о котором знал из документов Краснова-старшего. — Помню кафе «Де ля Пэ» на Больших Бульварах…

— О, мы с папой часто там бывали! — ее глаза загорелись. — А помните месье Анри, того смешного метрдотеля с пышными усами?

Гольдштейн и Розенталь деликатно откланялись, оставив нас вдвоем. Джаз-банд играл что-то медленное и чувственное. Мы говорили о Париже — она о настоящем, я о вычитанном в старых путеводителях, но это не имело значения. Главное было в интонациях, взглядах, недосказанности.

— У меня есть настоящий довоенный «Реми Мартен», — сказал я наконец. — И патефон с пластинками Вертинского.

Она чуть помедлила — ровно столько, сколько требовали приличия:

— Знаете, я ведь никогда не езжу к малознакомым мужчинам…

— Разумеется, — я подозвал метрдотеля. — Будьте добры, закажите отдельный кабинет в «Савойе». И предупредите месье Анри, он меня знает.

Когда мы выходили из «Праги», швейцар почтительно распахнул дверь. У тротуара уже ждал мой «Мерседес». Степан, как всегда безупречный в своей форменной фуражке, помог Тамаре сесть в машину.

Падал крупный пушистый снег. Автомобиль мягко тронулся по заснеженной мостовой. Тамара сидела рядом, задумчиво глядя в окно. В ее рыжих волосах играли отблески уличных фонарей.

Я улыбнулся, глядя на элегантную женщину на соседнем сиденье. Все видели, как я уехал с ней. Все теперь считали меня обычным ловеласом, прожигателем жизни.

Никто не догадался, зачем я отправился в ресторан. Все видели, что я делаю сегодня вечером. Я обеспечил себе полное алиби.

Впереди был вечер, который стоило прожить красиво, как и полагается беспечному нэпману, далекому от политических интриг и промышленного шпионажа.

* * *

В кабинете следователя Рожкова горела лишь настольная лампа «Светлана» под зеленым абажуром. За окном, затянутым морозными узорами, падал снег. Чугунная печка-буржуйка еле теплилась, к ночи истопник экономил дрова. На стене строго взирал портрет Дзержинского в простой деревянной раме.

Рожков, невысокий человек с неприметным лицом и цепким взглядом светло-серых глаз, задумчиво перебирал документы, только что доставленные агентом. Его потертый коричневый костюм-тройка сливался с темной обивкой казенного кресла. В пепельнице «Товарищества М. С. Кузнецова» дымилась папироса «Герцеговина Флор».

— Значит, говорите, Фролов? — Рожков поднял глаза на молодого помощника, стоявшего у двери. — Интересно, очень интересно…

Он достал из папки несколько фотографий, сделанных недавно «Фотокором». На снимках Фролов — заместитель Крестовского, плотный мужчина в дорогом пальто «От Манделя», передавал какой-то сверток известному налетчику по кличке «Косой».

— Товарищ Рожков, — помощник нервно теребил пуговицу на гимнастерке, — там еще накладные есть. На поставки металла. Все липовые.

Следователь взял бланки, отпечатанные в типографии «Полиграфтреста». Фиолетовые чернила, которыми были выведены цифры, уже начали выцветать, но подписи читались отчетливо.

— Любопытная картина вырисовывается, — Рожков откинулся в скрипнувшем кресле. — Фролов проворачивает махинации за спиной Крестовского. Ворует заводское имущество, якшается с бандитами… — он сделал паузу. — А теперь еще и покушение на конкурента организовал. Причем без ведома шефа.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем стенных часов и потрескиванием дров в печке.

— Вот показания кладовщика, — помощник положил на стол еще один документ. — Утверждает, что Фролов лично давал указания о неучтенных отгрузках. И деньги забирал тоже сам.

— А Крестовский? — Рожков взял новую папиросу из портсигара с монограммой.

— По документам чист. Похоже, зам все делал втихую. Даже личные счета Фролова нашли, в Обществе Взаимного Кредита. Приличные суммы.

Рожков достал из ящика стола потрепанный блокнот в клеенчатом переплете, стал делать пометки перьевой ручкой «Союз». Его мелкий убористый почерк бежал по линованной бумаге.

— Так-так… Нелегальные поставки металла через артель «Красный металлист». Связи с уголовниками документально подтверждены. Хищение заводского имущества, есть показания свидетелей. Личный счет на подставное лицо… — он поднял глаза на помощника. — А что с покушением на Краснова?

— Есть показания извозчика, — молодой чекист достал новый лист. — В тот день видел, как Фролов встречался с Косым в трактире Сидорова на Хитровке. Передал конверт. А через два дня случилось покушение.

— Любопытно, — Рожков пощипал редкие усы. — А вот тут еще интереснее. Расписка от некоего Соловьева в получении пяти тысяч рублей золотом. Почерк, между прочим, самого Фролова. И дата — за день до покушения.

В коридоре послышались шаги — ночная смена заступала на дежурство. Где-то хлопнула дверь, звякнули ключи.

— Что с Крестовским делать будем, товарищ следователь? — помощник переминался с ноги на ногу.

Рожков раскурил погасшую папиросу:

— А что с ним делать? Формально он чист. Даже показания есть, что Фролов специально от него все скрывал. Вот, смотрите… — он достал еще один документ. — Докладная от бухгалтера. Пишет, что Фролов заставлял вести двойную отчетность и грозил неприятностями, если расскажет директору.

— Хитро придумано, — хмыкнул помощник.

— Да уж, — Рожков захлопнул папку. — Готовьте ордер на арест Фролова. И группу захвата. Брать будем на рассвете — такие птицы по ночам не спят, документы жгут.

Он посмотрел на часы — стрелки показывали начало одиннадцатого. Где-то в этот момент в ресторане «Прага» беззаботно ужинал Краснов, не подозревая (как должны были думать окружающие) о том, какие события разворачиваются в его отсутствие.

— И еще, — следователь достал из внушительного сейфа «Моссельмаш» еще одну папку. — Пошлите агента в уголовный розыск. Пусть намекнут, что у нас есть информация о связях Фролова с бандой Косого. Пришло время немного встряхнуть хитровский гадюшник.

Глава 7

Ответный удар

Серый «фордик» с потушенными фарами остановился у особняка Фролова на Пятницкой улице в начале шестого утра. Из машины бесшумно выскользнули четыре фигуры в кожаных тужурках. Рожков, куривший папиросу в тени дома напротив, дал знак начинать операцию.

Особняк, двухэтажный, в псевдорусском стиле, с башенкой и резными наличниками, был еще погружен в предрассветный сумрак. Только в окне второго этажа горел свет, отбрасывая тревожные блики на заснеженный тротуар. Из печной трубы поднимался густой дым — жгли бумаги.

— Как в воду глядел, — пробормотал Рожков, сминая окурок. На нем было потертое пальто «Москвошвея» и видавшая виды кепка «Скороход». Обычный прохожий, каких много в этот час спешит на работу.

Дверь черного хода открыли бесшумно. Когда это замки задерживали чекистов? На кухне испуганно вскрикнула кухарка, но ее тут же успокоили.

Фролова застали в кабинете у растопленного камина. При виде оперативников его рука метнулась к столу, где поблескивал никелированный «Браунинг» № 2.

— Гражданин Фролов, вы арестованы по обвинению в хищении социалистической собственно… — Рожков не успел договорить.

Грянул выстрел. Пуля просвистела над головой следователя, расщепив дубовую панель. В ответ загрохотали «маузеры» оперативников.

Фролов успел сделать еще два выстрела из-за опрокинутого кресла красного дерева, прежде чем пуля настигла его. Шелковый халат от Манделя окрасился темным. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают в камине горящие бумаги и тикают настенные часы.

— Оказал вооруженное сопротивление при аресте, — констатировал Рожков, наклоняясь над телом. — Придется писать рапорт о применении оружия.

В несгораемом шкафу нашли документы о хищениях и махинациях, несколько пачек царских червонцев и записную книжку в сафьяновом переплете. Фролов не успел уничтожить все улики.

Когда тело увезли, Рожков задержался в кабинете. Он смотрел на догорающие в камине бумаги, и его цепкий взгляд был задумчив.

В кармане убитого нашелся билет на поезд до Риги на сегодняшний вечер. Кто-то предупредил Фролова, что за ним придут? И какие документы он все-таки успел сжечь?

Впрочем, ответы на эти вопросы уже не имели значения. Дело можно закрывать.

Главный фигурант мертв, а остальные улики указывали только на его личную вину в махинациях с заводским имуществом. Крестовский остался недосягаем. Пока что.

На рассвете по Москве поползли слухи об аресте и перестрелке на Пятницкой. А в особняке на Чистых прудах Леонид Краснов только-только вернулся домой после приятно проведенного вечера, не подозревая (как думали все) о произошедших событиях.

* * *

Хитровка жила своей ночной жизнью. В подвале бывшего доходного дома Бунина, переделанного под ночлежку, собрался воровской сход. Керосиновые лампы «Летучая мышь» едва разгоняли вонючую тьму. Пахло прелой соломой, махоркой и сивухой из подпольного притона Сидорыча.

За колченогим столом восседал Сивый, седой громила с изрытым оспой лицом, в поношенном пиджаке с чужого плеча и красной косоворотке. На узловатых пальцах поблескивали самодельные перстни-печатки. Рядом примостились его подручные: Химик, тощий блатной в кепке и Борода, приземистый налетчик с окладистой бородищей, в которой поблескивала ранняя седина.

Перед ними стояли трое, Косой, Витька Щербатый и Колька Питерский, исполнители неудачного покушения на Краснова. Их привели силой, после того как «проверенный источник» шепнул Сивому о связях троицы с милицией.

— Значит так, граждане-бандиты, — прохрипел Сивый, прикуривая папиросу «Сафо» от керосинки. — Тут до меня слушок дошел… Нехороший слушок.

Косой, высокий мужик с характерным шрамом через всю щеку, в драной тужурке с галунами, дернулся:

— Брешут все! Не было никакого…

— Не перебивай старших! — Сивый грохнул кулаком по столу. Щербатый, низкорослый парень с выбитыми передними зубами, в кепке «Пролетарий», испуганно дернулся. — Говорят, вы, суки позорные, с ментами якшаетесь. Половину денег с дела зажали, а вторую половину легавым занесли.

В углу подвала что-то зашуршало, крысы, привычные обитатели хитровских трущоб, выискивали объедки. С потолка, выложенного старинными сводами, капала вода. В соседней комнате кто-то надрывно кашлял, чахотка косила завсегдатаев ночлежки пачками.

— Вот и бумага есть, — Борода выложил на стол замусоленный конверт. — Тут все написано. И про встречи с агентом угрозыска Петровым, и про малину на Сухаревке, которую ты, Косой, ментам сдал.

Колька Питерский, щеголеватый налетчик в начищенных штиблетах и бушлате с чужого плеча, побледнел:

— Вранье! Это Фролов нас подставил…

— Молчать! — Сивый медленно поднялся. В тусклом свете керосинки его лицо казалось высеченным из серого камня. — За базар ответишь. А теперь…

Косой, видимо, понял, что терять нечего. Его рука метнулась к голенищу, где он прятал финский нож.

Выхватил финку, но Химик был быстрее. Его самодельный «скрамасакс», нож из напильника с наборной рукоятью словно сам прыгнул в руку. Борода уже доставал из-за пазухи тяжелый «наган» с перепиленным курком.

Щербатый рванулся к двери, но споткнулся о подставленную ногу. Его тут же скрутили двое громил в картузах, личная охрана Сивого.

Колька Питерский успел выстрелить из спрятанного в рукаве бушлата «бульдога». Пуля выбила крошку из кирпичной стены. В ответ грохнул наган Бороды, только эхо метнулось под сводами подвала.

В тусклом свете керосиновых ламп началась молчаливая, страшная в своей обыденности драка. Лязгнула сталь, финка Косого встретилась с ножом Химика. Кто-то опрокинул керосинку, по полу разлилось горящее масло.

— Суки! — хрипел Косой, прижатый к стене. Его лицо, перечеркнутое шрамом, было страшным. — Я вам…

Договорить он не успел. Нож Химика вошел под ребра, как в масло. В углу хрипел, оседая на пол, Колька Питерский, пуля Бороды нашла в нем цель. Щербатый скулил, как побитая собака, под ударами тяжелых кулаков.

Через пять минут все было кончено. На заплеванном полу в лужах крови лежали три тела. Сивый брезгливо вытер руки ветошью:

— В Яузу их. С кирпичами. Чтоб без следов.

В грязное окошко под потолком уже сочился серый рассвет. Где-то на улице раздался свисток постового — милиция начинала утренний обход. Но к тому времени, как они добрались до подвала, там уже никого не было. Только три свежих пятна на земляном полу да пустые гильзы в углу напоминали о ночном суде.

На столе осталась лежать та самая бумага, «доказательство» предательства. Но никто уже не узнал, что написал ее человек Краснова, умевший в точности подделывать почерк агентов угрозыска.

Хитровка снова погружалась в свой беспокойный сон. В чайной Сидорыча уже растапливали печь, готовясь к новому дню. Разносчик газет на углу выкрикивал последние новости, об аресте и перестрелке на Пятницкой.

А в притоне «Три ступеньки» уже шептались о страшной участи стукачей, посмевших продать своих уголовному розыску. Никто не связал эти события с покушением на Краснова, все выглядело как обычные разборки в преступном мире.

Круг мести замкнулся. Не осталось никого, кто мог бы связать заказчиков покушения с исполнителями. Краснов мог быть доволен, его план сработал безупречно.

* * *

Вечером в кабинете технического директора было сильно накурено. Соколов в очередной раз демонстрировал неутешительные графики работы мартеновских печей. Синие линии на миллиметровке неуклонно ползли вниз.

— Вот, смотрите, Леонид Иванович, — главный инженер нервно протирал пенсне. — Футеровка не выдерживает. Уже третий раз за месяц печь на капитальный ремонт встает. А запасных огнеупоров нет — все довоенные запасы исчерпаны.

Молодой Сорокин, примостившийся у края стола, развернул чертежи:

— Если мы переделаем систему регенерации тепла, нагрузка на футеровку снизится. Но нужны специальные материалы. Такие в России просто не производят.

Я листал немецкие технические каталоги, найденные в архиве. Вот оно — специальная огнеупорная масса производства завода Круппа. До революции и войны ее использовали на всех передовых металлургических предприятиях.

— А что с поставками через торгпредство? — спросил я у Головачева.

Семен Артурович развел руками:

— Бюрократия, согласования… Пока пробьешь все инстанции, завод встанет. Да и цены через официальные каналы просто неподъемные.

В этот момент на стол легла папка с последними расчетами от Котова. Цифры были неутешительные. Еще месяц такой работы, и мы сорвем все планы по поставкам.

Я вспомнил старые письма, найденные в архиве Краснова-старшего. Переписка с герром Шмидтом из «Круппа». Его сын сейчас в Риге. А там и до Берлина недалеко.

— Семен Артурович, — я захлопнул папку с расчетами, — готовьте документы для поездки в Ригу. Срочно.

— Но как же… — начал было секретарь.

— Официальная цель — закупка запчастей для довоенного оборудования. Неофициальная… — я посмотрел на графики производства. — Будем налаживать прямые контакты. Как в старые времена.

Сорокин просиял:

— Леонид Иванович, если получится договориться о поставках футеровки и новых горелок… Это будет великолепно.

— И заодно посмотрим их последние разработки, — добавил я. — Говорят, у Круппа есть интересные решения по энергосбережению.

Через два дня я уже сидел в международном вагоне. В портфеле лежали чертежи, сметы и, главное, старые письма с фамильной печатью Шмидтов. Иногда для решения новых проблем лучше всего использовать старые связи.

Рига встретила промозглым балтийским ветром. После московских морозов влажный воздух казался особенно неприятным. Я поправил кашемировое пальто от Манделя, купленное специально для этой поездки. Нэпман должен выглядеть солидно, особенно на международных переговорах.

«Русско-Латвийский банк» располагался в старинном особняке на улице Вальню. Массивное здание в стиле северного модерна, с характерными готическими элементами. У входа дежурил швейцар в ливрее с золотыми галунами. Над дверью поблескивала бронзовая вывеска с двуглавым орлом — видимо, осталась с дореволюционных времен.

Курт Шмидт ждал в отдельном кабинете на втором этаже. Комната была отделана темным дубом, на стенах гравюры с видами довоенного Берлина. Массивный письменный стол красного дерева, кожаные кресла «Тонет», на столике — свежие рижские газеты и серебряный кофейный сервиз «Фраже».

Сам Шмидт оказался типичным немецким инженером. Подтянутый, в безупречном костюме от «Hugo Boss», с аккуратно подстриженными усиками. На носу поблескивало пенсне в золотой оправе. Руки — с въевшимися пятнами машинного масла, выдающие человека, который не гнушается работы в цеху.

— Герр Краснов, — он поднялся навстречу, протягивая руку. — Рад познакомиться. Мой отец часто вспоминал ваше семейство.

Я пожал крепкую мозолистую ладонь:

— Взаимно, герр Шмидт. Помню рассказы отца о вашем батюшке. Особенно о той охоте в Шварцвальде…

Он улыбнулся, усаживаясь в кресло:

— Да-да, история с подстреленным кабаном стала легендой. Но, полагаю, вы приехали не только ради воспоминаний?

Я достал из портфеля «Клэдстоун» папку с документами:

— У меня есть интересное предложение для концерна Krupp. Касается производства специальных марок стали.

Шмидт подался вперед. В его глазах за стеклами пенсне мелькнул профессиональный интерес:

— Продолжайте.

— Видите ли, — я раскрыл папку, — у нас есть технология производства особо прочной брони. Разработка еще царских времен, но мы ее усовершенствовали. При этом формально это просто сталь для сельскохозяйственных машин.

Намек был понят мгновенно. После Версальского договора Германии запрещалось производить броню для военной техники. Но никто не мог запретить выпуск стали для тракторов.

— Любопытно, — Шмидт снял пенсне, принялся протирать стекла батистовым платком. — А что вам нужно взамен?

— Технологии производства специальных сплавов. Официально — для мирных целей. Неофициально… — я сделал паузу. — Неофициально нам интересен весь спектр возможностей.

Он кивнул:

— Понимаю. Но как быть с ограничениями на поставку оборудования в СССР?

— У меня есть схема, — я достал еще один документ. — Через латвийские фирмы. Все легально, просто немного сложная структура собственности.

Следующий час мы обсуждали детали. Я намеренно не форсировал события. Пусть привыкнет, проникнется доверием. В конце концов, немцы ценят постепенность.

— Что ж, — Шмидт убрал документы в свой портфель из телячьей кожи, — предложение интересное. Я обсужу его с партнерами. Но… — он помедлил, — как быть с гарантиями?

Я улыбнулся:

— У меня есть счет в швейцарском банке. Можем оформить аккредитив под конкретные поставки. И еще… — я достал последний козырь, — у нас есть возможность производить опытные образцы без лишнего внимания. Если вам понадобится испытать какие-то новые разработки, мы постараемся решить вопрос самым лучшим образом.

В глазах собеседника мелькнуло понимание. Возможность тайно испытывать военную технику была для немцев бесценной.

Когда мы прощались, Шмидт неожиданно спросил:

— А вы знаете, что мой отец хранит ту кабанью голову в своем кабинете? Говорит, это напоминание о том, что русские умеют удивлять.

Я рассмеялся:

— Передайте ему, что традиции живы. И мы по-прежнему полны сюрпризов.

Выйдя на улицу, я поднял воротник пальто. Моросил мелкий дождь, но на душе было тепло. Первый контакт состоялся.

В кармане лежала визитная карточка Шмидта с карандашной пометкой. Дата следующей встречи, уже в Берлине. План начинал работать.

Сразу после встречи я, не мешкая, отправился на вокзал. У меня нет времени осматривать достопримечательности. Пока не изобрели магистральные лайнеры, придется тащиться на поездах. У меня пока еще ничего не налажено в Москве, чтобы наслаждаться рижскими красотами.

Международный вагон «Рига-Москва» мерно покачивался на стыках рельсов. За окном моросил холодный октябрьский дождь, размывая унылый пейзаж — голые поля, облетевшие березы, низкое балтийское небо.

После недавнего скандала с высылкой советского торгпреда из Латвии за «подрывную деятельность» пассажиров в вагоне немного. Дипломатические отношения оказались на грани разрыва, но в этом была и своя выгода. Меньше лишних глаз.

Я сидел в купе первого класса, отделанном темным полированным деревом. На откидном столике лежали документы, привезенные из Риги. Договоры, банковские выписки, схемы поставок оборудования. Рядом примостился свежий номер «Rigasche Rundschau» и потрепанный блокнот в сафьяновом переплете.

Мысли невольно возвращались к заводским делам. Нужно срочно начинать модернизацию мартеновского цеха. Немецкие печи выработали ресурс, а новые коломенские еще не опробованы.

Молодой конструктор Сорокин предлагает интересную схему с регенерацией тепла, но старые мастера упираются. Типичный конфликт поколений.

И это только техническая сторона. Главное — правильно выстроить отношения с властью. ВСНХ требует увеличения выпуска, профсоюз — повышения зарплат, местные партийцы — больше отчислений на социальные нужды. А ведь еще нужно найти деньги на новое оборудование.

В девяностых было проще. Взял кредит, купил завод, модернизировал производство. Сейчас каждый шаг требует сложных комбинаций. С другой стороны, опыт выживания в лихие времена очень пригождается.

Я достал из портфеля последние производственные сводки. Цифры говорили о многом. Падение производительности на старых агрегатах, рост брака, увеличение расхода топлива. Без серьезной реконструкции завод долго не протянет.

За окном мелькали пригороды Двинска. Проводник в форменной тужурке «Международного общества спальных вагонов» прошел по коридору, предупреждая о предстоящей длительной стоянке. В купе становилось душно.

Около семи вечера я решил пройти в вагон-ресторан. Хотелось размять ноги и поужинать. С утра ничего не ел, занятый переговорами в банке.

Глава 8

Мудрый оракул

Вагон-ресторан встретил меня атмосферой давно ушедшей эпохи. Дубовые панели стен, начищенные медные светильники, белоснежные крахмальные скатерти. На столиках поблескивали серебряные приборы «Фраже» и хрустальные графины.

Почти все места заняты. У окон расположилась шумная компания латышских коммерсантов, в углу степенно ужинали две дамы в строгих английских костюмах, явно из торгпредства. Единственный свободный столик оказался рядом с пожилым господином, полностью погруженным в чтение немецкой газеты.

— Позволите присесть? — спросил я. — Кажется, все остальные места заняты.

Он оторвался от газеты и внимательно посмотрел на меня поверх золотого пенсне, закрепленного на черной ленте. Высокий лоб мыслителя, аккуратно подстриженная седая бородка клинышком, безупречный костюм-тройка довоенного кроя. Во всем его облике чувствовалась порода — так выглядели профессора старой школы на фотографиях в отцовском альбоме.

— Разумеется, прошу вас, — он говорил на чистейшем русском с легким академическим выговором. — В дороге приятнее ужинать в компании. Величковский Николай Александрович.

— Краснов Леонид Иванович, — представился я, присаживаясь.

Официант в белой куртке с медными пуговицами принес меню, настоящую ресторанную карту с витиеватым шрифтом и виньетками. Пока я выбирал между бефстрогановым и котлетами по-киевски, мой сосед аккуратно сложил газету.

— Интересуетесь немецкой прессой? — спросил я, заметив знакомый логотип «Rigasche Rundschau».

— Привычка многих лет, — он слегка улыбнулся. — В Политехникуме без знания технической периодики было не обойтись. Особенно когда речь шла о металлургии.

Я невольно насторожился. Специалист по металлургии? Это могло быть интересно.

— Вы преподавали в Рижском политехникуме?

— Двадцать пять лет, — кивнул он. — До самой войны. Потом пришлось уехать. Сначала в Германию, затем в Швецию. Там тоже читал лекции. А сейчас вот решил вернуться. Все-таки дома и стены помогают.

Официант принес дымящийся бульон в фарфоровых чашках «Товарищества М. С. Кузнецова». От запаха домашней лапши и укропа защемило сердце.

Так пахло в детстве на дачах в Малаховке. Воспоминания прежнего Краснова теперь стали моими.

— А чем именно вы занимались? — спросил я как бы между прочим. — Какая специализация?

— Термическая обработка стали, — Величковский аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой. — В последние годы особенно интересовался новыми методами легирования. Знаете, в Швеции сейчас делают любопытные эксперименты с добавками хрома и молибдена. Получаются весьма перспективные сплавы.

Я почувствовал, как участился пульс. Это было именно то, что требовалось для модернизации завода. Специалист высочайшего класса с европейским опытом. И судя по всему, без обычного для старой профессуры высокомерия.

— А что привело вас обратно в Россию? — поинтересовался я. — Сейчас не самое простое время для возвращения.

Он задумчиво посмотрел в окно, за которым сгущались сумерки:

— Видите ли, молодой человек, в науке, как и в металлургии, важна не только теория, но и практика. Можно написать десяток статей о новых методах плавки, но пока не увидишь живой процесс в цеху… — он сделал паузу. — В Европе сейчас много теоретизируют, а здесь начинается настоящее дело. Большая индустриализация. И я хочу быть частью этого процесса.

— Индустриализация… — я осторожно прощупывал почву. — А как вы оцениваете перспективы частных предприятий? В нынешних условиях…

— Знаете, — Величковский чуть подался вперед, — здесь нужно смотреть глубже. Я как раз недавно перечитывал работы Витте о промышленном развитии России. Удивительные параллели с нынешней ситуацией. Тогда тоже стоял вопрос — как совместить государственные интересы с частной инициативой.

Он отпил глоток из хрустального бокала:

— Ваш батюшка, помнится, прекрасно понимал эту диалектику. Мы встречались с ним на металлургическом съезде в Петербурге, в 1913-м. Иван Михайлович предлагал интереснейшую схему сотрудничества казенных и частных заводов. Жаль, война помешала.

— Вы знали отца? — я был искренне удивлен.

Хотя, почему это должно быть в диковинку? Настоящий спец должен знать основных игроков на рынке.

— Не близко, но его идеи произвели на меня сильное впечатление. Особенно подход к организации производства — современные технологии плюс социальная забота о рабочих. Кстати, — он хитро прищурился, — сейчас это могло бы стать ключом к решению многих проблем.

— Каким образом?

— Видите ли, — профессор достал из кармана жилета старинные карманные часы, — я много изучал историю промышленных отношений. От древних литейщиков бронзы до современных металлургических концернов. И знаете, что интересно? Успех всегда приходил там, где удавалось создать баланс интересов.

Я вспомнил свои проблемы с профсоюзом и молодыми специалистами:

— А как найти этот баланс? Когда одни требуют немедленной модернизации, другие боятся потерять работу.

— Здесь помогает исторический опыт, — Величковский говорил негромко, но каждое слово било в цель. — Взять хотя бы опыт Круппа в Эссене. Или братьев Симменс. Они создавали при заводах исследовательские лаборатории, где старые мастера работали вместе с молодыми инженерами. Результат — технический прогресс без социальных потрясений.

Это было именно то, о чем я думал последние недели. Но профессор уже развивал мысль дальше:

— А если добавить сюда систему участия рабочих в прибылях, как у Форда. И техническое обучение по шведской модели. При грамотной организации это даст потрясающий эффект.

— Но партийные органы… — начал я.

— А вот тут пригодится опыт русских промышленников начала века, — он улыбнулся. — Как они работали с земствами, с городскими думами… В сущности, механизмы взаимодействия бизнеса и власти не так уж сильно изменились. Просто нужно правильно расставить акценты.

За окном окончательно стемнело. Официант зажег латунные лампы на столиках. Я слушал Величковского, и постепенно разрозненные фрагменты моих планов складывались в цельную картину.

— Кстати, о технической стороне вопроса, — профессор достал из потертого кожаного портфеля записную книжку. — Я тут набросал кое-какие мысли о модернизации мартеновских печей. Если интересно, конечно же…

Следующие два часа мы обсуждали технические детали. Его знания потрясали. Величковский легко переходил от металлургии к экономике, от истории к социальной психологии. В его рассуждениях современные инженерные решения переплетались с глубоким пониманием человеческой природы.

Когда официант убрал тарелки и принес кофе в медном турке «Товарищества Кольчугина», я заметил, как Величковский достает из жилетного кармана коробочку с пилюлями. Поймав мой взгляд, он слегка смутился:

— Старая язва, еще с голодных лет в Германии. Приходится соблюдать режим. Знаете, в эмиграции не всегда было просто… — он помедлил, разглядывая янтарную жидкость в рюмке «Смирновской». — Жена не выдержала лишений, умерла в Стокгольме в восемнадцатом. А дочь вышла замуж за шведского инженера, сейчас у них свой дом в Мальмё. Внука назвали в мою честь — Николас.

В его голосе мелькнула тень грусти. Он машинально поправил узел галстука — старомодного, в мелкий горошек, явно еще петербургской работы «Братьев Леопольд». На левой руке поблескивало простое золотое кольцо.

Вагон качнуло на повороте. Латунная лампа под потолком, отражаясь в темном окне, создавала уютный полумрак. Из соседнего купе доносились приглушенные звуки патефона — кто-то поставил модный фокстрот.

— А почему все-таки решили вернуться? — спросил я. — В Швеции, наверное, спокойнее.

— Да вот, знаете ли… — Величковский достал из серебряного портсигара «П. А. Хлебников» папиросу «Герцеговина Флор». Его длинные пальцы с въевшимися пятнами химических реактивов слегка дрожали. — Устал от эмигрантской тоски. От вечных разговоров о «России, которую мы потеряли». Хочется еще пожить настоящей жизнью, принести пользу.

Он прикурил от спички, искусно прикрыв огонек ладонью:

— К тому же, — его глаза за стеклами пенсне хитро блеснули, — есть у меня одна идея… Помните работы Чернова о кристаллизации стали? Так вот, я нашел способ контролировать этот процесс. Представляете перспективы для производства специальных сплавов?

Величковский увлеченно начал рассказывать о своих исследованиях, то и дело доставая из портфеля исписанные мелким почерком листки. В такие моменты он становился похож на увлеченного мальчишку — глаза загорались, седая бородка подрагивала от волнения.

— Только вот незадача, — он вдруг осекся, — для экспериментов нужна хорошая лаборатория. А где ее взять? В Промакадемии обещают только через полгода.

Я сделал мысленную заметку. Вот он, шанс привлечь профессора к работе на заводе. Нужно только правильно разыграть карту с лабораторией.

— А что вы думаете о молодых специалистах? — спросил я, вспомнив Сорокина с его смелыми проектами.

— О, это отдельная история! — Величковский оживился. — Знаете, у меня в Риге был один студент… — он полез в карман за носовым платком и случайно рассыпал по столу какие-то бумаги. Среди них мелькнула потрепанная фотография привлекательной женщины в светлом платье на фоне морского пейзажа.

Профессор поспешно спрятал снимок, но я успел заметить надпись на обороте: «Мариенбад, 1924».

— Простите, — он смущенно кашлянул, — старые воспоминания… На чем мы остановились? Ах да, молодые специалисты…

Официант в третий раз деликатно покашлял, намекая на поздний час. В вагоне-ресторане мы остались вдвоем. На белоснежной скатерти громоздились чашки из-под кофе, пепельница с окурками «Герцеговины Флор» и разложенные схемы на листках из блокнота профессора.

— Так что насчет консультаций для нашего завода? — я решил наконец задать главный вопрос. — С вашим опытом мы далеко пойдем.

Величковский мягко покачал головой:

— Простите, Леонид Иванович, но не могу. Обещал читать курс в Промакадемии, еще есть обязательства перед шведским институтом… — он аккуратно собрал свои бумаги в потертый портфель. — Да и возраст уже не тот, чтобы разрываться между несколькими проектами.

Я понял, сейчас давить бесполезно. Это человек старой закалки, к нему нужен особый подход.

Мы обменялись адресами. Величковский записал мои координаты в маленькую записную книжку в сафьяновом переплете с вытисненными инициалами Н. В.

Вернувшись в купе, я долго не мог уснуть. В голове крутились обрывки разговора, технические идеи и, главное, мысли о том, как привлечь профессора к работе.

Возможно, через его слабость к экспериментам? Или через амбиции ученого?

Утром «Мерседес» встречал меня на Рижском вокзале. Степан, как всегда подтянутый, в отглаженной форменной фуражке, принял мой саквояж:

— С возвращением, Леонид Иванович.

Мы направились в особняк на Архангельском. В машине меня уже ждал Семен Артурович Головачев. Секретарь выглядел встревоженным, его круглые очки чуть сползли на кончик носа:

— С возвращением, Леонид Иванович. Пока вас не было, произошли серьезные события…

Он достал несколько газетных вырезок из потертого портфеля:

— Во-первых, на Хитровке нашли тех бандитов. В Яузе выловили, с кирпичами на шее. А Фролова из «Металлообработки» при аресте застрелили. Якобы оказал сопротивление при обыске.

Машина мягко тронулась по утренней Москве. Мимо проплывали вывески магазинов, вереницы ломовых извозчиков, спешащие на работу люди. На углу Мясницкой мальчишки-газетчики размахивали свежими номерами «Вечерней Москвы».

Я сделал вид, что внимательно изучаю газеты, хотя новости были ожидаемы. Рожков отработал чисто.

— Что еще?

— Товарищ Бауман из Московского комитета интересовался нашим заводом, — Головачев понизил голос. — Вчера его помощник приезжал, осматривал цеха. Особенно интересовался модернизацией производства.

Я отложил газеты:

— Карл Янович лично?

— Нет, но… — секретарь замялся. — Понимаете, в МК сейчас активно занимаются вопросами индустриализации. Бауман курирует организационные вопросы, и у него техническое образование — Рижский политехнический заканчивал. Говорят, лично докладывает товарищу Сталину о ходе модернизации московских предприятий.

Это уже серьезно. Бауман считался восходящей звездой в партийной иерархии, его слово много значило.

— А что конкретно их интересует?

— Во-первых, темпы модернизации. Во-вторых, — Головачев достал блокнот, — социальные вопросы. Партийная работа, культмассовый сектор. И главное — перспективы увеличения производства. В МК считают, что частные предприятия должны показать пример эффективности.

Я посмотрел в окошко. Ситуация складывалась непростая, но и возможности открывались интересные. Бауман, при всей его партийной жесткости, был прагматиком. И главное, понимал технические вопросы.

— Семен Артурович, — я повернулся к секретарю, — подготовьте подробную справку о наших планах модернизации. Особенно подчеркните социальную составляющую: жилье для рабочих, медпункт, столовую. И узнайте, когда у товарища Баумана приемные часы.

— Есть еще кое-что, — Головачев достал из портфеля сложенный вчетверо лист. — Тут список предприятий, которые МК считает образцово-показательными. В основном государственные. Но говорят, товарищ Бауман высказывался, что и частные заводы могли бы подтянуться.

— Понятно, — перебил я. План начинал складываться. — Свяжитесь с помощником Баумана. Намекните, что у нас есть интересные наработки по повышению производительности труда. И что мы готовы поделиться опытом.

Секретарь кивнул, я еще раз просмотрел газетные вырезки. За окошком шумела утренняя Москва, звенели трамваи, громыхали ломовые телеги, спешили на работу люди.

Я достал блокнот и начал набрасывать план действий. Нужно было не просто заинтересовать Баумана, а сделать его союзником. Использовать его технические знания, его амбиции, его близость к Сталину.

Еще нужно заняться другими важными делами. Например, организацией современной заводской лаборатории. Я уже прикинул первые шаги, еще сегодня в поезде, когда собирался на выход.

Пусть профессор Величковский узнает о лаборатории случайно, возможно через знакомых в Промакадемии. А потом как-нибудь сам заглянет посмотреть на новейшее оборудование.

Я уже узнал, про слабые точки ученого, теперь надо просто надавить на них, чтобы добиться того, что мне нужно. Схема всегда остается неизменной.

— На завод или домой? — спросил Степан, притормаживая у перекрестка.

— Конечно, домой, Степа. Нужно привести себя в порядок. И да, загляни в «Националь», закажи столик на вечер. Отметим благополучное возвращение. В узком кругу. Так сказать, наша команда. Вы не возражаете, Семен Артурович?

Секретарь помотал головой. Ему нужно будет поручить разузнать подробнее о профессорской ставке в Промакадемии. И о том, кто курирует закупку лабораторного оборудования.

— Есть еще одно поручение, — я обдумывал, как бы поделикатнее поручить заняться профессором. — Я нашел специалиста, который может быть нам полезен. Узнайте о нем как можно больше, деликатно, не привлекая внимания.

В конце концов, старому ученому будет гораздо интереснее работать там, где есть все условия для исследований. То есть, у меня.

«Мерседес» свернул в Архангельский переулок. Несмотря на то, что это место только недавно стало моим домом, сердце забилось быстрее.

Теперь у меня появился шанс заполучить в союзники человека, способного придать моим планам модернизации необходимый научный вес. Оставалось только правильно разыграть эту карту.

Я уже предвкушал новые игры, в которые можно вовлечь Величковского и Баумана. И эти игры я должен выиграть.

Глава 9

Партийные игры

Премьера оперы «Декабристы» собрала всю партийную Москву. Большой театр сверкал огнями, заполненный странной смесью публики.

Сюда пришли и старые большевики в потертых кожанках, и новая советская элита в добротных костюмах, и даже немногие оставшиеся «бывшие» в старомодных, но безупречно сшитых фраках.

Огромные хрустальные люстры работы «Товарищества Эриксон» заливали зал мягким светом, играя на позолоте лепнины и бордовом бархате кресел. По стенам — красные знамена, развешанные к приближающейся годовщине Октября. Этот контраст имперской роскоши и революционной символики казался почти символичным для оперы о декабристах.

В правительственной ложе, куда мне удалось получить приглашение не без помощи знакомых в репертуарной комиссии, Карл Янович Бауман сидел особняком. Худощавая фигура в строгом темном костюме, казалось, излучала напряжение. Он явно чувствовал себя не в своей стихии среди театральной публики.

На сцене разворачивалась история заговорщиков-идеалистов, мечтавших о преобразовании России. Бауман рассеянно постукивал карандашом по бархатному барьеру ложи, изредка делая пометки в маленьком блокноте.

Судя по движению карандаша — не о спектакле. Даже здесь, в театре, его мысли явно были заняты производственными проблемами.

За спиной негромко переговаривались партийные работники, обсуждая новые веяния в искусстве. Кто-то хвалил революционный пафос постановки, кто-то критиковал либретто за недостаточную классовую четкость. Бауман не участвовал в разговоре, погруженный в записи.

В антракте после первого действия, когда публика потянулась в фойе, он остался в ложе один. Достал из потертого портфеля какие-то бумаги — похоже, сводки о выполнении промышленных планов. Типичный инженер старой школы, даже в опере думающий о производстве.

Это мой шанс. Я не мешкал. Подошел ближе, встал перед трудягой.

— Простите, товарищ Бауман, — я намеренно начал по-деловому, без театральных расшаркиваний. Сейчас времена такие. Можно без церемоний, если для пользы дела. — Не помешаю? Вижу, вы изучаете производственные сводки. Как раз хотел обсудить один технический вопрос.

Он поднял голову. В холодных серых глазах за стеклами пенсне мелькнуло раздражение.

Явно не любит, когда прерывают работу. Впрочем, кому это нравится?

Но я намеренно положил на барьер ложи чертеж. Технический рисунок был выполнен безупречно, в немецком стиле — таком, какому учили в Рижском политехникуме.

— А вы, простите…? — Его взгляд уже невольно скользил по линиям чертежа.

— Краснов, Леонид Иванович. Металлургический завод на Масловке. — Я протянул визитную карточку из плотного картона с простым типографским шрифтом. — Хотел показать проект нового рабочего клуба. С технической библиотекой и учебными мастерскими.

Бауман машинально поправил пенсне. Я заметил, как его длинные пальцы с чернильными пятнами чуть дрогнули. Верный признак пробудившегося интереса.

— И почему именно сейчас? — в его голосе появились привычные начальственные нотки.

— Знаете, — я кивнул на сцену, где только что отгремела ария о преобразовании России, — глядя на этих декабристов, подумал: они мечтали о переменах, но не знали, с чего начать. А мы знаем — с просвещения рабочих, с технического образования.

Бауман прищурился. Такой подход — от идеологии к конкретным делам — в его стиле.

— Продолжайте.

— Вот, смотрите, — я развернул чертеж. — Здесь библиотека с техническими журналами, включая немецкие. Тут — чертежная мастерская с кульманами «Рейсшинен». А здесь…

За сценой оркестр уже настраивал инструменты перед вторым действием. Но Бауман, забыв про оперу, впился глазами в схему. Я знал: для него, фаната технического прогресса, такой проект интереснее любого спектакля.

— Любопытно, — он достал карандаш. — А вот эта система вентиляции…

Он уже заинтересовался и пока что даже не спросил, откуда я знаю. И как с ним повстречался. Неужели поверил, что это случайно?

Нет, конечно. На самом деле ничего случайного в этой встрече не было.

За три дня до премьеры в моем кабинете появился Семен Артурович с объемистой папкой.

— Вот что удалось узнать о товарище Баумане, — он разложил на столе документы, фотографии, газетные вырезки. — Начнем с главного — сейчас он занят проектом культурного строительства в рабочих районах. Особенно его интересует создание образцового клуба на Пресне.

Я просматривал материалы. Выписка из стенограммы заседания МК.

Бауман резко критикует существующие рабочие клубы: «Примитивная агитация вместо настоящего технического просвещения». Докладная о необходимости создания современных технических библиотек. Проект типового рабочего клуба с чертежными мастерскими и лабораториями.

— А это особенно интересно, — Головачев достал пожелтевший номер рижской газеты за 1910 год. — Заметка о студенческом техническом кружке в Политехникуме. Среди организаторов — студент К. Бауман. Они собирали деньги на библиотеку технической литературы для рабочих.

Старая фотография: группа студентов у здания Политехникума. Молодой Бауман в студенческой тужурке.

Худой, острые черты лица, то же пенсне, тот же цепкий взгляд. Рядом на столе разложены немецкие технические журналы.

— Копайте глубже, — я отложил фотографию. — Что с его партийной работой того периода?

— Любопытная деталь, — Семен Артурович понизил голос. — В Риге он организовывал подпольные технические курсы для рабочих. Днем — легальные лекции по механике, вечером — нелегальные марксистские кружки. Преподавал сам, по отзывам — блестяще.

На стол легла еще одна папка — более поздние документы. Туркестан, 1920 год. Бауман, уже комиссар, создает сеть профессиональных школ. Даже в разгар борьбы с басмачами находит время для организации технических курсов.

— Он фанатик просвещения, — заметил Головачев. — Особенно технического. И еще деталь — всегда поддерживает тех, кто реально что-то делает, а не просто говорит.

Я задумчиво постукивал карандашом по столу:

— А где он бывает? Какие привычки?

— Каждую пятницу обедает в столовой Дома Союзов. По средам бывает в клубе ВСНХ. — Семен Артурович сверился с записями. — В театр ходит редко, только по обязанности. В Большом появляется раз в месяц — курирует культурную работу.

— Так-так… А что у нас с премьерами в ближайшее время?

— «Декабристы», новая постановка. Бауман должен присутствовать — в спектакле занят рабочий хор с Трехгорки, это его подшефное предприятие.

Я просмотрел список приглашенных:

— В правительственной ложе?

— Да, но… — секретарь замялся, — туда просто так не попасть.

— А если через Антонину Васильевну? — я улыбнулся. — Она в репертуарной комиссии, а мы в прошлом месяце помогли с материалами для декораций…

Головачев улыбнулся.

— Верно. А я и забыл. Обязательно свяжусь с ней и добуду.

Когда он вышел, я внимательно изучил материалы. Узнал много интересного.

Бауман оказался незаурядной личностью. Я читал его биографию, как приключенческий роман.

* * *

Рига, февраль 1908 года. Жандармы нагрянули под утро.

Бауман успел сжечь бумаги, когда в дверь уже ломились прикладами. Спустился по водосточной трубе, обжигая руки обледенелым металлом.

Пуля выбила крошку из кирпича у самого виска. В кармане студенческого пальто — чертежи подпольной типографии, замаскированные под курсовой проект по машиностроению.

На явочной квартире его ждала Анна, невеста, связная, соратница. Через неделю ее арестовали.

Два года Рижской губернской тюрьмы подорвали здоровье — чахотка. Умерла на руках у Карла в семнадцатом, уже после революции. На прикроватной тумбочке остался недочитанный технический журнал. Она до конца разделяла его страсть к инженерному делу.

Туркестан, лето 1920-го. Банда Ибрагим-бека зажала продотряд в глиняных развалинах старой крепости.

Третий день без воды, патроны на исходе. Бауман, сняв запотевшее пенсне, наладил из обломков арыка и старой керосиновой бочки систему охлаждения для единственного пулемета. «Максим» раскалялся на беспощадном солнце, но продолжал работать. К вечеру подоспела помощь — красноармейский эскадрон.

Через месяц — тиф. Бредил чертежами и формулами, в горячке пытался объяснять санитаркам принцип работы паровой турбины. Выжил чудом. Молодой военврач, качая головой, сказал: «Вас ваши формулы спасли — мозг работал, когда тело сдавалось».

Осень 1921-го. В кишлаке под Самаркандом открывали первую советскую школу. Басмачи налетели на рассвете.

Бауман организовал оборону, вооружив учителей и старших учеников. Отбились.

Трое суток держались, пока не подошли части особого назначения. Погиб завуч, бывший питерский инженер, только начавший преподавать механику местным ребятам.

Бухара, 1922 год. Подпольная типография в медресе печатала листовки на узбекском и таджикском.

Ночью муллы навели басмачей. Бауман успел вывести всех через подземный ход, но сам получил пулю в плечо.

Истекая кровью, два часа пробирался по древним подземельям. В госпитале, придя в себя, первым делом спросил не про рану — про судьбу типографского оборудования.

Москва, 1924-й. Первое заседание в МК партии. В кабинете с облезлыми обоями Бауман развернул схему реорганизации городской промышленности. Накануне ночью дописывал проект, превозмогая приступ малярии. Привет от туркестанских болот. Но глаза за стеклами пенсне горели прежним огнем…

«Кровь и железо» — так назвал он свои заметки о Гражданской войне. Несколько тетрадей, исписанных мелким почерком, остались пылиться в сейфе.

Не до мемуаров — впереди новая битва. Теперь не с басмачами. С технической отсталостью, с косностью, с равнодушием чиновников. И в этой битве его главным оружием станут знания инженера и опыт революционера.

Для Баумана бой за новую промышленность не менее важен, чем схватки с беляками и басмачами. Он знал, что будущее куется не только в окопах, но и в заводских цехах. И к этой борьбе он готовился так же тщательно, как когда-то к подпольным операциям…

…Москва, 1925 год. В приемной МК партии опять скандал. Бауман в очередной раз разносит подчиненных за «недостаточную принципиальность».

Его фирменный стиль — ледяной тон и убийственные формулировки. Молодой инженер с завода «Серп и Молот» выходит бледный, на грани слез.

Всего лишь предложил использовать иностранные станки вместо отечественных. Для Баумана это почти преступление. Он фанатично верит в приоритет советской техники, даже когда она очевидно уступает импортной.

Заседание бюро райкома. Бауман методично уничтожает старого большевика, посмевшего не согласиться с его мнением о реорганизации производства.

Коллеги морщатся — всем известна его мстительность. Несогласных он запоминает надолго, а память у него отличная. Особенно на обиды.

В столовой Дома Союзов его тоже не любят. Придирается к каждой мелочи, может устроить разнос за неправильно сервированный стол.

Его фанатичное стремление к порядку порой переходит в мелочную тиранию. Буфетчица, еще помнящая его простым партийным работником, шепчет коллеге: «Совсем зазнался наш Карл Янович. А ведь раньше-то простой был…»

Тяжелый характер Баумана известен всей партийной Москве. Педантичный до занудства, он может часами разбирать незначительную ошибку в отчете.

Некоторые заводские спецы прозвали его за глаза «инквизитором в пенсне», за привычку дотошно выискивать малейшие идеологические отклонения в технических решениях.

Личная жизнь тоже не задалась. Первая жена ушла, не выдержав его одержимости работой.

Вторая жаловалась подругам: «Для него чертежи и схемы важнее семьи». Дома он появлялся редко, в основном чтобы проверить, все ли лежит на своих местах. Даже в быту его тяга к порядку доходила до абсурда…

И все же даже недоброжелатели признавали: его преданность делу искупала многие недостатки. Он мог быть мелочным и злопамятным, но никогда не использовал служебное положение для личной выгоды. Мог довести подчиненного придирками, но стоял горой за тех, кто показывал реальные результаты.

В 1927 году молодой конструктор с «Динамо» пробился к нему на прием. Принес проект усовершенствования электромотора.

Бауман три часа изводил его вопросами, придирался к каждой формуле. А потом вдруг круто развернулся:

— Толковая работа. С завтрашнего дня можете начинать внедрение, — и лично пробил все согласования за неделю.

«Зануда, педант, мелочный тиран, но… абсолютно честный фанатик индустриализации» — так охарактеризовал его один из инженеров. Пожалуй, это была самая точная характеристика…

* * *

…Бауман внимательно изучал мою визитку через стекла пенсне. Я знал этот его фирменный взгляд. Так он препарировал документы на заседаниях МК, выискивая малейшие неточности.

— И что же вы предлагаете? — в его голосе слышалась привычная настороженность.

Я достал из внутреннего кармана сюртука сложенный вчетверо лист ватмана:

— Позвольте показать… У нас на заводе есть пустующий корпус бывшей инструменталки. Дореволюционное здание, крепкое, с отличной планировкой. — Я развернул чертеж. — Вот здесь можно разместить техническую библиотеку. Помещение светлое, с верхним остеклением «Сименс-Шуккерт».

Бауман машинально поправил пенсне.

— А это, — я указал на другую часть чертежа, — бывший чертежный зал. Все оборудование сохранилось, включая кульманы «Рейсшинен» и комплект чертежных инструментов «Рихтер».

— Любопытно… — он склонился над чертежом. — А освещение?

— Электрические светильники с регулируемым наклоном. Специально для чертежных работ.

Краем глаза я заметил, как в зале начинают гасить люстры. Скоро конец антракта. Нужно спешить.

— Но главное не это, — я понизил голос. — У нас есть возможность наладить регулярное получение технической периодики из Германии. «Zeitschrift des Vereines deutscher Ingenieure», «Stahl und Eisen»… — Я намеренно использовал немецкие названия, зная его страсть к немецкой технической литературе со времен Рижского политехникума.

Бауман резко поднял голову:

— Через торгпредство?

— Есть более простые каналы. И главное — никакой валюты, простой бартер на нашу продукцию.

В зале зазвенел звонок. Публика потянулась с променада на свои места.

— Интересно, — Бауман сложил чертеж с той педантичной аккуратностью, которой он славился. — Но потребуется детальная проработка…

— Разумеется, — я достал еще один документ. — Здесь смета и предварительный план работ. Посмотрите на досуге. Особенно обратите внимание на образовательную программу. Мы предлагаем создать постоянно действующие курсы повышения квалификации для рабочих. С привлечением специалистов из Промакадемии.

Он принял папку, бросил быстрый взгляд на первую страницу. Я знал — до начала второго действия он не удержится и просмотрит документы. Его въедливость в работе с бумагами вошла в легенды московского партаппарата.

— Что ж… — он достал записную книжку в черном коленкоровом переплете. — Завтра в три часа в моем кабинете. Посмотрим ваши предложения детально.

В этот момент в ложе появились другие партийные работники. Бауман мгновенно преобразился. Снова стал тем строгим партийным функционером, которого знала и побаивалась вся Москва.

Я откланялся и вернулся на место. В зале гасли последние светильники, оркестр настраивал инструменты.

Первый контакт состоялся. Теперь предстояло самое сложное — превратить этот интерес в реальное сотрудничество.

Но я уверен, Бауман клюнул. Его страсть к технической модернизации и тяга к немецкой инженерной школе сработали безотказно. Оставалось только правильно развить успех.

После театра я сразу поехал на завод. Несмотря на поздний час, в кабинете технического директора горел свет. Головачев с Сорокиным заканчивали подготовку документации к скорому визиту комиссии.

— Как наш «красный уголок»? — спросил я, снимая пальто.

— Только что закончили переоборудование, — Семен Артурович протянул мне папку с фотографиями. — Посмотрите.

Старый «красный уголок» при механическом цехе преобразился неузнаваемо. Вместо облезлых стен — свежая штукатурка и светлая масляная краска.

Новые стенды с производственными показателями, выполненные по всем правилам технической графики. Диаграммы роста производительности труда, схемы модернизации оборудования — все именно так, как любит Бауман.

— Библиотеку перенесли?

— Да, теперь отдельное помещение с читальным залом. Стеллажи заказали по специальному проекту. Дубовые, с регулируемыми полками. Полный комплект технических журналов за последние три года, включая подшивку «За индустриализацию» и «Торгово-промышленной газеты».

Я просматривал фотографии. Вот новый стенд «Наши достижения».

На нем чертежи усовершенствований, предложенных рабочими. Вот уголок партийной жизни, свежие газеты, портреты вождей в строгих рамках, календарь партийных собраний.

— А это особая гордость, — Сорокин развернул чертеж. — Мы установили действующую модель мартеновской печи в разрезе. Специально для технической учебы. Все детали видны, можно показывать принцип работы.

— Отлично придумано, — я представил, как это понравится Бауману с его страстью к наглядному обучению. — А что с лозунгами?

— Вот список, — Головачев протянул листок. — «Техника в период реконструкции решает все!», «Знания инженера — на службу пролетариату!», «Даешь советскую индустриализацию!». Все выверено идеологически.

На стене висела свежая схема социалистического соревнования между цехами. Рядом «Доска почета» с фотографиями лучших рабочих-рационализаторов. И особая гордость — витрина с образцами продукции завода, от простых болтов до сложных деталей для новых станков.

— Комнату для партячейки подготовили?

— Обязательно. Новая мебель, несгораемый шкаф для документов, отдельная телефонная линия. На стене карта индустриализации СССР.

Я удовлетворенно кивнул. Все продумано до мелочей. «Красный уголок» должен показать Бауману, что частное предприятие может быть образцом не только в техническом, но и в идеологическом плане.

— Да, и еще, — добавил Головачев. — Мы организовали выставку стенгазет. Особенно удалась последняя, «За качество». Там как раз заметка о внедрении передовых методов контроля.

Я посмотрел на секретаря.

— Ну отлично, тогда начнем наши игры.

Глава 10

Финансовые потоки

В приемной Баумана пахло свежей типографской краской и казенной пылью. За массивным столом из карельской березы производства фабрики «Пролетарский труд» сидела немолодая женщина в строгом сером платье, старательно перепечатывая что-то на машинке «Ундервуд». На стене тикали настенные часы «Мозер» с гербом РСФСР, явно переделанные из дореволюционных.

Ровно в три часа дверь кабинета открылась.

— Товарищ Краснов? Прошу, — Бауман говорил негромко, но с характерной командной ноткой в голосе.

Кабинет секретаря МК поражал аскетичностью. Никаких излишеств. Только необходимая мебель, огромная карта индустриализации на стене да портрет Ленина в простой деревянной раме. У окна несгораемый шкаф производства «Завода сейфов и касс № 3», на нем подшивка газеты «За индустриализацию».

Бауман сел за массивный письменный стол, где поблескивал чернильный прибор «Товарищества А. Ф. Дернова» с мраморным основанием. Жестом указал мне на стул венского типа фабрики «Интернационал».

— Я внимательно изучил ваши предложения по техническому переоснащению, — он достал папку с чертежами. — Особенно заинтересовала система регенерации тепла в мартеновских печах. Это ваша разработка?

— Наших инженеров, — я достал дополнительные схемы. — Вот здесь расчеты экономии топлива. При внедрении новой системы сможем снизить расход кокса на тридцать процентов.

Бауман склонился над чертежами. Его длинные пальцы с чернильными пятнами быстро перебирали листы. Инженер в нем явно взял верх над партийным функционером.

— А что с обучением рабочих? Новое оборудование требует квалификации.

— Именно поэтому мы создаем технический клуб, — я разложил план помещения. — Здесь библиотека с техническими журналами, здесь чертежная мастерская. А это, — я указал на схему, — действующая модель мартеновской печи в разрезе для обучения.

— Когда планируете запуск?

— Через месяц все будет готово. Кстати, Карл Янович, — я достал папку с расчетами, — мы тут подумали о поддержке партийной прессы. У нас есть предложения по организации постоянной рубрики о технических достижениях. С финансированием типографских расходов, разумеется.

Бауман внимательно посмотрел на меня поверх пенсне:

— Интересная мысль. И какой формат предлагаете?

— Еженедельная полоса о внедрении новых технологий. Реальные примеры с производства, опыт лучших рабочих-рационализаторов. Думаю, это поможет распространить передовые методы на другие предприятия.

На столе зазвонил телефонный аппарат «Siemens Halske» типа «Modell 29» производства завода «Красная заря», но с упрощенной конструкцией. Корпус из дерева, генератор вызова с поворотной ручкой, трубка с угольным микрофоном и динамиком.

Бауман снял трубку, коротко с кем-то переговорил.

— Хорошо, — он повернулся ко мне. — Когда сможете принять комиссию на заводе? Хочу лично посмотреть ваши наработки.

— Через неделю все будет готово. Покажем и новое оборудование, и организацию технического обучения.

— Договорились, — Бауман сделал пометку в календаре. — В следующий четверг, в десять утра. И подготовьте детальный план по газетной рубрике.

Я вышел из кабинета с чувством удовлетворения. Разговор прошел конструктивно. Два технаря всегда поймут друг друга, несмотря на идеологические разногласия. Теперь главное правильно подготовить визит комиссии.

На улице моросил мелкий осенний дождь. Степан уже ждал у «Бьюика».

Я решил не кичиться своим состоянием во время этой поездки. Незачем лишний раз дергать тигра за усы.

По дороге на завод я мысленно прикидывал план действий. Нужно ускорить оборудование технического клуба, подготовить выставку достижений рационализаторов, организовать показательные занятия в учебных мастерских.

А еще надо тщательно проработать концепцию газетной рубрики. В конце концов, контроль над информацией не менее важен, чем контроль над производством. Этому меня научил опыт из будущего.

Тем более, что я не просто так предложил финансировать газету. Это моя будущая заявка на создание собственного карманного СМИ. Если получится провернуть такой трюк, я буду в восторге.

После встречи с Бауманом я поехал прямо на завод. В цехах гудели станки, пахло горячим металлом и машинным маслом.

В бывшем помещении инструменталки уже вовсю шел ремонт. Будущий технический клуб постепенно обретал форму.

Сорокин, в неизменной потертой кожанке и с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, показывал рабочим, как установить модель мартеновской печи.

— Александр Владимирович, — я подозвал молодого инженера. — Подготовьте к завтрашнему утру полный комплект документации по модернизации. С расчетами экономического эффекта.

— Будет сделано, — он поправил очки в простой стальной оправе. — А можно использовать новую методику расчета теплового баланса? Я тут разработал…

— Действуйте, — кивнул я. Энтузиазм Сорокина нам еще пригодится.

Сам я после завода поехал дальше по делам. Ни минуты покоя. Жизнь бизнесмена тяжела даже в двадцатых годах двадцатого века.

Мне надо срочно решать вопрос с финансированием. Без этого все мои усилия пропадут даром.

В сумрачной парадной Промбанка гулко отдавались шаги по мозаичному полу. Массивная бронзовая люстра заливала мягким светом лестницу с узорчатыми чугунными перилами, отлитыми еще на демидовских заводах. Стены, обшитые темными дубовыми панелями, хранили память о купеческих миллионах и имперских финансовых сделках.

В приемной за великолепным старинным столом из карельской березы, сверкающим медовыми разводами, восседала немолодая секретарша с идеальной осанкой и строгой ниткой жемчуга на шее. Бархатные портьеры цвета спелой сливы приглушали шум московской улицы, создавая атмосферу респектабельного покоя.

Петр Николаевич Стрешнев, управляющий московским отделением Промбанка, принял меня в просторном кабинете с лепным потолком и массивным мраморным камином. Высокие венецианские окна в резных наличниках пропускали мягкий осенний свет, играющий на позолоте рам старинных зеркал.

— Рад видеть, Леонид Иванович, — Стрешнев поднялся из-за огромного письменного стола красного дерева с бронзовыми накладками. Безукоризненный костюм-тройка от лучшего московского портного, седые виски, аристократическая осанка. Весь его облик дышал дореволюционной солидностью. — Присаживайтесь.

На столе поблескивал массивный чернильный прибор из нефрита с серебряными накладками — явно из особняка какого-нибудь разорившегося князя. Рядом хрустальный графин с водой и старинные часы в изящном корпусе из карельской березы.

— Итак, вы хотите модернизировать производство? — Стрешнев откинулся в кожаном кресле с высокой спинкой.

— Восемьсот тысяч рублей, — я разложил документы на полированной столешнице. — Вот полный пакет обеспечения.

Стрешнев изучал бумаги, время от времени поправляя золотое пенсне на орлином носу. В камине потрескивали березовые поленья, наполняя кабинет уютным теплом и тонким древесным ароматом.

— Серьезная сумма, — он постучал серебряным карандашом по малахитовому письменному прибору. — Но ваша репутация… И память об Иване Михайловиче, вашем батюшке… — он сделал паузу. — Полагаю, мы сможем найти решение.

Когда все формальности были улажены, часы в кабинете мелодично пробили три. Стрешнев достал из резного буфета хрустальный графин:

— За успешное сотрудничество?

Коньяк оказался превосходным, с тем особым букетом, который бывает только у довоенных запасов.

К пяти часам я подъехал к особняку Общества взаимного кредита на Ильинке. Двухэтажное здание в стиле московского модерна впечатляло изящной лепниной и витражными окнами работы мастеров Фаберже.

Михаил Исаакович Гринберг принимал в своем кабинете на втором этаже. Комната тонула в багряных отсветах заходящего солнца, играющих на инкрустированных шкафах красного дерева. Тяжелые бархатные портьеры, восточные ковры ручной работы и бронзовые канделябры создавали атмосферу утонченной роскоши.

— Чаю? — Гринберг указал на сервиз из тончайшего фарфора с золотой росписью. — Настоящий цейлонский, еще из старых запасов «Губкина с сыновьями».

Пока разливали чай, мы обсудили условия кредита. Полмиллиона под векселя. Гринберг славился умением находить нестандартные финансовые решения.

Последняя встреча была назначена в новом здании кооперативного банка на Мясницкой. Николай Петрович Скорницкий, крепкий мужчина лет пятидесяти с военной выправкой и простым русским лицом, встретил меня в строгом кабинете, обставленном добротной мебелью фабрики «Пролетарий».

— Прошу без церемоний, — он указал на удобное кожаное кресло. — У нас тут по-деловому, без этих, — он мотнул головой, — купеческих расшаркиваний.

Но за внешней простотой чувствовался цепкий ум и отличное понимание финансов. Новая советская элита быстро училась премудростям банковского дела.

— Четыреста тысяч под производственную программу, — Скорницкий быстро пролистал документы. — Условия стандартные, но потребуется подтверждение от районного совнархоза.

На стене тикали новенькие часы Второго московского часового завода, на столе поблескивал чернильный прибор с бронзовой фигуркой рабочего. Все просто, функционально, по-деловому.

Когда мы ударили по рукам, за окном уже сгустились сумерки. По Мясницкой спешили прохожие, громыхали телеги ломовых извозчиков, позванивал трамвай.

Я сел в «Мерседес», мысленно подводя итоги дня. Один миллион семьсот тысяч рублей — неплохое начало. Теперь предстояло превратить эти деньги в реальное производство.

— На завод, — бросил я Степану.

Пора вызывать Котова и начинать прорабатывать детали финансовых схем. Впереди ждала большая работа.

«Мерседес» плавно скользил по вечерним московским улицам. За тонированными стеклами проплывали тусклые фонари, освещавшие мокрую брусчатку. Я достал из портфеля папку с документами и погрузился в расчеты.

Итак, по официальным каналам мы имеем один миллион семьсот тысяч. Неплохое начало, но явно недостаточно для полномасштабной модернизации. Я раскрыл кожаный блокнот производства «Гознак» и начал методично записывать цифры безупречно отточенным карандашом.

Первая схема — артель «Красный металлист». Хитроумная комбинация с переоценкой старого оборудования даст не менее трехсот тысяч. Потертая чугунная станина от английского станка «Смит и сыновья» внезапно окажется редким экземпляром с уникальными техническими характеристиками.

Через кооператив «Техпромсбыт» можно провести еще полмиллиона. Формально — предоплата за будущие поставки металлоизделий. Фактически — игра на разнице курсов и двойной бухгалтерии. Старый трюк, работавший и в девяностых.

Рижский канал выглядел особенно многообещающе. Экспортные контракты через «Объединенную торговую компанию», валютные операции, комиссионные схемы — еще минимум четыреста тысяч золотом. Курт Шмидт не зря ест свой хлеб.

Я сделал глоток остывшего кофе из алюминиевой фляги «Сигг». За окном проплыла громада Центрального телеграфа, залитая электрическим светом. В салоне автомобиля пахло дорогой кожей и легким ароматом сигарного дыма.

Отдельная статья — махинации с металлоломом. Грамотно организованная схема через «Вторчермет» позволит извлечь еще тысяч триста. Разница между закупочной и отпускной ценой осядет на специальных счетах.

Цифры складывались в стройную систему. Общий объем финансирования — около трех с половиной миллионов рублей. Из них примерно половина по серым схемам.

Я достал из кожаного портфеля свежие сметы на оборудование. Новые мартеновские печи с регенеративной системой позволят снизить расход топлива на тридцать процентов.

Автоматизация прокатного стана увеличит производительность вдвое. Модернизация литейного цеха даст качественно новый уровень продукции.

Расчетная окупаемость — два года по официальной отчетности. В реальности, с учетом всех схем — около года. При нынешних ценах на металл чистая прибыль составит не менее миллиона в год. Из них примерно треть можно будет вывести через систему подставных фирм.

«Мерседес» свернул в заводской двор. Громады цехов темнели на фоне вечернего неба, из труб мартенов вырывались снопы искр. Где-то гудел маневровый паровоз, развозивший вагоны с заготовками.

Я еще раз просмотрел цифры. Все сходилось. Теперь нужно грамотно расставить фигуры на доске. Котов проведет официальные проводки, Сорокин обеспечит техническое прикрытие, немцы поставят оборудование. А я… я буду дирижировать этим оркестром.

До кабинета оставалось несколько шагов. Там уже ждал Василий Андреевич со своими знаменитыми черными клеенчатыми книгами. Пора превращать схемы в реальность.

В конце концов, умение работать с большими цифрами у меня в крови. Что в двадцать первом веке, что в двадцатых годах — законы финансов неизменны. Меняются только декорации.

В просторном кабинете технического директора царил уютный полумрак. Массивная настольная лампа «Светлана» под зеленым абажуром отбрасывала мягкий круг света на стол красного дерева. За окнами, затянутыми морозными узорами, падал редкий снег, искрясь в свете заводских фонарей.

Василий Андреевич Котов, как всегда безупречно одетый в потертый, но идеально отглаженный костюм дореволюционного покроя, раскладывал на столе свои знаменитые черные клеенчатые книги. Его морщинистые пальцы с въевшимися чернильными пятнами аккуратно перебирали страницы.

В старинном буфете с витыми колонками поблескивали хрустальные стаканы и графин с коньяком — традиционный атрибут ночных бухгалтерских бдений. В углу кабинета уютно потрескивали дрова в чугунной печке.

— Итак, Василий Андреевич, — я разложил на столе свои записи, — давайте пройдемся по всем схемам. Сначала официальная часть…

— Одну минуточку, — главбух достал из потертого портфеля еще одну тетрадь, самую потрепанную. — Вот здесь у меня особая система записи. Первая колонка — легальные операции, вторая — условно легальные, третья… — он сделал многозначительную паузу.

— Третья колонка для особо деликатных операций, — Котов снял золотое пенсне и принялся протирать стекла батистовым платком с вышитыми инициалами. — Я использую особый шифр, еще с довоенных времен. Никто кроме меня не разберет.

В печке гулко треснуло полено, разбрасывая золотистые искры. По стенам кабинета заплясали причудливые тени. На массивных бронзовых часах «Мозер» мелодично пробило десять вечера.

— Начнем с артели «Красный металлист», — я достал объемистую папку с документами. — Здесь нужна ювелирная работа с оценкой оборудования.

Котов раскрыл одну из своих тетрадей, страницы которой пестрели колонками цифр, записанных убористым почерком:

— Уже подготовил документы по переоценке. Английский штамповочный пресс «Армстронг» у нас проходит как уникальное оборудование особой точности. Немецкие токарные станки оценены с учетом специальной комплектации.

— А что с бумагами от экспертной комиссии?

— О, — тонкие губы главбуха тронула едва заметная усмешка, — председатель комиссии, товарищ Сидорчук, оказался большим ценителем дореволюционного коньяка. И у его супруги скоро юбилей.

Я удовлетворенно кивнул. На столе появилась еще одна папка, с чертежами и спецификациями.

— Теперь кооператив «Техпромсбыт», — Котов перевернул страницу своей тетради. — Тут сложнее. Нужно провести предоплату через три разных счета. Часть денег пойдет на закупку сырья для артели «Металлист», часть на оборудование для «Инструментальщика», а остаток…

Он достал сложенный вчетверо лист бумаги, на котором была начерчена замысловатая схема движения средств:

— Остаток через латвийский банк под видом оплаты импортных запчастей. Можно подготовить необходимые документы через Курта Шмидта.

За окном пронзительно свистнул маневровый паровоз. Где-то в глубине завода глухо громыхнуло. Ночная смена продолжала работу в мартеновском цехе.

— А вот здесь, — Котов перешел к самой потрепанной тетради, — особая статья. Операции с металлоломом через «Вторчермет». Тут нужна филигранная точность в документах…

Следующий час мы обсуждали тончайшие детали финансовых схем. Василий Андреевич работал как виртуоз. Каждая цифра ложилась точно на свое место, каждый документ имел безупречное обоснование.

На столе появилась бутылка «Шустова» с царской печатью. Котов аккуратно разлил коньяк в граненые хрустальные стаканы:

— За успех нашего предприятия?

— И за тех, кто понимает, — я поднял стакан.

Главбух едва заметно улыбнулся:

— Знаете, Леонид Иванович, а ведь я тридцать лет в бухгалтерии. И должен сказать… — он сделал паузу, — таких масштабных и при этом изящных комбинаций еще не видел.

За окном брезжил ранний зимний рассвет. Пора заканчивать. Через несколько часов начнется новый рабочий день. Но главное сделано. Схема финансирования обрела четкие очертания.

— Василий Андреевич, — я убрал документы в несгораемый шкаф, — подготовьте к завтрашнему вечеру первый пакет бумаг. Начнем с артели.

Когда главбух ушел, я еще некоторое время стоял у окна, глядя на заснеженный заводской двор. Где-то в глубине цехов вспыхивало зарево мартеновских печей. Завод жил размеренной жизнью, не подозревая о грядущих переменах.

Глава 11

Перед стартом

Хмурое ноябрьское утро выдалось промозглым и серым. Заводские корпуса на Масловке, сложенные из темно-красного кирпича «Товарищества Якунчикова», тонули в мутной дымке. Из высоких труб мартеновского цеха поднимались тяжелые клубы дыма, окрашенные отблесками плавки в тревожный багровый цвет.

Я стоял у окна заводоуправления, разглядывая подъездную дорогу, вымощенную старым клинкерным кирпичом еще дореволюционной укладки. С минуты на минуту должен прибыть Бауман.

— Леонид Иванович, все готово, — Головачев появился в дверях, поправляя неизменные круглые очки. — «Красный уголок» оформлен согласно последним требованиям, техническая документация разложена, молодой Сорокин у демонстрационной модели.

— А Штром? — я обернулся к секретарю.

— Виктор Карлович с утра в прокатном, — Семен Артурович замялся. — Говорит, что считает всю эту затею с модернизацией авантюрой. Особенно возмущается идеей перехода на отечественные печи.

Я мысленно выругался. Штром, потомственный инженер со старой немецкой выучкой, мог серьезно испортить всю картину своим упрямым консерватизмом. Но и обойтись без него, главного специалиста по прокатному производству, невозможно.

За окном появился черный «паккард» с номерами Московского комитета партии. Машина мягко притормозила у парадного входа, сверкая никелированными деталями. Из нее выбрался Бауман. Худощавая фигура в строгом темном пальто от «Москвошвея» и неизменном пенсне на черной ленте.

— Встречаем, — коротко бросил я Головачеву.

«Красный уголок» сиял свежей краской и идеологически выверенным оформлением. На стенах диаграммы роста производительности труда, выполненные по всем правилам технического черчения. В центре действующая модель мартеновской печи в разрезе, настоящий шедевр заводских умельцев.

У модели Сорокин колдовал над чертежами, разложенными на специально установленном чертежном столе «Готье». Его тонкие пальцы с чернильными пятнами нервно поглаживали никелированную линейку. Рядом, как экспонаты технической выставки, были аккуратно разложены логарифмическая линейка «Фабер-Кастелл» и готовальня «Рихтер» в потертом кожаном футляре.

Бауман вошел стремительно, по своему обыкновению сразу направившись к технической документации. Его цепкий взгляд за стеклами пенсне впился в графики и диаграммы.

— Так-так, — он машинально достал блокнот в черном коленкоровом переплете. — Расчетное повышение производительности на сорок процентов? За счет чего?

— Позвольте объяснить, товарищ Бауман, — Сорокин шагнул к модели. В тусклом свете заводских окон его худое лицо казалось особенно одухотворенным. — Мы предлагаем принципиально новую систему подачи топлива, основанную на разработках Коломенского завода. Вот здесь, — он указал на разрез модели, — регенеративная камера особой конструкции…

Следующие полчаса молодой инженер увлеченно объяснял технические детали. Его руки порхали над моделью, указывая то на один узел, то на другой. Бауман слушал внимательно, время от времени делая пометки остро заточенным карандашом.

В углу «красного уголка» негромко гудел новенький проекционный аппарат «ГОЗ», готовый продемонстрировать диапозитивы с чертежами. На стене висела свежая карта индустриализации СССР, еще пахнущая типографской краской. Под ней — стенд с образцами продукции завода, от простых метизов до сложных деталей для станков.

— А вот здесь, — Сорокин раскрыл папку с личными делами, — список молодых специалистов, готовых пройти обучение новым методам. И программа технических курсов для рабочих…

Бауман оторвался от чертежей:

— Обучение? На базе завода?

— Именно, — я шагнул вперед. — Мы создаем постоянно действующие курсы. С привлечением специалистов из Промакадемии. Здесь же, — я указал на дверь в соседнее помещение, — оборудуем техническую библиотеку. Уже заказаны справочники Хютте, подшивки «Stahl und Eisen».

— Через торгпредство? — прищурился Бауман.

— По официальным каналам, — я выдержал его взгляд. — Все документы готовы к проверке.

Бауман еще раз просмотрел чертежи, методично провел пальцем по графикам роста производительности. Его педантичность в работе с документами вошла в легенды московского партаппарата.

— Любопытно, — он наконец поднял глаза. — Особенно интересна связь с Коломенским заводом. Правильный подход — опираться на отечественные разработки.

— Присядем? — я указал на длинный стол, покрытый зеленым сукном. Специально для важных совещаний его перенесли из моего кабинета. На столе поблескивал хрустальный графин с водой и стаканы в мельхиоровых подстаканниках «Товарищества Кольчугина».

Бауман устроился за столом, аккуратно расправив складки на своем безупречно отутюженном пиджаке. Сорокин примостился рядом, нервно перебирая чертежи.

— Итак, финансовая сторона вопроса, — Бауман достал из потертого портфеля «Управление промышленностью в переходный период» с множеством закладок. — Как планируете решать?

Я развернул заранее подготовленную смету. Цифры выверены до копейки. Работа Василия Андреевича Котова, главного бухгалтера старой закалки.

— Первый этап модернизации — триста двадцать тысяч рублей, — я указал на первую строку. — Из них двести тысяч — собственные средства предприятия. Остальное — кредит Промбанка под гарантии поставок для железнодорожного ведомства.

— А это что? — Бауман ткнул карандашом в отдельную графу.

— Фонд технического обучения. Тридцать тысяч рублей на организацию курсов, закупку литературы, оплату преподавателей из Промакадемии.

В «Красном уголке» повисла тишина, нарушаемая только гулом станков из соседнего цеха. Где-то вдалеке пронзительно свистнул заводской гудок — конец первой смены.

— Сроки? — Бауман поправил съехавшее пенсне.

— Шесть месяцев на переоборудование первой мартеновской печи, — Сорокин развернул сетевой график, вычерченный по всем правилам технического планирования. — Еще два месяца на отладку и обучение персонала. К следующей осени выходим на проектную мощность.

— Амбициозно, — хмыкнул Бауман. — А качество продукции?

Я молча положил перед ним протоколы испытаний из заводской лаборатории. Результаты опытных плавок на уменьшенной модели печи превзошли все ожидания.

Бауман погрузился в изучение документов. За окном медленно густели ноябрьские сумерки. В цехах зажглись электрические фонари «Светлана», их свет пробивался сквозь запыленные стекла промышленных окон.

— Что ж, — он наконец захлопнул папку. — Подход серьезный. Особенно радует упор на подготовку кадров и использование отечественных разработок.

Он поднялся, одернул пиджак:

— Готовьте документы для технического совета при МК. И… — он помедлил, — держите меня в курсе по немецкой технической периодике. Очень интересно сравнить их методики с нашими наработками.

Когда за Бауманом закрылась дверь, Сорокин шумно выдохнул:

— Кажется, получилось?

— Получилось, — я собирал документы. — Но это только начало. Теперь начнется самое сложное.

Через неделю после визита Баумана мой кабинет в заводоуправлении напоминал штаб перед наступлением. Массивный стол красного дерева, купленный еще отцом у «Мюра и Мерилиза», был завален чертежами. На стенах, обшитых темными дубовыми панелями, висели схемы реконструкции цехов. В углу поблескивал никелированными деталями новенький кульман «Рейсшинен».

Свет из высоких окон с латунными шпингалетами падал на лица главных действующих лиц предстоящей модернизации. Штром, подтянутый и педантичный, в безупречном костюме от берлинского портного, нервно протирал пенсне батистовым платком. Рядом ерзал на стуле взъерошенный Сорокин в своей неизменной кожанке, сжимая папку с расчетами.

Соколов, главный инженер, солидный и основательный, с окладистой бородой с проседью, устроился в кресле у окна, то и дело поглядывая на карманные «Павел Буре». Лебедев, начальник мартеновского цеха, грузный, с купеческой осанкой, расположился напротив, позвякивая золотой цепочкой от часов. Молодой Гришин, начальник механического, в пролетарской тужурке, пристроился у края стола.

— Итак, господа… товарищи, — я намеренно запнулся, показывая переход к новым временам. — Приступаем к обсуждению конкретных шагов по модернизации.

— Позвольте сразу высказаться, — Штром поднялся, его худощавая фигура напряглась как струна. — Я категорически против авантюры с доморощенными печами. Есть проверенное оборудование Круппа…

— Опять ваши немцы! — взорвался Гришин. — Сколько можно на поклон к иностранцам ходить? У нас свои специалисты есть!

— Молодой человек, — Штром презрительно скривил тонкие губы, — вы хоть понимаете разницу в качестве огнеупорной футеровки? Вот, извольте… — он развернул технический справочник «Stahl und Eisen» на заложенной странице.

— У меня есть конкретные цифры, — Сорокин вскочил, зашелестел своими бумагами. — Коломенская регенеративная система дает экономию топлива на тридцать процентов. Вот графики испытаний…

— Молодой человек, — Штром снисходительно усмехнулся, — эти ваши графики… Я двадцать лет на мартенах, еще на Путиловском такие «прожекты» видел. А потом печи трещинами шли.

— Виктор Карлович прав, — веско произнес Лебедев, поглаживая золотую цепочку. — Крупповские печи — это марка. А тут что? Пробовать на живом производстве непроверенные решения?

Соколов, до этого молчавший, поднял голову от чертежей:

— А я вот что скажу… — он снял пенсне, протер стекла. — В расчетах Александра Владимировича есть рациональное зерно. Особенно в части новой системы подачи воздуха. Но, — он поднял палец, — есть серьезная проблема с температурными режимами в зоне перегрева.

— Вот! — торжествующе воскликнул Штром. — А я о чем говорю? Без немецкой системы контроля температуры все пойдет насмарку!

— Позвольте, — Гришин подался вперед, сверкая глазами. — А результаты испытаний на Коломенском? Там же успешно работает…

— На опытной печи! — парировал Штром. — А у нас промышленное производство, план давать надо!

В кабинете повисло электрическое напряжение. За окном громыхнул паровой молот механического цеха, словно подчеркивая накал страстей.

— У меня есть предложение, — неожиданно подал голос молчавший до этого старший мастер Кузьмич, кряжистый старик с прокопченным мартенами лицом. — А что если совместить? Регенератор по коломенскому типу, а систему контроля температуры взять немецкую?

— Невозможно! — отрезал Штром. — Разная конструкция…

— Почему невозможно? — Сорокин схватил логарифмическую линейку. — Если изменить геометрию камеры…

— Молодой человек, — процедил Штром, — вы хоть представляете температурные деформации при полной нагрузке? Это же не ваши институтские задачки!

— А вот тут, — Соколов снова надел пенсне, склонился над чертежами, — есть еще один нюанс. При таких температурах потребуется особый состав стали для арматуры. Обычная тут не выдержит.

Я внимательно слушал перепалку. В словах Соколова промелькнуло что-то важное… Состав стали… Где-то я уже слышал об этом.

— Товарищи, — я поднялся. — Предлагаю сделать перерыв. Через час жду всех с конкретными предложениями по совмещению систем.

После перерыва накал страстей немного спал, но атмосфера оставалась напряженной. Соколов, сдвинув пенсне на лоб, чертил на листе ватмана «Гознак» сложную схему температурных потоков.

— Смотрите, — он провел жирную линию синим карандашом «Кохинор». — Вот здесь, в зоне максимального нагрева, температура достигает тысячи шестисот градусов. При такой температуре обычная сталь теряет прочность. А если использовать толстые стенки для компенсации, нарушается вся геометрия теплопередачи.

— Именно! — Штром торжествующе взмахнул руками. — У Круппа эта проблема решена особым составом стали. Они добавляют хром и молибден в строго выверенной пропорции. Но состав — коммерческая тайна.

Сорокин, закусив губу, быстро писал в блокноте столбцы цифр:

— Если взять за основу наши исследования по хромистым сталям… — он запнулся, понимая шаткость позиции.

— Молодой человек, — Штром снисходительно усмехнулся, — для таких сталей нужна идеальная плавка, особые добавки, сложнейший контроль состава. Где вы возьмете такое производство?

Лебедев, до этого молчавший, тяжело поднялся из кресла:

— Господа, давайте смотреть правде в глаза. Я тридцать лет у мартенов. И скажу прямо — без специальной стали все наши проекты… — он махнул рукой. — Коту под хвост.

На стол легли образцы арматуры, снятой со старой печи. Искореженный, почерневший металл наглядно демонстрировал результаты воздействия высоких температур.

— Вот здесь, — Соколов показал на срез, — видны характерные изменения в структуре. Металл буквально «течет» при рабочих температурах. А если усилить охлаждение, теряется весь экономический эффект от новой конструкции.

Гришин нервно барабанил пальцами по столу:

— Может, попробовать керамику? На «Динамо» экспериментируют…

— При таких температурных перепадах? — Штром фыркнул. — Она треснет после первой плавки.

Я разглядывал образцы, чувствуя, как проблема приобретает все более четкие очертания. Дело не просто в конструкции печи. Требовалось что-то принципиально новое, прорыв в металлургии.

— Вот расчеты, — Сорокин разложил исписанные листы. — При существующих марках стали мы имеем выбор: либо чудовищный перерасход металла на арматуру, либо риск аварии. В любом случае, вся экономия от новой конструкции идет насмарку.

— А если взять шведскую хромоникелевую сталь? — предложил кто-то из младших инженеров.

— Два момента, — Соколов загибал пальцы. — Первый — цена: она в пять раз дороже обычной. Второй — поставки: в условиях валютных ограничений это практически нереально.

Все замолчали. Тогда я встал и вышел вперед.

— А ведь это не просто техническая проблема, — я обвел взглядом притихший кабинет. — Без решения вопроса со сталью вся модернизация оказывается под угрозой. Бауман ждет конкретных результатов через полгода.

Соколов снял пенсне, устало потер переносицу:

— Более того, Леонид Иванович. Если мы начнем модернизацию и столкнемся с авариями из-за проблем с металлом… — он замолчал, но все поняли недосказанное. Репутационные потери могли стать фатальными.

— А кредит Промбанка? — напомнил Головачев, нервно поправляя очки. — Под проект уже заложено имущество завода.

Штром торжествующе усмехнулся:

— Вот к чему приводит погоня за дешевизной. Немецкое оборудование дороже, но там все решения отработаны.

— Погодите, — Сорокин склонился над расчетами. — Давайте посмотрим варианты. Если изменить геометрию камеры, снизив пиковые температуры…

— И потерять производительность, — перебил Лебедев. — Тогда какой смысл в модернизации?

На стол легли графики испытаний. Красные линии температурных режимов пересекались с синими кривыми прочностных характеристик существующих марок стали, образуя безнадежный узел проблемы.

— Смотрите, — Соколов взял карандаш. — Нам нужна сталь с принципиально новыми свойствами. Прочность как у хромомолибденовой, но при этом технология производства должна быть реализуема на нашем оборудовании. И себестоимость… — он написал цифру, от которой у всех вытянулись лица.

— В Германии работают над этим уже десять лет, — вставил Штром. — Целые исследовательские институты…

— А почему именно хром и молибден? — вдруг спросил молчавший до этого Гришин. — Может, есть другие комбинации легирующих элементов?

Соколов оживился:

— Знаете, я читал в шведском журнале… — он порылся в папках, достал потрепанный номер «Jernkontorets Annaler». — Тут была статья о влиянии различных добавок на жаропрочность. Очень любопытные результаты по ванадию.

— Но это все теория, — махнул рукой Лебедев. — А нам нужно конкретное решение. И быстро.

Я смотрел на озабоченные лица инженеров, на разложенные по столу графики и чертежи. Где-то должен быть выход. Кто-то должен знать решение…

— Семен Артурович, — повернулся я к секретарю. — Вы говорили, профессор Величковский занимался специальными сталями?

— Да, — Головачев торопливо достал записную книжку. — В Швеции, в металлургической лаборатории. Что-то связанное с новыми методами легирования…

Я почувствовал, как начинает складываться план. Но надо действовать быстро. Время работало против нас.

Ну что же, раз так, надо обдумать. Но уже в одиночестве. Я опять уперся в профессора. Он мне позарез нужен.

— Если ничего нового предложить нет, тогда на сегодня все, товарищи, — я опять уселся за стол. — Готовьте подробные расчеты по всем вариантам.

Когда инженеры покинули кабинет, я подошел к окну. В свете заходящего солнца корпуса завода отбрасывали длинные тени на заснеженный двор. Из трубы мартеновского цеха поднимался дым, окрашенный закатом в багровые тона.

Достав из ящика стола бумаги, я устроился в кожаном кресле. Ситуация требовала тщательного анализа.

Величковский… Умный, амбициозный ученый старой школы. Тоскует по настоящей работе в своей промакадемической лаборатории. Мечтает о возможности реализовать свои идеи. И главное, у него есть то, что нам жизненно необходимо: знания о специальных сталях.

Я усмехнулся, вспомнив его рассказы в вагоне-ресторане. Тогда он проговорился о своей главной слабости, страсти к экспериментам. А еще, о застарелой обиде на академическую бюрократию, не дающую развернуться его исследованиям.

План начал складываться сам собой. Надо создать ситуацию, где Величковский сам захочет прийти к нам. Пусть случайно узнает о проблеме с жаропрочными сталями… возможно, через своих знакомых в Промакадемии. А потом — деликатно намекнуть на возможность создания исследовательской лаборатории. Настоящей, с самым современным оборудованием.

Я достал блокнот в сафьяновом переплете и начал набрасывать детали операции. Времени мало, но игра стоит свеч. В конце концов, привлечь на свою сторону крупного ученого, это даже интереснее, чем нейтрализовать конкурента.

За окном окончательно стемнело. В кабинете остался только желтый круг света от лампы с зеленым абажуром, да тени пляшут по дубовым панелям. Где-то в заводской конторе пробили часы «Павел Буре», время начинать большую игру.

Глава 12

Ловушка для оракула

В моем кабинете негромко тикали настенные часы «Павел Буре», отсчитывая минуты до завершения важной встречи. Герр Шульц, представитель торговой фирмы «Russische Handels A. G.», педантично выверял каждую строчку в договоре поставки, время от времени поправляя золотое пенсне в тонкой оправе.

— Итак, Леонид Иванович, — он говорил по-русски с легким акцентом, — давайте еще раз проверим спецификацию. Спектрограф «Zeiss» модели Q-24 с призменной системой Литтрова и кварцевой оптикой…

Я кивнул, разглядывая глянцевый каталог в кожаном переплете. Именно такой прибор стоял в лаборатории Величковского. Я специально уточнил эту деталь через своих информаторов в Промакадемии.

— Далее, дилатометр Лейтца с автоматической записью температурных изменений, — Шульц провел холеным пальцем по строчке. — Очень редкая модель, zwischen uns gesagt, всего три экземпляра в Советском Союзе.

— И один из них сейчас… говорят, несколько неисправен, — я позволил себе легкую улыбку.

Шульц понимающе кивнул, не задавая лишних вопросов. За его безупречными манерами торгового представителя угадывался опытный делец, привыкший не замечать некоторых деталей в интересах бизнеса.

— Комплект термопар производства «Сименс и Хальске», — продолжал он. — Высокотемпературная печь с регулируемой атмосферой. Позвольте заметить, господин Краснов, вы заказываете очень специфическое оборудование. Для обычного заводского контроля качества такие приборы непозволительная роскошь.

— Мы создаем исследовательскую лабораторию, — перебил я. — Самого высокого уровня.

За окном моросил ноябрьский дождь, превращая заводской двор в месиво из грязи и подтаявшего снега. Где-то в глубине территории натужно гудел паровой молот механического цеха, вбивая в хмурое небо столб искр.

— Сроки поставки? — я достал из ящика стола перьевую ручку «Паркер Дуофолд» с золотым пером.

— Три недели морем до Ленинграда, еще неделя на таможенные формальности, — Шульц сверился с кожаным органайзером «Монтблан». — К Рождеству… простите, к новому году оборудование будет у вас.

Мы завершили формальности под мерный стук снега по карнизам. Шульц аккуратно уложил документы в портфель из телячьей кожи с монограммой «R. H. A. G.», еще раз проверил каждую подпись.

Когда за немцем закрылась дверь, я вызвал Головачева:

— Семен Артурович, что там наш человек в Промакадемии?

Секретарь достал из папки донесение, написанное убористым почерком на листе из блокнота:

— Александр Николаевич подтверждает: спектрограф в лаборатории Величковского действительно барахлит. Последние три дня профессор не может провести ключевые измерения для своей работы.

— А запасные части?

— В том-то и дело, — Головачев поправил очки. — При последней профилактике кто-то… — он сделал выразительную паузу, — случайно повредил призменный блок. А новый можно заказать только в Германии.

Я удовлетворенно кивнул. Тонкая работа. Никаких следов умышленной порчи, просто досадная случайность при обслуживании сложного прибора.

— Что в хозяйственном отделе?

— Все идет по плану. Заявку на ремонт «потеряли» при передаче между отделами. Найдут не раньше, чем через две недели. А потом еще согласование сметы, валютной заявки, в общем, долгая история.

За окном смеркалось. В тусклом свете заводских фонарей капли дождя на стекле казались ртутными шариками. Где-то в академических коридорах маялся сейчас профессор Величковский, не имея возможности завершить исследования из-за сломанного прибора.

— Кстати, — Головачев понизил голос, — сегодня он имел беседу с деканом. Весьма… эмоциональную. Говорят, упоминал о недопустимости такого отношения к науке и намекал на возможность поиска более подходящих условий для работы.

Я улыбнулся. Дело шло именно так, как задумано. Оставалось только вбросить информацию о новой лаборатории.

* * *

На следующий день в актовом зале Политехнического музея яблоку негде было упасть. Профессор Звонарев, импозантный седой мужчина в академическом сюртуке и золотом пенсне, заканчивал доклад о перспективах металлургических исследований.

Величковский устроился в третьем ряду, то и дело делая пометки в блокноте вечным пером «Пеликан».

— И в заключение, господа, — Звонарев выдержал эффектную паузу, — хочу отметить отрадную тенденцию. Некоторые наши предприятия начинают создавать собственные исследовательские центры. Вот, буквально на днях узнал, что завод Краснова монтирует первоклассную лабораторию. Новейшее немецкое оборудование, спектральный анализ, дилатометрия…

Величковский вздрогнул и перестал писать. Его рука с пером замерла над блокнотом.

— Причем, насколько мне известно, — продолжал Звонарев, как бы между прочим, — там будут установлены приборы именно для исследования специальных сталей. Спектрограф Цейса последней модели, высокотемпературные печи…

По залу прошел легкий шепоток. Величковский что-то быстро записал, потом обернулся, обводя взглядом присутствующих.

После доклада в профессорской курительной комнате стоял гул голосов. Табачный дым клубился под лепным потолком, смешиваясь с ароматом кофе из фарфоровых чашек «Товарищества Кузнецова».

— Нет, вы подумайте! — горячился доцент Преображенский, размахивая папиросой. — В заводской лаборатории такое оборудование, а у нас в Академии даже нет.

— Говорят, там полностью автоматизированная система записи результатов, — вполголоса добавил кто-то. — И термопары Сименса…

Величковский внимательно прислушивался к разговорам, делая вид, что погружен в чтение свежего номера «Zeitschrift für Metallkunde».

— Кстати, Николай Александрович, — как бы невзначай обратился к нему Звонарев, — а как ваши исследования по жаропрочным сталям? Продвигаются?

Величковский поморщился:

— Увы, коллега. Без нормально работающего спектрографа… — он махнул рукой. — А когда будет ремонт, один Бог знает. Вернее, наш хозяйственный отдел.

Семена посеяны. Теперь надо дать им время прорасти.

* * *

Через три дня Головачев положил мне на стол записку. Величковский интересовался у коллеги по Промакадемии, знаком ли тот с кем-нибудь на нашем заводе.

— Действует осторожно, через третьи руки, — докладывал секретарь, поправляя очки. — Особенно его заинтересовал немецкий спектрограф «Цейс» и печь с регулируемой атмосферой.

В этот момент в кабинет вошел инженер из монтажного отдела:

— Леонид Иванович, первая партия оборудования прибыла! Четыре ящика с клеймами «РГА», упаковка «Товарищества транспортировки и складирования».

Я взглянул в окно. У заводских ворот стоял грузовик «АМО-Ф15», с которого рабочие аккуратно снимали массивные деревянные ящики. На боковых стенках виднелись надписи готическим шрифтом и предупреждения «Осторожно! Оптические приборы!»

— Начинайте монтаж, — распорядился я. — Особое внимание чистоте помещения. И пригласите фотографа из ателье Вольфа.

Следующие дни на заводе царило оживление. В специально подготовленном помещении устанавливали оборудование. Тяжелые мраморные плиты для оптических приборов, массивные станины, блестящая медь и латунь, сверкающие линзы и призмы.

Немецкие монтажники в серых халатах работали методично и аккуратно. Каждый прибор проходил тщательную настройку. В воздухе пахло свежей краской и машинным маслом.

Наконец все было готово. Я придирчиво осмотрел лабораторию. Ряды сверкающих приборов, аккуратные шкафы с реактивами «Русского общества торговли аптекарскими товарами», специальные столы с керамическим покрытием «Товарищества Кузнецова».

На отдельном постаменте возвышался спектрограф. Точно такой же, как сломанный в лаборатории Величковского. Рядом поблескивал никелированными деталями дилатометр.

В этот момент Головачев сообщил:

— Леонид Иванович, профессор Величковский просит организовать для него экскурсию по заводу. Якобы для студентов Промакадемии.

Я усмехнулся. Рыбка заглотила наживку.

День «случайной» встречи выдался морозным и ясным. Величковский появился на заводе в сопровождении группы студентов, как всегда безупречный в своем профессорском сюртуке. Золотое пенсне поблескивало в лучах зимнего солнца.

Я намеренно не встречал группу, поручив это Головачеву. Пусть сначала посмотрят цеха и производство. А уже потом, как бы между прочим…

— Леонид Иванович! — раздался голос секретаря из приемной. — Тут профессор из Промакадемии интересуется нашей новой лабораторией.

— Конечно-конечно, — я вышел из кабинета, изображая легкую спешку. — О, Николай Александрович! Какая приятная встреча!

Николай Александрович чуть склонил голову:

— Наслышан о ваших новых разработках. Особенно заинтересовала проблема специальных сталей.

— Да-да, — я сделал озабоченное лицо. — У нас как раз серьезные затруднения с жаропрочными сплавами для мартеновских печей. Может быть, взглянете на нашу лабораторию? Правда, она еще не полностью укомплектована…

Мы спустились по широкой лестнице, устланной новой ковровой дорожкой «Товарищества Саввы Морозова». В воздухе пахло свежей краской и полировкой, лабораторию намеренно готовили к этому визиту.

Когда Величковский увидел ряды сверкающих приборов, его глаза за стеклами пенсне вспыхнули. Он сразу направился к спектрографу, машинально проводя рукой по никелированным деталям.

— Последняя модель… — пробормотал он. — И система регистрации автоматическая…

— А вот здесь у нас никак не получается правильно определить режим термообработки, — я подвел его к столу с образцами стали. — Может быть, вы могли бы взглянуть? Просто, как консультант.

Величковский уже забыл о студентах. Он жадно разглядывал шлифы под микроскопом, быстро делал пометки в записной книжке.

— Любопытно, весьма любопытно… — бормотал он. — А вы пробовали добавлять ванадий? В Швеции я проводил подобные эксперименты.

Я молча наблюдал, как увлеченно профессор погружается в проблему. Ловушка захлопнулась. Теперь оставалось только ждать, когда он сам предложит свою помощь.

Это случилось через полчаса.

— Знаете, Леонид Иванович, — Величковский снял пенсне, протирая стекла платком, — я мог бы… время от времени… консультировать ваших специалистов. Чисто в научных целях, разумеется…

— Это было бы крайне ценно для нас, профессор, — я сделал вид, что эта мысль только что пришла мне в голову. — У вас ведь богатый опыт работы с подобными сплавами.

В его глазах читалось плохо скрываемое желание немедленно приступить к исследованиям. Теперь он наш. Осталось только красиво оформить его «инициативу».

Мы поднялись в мой кабинет обсудить детали. За окном уже зажигались заводские фонари, а профессор все говорил и говорил о перспективах исследований, о новых методиках, о возможностях оборудования.

План сработал безупречно.

Прошла неделя с момента появления Величковского в лаборатории. Профессор словно помолодел на десять лет. Он появлялся спозаранку, часто опережая даже заводских мастеров.

Его седая бородка клинышком и золотое пенсне мелькали то у спектрографа, то у печи с регулируемой атмосферой. Он уверял, что справится с проблемой сплавов и вот я пришел напомнить об обещании.

— Невероятно! — он поднял глаза от микроскопа «Карл Цейс», когда я зашел в лабораторию. — Посмотрите на эту структуру, Леонид Иванович.

Я склонился над окуляром. На отполированном шлифе виднелась какая-то особенная кристаллическая структура.

— Добавка ванадия в сочетании с хромом дает потрясающий эффект, — Величковский быстро делал пометки в лабораторном журнале каллиграфическим почерком. — А если еще правильно подобрать режим термической обработки, возникает настоящее волшебство.

Он повернулся к стоявшему рядом Сорокину:

— Молодой человек, запишите: температура закалки — одна тысяча пятьдесят градусов, выдержка сорок минут, охлаждение в масле. И обязательно отпуск при шестисот восьмидесяти градусах!

Я не выдержал и попросил объяснить, что происходит.

— Главное было понять принцип, — Величковский водил указкой по диаграмме состояния сплава, вычерченной его аккуратным почерком. — Карбиды ванадия создают барьеры для движения дислокаций, а хром обеспечивает устойчивость при высоких температурах.

— Ну, как у нас дела, Николай Александрович? — спросил я, как бы невзначай.

Профессор мельком глянул на меня. Важно кивнул Сорокину, тоже постоянно пропадавшему в лаборатории. Мол, разрешаю.

В лаборатории пахло реактивами и свежесваренным кофе из походной кофеварки «Примус» — маленькая слабость Величковского. На столах громоздились тигли с образцами, журналы с записями, стопки диаграмм.

— Вот результаты испытаний, — Сорокин разложил передо мной графики. — Прочность выше немецких образцов на тридцать процентов! Мы сделали это, Леонид Иванович.

Еще через неделю мой просторный кабинет снова наполнился напряженным гулом голосов. Массивный стол красного дерева, который помнил еще отцовские времена, был завален образцами новой стали, диаграммами и протоколами испытаний.

Величковский, подтянутый и воодушевленный, в безупречно отутюженном сюртуке и начищенных до блеска штиблетах, расположился во главе стола. Его седая бородка воинственно топорщилась, а в глазах за стеклами золотого пенсне плясали озорные искорки человека, готового преподнести сюрприз.

Угрюмый Штром, весь в черном, словно на похоронах своих убеждений, нервно теребил пуговицу на манжете белоснежной сорочки. Рядом примостился взъерошенный Сорокин, то и дело поправляющий сползающие на нос очки в простой стальной оправе. Его потертая кожанка странно контрастировала с торжественностью момента.

Грузный Лебедев, начальник мартеновского цеха, солидно восседал в кресле. Вдумчивый Соколов, теребя окладистую бороду с проседью, внимательно изучал разложенные на столе графики.

— Итак… товарищи, — Величковский слегка запнулся, до сих пор не привыкнув к революционным обращениям, — позвольте представить результаты наших исследований.

Он развернул огромный лист ватмана с безупречно вычерченными графиками. Его каллиграфический почерк превращал даже технические записи в произведение искусства.

— Это невозможно, — пробормотал Штром, подойдя ближе и близоруко всматриваясь в цифры. Его длинные нервные пальцы слегка подрагивали. — Такие показатели прочности… Это какая-то ошибка!

— Отчего же невозможно, многоуважаемый коллега? — В голосе Величковского зазвучали снисходительные профессорские нотки. — Позвольте объяснить. Все дело в тонкой структуре карбидной фазы. Видите ли…

Он начал объяснение, легко жонглируя сложнейшими металлургическими терминами. Указка в нго руке стремительно перемещалась по диаграммам, а голос звучал все увереннее. Это не просто лекция, это научный триумф.

— А теперь взгляните на микроструктуру, — Величковский разложил на столе фотографии шлифов. — Особенно обратите внимание на характер распределения карбидных включений.

Штром, забыв о своем скептицизме, жадно впился глазами в снимки. Его прежняя надменность куда-то исчезла, уступив место неприкрытому профессиональному интересу.

— Поразительно, — прошептал он. — И это достигается только за счет правильного подбора режима термообработки?

— Не только, дорогой коллега, — в голосе Величковского зазвучали довольные нотки истинного педагога. — Главное — точная пропорция легирующих элементов. Вот, взгляните на химический состав…

Лебедев шумно задвигался в кресле, от волнения роняя пепел папиросы «Герцеговина Флор» на щегольской жилет:

— Николай Александрович, голубчик, но ведь это означает, что мы можем…

— Именно! — Величковский торжествующе поднял указку. — Полная замена немецкой арматуры на отечественную. Причем с лучшими показателями!

Соколов методично делал пометки в блокноте, его пенсне поблескивало в лучах закатного солнца, пробивавшегося сквозь высокие окна кабинета:

— А производственные затраты? Сложность технологии?

— Все просчитано, — Сорокин, раскрасневшийся от возбуждения, разложил экономические выкладки. — Даже с учетом всех затрат экономия составит сорок процентов по сравнению с импортными материалами.

К концу совещания даже самые закоренелые скептики были убеждены. Величковский не просто решил проблему — он открыл новое направление в металлургии специальных сталей.

Когда все начали расходиться, я заметил, как Штром почтительно пожимает руку профессору, а Сорокин смотрит на старого ученого с нескрываемым обожанием.

В кабинете остался легкий аромат дорогого табака и чувство свершившегося чуда. На столе лежали графики и диаграммы, свидетельства маленькой революции в металлургии, которая началась в заводской лаборатории благодаря моей маленькой манипуляции и большому таланту старого профессора.

Научная загадка решена. Это только начало. С таким союзником, как Величковский, можно замахнуться на гораздо более серьезные проекты.

Вечером, когда все разошлись, Величковский задержался в моем кабинете:

— Знаете, Леонид Иванович, — он протирал пенсне любимым батистовым платком, — весьма остроумную комбинацию вы разыграли с этим… гм… случайным выходом из строя спектрографа в академии.

Я замер на месте с бокалом в руке. Профессор хитро прищурился:

— О, не беспокойтесь. Я оценил элегантность решения. К тому же, — он обвел взглядом кабинет, — здесь действительно куда больше возможностей для настоящей работы. В академии я бы еще год возился с бюрократией, выбивая оборудование. А тут… — он сделал паузу. — Признаться, соскучился по живому делу. В Швеции тоже все больше теория была.

— Вы не сердитесь? — осторожно спросил я.

— За что? — искренне удивился Величковский. — За то, что дали возможность заниматься настоящей наукой? Создали условия для работы? Нет, голубчик, я слишком стар для обид. К тому же, — он лукаво подмигнул, — приятно иметь дело с человеком, умеющим мыслить стратегически.

Он поднялся, одернул неизменный сюртук:

— Кстати, я тут набросал программу дальнейших исследований. Если вас интересует… У меня есть любопытные идеи по поводу новых марок стали.

На стол легла аккуратно исписанная тетрадь в сафьяновом переплете.

Старый профессор, сам того не подозревая, только что стал ключевой фигурой в моих планах технологического прорыва.

— А насчет манипуляции… — Величковский уже стоял в дверях. — Знаете, в науке тоже нужно уметь создавать правильные условия для реакции. Вы это прекрасно продемонстрировали.

Он усмехнулся и вышел, оставив меня наедине с чувством легкого смущения и растущего уважения к этому удивительному человеку.

Глава 13

Запуск

Морозное утро четвертого декабря выдалось необычайно тихим. В пять часов, когда я подъехал к заводским воротам, над корпусами еще висела предрассветная мгла. Из труб мартеновского цеха поднимались столбы дыма, подсвеченные заревом плавки в старых печах.

Степан лихо развернул «Мерседес» у парадного входа заводоуправления, построенного еще отцом из знаменитого якунчиковского кирпича. На ступенях уже ждал Сорокин, как всегда взъерошенный, в потертой кожанке. Его очки в простой стальной оправе запотели от мороза.

— Все готово, Леонид Иванович, — он протянул мне папку с последними расчетами. — Величковский и Штром уже в цехе, проверяют контрольно-измерительную аппаратуру.

В мартеновском было непривычно тихо. Обычный грохот производства еще не начался.

Мы специально освободили пролет для пробного запуска. Только гудели мощные вентиляторы «Сименс-Шуккерт», нагнетая воздух в регенеративные камеры.

У пульта управления, сверкающего новенькими приборами «Гартман-Браун», склонились две фигуры. Величковский, подтянутый и собранный, в безупречном сюртуке и с неизменным золотым пенсне на черной ленте, что-то объяснял хмурому Штрому. Тот недоверчиво качал головой, то и дело сверяясь с толстым техническим справочником в потертом кожаном переплете.

— А термопары точно выдержат такую нагрузку? — донесся его скептический голос. — По немецким стандартам…

— Дорогой коллега, — в голосе Величковского зазвучали знакомые профессорские нотки, — наш сплав с добавками ванадия показал превосходные результаты при испытаниях. Вот, взгляните на диаграммы…

Лебедев, грузный начальник цеха, переминался у края площадки, нервно теребя золотую цепочку от часов. Рядом застыли двое опытных сталеваров в брезентовых робах и асбестовых рукавицах.

— Начинаем, — я взглянул на часы. — Сорокин, доложите готовность систем.

Молодой инженер торопливо развернул схему:

— Регенеративная система прогрета до рабочей температуры. Давление воздуха стабильное. Приборы откалиброваны. Первая загрузка подготовлена. Пятнадцать тонн специально подобранного лома.

В этот момент где-то наверху, на площадке управления сводом печи, что-то негромко звякнуло. Штром вздрогнул:

— Что это?

— Температурная деформация, — спокойно пояснил Величковский. — Вполне ожидаемое явление при прогреве. Наша новая арматура рассчитана с учетом этого эффекта.

Я поднялся на площадку управления. Отсюда была видна вся печь, массивная конструкция из огнеупорного кирпича, опоясанная сложной системой трубопроводов. Через смотровые окна пробивалось багровое сияние разогретой футеровки.

— Температура в регенераторах? — спросил я у Сорокина.

— Девятьсот двадцать градусов, — он сверился с показаниями пирометра «Виккерс». — Можно начинать завалку шихты.

Штром нервно протер пенсне:

— По немецкой технологии положено выждать еще час…

— У нас другая конструкция камер, — мягко возразил Величковский. — Более эффективный теплообмен позволяет начинать раньше.

Я кивнул старшему сталевару. Тот поднял руку, подавая сигнал крановщику. Мостовой кран фирмы «Демаг» плавно двинулся вдоль пролета, неся огромную мульду с металлоломом.

— Завалка, — негромко скомандовал Лебедев.

Сталевары действовали четко и слаженно. Загрузочное окно печи раскрылось, впуская первую порцию шихты. В цехе потеплело, от печи шли волны раскаленного воздуха.

— Смотрите на показания термопар, — Величковский склонился над приборами. — Особенно интересна динамика нагрева в зоне максимальных температур.

Стрелки на циферблатах поползли вверх. Через смотровые окна было видно, как раскаляется металл, постепенно теряя форму и превращаясь в бурлящую массу.

— Тысяча триста… тысяча четыреста… — Сорокин зачарованно следил за показаниями. — Скорость нагрева выше расчетной!

Штром встревоженно дернулся:

— Это опасно! Надо снижать подачу топлива…

— Спокойно, коллега, — Величковский указал на другой прибор. — Смотрите на характеристики теплосъема. Регенераторы работают идеально, система охлаждения справляется.

Я внимательно следил за показаниями всех приборов. Где-то в глубине печи раздался гулкий удар. Лом начал проседать, проваливаясь в расплав.

Первый этап прошел успешно. Но настоящие испытания еще впереди. Слишком гладко все идет, словно затишье перед бурей.

А ведь Штром может оказаться прав насчет температурных режимов, подумал я, глядя на раскаленное жерло печи. Но это мы узнаем только при выходе на полную мощность.

Уже через несколько часов мои опасения начали подтверждаться. К полудню в цехе стало невыносимо жарко.

От печи шел такой жар, что даже на пульте управления, защищенном асбестовыми экранами «Проммонтажа», плавились восковые карандаши, которыми Сорокин делал пометки в журнале наблюдений.

Первые признаки неладного появились около часа дня. Стрелка манометра «Шеффер и Буденберг», показывающая давление в регенеративной камере, начала подрагивать.

— Что-то не так с подачей воздуха, — пробормотал Штром, вглядываясь в прибор через свое пенсне. — Я же говорил…

Величковский быстро сверился с графиками:

— Температура у верхней кромки свода превышает расчетную на сорок градусов. При такой динамике…

Договорить он не успел. Из-под теплоизоляции главного воздуховода с шипением вырвалась струя раскаленного воздуха. Новая арматура, рассчитанная по формулам Величковского, неожиданно показала свой норов.

— Заглушить подачу воздуха на третий регенератор! — скомандовал я, заметив, как побледнел Сорокин. — Лебедев, готовьте резервную систему охлаждения!

Начальник цеха кинулся к телефонному аппарату «Красная Заря», установленному у пульта. Его пальцы, привыкшие к грубой работе у печей, неуклюже крутили диск.

— А вот теперь самое интересное, — Величковский поправил сползающее пенсне. — Посмотрим, как поведет себя система при нештатном режиме.

В его голосе звучал не испуг, а профессиональное любопытство исследователя. Он уже что-то быстро записывал в лабораторный журнал, то и дело поглядывая на приборы.

— Надо снижать температуру! — Штром нервно протирал платком взмокший лоб. — По инструкции Круппа…

— Погодите, — Величковский поднял руку. — Смотрите на показания термопар в зоне стыка. Материал держится, даже при повышенной нагрузке.

Я видел, как напряглись рабочие, готовые по первой команде начать аварийное охлаждение. Но профессор был прав — его новый сплав пока справлялся. Вопрос в том, надолго ли…

— Сорокин, — я повернулся к молодому инженеру. — Что показывает химический анализ отходящих газов?

Он схватил пробирку из аппарата Орса:

— Повышенное содержание окиси углерода. Режим горения нарушен из-за перебоев с подачей воздуха.

На лбу у Штрома выступили капли пота, и не только от жары:

— Если сейчас не остановим процесс, можем потерять печь. Это уже не эксперимент, это…

— Спокойно, Виктор Карлович, — я следил за показаниями приборов. — Дайте системе войти в новый режим.

За годы работы в металлургии, еще в будущем, я навидался всякого. Главное сейчас — не паниковать. Новая конструкция имела свои особенности, и нам еще предстояло их изучить. Желательно до того, как что-нибудь действительно серьезное случится.

— Любопытно, — Величковский что-то быстро чертил в блокноте. — Похоже, мы недооценили влияние турбулентности в верхней части регенератора. Нужно скорректировать геометрию камеры.

Его прервал пронзительный свист предохранительного клапана. Откуда-то сверху посыпалась обожженная окалина.

— Глушить третью секцию! — крикнул я, заметив, как покраснела стальная обшивка воздуховода. — Лебедев, начинайте охлаждение!

Следующие два часа прошли в напряженной борьбе за стабилизацию режима. Печь словно испытывала нас, показывая все новые капризы. То падало давление в регенераторах, то зашкаливала температура в отдельных зонах.

Когда к вечеру мы все же добились относительной стабильности, я собрал инженеров в кабинете. Нужно срочно анализировать ситуацию и искать решения. Первая плавка показала: проблем будет больше, чем мы ожидали.

В кабинете пахло крепким чаем и папиросным дымом. На массивном столе красного дерева разложены чертежи, покрытые свежими пометками. Величковский, сняв сюртук и оставшись в жилете от «Журкевича», быстро чертил какие-то схемы.

— Смотрите, — он постучал карандашом по чертежу. — Проблема не в самой конструкции, а в режиме работы. Мы пытались идти по немецким температурным графикам, а у нас совершенно другая геометрия камер.

Сорокин, с красными от усталости глазами, разложил диаграммы:

— Вот данные по сегодняшним испытаниям. Если наложить график турбулентности на температурную карту…

— Позвольте, — неожиданно вмешался Штром. В его голосе впервые за день не слышалось обычного скептицизма. — А что если изменить не конструкцию, а режим подачи воздуха? У Круппа в последних моделях используется принцип пульсирующего потока.

Величковский оживился:

— Коллега, вы попали в точку! — он быстро набросал новую схему. — Если организовать циклическую подачу воздуха, мы снимем проблему перегрева в верхней зоне.

Я смотрел, как два инженера, забыв о своих разногласиях, склонились над чертежами. Штром достал из портфеля немецкий технический справочник, Величковский подтянул свои расчеты.

— А систему управления потоком можно собрать из стандартных клапанов «Польте», — вставил Сорокин. — Я видел такую схему на «Серпе и Молоте».

— Молодой человек, — Штром впервые посмотрел на него с одобрением, — а ведь это мысль. Если поставить регулирующие заслонки вот здесь и здесь…

Следующие два часа они провели в жарких спорах над чертежами. Я только изредка вставлял замечания, наблюдая, как рождается решение. Величковский с его фундаментальными знаниями, Штром с огромным практическим опытом и Сорокин с его свежим взглядом прекрасно дополняли друг друга.

К полуночи на столе лежал готовый проект модификации. Простой и элегантный, как все гениальное.

— Позвольте, я проверю расчеты, — Штром достал свою любимую логарифмическую линейку «Фабер». — Хотя… знаете, впервые за много лет я почти уверен, что все сойдется.

Утром следующего дня работа закипела. В механическом цехе точили новые детали для системы управления потоком. Величковский лично контролировал доводку клапанов, а Сорокин собрал бригаду лучших слесарей для монтажа.

Через три дня модифицированная печь вновь была готова к пуску. На этот раз все прошло как по нотам. Регенеративная система работала идеально, температуры держались в заданных пределах.

— Поразительно, — пробормотал Штром, глядя на показания приборов. — Расход топлива снизился на тридцать два процента. Даже лучше, чем у немцев.

— Это еще не все, — Величковский довольно поблескивал пенсне. — Смотрите на качество плавки. При пульсирующем режиме мы получаем идеальное перемешивание.

К концу недели все убедились: проблема решена. Более того, найденное решение оказалось лучше исходного проекта. Печь работала стабильно, экономично и давала отличное качество металла.

Я смотрел на своих инженеров с гордостью. Они не просто справились с проблемой, они создали что-то принципиально новое. Новая советская инженерная школа показала, на что способна, когда соединяются опыт, знания и молодая энергия.

— Знаете, Леонид Иванович, — задумчиво сказал Величковский, когда мы возвращались с вечерней проверки, — а ведь из этого может получиться отличная диссертация для молодого Сорокина. И статья в «Zeitschrift für Metallkunde». Пусть в Европе почитают.

Главное мы уже доказали: советская промышленность может не только копировать западные образцы, но и создавать свое, оригинальное. Причем лучше и эффективнее.

А Бауману я отправил короткий отчет: «Печь работает. Экономия топлива — 32%. Качество металла превосходит расчетное. Подробности при встрече». Он поймет. Мы не только выполнили обещанное, но и превзошли ожидания.

За два дня до приемки результатов печи из новых сплавов, мой кабинет в заводоуправлении больше напоминал штаб перед решающим сражением. Массивный стол красного дерева был завален папками с документами, графиками испытаний и экономическими расчетами.

Котов, в неизменном дореволюционном костюме, щурясь через золотое пенсне, методично проверял каждую цифру в финансовых отчетах. Его въедливость сейчас была как нельзя кстати — комиссия из ВСНХ славилась любовью к мельчайшим деталям.

— Василий Андреевич, особое внимание на расчет себестоимости, — я показал на папку с красной меткой. — Они наверняка будут копать именно здесь.

— Уже подготовил три варианта обоснования, — бухгалтер достал из портфеля еще одну тетрадь в черном клеенчатом переплете. — С учетом всех возможных вопросов. Особенно по экономии топлива.

В этот момент в кабинет буквально влетел взъерошенный Сорокин:

— Леонид Иванович! Там Штром с Величковским…

— Что еще? — я уже направился к двери.

— Спорят о режиме демонстрационной плавки. Виктор Карлович настаивает на стандартном немецком протоколе, а профессор хочет показать работу в форсированном режиме.

У печи действительно разгорелась нешуточная дискуссия. Штром, раскрасневшийся и возбужденный, размахивал немецким справочником:

— Это против всех правил! Комиссия должна видеть стабильную работу в нормальном режиме.

— Дорогой коллега, — Величковский снял запотевшее пенсне, — именно в форсированном режиме наша система показывает преимущества. Экономия топлива достигает сорока процентов!

— А если что-то пойдет не так? — Штром нервно поправил узел галстука. — Одно дело — эксперименты, другое — официальная приемка.

Я оглядел пульт управления, забитый новейшими приборами. Система работала как часы, но Штром в чем-то был прав — рисковать нельзя.

— Будем действовать по стандартному протоколу, — решил я. — Но, Александр Владимирович, — повернулся к Сорокину, — подготовьте все данные по форсированному режиму. Если зайдет разговор о перспективах развития…

Следующие сутки прошли в лихорадочной подготовке. Электрики перепроверяли каждый контакт в системе управления. Слесари полировали до блеска все видимые детали. Лаборанты готовили образцы металла для демонстрации качества плавки.

Вечером я собрал всех ключевых специалистов в своем кабинете:

— Завтра решающий день. От результатов приемки зависит не только расширение производства. Это битва за будущее советской металлургии.

— Может, все-таки покажем форсированный режим? — не унимался Величковский. — Такие результаты…

— Николай Александрович, — я улыбнулся, — давайте сначала накормим их стандартной похлебкой. А деликатесы прибережем для десерта.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел документы. Где-то здесь должна быть зацепка, что-то, что может вызвать особые вопросы комиссии.

В кабинете остались только тиканье часов «Павел Буре» и я со своими мыслями. Опыт из будущего подсказывал, любая комиссия ищет не столько достижения, сколько недостатки. Нужно просчитать все узкие места.

Первое — документация. Наверняка будут придираться к оформлению чертежей. Немецкие детали в отечественной разработке могут вызвать вопросы об «излишней зависимости от иностранных технологий». Надо подготовить Штрома, пусть делает упор на то, что мы взяли только лучшее и переработали под наши условия.

Второе — экономика. Тут может быть подвох с расчетом себестоимости. Если комиссия начнет копать слишком глубоко, могут всплыть наши схемы с финансированием через артели. Но Котов не зря ел свой хлеб. У него готово несколько вариантов объяснений, каждое безупречно с формальной точки зрения.

Третье и самое опасное — качество металла. Наши новые марки стали превосходят немецкие аналоги, но получены нестандартным путем. По хорошему, их надо сертифицировать.

Величковский со своим ванадиевым легированием опередил время лет на десять. Как доказать комиссии, что это не авантюра, а прорыв?

Я достал блокнот в сафьяновом переплете, начал записывать варианты решений:

1. По документации — подготовить исчерпывающее техническое обоснование каждого решения. Сорокин это умеет.

2. По экономике — сделать упор на экономию топлива и повышение производительности. Цифры говорят сами за себя.

3. По технологии — организовать демонстрационную плавку. Пусть увидят все своими глазами.

Но главное — состав комиссии. Бауман, при всей его въедливости, человек технически грамотный. Он поймет суть инноваций. А вот его заместитель Николаев…

Я вспомнил, что брат Николаева работает в Промышленной академии. Кажется, он интересовался электрометаллургией. Надо поручить Головачеву уточнить детали, возможно, здесь найдется точка соприкосновения интересов.

Отдельная проблема профсоюз. Рябов вроде на нашей стороне, но его могут накрутить конкуренты. Надо бы провести с ним неформальную беседу, объяснить перспективы для рабочих.

Я тяжко вздохнул. Работы непочатый край. Чем больше решаю проблемы, тем больше их становится. Ну ничего, по крайней мере, есть свет в конце тоннеля.

Глава 14

Новый фронт

Утро выдалось пронзительно морозным. За окнами заводоуправления лениво кружил мелкий снег, неторопливо оседая на массивной чугунной ограде литейного цеха.

В кабинете отчаянно холодно. Истопник только начал судорожно растапливать печь, и от окон с тяжелыми бронзовыми шпингалетами безжалостно тянуло стужей.

Я достал из несгораемого шкафа папки с документами и педантично разложил их на массивном столе красного дерева. Настольная лампа 'Светлана’под зеленым абажуром тускло рассеивала промозглый утренний полумрак. На стене размеренно тикали часы.

Ровно в восемь раздался сухой стук в дверь. Василий Андреевич Котов никогда не опаздывал.

Главный бухгалтер чопорно вошел, по обыкновению безупречно одетый в потертый, но идеально отглаженный костюм дореволюционного покроя. В руках бережно держал портфель из свиной кожи и несколько конторских книг.

— Доброе утро, Леонид Иванович, — он протер запотевшее пенсне батистовым платком. — Я подготовил предварительные расчеты.

— Доброе утро. Если только оно и вправду доброе. Я долго думал, Василий Андреевич. Над самым главным вопросом. По деньгам. Давайте начистоту, Василий Андреевич. Сколько нам не хватает для полной модернизации? — я пристально посмотрел на главного бухгалтера.

Все верно. Я уже давно рассчитал. Нам не хватит на модернизацию, особенно с теми «наполеоновскими» планами, которые я задумал.

Котов озабоченно нахмурился, открывая главную книгу и дыша на озябшие ладони:

— Ситуация откровенно сложная. На модернизацию всех печей требуется два миллиона восемьсот тысяч, а наших средств катастрофически мало — от силы пятьсот тысяч можем наскрести, не подрывая текущие операции.

— А банки? — я забарабанил пальцами по столу.

— Безнадежно мало дают, — Котов поправил пенсне. — Промбанк готов выделить шестьсот тысяч под залог имущества. Общество взаимного кредита может дать еще триста…

— То есть нам не хватает полтора миллиона, — я вскочил и прошелся по кабинету. — Какие еще варианты?

Котов достал другую тетрадь, основательно потрепанную:

— Я проработал несколько схем. Во-первых, можно попробовать через артели…

— Артели дадут нам не больше двухсот тысяч, — Котов перелистнул хрупкую пожелтевшую страницу мягким отработанным движением. — Можно организовать через «Красный металлист» и «Стальмонтаж», как обычно. У них приличные оборотные средства.

Я отошел к окну. Массивные снежные хлопья медленно падали на промерзшую землю. Где-то в глубине завода натужно гудел паровой молот механического цеха.

— А что с векселями? — спросил я, разглядывая морозные узоры на толстом оконном стекле.

Бухгалтер достал из потертого портфеля увесистую пачку расчетов, исписанных его мелким каллиграфическим почерком:

— Вексельная схема может дать еще тысяч триста, не больше. Через Общество взаимного кредита и под гарантии надежных контрагентов. — Он помедлил, поблескивая золотым пенсне. — Но есть еще один путь…

Ну да, конечно. Я уже обсуждал с ним это. Но долго думал, стоит ли ввязываться в это болото. Впрочем, у нас выхода нет. Мы живем в Советском Союзе, от госвмешательства никуда не деться.

— Государственное финансирование? — я вернулся к тяжелому дубовому столу.

— Именно, — Котов извлек из недр своего объемистого портфеля свежую папку с хрустящими листами. — ВСНХ готовит программу технического перевооружения металлургии. Если войти в нее, мы решим все проблемы.

Ну конечно, а куда деваться с подводной лодки. Слишком уж важная у нас отрасль, чтобы полностью быть независимыми.

— И стать совсем подконтрольными? — я качнул головой. — Слишком опасно.

— Не обязательно, — тонкие пальцы старого бухгалтера забегали по колонкам цифр. — Можно запросить минимальную сумму, создать видимость государственного участия. А основное финансирование провести по другим каналам.

Он раскрыл заветную черную книгу:

— Вот, смотрите. Если взять от государства четыреста тысяч, это будет достаточно заметно для отчетности. При этом контрольного пакета они не получат. А оставшуюся сумму получить в другом месте.

Котов аккуратно перевернул глянцевую страницу черной книги:

— А вот здесь, Леонид Иванович, самое интересное. — Его въевшиеся чернильные пятна на пальцах резко контрастировали с белизной бумаги. — Есть информация о крупном военном заказе. На специальные стали для новой серии артиллерийских орудий.

Я сел за стол и придвинул массивное кресло ближе:

— Сумма?

— Три миллиона, — Котов понизил голос до шепота, хотя в кабинете мы одни. — Авансирование пятьдесят процентов. Это решило бы все наши проблемы с модернизацией.

В печи гулко треснуло полено. По кабинету поплыл сладковатый запах березовых дров.

Хороший куш. Очень хороший. Где-то я про него уже слышал.

— Но есть одно «но»… — бухгалтер снял запотевшее пенсне, близоруко щурясь. — По этому заказу уже ведет работу Крестовский. У него серьезные связи в военном ведомстве.

А вот насчет конкурента я слышал впервые. Надо же, опять нарисовался.

— Насколько серьезные?

— Его шурин, полковник Савицкий, возглавляет отдел снабжения. — Котов нервно протер стекла пенсне батистовым платком. — Это очень опасный противник, Леонид Иванович. За ним стоят такие люди… — он покачал седой головой. — Когда в двадцать третьем году «Петросталь» попыталась перехватить у него заказ на броневую сталь, произошла очень неприятная история, — бухгалтер замолчал.

Ну что за недомолвки? Что за трагические интонации, как в бульварном детективе?

— Ну, не тяните же, Василий Андреевич. Вы меня заинтриговали. Что случилось с «Петросталью»?

— Банкротство. Очень странное банкротство. — Котов говорил все тише. — Сначала на заводе произошла серия «случайных» аварий. Потом банки внезапно отозвали кредиты. А когда директор попытался выйти на московское начальство…

Он замолчал, глядя в окно, где кружил декабрьский снег.

— Его нашли в «Метрополе». Официальная версия сердечный приступ.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи и мерным тиканьем настенных часов.

Я усмехнулся, вспомнив рейдерские войны девяностых. Крестовский с провинциальными интригами казался мелким игроком по сравнению с теми акулами.

— Василий Андреевич, — я достал из ящика стола старинный портсигар фирмы Фаберже, — а что требуется по техническим условиям заказа?

Котов с удивлением посмотрел на мое спокойствие, но послушно извлек из недр бездонного портфеля еще одну папку:

— Сталь особой прочности. С высоким содержанием хрома и ванадия. Выдерживающая критические нагрузки при огромной температуре. На долгий период действия.

— Точно такая, какую мы получили на модернизированной печи по технологии Величковского? — прервал я его.

В глазах старого бухгалтера мелькнуло понимание:

— Да, именно… А Крестовский…

— А Крестовский работает на старом оборудовании. — Я достал тонкий цилиндрик «Герцеговины Флор» и покатал по столу. — И именно поэтому его люди так интересуются нашими разработками. Недавно к Сорокину уже подкатывали его люди в пивной.

Котов медленно кивнул. По его морщинистому лицу пробежала тень улыбки:

— Но как же полковник Савицкий? Он не пропустит никого, кроме Крестовского.

— У артиллерийского управления есть техническая комиссия. — Я сдавил сигарету и выбросил в пепельницу. — И если мы представим им образцы стали с соответствующими характеристиками… Думаю, даже самый влиятельный шурин не сможет объяснить, почему армия должна получать продукцию худшего качества.

Котов оживился, его глаза за стеклами пенсне заблестели:

— То есть мы пойдем через техническую комиссию?

— Именно. — Я взял карандаш и придвинул лист гербовой бумаги. — Записывайте план действий. Первое: готовим образцы специальных сталей. Поручим Величковскому и Сорокину провести полный комплекс испытаний, с детальными протоколами.

Бухгалтер быстро строчил каллиграфическим почерком.

— Второе: через ВСНХ входим в программу модернизации. Минимальная сумма — четыреста тысяч. Это создаст нам прикрытие и репутацию благонадежного предприятия.

— А банковское финансирование? — Котов приостановил запись.

— Конечно, куда же без него. Берем шестьсот от Промбанка, триста через Общество взаимного кредита. — Я постучал ногтем по краю пепельницы. — Остальное проведем через артели и вексельные схемы. Главное — не опаздывать с платежами, чтобы не дать Крестовскому зацепку.

Старый бухгалтер понимающе кивнул.

— И самое важное, — я понизил голос, — организуйте отдельный учет по военному заказу. Все документы через спецчасть, допуск только у вас и Головачева. На случай, если конкуренты попытаются что-то разнюхать.

За окном послышался гудок паровоза. Начиналась утренняя смена. Котов аккуратно сложил бумаги в потертый портфель.

— Значит, сначала техническая комиссия, потом ВСНХ, параллельно банки… — он задумчиво поглаживал бородку. — А с Крестовским что делать будем?

Я улыбнулся:

— Пусть пока суетится. Когда военные увидят разницу в качестве стали, никакой Савицкий не поможет. А там… — я выдержал паузу, — у нас еще будет разговор с господином Крестовским. О судьбе некоего Фролова и покушении на конкурента.

Бухгалтер понимающе кивнул и направился к двери. У порога обернулся:

— Леонид Иванович, а все-таки… вы его совсем не боитесь?

— Василий Андреевич, — я посмотрел в окно, где над заводскими трубами поднимался рассвет, — и не таких видывали, как говорится. Главное действовать грамотно. А так… Чего же, волков бояться и совсем в лес не ходить?

Когда за старым бухгалтером закрылась дверь, я достал ежедневник в кожаном переплете. Предстояла большая работа.

Я не сразу решился ввязываться в игру с оборонкой. Это уже не игры в песочнице, а серьезные дела.

С другой стороны, мне некуда деваться. Кто не рискует, тот не пьет Шампанского.

Первый шаг сделан. План намечен, исполнители знают задачи. Теперь нужно действовать быстро, пока Крестовский не понял, откуда придет удар.

Долго грустить не в моем стиле. После разговора с Котовым я отправился в лабораторию. Мне нужен научный подход.

В новой заводской лаборатории на удивление тепло. Система калориферного отопления, установленная по настоянию Величковского, работала безупречно.

Сквозь высокие окна со свинцовыми переплетами лился холодный декабрьский свет, играя на никелированных деталях приборов.

Профессор Величковский, в неизменном сюртуке и с золотым пенсне на черной ленте, стоял у металлографического микроскопа «Рейхерт». Его длинные пальцы уверенно регулировали фокус, пока на матовом стекле не проявилась четкая картина структуры металла.

— Посмотрите, коллеги, — в его голосе звучало плохо скрываемое торжество. Он подозвал меня, чтобы показать картинку. — Такого равномерного распределения карбидных включений я не видел даже в лучших крупповских сталях.

Сорокин, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане потертой кожанки, тоже склонился над микроскопом. На лице отразилось искреннее восхищение:

— Невероятно! А давайте сопоставим с результатами механических испытаний? Весьма любопытно посмотреть.

Он метнулся к чертежному столу, где были разложены диаграммы испытаний на разрывной машине «Мор-Федерхаф». Тонкие линии, выполненные тушью на ватмане, складывались в убедительную картину превосходства новой стали.

— Товарищи, — я прервал их технический энтузиазм, — нам нужна полная программа испытаний. Такая, чтобы ни у какой комиссии не осталось ни малейших сомнений. У нас сейчас появилась возможность расширить производство. За счет некоего заказа на большую сумму. Но есть одна проблема, на этот заказ уже претендует Крестовский.

— Тот самый Крестовский? — Сорокин нахмурился. — У которого обширные связи в государственных структурах?

— Именно. Но у него нет главного — технологии производства такой стали. — Я подошел к стенду с образцами. — Поэтому нам нужны неопровержимые доказательства превосходства нашей продукции. Такие, чтобы никакие связи не помогли.

Величковский задумчиво погладил бородку:

— Что ж, это интересная задача. Техническая комиссия министерства — люди грамотные. Покажем им что-нибудь особенное?

В его глазах за стеклами пенсне загорелся азартный огонек исследователя, готового к новому вызову. Он снова азартно приник к микроскопу.

Я прошелся по лаборатории, разглядывая стеллажи с образцами. За окном глухо прогудел заводской гудок, начиналась дневная смена.

— Качество стали это только полдела, — проговорил я задумчиво. — Нам нужно подстраховаться. У кого-нибудь есть связи в госорганах? Возможно, связанным с оборонным ведомством.

Величковский ответил, не отрываясь от микроскопа:

— В Ленинграде есть профессор Благонравов, главный эксперт по артиллерийским системам. Мы с ним переписываемся. С ним можно поговорить неофициально.

Я сделал себе зарубку в уме. Очень сильную зарубку.

— А что насчет самого Артиллерийского управления? — спросил я, взяв с полки колбу с образцами металла.

— Там работает мой однокашник по Горному институту, — профессор говорил совсем тихо. — Полковник Трубников. Занимается приемкой металла для орудийных стволов. Можно устроить предварительный просмотр наших образцов. Тоже неофициально, разумеется.

Картина постепенно складывалась. Технические характеристики и неформальные связи — это сочетание всегда давало нужный результат.

— Отлично, — я положил на стол блокнот в сафьяновом переплете. — План действий будет такой. Первое, готовим безупречную техническую документацию. Все характеристики, все испытания на высшем уровне.

Сорокин уже строчил в своем потрепанном блокноте.

— Второе, — я повернулся к Величковскому. — Николай Александрович, подготовьте неофициальную встречу с профессором Благонравовым. Пусть посмотрит образцы. Скажем, как научный консультант. А заодно и весточку в Артиллерийское управление через вашего однокашника пустите.

Профессор понимающе кивнул:

— Может быть, давайте пригласим на научный симпозиум. У нас как раз интересные результаты по микроструктуре специальных сталей. Наверняка в министерстве что-нибудь проводится.

Да хоть куда, лишь бы только заманить в наши сети.

— И не забудьте напомнить, что его надо сводить в самый лучший ресторан в городе. Лишь бы только познакомил нас с кем надо, — добавил я. — У него, как у ученого наверняка есть для этого море возможностей.

Величковский усмехнулся в седую бородку. Старый профессор прекрасно понимал тонкую игру.

— На подготовку документации сколько времени нужно? — я посмотрел на Сорокина.

— Три дня на испытания, еще два на оформление, — прикинул молодой инженер. — Если Мария Петровна из чертежного бюро поможет, сделаем быстрее.

— Действуйте. И помните — все должно быть безупречно. Комиссия наверняка попытается найти любую зацепку.

Когда я выходил из лаборатории, за окнами уже смеркалось. Величковский склонился над микроскопом, Сорокин что-то быстро чертил, готовя программу испытаний.

У меня впереди еще куча дел. Только начали поступать деньги по линии банков. Еще надо поговорить с главами подконтрольных артелей, встретиться с ними в очередной раз, подтвердить их ценность, погладить по шерстке.

Мне сейчас, как руководителю и владельцу завода, надо сразу следить за многими шарами, подброшенными в воздух. Как заправскому фокуснику.

Финансы, производство, модернизация, отношения с работниками, предотвращать происки конкурентов. И при этом держать в поле зрения чиновников и партийных деятелей. Уф, голова идет кругом.

У кого другого уже мозги съехали бы с катушек, а мне нравится такой ритм. Это то, для чего я создан.

Но не все шло гладко. К концу дня поступил звонок от Баумана.

— Леонид Иванович, жду вас завтра, в десять двадцать утра, — не попросил, а приказал он. — Надо обсудить ваш проект модификации завода.

Глава 15

Заказ и политика

На этот раз Бауман пригласил меня в «Метрополь». Надо же, вроде такой аскетичный. Но оказывается, и в такие места заглядывает.

Отдельный кабинет ресторана, с тяжелыми бархатными портьерами и витражными окнами в стиле модерн, создавал атмосферу уединенности. У камина, облицованного зеленым мрамором, негромко шипел радиоприемник «Красная Заря».

Карл Янович расположился в глубоком кожаном кресле, как всегда подтянутый, в строгом костюме и с неизменным пенсне в золотой оправе. Перед ним на столике лежала свежая «Торгово-промышленная газета».

— Присаживайтесь, Леонид Иванович, — он отложил газету. — Здесь нам будет удобнее обсудить некоторые технические вопросы.

Официант в накрахмаленной манишке бесшумно сервировал стол: икра в хрустальной вазочке, семга на тонком фарфоре, графинчик с запотевшими боками. Неплохо обедают партийные лидеры. Причем Баумана нисколько не смущала роскошь стола.

— Итак, что там у вас с модернизацией? — Бауман снял пенсне и пристально посмотрел на меня. — Вы же пообедаете со мной, верно?

Я кивнул, хотя успел плотно позавтракать сегодня. И перекусить в заводской столовой. А сейчас разложил на свободной части стола папку с техническими отчетами.

— Первая печь превзошла все ожидания, — я развернул графики испытаний. — Экономия топлива целых тридцать два процента. Производительность выросла на сорок процентов. Качество металла на уровне лучших немецких образцов.

— Я внимательно изучил отчеты по вашему заводу, — Бауман придвинул к себе документы. — Особенно заинтересовала новая система регенерации тепла в мартеновских печах. Это ваша разработка?

— Наших инженеров, — я положил на стол дополнительные схемы. — Профессор Величковский внес существенные улучшения. Экономия топлива тридцать два процента.

Бауман внимательно изучал цифры. Опять нацепил очки. Во взгляде за стеклами пенсне читался неподдельный интерес инженера.

Чтобы лучше изучить документы, я склонился над чертежами. Его длинные пальцы с чернильными пятнами быстро перебирали листы. Инженер в нем явно брал верх над партийным функционером.

— А что с обучением рабочих? Новое оборудование требует квалификации. Как там наш клуб?

— Уже организовали технически, — я разложил план помещения. — Библиотека, чертежная мастерская, действующие модели оборудования для обучения. Рабочие уже учатся под руководством опытных наставников. У нас преподает профессор Величковский, он первоклассный специалист.

За окном крупными хлопьями падал снег. Термометр на окне показывал минус пятнадцать.

— Комиссия будет через неделю, — Бауман не поднимал головы от бумаг. Официант принес первое блюдо. — Особое внимание надо уделить социальным программам и партийной работе.

Я кивнул, отметив легкую нотку предупреждения в его голосе.

— А это что за показатели? — он указал на таблицу механических испытаний.

— Результаты тестов специальных сталей. — Я сделал паузу. — Они подойдут в том числе для оборонной промышленности.

Бауман остро глянул на меня.

— Даже для оборонки? Вы проводили испытания?

Я кивнул.

— Эти тесты соответствуют требованиям Наркомвоенмора к артиллерии и бронемашинам.

Бауман задумчиво поглядел на меня и откинулся в кресле, переведя взгляд на витражное окно, где играли закатные лучи:

— Знаете, а ведь Владимиров из ВСНХ вчера докладывал на президиуме о размещении нового военного заказа. Я не совсем в курсе, но если вы уверены в качестве своих изделий, то можно попробовать.

Я достал образцы новой стали.

— Вот демонстрация изделий, о которых я говорил. Специально для оборонной промышленности.

Бауман внимательно посмотрел на меня поверх пенсне:

— Вы действительно хотите принять участие в заказе. Это очень специфическая сфера, вы знаете?

— Да, почему бы и нет, — я помедлил. — Там традиционно участвуют одни и те же компании. Нэпманы, связанные с правыми, и всегда участвуют в выполнении стратегического оборонного заказа. Как такое можно терпеть?

Бауман насторожился. В ресторане как будто повисла тишина, нарушаемая только шипением радиоприемника и тиканьем часов. Как будто все затихли и слушали, что он скажет.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Видите ли, Карл Янович, — я говорил медленно, тщательно подбирая слова, — есть разница между государственным подходом и частным интересом. Когда речь идет об укреплении обороноспособности, нельзя отдавать важный заказ нэпманам, связанным с уклонистами.

Конечно же, я намекал на Крестовского.

— Продолжайте, — Бауман постукивал карандашом по столу.

— Мы создаем образцовое производство. С новейшими технологиями, с обучением рабочих, с научной базой. А не просто частную лавочку для получения прибыли. Кому, как не нам забрать этот заказ?

Бауман встал и подошел к окну. Его фигура четко вырисовывалась на фоне заснеженной Москвы.

— Говорят, Владимиров поддерживает Крестовского, — произнес он, словно размышляя вслух.

— А Владимирова — Рыков, — тут же добавил я. — Целая цепочка получается.

Бауман резко повернулся:

— Вы понимаете, что означает это противостояние? Сейчас решается вопрос о темпах индустриализации. И такой заказ является одним из самых важных показателей. Если провалите, вам не сносить головы. В буквальном смысле.

Почему все стараются запугать меня? Не получится, не старайтесь.

— Сейчас еще отрубают головы, — усмехнулся я. — Я думал, только расстреливают. А на кол не садят?

Бауман пропустил мою колкость мимо ушей.

— Либо мы покажем, как должно работать современное советское предприятие, — продолжил он. — С передовой технологией, с научной базой, с подготовкой кадров. Либо нас просто сметут с дороги.

Наш куратор помедлил, разглядывая игру света в хрустальном графине:

— Знаете, Леонид Иванович, меня беспокоит эта ситуация. Группа Рыкова пытается создать свою опору в промышленности. Подбирает лояльных директоров, распределяет заказы… — он сделал выразительную паузу. — А московская парторганизация почему-то должна это терпеть.

В его голосе прозвучали жесткие нотки.

— Но ведь вопрос в первую очередь технический, — заметил я. — Качество стали для оборонного заказа должно быть на высоте.

— Вот именно! — Бауман слегка стукнул ладонью по столу. — Качество, эффективность, экономия ресурсов — это принципиальная позиция московской организации. А не кумовство и личные связи.

Он вернулся к столу и взял образец стали:

— Говорите, на тридцать процентов прочнее?

— И дешевле в производстве, — подтвердил я. — Можем значительно снизить затраты государства на оборонный заказ.

Бауман задумчиво кивнул:

— Хорошо. Я посмотрю документы по заказу. Возможно, там есть технические нюансы, требующие особого внимания. Только после этого дам окончательный ответ.

Он аккуратно собрал бумаги в папку и отложил на соседний стул. Приступил к трапезе. Я перекусил вместе с ним. Бутерброды с икрой отменные.

Когда я уходил, он добавил как бы между прочим:

— Кстати, о комиссии. Не забудьте подчеркнуть роль партийной организации в техническом перевооружении завода.

Я довольный спускался по лестнице. Вроде бы Бауман все понял правильно.

Можно ли считать, что у нас появился серьезный союзник в борьбе за оборонный заказ? Хотя, с политиками ни в чем нельзя быть уверенным.

На улице мело. Степан уже ждал у «Бьюика». Надо спешить на завод. Там должны начать монтаж нового оборудования.

Пока Степан уверенно вел машину сквозь метель по Мясницкой, я обдумывал, как быть дальше. Мы ввязались в азартную игру, надо прикинуть, какой удар нанести первым.

Массивные хлопья снега били в ветровое стекло, дворники едва справлялись. У Чистых прудов мы притормозили. Трамвай маршрута «А» медленно полз по обледеневшим рельсам.

Я достал папиросы из серебряного портсигара, но закурить не успел. Вообще, надо заканчивать с этой дурацкой привычкой.

Сейчас здоровый образ жизни еще не в моде. Но зачем травить себя ядами? Я смял папиросы и зажал в кулаке.

«Бьюик» уже въезжал в заводские ворота. Над территорией нависало багровое зарево от мартеновских печей, окрашивая снежную пелену в розоватый цвет.

У входа в цех меня встретил взъерошенный Сорокин, на его потертой кожанке таяли снежинки. Очки в простой стальной оправе запотели от перепада температур.

— Леонид Иванович, хорошо что вы приехали! Немецкие монтажники уже начали установку регенераторов. Но Штром спорит с Величковским о схеме подключения.

В мартеновском было жарко и шумно. Под потолком гудели мостовые краны «Демаг», перетаскивая массивные детали новой системы воздухоподачи. У пульта управления, затянутого в брезентовый чехол от пыли, сгрудились инженеры.

Штром, с неизменным карманным справочником Хютте в руках, что-то горячо доказывал Величковскому:

— Нет, нет, профессор! По немецким стандартам воздуховоды должны идти параллельно! А вы предлагаете какую-то фантастическую схему с перекрестным потоком.

Величковский, утирая платком запотевшее пенсне на черной ленте, терпеливо объяснял:

— Дорогой коллега, именно перекрестная схема дает нам дополнительные двадцать процентов теплосъема. Взгляните на расчеты.

Двое монтажников от фирмы «Крупп», в новеньких комбинезонах и кожаных краггах, с интересом наблюдали за спором. Их бригадир, Вальтер Мюллер, массивный баварец с рыжими усами, держал в руках монтажную схему, испещренную пометками красным карандашом.

Я подошел к спорящим инженерам. На массивном верстаке были разложены чертежи новой системы регенерации. Замысловатая схема воздуховодов, выполненная тушью на ватмане «Гознак».

— Товарищи, — я постучал карандашом по чертежу. — Давайте по порядку. Виктор Карлович, в чем суть возражений?

Штром нервно протер пенсне:

— Система профессора противоречит всем канонам! Посмотрите, — он раскрыл потрепанный справочник Хютте, — здесь четко указано: линии подачи воздуха должны быть максимально короткими. А это… — он обвел пальцем схему Величковского, — это увеличивает сопротивление потока на тридцать процентов!

— Сорок два процента, если быть точным, — спокойно поправил Величковский. — Но именно за счет этого мы получаем турбулентность в зоне теплообмена. Посмотрите на результаты испытаний первой печи.

Сорокин уже раскладывал на верстаке графики температур, аккуратно выполненные на миллиметровке «Лениздата»:

— Вот данные за последнюю неделю. При стандартной схеме температура в регенераторах — тысяча двести градусов. А при перекрестной подаче — тысяча четыреста, и распределение более равномерное.

Мюллер с интересом разглядывал графики:

— Jawohl… Очень интересный подход. Мы в Эссене такого еще не видели.

Я повернулся к Штрому:

— Виктор Карлович, а что если мы проведем поэтапную модернизацию? Сначала переведем на новую схему вторую печь, оставив третью как есть. Сравним результаты в реальной работе.

Штром задумался, машинально протирая пенсне платком:

— Ну, если только под личную ответственность профессора. И с постоянным контролем параметров.

— Александр Владимирович, — я обратился к Сорокину, — подготовьте программу испытаний. Особое внимание на температурные режимы и качество металла. Нам понадобятся точные данные для перевода остальных печей.

Мюллер, поправив кожаные крагги, что-то негромко сказал своим монтажникам по-немецки. Те сразу направились к регенераторам, разворачивая рулон с монтажной схемой.

— А как там наши сталевары? — спросил я у Сорокина. — Готовы к работе с новым оборудованием?

— Организовали курсы в красном уголке, — молодой инженер достал из планшета «Союз» график обучения. — Величковский читает теорию по вечерам. Штром согласился вести практические занятия.

К нам подошел Лебедев, грузный начальник цеха с окладистой бородой. Золотая цепочка от часов поблескивала на его жилете:

— Народ заинтересовался, Леонид Иванович. Особенно молодежь. Вчера сорок человек на лекцию пришли, даже из других цехов. Профессор им про структуру металла рассказывал, так они потом два часа вопросы задавали.

Величковский довольно улыбнулся:

— Толковые ребята. Особенно молодой Петров с третьей печи — отличное техническое мышление. И Николаев из лаборатории… Кстати, — он повернулся ко мне, — я подготовил программу расширенного курса. С практическими занятиями на новом оборудовании.

— Особенно их интересует управление регенераторами, — добавил Сорокин. — Я сделал действующий макет в одну десятую натуральной величины. На нем можно безопасно отрабатывать все режимы.

В этот момент от первой печи донесся характерный гул. Начиналась новая плавка. Я направился туда, жестом подзывая Величковского и Сорокина.

— Что с экспериментальной сталью для военного заказа? — спросил я, глядя в смотровое окно печи, где бурлил раскаленный металл.

Величковский достал из кармана сюртука потертую записную книжку в сафьяновом переплете:

— Провели три опытные плавки по новой технологии. Результаты превосходные. — Он перелистнул страницу. — Прочность выше требуемой на двадцать процентов, пластичность в норме. Но главное — однородность структуры. Взгляните…

Профессор извлек из папки микрофотографии, сделанные на новом микроскопе «Рейхерт».

— Видите равномерное распределение карбидов? Такого качества нет даже у крупповских образцов.

— А производительность? — я повернулся к Сорокину. — Сможем обеспечить нужные объемы?

Молодой инженер раскрыл свой блокнот:

— После модернизации второй печи сможем выдавать до пятидесяти тонн специальной стали в неделю. Если перевести все печи на новый режим — до двухсот тонн.

Мюллер, который тоже подошел к печи, с профессиональным интересом разглядывал образцы:

— Diese Qualität… Такое качество требует особой точности в управлении плавкой. Ваши сталевары справятся?

— Справятся, — уверенно ответил Лебедев, поглаживая бороду. — Бригада Петрова уже освоила новый режим. Вчера провели пробную плавку самостоятельно — все параметры в норме.

Мы направились к складу шихтовых материалов. По пути Лебедев что-то негромко сказал Сорокину, тот нахмурился и быстро ушел в сторону лаборатории.

— Что с поставками хрома для легирования? — спросил я у Штрома, который присоединился к нам у штабелей с рудой.

— Проблема, Леонид Иванович, — Штром нервно протирал пенсне. — «Уралметалл» срывает график. Вместо обещанных ста тонн прислали только сорок. Да и качество хромает.

Его прервал стремительно вернувшийся Сорокин. Лицо молодого инженера было встревоженным:

— Леонид Иванович, срочное дело. В лаборатории случилось происшествие.

Я кивнул Мюллеру и Величковскому, давая понять, что разговор о поставках придется прервать. Мы быстро направились к лабораторному корпусу.

В химической лаборатории, пропахшей реактивами, нас ждал взволнованный Николаев, молодой лаборант в промасленном халате. Рядом стоял хмурый Глушков из охраны.

— Докладывайте, — я посмотрел на Сорокина.

— Час назад застали Николаева за странным занятием, — начал Сорокин. — Он пытался вынести образцы нашей специальной стали. А еще… — инженер разложил на столе бумаги, — у него нашли выписки с результатами анализов и точным химическим составом сплава.

Николаев побледнел:

— Леонид Иванович, я могу объяснить…

— Можете, — я сел за стол, разглядывая дрожащего лаборанта. — И очень подробно. Начните с того, кто предложил вам деньги. Крестовский?

— Нет, конечно, — Николаев опустил глаза. — Ко мне в буфете подсел человек… Представился инженером с «Металлообработки». Сначала просто расспрашивал о работе. Потом намекнул, что есть люди, готовые хорошо заплатить за техническую информацию.

— Сколько? — коротко спросил я.

— Пятьсот рублей золотом, — прошептал лаборант. — За образцы стали и полный анализ состава.

Штром присвистнул. Величковский покачал головой:

— Молодой человек, вы хоть понимаете, что наделали? Это же государственная тайна!

— Когда следующая встреча? — я пристально смотрел на Николаева.

— Завтра вечером… В трактире «Якорь» на Таганке.

— Глушков, — я повернулся к начальнику охраны, — вы же у нас опытный человек. Организуйте наблюдение за трактиром. А вы, — я посмотрел на дрожащего лаборанта, — пойдете на встречу. И расскажете все, о чем будут спрашивать.

— Но…

— Или сотрудничаете с нами, или отправляетесь прямиком в ГПУ. Выбирайте.

Николаев недолго сопротивлялся. Почти сразу же согласился. Тогда я дал поручения Глушкову и отправился дальше по заводу. Решать другие проблемы.

Под конец дня вызвал Величковского, чтобы обсудить техническую документацию по оборонному заказу. Профессор пришел и тяжело вздохнул:

— А вот тут есть большая проблема, Леонид Иванович.

Глава 16

Ворох проблем

Я поглядел на профессора. Да уж, даже если наш технический гений так тяжко вздыхает, значит дело и впрямь трудное.

Я так понимаю, это касается нашего нового заказа. Надо детально что там стряслось. Впрочем, я уже давно готов к трудностям. Никто не говорил, что придется легко и заказ достанется нам на блюдечке с золотой каемочкой.

«Светлана» под зеленым абажуром освещала разложенные на столе чертежи. За окном завывала метель, швыряя в стекла колючий снег. В печке уютно потрескивали березовые дрова.

Величковский ослабил галстук и достал носовой платок, чтобы протереть пенсне:

— Я внимательно изучил спецификации, — профессор достал из портфеля толстую папку. — Артиллерийскому управлению требуется сталь с совершенно особыми характеристиками. Во-первых, прочность на разрыв — не менее ста двадцати килограммов на квадратный миллиметр. Во-вторых, требуется высокая пластичность при критических температурах.

Он разложил на столе графики испытаний:

— Смотрите: при нагреве до восьмисот градусов металл должен сохранять исходные свойства. А это возможно только при особом легировании. Нужен хром высокой чистоты, молибден, ванадий…

— С хромом проблему решим через «Уралметалл», — я сделал пометку в блокноте. — Что еще?

— Вот здесь самое сложное, — профессор постучал карандашом по чертежу. — Требуется абсолютная однородность структуры. Никаких включений, микротрещин, расслоений. А наши мартеновские печи, мягко говоря, слабенькие, устаревшие, — он покачал головой. — Даже с новой системой регенерации температурный режим недостаточно стабилен.

— Конкретнее, Николай Александрович.

— Нужно решить минимум три проблемы, — Величковский начал загибать пальцы. — Первая: модернизация системы контроля температуры. Нынешние пирометры «Виккерс» дают погрешность до тридцати градусов. А нам нужна точность до пяти.

— Это можно заказать через Ригу, — кивнул я. — Дальше.

— Вторая: качество огнеупоров для футеровки. Существующий кирпич не выдерживает температурных перепадов. Нужен особый состав с добавками магнезита.

— А наш кирпичный завод?

— Теоретически возможно, — профессор протер пенсне. — Но потребуется полностью перестроить технологию. Новые печи для обжига, другое сырье… Месяца три-четыре работы.

Я сделал еще одну пометку:

— Третья проблема?

— Самая серьезная, — Величковский поправил пенсне и понизил голос. — Для такой стали нужна особая технология легирования. Точное соблюдение температуры, времени выдержки, порядка ввода добавок… Ошибка на любом этапе — и плавка испорчена.

Я буравил профессора взглядом.

— Обучим людей.

— Не успеем, — Величковский покачал головой. — По немецким стандартам подготовка сталевара такого уровня занимает год. А заказ нужно выполнять уже сейчас. И еще… — он замялся.

— Ну же, договаривайте.

— У Крестовского на «Металлообработке» стоят новейшие печи «Крупп». С автоматическим контролем температуры, с системой дозирования присадок. Технически они лучше подготовлены.

Я встал и подошел к окну. В свете фонарей кружился снег, где-то на путях глухо стучали буфера маневрового паровоза.

— Для чего конкретно нужна эта сталь? — спросил я, не оборачиваясь.

Величковский еще больше понизил голос:

— Новая серия тяжелых орудий. Калибр двести три миллиметра, длина ствола пятидесятого калибра. Главное требование — выдерживать до пятисот выстрелов без потери точности. При температуре в канале ствола до тысяча двухсот градусов.

— Объемы?

— Первая партия четыреста тонн готовых заготовок для стволов. Потом еще шестьсот тонн для казенных частей и противооткатных устройств. И это только первый этап. — Профессор достал еще один документ. — Есть информация, что готовится заказ на бронебойные снаряды. Там потребуется особая марка стали с повышенным содержанием хрома и молибдена.

— Сроки?

— Первые пробные образцы — через месяц. Промышленная партия — через три. Очень жесткий график.

Я вернулся к столу:

— Вы сказали про три главные проблемы. А что с остальными?

— Да, есть еще несколько моментов, — Величковский перелистнул страницу в блокноте. — Нужна новая лаборатория для контроля качества. Существующие приборы не позволяют проводить полный комплекс испытаний. Особенно для проверки усталостной прочности.

— Что конкретно требуется?

— Разрывная машина «Мор-Федерхаф» на сто тонн. Маятниковый копер «Амслер» для испытаний на удар. Твердомер «Бринелль» повышенной точности. Металлографический микроскоп «Цейс» с увеличением до двух тысяч… — он посмотрел на меня поверх пенсне. — Это только основное оборудование. А еще нужны термокамеры для испытаний при высоких температурах, приборы для химического анализа и многое другое.

— Стоимость?

— По самым скромным подсчетам — около ста тысяч золотых рублей. И это без учета монтажа и наладки.

Я сделал еще одну пометку в блокноте:

— А что с персоналом для лаборатории?

— С кадрами тоже непросто, — Величковский аккуратно положил папку на стол. — Нужны специалисты-металловеды высшей квалификации. У нас есть двое толковых лаборантов, но им требуется дополнительная подготовка. Особенно по работе с новым оборудованием.

Я взглянул на часы «Павел Буре», скоро уже вечер.

— Хорошо, Николай Александрович. Давайте соберем расширенное совещание. Я сейчас приглашу Штрома, Сорокина, Лебедева и других Нужно детально проработать все эти вопросы.

— А может… — Величковский опять запнулся.

— Что?

— Есть одна идея по футеровке. В Промакадемии работает мой добрый знакомый, профессор Доброхотов, специалист по огнеупорам. Если его привлечь в качестве консультанта, можно закрыть одну большую проблему.

— Организуйте встречу, — я сделал последнюю пометку. — И подготовьте к совещанию полный перечень оборудования с точными характеристиками и ценами. Будем решать проблемы по порядку.

Когда профессор ушел, я еще раз просмотрел свои записи. График жесткий, проблем много, но главное — есть понимание что делать. Теперь нужно собрать команду и распределить задачи.

До совещания оставалось совсем немного. Самое время продумать план действий.

В кабинете остались только тиканье часов и шорох метели за окном. И еще — легкий запах дров в печке.

От окон тянуло холодом. Массивный стол красного дерева завален чертежами и техническими спецификациями.

— Лебедев и Штром просили извинить, — доложил Головачев, впуская участников совещания. — У них аврал на производстве. Проблемы с третьей печью.

Первым появился Петр Николаевич Соколов, главный инженер обоих заводов. Его подстриженная бородка с проседью и золотое пенсне на черном шнурке придавали ему вид профессора старой школы. Он бережно нес потертый портфель из свиной кожи, купленный еще до революции в магазине «Петров и сыновья» на Кузнецком мосту.

Следом вошел инженер Алексей Дмитриевич Протасов — коренастый, с умными внимательными глазами за стеклами круглых очков в стальной оправе. Один из самых толковых у нас.

На нем был добротный костюм-тройка, но не щегольской, а практичный, как и сам хозяин. Под мышкой — потертая папка с расчетами, в нагрудном кармане поблескивала ручка «Монблан», подарок еще с дореволюционных времен, когда он работал на Путиловском.

Николай Павлович Гришин, несмотря на раннее утро, выглядел подтянутым и энергичным. Молодой выдвиженец из рабочих, он гордо носил потертую кожанку как символ пролетарского происхождения. В руках — новенький блокнот «Пролетарий» и остро заточенный химический карандаш «Союз».

Величковский, как всегда безупречный в своем сюртуке и с неизменным пенсне на черной ленте, расположился во главе стола, раскладывая бумаги из своего видавшего виды портфеля. Рядом пристроился Сорокин, на чьей кожанке еще не растаяли снежинки, видимо, прибежал прямо из цеха.

Последним неслышно вошел Василий Андреевич Котов. Главный бухгалтер, как обычно в костюме дореволюционного покроя, занял место у края стола, достав конторскую книгу в черном клеенчатом переплете.

— Господа, — я постучал карандашом по графину с водой, привлекая внимание. — Сегодня профессор Величковский обозначил серьезные проблемы с оборонным заказом. Нужны конкретные решения. Николай Александрович, прошу вас, повторите все, что рассказали мне.

Величковский поправил пенсне и развернул чертежи:

— Коллеги, перед нами задача государственной важности. Артиллерийское управление требует сталь с особыми характеристиками для новой серии орудий. Прочность на разрыв — не менее ста двадцати килограммов на квадратный миллиметр, при сохранении пластичности до температур в восемьсот градусов.

Соколов присвистнул:

— Это же почти на тридцать процентов выше существующих марок!

— Именно, — кивнул Величковский. — И главная проблема даже не в составе стали, а в стабильности характеристик. Нам нужна абсолютная однородность структуры.

Протасов задумчиво потер подбородок:

— Для такой стали потребуется особый режим термообработки. Наши печи не справятся.

— Вот здесь первый узкий момент, — я встал и подошел к развешанным чертежам. — Нам нужна модернизация системы контроля температуры. Существующие пирометры «Виккерс» не обеспечивают нужной точности.

Гришин энергично застрочил что-то в блокноте:

— А что если использовать новые термопары? Я видел на «Серпе и Молоте» отличные образцы.

Это было бы хорошим выходом, но слишком легко. А мы не ищем легких путей.

— Нет времени на эксперименты, — покачал головой Соколов. — Нужно что-то проверенное.

Мы на мгновение замолчали, обдумывая, как быть.

— Есть вариант, — подал голос Сорокин. — Из-за границы можно получить новейшие пирометры «Сименс». Я изучал их характеристики. Точность до трех градусов. Если у нас есть возможность, давайте возьмем?

Хм, а ведь это можно провернуть через рижский канал. Котов что-то быстро подсчитал в своей книге:

— Стоимость около двадцати тысяч золотом. Плюс накладные расходы, выходит очень жирно.

Да, выходит немерено. Но я все-таки призадумался. Надо будет еще раз все посчитать. Подбить итоги.

— А что с футеровкой? — вмешался Протасов. — Обычный шамот таких температур не выдержит.

Снова небольшое молчание. Все переваривали вопрос. Прикидывали ответы.

— У меня есть предложение, — Величковский достал телеграмму. — Профессор Доброхотов из Промакадемии разработал новый состав огнеупоров с добавками магнезита. Если его хорошо попросить, я думаю, он предоставит технологию.

А что значит, хорошо попросить? Вряд ли это значит умоляюще стоять на коленях. Просто надо заплатить достойную сумму.

Удивительно, даже сейчас в советское время деньги обладают все такой же силой и притягательностью.

— Сколько времени на внедрение? — спросил я.

— Три-четыре месяца на перестройку производства, — прикинул Соколов. — Если привлечь наш кирпичный завод, можно управиться быстрее, но все равно два месяца минимум.

Не, куда там. Надо еще быстрее. Черепахи не выигрывают войны.

— Слишком долго, — покачал головой Гришин. — А если временно закупить через «Техпромимпорт»?

Котов снова защелкал на счетах:

— Это увеличит себестоимость на тридцать процентов.

— Зато выиграем время, — заметил Сорокин. — А параллельно запускаем собственное производство.

Нет, надо все еще раз посчитать. Стоит ли овчинка выделки. Я обвел взглядом присутствующих:

— Значит, так. Алексей Дмитриевич, — обратился к Протасову, — вы с Сорокиным занимаетесь пирометрами. Срок — неделя. Петр Николаевич, — кивнул Соколову, — на вас организация производства огнеупоров с Доброхотовым. Николай Павлович, — это уже Гришину, — проследите за поставками импортных материалов.

— А лаборатория? — напомнил Величковский.

— Под вашу личную ответственность, профессор. Составьте список оборудования, Василий Андреевич, — я повернулся к Котову, — найдет средства. Мы с вами давайте еще раз все посчитаем. Чтобы статья расходов не вылезла за берега.

Главный бухгалтер молча кивнул, делая пометки в черной книге.

— Сроки предельно сжатые, — я посмотрел на часы. — Через месяц нужны первые образцы. Через три — промышленная партия.

— Успеем, — уверенно сказал Соколов. — Только нужно усилить вторую смену в мартеновском.

— И организовать обучение персонала, — добавил Величковский.

— Этим займется технический отдел, — кивнул я. — Все свободны. Жду ежедневных докладов о ходе работ.

Присутствующие начали подниматься, один профессор остался сидеть.

— А ведь у нас есть шанс решить одну проблему прямо сегодня, — Величковский взглянул на часы. — Доброхотов сейчас как раз в «Савое», с немецкой делегацией металлургов.

— Откуда информация? — я поднял бровь.

— Его ассистент утром звонил, приглашал меня присоединиться. Я отказался из-за работы, но возможно, сейчас еще можно успеть воспользоваться шансом, — профессор многозначительно посмотрел на меня поверх пенсне.

Соколов оживился:

— А ведь это мысль! В неформальной обстановке он будет более откровенен насчет технологии.

Я тоже загорелся. Чем быстрее, тем лучше. Каждая минута на счету.

Через полчаса наш «Бьюик» уже подъезжал к «Савою». Снежная метель утихла, и в морозном воздухе празднично сияли электрические фонари. У входа швейцар в расшитой ливрее придержал массивную дверь.

В вестибюле, отделанном темным мрамором, пахло дорогими сигарами и французским парфюмом. Метрдотель, увидев Величковского, почтительно поклонился:

— Николай Александрович, товарищи из германской делегации в правом кабинете…

Но договорить он не успел. Со стороны гардероба послышался звон разбитого стекла и женский вскрик. Я машинально обернулся.

Молодая дама в элегантном вечернем платье от «Ламановой» пыталась подобрать осколки разбитой вазы. Ее шелковый шарфик зацепился за крючок вешалки, грозя окончательно порвать тонкую ткань.

— Позвольте… — я шагнул к ней.

— Благодарю, но я сама… — она подняла голову, и я встретился с насмешливым взглядом карих глаз. — Хотя, если вы поможете освободить мой шарф, буду признательна.

Освободив шарф, я успел заметить тонкий аромат «Коти Шипр» и необычную брошь, миниатюрную копию молекулы какого-то вещества, выполненную в серебре.

— Еще раз благодарю, — она слегка улыбнулась. — Мне пора, делегация ждет.

И, подхватив изящную сумочку от «Гермес», быстро направилась в глубину ресторана.

— Прошу за мной, товарищи, — метрдотель повел нас в правый кабинет.

Мы вошли туда и я на мгновение задержался, осматривая присутствующих.

Профессор Доброхотов, грузный мужчина лет шестидесяти с окладистой седой бородой, подстриженной клином, восседал во главе стола. Живые умные глаза за стеклами пенсне в золотой оправе блестели от коньяка и увлеченного разговора. На жилете его добротного довоенного костюма от «Журкевича» поблескивала массивная золотая цепь от часов, а в петлице виднелся знак об окончании Санкт-Петербургского технологического института.

— А, Николай Александрович! — он радостно поднялся навстречу Величковскому. — И молодые коллеги с вами? Присаживайтесь!

За столом сидели двое немцев. Доктор Курт Шмидт, подтянутый пятидесятилетний мужчина с военной выправкой и коротко стриженными седеющими волосами, что-то увлеченно объяснял, чертя схему прямо на накрахмаленной скатерти. Его монокль на черном шнурке поблескивал в свете люстры, а на руке красовался массивный перстень с гербом Фрайбергской академии.

Рядом его молодой коллега, герр Вальтер Майер, светловолосый голубоглазый инженер лет тридцати пяти, в модном двубортном костюме в полоску, делал пометки в блокноте. На лацкане его пиджака поблескивал значок Союза немецких инженеров.

— Мы как раз обсуждаем новый состав огнеупоров… — начал Доброхотов.

Но тут в дверях появился метрдотель:

— Простите, герр Шмидт, фройляйн переводчица прибыла.

Я обернулся и замер. На пороге стояла та самая незнакомка из вестибюля.

Глава 17

Второй том профессора Таммана

Теперь, в ярком свете кабинета, я мог лучше рассмотреть незнакомку.

Высокая, стройная, с горделивой осанкой и темно-каштановыми волосами, уложенными в модную стрижку «гарсон». Карие глаза с золотистыми искорками смотрели чуть насмешливо.

Вечернее платье от «Ламановой» цвета бургундского вина с геометрическим узором в стиле ар-деко подчеркивало безупречную фигуру. Та самая серебряная брошь, привлекшая мое внимание в вестибюле, оказалась миниатюрной копией какой-то молекулы.

— Елена Сергеевна Неклюдова, — представилась незнакомка, входя в кабинет. В электрическом свете хрустальной люстры ее платье казалось почти черным. Брошь-молекула поблескивала на высоком воротнике.

— Очень кстати! — оживился Доброхотов. — А то мы с герром Шмидтом никак не могли договориться о точном переводе термина «огнеупорность при критических нагрузках».

Елена грациозно опустилась на стул, который предупредительно отодвинул Вальтер Майер. Ее небольшая сумочка от «Гермес» заняла место на краю стола рядом с бокалом «Абрау-Дюрсо».

— Прошу прощения за опоздание, — она достала изящный блокнот в сафьяновом переплете. — В Промакадемии затянулось совещание по новым учебным программам.

Я с интересом наблюдал за ней. Выпускница Высших женских курсов, судя по манере держаться. Интеллигентная семья, вероятно научная, об этом говорила брошь-молекула. И явно не просто переводчица, слишком хорошо разбирается в технических терминах.

Доброхотов тем временем продолжал свою мысль, энергично жестикулируя:

— Так вот, коллеги, главное в новом составе — это соотношение магнезита и хромита. Немцы используют пропорцию три к одному, но я экспериментально доказал, что можно изменить эту пропорцию.

Официант в накрахмаленной манишке бесшумно скользил между столиками, обновляя приборы и доливая вино в тонкостенные бокалы богемского стекла. В камине потрескивали дрова, создавая уютную атмосферу морозного зимнего вечера.

Шмидт что-то быстро говорил по-немецки, периодически постукивая моноклем по чертежу на скатерти. Елена легко переводила, точно подбирая технические термины:

— Герр Шмидт считает, что при такой пропорции возникает риск расслоения структуры огнеупора под воздействием термического удара. Крупп использует добавки оксида циркония для стабилизации реакции.

— Позвольте не согласиться! — Доброхотов достал из жилетного кармана золотые часы и положил их на стол, словно отмеряя время для решающего аргумента. — Мы провели серию испытаний в лаборатории Промакадемии. При температуре тысяча шестьсот градусов наш состав показывает, что…

Я слушал вполуха, больше наблюдая за реакцией присутствующих. Величковский увлеченно конспектировал в потрепанный блокнот, изредка поправляя сползающее пенсне. Майер делал пометки в кожаной записной книжке «Монблан», время от времени бросая заинтересованные взгляды на Елену.

— А что скажете про добавки карбида кремния? — спросил я, дождавшись паузы. — Наши сталевары заметили, что это увеличивает срок службы футеровки.

Доброхотов оживился еще больше:

— О, молодой человек, вы попали в самую точку! — он извлек из портфеля потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке. — У меня как раз есть результаты последних опытов, сейчас я вам покажу.

Елена перевела мой вопрос немцам. Шмидт заинтересованно приподнял бровь, а Майер что-то быстро записал в блокнот.

Разговор постепенно перешел в неформальное русло. Доброхотов, разрумянившийся от коньяка, травил байки о дореволюционных металлургических съездах. Шмидт, сняв пиджак и ослабив узел шелкового галстука, вспоминал учебу в Фрайберге.

Я украдкой наблюдал за Еленой. Она явно была в своей стихии. Легко переключалась между техническим переводом и светской беседой, держалась с достоинством, но без надменности. В какой-то момент наши взгляды встретились, и она чуть заметно улыбнулась.

Когда принесли кофе в массивных фарфоровых чашках, я решил, что пора переходить к делу:

— Сергей Александрович, — обратился я к Доброхотову, — у нас на заводе возникла интересная техническая проблема. Николай Александрович говорил, что вы как раз занимаетесь подобными вопросами.

Величковский тут же подхватил:

— Да-да, речь идет об особой стали. Требуются огнеупоры исключительной стойкости.

Доброхотов внимательно выслушал, покручивая седую бородку:

— Любопытная задача… Очень любопытная. Знаете, у меня есть кое-какие наработки. Давайте завтра встретимся в лаборатории, посмотрим образцы.

— С удовольствием, — кивнул я. — А немецкие коллеги не хотели бы присоединиться? Мы как раз устанавливаем новое оборудование.

Елена перевела приглашение. Шмидт что-то быстро ответил по-немецки.

— Герр Шмидт говорит, что с радостью посетил бы ваш завод, — перевела она. — Его особенно интересует система регенерации тепла в мартеновских печах.

Я мысленно усмехнулся — разумеется, интересует. Но нам тоже нужны их технологии, так что игра стоит свеч.

Разумеется, самые лакомые куски я им показывать не буду. Только крохи, но даже и этого будет достаточно, чтобы заинтересовать иностранцев.

Официант принес счет в кожаной папке с тисненым логотипом «Савоя». Я небрежно бросил на поднос несколько червонцев, включая щедрые чаевые.

— Позвольте, я провожу вас до автомобиля, — предложил я Елене, когда все начали собираться. — На улице метель, я обязательно вас подвезу.

— Благодарю, — она накинула на плечи меховую горжетку. — Но у меня своя машина. «Рено» последней модели, подарок отца.

— Тем более нужно проводить, — улыбнулся я. — Дороги обледенели, всякое может случиться.

Мы вышли из ресторана. Морозный воздух обжигал лицо. У входа урчал мотором черный «Бьюик», Степан приоткрыл дверцу.

Чуть дальше стоял изящный темно-синий «Рено» модели NN. По сравнению с моей рабочей тележкой он выглядел куда привлекательнее. Как и его владелица.

— До завтра? — спросил я, помогая Елене сесть за руль.

— До завтра, — она улыбнулась, заводя мотор. — Не забудьте прислать пропуск для герра Шмидта.

«Рено» плавно тронулся с места, растворяясь в снежной круговерти. Я смотрел вслед исчезающим габаритным огням, чувствуя странное волнение. Что-то подсказывало — это знакомство еще аукнется.

— Однако, — пробормотал рядом Величковский, быстро усаживаясь в «Бьюик», — весьма результативный получился вечер. Вы очаровали Доброхотова, Леонид Иванович. Как, впрочем, и любого человека.

— Да, профессор, — кивнул я, тоже садясь в машину. — Весьма результативный. Степан, в контору! Надо работать

Я хотел провести ночь на работе. Нужно подготовить завод к визиту немцев, организовать демонстрацию оборудования, но при этом не показать слишком много. И конечно, разобраться, кто такая эта загадочная Елена Сергеевна.

Машина медленно двигалась по заснеженной Москве. За окном проплывали освещенные витрины магазинов, тускло горели газовые фонари.

Я прикрыл глаза, мысленно прокручивая события вечера. Интуиция подсказывала, что мы получили даже больше, чем рассчитывали.

Мы свернули и поползли по заснеженной Маросейке. Я размышлял о результатах встречи, когда внезапно заметил знакомый темно-синий «Рено», стоящий у витрины букинистической лавки Сытина. В тусклом свете газового фонаря можно было разглядеть силуэт Елены за рулем.

Что это она здесь потеряла? Вроде бы, домой отправилась? Неужто какая-то интрижка?

— Притормози, — приказал я Степану.

Что-то здесь не так. Этот район Москвы после девяти вечера становился неуютным местом. А у дверей лавки маячили какие-то подозрительные фигуры.

— Профессор, подождите в машине, — я повернулся к Величковскому.

В этот момент из лавки вышел седой старик в потертом пальто с меховым воротником. В руках он держал увесистый том в кожаном переплете. Елена открыла дверцу и выпорхнула из машины ему навстречу.

— Простите, Александр Иванович, но больше шестидесяти рублей я не могу… — донесся ее голос.

Фигуры у стены пришли в движение. Я быстро оценил ситуацию.

Бандиты явно готовились к налету, выжидая момент передачи денег. Прямое столкновение было бы неразумным. У главаря может быть финка, да и дружки его явно не с пустыми руками.

— Степан, — быстро скомандовал я, — подгони машину к витрине. Фары на полную.

«Бьюик» медленно двинулся вперед, освещая ярким светом пространство перед лавкой. Я успел заметить, как фигуры впереди недовольно отодвинулись назад.

В кармане я нащупал наган, но решил использовать его только в самом крайнем случае. После покушения я не выходил из дома без оружия.

— Воля ваша, Леонид Иванович, если надо, я их покрошу, — Степан вцепился в руль и я вспомнил, что у него тоже есть пушка. Так что, у нас двое вооруженных людей. Ничего, разберемся.

— Не спеши, — сказал я и выскочил из автомобиля. — Елена Сергеевна! Какая приятная встреча! Вы тоже интересуетесь немецкими техническими справочниками?

Бандиты замерли, явно не ожидав появления свидетелей. А я, как бы между делом, повернулся в сторону переулка.

— А, товарищи, вы тоже здесь! Добрый вечер! Тоже решили прогуляться?

Потенциальные грабители моментально оценили ситуацию. У одного рука привычно скользнула под пальто:

Я едва заметно качнул головой и тоже сунул руку в карман. Ладонь стала рукоять нагана. Краем глаза я увидел, что Степан тоже открыл дверцу и наполовину высунулся из машины.

— Не советую шуметь, товарищи, — тихо сказал я.

Главарь нервно кашлянул. Он уже «посыпался». Связываться с вооруженными людьми в их планы явно не входило.

— Пройдемся, что ль, ребята, — буркнул он своим. — Не наш сегодня вечер.

Бандиты растворились в темноте переулка. Я неторопливо повернулся, улыбнулся и подошел ближе к Лене:

— Все в порядке?

Девушка глядела на меня огромными от страха глазами.

— Это были грабители? Это вы спугнули их? Боже, Леонид Иванович, даже подумать страшно, что случилось бы, если бы не вы. Спасибо вам огромное!

В порыве чувств девушка обняла меня и поцеловала. Старик-букинист прижимал книгу к груди, явно не понимая, что происходит.

— Позвольте взглянуть? — я чуть отстранился от Лены и протянул руку к книге. — М-м-м, «Physikalische Chemie der Metallurgie», профессор Тамман, первое издание. Интереснейшая работа. У меня, кстати, есть второе издание, дополненное. Можем сравнить, если хотите.

Глаза Елены загорелись:

— Правда? Отец ищет именно его исследования по диффузии в твердых телах!

— Тогда предлагаю продолжить разговор в более подходящей обстановке, — я повернулся к букинисту. — Александр Иванович, сколько вы хотите за книгу?

— Восемьдесят рублей, — старик с опаской косился на Рожкова. — Она из библиотеки покойного профессора Курнакова. Меньше никак не могу, вы уж извините.

Я достал бумажник:

— Вот сто. И держите еще двадцать за беспокойство в столь поздний час.

Елена бережно держала в руках потрепанный том:

— Отец разыскивает его уже полгода. Вы не представляете, как я рада! А уж он как обрадуется!

— У меня есть второе издание, — я взглянул на часы. — С дополнительными исследованиями по интерметаллическим соединениям. Могу показать, это недалеко.

В глазах девушки мелькнуло сомнение:

— Уже поздно…

— Там же ваш «Рено» замерз совсем, — я кивнул на запотевшие стёкла автомобиля. — А у меня камин разожжен, и Агафья Петровна наверняка оставила горячий ужин. Заодно сравним издания.

Величковский, все это время молча наблюдавший из «Бьюика», неожиданно поддержал:

— Елена Сергеевна, я лично знаком с вашим батюшкой по Технологическому институту. Он бы не простил нам, если бы упустили такую возможность изучить редкое издание.

Лена испытующе посмотрела на меня:

— Ладно, только если недолго.

Через четверть часа мы уже подъезжали к особняку в Архангельском переулке. Массивные чугунные фонари у подъезда отбрасывали теплый свет на заснеженные ступени. Михеич, наш швейцар, распахнул тяжелую дубовую дверь.

В прихожей пахло корицей и ванилью, Агафья Петровна явно готовила свои фирменные булочки. Из-под двери кабинета пробивалась полоска света, экономка, по своему обыкновению, поддерживала огонь в камине до возвращения хозяина.

— Прошу, — я помог Елене снять отделанное мехом пальто.

Она огляделась, рассматривая старинные гравюры на стенах и массивную бронзовую люстру в стиле модерн. В углу гостиной поблескивал лаком рояль «Бехштейн», на котором играла моя покойная матушка.

— Агафья Петровна! — позвал я. — У нас гости.

Экономка появилась моментально, будто только и ждала зова. На ней был безупречно накрахмаленный передник, а седые волосы аккуратно убраны под кружевной чепец:

— Сейчас подам ужин в малую столовую. Я как чувствовала — оставила пирожки с грибами в духовке.

— И, пожалуйста, разожгите камин в библиотеке, — добавил я. — Нам нужно поработать с книгами.

— Николай Александрович, может останетесь? — предложил я Величковскому.

— Нет-нет, — профессор хитро улыбнулся. — Мне еще нужно проверить расчёты к завтрашним испытаниям. Степан подбросит меня до дома, надеюсь?

Я кивнул.

— Конечно, без вопросов.

В библиотеке было тепло. Пламя в камине отражалось в стеклах дубовых шкафов красного дерева. Я включил лампу под зеленым абажуром и направился к дальней секции, где хранились технические издания.

Елена рассматривала корешки книг:

— У вас прекрасная библиотека. О, Менделеев, прижизненное издание!

— Отцовская коллекция, — я достал нужный том. — А вот и Тамман, смотрите.

Мы устроились в глубоких кожаных креслах у камина. Агафья Петровна неслышно вошла с подносом: пирожки, чай в тонком фарфоре «Кузнецов», варенье в хрустальной вазочке.

Время летело незаметно. Мы сравнивали издания, обсуждали формулы, спорили о теории диффузии. Елена оказалась прекрасным собеседником. Острый ум, прекрасное образование, тонкое чувство юмора.

За окном разыгралась метель. Каминные часы пробили полночь.

— Боже, как поздно! — спохватилась Елена. — Мне пора идти.

— Куда вы поедете в такую погоду? — я подошел к окну. — Смотрите, какой снегопад. Оставайтесь. У нас три гостевые спальни, Агафья Петровна уже наверняка приготовила одну из них.

Она колебалась:

— Неудобно…

— Что тут неудобного? — я улыбнулся. — Дом большой, прислуга есть. Все чинно-благородно. А утром спокойно заберете книги и поедете к отцу.

Елена посмотрела в окно на бушующую метель, потом на меня:

— Хорошо. Только дайте знать отцу, чтобы не волновался.

— Разумеется. Сейчас же позвоню.

Когда все формальности были улажены, я проводил девушку до гостевой спальни в южном крыле дома. Агафья Петровна уже успела растопить там камин и приготовить все необходимое.

— Спокойной ночи, — Елена остановилась у двери. В отблесках пламени ее глаза казались особенно глубокими. — Спасибо за интересный вечер.

— Спокойной ночи, — я поцеловал ей руку.

Наши взгляды встретились. В отблесках камина глаза девушки казались бездонными. Я невольно сделал шаг ближе.

— Леонид Иванович… — она чуть отстранилась. — Не стоит…

— Елена Сергеевна, — я мягко взял девушку за руку. — Вы же понимаете…

— Мы знакомы всего несколько часов, — в голосе Лены слышалась неуверенность.

— А кажется, что целую вечность.

Она попыталась отойти, но я удержал её руку. В следующее мгновение девушка сама подалась вперед, и наши губы встретились. Поцелуй длился, казалось, бесконечно.

— Останьтесь, — прошептал я.

Елена молча кивнула и позволила увести себя в спальню.

За окнами бушевала метель, но нам было не до капризов природы.

Вернувшись в кабинет под утро, я долго сидел у камина, глядя на пляшущие языки пламени. В голове мешались формулы из Таммана, тепло девичьих губ и легкий аромат «Коти Шипр».

Соберись, Краснов, одернул я себя. Сегодня важный день: немцы, Доброхотов, испытания, операция по Николаеву. Впрочем, как и всегда. У меня не бывает обычных простых дней.

Но даже засыпая под вой метели, я еще чувствовал тепло прикосновений Лены.

Глава 18

Двойная игра

В кабинете тепло. Чугунная печь, недавно растопленная Михеичем, мягко потрескивала поленьями. За окном падал мокрый снег, превращая вечернюю Москву в размытое серое пятно. Электрическая лампа под зеленым абажуром освещала массивный стол красного дерева, как всегда, заваленный техническими отчетами и чертежами.

Я в третий раз просматривал отобранные документы. Тут главное — соблюсти баланс. Информация должна быть достаточно ценной, чтобы в нее поверили, но не настолько важной, чтобы ее утечка могла навредить заводу.

— Василий Андреевич, — обратился я к Котову, который сидел в кожаном кресле у печки и тоже смотрел бумаги, — как думаете, эти данные по расходу кокса подойдут для первой передачи?

Главный бухгалтер поправил пенсне и почесал правое ухо:

— Вполне, Леонид Иванович. Цифры реальные, но устаревшие. Мы уже месяц как перешли на новый режим экономии топлива. А здесь старая технология.

В дверь негромко постучали. Это наверянка Глушков.

— Войдите!

Начальник охраны бесшумно скользнул в кабинет. На нем был потертый кожаный реглан и фуражка с кожаным козырьком. За поясом наверняка наган, после той истории с покушением Глушков тоже, как и я, всегда ходил вооруженным.

— Все готово, Леонид Иванович, — доложил он вполголоса. — Расставил людей по всем точкам. Филер из угрозыска, тот, что раньше в охранке служил, поможет с наружным наблюдением. Николаев под контролем, ждет в приемной.

— Хорошо, — кивнул я. — Давайте его сюда.

Николаев вошел, нервно теребя край потертого пиджака. Молодой лаборант заметно похудел за последние дни, видно, переживал. Под глазами залегли тени, на лбу выступила испарина.

— Присаживайтесь, — я указал на стул. — Итак, вот что вы передадите вашему контакту.

Я разложил на столе несколько листов технической документации:

— Здесь данные по расходу топлива в мартеновском цехе. Все цифры реальные, можете проверить в лаборатории. Плюс результаты химического анализа двух последних плавок. Тоже настоящие, но не самые важные.

Николаев дрожащими руками взял бумаги:

— А если он спросит про новую технологию?

— Скажете, что пока не имеете доступа. Но работаете над этим. Главное не проявляйте излишнего рвения. Действуйте естественно.

Лаборант нервно сглотнул:

— Леонид Иванович, а вдруг они… ну, захотят проверить информацию?

— Для этого мы и даем настоящие данные, — усмехнулся я. — Пусть проверяют. Все подтвердится. Это укрепит их доверие к вам.

Глушков неслышно переместился к окну, наблюдая за улицей. По стеклу барабанил дождь со снегом.

— Теперь слушайте внимательно, — я понизил голос. — На встречу пойдете как обычно. В трактир войдете не сразу, сначала прогуляйтесь по Николоямской, проверьтесь. Если заметите слежку, сразу дайте знать.

— К-как дать знать?

— Очень просто, — вмешался Глушков. — Наш человек будет торговать папиросами у входа. Купите у него «Герцеговину», значит, все чисто. «Яву» — заметили хвост.

Я посмотрел на Николаева:

— Они обещали вам пятьсот рублей. Торгуйтесь. Информация стоит дороже. Скажите, что рискуете, что можете потерять работу. Пусть поднимут ставку хотя бы до семисот. Нам важно понять, насколько они заинтересованы и какими средствами располагают.

Лаборант нервно кивнул:

— А если спросят, зачем мне столько денег?

— Скажите, что хотите купить акции «Пролетарского металлиста». Это объяснит и интерес к деньгам, и то, почему вы разбираетесь в металлургии. Держитесь увереннее. Вы теперь не просто лаборант, а начинающий владелец компании.

— А если откажется от встречи? Или не придет?

— Придет, — уверенно сказал я. — Вы для них сейчас ценный источник. Но главное запомните: никакой самодеятельности. Только то, что мы дали.

В углу кабинета мерно тикали напольные часы. Половина девятого.

— Идите, — кивнул я лаборанту. — Глушков вас проводит. И помните: мы все контролируем. Малейшая попытка предупредить их…

Николаев побледнел еще больше:

— Я все понял, Леонид Иванович! Все сделаю как надо!

Когда они ушли, я подошел к окну. На темной улице под газовым фонарем уже маячила фигура в брезентовом плаще — один из филеров Глушкова.

— Как думаете, не подведет? — спросил Котов, раскуривая «Герцеговину Флор».

— Не должен, — я вернулся к столу. — Страх лучший контролер. А мы ему хорошо напомнили про возможность ареста.

Главный бухгалтер понимающе кивнул. В свете лампы его седые усы отливали золотом.

— Теперь надо аккуратно отследить всю цепочку, — продолжил я. — От этого «инженера с Металлообработки» до настоящего заказчика. Готов спорить на ящик «Абрау», это ниточка ведет прямиком к Крестовскому.

— Или даже выше, — тихо добавил Котов. — Говорят, у него связи в самом наркомате.

Я взглянул на часы. Без четверти девять. Скоро Глушков начнет получать первые сводки от наблюдателей. А пока можно заняться текущими делами.

— Давайте посмотрим сметы на новое оборудование, Василий Андреевич. Что там немцы предлагают по регенераторам?

За окном все так же падал мокрый снег. Где-то на путях протяжно свистел маневровый паровоз.

* * *

Рабочая столовая №8 на Таганке гудела вечерним многоголосьем. Под облупленным потолком тускло горели электрические лампочки, освещая выцветшие лозунги: «Общественное питание — путь к коммунизму» и «Соблюдайте чистоту — враг микробов, друг культуры!».

В простенке между окнами висел свежий номер «Рабочей газеты», рядом строгий портрет Ленина в простой деревянной раме.

Воздух пропитан запахами подгоревшей капусты, махорки и мокрых валенок. У длинной стойки раздачи, покрытой жестяными листами, толпились рабочие в промасленных спецовках, позвякивая алюминиевыми мисками. Пожилая раздатчица в накрахмаленном белом халате и косынке ловко орудовала огромным половником.

Николаев сидел за дальним столом, застеленным клеенкой в красно-белую клетку. Перед ним стояла нетронутая кружка морковного чая и тарелка с остывшими щами.

В «уголке культуры» у печки какой-то энтузиаст громко читал статью из «Правды» про успехи первой пятилетки. Правда, его почти никто не слушал.

В мутных стеклах окон отражались керосиновые фонари. Электричество часто отключали в целях экономии. На подоконнике стоял облезлый фикус в жестяной банке из-под американской тушенки времен АРА. Под потолком кружился сизый махорочный дым, оседая на рукописном меню, где значились: «Щи из свежей капусты — 20 коп.», «Котлеты из субпродуктов с пшенкой — 35 коп.», «Чай морковный с сахарином — 8 коп.»

Николаев в третий раз проверил документы во внутреннем кармане потертого пиджака. Купленная у торговца папироса «Герцеговина» означала, что слежки нет.

Но он все равно напряженно вглядывался в посетителей. Может, тот хмурый типограф в синей косоворотке? Или сутулый счетовод с «Серпа и молота» у стойки?

Без четверти восемь дверь, обитая дерматином, со скрипом открылась, впустив клубы морозного воздуха. На пороге возник знакомый силуэт в добротном драповом пальто с каракулевым воротником. «Инженер с Металлообработки» казался здесь чужеродным — слишком холеный, слишком «буржуазный» для рабочей столовой.

— Добрый вечер, коллега, — незнакомец опустился на шаткий венский стул. От него пахло одеколоном «Тройной» и английским табаком «Three Castles». — Как продвигается наше сотрудничество?

Николаев сглотнул. В горле пересохло, несмотря на морковный чай.

Захотелось вскочить и убежать через черный ход, мимо кухни, где гремели огромными алюминиевыми кастрюлями. Или выложить всю правду… Но перед глазами всплыло жесткое лицо Краснова и многозначительный намек на ГПУ.

— Я… у меня есть кое-что интересное, — он заставил себя говорить ровно. — Данные по расходу топлива. И результаты анализов последних плавок.

— Прекрасно, — «инженер» едва заметно улыбнулся. — Но сначала закажем что-нибудь. Товарищ официант!

Подошел молодой официант в сером переднике с нарукавниками, на лацкане потертого пиджака поблескивал значок «Долой неграмотность»:

— Что желаете, граждане?

— Котлеты с гарниром. И бутылку ситро, — «инженер» небрежно бросил на стол помятый рубль.

Когда официант отошел, протирая стакан застиранным полотенцем, «инженер» вновь повернулся к Николаеву:

— Показывайте.

Лаборант достал сложенные листы. Пальцы предательски дрожали, оставляя влажные пятна на пожелтевшей бумаге.

За соседним столом работяга в промасленной телогрейке громко требовал добавки каши, звеня алюминиевой ложкой о миску.

— Тут все точные данные, — Николаев придвинул бумаги. — Можете сверить с заводскими журналами.

«Инженер» бегло просмотрел документы. Его холеные пальцы с остро отточенными ногтями быстро перелистывали страницы, испещренные колонками цифр.

— Неплохо для начала. Но нас интересует новая технология плавки. Особенно температурные режимы.

За окном прогрохотал трамвай «Аннушка», его желтые окна на миг осветили помещение столовой. На стене дрогнула тень от самодельного плаката «Требуйте первое, второе и компот!»

Николаев вспомнил инструктаж:

— Пока не имею доступа. Но работаю над этим. Нужно время…

— Время стоит денег, — собеседник усмехнулся, отодвигая принесенную официантом тарелку с подозрительного вида котлетой. — Кстати, о деньгах. Вот ваши пятьсот рублей.

Николаев покосился на конверт, лежащий рядом с тарелкой, где остывала серая котлета с комковатым пюре:

— Маловато будет. Я сильно рискую. Могу работу потерять…

— Хм… — собеседник откинулся на спинку скрипнувшего венского стула. — И сколько же вы хотите?

— Семьсот. Минимум, — Николаев удивился собственной твердости. — Мне нужны деньги на акции «Пролетарского металлиста"». Хорошая возможность вложиться.

В этот момент компания рабочих у стойки затянула «Кирпичики». Под потолком качнулась тусклая лампочка, где-то на подстанции снова экономили электричество.

«Инженер» достал из кармана пальто еще один конверт, небрежно подтолкнул его по клеенке:

— Здесь еще триста. Но за такие деньги нам нужны более существенные сведения. Особенно интересует все по оборонному заказу.

За окном снова прогрохотал трамвай, в морозных стеклах мелькнули желтые квадраты окон. С улицы донесся приглушенный гудок паровоза с Курского вокзала.

Николаев спрятал конверты во внутренний карман пиджака, чувствуя, как противно липнет к телу промокшая от пота рубашка:

— Постараюсь. Но нужно действовать осторожно. За мной могут следить…

Сердце подпрыгнуло к гортани. Он чуть не проговорился! На миг захотелось признаться во всем, предупредить. Но вспомнился холодный взгляд Краснова, и слова застряли в горле.

— Через неделю, здесь же, — коротко бросил заказчик, поднимаясь. Его нетронутая котлета так и осталась остывать на тарелке. — И постарайтесь раздобыть что-нибудь действительно ценное.

Николаев еще долго сидел за липким столом, рассеянно глядя на плакат «Пейте чай, а не водку!» В голове шумело, словно от выпитого. Хотя он не притронулся даже к морковному напитку.

Выйдя на заснеженную улицу, он поднял воротник пальто. От Яузы тянуло промозглым ветром, в желтом свете уличных фонарей кружились редкие снежинки. Где-то в темноте за спиной наверняка крались агенты Глушкова, отслеживая каждый шаг «инженера» с Металлообработки.

У трамвайной остановки прогрохотала полупустая «Аннушка», озарив фарами мокрый булыжник мостовой. Николаев не стал ее дожидаться, пошел пешком. Хотелось проветрить голову. В кармане пиджака жгли конверты с деньгами, а в душе было так же промозгло и неуютно, как в этот зимний московский вечер.

* * *

Фомич, так звали его в конторе Глушкова, беззвучно скользил в тени домов. Двадцать лет наружного наблюдения, еще с царской охранки, научили его двигаться как тень. Потертое пальто с поднятым воротником, кепка, надвинутая на глаза, стоптанные башмаки, ничто в его облике не привлекало внимания.

Объект шел по Николоямской, держась освещенной стороны. Его щегольское пальто с каракулевым воротником и лакированные штиблеты явно выделялись среди вечерних прохожих.

Неопытен, отметил про себя Фомич. В нашем деле главное быть незаметным.

На углу Воронцовской объект остановился у газетного киоска, купил свежий номер «Вечерней Москвы». Фомич нырнул в подворотню, сделав вид, что прикуривает «Бокс» от спичек-малюток.

Краем глаза заметил что никого из своих рядом нет, ни Семеныча, ни других, видимо, остальные потеряли след. Теперь вся надежда только на себя.

По булыжной мостовой прогрохотал ломовой извозчик, груженный ящиками. Где-то вдалеке надрывно свистел постовой милиционер. Из окон рабочего клуба «Красный металлист» доносились звуки духового оркестра, там шла репетиция.

Объект свернул в узкий переулок. Фомич выждал несколько секунд и двинулся следом, стараясь держаться в тени. Его потертые парусиновые туфли, подбитые войлоком, не издавали ни звука по мокрой брусчатке.

У облезлой вывески «Промкооперация» «инженер» неожиданно нырнул в проходной двор. Фомич едва успел заметить, как тот скользнул в черный ход трехэтажного доходного дома.

Ловко, но не для меня, усмехнулся филер. Он знал все проходные дворы старой Москвы как свои пять пальцев.

Пока объект плутал дворами, Фомич уже ждал его на параллельной улице, спрятавшись за дровяным складом. Через десять минут «инженер» появился, самодовольно улыбаясь, видимо, считал, что оторвался от слежки.

По Гончарной промчался автомобиль «АМО-Ф-15» с брезентовым верхом, обдав тротуар грязью. В окнах домов постепенно гасли керосиновые лампы — Москва готовилась ко сну. Только в конторе «Металлообработки» еще горели окна второго этажа.

Объект подошел к черному «Форду», припаркованному у ворот особняка. Фомич узнал машину. Личный автомобиль Крестовского. Значит, не зря топтали мостовую, ниточка привела прямо к заказчику.

Фомич бесшумно скользнул за штабель дров. Тридцать лет наружного наблюдения научили его сливаться с тенями. Объект о чем-то негромко переговаривался с шофером «Форда», поблескивая золотым портсигаром в свете уличного фонаря.

Из-под арки вынырнул беспризорник в драном пальтишке, попытался стрельнуть папироску. «Инженер» брезгливо отмахнулся.

Неправильно, отметил про себя Фомич, в нашем деле любой контакт может быть полезен. Старый филер помнил, как еще при царе беспризорники были лучшими информаторами.

«Форд» тронулся, взревев мотором. Фомич успел заметить в свете фар номер: «МС 17–41», и вправду личный автомобиль Крестовского. За рулем сидел его постоянный шофер Гришка-латыш, известный лихой ездой.

Фомич знал, что делать дальше. В кармане потертого пальто лежала заветная книжечка в черном коленкоровом переплете, куда он заносит наблюдения. Еще с дореволюционных времен он приучил себя проверять все связи объектов.

А после разговора с лаборантом «инженер» наверняка будет отправлять донесение. Самому заказчику. Водитель не в счет. Видимо, объект уточнил у него, где сейчас главный заказчик.

В тусклом свете керосиновой лампы старый филер быстро набросал в книжечку: «Объект контактировал с К. Машина МС 17–41. Проверяю дальнейшие действия». На всякий случай переписал, вырвал листок и сложив треугольником, сунул в щель почтового ящика на условленном месте — за облупленной вывеской «Починка галош».

Объект отправился дальше, Фомич за ним. Они петляли по переулкам старой Москвы, пока не очутились у роскошного особняка в Хлебном переулке.

Фомич знал этот дом. Здесь жил Крестовский. Трехэтажный, с лепниной и мезонином, особняк выделялся среди соседних зданий. Чугунная ограда, мраморные львы у парадного входа, все кричало о богатстве хозяина.

Старый филер бесшумно скользнул в тень каштанов. За годы службы он изучил каждый закоулок этого района. Вон там, за выступом брандмауэра, отличный наблюдательный пункт. Еще есть чердак соседнего дома — идеальное место для маскировки.

Объект поднялся по гранитным ступеням. Дверь открыл швейцар в ливрее с медными пуговицами, старый слуга еще с довоенных времен. Фомич насчитал шесть освещенных окон в бельэтаже. В одном из них мелькнула грузная фигура хозяина дома. Крестовский лично встречал позднего гостя.

В ярко освещенном окне кабинета Фомич отчетливо видел фигуру хозяина дома. Крестовский, грузный мужчина лет сорока пяти, с брюшком, туго обтянутым жилетом, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Его массивная фигура отбрасывала тень на стену, подчеркивая характерную медвежью походку вразвалку.

Даже в поздний час он оставался верен своим привычкам: безупречно отутюженный костюм-тройка английского сукна, золотая цепь от часов на животе, крахмальный воротничок с жемчужной булавкой. Холеное лицо с двойным подбородком, тщательно подстриженные усы с напомаженными кончиками, редеющие волосы, приглаженные бриолином, все говорило о человеке, любящем комфорт и роскошь.

Сразу видно бывшего купца первой гильдии, отметил про себя Фомич. Как ни маскируйся под советского хозяйственника, а повадки остались прежние. Он помнил Крестовского еще с дореволюционных времен. Тот начинал с небольшой скобяной лавки на Варварке, а к 1914 году уже владел доходными домами и имел пай в «Металлообработке».

Сейчас, при НЭПе, Крестовский формально числился председателем правления треста, но старый филер знал: за этим стоят куда более серьезные связи — в ВСНХ, в банках, в наркоматах. Недаром его особняк всегда полон гостей из «высоких кабинетов».

Свет в угловом кабинете горел около часа. Фомич, не двигаясь, стоял в тени деревьев за укрытием, привычно отмечая детали: вот мелькнула тень «инженера», склонившегося над столом, видимо, показывает документы. Вот характерный жест Крестовского достает из резного шкафчика графин и бокалы. Значит, доволен информацией.

В соседнем доме за кисейной занавеской горела керосиновая лампа. Где-то надрывно мяукал кот. По булыжной мостовой процокал копытами припозднившийся извозчик, возвращавшийся с дежурства у рабочего клуба «Заря коммунизма», где заканчивался вечер самодеятельности.

Наконец объект вышел. Его походка изменилась, стала увереннее, размашистее. Хорошо заплатили, определил Фомич. Двадцать лет наружного наблюдения научили его читать людей как открытую книгу.

Объект растворился в ночной темноте. Но старый филер не двинулся с места.

Теперь его интересовало другое. В кабинете Крестовского все еще горел свет. Хозяин дома стоял у окна, нервно постукивая пальцами по стеклу. Потом резко задернул тяжелую штору.

Что-то его встревожило в донесении, отметил про себя Фомич. Надо доложить Глушкову.

Старый филер достал потрепанный блокнот в клеенчатом переплете, быстро набросал отчет карандашом, экономя каждое слово: «Объект прибыл к К. в 23:15. Личная встреча в кабинете. Продолжительность — 58 минут. К. встревожен полученной информацией. Требуется усиление наблюдения».

Глава 19

Спектакль в театре

Я шел по мартеновскому цеху, привычно ощущая жар печей даже сквозь толстые стены. Этот жар иногда напоминал мне о собственном заводе в двадцать первом веке, там тоже стояли мартены, только с цифровым управлением. А здесь все держалось на опыте сталеваров, на их интуиции и глазомере. Бригада в брезентовых робах колдовала над плавкой, в их движениях читался многолетний опыт.

— Вот, Леонид Иванович, — Доброхотов указал на заметную трещину в футеровке третьей печи. — Видите расслоение? Обычный шамот не выдерживает режима. При температуре выше тысячи шестисот градусов структура начинает разрушаться.

Я провел рукой по шершавой поверхности огнеупора. В будущем эту проблему давно решили, используя композитные материалы. Но здесь придется искать другие пути.

— Сколько плавок держит футеровка?

— От силы сорок, — профессор достал из своего потертого портфеля чертежи. — А для оборонного заказа нужно минимум двести. Но у меня есть решение.

Я с интересом склонился над схемами, которые он развернул на верстаке. Сорокин рядом быстро конспектировал в блокнот, и я мельком отметил его педантичный почерк.

Доброхотов, безупречный в своем дореволюционном сюртуке, увлеченно объяснял:

— Основа — это магнезит высокой чистоты. Добавляем хромит в пропорции один к трем. И главное это особый режим обжига с плавным охлаждением.

Я быстро прикинул экономику. В будущем мы использовали похожую технологию на первом этапе модернизации старых печей.

— Где планируете брать сырье?

— Магнезит можно получить с Саткинского комбината. У меня там связи еще с царских времен, — глаза профессора азартно блеснули. — А вот хромит придется везти через Ригу — наш слишком грязный.

Величковский, до этого молча изучавший образцы, поднял глаза:

— Какова температура обжига?

— Тысяча семьсот пятьдесят, — Доброхотов показал график. — Но ключевой момент в выдержке. Не менее шести часов при максимуме, затем сутки на плавное охлаждение.

Из конторки мастера доносился знакомый стук «Ундервуда» — там готовили сменные рапорты. За окном пронзительно свистнул гудок, созывая утреннюю смену. В будущем все отчеты уже были цифровыми, а смены контролировались автоматикой. Здесь же каждая мелочь требовала ручного управления.

Я внимательно осмотрел образцы нового кирпича, привезенные профессором. Структура выглядела многообещающе.

— Когда сможем начать опытную партию?

— Я уже договорился с кирпичным заводом, — оживился Доброхотов. — Начальник цеха — мой бывший студент. Через неделю запускаем первую садку в опытной печи.

Сорокин что-то быстро подсчитал в блокноте:

— При такой технологии стойкость футеровки увеличится минимум втрое. Это позволит стабильно держать температуру для специальных марок стали.

— И главное — никаких неожиданных прогаров во время ответственных плавок, — добавил Величковский, протирая запылившееся пенсне.

Я достал записную книжку в сафьяновом переплете, сделал пометку о встрече с представителем «Уралметалла». Одну проблему мы, похоже, решили.

Осталось разобраться с системой контроля температуры и качеством легирующих. В памяти всплыли характеристики современных термопар, но здесь придется искать другие решения. Время поджимало. Оборонный заказ требовал стопроцентной надежности.

Мы перешли в заводскую лабораторию. После жара мартеновского цеха здесь казалось прохладно.

Массивные шкафы с приборами, колбы, реактивы, все как в музее промышленной археологии, который я посещал в будущем. Хотя, я уже привык.

— Вот результаты последних испытаний, — Величковский разложил на лабораторном столе графики. — При добавлении молибдена прочность повышается, но возникает проблема с пластичностью при высоких температурах.

Я внимательно изучал диаграммы. В будущем мы решали это комплексом редкоземельных элементов, но здесь придется искать другой путь.

— А что если изменить режим термообработки? — Сорокин придвинул свои расчеты. — Я тут прикинул новый график: медленный нагрев до восьмисот градусов, выдержка два часа, затем резкий подъем до тысячи ста.

Я покачал головой:

— При таком режиме слишком большой расход топлива. Нужно что-то более экономичное.

В этот момент в лабораторию вошел Котов с папкой документов:

— Леонид Иванович, пришли сводки по поставкам. С коксом опять перебои, Кузбасс срывает график.

Я взял протянутые бумаги. Проблема топлива была критической, Без качественного кокса мы не могли обеспечить стабильный режим плавки. В будущем эту проблему решали электропечи, но сейчас без кокса никак.

— Василий Андреевич, — я повернулся к бухгалтеру, — что у нас с запасами валюты? Может, через рижский канал закупить партию силезского кокса?

Котов достал свою черную книгу:

— Если через «Балторг», то можно провести как оплату за оборудование. Но цена будет выше процентов на сорок.

Я быстро прикинул варианты. Силезский кокс даст более высокую температуру горения при меньшем расходе. В итоге экономия может компенсировать разницу в цене.

— Давайте готовьте документы. И свяжитесь с Гринбергом из Общества взаимного кредита. Нам понадобится дополнительное финансирование.

Величковский тем временем колдовал над цейсовским микроскопом:

— Посмотрите на структуру излома. При текущем режиме термообработки зерно получается слишком крупное.

Я подошел к микроскопу. Картина была знакомой, такую же проблему мы решали на «Северстали» при освоении броневых марок стали.

— Профессор, а что если добавить ванадий? Совсем немного, десятые доли процента.

— Хм… — Величковский задумчиво потер бородку. — Теоретически это должно дать измельчение зерна. Но где взять ванадий такой чистоты?

— Можно через немцев, — подал голос Сорокин. — У «Круппа» есть технология очистки феррованадия. Я видел статью в последнем номере «Stahl und Eisen».

Вот такая молодежь мне по душе. Начитанная и полная энтузиазма.

Я улыбнулся. Молодой инженер схватывал все на лету. И сейчас и в будущем такие кадры всегда на вес золота.

— Отлично. Готовьте техническое обоснование для закупки. И еще… — я повернулся к Величковскому. — Профессор, нам нужно провести серию экспериментов с разным содержанием ванадия. Как думаете, лаборатория потянет?

Величковский взглянул на приборы:

— Для полноценных испытаний нужен новый дилатометр. Старый «Аббе» уже не обеспечивает нужной точности.

Когда прекратятся эти расходы? Проклятый заказ оставит меня без штанов. Что-то меня беспокоило. Ах да, точно, мы все-таки переплатим за силезский кокс.

— Погодите, — я остановил Котова, который уже собирался уходить готовить документы. — А что если пойти другим путем? Напрямую с немцами работать невыгодно.

Я вспомнил похожую ситуацию в будущем, когда мы уменьшали расходы путем махинаций через азиатские страны.

— Василий Андреевич, свяжитесь с нашими рижскими партнерами. Пусть оформят это как транзитную поставку через Латвию в Финляндию, а потом возврат груза из-за якобы несоответствия спецификации. При таком варианте таможенные пошлины будут вдвое ниже.

Котов прищурился, быстро что-то подсчитывая в уме:

— А если финны запросят реальную поставку?

— Не запросят. У меня есть договоренность с «Оутокумпу». Они возьмут комиссию за оформление, зато мы сэкономим на пошлинах. И главное, груз пойдет как возврат, по льготному тарифу.

Величковский с уважением посмотрел на меня поверх пенсне:

— Однако, Леонид Иванович, вы и в коммерции знаток не меньший, чем в металлургии.

Я только усмехнулся. Если бы он знал, сколько подобных схем мы отработали в девяностых и двухтысячных.

— Кстати, о дилатометре, — продолжил я. — Тут тоже можно схитрить. Закупим не целиком прибор, а отдельные узлы как запчасти. И соберем сами, у Сорокина руки золотые. Сэкономим еще процентов тридцать.

— А точность измерений? — засомневался профессор.

— Даже лучше будет. Я видел в «Технише Рундшау» описание новой системы калибровки.

Телефон на столе резко зазвонил, прервав наш разговор. Я снял трубку никелированного «Эриксона».

— Леонид Иванович? — голос Елены в телефоне звучал особенно мелодично. Рядом, видимо, есть люди, так что она называла меня официально, по имени-отчеству. — Не помешала?

— Что вы, Елена Сергеевна, для вас я всегда свободен.

Я тоже говорил вежливо и деликатно.

— У меня два билета в Большой. Сегодня «Борис Годунов», новая постановка. Говорят, грандиозные декорации и потрясающие голоса. Не составите компанию?

Я глянул на часы. До вечера еще уйма времени, основные вопросы мы обсудили.

— А знаете, с удовольствием. Давно не был в театре.

— Чудесно! Тогда в семь у входа? — в ее голосе слышалась улыбка.

Положив трубку, я снова повернулся к чертежам, но мысли уже путались. Надо же, куда это я навострился.

— Так что насчет калибровки дилатометра? — напомнил о себе Величковский.

— Ах да… — я склонился над схемами, заставляя себя сосредоточиться на технических деталях.

До самого вечера я занимался делами, только успел заехать домой и переодеться.

Наркомат внешней торговли располагался в бывшем доходном доме на Ильинке. Я подъехал на «Мерседес-Бенц 630К» к парадному входу ровно в шесть.

В вестибюле пахло мастикой для пола и канцелярской пылью. Под потолком тускло горела люстра на несколько лампочек — экономили электричество. На стене висело огромное объявление, выведенное каллиграфическим почерком: «Все сотрудники обязаны посетить лекцию о международном положении в Европе».

Я поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. В коридоре слышался стук нескольких пишущих машинок «Ундервуд» и «Континенталь», звякал телефон. Из приоткрытых дверей доносились обрывки разговоров о квотах, тарифах и экспортных лицензиях.

Елена работала в отделе торговли промышленным оборудованием. Ее стол у окна был завален папками с иностранными каталогами и прейскурантами. Стопка свежих номеров «Deutsche Wirtschaftszeitung» соседствовала с подшивкой «The Engineer».

— Одну минуту, — она что-то быстро дописывала в документе, склонившись над столом. В электрическом свете настольной лампы поблескивала знакомая брошь-молекула. — Нужно закончить срочный перевод для завтрашнего совещания.

Я окинул взглядом ее кабинет. На стене диаграммы импорта оборудования, график поставок из Германии, таблица валютных курсов. В углу на этажерке — знакомые справочники по машиностроению, которыми я сам пользовался в будущем, только сейчас моложе на сто лет, издания двадцатых годов.

— Вам здесь нравится? — спросил я, разглядывая старинную чернильницу из зеленого малахита на ее столе.

— Работа интересная, — Елена подняла глаза от бумаг. — Особенно сейчас, когда идет техническое перевооружение промышленности. Хотя иногда… — она замялась.

— Что?

— Слишком много бюрократии. Каждую закупку нужно согласовывать с десятком инстанций. А время уходит.

Я понимающе кивнул. Некоторые вещи не меняются и через сто лет.

— Готово, — она поставила последнюю подпись и начала собираться. — Только возьму пальто из гардеробной.

В длинном коридоре с высокими потолками гулко раздавались наши шаги. Пожилая уборщица в сером халате возила по паркету щетку, натертую мастикой. Из радиорепродуктора на стене доносился бодрый марш.

Когда мы спустились к машине, уже стемнело. Зажглись первые фонари, в их желтом свете кружились редкие снежинки. Елена в элегантном вечернем платье и меховой горжетке выглядела совершенно не по-советски.

«Мерседес» плавно тронулся по заснеженной Ильинке. Я невольно отметил, как изменится этот маршрут через сто лет. Небоскребы, подсветка, толпы туристов.

А сейчас редкие фонари освещали булыжную мостовую, по которой цокали копыта извозчичьих лошадей. У магазина «Чай-кофе» толпился народ, видимо, выбросили дефицитный индийский чай.

Елена задумчиво смотрела в окно:

— Знаете, я люблю Москву в такие вечера. Что-то есть в этом особенное… когда снег, огни, и весь город как будто замирает.

Мы свернули на Театральную площадь. Большой театр величественно возвышался в свете прожекторов, недавно установленных по случаю новой постановки.

У парадного подъезда уже толпился народ. Черные пальто и меховые горжетки, военные шинели и кожаные тужурки, пестрая мозаика нэпманской Москвы.

Я вышел из автомобиля и подал руку Елене. В вестибюле нас окутало теплом, запахом духов и гудением голосов. Гардеробщик в черной тужурке ловко подхватил наши пальто.

И тут я увидел его. Крестовский стоял у парадной лестницы, как всегда безупречный в своем костюме-тройке от лучшего московского портного. Рядом — молодая жена в платье от парижского кутюрье, на шее жемчужное колье явно дореволюционной работы.

Наши взгляды встретились. Он чуть заметно наклонил голову в приветствии, но в глазах читалось что-то еще. В этот момент прозвенел первый звонок.

В ложе директора было тепло, пахло пылью бархатных занавесей и слабым ароматом «Коти Шипр» от платья Елены. Я рассматривал публику в бинокль «Цейс». Вон там, в первом ряду — представители Артиллерийского управления, чуть дальше — инженеры с «Электрозавода», а в ложе напротив — группа иностранных атташе.

Когда погас свет и взвился занавес, на сцене разворачивалась история борьбы за власть, интриг и предательства. В сцене с Шуйским я невольно поймал себя на мысли о параллелях с нашей ситуацией.

В антракте мы столкнулись с Крестовским в буфете. Он рассматривал театральную программку, небрежно помешивая ложечкой кофе в чашке мейсенского фарфора.

— А, Леонид Иванович! Как вам постановка? Особенно впечатляет сцена с боярами… — его голос был подчеркнуто любезен.

— Весьма поучительная история, — я отхлебнул шампанское «Абрау-Дюрсо». — Особенно мысль о том, как опасно переоценивать свои силы.

Крестовский понимающе усмехнулся:

— Кстати, об исторических параллелях. Говорят, Мусоргский писал эту сцену, вдохновляясь реальной историей о споре за право поставки пушек государеву войску. Тогда все решалось гораздо проще.

— Времена изменились, — я поставил бокал. — Теперь побеждает тот, у кого лучше качество металла. И знаете, наши мартены дают сталь гораздо прочнее той, что была у бояр.

Елена тронула меня за рукав:

— Простите, товарищи, но уже третий звонок…

Крестовский слегка поклонился:

— Не смею задерживать. Только… — он понизил голос. — В нашу эпоху топор заменили другими инструментами. Но результат тот же.

— Знаете, Андрей Петрович, — я чуть улыбнулся, — в металлургии есть такое понятие как «температура закалки». Если металл перегреть, он становится хрупким и ломается от малейшего удара. А вот правильная закалка… — я выдержал паузу, — делает сталь прочнее.

В глазах Крестовского мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно не ожидал такого спокойного ответа на свою угрозу.

Елена мягко потянула меня к лестнице. Над партером уже гасили люстры.

Последнее действие оперы особенно драматичное. Предательство, смерть, крушение надежд. Я смотрел на сцену, но думал о другом. Крестовский показал карты. Он готов идти до конца.

В ложе напротив его грузная фигура чернела на фоне бархатного занавеса. В свете рампы поблескивала золотая цепь от часов на жилете. Лена, заметив мой взгляд, тихо спросила:

— Этот человек… кто он такой? Между вами так и летали искры.

— Он давний знакомый моего отца — я накрыл ее руку своей. — Тебе показалось, дорогая. Мы просто обсуждали постановку.

Лена недоверчиво посмотрела на меня и скептически покачала головой.

После спектакля публика медленно растекалась по гардеробу. Швейцары в ливреях распахивали двери перед припозднившимися зрителями. На улице падал мягкий снег, окутывая Театральную площадь белой пеленой.

Мой «Мерседес» уже ждал у подъезда, поблескивая никелированными фарами. Краем глаза я заметил черный «Форд» Крестовского, отъезжающий в сторону Петровки.

Что ж, каждый выбрал свой путь. В этой партии победит тот, кто лучше просчитает последствия.

— О чем задумался, милый? — Елена поправила меховой воротник.

— О том, что в девяностые… — я осекся, — то есть, в девятьсот десятые годы здесь тоже кипели нешуточные страсти. Но город все-таки выжил. И театр стоит.

— А знаешь, — она улыбнулась, — давай заедем поужинать. В «Праге» сейчас должен играть отличный джаз-банд.

Степан завел мотор. Вечер еще не закончился.

Ладно, черт с ним, с Крестовским. Прорвемся. В конце концов, я не зря прошел школу корпоративных войн будущего. Крестовский даже не представляет, с чем ему придется столкнуться.

«Мерседес» плавно тронулся по заснеженной мостовой.

— Давай в «Прагу», Степа, — сказал я. — Может, Крестовский тоже туда поехал. Будет забавно столкнуться с ним там.

Глава 20

Полная готовность

Я откинулся в кожаном кресле, рассматривая собравшихся в кабинете.

За окнами в утреннем тумане привычно дымили заводские трубы. На массивном столе красного дерева только самые важные документы, разложенные в идеальном порядке. Английские часы «Хендерсон» на стене показывали без четверти девять.

Соколов, как всегда безупречный в отглаженном костюме, с неизменным пенсне на шнурке, что-то вполголоса обсуждал с Величковским. Я невольно отметил, как профессор теребит седую бородку, просматривая расчеты, характерный жест, выдающий его волнение. В будущем я часто видел такое же нервное движение у академиков перед защитой важных проектов.

Лебедев, начальник мартеновского цеха, то и дело поправлял массивную золотую цепь от часов. Тоже нервничает.

Рядом педантичный Штром раскладывал графики проката, протирая пенсне батистовым платком. Типичный немец старой школы, каждое движение выверено, каждый документ на своем месте. Таких спецов мы в девяностых на вес золота ценили.

Молодой Сорокин колдовал над логарифмической линейкой. В его возрасте я тоже был одержим точностью расчетов. Сейчас понимаю, главное не цифры, а люди, которые с этими цифрами работают.

В углу за отдельным столиком устроился Котов с конторскими книгами в черных клеенчатых обложках. Золотой человек, знает все финансовые схемы, но никогда не болтает лишнего. Такой главбух сокровище для любой эпохи.

Протасов у окна изучал чертеж прокатного стана. Толковый инженер, в моем времени его бы уже переманили в какой-нибудь западный концерн.

Из приемной доносился стук «Ундервуда», Головачев самостоятельно готовил протокол. За дверью мелькнула тень, наверняка агент Глушкова дежурит. После того покушения он усилил охрану.

— Товарищи, — я откашлялся, привлекая внимание собравшихся. — Начнем. Завтра комиссия по оборонному заказу. От нас ждут не просто качественную сталь. От нас ждут технологический прорыв. Петр Николаевич, прошу вас.

Соколов поднялся, привычным жестом поправляя пенсне. Сейчас начнется самое интересное. Проверка готовности каждого участка. В будущем я проводил такие совещания сотни раз, но здесь и сейчас от нас зависит гораздо больше, чем просто прибыль завода.

— По технической части основные параметры в норме. Новые огнеупоры показывают отличную стойкость. Михаил Степанович доложит подробнее по мартенам.

Лебедев грузно поднялся, расправляя бороду:

— На третьей печи провели уже сорок плавок. Ни одного прогара. Температурный режим держим стабильно, выше тысячи шестисот градусов. Примерно… — он замялся, подбирая слова.

— Точнее, пожалуйста, — я прервал его. В будущем я не терпел приблизительных формулировок, здесь тем более нельзя. — Какая точно температура?

— Тысяча шестьсот сорок плюс-минус десять градусов, — вмешался Сорокин, сверяясь со своими записями. — Я лично проверял все показания пирометра «Сименс».

Хороший мальчик, я не зря его выделил. В его возрасте я был таким же дотошным.

— А расход кокса? — это уже Котов подал голос из своего угла, не поднимая глаз от конторской книги.

— Снизили на тридцать процентов, — Лебедев довольно погладил цепочку от часов. — Силезский уголь себя оправдывает.

Я кивнул. Схема с закупкой через Ригу работала безупречно, хотя и обходилась хлопотно и с лишними тратами.

— Виктор Карлович, что у вас по прокату?

Штром встал, одергивая безупречно отглаженный сюртук:

— Герр… простите, товарищ директор, — он слегка смутился, сбившись на немецкий. — Показатели по твердости превышают требования спецификации на двенадцать процентов. Вот графики испытаний.

Он разложил на столе диаграммы, выполненные с типично немецкой педантичностью. В будущем такие уже делали на компьютере, но принцип тот же. Каждое значение должно быть подтверждено.

Я внимательно изучал графики Штрома, когда Величковский негромко кашлянул:

— Позвольте заметить… У нас есть небольшая проблема с пластичностью при высоких температурах. Последние образцы показывают снижение относительного удлинения на восемь процентов.

Сорокин тут же вскинулся:

— Это из-за повышенного содержания хрома. Я проверял утром в лаборатории на цейсовском микроскопе — межзеренные связи ослаблены.

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу. В будущем мы решали такую проблему добавками редкоземельных элементов, но здесь придется искать другой выход.

— А если изменить режим термообработки? — подал голос Протасов от окна. — У меня есть расчеты. Если поднять температуру отпуска до восьмисот градусов и увеличить выдержку, можно решить.

— Расход топлива вырастет, — тут же отреагировал Котов, шелестя страницами своей черной книги.

— Зато структура станет однороднее, — Величковский оживился. — Я видел похожий эффект в Фрайберге перед войной. Правда, там использовали печи «Сименс».

— У нас в третьем пролете стоит законсервированная термичка довоенная, — вмешался Лебедев. — Как раз «Сименс», только воздухопровод надо перебрать.

— Петр Николаевич, — я посмотрел на Соколова. — Срочно организуйте бригаду слесарей в термический. Давайте так и решим этот вопрос.

Главный инженер кивнул и на минуту вышел из кабинета. Вернувшись, уселся на место. Прокашлялся и сообщил, что отправил слесарей.

Еще одна проблема возникла, когда он же развернул чертежи новой калибровки валков:

— При такой геометрии есть риск повышенного износа. Сталь-то у нас теперь тверже.

— Можно закалить валки токами высокой частоты, — предложил Сорокин. — Я видел такую установку в Промакадемии.

— Это которая «Браун Бовери»? — уточнил Штром. — Так она неисправна, я узнавал.

— Есть другой вариант, — я вспомнил решение с одного из заводов в будущем. — Пустим первые проходы на пониженной скорости, дадим валкам приработаться. Потом постепенно выйдем на режим.

— А производительность? — Котов поднял глаза от книг.

— Потеряем процентов пять на первой партии, зато сохраним валки. Они сейчас дороже времени.

Мы обсудили еще пару вопросов. Теперь можно подводить итоги.

— Итак, товарищи, — я поднялся из-за стола, — напомню, где мы находимся. Три месяца назад мы подали предварительную заявку в ГВПУ на производство специальных марок стали. Две недели спустя прошли отборочную комиссию, где обошли и «Металлообработку» Крестовского, и Коломенский завод.

Я разложил на столе папку с документами, отмеченную грифом «Секретно»:

— Затем была предварительная техническая комиссия. Восемнадцать дней проверок каждого участка производства. Военпред Константинов со своей группой буквально жил на заводе. Представители Артиллерийского управления трижды испытывали образцы. В итоге мы получили предварительное положительное заключение.

— И опередили Путиловский завод по всем показателям, — с гордостью добавил Соколов.

— Именно, — кивнул я. — Теперь завтра финальная комиссия. От нее зависит, получим ли мы этот заказ. В комиссии девять человек: трое от ГВПУ, двое от Артуправления РККА, представитель РВС, два технических эксперта и, что важно, — я сделал паузу, — член президиума ВСНХ.

— Тот самый Николаев? — уточнил Котов.

— Да, он курирует всю броневую программу. И насколько я знаю, у него особый интерес к нашим конкурентам.

Лебедев нервно поправил цепочку часов:

— А правда, что на заказ претендуют еще три завода?

— Уже два, — усмехнулся я. — «Красный путиловец» снял заявку после предварительных испытаний. Остались мы и «Металлообработка». И я знаю, что Крестовский задействовал все связи в наркомате.

Я поглядел на присутствующих. Все прекрасно понимали важность момента.

— Завтрашняя процедура стандартная, — продолжил я. — Сначала общее заседание, где мы представляем полный отчет. Затем комиссия разделяется на группы: техническая инспекция производства, проверка документации и, главное, контрольные испытания образцов. На все про все шесть часов.

— А решение? — подал голос Сорокин.

— Решение комиссия принимает сразу, в тот же день. Если больше половины членов голосуют «за», заказ наш. Но это если все пройдет гладко, — я взглянул на часы. — Василий Андреевич, через пятнадцать минут жду вас с документами в бухгалтерии. Остальные — по местам, проверить каждую мелочь.

Когда все вышли, я спустился по широкой лестнице заводоуправления. Шел снег, в лужах отражались заводские трубы.

В бухгалтерии пахло пылью, чернилами и кожаными переплетами конторских книг. Котов уже раскладывал документы на массивном дубовом столе. Напольные часы мерно отсчитывали время.

— С чего начнем, Василий Андреевич? — я придвинул кресло к столу.

— Вот смета на модернизацию мартеновского цеха, — главбух протянул мне толстую папку в коленкоровом переплете. — Здесь официальные цифры для комиссии. А вот, — он достал из внутреннего кармана потертую записную книжку, — реальные расходы.

Я взял обе сметы. В будущем такие документы давно уже существовали только в электронном виде, но принцип двойной бухгалтерии не менялся столетиями.

Я внимательно сравнивал цифры. Котов, как всегда, сработал безупречно. Официальные документы выглядели идеально, но при этом не вызывали подозрений. Слишком низкие затраты могли насторожить комиссию не меньше, чем завышенные.

— А вот данные по силезскому коксу, — Василий Андреевич достал еще одну папку. — Оформили как поставки через Ригу с наценкой двадцать процентов. Остальное провели через «Балторг».

Я кивнул. В девяностых мы использовали похожие схемы с офшорами, только тогда это называлось «оптимизацией налогообложения». Сейчас же приходилось маскировать реальные затраты, чтобы не привлекать лишнего внимания к источникам финансирования.

— Что с зарплатными ведомостями? — я перевернул страницу.

— Здесь интереснее, — Котов понизил голос, хотя в бухгалтерии мы были одни. — Премиальный фонд провели через профсоюзную кассу взаимопомощи. Товарищ Глушков помог оформить как материальную поддержку передовикам производства.

Старая школа, подумал я. В моем времени такие специалисты уже наперечет. А здесь еще живы традиции дореволюционной бухгалтерии, когда каждую копейку можно проследить, но только если знаешь, где искать.

— А это что? — я указал на странную запись в расходной книге.

— Расходы на «научно-техническую консультацию», — Котов чуть заметно усмехнулся. — Брат товарища Николаева из ВСНХ действительно получил оборудование для своих опытов в Промакадемии. Все официально, через научный фонд.

Я удовлетворенно кивнул. Да, связи решают все, что в будущем, что в прошлом. Главное грамотно их оформить.

Мысли невольно вернулись к предстоящему заказу. Крестовский наверняка тоже готовится во всеоружии. У него связи в наркомате, свои люди в банках. Но у нас есть то, чего нет у него — реальные технологические преимущества. Хотя… я вспомнил его намеки в театре. Он явно что-то задумал.

— Василий Андреевич, — я захлопнул папку, — пора проверить производство. Идемте в цеха.

На улице шел все тот же снег. Степан придержал дверцу «Бьюика». По дороге к мартеновскому цеху я размышлял о завтрашнем дне.

Все документы в порядке, технология отработана, люди знают свое дело. Но червячок сомнения все же грыз — не мог Крестовский просто так отступить. Что он припас напоследок?

«Бьюик» остановился у проходной мартеновского цеха. Здесь уже ждали Соколов и Величковский.

Жар мартеновских печей чувствовался даже в коридоре. Знакомый запах раскаленного металла и огнеупорной футеровки.

В будущем я часто спрашивал себя, зачем мы сохраняем мартены, когда есть электропечи? Сейчас понимал, иногда старые технологии надежнее новых, особенно когда речь идет об оборонном заказе.

— Леонид Иванович, — Соколов указал на третью печь, — здесь мы провели модернизацию по схеме профессора. Температура выше, а расход топлива меньше.

Величковский, склонившись над смотровым окном, что-то быстро записывал в блокнот. Его седая бородка чуть подрагивала. Верный признак, что профессор доволен увиденным.

— А справимся с объемами? — я озвучил главное опасение. — Заказ большой, сроки жесткие.

— Справимся, — уверенно кивнул Лебедев, вытирая пот со лба. — У нас теперь стойкость футеровки втрое выше. Можем держать печи на максимуме дольше.

Я смотрел, как сталевары колдуют над плавкой. Все движения отточены, каждый знает свое дело. В этом наше преимущество перед Крестовским, у него новее оборудование, но наши люди опытнее.

— Профессор, — окликнул я Величковского, — что скажете по легирующим добавкам? Хватит запасов?

— Молибден придется экономить, — он оторвался от блокнота. — Но я разработал новую схему. Если добавлять хром на финальной стадии плавки, тогда хватит.

Да, с материалами будет непросто, подумал я. В будущем такие вопросы решались просто, открыл каталог, заказал, заплатил. Здесь каждая поставка это квест с неизвестным финалом.

Мы прошли в прокатный цех. Штром уже ждал у новой калибровочной клети. Сорокин что-то объяснял молодому мастеру, размахивая логарифмической линейкой.

— Если получим заказ, придется работать в три смены, — заметил Соколов.

— Люди справятся, — я был в этом уверен. — Главное — наладить поток. В первую неделю будет тяжело, потом втянутся.

Вспомнился мой первый оборонный контракт в будущем. Тоже все казалось невозможным, но справились, даже раньше срока сдали. Здесь сложнее, нет современного оборудования, нет отлаженной логистики. Зато есть опыт и понимание, куда двигаться.

— Виктор Карлович, — обратился я к Штрому, — калибры готовы?

— Яволь… то есть, да, товарищ директор, — он протянул мне идеально вычерченную схему. — Первая партия валков уже в работе.

Я оглядел цех. Все крутится, движется, работает как единый механизм. Прорвемся, решил я. Даже если Крестовский готовит какую-то пакость — у нас есть главное: технология, люди и воля к победе.

В цех торопливо вошел запыхавшийся Головачев:

— Леонид Иванович! Звонил Бауман. Просит срочно приехать к нему в райком. Сказал, есть важная информация по завтрашнему заседанию комиссии.

Я взглянул на часы. Почти четыре. До конца рабочего дня еще успею.

— Соколов, завершите проверку, — распорядился я. — Особое внимание термичке. Утром доложите. Степан! — крикнул я в сторону входа. — Заводи машину, едем в райком.

По дороге я размышлял. Если Бауман вызывает так срочно, значит, узнал что-то действительно важное. Возможно, о планах Крестовского? Или о составе комиссии? В любом случае, информация из райкома партии лишней не бывает.

«Бьюик» свернул на Мясницкую. Начинало темнеть, в окнах домов зажигались огни.

Здание райкома партии, бывший особняк купца Прохорова, встретило меня теплом натопленных печей и запахом сигарет. В приемной Баумана привычно стучала машинистка на «Ундервуде», перепечатывая какие-то протоколы.

— Карл Янович у себя, ждет вас, — кивнула она, не отрываясь от работы.

Бауман стоял у окна кабинета, разглядывая вечернюю Мясницкую. Его худощавая фигура в полувоенном кителе четко вырисовывалась на фоне темнеющего неба. На столе под зеленым абажуром лампы лежала стопка документов, некоторые с грифом «Секретно».

— А, Леонид Иванович, — он обернулся, привычно протирая пенсне в золотой оправе. — Присаживайтесь. Чаю?

Я отметил, что его длинные нервные пальцы слегка испачканы чернилами, значит, недавно работал с важными бумагами, которые доверял только себе.

— Спасибо, но давайте сразу к делу.

— Да-да, конечно, — Бауман присел за стол, аккуратно расправляя безупречно отглаженный китель. — У меня две новости. Начну с хорошей: в комиссии появился еще один наш человек. Помните профессора Дубровского из Промакадемии?

— Тот самый, что консультировал нас по термообработке?

— Он самый. Его включили как технического эксперта буквально сегодня утром.

Я кивнул. Дубровский был хорошим специалистом и, что важнее, человеком принципиальным. Если он увидит преимущества нашей технологии, будет отстаивать их перед кем угодно.

— А вторая новость?

Бауман снял пенсне и устало потер переносицу:

— Крестовский что-то затевает. По моим данным, он встречался вчера с Николаевым. Неофициально, у себя на даче в Малаховке.

Я почувствовал, как внутри все напряглось. Николаев, куратор броневой программы из ВСНХ, славился своей принципиальностью. Взяток не брал, на уговоры не поддавался. Что могло заставить его поехать на дачу к Крестовскому?

— Есть подробности встречи?

— Только то, что они обсуждали какие-то довоенные технические журналы. Вроде бы немецкие.

А вот это любопытно. Неужели Крестовский раскопал старые публикации о наших разработках? Тогда понятно, почему Николаев заинтересовался, он же фанатик технического прогресса.

— Вы же понимаете, Леонид Иванович, — Бауман снова надел пенсне, — если Крестовский убедит Николаева, что ваша технология не оригинальна, делу конец.

— Понимаю, — я мысленно перебирал варианты. — Но ведь у нас есть все расчеты, графики испытаний.

— Да, но… — Бауман замолчал, нервно постукивая карандашом по столу. Потом продолжил: — Николаев может поставить вопрос о патентной чистоте. А это значит отложить решение минимум на месяц, пока будут проверять все довоенные источники.

Я смотрел на вечернюю улицу через окно кабинета. Моросил мелкий дождь, в лужах отражались желтые огни фонарей. Где-то прогрохотал трамвай.

Крестовский грамотно выбрал момент. Даже если мы докажем оригинальность технологии, время будет потеряно. А ведь заказ срочный, промедление смерти подобно.

— Что скажете про остальных членов комиссии? — спросил я, поворачиваясь к Бауману.

— Двое от Артуправления вроде бы на нашей стороне — их впечатлили результаты испытаний. С представителем РВС сложнее, он человек Крестовского. Технические эксперты… — он пожал плечами. — Дубровский за нас, второй пока темная лошадка.

В коридоре послышались шаги — кто-то из поздних посетителей райкома. Бауман машинально понизил голос:

— В общем, все висит на волоске. Многое будет зависеть от вашего выступления завтра.

Я кивнул, прикидывая варианты. В будущем я не раз участвовал в подобных тендерах, но там все решали цифры и связи. Здесь же замешана политика, идеология, личные амбиции.

— Спасибо, Карл Янович, — я поднялся. — Информация действительно важная.

— Да, и еще, — Бауман достал из стола конверт. — Тут данные на всех членов комиссии. Неофициальные характеристики, заметки по личным делам. Может пригодиться.

По дороге домой я размышлял о завтрашнем дне. Степан молча вел «Бьюик» по вечерней Москве, ловко объезжая пролетки и редкие автомобили.

Все готово, и производство, и документы. Люди знают свое дело. Технология работает.

Но что задумал Крестовский? Какие еще козыри у него в рукаве? И главное — как убедить Николаева, что наша разработка действительно нова и оригинальна?

Дома я долго сидел в кабинете, просматривая документы. За окном шумел дождь. Агафья Петровна дважды заходила, предлагая ужин, но я только отмахивался. Надо все предусмотреть, надо быть готовым к любым неожиданностям.

Часы пробили полночь. Завтра решающий день. От него зависит не только судьба завода — судьба всего дела, которому я отдал столько сил. И пусть я знаю, что через сто лет все будет иначе — сейчас, в 1928 году, надо выиграть этот бой.

А там посмотрим, кто кого переиграет, товарищ Крестовский…

Глава 21

Заседание комиссии

Рассвет едва занимался, когда я приехал в заводоуправление. В кабинете зябко — Михеич еще не растопил печи. Я включил настольную лампу под зеленым абажуром, достал папку с документами для комиссии.

Головачев принес чашку крепким кофе, я уже приучил его к этой привычке начинать важные дни. Английские часы «Хендерсон» на стене показывали шесть утра. До заседания в ВСНХ оставалось четыре часа.

Я в третий раз перечитывал текст доклада, когда в дверь деликатно постучал Котов. Главбух, как всегда безупречный в своем дореволюционном костюме-тройке, принес последние сводки по производству.

— Все готово, Леонид Иванович, — он положил на стол аккуратную стопку бумаг. — Образцы опечатаны, акты испытаний заверены. Степан уже погрузил их в «Бьюик».

Я кивнул, разглядывая графики производительности. В будущем такие презентации делались на компьютере, но суть оставалась той же, надо убедительно показать наши преимущества.

— Как думаете, Василий Андреевич, что Крестовский приготовил?

Котов присел в кресло, машинально поправляя пенсне:

— Ходят слухи… — он понизил голос. — В бухгалтерии «Металлообработки» какое-то оживление. Вроде крупный перевод прошел через Промбанк.

Я внимательно посмотрел на Котова. За его внешним спокойствием явно скрывалось напряжение. Выдавали чуть подрагивающие пальцы, которыми он протирал пенсне. Такие люди не привыкли показывать эмоции, но внутренне переживают не меньше других.

— Крупный перевод, говорите? — я отхлебнул кофе. — И кому?

— Пока не удалось выяснить. Но сумма солидная, около ста тысяч.

В кабинет вошел Соколов, главный инженер. По его осунувшемуся лицу было видно, что не спал всю ночь.

Наверняка в сотый раз перепроверял расчеты. В руках он держал папку с техническими чертежами.

— Присаживайтесь, Петр Николаевич, — я указал на кресло. — Как настроение?

— Рабочее, — он устало улыбнулся. — Величковский еще раз проверил все формулы. Придраться не к чему.

Я понимал его состояние. Для технической интеллигенции важнее всего научная истина. Соколов искренне верил, что комиссия будет оценивать только технические достоинства. Эх, если бы все было так просто.

В приемной послышался знакомый стук «Ундервуда», там уже работал Головачев. Он сегодня ночью тоже не спал, готовил документы.

Преданный секретарь, каких сейчас уже не найти. В будущем такие вопросы решали целые отделы, а здесь все держится на отдельных людях.

— Василий Андреевич, — я повернулся к Котову, — а что с нашими неофициальными источниками? Есть информация о составе комиссии?

Главбух достал из внутреннего кармана потертую записную книжку:

— Кое-что удалось узнать. Николаев вчера до поздней ночи сидел в наркомате. С ним был человек от Крестовского.

Я мысленно чертыхнулся. Похоже, наш принципиальный куратор из ВСНХ уже обработан конкурентами.

Интересно, чем они его взяли? Крестовский не дурак, просто так с деньгами не полезет. Репутация Николаева как честного коммуниста известна всем.

За окном послышался шум подъезжающего автомобиля. Я узнал характерное урчание мотора «Рено», это приехала Елена. Несмотря на ранний час, она вызвалась помочь с подготовкой документов.

Девушка вошла в кабинет, внеся с собой легкий аромат «Коти Шипр» и свежий зимний воздух. На ней было элегантное темно-синее платье и знакомая брошь-молекула. Несмотря на ранний час, она выглядела безупречно.

— Доброе утро, товарищи инженеры, — она слегка улыбнулась, заметив, как все невольно подтянулись при ее появлении. Даже Котов машинально одернул жилет. — Я просмотрела немецкие технические журналы за последние пять лет, — она достала из портфеля несколько страниц с пометками. — Ничего похожего на нашу технологию. Даже в «Stahl und Eisen» только общие рассуждения о легированных сталях.

Я поймал себя на мысли, что слово «нашу» она произнесла с особым чувством. Для нее это тоже стало личным делом, не просто служебным заданием.

— А что в довоенных номерах? — спросил я, вспоминая намек Баумана.

— В библиотеке Промакадемии подшивки только с 1922 года, — она нахмурилась. — Но я связалась с коллегами в торгпредстве и узнала, что…

В этот момент в кабинет буквально влетел Сорокин, размахивая какими-то графиками:

— Леонид Иванович! Я перепроверил расчеты прочности! У нас коэффициент выше на тридцать процентов!

Молодой инженер осекся, заметив Елену, слегка покраснел. Я невольно улыбнулся. Перед Леной многие терялись.

— Так, — я взглянул на часы «Павел Буре». — Через час выезжаем. Василий Андреевич, проверьте еще раз финансовые показатели. Петр Николаевич, подготовьте образцы. Александр, — это уже Сорокину, — сведите все расчеты в единую таблицу.

Елена подошла к моему столу:

— А что с Крестовским? Мои источники в наркомате говорят, он очень уверен в победе.

Я посмотрел в окно. Над заводскими трубами поднималось зимнее солнце.

Где-то там, в здании ВСНХ, уже собиралась комиссия. Крестовский наверняка готовил свой coup de grâce. Но у нас есть козыри.

— Ничего, прорвемся.

Без двадцати десять мы выехали. Степан вел «Бьюик» по заснеженным улицам, ловко лавируя между пролетками. В машине пахло кожей сидений и свежими типографскими чернилами от папок с документами.

В боковое окно я видел свое отражение: строгий костюм от лучшего московского портного, безупречно повязанный галстук. В будущем на такие презентации ходили в дорогих итальянских костюмах, здесь приходилось довольствоваться местным пошивом.

Хотя качество отменное. Мастера еще помнили, как шить для купцов первой гильдии.

Елена сидела рядом, в сотый раз просматривая бумаги. На заднем сидении Соколов вполголоса обсуждал детали заказа с Котовым. Величковский должен сам подъехать прямо к месту заседания комиссии.

Здание ВСНХ на Варварке впечатляло монументальностью. Бывший доходный дом купца Чижова теперь олицетворял собой советскую власть над промышленностью. У входа дежурил вооруженный наряд, проверяя пропуска.

В вестибюле толпились люди. Я сразу заметил группу от «Металлообработки». Крестовский в отличном костюме английского сукна что-то негромко говорил спутникам. Заметив нас, он слегка наклонил голову в приветствии, но в глазах читалась плохо скрываемая усмешка.

Откуда-то появился Величковский, как всегда, в дореволюционном сюртуке. Профессор выглядел бодрым, несмотря на бессонную ночь. Только покрасневшие глаза выдавали усталость.

— Комиссия уже собралась, — шепнул он. — Николаев с утра изучает какие-то старые немецкие журналы.

Я почувствовал, как внутри все напряглось. Значит, Крестовский действительно приготовил этот козырь. Что ж, посмотрим, чьи аргументы окажутся весомее.

Массивная дверь зала заседаний медленно открылась. Молодой человек в гимнастерке начал вызывать представителей заводов.

В высоком вестибюле с лепным потолком гулко отдавались шаги. Массивная мраморная лестница, по которой когда-то поднимались купцы первой гильдии, теперь вела к кабинетам советских чиновников. Я отметил, что позолота на перилах местами потускнела, а паркет изрядно истерся — новая власть экономила на ремонте.

Зал, где проходило заседание, располагался на втором этаже. Это было просторное помещение с высокими окнами, выходящими на Варварку. Тяжелые бархатные шторы цвета бордо, еще дореволюционные, чуть колыхались от сквозняка. Под потолком ярко горели хрустальные люстры, тут не экономили электричество.

Длинный стол красного дерева, покрытый зеленым сукном, был развернут буквой «П». В центре уже расположились члены комиссии. Я внимательно рассматривал их, пытаясь уловить настроение каждого.

Николаев, худощавый, в простом сером костюме, что-то помечал в блокноте. Перед ним действительно лежали старые номера «Stahl und Eisen», я узнал характерные синие обложки. Его лицо выражало сосредоточенность фанатика идеи. Такие люди могут быть опасны своей принципиальностью.

Два представителя Артуправления РККА в военной форме негромко переговаривались между собой. По их уверенным жестам я понял, они уже определились с решением. Вопрос только, в чью пользу.

Профессор Дубровский, седой, с аккуратной бородкой клинышком, изучал какие-то чертежи. Его поддержка могла стать решающей, в технических вопросах к нему прислушивались все.

Я заметил, как Елена напряженно всматривается в бумаги перед Николаевым, пытаясь разглядеть, какие именно статьи он изучает. Соколов нервно трогал переносицу, верный признак волнения. Даже невозмутимый Котов теребил пуговицу на жилете.

Крестовский расположился со своей группой напротив нас. Его главный инженер, грузный мужчина с купеческой бородой, раскладывал какие-то диаграммы. Сам Крестовский излучал спокойную уверенность человека, держащего в рукаве козырного туза.

Молодой секретарь в гимнастерке разложил перед каждым членом комиссии папки с документами. В тишине зала было слышно только шелест бумаг и тиканье настенных часов.

— Товарищи, — председатель комиссии, грузный мужчина с военной выправкой, постучал карандашом по графину. — Начинаем рассмотрение заявок оборонного заказа на производство специальных марок стали для нужд обороны, — его фамилия Рогов и он говорил негромко, но каждое слово звучало отчетливо, с характерными командирскими интонациями.

Я внимательно наблюдал за председателем. Седые усы, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей. Типичный военспец старой школы. Такие люди ценят точность и конкретику, с ними нельзя юлить.

— Первым выступит представитель «Металлообработки», — Рогов слегка повернулся к Крестовскому, и в этом движении чувствовалась военная выправка. На груди председателя тускло блеснул орден Красного Знамени.

Пока Крестовский раскладывал свои бумаги, я продолжал изучать Рогова. В будущем я встречал похожих людей в военной приемке, фанатично преданных делу профессионалов. Они могли придираться к каждой мелочи, но если ты доказывал свою правоту, стояли за тебя горой.

— Прошу учесть, — Рогов постучал карандашом по графину, призывая к тишине, — комиссию интересуют прежде всего технические характеристики и возможности массового производства.

В его голосе прозвучали властные нотки. Привычка командовать въелась за десятилетия службы. Френч безупречно отглажен, каждая пуговица начищена до блеска. Таким был весь его облик, воплощение старой военной школы на службе новой власти.

Крестовский поднялся, одернув пиджак английского сукна. Глядя на его уверенную улыбку, я понимал, что он готов к этому выступлению и выверил каждое слово.

— Товарищи члены комиссии, — начал он с легким поклоном в сторону президиума. — «Металлообработка» имеет честь представить новейшую технологию производства специальных сталей…

Пока он говорил о производственных мощностях и технических характеристиках, я наблюдал за реакцией комиссии. Рогов слушал внимательно, время от времени делая пометки карандашом в блокноте. При упоминании цифр по прочности его брови слегка приподнимались, военный инженер сразу выделял ключевые параметры.

— Особо подчеркну, — Крестовский сделал эффектную паузу, — наша технология базируется на проверенных временем методах. Вот, позвольте продемонстрировать…

Он кивнул помощнику, и тот раздал членам комиссии документы, в том числе и журналы. Я увидел знакомые синие обложки «Stahl und Eisen» и почувствовал, как внутри все напряглось.

Лена рядом со мной едва заметно выпрямилась. Она тоже поняла, что сейчас начнется главное.

— В номере за 1914 год, — Крестовский торжествующе взглянул в мою сторону, — подробно описана похожая технология. Позвольте процитировать…

Николаев жадно вчитывался в немецкий текст, Рогов хмурился, постукивая карандашом по столу. Его военная прямота явно не одобряла таких закулисных ходов, но как инженер он не мог игнорировать технические факты.

Крестовский методично зачитывал выдержки из немецкого журнала. С каждой фразой я все яснее видел его план. Он специально подобрал статьи, где описывались общие принципы, похожие на нашу технологию. Для неспециалиста разница могла показаться несущественной.

— Таким образом, — он выразительно посмотрел на Николаева, — речь идет о давно известном методе…

Рогов нахмурился еще сильнее, его седые усы дрогнули:

— Товарищ Крестовский, ближе к делу. Каковы конкретные показатели вашей стали?

В этом вопросе я узнал старого артиллериста. Его интересовали прежде всего боевые качества металла. Крестовский начал называть цифры, но я уже мысленно готовился к своему выступлению. Теперь важно не просто показать преимущества нашей технологии, но и доказать ее оригинальность.

Когда Крестовский закончил, Рогов повернулся ко мне. В его тяжелом взгляде читалось: «Ну-с, молодой человек, что скажете в ответ?».

— Слово предоставляется товарищу Краснову, — его командирский баритон разнесся по залу.

Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Елена чуть заметно кивнула, подбадривая. Соколов нервно протирал пенсне. Где-то в глубине зала тикали часы, отсчитывая минуты, которые могли решить судьбу завода.

— Товарищи члены комиссии, — начал я, намеренно сделав паузу, чтобы поймать взгляд Рогова. — Действительно, общие принципы легирования стали были известны и до войны. Как были известны принципы воздухоплавания во времена Леонардо да Винчи. Но между наброском в тетради и реальным самолетом есть огромная разница.

Я раздал членам комиссии наши графики испытаний. Заметил, как Рогов сразу впился взглядом в цифры прочности. Как военный инженер, он мгновенно выделил главное.

— В статьях, которые представил уважаемый Андрей Петрович, описаны только теоретические предположения. Мы же создали реальную технологию. Вот результаты испытаний, проведенных в присутствии военпреда…

Николаев склонился над бумагами, его брови удивленно поползли вверх. Даже Крестовский слегка подался вперед, пытаясь разглядеть цифры.

— При той же температуре плавки мы получаем прочность на тридцать процентов выше. Расход топлива при этом снижается на четверть. Но главное — посмотрите на структуру металла.

Я кивнул Соколову, и тот начал раздавать описание технических характеристик микрошлифов, сделанных на цейсовском микроскопе.

— Обратите внимание на характер кристаллической решетки. В немецких статьях четырнадцатого года даже теоретически не предполагалась возможность такой структуры. Профессор Величковский может подтвердить…

Величковский привстал:

— Как специалист по кристаллографии металлов заявляю: это абсолютно новый тип структуры. Мы получили его благодаря особому режиму термообработки, который…

Рогов внимательно рассматривал документы через пенсне. Он не скрывал искреннего интереса специалиста.

— А массовое производство? — спросил он, поднимая взгляд. — Одно дело — лабораторные образцы, а другое производство.

— Мы уже запустили опытную партию, — я достал следующую папку. — Вот акты испытаний. Каждый образец проверен на разрыв, на удар, на усталость металла. Можем хоть завтра начать серийное производство.

Краем глаза я заметил, как Крестовский нервно забарабанил пальцами по столу. Его козырь с немецкими журналами не сработал. Более того, только подчеркнул наше техническое превосходство.

— Разрешите вопрос, — Николаев подался вперед. — В статье «Stahl und Eisen» упоминается схожий метод легирования. Как вы можете доказать оригинальность вашей технологии?

Я ждал этого вопроса. Спокойно достал из папки еще один документ:

— Вот заключение профессора Дубровского. Он проанализировал все довоенные публикации по специальным сталям. Разрешите процитировать?

Рогов кивнул, его седые усы шевельнулись с интересом.

— «Метод, предложенный заводом Краснова, принципиально отличается от всех известных технологий. Впервые достигнуто сочетание высокой прочности с пластичностью при критических нагрузках…»

Николаев нахмурился, вновь просматривая немецкие журналы. Я продолжал:

— Более того, наша технология позволяет снизить себестоимость на сорок процентов по сравнению с существующими методами. Вот расчеты…

Котов раздал экономические выкладки. Даже Крестовский, славившийся своей коммерческой хваткой, удивленно поднял брови, увидев цифры.

— И последнее, — я выдержал паузу. — Мы готовы запустить производство немедленно. Все оборудование уже смонтировано, персонал обучен. Первую партию сможем выдать через две недели после получения заказа.

Рогов удовлетворенно кивнул. Для военного сроки имели решающее значение. Я видел, как члены комиссии переглядываются, явно впечатленные презентацией.

Елена едва заметно улыбнулась. Соколов перестал нервно протирать пенсне. Даже Величковский позволил себе довольно погладить бородку.

— Товарищи члены комиссии, — Рогов поднялся, одергивая китель. — Предлагаю сделать перерыв на полчаса. После обсудим все детали и примем решение.

В коридоре ВСНХ стоял густой дым, все курили, нервы у всех на пределе. Я стоял у окна, глядя на заснеженную Варварку, когда ко мне подошел Дубровский.

— Леонид Иванович, — профессор говорил вполголоса, — можно вас на минуту?

Мы отошли в нишу окна. Дубровский, оглянувшись, понизил голос еще больше:

— Только что говорил с Роговым. Неофициально, конечно… — он чуть улыбнулся. — Ваше выступление произвело сильнейшее впечатление. Даже Николаев, при всем его скепсисе, признал техническое превосходство вашей технологии.

Я почувствовал, как внутреннее напряжение начинает отпускать. Я хорошо знал это ощущение из будущего. Когда после блестящей презентации уже понимаешь, что контракт твой.

— Рогов прямо сказал, такой уровень проработки он давно не видел, — продолжал Дубровский. — И главное, готовность к немедленному запуску производства. Для военных это решающий аргумент.

Елена, стоявшая неподалеку, делала вид, что изучает какие-то бумаги, но я видел, как радостно блеснули ее глаза. Соколов с Величковским о чем-то оживленно беседовали в углу, старые инженеры уже почувствовали вкус победы.

— Можете считать, что заказ у вас в кармане, — Дубровский похлопал меня по плечу. — Формальности, конечно, еще остались, но результат, я думаю, очевиден.

В этот момент я заметил Крестовского. Конкурент стоял в другом конце коридора, о чем-то напряженно разговаривая с помощником. Обычная самоуверенность куда-то исчезла.

«Наконец-то», — подумал я. После всех интриг, после покушения, после попыток дискредитировать нашу технологию, справедливость наконец восторжествовала. Теперь можно много чего сделать.

Звонок возвестил об окончании перерыва. Члены комиссии потянулись обратно в зал. Николаев, проходя мимо, чуть заметно кивнул, еще один хороший знак.

Рогов вновь занял председательское место, привычным жестом расправив китель. В зале установилась та особая тишина, которая бывает перед важными решениями.

— Товарищи, — его командирский баритон звучал как-то особенно официально. — Комиссия детально рассмотрела все представленные материалы. Технические характеристики, производственные возможности, экономические показатели…

Я поймал одобрительный взгляд Дубровского, профессор едва заметно подмигнул. Елена рядом со мной чуть напряглась, ожидая вердикта.

— Должен отметить высочайший уровень подготовки документации завода товарища Краснова, — продолжал Рогов. — Особенно впечатляют результаты испытаний и готовность к немедленному запуску производства.

Крестовский, сидевший напротив, заметно побледнел. Его помощник что-то быстро записывал в блокнот, но рука заметно дрожала.

— Таким образом, изучив поступившие заявки… — Рогов сделал паузу, и я почувствовал, как что-то неуловимо изменилось в атмосфере зала. — И после тщательного обсуждения комиссия приняла следующее решение…

Николаев подал ему какую-то папку. В полной тишине было слышно только тиканье настенных часов да шелест бумаг.

— С учетом всех факторов, — Рогов говорил размеренно, чеканя каждое слово, — комиссия постановила: утвердить исполнителем оборонного заказа… завод «Металлообработка» товарища Крестовского.

В первую секунду мне показалось, что я ослышался. Елена рядом со мной резко выпрямилась. Соколов машинально протер пенсне, словно не веря своим глазам. Даже невозмутимый Котов побледнел.

— При всех технических достоинствах технологии товарища Краснова, — Рогов старательно избегал смотреть в мою сторону, — комиссия сочла более надежным использовать проверенные временем методы производства.

Крестовский едва сдерживал торжествующую улыбку. Николаев что-то быстро записывал в блокнот, по-прежнему не поднимая глаз.

Я сидел, внешне сохраняя спокойствие, но внутри все кипело. Что-то здесь было не так. Слишком резкий поворот, слишком неожиданное решение. В будущем я не раз сталкивался с подтасовками тендеров, но здесь явный подвох.

— На этом заседание комиссии объявляю закрытым, — Рогов поднялся, давая понять, что обсуждений не будет.

Когда мы выходили из зала, я заметил, как Крестовский пожимает руку какому-то человеку в сером костюме. Тот самый «инженер», которого видели входящим в особняк накануне. Теперь все встало на свои места.

— Леонид Иванович, — Дубровский догнал меня в коридоре, его лицо выражало искреннее недоумение, — я не понимаю… Это какая-то ошибка…

Я молча покачал головой. Это не ошибка. Это игра, правила которой я еще не до конца понял. Но я обязательно в них разберусь.

В вестибюле ВСНХ было шумно, комиссия закончила работу, все расходились. За окнами падал мокрый снег, на Варварке зажигались первые фонари. День, который должен был стать триумфальным, превратился в начало новой борьбы.

Ничего, товарищ Крестовский, это еще не конец. Это только начало.

Глава 22

После заседания

Я откинулся в кожаном кресле, глядя на команду. В кабинете стояла звенящая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем английских часов «Хендерсон» и потрескиванием поленьев в старинном кафельном камине.

Семь вечера. За окнами уже стемнело, и в морозной мгле едва виднелись силуэты заводских труб, из которых поднимались столбы дыма.

Соколов нервно протирал пенсне батистовым платком, его пальцы слегка подрагивали. В девяностых я видел такое же состояние у технарей старой школы, когда их проекты проваливались из-за политических игр.

Елена закурила «Герцеговину Флор». Я раньше за ней такого не замечал. Девушка тоже сильно переживает.

В тусклом свете настольной лампы под зеленым абажуром ее лицо казалось особенно бледным, но в глазах читалась не растерянность, а злость. Брошь-молекула на воротнике темно-синего платья поблескивала при каждом движении.

Величковский, устроившись в глубоком кожаном кресле у камина, задумчиво теребил седую бородку. Его дореволюционный сюртук казался особенно смятым и старым в этот вечер. На столике рядом с ним стоял нетронутый стакан коньяка «Шустов».

Котов молча перебирал документы в своей черной конторской книге. Даже сейчас главбух оставался педантичным. Каждая бумага аккуратно разложена, каждая цифра на своем месте. Только желтоватая бледность лица выдавала его состояние.

У окна застыл Сорокин, сжимая в руках логарифмическую линейку как спасательный круг. Молодой инженер выглядел совершенно потерянным. Еще бы, первый серьезный проект, и такой удар.

Я достал из ящика стола коробку «Казбека»:

— Угощайтесь, товарищи.

Соколов благодарно кивнул, достал из серебряного портсигара папиросу. Его руки все еще дрожали, когда он прикуривал от настольной зажигалки «Ронсон».

— Леонид Иванович, — наконец нарушил тишину Величковский, — я не понимаю. Наши испытания… все расчеты… Это какая-то ошибка.

— Не ошибка, — я покачал головой, отказываясь от предложенного Еленой коньяка. — Это игра. И мы просто не знали всех правил.

Котов поднял глаза от своих бумаг:

— Тот перевод через Промбанк. Сто тысяч рублей. Теперь понятно, куда они пошли.

— Не только в этом дело, — Елена стряхнула пепел в малахитовую пепельницу. — Я слышала, Крестовский встречался с кем-то из правых в партии. На его даче в Малаховке.

Сорокин вдруг резко развернулся от окна:

— Но как же так? У нас же все показатели лучше! Прочность выше на тридцать процентов, расход топлива меньше.

— Александр Владимирович, — я усмехнулся, — в политике часто важны не показатели, а связи.

Заводской гудок возвестил об окончании вечерней смены. Его низкий рокочущий звук словно выдернул всех из оцепенения.

— Что будем делать, Леонид Иванович? — Соколов наконец справился с дрожью в руках.

Я встал из-за стола, подошел к окну. В свете уличных фонарей кружились редкие снежинки. Где-то там, в особняке на Малой Никитской, Крестовский наверняка празднует победу. Но это еще не конец.

— Будем играть, — я повернулся к своей команде. — Только теперь по-крупному. Василий Андреевич, — обратился я к Котову, — проверьте все финансовые потоки Крестовского за последний год. Елена Сергеевна, мне нужна полная информация о его встречах с правыми.

Часы «Хендерсон» мерно отсчитывали время. Начиналась новая партия. Еще ничего не потеряно. Решение комиссии не окончательное, еще можно переиграть по-новому.

Я снова повернулся к столу, машинально отметив, как в пепельнице уже скопилась горка окурков. В голове постепенно прояснялось. Опыт корпоративных войн из будущего подсказывал, в такие моменты нужно не поддаваться унынию, а искать слабые места противника.

— А знаете что, — я резко развернулся к команде, — давайте-ка еще раз по фактам. Петр Николаевич, у вас с собой результаты последних испытаний?

Соколов встрепенулся, зашуршал бумагами в потертом портфеле из свиной кожи:

— Да-да, конечно… Вот, смотрите…

Он разложил на столе графики. Сорокин тут же подскочил, жадно вглядываясь в цифры:

— Леонид Иванович! Тут же… — его глаза за стеклами очков загорелись, — последняя серия показывает прочность на сорок процентов выше требований спецификации!

Величковский поднялся из кресла, опираясь на трость с серебряным набалдашником:

— Позвольте взглянуть… — он склонился над графиками. — Действительно, структура металла исключительная. Такой гомогенности я не видел даже в лабораториях Круппа.

— Вот именно, — я почувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт. — А теперь подумайте — почему Крестовский так спешил с решением комиссии? Почему продавил его именно сейчас?

Елена погасила папиросу и выпрямилась в кресле:

— Потому что знал о наших результатах?

— Именно! — я щелкнул пальцами. — Котов, голубчик, а напомните-ка мне, когда прошел тот странный перевод через Промбанк?

Главбух мгновенно нашел нужную страницу в своей черной книге:

— Позавчера, Леонид Иванович. В четырнадцать тридцать через отделение на Кузнецком мосту.

— А наши последние испытания были…

— Вчера утром, — подхватил Сорокин. — В девять часов сняли первые показания.

Я обвел взглядом кабинет. На лицах присутствующих постепенно проступало понимание.

— У него есть информатор, — тихо произнесла Елена. — Кто-то сообщил о результатах…

— И Крестовский запаниковал, — кивнул я. — Бросил все силы, задействовал связи, чтобы протолкнуть решение до того, как наши данные станут официальными.

Соколов нахмурился:

— Но кто мог…

— Это мы выясним, — перебил я его. — Но сейчас важнее другое. Василий Андреевич, — повернулся я к Котову, — у вас же остались связи в банковских кругах? В том числе… неофициальные?

Главбух понимающе кивнул:

— Кое-кто из старой гвардии еще на местах. В конторе Гринберга в Обществе взаимного кредита, у Стрешнева в Промбанке…

— Отлично. Нам нужно проследить путь тех ста тысяч. Елена Сергеевна, — я повернулся к ней, — через ваши каналы в наркомате можно выяснить, с кем встречался Крестовский в последнюю неделю?

— Попробую. У меня есть одна знакомая в секретариате… — она задумалась. — И еще можно через архив пропусков.

— Превосходно, — я чувствовал, как складывается план действий. — Тогда давайте выясним, кто это.

В дверь постучали. На пороге появился запыхавшийся Головачев:

— Леонид Иванович! Звонил Бауман из райкома. Просит приехать через два часа, надо поговорить.

Я взглянул на часы. Начало девятого.

— Степан еще не уехал? — спросил я секретаря.

— Нет, ждет у подъезда. «Бьюик» прогрет.

— Прекрасно, — я начал собирать бумаги. — Товарищи, план такой. Работаем по всем направлениям. Котов — банки, Елена — наркомат, Сорокин — полная документация по испытаниям. Профессор, а вас я прошу изучить техническую документацию Крестовского. Может быть, там найдется что-то интересное? Завтра в десять утра жду всех здесь с результатами.

Величковский хитро прищурился:

— А вы, Леонид Иванович, как я понимаю, идете прощупывать политическую почву?

— Именно, профессор, — я надел пальто из английского сукна. — Каждому свое поле битвы.

Когда я спускался по широкой мраморной лестнице заводоуправления, в голове уже выстраивалась многоходовая комбинация. «Бьюик» и вправду ждал у подъезда, урча прогретым мотором. Снег все усиливался.

Но перед тем как заехать к Бауману, я отправился в другое место. Не только у Крестовского есть секреты.

Ресторан «Прага» встретил меня теплом и приглушенными звуками джаз-банда. Метрдотель, узнав меня, почтительно поклонился:

— Ваш столик готов, Леонид Иванович. В малом кабинете. Никаких посторонних лиц.

Это хорошо. Не хватало мне сейчас посторонних.

В отдельном кабинете, отгороженном от общего зала тяжелыми бархатными портьерами, уже сидел человек лет сорока в потертом костюме канцелярского покроя. Иван Петрович Смирнов, делопроизводитель секретариата ВСНХ.

Типичный мелкий чиновник. Тусклый взгляд из-под пенсне, блестящие локти пиджака, стоптанные башмаки. Но должность позволяла ему видеть все документы, проходящие через высокие кабинеты.

— Заказывайте что хотите, — кивнул я на карту вин. — За мой счет.

Смирнов нервно поправил узел потертого галстука:

— Благодарствуйте… Пожалуй, рюмочку «Шустова». И котлеты по-киевски.

Я сделал знак официанту. Тот бесшумно удалился, плотно прикрыв дверь.

— Ну-с? — я достал портсигар.

Смирнов воровато оглянулся, хотя в кабинете были только мы:

— Все сделали очень хитро, — зашептал он. — Формально комиссия была назначена правильно. Но… — он сделал паузу, — накануне Николаев встречался с Крестовским. В неофициальной обстановке.

— Где?

— В «Метрополе». Отдельный кабинет. И не одни, был еще кто-то из военного ведомства.

Официант принес заказ. Смирнов жадно опрокинул рюмку коньяка, торопливо закусил.

— Самое интересное в другом, — продолжил он, промокнув губы салфеткой. — На следующий день через канцелярию прошло письмо. Якобы запрос из Промакадемии о довоенных технических журналах. С личной визой Николаева.

— А потом эти журналы всплыли на заседании, — понимающе кивнул я.

— Именно! — Смирнов возбужденно подался вперед. — И еще… — он снова оглянулся. — Есть разговоры, что Крестовский обещал поддержку неким исследованиям. В той самой Промакадемии, где брат Николаева работает.

За портьерой послышались шаги, кто-то прошел по коридору. Смирнов вздрогнул и умолк.

— Продолжайте, — подбодрил я. — Что еще удалось узнать?

— Да вот… — он замялся. — Понимаете, такие документы… их ведь непросто достать… — его взгляд красноречиво скользнул по моему карману.

Я достал конверт:

— Здесь как договаривались. И премия за особо ценные сведения.

Его пальцы проворно спрятали конверт за пазуху:

— Так вот… Есть еще протокол предварительного совещания. Неофициального. Там уже все решили, до заседания комиссии.

Он торопливо проглотил вторую рюмку:

— Я могу… могу достать копию. Но это будет стоить… — он снова замялся.

— Сколько?

Смирнов назвал сумму. Я молча кивнул.

— И еще, — добавил он совсем тихо. — Говорят, Крестовский готовит какой-то доклад наверх. О нецелесообразности допуска к оборонным заказам предприятий… как бы это… с сомнительным прошлым руководства.

Джаз-банд в зале заиграл что-то быстрое, тревожное.

— Когда сможете достать протокол? — спросил я.

— Дня три надо… Документ в спецчасти, просто так не возьмешь.

— Хорошо, — я поднялся. — Через три дня здесь же. В то же время.

Когда я выходил из ресторана, снег повалил сильнее. У подъезда в «Бьюике» дремал Степан.

Я задержался на ступенях, глядя на вечернюю Москву. Прикидывал, как быть дальше.

Ладно, теперь Бауман. Интересно, есть ли у него что-то новенькое для меня. Или тоже будет жаловаться о том, что мы провалили конкурс?

— В райком, Степан, — скомандовал я, устраиваясь на заднем сиденье. — И поторопись.

Пока ехали, я думал, как теперь быть. Сам не заметил, как приехали.

Автомобиль остановился у здания райкома на Мясницкой. Несмотря на поздний час, в окнах второго этажа горел свет.

Я поднялся по широкой мраморной лестнице, машинально отметив, как поскрипывают старые дубовые ступени. Коридоры ярко освещены, людей полно. Как будто сейчас полноценный рабочий день.

Машинистка в приемной все так же стучала по клавишам пишущей машинки. Увидела меня, ничего не сказала, только продолжила печатать, сверяясь с рукописной бумагой.

Бауман сидел за столом, что-то быстро писал. На столе полно документов.

— А, Леонид Иванович, — он поднял голову, поднялся и протянул ладонь. — Присаживайтесь. Чаю?

Я отметил, что его длинные нервные пальцы слегка испачканы чернилами. Значит, долго уже работал с важными бумагами, которые доверял только себе.

— Спасибо, но давайте сразу к делу.

— Да-да, конечно, — Бауман присел за стол, аккуратно расправляя смятый китель. — Ну что, прокатили нас сегодня? Со свистом. Но вы не отчаивайтесь. Ситуация интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Он достал из стола папку:

— Смотрите. Крестовский не просто так торопился с решением. Он связан с группой Рыкова-Бухарина. Правые сейчас пытаются укрепить позиции в промышленности.

— Через полную независимость частного сектора? — уточнил я осторожно.

— Именно! — Бауман слегка подался вперед. — Они хотят максимальной автономии от государства. Никакого контроля, никакой координации с общим планом индустриализации. «Дайте нам свободу действий, и мы всё сделаем сами…»

Я задумался. В этом принципиальная разница наших подходов с Крестовским. Сохранение частной инициативы — да, но в тесном взаимодействии с государством, а не в противовес ему.

А иначе в социалистическом государстве никак. По крайней мере, на первых порах.

— Понимаете, Леонид Иванович, — Бауман понизил голос, — наверху сейчас идет серьезная дискуссия. Не о том, быть или не быть частному сектору в промышленности. Вопрос в том, как его встроить в общую систему.

— И Крестовский своими действиями вредит нашему делу?

— Именно! Он таким поведением только укрепляет позиции противников НЭПа. Показывает, что частники готовы идти на любые махинации, лишь бы избежать государственного контроля.

Он разложил на столе документы:

— Вот, смотрите. Тайные встречи с иностранными фирмами. Попытки создать независимые каналы поставок оборудования. Всё в обход официальных структур.

Я понимающе кивнул. Я знал, к чему приведет в будущем такая близорукая политика промышленников, пытающихся играть против государства.

— А ваш подход, — Бауман внимательно посмотрел на меня поверх пенсне, — насколько я знаю, предполагает более гибкую модель? Частная инициатива при государственном стратегическом планировании?

— Что-то вроде того, — подтвердил я. — Независимость в управлении производством, но координация общих целей с государством.

— Вот это уже интересно, — Бауман оживился. — Такой подход мог бы найти поддержку у определенных товарищей наверху. Расскажите подробнее, как вы видите такое взаимодействие?

Я на секунду задумался:

— Смотрите. Государству нужна сильная промышленность для индустриализации. Нам нужна возможность эффективно управлять производством. Это не противоречит друг другу. Частная инициатива в решении конкретных задач, но общее направление согласовывается с государственным планом.

— Например? — Бауман подался вперед.

— Вот конкретный пример наш оборонный заказ. Мы готовы обеспечить полный контроль качества, прозрачную отчетность, координацию с военными специалистами. При этом сами решаем, как организовать производство, как модернизировать технологию.

Бауман задумчиво протер пенсне:

— А Крестовский?

— А Крестовский хочет получить заказ и работать по-старому, как до революции. Никакого контроля, никакой координации. Только прибыль, любой ценой.

— Даже если это вредит общему делу индустриализации? — прищурился Бауман. — Никакой социальной заботы? Но это же абсолютно буржуазный подход. То, против чего мы и делали революцию.

— Именно. И это главная ошибка. Нельзя в нынешних условиях делать вид, что вокруг ничего не изменилось. Частная промышленность должна стать частью общего плана развития страны, а не противопоставлять себя ему.

Бауман медленно кивнул:

— Знаете, Леонид Иванович, в этом что-то есть. Такой подход… — он сделал паузу, подбирая слова, — он мог бы найти понимание в определенных кругах. Особенно сейчас, когда идет дискуссия о путях индустриализации.

Он вскочил и прошелся по кабинету. Потом подошел ко мне и слегка наклонился, понизив голос:

— Я бы советовал вам подготовить подробную записку. Четко обозначить разницу между вашим подходом и позицией Крестовского. И особенно упирать на практические результаты — качество продукции, технологические инновации, готовность к сотрудничеству с государственными органами.

— Когда нужна эта записка?

— Через неделю в Москву приезжает товарищ Орджоникидзе, — Бауман многозначительно посмотрел на меня. — Будет знакомиться с состоянием промышленности. Очень своевременный момент для таких предложений.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен:

— Только без лишней спешки, Леонид Иванович. Сейчас главное — правильно сформулировать позицию. Чтобы все увидели: есть разные пути сохранения частной инициативы в промышленности. И не все они ведут к конфронтации с государством.

Я спускался по лестнице райкома, обдумывая итоги разговора. Кажется, нащупывалась интересная линия. Показать альтернативу — не бессмысленное сопротивление частного капитала государству, а продуманное взаимодействие. В конце концов, в будущем я видел, что получается, когда бизнес и государство не могут найти общий язык. Может быть, здесь, в прошлом, еще можно направить процесс в другое русло?

«Бьюик» преданно ждал у подъезда. В свете фонарей кружились редкие снежинки.

— На завод, Степан, — скомандовал я, усаживаясь на заднее сиденье. Надо начинать работу над запиской. Похоже, появился шанс не просто отыграть назад решение комиссии, а предложить новую модель промышленного НЭПа.

Глава 23

Сбор урожая

Я наклонил голову и усиленно потряс ею, чтобы отогнать сонливость. С трудом сфокусировал взгляд на чертежах.

Настольная лампа под зеленым коричневым едва освещала заваленный бумагами стол в кабинете Величковского. За окном уже брезжил рассвет. Мы проработали всю ночь.

Профессорская квартира в старом доме на Пречистенке дышала атмосферой дореволюционной научной интеллигенции. Книжные шкафы до потолка, заставленные томами на русском, немецком, английском. Подшивки «Stahl und Eisen» соседствовали с «Metallurgical Transactions». На стенах — портреты корифеев металлургии: Чернов, Байков, Умов.

А вот Величковский, несмотря на бессонную ночь, казался необычайно оживленным. Его седая бородка чуть подрагивала от возбуждения, пока он в третий раз перепроверял расчеты.

— Нет, вы только посмотрите, Леонид Иванович! — он постучал карандашом по формулам. — Как мы раньше этого не заметили, уму непостижимо.

Я подался вперед, борясь с усталостью. На столе перед нами лежали технические документы Крестовского, те самые, что он представил комиссии.

— Вот здесь, — профессор обвел формулу красным карандашом. — При таком режиме охлаждения неизбежно образование микротрещин в структуре металла. Да-да, не спорьте, я это еще в Фрайберге наблюдал.

А я и не спорил. Сил уже нет. Мы изучали документы всю ночь. Прорыв произошел только сейчас, под утро.

Профессор схватил потрепанный справочник с полки:

— Смотрите! При температуре выше тысячи шестисот градусов такая структура просто не может быть стабильной. Это же базовые законы металловедения!

— Значит… — я хотел, чтобы он подтвердил мои догадки.

— Именно! — Величковский торжествующе поднял палец. — Их сталь будет разрушаться при критических нагрузках. Не сразу, постепенно, но тем не менее, неуклонно, — он развел руками. — Для оборонного заказа это катастрофа.

Он достал из ящика стола старую тетрадь в клеенчатом переплете:

— Вот, мои записи тридцатилетней давности. Мы исследовали похожий эффект в лаборатории Круппа. Тогда не смогли решить проблему — не было нужного оборудования для точных измерений.

На столе зашипел электрический чайник, одно из немногих современных удобств в старомодной квартире профессора.

— А у Крестовского такие же проблемы будут? — спросил я, принимая чашку крепкого чая.

Отпил и блаженно улыбнулся. Это то, чего не хватало. Я сразу почувствовал себя лучше.

— Обязательно! — Величковский азартно потер руки. — Более того… — он порылся в бумагах. — Вот их график испытаний. Видите этот странный скачок на кривой прочности? Они его объясняют погрешностью измерений, но это далеко не так.

— Это уже начало разрушения структуры?

— Точно! — профессор просиял. — А теперь сравните с нашими результатами.

Он разложил графики рядом. Разница была очевидна даже усталому глазу.

— Ваша технология… — он помедлил. — Простите, наша технология дает совершенно другую картину. Стабильная структура, никаких микротрещин. И главное — полное соответствие теории!

За окном уже совсем рассвело. Где-то внизу прогрохотал первый трамвай.

— Знаете что, — Величковский вдруг посмотрел на меня необычайно серьезно. — Им придется отозвать заказ. Как только военные специалисты обнаружат этот дефект. А они обнаружат, поверьте моему опыту.

Я потер глаза, пытаясь собраться с мыслями. Сказывалась бессонная ночь, но азарт открытия перевешивал усталость.

— Значит, нам нужно действовать.

— Подготовить подробное техническое заключение, — подхватил профессор. — Со всеми выкладками, графиками, теоретическим обоснованием. Я подниму свои старые записи из Фрайберга.

Он уже рылся в книжном шкафу, бормоча что-то по-немецки. Я улыбнулся, глядя на его энтузиазм. Мы нашли именно то, что искали, серьезную техническую ошибку в расчетах Крестовского.

Оставалось только правильно использовать это открытие. Я усилием воли заставил себя встряхнуться. Сейчас не время расслабляться. Поэтому от профессора я отправился дальше.

Морозное зимнее утро застало меня в кабинете заводоуправления после бессонной ночи у Величковского. На столе дымилась чашка крепкого чая, заботливо принесенная Агафьей Петровной. Английские часы «Хендерсон» показывали начало десятого.

Телефонный звонок нарушил тишину:

— Милый? — голос Елены в трубке никелированного «Эриксона» звучал приглушенно. — Я в архиве наркомата. Здесь почти никого, но говорить придется быстро.

— Что-то нашла?

— Да, и очень серьезное. Помнишь запрос о немецких журналах? Я достала оригинал из архива. — В трубке послышался шелест бумаг. — Так вот, почерк в документе совершенно не похож на обычный почерк Николаева.

— Откуда у тебя образцы для сравнения?

— Взяла в канцелярии несколько его резолюций якобы для сверки исходящих документов. Смотри сами — я привезу тебе копии. Подпись тоже другая, не такая, как обычно.

За ее спиной послышались чьи-то шаги, она на секунду замолкла.

— И еще одно, — продолжила она уже совсем тихо. — В журнале посещений за прошлую неделю есть интересная запись. К Николаеву приходили из «Металлообработки». Пробыл у него час. А сразу после его ухода появилось распоряжение о срочном созыве комиссии.

В коридоре наркомата явно кто-то ходил — Елена говорила все тише:

— Мне нужно просмотреть еще старые протоколы заседаний. Кажется, была похожая история с Коломенским заводом… Позвоню, как только что-то найду.

Я положил трубку и сделал пометки в блокноте сафьянового переплета. В дверь деликатно постучали — это был Головачев:

— Леонид Иванович, Василий Андреевич просит разрешения зайти. Говорит, срочные новости по финансовой части.

— Пусть заходит.

В кабинет вошел Котов, как всегда подтянутый, в строгом костюме-тройке дореволюционного покроя. В руках он держал свою неизменную черную конторскую книгу в клеенчатом переплете.

— Любопытнейшие вещи обнаружились, Леонид Иванович, — главбух устроился в кресле, аккуратно раскладывая на столе какие-то бумаги. — Помните тот перевод через Промбанк? Я проследил его дальнейший путь.

Он достал из книги несколько банковских выписок:

— Смотрите. Деньги сначала поступили на счет некоего «Торгово-промышленного товарищества» в Обществе взаимного кредита. Обычная подставная контора, таких сейчас десятки.

Котов перевернул страницу:

— Оттуда сумма разделилась на три части. Первая ушла в кооперативный банк, якобы на закупку оборудования. Вторая — через «Московское учетное общество» куда-то в Ригу. А третья… — он значительно поправил пенсне, — оказалась на личном счете некоего Николаева Сергея Петровича.

— Брата нашего куратора из ВСНХ?

— Именно! — Котов удовлетворенно кивнул. — Формально для финансирования научных исследований в Промакадемии. Но я проверил, никаких следов этих исследований нет. Только бумаги о получении средств.

Он достал еще один документ:

— А вот что особенно интересно. Три дня назад с этого счета была снята крупная сумма. И в тот же день в Госбанке некто приобрел облигации золотого займа. На предъявителя.

— То есть деньги обналичили самым надежным способом, — я понимающе кивнул.

— Совершенно верно. И теперь их никак не отследить, — Котов аккуратно сложил бумаги. — Но факт перевода и его связь с братом Николаева мы можем доказать документально.

За окном послышался гудок паровоза с Николаевской железной дороги. Часы пробили половину одиннадцатого.

— Василий Андреевич, — я подался вперед, — а что с финансовыми документами самого Крестовского? Те, что он представил комиссии?

Главбух понимающе усмехнулся:

— Уже работаю над этим. Там тоже есть несоответствия. К вечеру подготовлю подробный анализ. А сейчас позвольте откланяться. Еще не завтракамши.

Когда Котов ушел, я тоже почувствовал, что голоден, сказывалась бессонная ночь у Величковского. Решил спуститься в заводскую столовую.

В длинном зале с высокими потолками пахло борщом и свежевыпеченным хлебом. Несмотря на будний день, народу немного — основная смена уже отобедала. За столами сидели только конторские служащие да пара инженеров из технического отдела.

Я взял тарелку борща, котлеты с гречкой и присел у окна. Здесь все еще сохранились старые дубовые столы и стулья, наследие прежних хозяев завода. В углу негромко играл радиоприемник, недавно установленный по программе культурного досуга рабочих.

Не успел я приступить к борщу, как рядом появился Сорокин. Молодой инженер был явно взволнован — очки запотели, в руках стопка чертежей.

— Леонид Иванович! — он присел рядом, торопливо протирая очки. — Мы только что закончили повторные испытания. Вы не поверите, что там получается.

— Подождите, Александр Владимирович, — я придвинул к нему стакан чая. — Успокойтесь и расскажите по порядку. Вы же с утра работали?

Сорокин благодарно взял стакан, его руки слегка подрагивали от возбуждения:

— Да, с шести утра. После разговора с профессором я сразу отправился в лабораторию. Мы взяли три образца стали Крестовского — те, что остались после испытаний комиссии.

Он развернул на столе график, не обращая внимания на тарелку с борщом:

— Смотрите! При тысяче шестистах градусах начинается разрушение структуры. Точно как говорил Величковский. Мы проверили трижды — результат всегда одинаковый.

Молодой инженер достал из папки микрофотографии:

— А вот снимки через цейсовский микроскоп. Видите эти темные линии? Это микротрещины. Они образуются при определенном режиме охлаждения. И самое главное… — он понизил голос, оглядываясь по сторонам, — они будут расти. Медленно, но неизбежно.

— То есть?

— То есть сначала сталь кажется нормальной. Проходит все испытания на прочность. Но потом, под нагрузкой… — он провел пальцем по графику. — Через три-четыре месяца начнется разрушение. А если металл будет работать при высоких температурах, то эффект усиливается многократно.

В его глазах за стеклами очков появился азартный блеск:

— Мы уже поставили образцы на длительные испытания. Через неделю будут первые результаты. Но уже сейчас видно — эта сталь категорически не годится для оборонного заказа.

Я отодвинул остывший борщ. Информация была слишком важной.

— А наша технология?

— А вот здесь самое интересное! — Сорокин достал еще один график. — Мы провели те же испытания с нашими образцами. Никаких микротрещин. Структура идеально однородная. И главное — полная стабильность при длительных нагрузках.

Он начал было доставать еще какие-то чертежи, но я остановил его:

— Значит, если военные проведут такие же испытания, то получат такие же результаты.

— Они обязательно их проведут, — уверенно кивнул Сорокин. — Это стандартная процедура для военной приемки. И как только увидят эти дефекты, все будет кончено.

Я дал ему еще поручение и молодой помощник умчался дальше по делам.

После разговора с Сорокиным я посвятил остаток утра текущим делам. Подписал ведомости на зарплату, которые принес Котов. Просмотрел отчеты о работе мартеновского цеха, там намечались проблемы с футеровкой второй печи. Принял клерка из Промбанка, приехавшего согласовывать условия нового кредита.

Около двух часов пополудни позвонил Глушков:

— Леонид Иванович, нужно встретиться. Не в конторе.

В его голосе я уловил что-то необычное.

— Где?

— В заводской чайной у механического цеха. Через час.

Небольшая заводская чайная встретила меня запахом щей и свежего хлеба. Глушков сидел за дальним столиком у окна. Перед ним стоял граненый стакан с чаем в жестяном подстаканнике.

— Присаживайтесь, Леонид Иванович, — Глушков говорил негромко, почти не шевеля губами. — Нашли мы вашего информатора.

Он подождал, пока немолодая буфетчица в белом переднике принесла мне чай и отошла на безопасное расстояние.

— Помните Михайлова из центральной заводской лаборатории? Такой неприметный, в потертом пиджаке, вечно с какими-то пробирками шлялся.

Я кивнул. Действительно, есть такой — тихий химик-аналитик, из тех, кого обычно не замечаешь.

— Весь день следили за ним, — продолжал Глушков, помешивая ложечкой чай. — Работники говорят, он каждый вечер после важных испытаний задерживается в лаборатории. Якобы описи реактивов составляет. А на самом деле другими делишками занимается.

— Давно он у нас работает?

— В том-то и дело, — Глушков чуть наклонился вперед. — Устроился всего три месяца назад. По рекомендации… угадайте кого?

— Николаева?

— Точно. А теперь самое интересное, — он понизил голос еще больше. — Вчера мои ребята проследили, куда он после работы ходит. Снимает комнату в доме на Маросейке. И знаете, кто живет этажом выше?

Я вопросительно поднял бровь.

— Племянница нашего друга Крестовского. Похоже, там у них что-то вроде явочной квартиры. Каждый вечер какие-то люди приходят, подолгу сидят.

За соседним столом громко заговорили рабочие из прокатного цеха, пришедшие на обед. Глушков замолчал, дождался, пока они отойдут.

— Но главное не это, — он отхлебнул остывший чай. — Вчера вечером Михайлов напился в той же пивной. И знаете, что он рассказывал собутыльникам? Что скоро будет богатым человеком. Что некие благодетели обещали ему место в Промакадемии и квартиру в центре.

Я задумчиво смотрел в окно. За мутными стеклами виднелись корпуса механического цеха, клубы пара от заводской котельной.

— Что предлагаете? — спросил я наконец.

Глушков усмехнулся:

— А вот тут есть одна идея. Я думаю, не стоит его трогать. Пока. Пусть работает. Но… — он снова понизил голос. — Можно ведь через него самого нужную информацию пустить. Ту, которую нам выгодно.

Я понимающе кивнул:

— То есть дезинформацию?

— Именно. Например, о том, что мы впали в отчаяние после проигрыша. Что готовы на крайние меры… — Глушков сделал многозначительную паузу.

— И что всю документацию по технологии собираемся уничтожить, — закончил я его мысль.

— Вот-вот. Пусть Крестовский понервничает. А мы посмотрим на его реакцию.

За окном начинало темнеть — короткий зимний день подходил к концу. Я взглянул на часы. Скоро нужно было ехать в наркомат, Елена обещала показать какие-то важные документы.

— Хорошо, — я допил остывший чай. — Действуйте. Только аккуратно, без лишнего нажима.

Выйдя из чайной, я направился к стоянке, где ждал «Бьюик». Мысли уже были о предстоящей встрече. Что же такого нашла Елена в архивах наркомата, что не решилась сказать по телефону?

Степан завел машину. Зимние сумерки окутывали Москву, в окнах домов уже зажигались огни.

В наркомате уже почти никого не было. Только гардеробщик дремал у вешалки, да где-то на верхних этажах стучала одинокая пишущая машинка. Елена ждала меня у выхода, кутаясь в меховой воротник.

— Поедем ко мне, — тихо сказала она. — Документы у меня дома. Здесь слишком много любопытных ушей.

Ее квартира располагалась в старом доме на Поварской, две небольшие комнаты с высокими потолками и окнами во двор. Книжные шкафы до потолка, пианино «Беккер», привезенное еще до революции, несколько акварелей на стенах. В углу потрескивала изразцовая печь, распространяя уютное тепло.

— Чаю? — спросила она, снимая жакет.

— Лучше сразу к делу.

Елена достала из секретера папку:

— Вот, смотри. Я нашла старые протоколы заседаний. История с Коломенским заводом в прошлом году. Там все повторяется один в один.

Она разложила бумаги на столе:

— Те же люди в комиссии. Тот же сценарий с «найденными» техническими публикациями. И даже суммы очень похожие, те же сто тысяч через подставные конторы.

В полумраке кабинета ее глаза блестели необычно ярко. Я невольно залюбовался, в такие моменты, увлеченная работой, она была особенно красива.

— Но самое интересное, — Елена достала еще один документ, — я нашла черновик письма Николаева. Он готовил почву для отстранения нашего завода от оборонных заказов еще до истории с комиссией. Смотрите даты — это же явный сговор!

Она стояла так близко, что я чувствовал аромат ее духов, легкий запах «Коти Шипр». От печки шло тепло, за окном падал снег.

Елена тем временем разложила на столе документы:

— И вот что еще странно. Я проверила старые сводки поставок металла. В прошлый раз, когда Крестовский получил заказ в обход Коломенского завода, было несколько аварий. Разрушение конструкций при испытаниях. Но все документы об этом куда-то исчезли.

Она устало опустилась в кресло у печки. В соседней комнате тикали старинные часы.

— Знаешь, — девушка вдруг встала и прошлась по комнате туда-сюда. — Когда я узнала о решении комиссии, я не могла поверить. Ведь это просто нелепо, отвергнуть настоящую инновацию ради… — она махнула рукой.

— Ради денег и связей, — закончил я ее мысль.

— Да. И самое обидное — ведь все понимают, что это ошибка. Даже те, кто голосовал против нас. Но почему-то получается иначе, — она замолчала.

Я подошел к окну. В свете фонаря кружились снежинки, где-то вдалеке слышался гудок паровоза.

— Мы еще поборемся, — сказал я тихо. — Теперь у нас есть доказательства.

Елена подошла и встала рядом:

— Я знаю. Просто иногда становится так горько… Столько работы, столько надежд…

В голосе девушки звучала неподдельная боль. Я повернулся к ней — в полумраке поблескивала брошь-молекула, глаза казались особенно большими.

Она подняла голову, встретившись со мной взглядом. На мгновение повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи. Затем губы дрогнули в легкой улыбке:

— Знаешь, я давно хотела сказать…

Я не дал ей договорить, осторожно привлек к себе. Первый поцелуй был почти невесомым, второй — уже увереннее. Она ответила с неожиданной страстью…

…Утро пробивалось сквозь морозные узоры на окнах. Из кухни доносился аромат свежесваренного кофе — настоящего, довоенного, из отцовских запасов. Елена в шелковом халате колдовала над старинной кофейной мельницей «Пежо».

— Проснулся? — она обернулась, улыбаясь. В утреннем свете лицо казалось особенно нежным. — Сейчас будет кофе.

Я сел в кресло у печки, наблюдая, как она колдует над туркой. Каждое движение исполнено грации — сказывалась старая гимназическая выучка.

— О чем думаешь? — спросила она, подавая чашку тонкого фарфора.

— О том, как странно все складывается, — я принял чашку. — Еще вчера утром мы обсуждали документы и доказательства, а сейчас пьем кофе.

— Жалеешь? — она присела на подлокотник кресла.

— Нет, что ты. Просто… — я помедлил. — В такие моменты начинаешь понимать, что не все в жизни сводится к заводам и контрактам.

Она легко коснулась моей руки:

— Знаешь, я давно наблюдала за тобой. Такой собранный, всегда деловой… Но я видела, как ты говоришь с рабочими, как заботишься о людях. Ты не такой, как Крестовский. Для него существуют только деньги и власть.

За окном послышался звон трамвая. Начинался новый день.

— Который час? — спросил я.

— Почти восемь, — она вздохнула. — Мне через час нужно быть в наркомате.

— А мне на заводе, — я поднялся. — Нужно проверить, как Сорокин справился с испытаниями

— Вечером увидимся? — в голосе девушки прозвучала надежда.

— Обязательно, — я притянул ее к себе. — Только сначала заеду к Величковскому. Он обещал подготовить полный анализ дефектов в стали Крестовского.

Елена серьезно посмотрела на меня:

— Будь осторожен. Крестовский не из тех, кто легко признает поражение.

— Знаю, — я поцеловал ее. — Именно поэтому нам нужны неопровержимые доказательства.

Уже в дверях она окликнула меня:

— Леонид… Спасибо за эту ночь.

Я обернулся. В утреннем свете она стояла у окна — строгая и нежная одновременно. Такой я и запомнил ее в то утро.

На улице морозно и свежо. «Бьюик» ждал за углом — верный Степан уже прибыл. Я запрыгнул в салон, готовый к новой борьбе.

Глава 24

Высокий кабинет

Я в третий раз проверил содержимое потертого кожаного портфеля. Папка с техническим заключением Величковского, финансовые документы от Котова, справка по испытаниям стали, заверенная военной приемкой. Все на месте.

Утренний свет едва пробивался сквозь заиндевевшие окна кабинета. Английские часы «Хендерсон» на стене показывали семь утра. До встречи в ЦКК оставалось три часа.

Я поймал свое отражение в оконном стекле. Простой темный френч полувоенного покроя из добротного, но недорогого сукна, явно отечественного производства. Такие сейчас носят многие инженеры и руководители среднего звена.

На рукаве следы машинного масла, оставшиеся после вчерашнего обхода цехов. Я специально не стал их выводить, пусть видят, что директор сам бывает у станков.

На груди — потертый значок «Ударнику производства», полученный еще в первые годы революции прежним Красновым. Хромовые сапоги начищены, но видно, что они не новые, много поработали в заводских цехах.

Вместо модного галстука — простой черный шелковый шарф, повязанный по-рабочему. Таким манером повязывают шарфы кадровые пролетарии, чтобы не мешал у станка. Никаких излишеств, ничего, что могло бы напомнить о нэпманской роскоши.

Я ведь решил теперь не шиковать. Больше соответствовать веяниям эпохи. Никакого ложка, никакого гламура. Рабоче-крестьянский дизайн. Большевики оценят.

В дверь деликатно постучали. Вошел Головачев, как всегда аккуратный в своем потертом пиджаке:

— Леонид Иванович, товарищ Бауман на проводе. Говорит, срочно.

Я взял трубку никелированного «Эриксона». Голос Баумана звучал напряженно:

— Доброе утро, Леонид Иванович. Произошли изменения. Серго примет вас не в десять, а в девять. И там будет кто-то из военного ведомства.

Я мгновенно отметил, как он назвал Орджоникидзе уменьшительным именем, значит, информация из первых рук, через близкий к наркому круг. При этом легкая неуверенность в голосе, сам Бауман явно нервничает перед этой встречей.

— Спасибо, Карл Янович. Я буду готов.

— Только помните, я официально не имею отношения к организации встречи, — торопливо добавил он.

Перестраховывается. Не хочет, чтобы его связывали со мной, если мы все-таки провалим визит к Орджоникидзе.

— Разумеется. Все понимаю.

Повесив трубку, я быстро перестроил план. Присутствие военных меняет расклад. Значит, начинать надо не с финансовых махинаций, а с технических проблем стали Крестовского. Это их заинтересует в первую очередь.

В приемной послышались голоса, пришли Величковский и Сорокин. Профессор, как всегда в старомодном сюртуке, выглядел необычайно возбужденным. Его седая бородка подрагивала от волнения.

— Леонид Иванович! Мы провели дополнительные испытания ночью. Результаты просто убийственные для Крестовского!

Я внимательно посмотрел на старого ученого. За внешним энтузиазмом явно скрывалось напряжение, он прекрасно понимал важность момента. Сорокин рядом с ним нервно протирал очки, бумаги в его руках слегка подрагивали.

— Спокойно, господа. Давайте по порядку.

Я намеренно использовал старое обращение «господа», это всегда помогало успокоить техническую интеллигенцию старой школы. Величковский действительно чуть расслабился, его движения стали более плавными.

— Вот, смотрите, — профессор разложил на столе графики. — При температуре свыше тысячи шестисот градусов структура металла начинает разрушаться. Это неизбежно.

В кабинет вошла Елена. Строгое темно-синее платье, минимум косметики, только неизменная брошь-молекула на воротнике. Она прекрасно чувствовала атмосферу момента.

— В наркомате подтвердили, будет Орлов из военной приемки. Тот самый, что курировал испытания на полигоне.

Я кивнул. Орлов — это очень хорошо. Педантичный служака старой школы, для него качество важнее всего. Такие люди не прощают технических ошибок.

— Леонид Иванович, — Елена понизила голос. На людях она до сих пор обращалась ко мне по имени-отчеству. — Есть еще кое-что. Неофициально. Говорят, Крестовский утром встречался с кем-то из правых в ЦК. Видимо, чувствует опасность.

Я отметил, как дрогнули ее пальцы, теребящие брошь. Значит, есть еще что-то, о чем она пока не готова говорить при всех.

— Хорошо, — я взглянул на часы. — Профессор, подготовьте самые важные графики. Александр Владимирович, вы едете со мной — будете докладывать технические детали. Елена Сергеевна, а вы…

Девушка не дала договорить, она уже и так все поняла, умница:

— А я уже договорилась с секретарем Орлова. Он будет в приемной до начала встречи.

Я улыбнулся. Вот что значит настоящий профессионал, все предусмотрела заранее.

Степан уже ждал у подъезда с заведенным «Бьюиком». Этот подержанный автомобиль теперь был моей основной машиной. Новенький «Мерседес-Бенц 630К» я на прошлой неделе передал в распоряжение заводской больницы для перевозки тяжелобольных рабочих.

Главврач Иван Петрович чуть не прослезился, когда я подписывал дарственную: «Леонид Иванович, да с такой машиной мы теперь сможем даже из дальних рабочих поселков тяжелых больных доставлять!». Я знал, что слухи об этом разошлись по всем цехам, создавая нужный образ директора, думающего прежде всего о людях.

Зимнее утро только занималось, морозный туман окутывал московские улицы.

Усевшись в машину вместе с Сорокиным, я еще раз мысленно пробежался по плану разговора. Опыт корпоративных войн из будущего подсказывал, в таких ситуациях важно не только что говорить, но и как.

Сорокин на соседнем сиденье нервно перебирал бумаги. Молодой инженер явно волновался перед встречей с высоким начальством.

— Александр Владимирович, — обратился я к нему, — давайте еще раз пройдемся по ключевым цифрам.

Надо успокоить парня. В конце концов, его доклад мог стать решающим.

Утренний морозный воздух обжигал лицо. «Бьюик» медленно катил по заснеженной Маросейке, пробираясь к центру.

До встречи в ЦКК оставалось полчаса. Только нам сначала надо заехать еще в одно место.

— Остановите здесь, Степан, — я заметил знакомую фигуру у входа в чайную. — Подождите нас.

Сорокин встрепенулся на соседнем сиденье, его очки чуть вспотели от волнения при виде того, кто ждал нас:

— Леонид Иванович, мне что, тоже участвовать в разговоре?

— Нет, Александр Владимирович, — я мягко остановил его порыв. — Просмотрите пока еще раз графики испытаний. Особенно обратите внимание на температурные режимы, это первое, о чем спросит военная приемка.

Я намеренно дал ему конкретное задание, молодому инженеру сейчас важно чувствовать свою значимость, а не отвлекаться на закулисные игры. К тому же, чем меньше свидетелей у разговора с Бауманом, тем лучше.

Сорокин понимающе кивнул и снова углубился в бумаги. Его технический склад ума явно больше тяготел к точным цифрам, чем к политическим интригам.

Бауман топтался у дверей неприметного заведения, поднятый воротник потертого пальто, видавшая виды каракулевая шапка. Сразу видно хотел остаться незамеченным. Я отметил, как нервно его пальцы теребят пуговицу, явно есть важная информация.

— Доброе утро, Карл Янович, — я намеренно сказал это негромко. — Не зайдем погреться?

Внутри чайной пахло свежей выпечкой и щами. В этот ранний час посетителей почти не было, только пара рабочих у дальнего стола да старик в потертом тулупе у печки.

Бауман быстро прошел в дальний угол, где темнее. Я отметил, как он на ходу машинально поправляет очки, характерный жест, выдающий крайнее напряжение.

— Леонид Иванович, — он говорил почти шепотом, — ситуация осложняется. Орлов будет не один.

Я внимательно наблюдал за его лицом. Желтоватая бледность, легкая испарина на лбу, новости явно серьезные.

— Кто еще?

— Представитель из комиссии Куйбышева. — Бауман нервно оглянулся на входную дверь. — И это меняет все. Комиссия курирует вопросы реорганизации промышленности.

Я понимающе кивнул буфетчице, принесшей два стакана чая в подстаканниках. Дал ей монету:

— Мы тут посидим немного. Не беспокойте.

Бауман отхлебнул горячий чай, немного успокоился. Я намеренно сделал паузу, давая ему собраться с мыслями.

— Что еще за комиссия, Карл Янович?

— Готовят большой доклад по реорганизации частной промышленности, — он говорил уже увереннее. — Ваш случай может стать показательным.

Я отметил, как изменилась его поза, теперь он подался вперед, локти на столе. Значит, переходит к главному.

— В каком смысле показательным?

— Серго… — Бауман запнулся, — товарищ Орджоникидзе ищет новые формы взаимодействия с частным сектором. Но есть и другие мнения.

За окном проскрипел трамвай. Бауман понизил голос еще больше:

— Крестовский вчера встречался с людьми из группы Рыкова. Они продвигают идею полной автономии частных предприятий. Без государственного контроля.

Я внимательно следил за выражением его глаз. За стеклами пенсне читалась искренняя тревога.

— А Серго?

— Он… — Бауман помедлил, — он ищет золотую середину. Государственный контроль, но без удушения инициативы. Понимаете?

Я понимал. И видел, что Бауман неслучайно организовал эту встречу. Он тоже ищет союзников.

— Что посоветуете?

— Начните с технических проблем, — он машинально протер запотевшие очки. — Орлов из военной приемки их сразу подхватит. А потом… — он сделал паузу, — покажите перспективу. Как можно совместить частную инициативу с государственными интересами.

Я отметил, как его пальцы перестали нервно теребить пуговицу, значит, высказал главное. Теперь можно заканчивать разговор.

— Спасибо, Карл Янович. Это очень важная информация.

Он поднялся, одергивая пальто:

— Только помните — этого разговора не было. Я просто случайно зашел погреться.

— Разумеется.

У выхода он вдруг обернулся:

— И еще. Серго ценит прямоту. Но без лишней дерзости.

Я понимающе кивнул. В прошлой жизни я тоже учился балансировать между откровенностью и почтительностью в кабинетах власти.

Когда я вернулся в «Бьюик», Сорокин вопросительно посмотрел на меня:

— Все в порядке, Леонид Иванович?

— Да, — я улыбнулся. — Теперь знаем, с какой стороны зайти. Степан, в ЦКК!

Автомобиль тронулся. Впереди уже виднелся купол здания на Ильинке. Теперь я точно знал, с чего начать разговор с Орджоникидзе.

Здание ЦКК-РКИ на Ильинке выглядело внушительно. Бывший особняк Купеческого общества сохранил свою дореволюционную монументальность. У входа дежурили красноармейцы с винтовками, тщательно проверяя документы.

В вестибюле нас встретил молодой человек в гимнастерке, помощник Орлова:

— Товарищ Краснов? Прошу за мной. Товарищ Орджоникидзе ждет.

Я заметил, как нервно сжал папку с чертежами Сорокин. Молодой инженер явно робел перед предстоящей встречей.

— Спокойно, Александр Владимирович, — тихо сказал я на ходу. — Помните: вы лучший специалист по этой технологии. Просто излагайте факты.

Пока поднимались по широкой мраморной лестнице, я отметил характерные признаки партийного учреждения. Красные ковровые дорожки, портреты вождей на стенах, суровую деловитость сотрудников. Как же это отличалось от купеческой роскоши прежних хозяев здания.

В приемной уже ждал Орлов. Подтянутый военный инженер лет пятидесяти, с седеющими висками и характерной военной выправкой.

На кителе поблескивали ромбы военно-технической службы и знак военной приемки. Его цепкий взгляд за стеклами пенсне выдавал человека, привыкшего замечать мельчайшие технические детали.

Я сразу узнал этот тип, такие инженеры старой школы и в моем времени составляли костяк военной приемки. Педантичные служаки, для которых качество важнее любых связей.

Рядом с ним сидел незнакомый человек в штатском. Видимо, тот самый представитель комиссии Куйбышева.

— А, Краснов, — Орлов привстал. — Вовремя.

Я отметил, как он внимательно оглядел мой простой френч и особенно задержал взгляд на следах машинного масла на рукаве. В глазах промелькнуло одобрение, военный инженер оценил близость к производству.

Массивные двери кабинета открылись.

Серго Орджоникидзе встретил нас, стоя у огромного стола красного дерева. Коренастый, крепко сбитый, с характерной южной внешностью.

Черные с проседью волосы, густые брови, живые темные глаза. Простой военный китель, никаких знаков различия, только орден Красного Знамени. В его облике чувствовалась какая-то особая энергия старого большевика-подпольщика, прошедшего тюрьмы и ссылки.

Движения резкие, порывистые, но без суеты, чувствовалась привычка командовать. Пронзительный взгляд из-под густых бровей сразу оценивал собеседника, словно просвечивал насквозь. На столе перед ним раскрытая папка с документами, очки в простой металлической оправе, карандаш с обгрызенным концом.

Я отметил характерную деталь: руки с въевшейся типографской краской. Значит, лично работает с документами, не перекладывает на помощников. Такие руководители внушали мне уважение и в будущем, те, кто сам вникает в детали, а не просто подписывает бумаги.

— Проходите, товарищи, — его голос с характерным грузинским акцентом звучал приветливо, но с явной командной ноткой.

Я сразу отметил детали кабинета, огромная карта индустриализации на стене, простой письменный прибор, стопки документов на столе. Никакого былого купеческого шика, строгая рабочая обстановка.

— Значит, будем разбираться с вашим заводом, — Орджоникидзе сел за стол, жестом пригласив всех садиться. — Орлов, что там у военных?

— Серго Константинович, — Орлов достал папку, расправляя аккуратно подшитые листы. — Мы провели повторные испытания образцов на полигоне в Кунцево. Могу доложить, результаты крайне неоднозначные.

Он говорил четко, по-военному, постукивая карандашом по ключевым цифрам:

— В стали Крестовского обнаружены микротрещины в структуре металла. При длительных нагрузках это приведет к разрушению. Для оборонного заказа это неприемлемо.

Орджоникидзе нахмурился:

— Конкретнее. Какие последствия?

— При использовании в бронетехнике, — Орлов достал схемы испытаний, — металл начнет разрушаться через три-четыре месяца эксплуатации. В условиях боевых действий срок еще меньше. А в артиллерийских системах… — он покачал головой. — Это просто опасно.

Я заметил, как человек из комиссии Куйбышева что-то быстро записал в блокнот.

— Что с заказом? — Орджоникидзе подался вперед.

— Заказ на сто двадцать тонн специальной стали для Ижорского завода и еще восемьдесят тонн для Мотовилихинских заводов, — Орлов сверился с бумагами. — Если использовать сталь Крестовского… — он помедлил. — заказ в итоге будет провален.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Было слышно только тиканье настенных часов.

— А образцы Краснова? — нарком повернулся ко мне.

— Разрешите доложить, — Орлов достал второй комплект документов. — Полное соответствие техническим требованиям. Структура металла однородная, испытания на разрыв и усталость показали превышение нормативов на тридцать процентов. И главное, полная стабильность при длительных нагрузках.

Он разложил на столе документы:

— Вот сравнительные таблицы структуры металла. Разница очевидна даже неспециалисту.

Я внимательно следил за реакцией наркома. Его пальцы слегка постукивали по столу, признак напряженного внимания. Значит, вопрос действительно его интересует.

— Покажите результаты, — он повернулся к Сорокину. — Вы ведь главный специалист по этой технологии?

Молодой инженер чуть побледнел, но справился с волнением. Четко, по-военному начал раскладывать графики:

— При температуре свыше тысячи шестисот градусов в стали конкурента начинается разрушение структуры. Вот данные со всеми подтверждающими расчетами.

Я отметил, как изменился голос Сорокина, исчезла неуверенность, появились профессиональные интонации. В своей стихии, технических деталях, он чувствовал себя увереннее.

— Посмотрите на характер кристаллической решетки, — он ловко менял бумаги. — Вот здесь и здесь микротрещины. При остывании металла они превращаются в очаги разрушения. А теперь сравните с нашими образцами, разница, повторяюсь, очевидна невооруженным глазом.

Орджоникидзе внимательно разглядывал документы. Его цепкий взгляд выхватывал детали, о чем-то сосредоточенно размышляя.

— В нашей технологии, — Сорокин уверенно развернул графики испытаний, — мы добились полной гомогенности структуры. Смотрите: даже при температурах выше двух тысяч градусов сохраняется стабильность.

Он достал образцы металла:

— Вот результаты испытаний на разрыв. Прочность выше требуемой на тридцать два процента. Совершенно полная воспроизводимость результатов, что и требуется по техническим стандартам. Мы провели серию из пятидесяти плавок, отклонение не превышает двух процентов.

Я заметил, как Орлов одобрительно кивнул, военный инженер оценил точность и методичность исследований.

— И еще один важный момент, — Сорокин разложил экономические расчеты. — При нашей технологии расход топлива снижается на двадцать пять процентов. А время плавки сокращается почти вдвое.

Он говорил уже совсем свободно, увлеченный любимым делом:

— Мы разработали специальный режим термообработки. Вот график зависимости структуры от температуры охлаждения…

Орджоникидзе поднял руку, останавливая поток технических деталей:

— Ясно, товарищ инженер. — В его голосе прозвучало уважение к профессионализму молодого специалиста. — А почему комиссия приняла другое решение?

Наступал ключевой момент. Я видел, как напрягся человек из комиссии Куйбышева, сейчас все зависело от правильно выбранного тона и тщательно подобранных аргументов.

Глава 25

Подтолкнуть к решению

Я выдержал паузу, осмотрительно подбирая слова:

— Товарищ Орджоникидзе, комиссия руководствовалась несколькими соображениями. Во-первых, у Крестовского уже налажены связи с поставщиками сырья. Во-вторых, его предприятие имеет больший опыт массового производства.

Я намеренно начал с объективных факторов, показывая способность видеть картину целиком. Нарком чуть прищурился, слушая внимательно.

— И самое главное, его технология формально основана на довоенных немецких разработках. Комиссии это показалось более надежным, чем наши новые методы.

Орджоникидзе забарабанил пальцами по столу:

— А каково ваше мнение?

— Считаю, что здесь кроется главная ошибка. Немецкие разработки четырнадцатого года сейчас уже несовершенны. Мы пошли дальше, создали принципиально новую технологию. Да, она требует перестройки производства, но результат того стоит.

Человек из комиссии Куйбышева подал голос:

— Товарищ Орджоникидзе, переоборудование завода Крестовского уже началось. Еще в прошлом году выделены средства. Закуплено импортное оборудование, заключены контракты. Отмена решения комиссии приведет к серьезным финансовым потерям.

Я заметил, как нарком нахмурился, этот аргумент явно требовал внимания.

— Кроме того, — продолжал представитель комиссии, — у Крестовского налажена система сбыта через Металлоимпорт. Это важно для экспортных поставок.

Орджоникидзе повернулся к Орлову:

— Ваше мнение, как военного специалиста?

— С технической точки зрения, — Орлов поправил пенсне, — технология Краснова безусловно лучше. Но вопрос организации массового производства действительно сложный.

Я видел, как Орджоникидзе погрузился в раздумье. Его лицо выражало напряженную работу мысли, он явно взвешивал все «за» и «против».

— Хорошо, — наконец произнес он. — А что у вас с производственной базой? Сможете обеспечить нужные объемы?

Этот вопрос я ждал. Достал папку с расчетами:

— Разрешите доложить наш план модернизации? Мы уже переоборудовали две мартеновские печи под новую технологию. Провели пробные плавки — результаты стабильные. На полную мощность можем выйти через месяц.

Орджоникидзе внимательно изучал чертежи:

— А сырье? Топливо?

— Договоренности с поставщиками есть. — Я разложил документы. — Вот подтверждение от Кузбасса по коксу, от Урала по руде. И главное, мы разработали схему экономии топлива на двадцать пять процентов.

Нарком поднял голову от бумаг, его взгляд стал задумчивым. Я понял, сейчас лучше не давить. Пусть сам примет решение, взвесив все обстоятельства.

Орджоникидзе медленно собрал документы в стопку:

— Что ж, товарищи… — он обвел всех внимательным взглядом. — Вопрос серьезный. Затрагивает не только технические аспекты, но и организацию всей промышленности.

Он поправил орден на кителе:

— Оставьте все материалы. Я детально ознакомлюсь. — Его взгляд остановился на мне. — Через неделю жду вас с полным планом перевооружения производства. И… — он помедлил, — с предложениями по общей схеме работы частных предприятий на оборонный заказ.

Я понял, что это реальный шанс на победу. Орджоникидзе хочет видеть не только решение конкретной проблемы, но и общую перспективу.

— Все свободны, — нарком встал, давая понять, что разговор окончен. — Орлов, задержитесь на минуту.

Когда мы вышли из кабинета, Сорокин шумно выдохнул:

— Леонид Иванович, как думаете, получится?

— Думаю, — я понизил голос, — у нас есть неделя, чтобы подготовить такое предложение, от которого будет трудно отказаться.

В вестибюле ЦКК было по-прежнему людно. Но теперь эта суета казалась уже не такой тревожной. Мы быстро вышли из здания.

— В завод, Степан, — скомандовал я, садясь в машину. — У нас много работы.

После встречи с Орджоникидзе день прошел в лихорадочной работе. Сорокин засел за подготовку подробных технических расчетов, я провел три совещания подряд по плану модернизации производства.

Уже под вечер, когда я просматривал последние документы, в кабинет вошел Головачев:

— Леонид Иванович, записка от Глушкова. Говорит, срочное.

На клочке бумаги карандашом было написано всего несколько слов: «Есть важная информация по К. Нужна встреча. Чайная в пять»

Я взглянул на английские часы «Хендерсон», уже без четверти пять. Если Глушков использовал такой способ связи, значит, дело действительно серьезное.

— Степан еще не уехал? — спросил я секретаря.

— Ждет во дворе.

— Хорошо, — я надел потертый френч. В заводской чайной не стоило появляться в слишком официальном виде. — Тогда я выезжаю.

«Бьюик» медленно катил по вечерним улицам. Я размышлял над ситуацией. Глушков не из тех, кто поднимает тревогу по пустякам. Если он просит о срочной встрече, значит, раскопал что-то действительно важное.

Заводская чайная встретила запахами щей и свежевыпеченного хлеба. В этот поздний час посетителей почти не было, только пара рабочих у дальнего окна да старый кладовщик, дремлющий над остывшим чаем.

Глушков уже ждал за обычным столиком в углу. Я отметил, как он машинально трет переносицу, верный признак важных новостей.

— Леонид Иванович, — он говорил, почти не разжимая губ, — есть интересный человек у Крестовского. Николай Петрович Колосов, заместитель по производству. Вернее, уже бывший заместитель.

Я кивнул пожилой буфетчице, молча поставившей перед нами два стакана чая в мельхиоровых подстаканниках:

— Рассказывайте.

— Три дня назад Крестовский устроил ему форменный разнос на техническом совете, — Глушков понизил голос. — При всех главных инженерах, при военпреде. За якобы срыв поставок оборудования из Германии.

Он достал измятую папиросу:

— А на самом деле Колосов обнаружил приписки в контрактах. Завышение стоимости в полтора раза, липовые накладные, двойная бухгалтерия. Попытался доложить Крестовскому с глазу на глаз.

— И?

— Тот взбесился. Отстранил от должности, перевел в рядовые инженеры. А все наработки Колосова по модернизации производства передал своему племяннику, только что из Промакадемии.

Я отхлебнул горячий чай, внимательно наблюдая за Глушковым. Его обычно невозмутимое лицо выражало искреннее возмущение, значит, история задела за живое.

— Это еще не все, — он наклонился ближе. — Колосов двадцать лет на заводе. Все производство на нем держалось. А Крестовский приказал освободить заводскую квартиру в течение недели. У человека больная жена, двое детей.

За окном проскрипел трамвай. Я обдумывал услышанное. Такой человек — находка. Знает все внутренние схемы, имеет документы, унижен и оскорблен.

— Как вы на него вышли? — спросил я, внимательно глядя на Глушкова. Надо все проверить. Крестовский не дурак, может подставить липу. В которую я попадусь, как придурок.

Мой помощник усмехнулся:

— Случайно вышло. В пивной на Маросейке. Знаете, где напротив часовой мастерской? Там у нас… — он слегка замялся, — свой человек буфетчиком работает. Докладывает, кто из инженеров Крестовского заходит, о чем говорят.

Глушков отхлебнул остывший чай:

— Позавчера Колосов засиделся там допоздна. Один, без компании, это необычно. Раньше он вообще почти не пил. Ну, мой человек разговорил его потихоньку. А когда тот понял, что слушатель попался понимающий, даже обрадовался.

— Сам все рассказал?

— Прорвало его. Два часа говорил, все из души выплескивал. Про унижение на совете, про племянника-выскочку, про двойную бухгалтерию. И главное, про дневник свой проговорился. Двадцать лет записей, представляете?

Я кивнул. Грамотная агентурная работа, держать людей в пивных, где инженеры расслабляются после работы.

— Что сам Колосов?

— Сломлен, — Глушков покачал головой. — Но… — он сделал паузу, — есть одна деталь. Он все эти годы вел личный дневник. Записывал все махинации, все подозрительные сделки. Для подстраховки.

Я понимающе кивнул. В девяностых я тоже встречал таких педантичных технарей старой школы — они фиксировали каждую мелочь, каждое нарушение.

— И где сейчас эти записи?

— В надежном месте, — Глушков усмехнулся. — В сейфе у шурина в Мосгорбанке. На случай, если Крестовский решит устроить обыск.

— Как думаете, пойдет на контакт?

Глушков задумался, разглядывая пар над стаканом:

— Если правильно подойти… Он человек старой закалки, из инженеров еще земского времени. Для него репутация завода — не пустой звук. А то, что творит Крестовский, ни в какие ворота не лезет.

— Где можно с ним встретиться? Только не здесь.

— Есть одно место, — Глушков понизил голос до шепота. — Он каждый вечер гуляет в сквере у Чистых прудов. Доктор прописал моцион для сердца. Между семью и восемью.

Я допил остывший чай:

— Хорошо. Организуйте. Только осторожно, без лишних глаз. Не на открытом месте, разумеется. Где-нибудь на конспиративной квартире. Ну, не мне вас учить.

Глушков кивнул:

— Сделаем. Только человек опасается — он помедлил. — Там такие документы, Леонид Иванович. Если все всплывет, ему головы не сносить.

— Понимаю. Гарантируйте ему безопасность. И работу у нас, с повышением. Если надо, отправим на Урал, в Туркестан или на Дальний Восток. Куда хочет. И квартиру для семьи найдем, получше прежней.

Когда я вышел из чайной, уже стемнело. У входа ждал верный «Бьюик».

Я на минуту задержался, глядя на освещенные окна заводских корпусов. Колосов, это серьезный козырь. Если сыграть правильно, его документы могут стать решающим ударом.

После разговора с Глушковым прошло два дня. За это время я поручил проверить всю информацию о Колосове.

Елена через каналы в наркомате подтвердила его безупречную репутацию. Величковский знал его еще по старым временам, высоко отзывался о технической квалификации. Даже Котов вспомнил, что до революции Колосов считался одним из лучших специалистов по мартеновским печам.

Глушков тем временем осторожно прощупывал почву через своих людей. Убедился, что за Колосовым нет слежки, что он действительно настроен решительно. Организовал первый пробный контакт, как бы случайную встречу в букинистическом магазине на Мясницкой, где его человек завел разговор о возможности найти другую работу.

Параллельно я распорядился подготовить все необходимое, чтобы умаслить ценного работника. Собрал информацию о его привычках и пристрастиях.

Вскоре я был готов к встрече. На исходе второго дня я отправился к Колосову.

Как обычно, падал снег. Полностью устал карнизы старого дома в Большом Харитоньевском переулке.

«Бьюик» я оставил за два квартала, дальше пошел пешком. В такую погоду никто не обратит внимания на человека в потертом пальто. Сегодня я без Степана, чтобы сохранить конфиденциальность встречи.

Нужный подъезд я нашел безошибочно, второй от угла, с облупившейся лепниной над входом. Конспиративная квартира Глушкова располагалась на третьем этаже. Раньше здесь жила его тетка, теперь место использовалось для особо важных встреч.

Поднимаясь по старой скрипучей лестнице, я отметил характерные детали: свет в парадной приглушен, но не погашен полностью, на площадках чисто, значит, дворник прикормлен и будет присматривать за посторонними.

Глушков открыл дверь прежде, чем я постучал:

— Проходите, Леонид Иванович. Николай Петрович уже здесь.

В полутемной гостиной, освещенной только настольной лампой под зеленым абажуром, сидел человек лет пятидесяти. Худощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Золотое пенсне поблескивало в свете лампы. Типичный инженер старой школы, из тех, что составляли техническую элиту еще до революции.

— Колосов Николай Петрович, — представился он, привстав. Голос негромкий, но твердый. В глазах, за стеклами пенсне, усталость и затаенная горечь.

На столе перед ним лежала потертая конторская книга в клеенчатом переплете и несколько папок с документами.

— Присаживайтесь, Леонид Иванович, — Глушков кивнул на свободное кресло. — Чаю?

— Пожалуй, — я достал из портфеля небольшой сверток. — И раз уж мы собрались, то, Николай Петрович, позвольте угостить вас настоящим цейлонским чаем. Знаю, вы его особенно цените еще со времен старой Моргановской чайной на Маросейке.

Я заметил, как в глазах Колосова мелькнуло удивление. Не ожидал, что мне известны такие детали его привычек.

— И еще, — продолжил я, доставая второй сверток, — говорят, вы всегда любили пастилу от Абрикосова. Нашел немного по старым связям.

Колосов растерянно поправил пенсне:

— Помилуйте… Откуда вы…

— А это, — я положил на стол маленький флакон, — лекарство для Марии Николаевны. Настоящий дигиталис из Германии. Мой хороший знакомый, профессор Савельев, говорит, что для сердечных больных это сейчас лучшее средство.

Пальцы старого инженера, державшие флакон, слегка дрожали. Я намеренно сделал паузу, пусть почувствует, что мы готовы позаботиться не только о нем, но и о его семье.

Глушков молча разлил чай в старые фарфоровые чашки, их тонкий узор напоминал о прежней, дореволюционной жизни.

— Знаете, Леонид Иванович, — Колосов осторожно отхлебнул горячий чай, — не ожидал такого человеческого подхода.

— Николай Петрович, — я серьезно посмотрел на него, — для нас важны не только документы. Важны люди. Особенно такие специалисты старой школы, как вы.

Он медленно кивнул, затем вспыхнул:

— Вот это другое дело. Вы совсем другой человек, не то что этот скотина Крестовский. Жаль, что я с вами так поздно познакомился!

Я мягко улыбнулся.

Колосов устало вытер лицо ладонью, словно принимая какое-то решение. Затем отставил чай в сторону и потянулся к потертой конторской книге:

— Вот, смотрите. Первые записи — еще с двадцать третьего года. Тогда Крестовский только начинал махинации с импортным оборудованием.

Его пальцы, привыкшие к точным чертежам, аккуратно перелистывали страницы:

— Здесь — завышение стоимости германских станков на сорок процентов. Здесь — фиктивные накладные на запчасти. А вот… — он достал отдельную папку, — документы по последней афере с рижскими банками.

Я внимательно слушал, отмечая каждую деталь. Колосов говорил все более эмоционально, словно прорвало плотину:

— Двадцать лет жизни отдал заводу. При старом хозяине начинал, при советской власти продолжил. Все для производства, все для дела. А он… — голос дрогнул. — Ради личной выгоды готов все разрушить.

— Почему раньше молчали? — спросил я мягко.

Колосов снял пенсне, устало протер глаза:

— Думал, образумится. Думал, может, время такое, НЭП, новые порядки. А когда понял весь масштаб… — он махнул рукой. — Поздно было. Слишком глубоко в свои схемы всех затянул.

Я раскрыл одну из папок, на стол выпала фотография:

— А это что?

— А это самое интересное, — в голосе Колосова появились жесткие нотки. — Крестовский на встрече с представителями фирмы «Крупп». Неофициальной встрече, в Риге. После нее и появились те самые липовые контракты.

Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке прогрохотал трамвай.

— Николай Петрович, — я внимательно посмотрел на старого инженера. — Вы понимаете, что эти документы. Это очень серьезно.

Он кивнул:

— Понимаю. Потому и решился. Нельзя допустить, чтобы такие, как Крестовский, губили нашу промышленность.

— Вы готовы дать официальные показания? Если понадобится, на самом высоком уровне?

Колосов выпрямился в кресле:

— Готов. Теперь уже терять нечего. Только… — он замялся.

— Семья? — понимающе спросил я.

— Да. Жена больна, дети…

— Не беспокойтесь. Обеспечим безопасность. Жене и детям поможем. И должность у нас на заводе есть. Нам как раз нужен технический директор.

В глазах Колосова мелькнуло удивление:

— Технический директор?

— Именно. Нам нужны честные профессионалы старой школы. А ваш опыт заслуживает отдельного поощрения.

— Тогда вот что, Леонид Иванович, — Колосов помедлил, снова протирая пенсне. — Я тут подумал… Может, мне лучше из Москвы совсем уехать? От греха подальше.

— Есть конкретные пожелания?

— В Нижний бы… — он впервые за вечер по-настоящему оживился. — Там у меня родня осталась, да и места знакомые. На Сормовском заводе начинал когда-то, еще практикантом. И воздух там для Маши полезнее, врачи давно советовали из Москвы ее увезти.

Я задумался. Нижний Новгород это действительно хороший вариант. Крупный промышленный центр, серьезная техническая база.

— На Сормовском сейчас как раз модернизация началась, — продолжал Колосов. — Новые цеха строят, специалисты нужны.

— Хорошо, — я принял решение. — Устроим перевод на Сормовский. С повышением, разумеется. Должность технического директора нового цеха. Квартиру в заводском доме, в хорошем районе. Для Марии Николаевны договорюсь с профессором Кончаловским, у него в Нижнем ученик заведует терапевтическим отделением. Детям обеспечим места в лучшей школе.

Глаза старого инженера увлажнились:

— Спасибо, Леонид Иванович… Не ожидал…

— И еще, — добавил я. — Все расходы по переезду берем на себя. Подъемные выплатим вперед. Через неделю сможете отправляться.

Колосов распрямил плечи, словно груз свалился с них:

— Знаете, а ведь я давно об этом думал. Вернуться туда, где начинал. Где еще честная инженерная работа ценилась.

За окном снова прогрохотал трамвай. Мы выпили еще чаю. Колосов задумчиво забарабанил пальцами по конторской книге:

— Знаете, Леонид Иванович… Я ведь эти записи вел не для шантажа. Просто не мог иначе. Привык все фиксировать, каждую техническую деталь, каждое нарушение.

— Понимаю, — я кивнул. — Старая инженерная школа.

— Да, — он слабо улыбнулся. — Нас так учили, все документировать, все проверять. А теперь все по-другому. По-новому, — он решительно придвинул ко мне папки. — Берите. Используйте как сочтете нужным.

Когда я уходил, снег уже прекратился. Мостовая вся укрыта белым одеялом. Я завел «Бьюик» и поехал на завод.

В портфеле лежали бесценные документы, двадцать лет махинаций Крестовского, задокументированных педантичным инженером старой школы. Теперь нужно только правильно их использовать.

Глава 26

Иностранный след

От тяжелого запаха архивной пыли першило в горле. Елена поправила воротничок строгого платья из английского твида цвета топленого молока, сдержанный, но элегантный наряд, лучшая работа мастерской Ламановой. В огромном хранилище наркомата внешней торговли было пусто и гулко.

«Контракты с германскими фирмами, 1927 год» гласила надпись на обложке. Она намеренно начала с прошлого года, чтобы проследить всю цепочку связей Крестовского.

В коридоре послышались шаги. Елена быстро прикрыла папку газетой «Экономическая жизнь», она давно научилась маскировать интерес к определенным документам. Мимо двери со стеклянными вставками прошел ночной сторож, позвякивая связкой ключей.

Достав из сумочки блокнот в сафьяновом переплете, она продолжила выписывать даты и цифры. Что-то здесь не сходилось. Официальные контракты на поставку оборудования шли через «Металлоимпорт», но параллельно существовали какие-то договоры с малоизвестной рижской фирмой «Остбалт-Индустри».

Брошь-молекула на воротнике чуть звякнула, когда она наклонилась ближе к документам. Почерк…

Лена достала из папки старое письмо из торгпредства и сравнила подписи. Так и есть, на рижских контрактах подпись торгпреда явно поддельная.

В памяти всплыл разговор, подслушанный неделю назад в буфете наркомата. Двое клерков из валютного отдела обсуждали странные переводы через латвийские банки. Тогда она не придала этому значения, но теперь все выглядело иначе.

Лена быстро пролистала другие папки. Вот оно, запрос из Госбанка о проверке рижской фирмы. И резолюция: «Проверено. Претензий нет» Но дата… Запрос датирован маем, а резолюция апрелем. Явная подтасовка документов.

За окном уже стемнело. Где-то вдалеке слышался гудок паровоза с Николаевской железной дороги. Она машинально потерла уставшие глаза, оставив на пальцах след архивной пыли.

Новая папка «Экспортные лицензии». На первый взгляд все чисто. Но если сопоставить даты отгрузок с таможенными декларациями, опять вылезают непонятные надписи.

Лена быстро делала пометки в блокноте. Цифры не сходились катастрофически.

Внезапно в коридоре снова послышались шаги, на этот раз увереннее, это явно не сторож. Елена едва успела спрятать блокнот и придвинуть к себе старые подшивки «Торгово-промышленной газеты».

— Елена Сергеевна? — в дверях показалась Зинаида Павловна, заведующая архивом. — Вы еще здесь? Такая поздняя работа, не жалеете себя.

— Да, — Елена улыбнулась как можно естественнее. — Готовлю справку по довоенным торговым связям. Профессор Неклюдов просил для своей монографии.

Упоминание отца подействовало, Зинаида Павловна благосклонно кивнула:

— Только не засиживайтесь допоздна. Скоро архив закрываем.

Когда шаги в коридоре стихли, Елена перевела дух. Времени оставалось мало. Она быстро пролистала последние документы и замерла.

Среди обычных контрактов мелькнуло странное письмо. Шифровка из берлинского торгпредства о встрече Крестовского с представителями «Круппа». Неофициальной встрече.

Внезапно все сложилось в единую картину. Рижская фирма, поддельные подписи, несовпадающие даты… Крестовский создал целую систему тайных каналов для вывода валюты. А его «немецкая» технология — просто прикрытие для гораздо более серьезных махинаций.

Из папки выскользнул тонкий конверт. Лена осторожно достала содержимое, развернула.

Ого, это оказалась неприметная квитанция рижского отделения «Дойче Банка» о переводе крупной суммы в швейцарские франках.

А вот подпись вызывала много вопросов. Она едва сдержала возглас удивления. Подпись принадлежала не Крестовскому, а члену той самой комиссии ВСНХ, которая вынесла решение в его пользу.

Еще несколько минут поисков, и вот оно! Целая серия подобных квитанций, аккуратно подшитых к делу о проверке импортного оборудования.

Суммы, даты, номера счетов, все складывалось в четкую систему. Крестовский не просто выводил валюту, он создал целую сеть для подкупа чиновников через зарубежные банки.

Тщательно вернув все папки на места, Елена спрятала блокнот в сумочку. В голове уже выстраивался план дальнейших поисков. Завтра нужно проверить таможенные декларации, а потом добраться до бухгалтерии.

Выйдя на вечернюю улицу, она поежилась от промозглого ветра. У ворот ждал верный «Рено». Пора ехать к Леониду, эта информация слишком важна, чтобы откладывать до утра.

Заведя мотор, она еще раз мысленно пробежалась по найденным уликам. С такими документами можно не просто оспорить решение комиссии. Можно уничтожить Крестовского полностью.

* * *

Я в третий раз за вечер с наслаждением вдохнул аромат необыкновенного кофе, который Величковский готовил в особой турке из йенского термостойкого стекла. Старый профессор привез этот рецепт еще из Фрайберга.

Зерна особого помола заваривались при точно выверенной температуре девяносто четыре и две десятых градуса. «Как в металлургии, — любил приговаривать он, — все дело в точном соблюдении температурного режима».

В заводской лаборатории тихо. За высокими окнами с частым переплетом уже стемнело, и только новые электрические лампы дневного света, недавно закупленные в Германии, заливали помещение ровным белым светом. Их металлические плафоны отражались в стеклянных дверцах шкафов с образцами.

Величковский склонился над столом, где были разложены номера «Stahl und Eisen» за 1914–1917 годы. Его седая бородка чуть подрагивала от возбуждения, пока он сравнивал графики в старом немецком патенте с документацией Крестовского.

— Нет, вы только посмотрите, Леонид Иванович! — он постучал карандашом по формуле. — Это же прямой плагиат! Берлинский патент номер 147832 от 1916 года, работа группы Круппа.

— Даже формулировки один в один переписаны, — продолжал профессор, нервно протирая золотое пенсне. — Вот, смотрите: «метод контроля структуры металла при температурах выше точки Ac3». Слово в слово! Только в патенте Круппа дальше идет оговорка о нестабильности структуры при определенных режимах охлаждения. А у Крестовского эту часть просто опустили.

Я отставил изящную фарфоровую чашку «Розенталь» с недопитым кофе и подошел к большому металлографическому микроскопу «Цейс». Этот прибор стоимостью в двенадцать тысяч марок мы получили всего неделю назад, и он уже успел стать предметом зависти всех московских заводских лабораторий.

— Вот здесь, — Величковский ловко сменил предметное стекло с образцом, — микроструктура стали Крестовского при увеличении в восемьсот раз. А теперь… — он достал из специального футляра другой образец, — сравните с образцом из немецкого патента.

Я склонился к окуляру. Даже неспециалисту видна идентичность структур: характерный игольчатый мартенсит, окруженный ферритными зернами. Тот же рисунок, что и на фотографии 1916 года.

— Но главное не это, — профессор азартно перебирал страницы технического журнала. — Помните тот странный скачок на графике прочности? Который они объясняли погрешностью измерений?

Он разложил на столе несколько диаграмм, придавив углы бронзовыми пресс-папье с вензелями еще дореволюционного Императорского технического училища.

— В патенте Круппа прямо указано: при таком режиме термообработки неизбежно образование микротрещин. Они не видны при обычных испытаниях, но под нагрузкой сразу проявляются.

Я машинально потер плечо, которое начинало ныть к вечеру, последствие недавнего ранения. Величковский заметил это движение и, не прерывая объяснений, подвинул ко мне стакан с только что сваренным кофе.

Тонкий аромат арабики смешивался с характерным запахом травильного раствора, которым пользовались для подготовки металлографических шлифов.

— Смотрите внимательно, — профессор склонился над листами, исписанными мелким готическим шрифтом. — Вот данные испытаний на длительную прочность. При температуре выше тысячи шестисот градусов начинается катастрофическое развитие микротрещин. Крупп столкнулся с этим при производстве корабельной брони в шестнадцатом году.

Он достал из папки еще один документ, страницы которого пожелтели от времени:

— А это внутренний отчет металлургической лаборатории «Круппа». Мне его показывал старый коллега Шмидт во время стажировки в Эссене. Они потеряли целую партию брони для крейсера «Зейдлиц» из-за этого эффекта.

В лаборатории стало совсем тихо. Только гудели трансформаторы новой электропечи для плавки образцов да мерно тикали настенные часы «Сименс» с логотипом завода-производителя на циферблате.

— И теперь главное, — Величковский порывисто встал и подошел к шкафу с образцами. — Я попросил Сорокина провести серию испытаний на усталость металла при циклических нагрузках.

Профессор извлек из шкафа с никелированными ручками поднос с аккуратно разложенными образцами. Каждый был пронумерован и снабжен бирками с данными испытаний, почерк Сорокина я узнал сразу — педантичный молодой инженер писал цифры с каллиграфической точностью.

— Посмотрите на излом, — Величковский протянул мне один из образцов под лампой немецкого микроскопа «Рейхерт». — Классическая картина усталостного разрушения. Точно такая же, как на фотографиях из архива Круппа.

Я внимательно рассматривал характерный рисунок излома. За спиной негромко шипел электрический чайник «AEG», который профессор использовал для своих кофейных экспериментов. Величковский тем временем разложил на столе графики испытаний:

— Три месяца работы при температуре около тысячи градусов, и металл начинает разрушаться. В условиях реального производства, при вибрациях и дополнительных нагрузках, процесс пойдет еще быстрее.

Он снял пенсне и устало протер глаза:

— Крестовский просто скопировал старую немецкую технологию, даже не разобравшись в ее недостатках. А когда проблемы вылезли при испытаниях, попытался замаскировать их под «погрешности измерений».

Я взглянул на часы, стрелки показывали начало одиннадцатого. За окном лаборатории давно стемнело, только огни мартеновского цеха освещали заводской двор.

— Значит, — я аккуратно собрал документы, — мы можем официально доказать не только плагиат технологии, но и ее неработоспособность?

— Абсолютно, — Величковский решительно завязал тесемки папки с патентами. — Более того, я готов лично выступить перед любой комиссией. Это уже не просто техническая ошибка, это преступная халатность, которая может привести к катастрофе.

Когда мы выходили из лаборатории, я мысленно прикинул расклад. Лена должна была уже закончить работу в архиве наркомата.

Если и там нашлись нужные документы, у нас на руках будет полный комплект доказательств, и технических, и финансовых. Похоже, Крестовский серьезно просчитался, понадеявшись, что никто не станет копаться в старых немецких патентах.

Величковский запер дверь лаборатории своим особым способом. Два оборота ключа, поворот ручки, еще пол-оборота. Эту привычку он тоже привез из Фрайберга, как и особый рецепт кофе.

От завода мы поехали по домам. Вместе со Степаном мы подбросили профессора домой, затем поехали сами.

Я только успел снять пальто, когда в дверь особняка решительно позвонили. Елена стремительно вошла в холл, на ее щеках играл румянец от мороза и возбуждения. Агафья Петровна помогла ей снять элегантное зимнее пальто от «Ломана».

— У меня потрясающие находки, — она на ходу поправила брошь-молекулу, слегка сбившуюся набок. — Нужно срочно все обсудить.

Мы прошли в мой кабинет. Массивная бронзовая люстра «Лайолайт» с матовыми плафонами отбрасывала теплый свет на темные дубовые панели стен. У камина поблескивал бронзой старинный самовар «Баташева», оставшийся еще от отца особняка.

На столе красного дерева возвышался новенький телефонный аппарат «Эриксон» с никелированными деталями, последняя модель, только что установленная взамен старого «Сименса».

Елена быстро достала из изящной сумочки «Гермес» блокнот в сафьяновом переплете:

— Смотри, что я нашла в архиве наркомата. Крестовский создал целую сеть подставных фирм в Риге. Вот доказательства.

Пока она раскладывала документы на столе, я уловил тонкий аромат ее духов «Коти Шипр», смешивающийся с запахом архивной пыли. На ее платье от Ламановой, цвета топленого молока, падал свет настольной лампы с зеленым абажуром.

— Вот здесь, — она выложила квитанции рижского банка, — переводы в швейцарских франках. А подпись… — Елена торжествующе взглянула на меня, — подпись принадлежит члену комиссии ВСНХ.

Я склонился над документами. За окном проехал последний трамвай, его звон донесся приглушенно сквозь двойные рамы с бронзовыми шпингалетами. В углу кабинета негромко шипел радиоприемник «Телефункен», настроенный на волну московской радиостанции.

— И это еще не все, — она достала еще несколько бумаг. — Посмотри на даты таможенных деклараций. Они оформлены задним числом, а суммы не сходятся с официальными контрактами почти на сорок процентов, — она достала еще один документ. — Смотри, вот накладные на оборудование через «Металлоимпорт». А вот параллельные поставки через «Остбалт-Индустри».

Я внимательно изучал цифры. Схема была элегантной, Крестовский использовал разницу в курсах между рижскими и московскими банками.

— И самое интересное, — Елена понизила голос, хотя в кабинете были только мы вдвоем, — я нашла шифровку из берлинского торгпредства. Крестовский встречался с людьми от Круппа. Неофициально.

— Где?

— В Риге. В ресторане «Отто Шварц». Дата совпадает с подписанием контракта на поставку оборудования.

Она изящным движением достала из сумочки еще один конверт:

— А это, пожалуй, самая любопытная находка. Квитанции из рижского отделения «Дойче Банка». Посмотри на подпись.

Я взял тонкий листок бумаги. Почерк показался знакомым.

— Да, — Лена удовлетворенно кивнула, заметив мою реакцию. — Это подпись нашего «принципиального» товарища из комиссии ВСНХ. Того самого, что так рьяно отстаивал интересы Крестовского.

— Ты проверила подлинность подписи?

Елена чуть приподняла бровь:

— Естественно. У меня есть с чем сравнить, пять его резолюций на документах наркомата. Экспертизу можно провести хоть сейчас.

Она говорила спокойно, но я видел, как чуть подрагивают ее пальцы от возбуждения удачной охоты. Профессиональный азарт превращал ее из светской дамы в увлеченного следователя.

— Думаю, нам стоит поужинать, — я нажал кнопку звонка для Агафьи Петровны. — За едой ты расскажешь мне подробнее о берлинской встрече Крестовского. И о том, как тебе удалось добраться до секретной переписки торгпредства.

Следующий час мы провели, разбирая документы. Агафья Петровна принесла ужин, котлеты по-пожарски и легкий овощной салат. Елена элегантно промокнула губы батистовой салфеткой:

— А знаешь, эта история с рижскими банками напомнила мне один случай в Берлине, — она рассказывала что-то забавное о торгпредстве, и я поймал себя на том, что любуюсь ею больше, чем слушаю.

После ужина мы перешли на диван у камина. Огонь отбрасывал теплые блики на ее лицо, а тонкие пальцы рассеянно теребили брошь. Разговор плавно ушел от деловых тем. Когда она потянулась поправить выбившуюся прядь волос, я перехватил ее руку.

Пальцы у девушки прохладные, но я чувствовал, как бьется пульс на тонком запястье. Елена не отняла руку, лишь чуть повернула голову, и отблески камина заиграли в ее глазах. Разговор прервался на полуслове, повисла та особая тишина, когда слова уже не нужны.

Я осторожно привлек ее к себе. Она подалась навстречу, и я уловил тонкий аромат «Коти Шипр», смешанный с чуть заметным запахом ее волос. Первый поцелуй был почти невесомым, второй уже увереннее. Елена ответила с неожиданной страстью, ее пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы.

Брошь-молекула звякнула, падая на ковер. Краем сознания я отметил, как сбилось ее дыхание, как дрогнули ресницы. Она прильнула ближе, и я почувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья от Ламановой.

— Леня… — прошептала она, и в этом шепоте была такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Ее волосы рассыпались по плечам, когда я начал целовать ее шею. Она тихо вздохнула, ее руки скользнули под мой пиджак.

Телефонный звонок прозвучал как выстрел. Мы замерли.

Елена медленно отстранилась, и я увидел, как потемнели от разочарования ее глаза. Она молча наблюдала, как я поднимаю трубку «Эриксона».

— Краснов слушает.

— Леонид Иванович? — голос Баумана звучал отрывисто. — Как продвигается работа с документами?

Я кратко обрисовал ситуацию.

— Так, — в его голосе появился металл. — Через полчаса жду вас в райкоме. Это срочно.

Когда я положил трубку после разговора с Бауманом, Елена уже застегнула все пуговицы на платье и подняла с ковра брошь. Ее движения стали подчеркнуто четкими, будто между нами вдруг выросла невидимая стена.

В ее позе, в том, как она поправляла растрепавшиеся волосы, читалось плохо скрываемое раздражение. Она явно рассчитывала на другое завершение вечера — и я ее прекрасно понимал. Ее находки заслуживали более обстоятельной благодарности.

Лицо девушки стало непроницаемым:

— Что ж, не смею задерживать, — в голосе прозвучала легкая ирония. — Работа, разумеется, превыше всего.

— Лена…

— О нет, не стоит извиняться, — она изящно поправила складки платья. — В конце концов, я всего лишь принесла какие-то документы. Не такие уж они и важные, верно?

В ее тоне сквозила такая изысканная холодность, что я почувствовал себя неуютно:

— Ты же понимаешь…

— Конечно понимаю, — она взяла сумочку. — Как и то, что некоторые предпочитают проводить ночи в кабинетах с товарищами из райкома, а не с девушками, — она сделала изящную паузу. — Впрочем, это не мое дело.

Вот чертовка, уже обиделась. Ладно, сейчас нет времени на извинения, надо ехать.

— Я вызову тебе автомобиль, — я потянулся к телефону, но Лена остановила меня легким движением руки:

— Не стоит, — она изящно поправила брошь, даже не глядя в зеркало. — Мой «Рено» ждет за углом. К тому же, — в ее голосе прозвучала едва уловимая насмешка, — я не хочу задерживать товарища Баумана. Он, вероятно, копирует не только рабочие привычки Сталина, но и его нетерпимость к опозданиям.

Она двигалась по комнате с какой-то кошачьей грацией, собирая документы в сумочку «Гермес». Ни один жест не выдавал разочарования, только чуть более резкие, чем обычно, движения и легкий румянец, еще не сошедший с щек, напоминали о прерванном моменте близости.

В холле Агафья Петровна подала ей пальто. Елена не позволила мне помочь с одеванием, справившись самостоятельно.

— Удачной работы, Леонид Иванович, — она намеренно использовала официальное обращение. — Надеюсь, ваша ночная встреча будет продуктивной.

Она чуть замешкалась у двери, словно ожидая чего-то. Я шагнул к ней:

— Лена…

— Не провожайте, — она одарила меня безупречно светской улыбкой. — Товарищ Бауман заждался.

Каблучки ее туфель «Балли» процокали по мраморным ступеням. Хлопнула дверца «Рено», негромко заурчал мотор. Я смотрел, как красные габаритные огни растворяются в морозной мгле.

Вернувшись в кабинет, я быстро собрал нужные документы в портфель из свиной кожи. От дивана все еще исходил легкий аромат «Коти Шипр». Я с досадой одернул съехавший галстук, накинул пальто:

— Степан! — крикнул я в полутемный холл. — Заводи «Бьюик», едем в райком.

За окном пошел снег. Крупные хлопья медленно кружились в свете уличных фонарей. Ночная Москва погружалась в зимнюю дрему, но в некоторых окнах все еще горел свет. Город жил особой, ночной жизнью.

Глава 27

Разные подходы

В приемной райкома было пусто и гулко. Место секретарши пустовало, никто не стучал по клавишам «Ундервуда».

Карл Янович сидел за столом, заваленным бумагами. В пепельнице дымилась «Герцеговина Флор», воздух густо насыщен табачным дымом. За окном падал снег, создавая странный контраст с желтым светом настольной лампы.

— Проходите, Леонид Иванович, — он машинально поправил пенсне в золотой оправе. — Показывайте, что там у вас.

Я разложил документы на столе. Начал с технической части, графики Величковского, доказательства плагиата немецких патентов, результаты испытаний. Про Колосова упоминать не стал, пусть этот козырь пока останется у меня в рукаве.

Бауман внимательно слушал, его длинные нервные пальцы с чернильными пятнами постукивали по столу.

— А теперь главное, — я достал найденные Еленой бумаги. — Взгляните на эти банковские переводы.

Бауман склонился над документами. В тишине кабинета было слышно только тиканье настенных часов да шелест бумаг. Он долго изучал квитанции рижского банка, сверяя подписи.

— Серьезно, — наконец произнес он, снимая пенсне и устало протирая глаза. — Очень серьезно. Но…

Он вдруг замолчал, глядя куда-то поверх моей головы, на огромную карту СССР, занимавшую всю стену.

— Но что? — я подался вперед.

— Серго… — Бауман запнулся. — Товарищ Орджоникидзе может оставить решение комиссии в силе. Есть определенное давление.

Он снова нервно поправил пенсне:

— Сверху настаивают на поддержке частного сектора в промышленности. Группа товарища Рыкова

— Рыков? — я понимающе кивнул. За последние месяцы я достаточно изучил расклад сил в партийном руководстве.

Бауман поднялся из-за стола, подошел к окну. Его фигура четко вырисовывалась на фоне падающего снега.

— Крестовский умеет находить покровителей, — он говорил, не оборачиваясь. — У него связи и в Промбанке, и в ВСНХ. А теперь еще и правые в ЦК.

Он нервным движением достал новую папиросу из портсигара с монограммой «К. Б.»:

— Вы же понимаете, Леонид Иванович, сейчас идет большая игра. Вопрос о путях индустриализации. Правые настаивают на максимальной свободе для частного капитала.

В коридоре послышались голоса. Бауман дождался, пока они утихнут:

— Даже если мы докажем махинации Крестовского, они попытаются замять дело. Скажут — издержки нэпа, исправим, проведем разъяснительную работу.

Я молчал, наблюдая, как он нервно ходит по кабинету. Его тень металась по стене под портретом Ленина.

— Нужно идти выше, — наконец сказал я. — К товарищу Сталину.

Бауман резко остановился. В тишине кабинета было слышно, как потрескивает папироса.

— Вы понимаете, что предлагаете? — он снял пенсне, близоруко щурясь. — Это совершенно неприемлемо. Даже если бы я согласился, это очень… очень рискованно.

— Товарищ Сталин сейчас как раз занимается вопросами индустриализации, — я говорил спокойно, хотя внутри все напряглось. — У меня есть не просто компромат на Крестовского. У меня есть доказательства несостоятельности всей их политики.

Бауман вернулся к столу, тяжело опустился в скрипнувшее кожаное кресло:

— Объясните.

— Смотрите, — я разложил документы веером. — Вот технические доказательства, их хваленая технология не работает. Через три месяца начнутся аварии. Это уже не просто производственный вопрос, это вопрос обороноспособности.

Я достал заключение Величковского:

— А вот доказательства связей с немецкими фирмами. Они не развивают отечественную промышленность, они просто паразитируют на старых германских патентах. И выводят валюту через Ригу.

Бауман взял документ, его пальцы слегка подрагивали:

— Но почему именно к Сталину?

— Потому что это системный вопрос, — я понизил голос. — Частники вроде Крестовского не создают новых технологий. Они не строят будущее промышленности. Они просто выкачивают прибыль, используя старые наработки и коррумпированные связи.

За окном прогрохотал последний трамвай. Бауман молчал, разглядывая документы через свое пенсне. Я видел, как работает его мысль.

— А что вы предлагаете взамен? — спросил он наконец.

— Новую модель, — я достал из портфеля еще одну папку. — Частная инициатива под государственным контролем. Не просто владение заводами, а создание новых технологий. Не вывод капитала за границу, а развитие отечественной промышленности.

Бауман подался вперед, его утомленные глаза вдруг заблестели:

— Конкретнее.

— Вот план модернизации нашего завода, — я разложил чертежи. — Полностью отечественная разработка. Производительность выше на сорок процентов, расход топлива меньше на четверть. Главное, никакой зависимости от иностранных патентов.

Он внимательно изучал цифры. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и тиканьем часов. С улицы доносился приглушенный шум мотора, видимо, партийная «эмка» во дворе райкома.

— Допустим, — Бауман наконец поднял глаза. — Как вы видите практические шаги?

Я достал блокнот в кожаном переплете:

— Первое — подготовить докладную записку для товарища Сталина. Не просто разоблачение Крестовского, а анализ всей ситуации в промышленности. С конкретными предложениями.

— Кто будет готовить?

— Техническую часть — Величковский. Он сейчас в Москве, его авторитет в научных кругах безупречен. Экономические расчеты сделает Котов, он еще земской выучки специалист. А общий анализ общий анализ я возьму на себя, — я сделал паузу. — У меня есть опыт подготовки таких документов. И еще есть человек в наркомате, который поможет правильно оформить все материалы.

Бауман понимающе усмехнулся.

— Второе, — продолжил я, — нужно подготовить почву. Через вашего человека в секретариате ЦК организовать случайное знакомство с документами для кого-то из ближнего круга товарища Сталина.

— Есть определенные возможности, — Бауман задумчиво потер переносицу. — Кагановичу как раз поручено курировать вопросы промышленности.

Он встал, прошелся по кабинету. Его шаги заглушал толстый ковер с геометрическим орнаментом, единственная роскошь в аскетичной обстановке:

— А третье?

— Третье — подготовить показательные испытания нашей технологии. Так, чтобы результаты были абсолютно неоспоримы. Пригласить военную приемку, представителей ВСНХ, научно-технический совет и другие заинтересованные стороны.

Бауман кивнул:

— А Крестовский?

— А Крестовский пусть тоже присутствует, — я позволил себе легкую улыбку. — Вместе со своими покровителями из правой оппозиции. Пусть сами убедятся в провале своей технологии.

Бауман остановился у окна, его силуэт четко вырисовывался на фоне падающего снега:

— Вы понимаете, на что идете, Леонид Иванович? — он говорил очень тихо. — Это не просто аппаратная борьба. Вы бьете по серьезным интересам. У Крестовского покровители не только среди правых.

Он повернулся, его лицо в полутьме кабинета казалось осунувшимся:

— Если… — он запнулся, подбирая слова, — если вы провалитесь, все будет очень плохо. Обвинения в саботаже, арест, приговор. В лучшем случае срок. Мало ли что может произойти.

Я молча кивнул. Прекрасно понимал, что рискую головой. В самом прямом смысле. Слишком уж густая заварилась каша.

— И еще, — Бауман нервно поправил пенсне. — Серго… товарищ Орджоникидзе. Если ваш план не сработает, если товарищ Сталин не поддержит предложение… — он покачал головой. — Серго не прощает тех, кто действует через его голову. Он сотрет нас в порошок. Всех. И меня, и вас, и ваших людей.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Где-то в коридоре часы пробили полночь.

— Решайте сами, Леонид Иванович, — Бауман вернулся к столу. — Я… постараюсь помочь, чем смогу. Но официально наш разговор не состоялся. Вы же понимаете?

Он начал собирать документы:

— И еще. Если решитесь, действовать надо быстро. Пока Крестовский не успел закрепить свой успех. У нас есть еще один шанс, — Бауман понизил голос почти до шепота. — Через неделю закрытое партийное собрание по вопросам индустриализации. Каганович будет делать основной доклад.

Он оставил документы, повернулся, отошел и достал из сейфа «Моссер» тонкую папку:

— Вот предварительная повестка. Лазарь Моисеевич особенно интересуется темой технологической независимости от Запада. Если ваши материалы попадут к нему до собрания, можно будет встретиться с ним.

— А Сталин будет? — я старался говорить как можно безразличнее.

— Обычно он присутствует на таких собраниях, — Бауман снова нервно поправил пенсне. — Слушает, почти не вмешивается. Но потом… потом принимает решения.

Он вдруг улыбнулся какой-то невеселой улыбкой:

— Знаете, у товарища Сталина есть интересная особенность. Он очень внимательно относится к техническим деталям. Особенно когда речь идет об оборонной промышленности.

Я встал, собирая документы в портфель. За окном все еще темно, до зимнего утра далеко, ночь кажется невозможно долгой.

— Спасибо, Карл Янович, — я протянул руку. — За все.

— Не благодарите, — он ответил крепким рукопожатием. — И будьте осторожны. Очень осторожны.

Когда я вышел из здания райкома, снег уже прекратился. Степан дремал за рулем «Бьюика», укутавшись в пальто с поднятым воротником.

Я постучал в окошко, чтобы разбудить его. Из райкома мы поехали домой. Несколько часов сна не принесли отдыха. В голове крутились варианты выхода на Кагановича.

К семи утра я уже сидел в кабинете. На столе дымился крепкий чай. Агафья Петровна знала, что нужно после таких ночей.

Первый вариант казался самым очевидным. Через технический совет ВСНХ.

У нас там связи, особенно после того случая с поставками немецкого оборудования. Я позвонил Штрому, но тот огорчил. Все подходы к секретариату Кагановича перекрыты после недавней чистки аппарата.

Второй путь, через Промакадемию, тоже оказался тупиковым. Величковский связался с знакомыми профессорами, но выяснилось, что научно-технический совет сейчас в опале, после критики со стороны партийного руководства. Тьфу ты, тут тоже глухо.

К вечеру я попробовал третий вариант, через профсоюзы. Глушков организовал встречу с председателем месткома ВСНХ, но тот только развел руками. Каганович сейчас занят чисткой партийного аппарата, к нему не пробиться.

В обед я сидел в кабинете, рассеянно глядя на падающий за окном снег. На столе лежали бесполезные пока документы о махинациях Крестовского.

И тут память услужливо подбросила эпизод из прошлой жизни. 2019 год, такая же безвыходная ситуация с конкурентом. И толковый совет знакомого полковника ФСБ. Иногда к высоким кабинетам ведет неожиданная тропинка.

Я потянулся к телефону:

— Будьте добры, соедините с товарищем Рожковым из ОГПУ. Да, я понимаю, что занят. Скажите, звонит Краснов, по срочному вопросу.

Через пять минут в трубке раздался знакомый бесцветный голос:

— Слушаю вас, Леонид Иванович.

— Нужно встретиться. Сегодня.

Пауза была совсем короткой:

— Вы знаете, где именно. Через час.

Да, я знал. Тоже конспиративная квартира. Покровка, семнадцать. Квартира восемь.

Дверь открылась без скрипа, Рожков следил за такими мелочами. В прихожей пахло сыростью, дешевым табаком и почему-то яблоками. На вешалке несколько потертых пальто, все неприметных цветов и фасонов.

— Проходите, Леонид Иванович, — Рожков говорил обычным бесцветным голосом. — Чай? Или что покрепче? У меня тут есть любопытный экземпляр, конфискованный «Камю», еще довоенной выдержки.

Я улыбнулся, его страсть к изъятому алкоголю хорошо известна. Каждая бутылка имела историю, и Рожков любил их рассказывать.

— Спасибо, но лучше чай. День выдался тяжелый.

— Как угодно, — он достал из буфета пузатый чайник с отбитым носиком. — Между прочим, китайский. Из личных запасов бывшего торгпреда в Харбине. Интересная история вышла с этим чайником.

Мы устроились за колченогим столом. Рожков заварил чай какими-то особыми движениями. В его исполнении даже это выглядело как спецоперация.

— Ну-с, — он разлил чай по стаканам в мельхиоровых подстаканниках, — рассказывайте, что там у вас за срочность такая. Не просто же так вы меня от вечернего чтения отчетов оторвали?

Я знал эту его манеру, начинать серьезный разговор с бытовых мелочей. За неприметной внешностью и показной простотой скрывался очень непростой человек.

Мы еще минут десять говорили о книгах, китайском чае и последних театральных премьерах. И только когда чай в стаканах остыл, Рожков вдруг резко сменил тон:

— Ну, теперь о деле. Что там у вас с Крестовским?

Я молча выложил на стол первый документ, квитанцию рижского банка.

— Любопытно, — он взял бумагу двумя пальцами, будто та могла испачкать. — А это весьма любопытно.

Второй документ, шифровка из берлинского торгпредства, заставила его чуть приподнять брови. А когда я разложил схему движения средств через подставные фирмы, он впервые за вечер проявил явное удивление:

— Вот оно что… — Рожков рассеянно потрепал шевелюру. — А мы-то думали, он через Стокгольм работает. У нас там целая разработка была.

Он помолчал, разглядывая документы:

— И давно вы за ним следите?

— Материалы свежие, — я отхлебнул остывший чай. — Есть еще кое-что интересное. Например, его встречи с представителями «Круппа». Неофициальные встречи.

Рожков покачал головой:

— Знаете, Леонид Иванович, а ведь мы его пасли больше года. И ничего такого не раскопали, — он постучал пальцем по квитанции. — А вы за пару недель раскопали все его схемы. Даже неудобно как-то.

Я заметил, как его рука машинально потянулась к карману, где лежал портсигар с «Герцеговиной Флор», но остановилась на полпути:

— Только это все сейчас, — он сделал характерный жест рукой, — все это пока придется придержать.

— Почему?

— Крестовский сейчас неприкасаемый, — Рожков говорил уже совсем тихо. — Рыков его лично опекает. Да и Бухарин благоволит. Правые в силе, а он у них вроде как образцовый пример «красного промышленника».

Он все-таки достал папиросу:

— Даже если мы сейчас предъявим все эти материалы, их просто положат под сукно. Время не пришло.

Я смотрел, как струйка дыма поднимается к потолку. В комнате повисла тишина, только за окном шумел зимний город.

— А что если… — начал я, — что если зайти с другой стороны?

Рожков чуть прищурился:

— Например?

— Говорят, товарищ Каганович сейчас курирует промышленность.

— Каганович, — Рожков медленно затянулся. — Интересный ход. Только как вы хотите к нему подобраться?

— Я пробовал, — ответил я. — Три разных варианта. Через технический совет ВСНХ глухо. Через Промакадемию тоже ничего. Даже профсоюзы не помогли.

— Да, — он усмехнулся, — Лазарь Моисеевич после недавней чистки аппарата все подходы перекрыл. Такая крепость теперь неприступная. Куда бы деться.

Он вдруг замолчал, глядя куда-то мимо меня. Я уже знал эту его привычку, так он обычно обдумывал особо деликатные вопросы.

А теперь Рожков вдруг как-то по-особому прищурился:

— Забавно. А ведь мы как раз недавно закончили разработку по его аппарату. Плановая проверка благонадежности — сами понимаете, после «Шахтинского дела» проверяем всех. И там такие любопытные детали всплыли, что все ахнули.

Он подошел к буфету, достал из шкафа саквояж для документов:

— Вот, собственно, материалы. Девять человек из ближнего круга. У каждого свои маленькие тайны.

Рожков начал перебирать папки в саквояже:

— Так, этот запойный… этот на бегах разоряется… этот с машинисткой… А вот! — он вытащил одну из папок. — Самое интересное. Добролюбский, Николай Феоктистович. Помощник Кагановича. Очень любопытная фигура. Помощник Кагановича, Добролюбский. Николай Феоктистович.

Он вернулся с папкой:

— На виду идеальный партиец. С пятнадцатого года в партии, безупречная репутация, само партийное благочестие. Ни одного пятнышка в анкете.

Открыл папку и порылся в бумагах:

— А вот что любопытно… — он сделал паузу. — Есть у товарища Добролюбского одна маленькая слабость. Весьма пикантного свойства.

Он достал из папки фотографию. Протянул мне. Худощавый человек в простом полувоенном костюме выходит из букинистического магазина, прижимая к груди какой-то сверток.

— Страстный библиофил наш Николай Феоктистович. Особенно… — Рожков понизил голос, — особенно по части редких парижских изданий определенного содержания. Понимаете, о чем я?

Он достал из папки еще один конверт, аккуратно разложил несколько почтовых карточек:

— Вот, например, знаменитая серия «Будуар мадам де Помпадур», отпечатанная в Париже в 1902 году. Сепия, ручная раскраска акварелью. Наш Николай Феоктистович за одну такую открытку отдал старинный перстень с рубином.

На пожелтевших карточках были изображены дамы в стиле «ню» эпохи модерн. Изящные позы, легкая вуаль, намек на будуарную атмосферу.

Ничего откровенно непристойного, но сама эстетика «прекрасной эпохи» делала эти изображения особенно пикантными. Хм, а что, интересно.

— А это, — Рожков показал другую серию, — венский альбом «Девушки в саду». Фотографии Генриха Феррари, 1907 год. Платиновая печать, раскраска пастелью. Добролюбский уже год охотится за полным комплектом.

Изысканная постановка света, цветочные гирлянды, тщательно продуманные композиции. Все создавало впечатление скорее художественных этюдов, чем фривольных картинок. Но именно эта утонченность, видимо, и привлекала коллекционеров.

Забавная эротика. В двадцать первом веке таким никого не удивишь. А в нынешнее время это позорный разврат.

— Главная его страсть, — Рожков понизил голос, — издания «Студии де Пари». Особенно серия «Ню в искусстве». Настоящий библиофильский раритет. Всего пятьдесят нумерованных экземпляров, на японской бумаге, с приложением оригинальных фотографий.

Я не сдержал улыбку.

— Знаете, какие деньги платит за эти издания? — Рожков достал еще несколько фотографий. — Месячное жалование может уйти на один альбом. А у него уже целая коллекция.

На снимках Добролюбский входил в разные букинистические магазины, встречался с какими-то неприметными людьми в подворотнях, прятал свертки под пальто.

— За дореволюционный «Пантеон Любви» отдал золотые часы своего отца-профессора, — в голосе Рожкова появились почти мечтательные нотки. — А за парижское издание девятьсот восьмого года… — он покачал головой. — В общем, азартный человек.

— И никто не знает? — я разглядывал фотографии.

— Почти никто, — Рожков снова наполнил стаканы чаем. — Дома специальная комната за книжными шкафами. Жена думает, научная библиотека. На службе образец партийной морали. А по вечерам… — он усмехнулся, — по вечерам наш Николай Феоктистович частенько наведывается в один особый салон на Сретенке. Там такие же ценители собираются.

Он достал из папки еще один документ:

— А вот это особенно интересно. Список того, что он ищет. Некоторые издания прямо уникальные, в России может быть один-два экземпляра, не больше.

Я просмотрел список. Почерк у Добролюбского мелкий, аккуратный, с легким наклоном влево. Такой бывает у педантичных, замкнутых людей.

— И что, — я поднял глаза на Рожкова, — у вас есть канал для таких поставок?

Он снова едва заметно улыбнулся:

— У нас много чего есть, Леонид Иванович. Вопрос в том, как этим правильно распорядиться.

Я его понял. Тут же сказал, как бы невзначай:

— Кстати, Сергей Николаевич, тут на днях из Риги пришла любопытная посылка. Коньяк «Мартель» дореволюционной выдержки, из погребов губернатора. И несколько пластинок с записями Шаляпина, раритетные издания «Пате», в Москве таких нет.

Рожков словно не заметил намека:

— Вот как? Интересно… А я тут на днях обнаружил любопытные документы. О поставках немецкого оборудования через Ригу. Очень странные накладные, и все почему-то в обход вашего завода.

Мы обменялись понимающими взглядами. Бартер был давней традицией наших отношений: я ему — редкие вещи и информацию о конкурентах, он мне — полезные сведения из своих источников.

— Занесу завтра, — сказал я. — Заодно обсудим эти накладные.

— И пластинки, — добавил он своим бесцветным голосом. — Особенно «Дубинушку» в исполнении Шаляпина. Говорят, уникальная запись.

Рожков любил такие тонкие игры — ничего не просить прямо, но четко обозначить свой интерес. Что ж, коньяк и пластинки — небольшая цена за информацию о Добролюбском.

Мы помолчали.

— Так вот, — Рожков аккуратно убрал фотографии обратно в конверт, — есть у нашего эстета одно любимое место. Букинистический магазин Сытина на Малой Дмитровке. Бывший, конечно. Теперь там «Книжная лавка №14», — он усмехнулся. — Заходит каждую среду, после работы. Просматривает новые поступления. Как раз завтра.

Он достал из жилетного кармана старинные часы с монограммой:

— Там как раз должна появиться очень интересная вещь. Полный комплект «Галантного Парижа» за 1904 год. В оригинальном переплете из марокена, с золотым тиснением.

— И откуда же он появится? — я понимающе взглянул на Рожкова.

— Конфискат, — он пожал плечами. — Из особняка одного арестованного вредителя и саботажника, врага трудового народа. Правда, — он снова едва заметно улыбнулся, — никто не знает, что именно этот комплект окажется в магазине. Кроме нас с вами. И еще одного букиниста, который очень хочет сохранить свою торговую точку.

Рожков встал, давая понять, что разговор окончен:

— В среду, часов в шесть вечера. Только учтите — Добролюбский очень осторожен. Никакой прямолинейности. Сначала пусть поверит, что нашел родственную душу.

У двери он вдруг обернулся:

— И еще. Если что-то пойдет не так… мы с вами не встречались. Эту папку, — он похлопал по саквояжу, — я сегодня не доставал. А вы вообще провели вечер в опере. Кажется, сегодня опять дают «Князя Игоря»?

Я кивнул. Вот мерзавец, сумел намекнуть, что знает, как я познакомился с Бауманом. Ладно. Главное, появился шанс выйти на Кагановича.

Глава 28

Компромат

Я специально задержался у витрины букинистического магазина №14 на Малой Дмитровке, делая вид, что разглядываю корешки книг. Старинные напольные часы «Густав Беккер» в глубине зала показывали без четверти шесть. Время, когда по данным Рожкова должен появиться мой «клиент».

В витрине вперемешку с дореволюционными изданиями красовались новинки этого года: томик Маяковского «Хорошо!» в ярко-красной обложке работы Родченко, свежий номер журнала «Новый ЛЕФ», «Цемент» Гладкова в издании Госиздата, брошюры о первой пятилетке. На отдельной полке — технические новинки: «Курс электротехники» профессора Круга, «Основы доменного производства» Грум-Гржимайло, переводные немецкие справочники по металлургии.

Шел мелкий снег. По булыжной мостовой процокала пролетка, обдав грязью начищенные бока припаркованного у обочины «Форда-А». Судя по номерам, служебная машина какого-то советского учреждения.

Товарищ Добролюбский появился точно по расписанию. Я сразу узнал его по фотографиям из досье.

Худощавый, в сером костюме-тройке от Журкевича, с потертым портфелем из свиной кожи. Нервным жестом поправил узел галстука, украшенного булавкой с жемчужиной, типичный жест человека, который боится быть узнанным.

Он торопливо нырнул в полуподвал магазина. Я выждал пару минут и последовал за ним. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Добролюбский уже скрылся за китайской ширмой с драконами. Там находился особый отдел «только для знатоков».

В магазине, несмотря на поздний час, было несколько посетителей. У полки с техническими книгами склонился молодой инженер в потертой кожанке, судя по въевшейся в руки смазке, с какого-то завода. Он внимательно листал последний номер журнала «Предприятие», делая пометки в блокноте.

В углу примостился пожилой учитель в чиненой гимназической тужурке. Из тех, кто продолжал преподавать и при новой власти. Он бережно перебирал старые издания классиков, видимо, подыскивая что-то для своих уроков. Его видавший виды портфель был перетянут бечевкой.

У прилавка спорили двое комсомольцев в полушубках, разглядывая только что вышедший сборник «Молодая гвардия». Один держал под мышкой «Капитал» Маркса в новом издании, судя по всему, слушатель рабфака. Второй, со значком ОСОАВИАХИМ на груди, листал брошюру «Воздушный флот страны Советов».

Не теряя времени, я последовал за Добролюбским. Он стоял у полки с книгами, ко мне спиной. Уже успел что-то взять и рассматривал, наклонив голову.

— Интересуетесь искусством, товарищ Добролюбский? — негромко произнес я, выступая из тени. Приблизился к объекту сбоку.

Он вздрогнул, чуть не выронив альбом в марокеновом переплете. На обложке золотом тисненые обнаженные нимфы.

— Вы… вы кто? — его голос дрогнул.

— Неважно. Важно другое. Что скажут в райкоме, узнав об увлечениях ближайшего помощника товарища Кагановича? Порнографическая литература, буржуазное разложение. Появятся многочисленные вопросы.

Краска схлынула с лица Добролюбского. Руки, державшие альбом, затряслись.

— Послушайте, это недоразумение. Я просто изучаю западное искусство исключительно с научной точки зрения.

— Да? — я достал из кармана стопку фотографий. — А это тоже научный интерес? Вы на прошлой неделе в салоне на Сретенке. И две недели назад — с альбомом «Девушки в саду».

Добролюбский тяжело опустился на стул. По его лбу стекали капли пота.

— Чего вы хотите? — глухо спросил он.

— Пустяк. Пропуск на закрытое партийное собрание по вопросам индустриализации. И ваше молчание о нашей встрече.

— Это невозможно! Там будет сам товарищ Сталин.

— Тогда, может быть, обсудим ваши художественные пристрастия на бюро райкома?

Он сломался. Я видел это по его глазам, загнанным, потухшим. Убежденный большевик, попавшийся на постыдной слабости.

— Хорошо, — прошептал он. — Я сделаю пропуск. Но больше никаких требований!

— Разумеется. Мне нужно только попасть на собрание.

Я протянул ему конверт:

— Здесь негативы тех фотографий. Получите после собрания, если все пройдет гладко. А сейчас, верните альбом на место и уходите. И помните, одно неверное движение, и фотографии окажутся на столе у товарища Кагановича.

Когда за ним закрылась дверь, я перевел дух. Рожков не подвел, информация оказалась точной. Теперь у меня появился пропуск в высокие кабинеты. Оставалось правильно им распорядиться.

Подождав немного, я вышел следом за Добролюбским.

Комсомольцы как раз расплачивались за книги, звеня медной мелочью. Учитель, так ничего и не купив, аккуратно положил томик Пушкина обратно на полку. Видимо, цена оказалась не по карману. Молодой инженер все еще делал выписки из технического журнала, иногда поглядывая на часы. Похоже, убивал время перед вечерней сменой.

За окном магазина в самом разгаре холодный зимний день. По Малой Дмитровке спешили прохожие, пряча лица от дождя.

Где-то вдалеке прогудел трамвай. Я вышел на улицу, поднял воротник пальто. Прошел пару кварталов, забрался в «Бьюик». Отправился на работу.

Мой кабинет в заводоуправлении напоминал штаб перед наступлением. Стол заставлен документами, чертежами и справками.

Английские часы «Хендерсон» на стене показывали начало одиннадцатого вечера. До собрания оставалось меньше суток.

— Давайте еще раз пройдемся по всем пунктам, — я обвел взглядом соратников.

Величковский сидел в кресле у окна, его седая бородка подрагивала от волнения. Рядом примостился Сорокин, то и дело протирая запотевшие очки. Котов раскладывал на столе финансовые документы, его въевшаяся привычка бухгалтера к порядку сейчас как нельзя кстати.

— Начнем с технической части, — я кивнул Величковскому. — Николай Александрович, ваш доклад должен быть предельно четким. Максимум пятнадцать минут.

— Я подготовил сравнительные таблицы, — профессор достал из потертого портфеля стопку бумаг. — Вот здесь наглядно видно разницу в структуре металла. А это — графики испытаний на разрыв. Даже неспециалисту понятно.

— Стоп, — прервал я его. — Никаких сложных терминов. Говорите простым языком. Сталин не любит наукообразности.

Величковский кивнул, делая пометки в блокноте.

— Александр Владимирович, — повернулся я к Сорокину, — ваша часть — экономические расчеты. Покажите, насколько наша технология эффективнее.

Молодой инженер раскрыл папку с диаграммами:

— Расход топлива меньше на двадцать пять процентов, производительность выше на сорок процентов. Вот сравнительные данные.

— Короче. И добавьте про оборонный заказ. Особо подчеркните риски использования стали Крестовского в военной технике.

Сорокин быстро записал что-то в блокнот.

— Василий Андреевич, — обратился я к Котову, — теперь финансовая часть.

Главбух разложил документы веером:

— Вот доказательства вывода валюты через рижские банки. Здесь поддельные накладные на оборудование. А это квитанции о переводах в швейцарские банки на подставных лиц.

— Хорошо. Но начнем не с этого. Сначала технические проблемы, потом экономика, и только потом махинации. Нужно, чтобы компромат выглядел не целью, а следствием проверки.

В дверь постучали. Вошел секретарь с подносом:

— Леонид Иванович, я вам чаю принесла. И бутерброды. Вы же с утра не ели.

— Спасибо, — я взглянул на часы. — Что там в приемной?

— Товарищ Глушков ждет. Говорит, срочные новости по Крестовскому.

— Пусть подождет еще десять минут. Закончим с документами.

Я достал папку с показаниями Колосова:

— Это прибережем напоследок. Если Крестовский начнет отбиваться, ударим по полной. Василий Андреевич, сделайте выписки, только самое важное.

Котов углубился в бумаги, быстро делая пометки в конторской книге.

— Теперь о завтрашнем дне, — я достал план заседания. — Каганович выступает в середине. Потом содоклад от ВСНХ. Наша очередь примерно через час после начала. Будьте готовы.

За окном прогудел заводской гудок. В цехах в очередной раз менялась смена. А у нас впереди еще долгая ночь подготовки.

Я отхлебнул остывший чай и взглянул на команду. Величковский что-то быстро записывал, шевеля губами. Сорокин колдовал над диаграммами. Котов методично раскладывал документы по папкам.

Все как в прошлой жизни, подумал я. Только тогда готовились к советам директоров и аукционам. А теперь к партийному собранию, где решится судьба завода. Но суть та же тщательная подготовка, внимание к деталям, учет всех возможных поворотов.

— Пригласите Глушкова, — сказал я секретарю. — Посмотрим, что там у него за новости.

Глушков вошел стремительно, на ходу стряхивая снег с потертого пальто. Его обычно невозмутимое лицо выражало тревогу.

— Леонид Иванович, плохи дела. Крестовский готовит провокацию на завтра.

— Конкретнее.

— Мой человек в типографии «Рабочей Москвы» говорит. Готовят статью. Дескать, ваша технология это плагиат немецких разработок четырнадцатого года. И будто бы есть письмо от какого-то германского профессора с доказательствами.

Величковский возмущенно фыркнул:

— Это же абсурд! Чистейшая клевета! У меня все расчеты есть.

— Погодите, — прервал я профессора. — Что еще, Глушков?

— Еще серьезнее. Крестовский встречался сегодня с группой рабочих с нашего завода. В пивной на Пятницкой. Пять человек, все из мартеновского цеха. Обещал им по сотне рублей, если завтра устроят скандал на проходной ЦК. Дескать, администрация завода угнетает рабочий класс, зажимает инициативу снизу.

Я выругался про себя. Грамотный ход, попытаться сорвать мое выступление через «возмущение рабочих масс».

— Это не все, — Глушков понизил голос. — Главное, завтра на собрании будет Рыков. Крестовский полчаса назад встречался с его секретарем в ресторане «Метрополь». Похоже, они решили всерьез вступиться за своего человека.

Вот это действительно серьезный удар. Рыков, председатель Совнаркома, главный защитник частного капитала в партийной верхушке. Если он открыто поддержит Крестовского, будет плохо.

— Ваши люди знают этих рабочих? — спросил я Глушкова.

— Всех пятерых. Старший это Горюнов из второй бригады, остальные его дружки.

— Свяжитесь с Рожковым. Пусть ГПУ возьмет их под наблюдение. И еще… — я помедлил. — Пусть проверят их прошлое. Особенно период Гражданской войны. Наверняка найдется что-нибудь интересное.

— Понял, — кивнул Глушков. — А со статьей что делать?

— В типографию не лезьте. Пусть печатают. Мы эту карту разыграем по-другому.

Глушков замолчал, а я повернулся к профессору:

— Придется перестраивать план выступления. Николай Александрович, подготовьте документы о самостоятельной разработке технологии. Все расчеты, все этапы. Покажем, что обвинения в плагиате это провокация.

— А как быть с Рыковым? — спросил Котов, нервно поправляя пенсне.

— А вот с этим, — я взял трубку телефона. — Будем решать прямо сейчас. Соедините меня с товарищем Бауманом. Срочно.

Вскоре в трубке послышался знакомый сухой голос.

— Карл Янович? — я прижал трубку к уху. — Да, понимаю, не вовремя. Но у нас форс-мажор. Рыков будет завтра на собрании.

Бауман помолчал секунду:

— Вот оно что… Крестовский добрался до верхов.

— Есть идеи?

— Возможно, — он снова сделал паузу. — Помните то досье на берлинского торгпреда? Которое вы придержали?

Я улыбнулся. Конечно, помню. Материалы о тайных встречах торгпреда с представителями «Круппа» я специально не использовал, берег для особого случая.

— Через час привезу, — сказал я. — Где?

— В моем кабинете, конечно же, где еще. Я предупрежу.

Повесив трубку, я повернулся к Котову:

— Василий Андреевич, поднимите документы по связям торгпредства с фирмами Крестовского. Особенно интересуют письма с личной подписью торгпреда.

Старый бухгалтер понимающе кивнул, доставая черную книгу.

— Глушков? — я опять посмотрел на союзника. — Вот как мы сделаем. По рабочим все решим просто, — я достал бланк телеграммы. — Срочная командировка на Урал. Для обмена опытом. Пусть Горюнов и его друзья собираются прямо сейчас. Поезд в двенадцать ночи.

— А если откажутся?

— Не откажутся. Намекните — есть информация об их прошлом. И лучше неделю провести на Урале, чем в другом месте, — я выразительно посмотрел на него.

— Понял, — Глушков усмехнулся. — А со статьей что делать?

— Свяжитесь с главредом, передайте в типографию, пусть печатают. Но утренний выпуск задержат на час. Якобы технические проблемы с ротационной машиной. А мы тем временем… — я достал из сейфа тонкую папку. — У нас есть свой материал для газеты. С доказательствами, что технология Крестовского это точная копия немецких разработок. И личной подписью германского инженера.

Величковский удивленно поднял брови:

— Но позвольте, когда вы успели?..

— Потом объясню, — отмахнулся я. — Главное, материал появится в той же газете, но на первой полосе. А статья Крестовского уйдет на третью. Глушков, передайте редактору, лично товарищ Каганович просил поставить наш материал в номер.

Когда все разошлись, я еще раз проверил документы. До встречи с Бауманом оставалось сорок минут, потом надо успеть к Кагановичу. Добролюбский организовал встречу в десять вечера в особняке на Малой Бронной.

Я набросил пальто и вышел на улицу. У подъезда ждал верный «Бьюик». Степан уже прогрел мотор.

— К Бауману, — скомандовал я, устраиваясь на заднем сиденье. — Потом на Бронную.

Автомобиль тронулся, взметая снег. Снег усилился, превращая московские улицы в зеркала, в которых отражались огни фонарей. Я смотрел в окошко и думал. Впереди важный разговор с человеком, который мог решить исход завтрашнего собрания.

Бауман поможет нейтрализовать Рыкова. А Каганович… что ж, пора использовать козырь, добытый через Добролюбского.

«Бьюик» остановился у черного входа в здание райкома. Бауман ждал меня в своем кабинете. Когда я вошел, он даже не поднял головы от бумаг.

— Значит, все-таки решили действовать через мою голову? — его голос звучал глухо. — Через Кагановича?

— Карл Янович, — спокойно ответил я. — Не хотел вас подставлять. Если что-то пойдет не так, вы окажетесь чисты.

Бауман нервно протер пенсне:

— Вы хоть понимаете, что делаете? Орджоникидзе вам этого не простит.

— Простит. Когда увидит результаты. А пока… — я достал папку с документами по «Демаг». — Вот, взгляните. Думаю, Рыков после этого дважды подумает, прежде чем выступать завтра.

Бауман просмотрел бумаги. Его пальцы слегка подрагивали.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но учтите: если провалитесь, я вас знать не знаю.

— Разумеется, — я направился к двери. — И еще, Карл Янович… Спасибо вам. За все.

Он только махнул рукой.

Особняк на Малой Бронной встретил меня ярко освещенным фасадом. Добролюбский ждал у лестницы, нервно теребя галстук:

— Товарищ Каганович в рабочем кабинете. Только… — он замялся. — Вы обещали…

— Не беспокойтесь, — я похлопал по карману с негативами. — Все будет в порядке.

Каганович сидел за столом, заваленным бумагами. В свои тридцать пять он выглядел значительно старше, сказывалась напряженная работа.

Гладко выбритое лицо с характерными чертами, высокий лоб, зачесанные назад темные волосы. Цепкий, пронизывающий взгляд черных глаз из-под густых бровей. Полные губы плотно сжаты, придавая лицу выражение жесткой решительности.

Одет он был в простой, но безупречно сшитый темный костюм-тройку, белоснежную рубашку с твердым воротничком и строгий галстук. На лацкане малый значок члена ЦК. В петлице поблескивал орден Красного Знамени. Золотая цепочка от часов пересекала жилет, партийная элита позволяла себе такие детали.

Его движения были скупыми, выверенными, ни одного лишнего жеста. Когда говорил, слегка картавил, но эта особенность произношения только придавала его речи дополнительную убедительность. Каганович принадлежал к новому типу партийных руководителей, железных администраторов, пришедших на смену пламенным революционерам.

На столе перед ним стояли нетронутый ужин и графин с нарзаном. Настольная лампа под зеленым абажуром отбрасывала резкие тени, подчеркивая его характерный профиль с крупным носом и тяжелым подбородком.

— Присаживайтесь, товарищ Краснов, — он указал на стул. — Наслышан о вас. Особенно о ваших разногласиях с товарищем Крестовским.

Я не стал отрицать, а воспользовался возможностью все объяснить.

— Это не разногласия, товарищ Каганович. Это вопрос государственной важности.

Я разложил перед ним документы:

— Вот доказательства. Технология Крестовского ведет к катастрофе. Через три месяца начнут рваться снаряды и ломаться танки.

Каганович внимательно просматривал бумаги. Его цепкий взгляд выхватывал ключевые цифры.

— А это что? — он указал на папку с финансовыми документами.

— Доказательства связей Крестовского с иностранным капиталом. Вывод валюты через Ригу, тайные встречи с немецкими промышленниками.

— Интересно, — Каганович забарабанил пальцами по столу. — Очень интересно. И что вы предлагаете?

— Разрешите выступить завтра на собрании. Дайте мне пятнадцать минут.

Он долго молчал, разглядывая меня поверх бумаг. За окном прогрохотал трамвай.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Выступите. Но учтите: если ваши обвинения не подтвердятся, мы начнем расследование в отношении вас.

— Подтвердятся, товарищ Каганович. Каждое слово.

Когда я вышел из особняка, уже начало темнеть. Промозглый ветер гнал по мостовой обрывки газет. Впереди решающее собрание.

Глава 29

Закрытое собрание

После встречи с Кагановичем я вернулся в свой особняк в Архангельском переулке. Несмотря на важность предстоящего дня, спал как убитый, привычка, выработанная еще в прошлой жизни. Перед серьезными переговорами нужно обязательно выспаться.

Встал пораньше, в шесть. На улице только начало светать. Я поглядел на оранжевое небо.

Солнце еще не видно. Но оно уже подсвечивало снизу сизое небо.

Агафья Петровна, как всегда, приготовила завтрак. Яйца всмятку, свежие булочки из французской пекарни на Мясницкой, кофе в серебряном кофейнике. Просматривая утренние газеты, я между делом просмотрел свежую почту.

Среди бумаг лежало письмо из наркомата. Запрос на техническую документацию по новой технологии.

Я усмехнулся. Елена явно специально подгадала, чтобы документы понадобились именно сегодня. Что ж, хороший предлог для встречи.

Поэтому я позвонил в наркомат:

— Добрый день. Краснов беспокоит. Получил ваш запрос. Да, могу подъехать прямо сейчас. Документы с собой.

Секретарша соединила меня с нужным отделом. Голос Елены в трубке звучал подчеркнуто официально:

— Хорошо, товарищ Краснов. Жду вас в девять в вестибюле. И да, постарайтесь не опаздывать, у некоторых, знаете ли, есть и другие дела кроме ваших.

Ох, ох, какие мы злые. Я быстро собрался и поехал на встречу с девушкой. А оттуда сразу на заседание.

Хоть и не суеверный, но подумалось, как пройдет встреча с девушкой, так и закончится заседание. Так что, надо помириться.

Елена ждала меня в вестибюле наркомата на Ильинке. Даже в этот ранний час она выглядела безупречно.

Серое шерстяное платье от Ламановой с белым воротничком, жемчужная нитка на шее, волосы уложены в модную стрижку «à la garçonne». На воротнике поблескивала неизменная брошь-молекула, подарок отца.

— О, кого я вижу! Сам товарищ Краснов снизошел до простых смертных, — она отложила свежий номер «Известий». — Решили проверить, все ли документы я достала, или есть еще что выжать из старых связей?

— Лена…

— Нет-нет, не утруждайтесь объяснениями. Я же понимаю, государственной важности дело! — она изобразила преувеличенно серьезное лицо. — Промышленность в опасности, партия зовет… А старые друзья подождут. Или поработают бесплатными осведомителями.

В вестибюле было пустынно. Только пожилой вахтер дремал за своей конторкой, да уборщица протирала массивные бронзовые перила лестницы. Где-то наверху стучала пишущая машинка.

— Послушай, я действительно…

— Собираетесь спасти отечественную металлургию? — она насмешливо приподняла бровь,но при этом нервно поправила брошь, старая привычка, выдающая волнение. — Знаешь, я все думала — почему ты так легко используешь людей? Сначала меня с архивами, теперь профессора и сотрудников. Интересно, кого еще вы успели вовлечь в свои комбинации?

— Перестань, — я подошел ближе. От нее пахло любимыми духами «Коти Шипр». — Ты же знаешь, все не так.

— Правда? — она взглянула мне в глаза. — А как? Объясните, товарищ директор. Только без этих ваших обычных недомолвок и экивоков. Я уже не та наивная девочка, что верила каждому вашему слову.

За окном прогрохотал грузовик. Утреннее солнце, пробившись сквозь пыльные стекла, заиграло в гранях хрустальной люстры.

— Хотя нет, не утруждайтесь, — она взглянула на изящные часики «Омега» на тонком ремешке. — У вас же скоро важное собрание. Не буду задерживать. Надеюсь, документы из секретного архива окажутся полезными.

Нет, она слишком обижена. Напрасно я сейчас приехал.

— Лена, после собрания я хочу встретиться с тобой.

Девушка покачала головой.

— После собрания у вас найдутся дела поважнее, — она взяла с кресла сумочку. — Знаете что? Не звоните мне больше. Ни до, ни после. И не просите помощи, ни для промышленности, ни для науки. Считайте, что связи в наркомате вам больше недоступны.

Она направилась к лестнице, но у первой ступеньки обернулась:

— И да, поздравляю с блестящей комбинацией с партийцами. Используете людей не хуже Крестовского. Даже лучше, он хотя бы не прикрывается высокими целями.

Цокот ее каблуков гулко разнесся по мраморным ступеням. Я смотрел вслед, понимая, что на этот раз все гораздо серьезнее.

Язвительность Лены всегда была защитной реакцией, чем больнее ей, тем острее становились ее шпильки. А сейчас она по-настоящему раздавлена моим пренебрежением.

После собрания, снова пообещал я себе. Обязательно все объясню. После собрания. Я не мог упускать такую классную девушку. Да и что кривить душой, связи у Лены действительно полезные.

Хотя, с другой стороны, может быть, есть смысл взять паузу в наших отношениях. Побыть подальше друг от друга. Что-то слишком быстро Лена с места взяла в карьер. Может, это она решила расстаться?

Во всяком случае, надо хотя бы остаться с ней друзьями. Нельзя, чтобы Лена перешла в стан моих врагов. Это будет слишком сильный удар. Она много знает о моих планах.

Часы на стене показывали без десяти девять. Пора ехать в ЦК.

Кстати, встреча с девушкой прошла неудачно. Неужели закрытое партийное собрание тоже пройдет по такому сценарию? Вот проклятье.

Здание ЦК ВКП(б) на Старой площади выглядело внушительно. Четыре этажа серого камня, тяжелые колонны у входа. У массивных дубовых дверей застыли часовые с винтовками.

Я приехал заранее, за час до начала. Степан остановил «Бьюик» за квартал, ближе подъезжать не рекомендовалось. Последние несколько сотен метров я шел пешком, чувствуя, как начинает ныть простреленное плечо. Папка с документами казалась неподъемной.

Первый пост охраны находился прямо на улице. Возле него меня уже ждали Величковский, Сорокин и Котов. Молодой красноармеец в идеально подогнанной форме придирчиво изучил наши пропуски, сверяясь со списком.

— Ваши документы, товарищи.

Я протянул новенький партбилет, полученный после перерегистрации. Красноармеец сверил фотографию, проверил печати. Мои спутники тоже показали документы.

— Пройдите через левый вход. К вам прикрепят сопровождающего.

В вестибюле нас встретил еще один пост. Уже в штатском, но с характерной военной выправкой. Проверка документов повторилась. К папке с бумагами проявили особый интерес.

— Разрешите? — сотрудник охраны бегло просмотрел содержимое. — Все материалы согласованы?

— Да, товарищ Каганович в курсе.

При упоминании этого имени проверка стала чуть менее придирчивой. Но только чуть-чуть.

Ко мне подошел молодой человек в сером костюме:

— Товарищ Краснов? Прошу за мной. Я ваш сопровождающий.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Красные ковровые дорожки глушили шаги. На стенах портреты вождей, строгие бра в стиле конструктивизма. Пахло свежей типографской краской и казенной мастикой для натирки полов.

На каждом этаже новый пост, новая проверка документов. Сопровождающий терпеливо ждал, пока охрана выполняет свою работу. В его взгляде читалось уважение к процедуре, здесь все подчинено строгому регламенту.

На четвертом этаже нас встретил человек в штатском, с едва заметной выпуклостью под пиджаком, где носят кобуру:

— Пропуск на оперативную проверку.

Это заняло еще десять минут. Откуда-то появился еще один сотрудник с папкой, сверил мои данные с какими-то списками. Наконец, кивнул:

— Чисто. Можете проходить.

Совещание проходило в малом зале заседаний, строгом помещении с дубовыми панелями и тяжелыми портьерами на окнах. Всего места на тридцать человек, не больше.

Котов и Сорокин заметно нервничали. Профессор держался спокойнее, но то и дело протирал пенсне, а молодой инженер судорожно перебирал чертежи.

— Спокойно, — шепнул я им. — Просто излагайте факты. Все документы у вас?

Величковский похлопал по потертому портфелю:

— Все графики испытаний здесь. И заключение военной приемки тоже.

Сорокин кивнул, прижимая к груди папку с расчетами.

В зале уже находились Орджоникидзе и Каганович, о чем-то негромко переговариваясь у окна. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, расположились руководители главков ВСНХ и военного ведомства. Еще несколько незнакомых людей сидели в углу, непривычно тихие, один нервно теребил галстук.

Ровно в десять дверь открылась. Вошел Сталин в своем знаменитом френче защитного цвета, следом Молотов и Ворошилов. Все встали.

— Присаживайтесь, товарищи, — негромко сказал Сталин, занимая место во главе стола. — Начнем.

Я заметил, как вздрогнул Орджоникидзе, только сейчас увидев меня. В его взгляде промелькнуло удивление, сменившееся гневом. Но сказать ничего не успел, заседание уже началось.

Величковский сидел справа от меня, быстро делая пометки в блокноте. Сорокин по левую руку раскладывал диаграммы. Где-то в середине стола я заметил Рыкова тот почему-то избегал смотреть в мою сторону.

На столе перед каждым участником лежала папка с материалами. Сталин неторопливо перелистывал страницы, временами делая пометки желтым карандашом. Его трубка ни разу не раскурилась, просто оставалась зажата в зубах.

Я поглядел на легендарного вождя. Сталин выглядел усталым.

Простой френч военного покроя, лицо с оспинами, заметная седина в черных волосах и усах. Левая рука чуть скована, последствие давней травмы. Говорили, что он плохо спал этой ночью, работал над документами. Но взгляд желтоватых глаз оставался цепким, внимательным.

Молотов, в аккуратном сером костюме и круглых очках, устроился по правую руку от него. Перед ним раскрытая папка с документами, на каждом листе уже появились его характерные пометки красным карандашом.

Ворошилов в военной форме, с ромбами в петлицах, заметно нервничал, вопрос касался оборонных заказов, зона его прямой ответственности.

Сталин открыл заседание без лишних формальностей:

— Товарищи, обсудим вопросы индустриализации. Начнем с доклада товарища Кржижановского.

Глеб Максимилианович Кржижановский, высокий худощавый человек с характерной бородкой клинышком и пронзительным взглядом ученого, начал первым. Говорил четко, как привыкший к лекциям профессор, время от времени поправляя пенсне:

— Товарищи, мы подошли к критической точке в развитии промышленности. Госплан подготовил анализ текущей ситуации. — Он разложил на столе диаграммы. — Вот структура наших валютных затрат на закупку оборудования. Восемьдесят процентов средств уходит на технологии, которые можно производить внутри страны. Но мы сталкиваемся с тремя ключевыми проблемами.

Его выступление завершилось конкретными предложениями по созданию системы научно-технических институтов при крупных предприятиях.

Валериан Владимирович Куйбышев, а это, оказывается, был он, плотный, коренастый, с военной выправкой и внимательным взглядом из-под густых бровей, подошел к вопросу с позиции практика:

— Вот конкретные цифры по крупным предприятиям. — Его голос звучал уверенно, каждое слово подкреплялось данными. — Там, где внедрены современные методы организации производства, производительность выше на сорок процентов. Но таких предприятий всего двадцать процентов.

Его доклад закончился предложениями по реорганизации системы управления промышленностью.

Алексей Иванович Рыков, невысокий, подвижный, с живыми глазами интеллектуала, говорил эмоционально, часто жестикулируя:

— Мы не можем игнорировать роль частной инициативы! Посмотрите на успешные примеры сочетания государственного контроля и частного предпринимательства. В той же металлургии много примеров.

Здесь его прервал Орджоникидзе. Серго, как всегда порывистый, с характерным грузинским акцентом, вскочил с места:

— Какая частная инициатива? Вы посмотрите, что творится! Вывод валюты через подставные фирмы, фиктивные контракты, технологическое отставание.

— Товарищ Серго, — примирительно произнес Рыков, — но ведь есть и положительные примеры. Тот же завод Крестовского или Краснова…

— Вот пусть Краснов и расскажет! — отрезал Орджоникидзе. — Посмотрим, что там за примеры.

Сталин молча наблюдал за дискуссией, медленно набивая трубку.

Последним выступал Николай Иванович Вавилов. Вот он какой, оказывается. Высокий, стройный, с академической бородкой и пронзительным взглядом ученого, он говорил спокойно и взвешенно:

— Научно-техническое отставание наша главная проблема. Мы провели анализ по двадцати крупнейшим предприятиям. Вот результаты… — Он разложил графики. — Там, где есть собственные исследовательские лаборатории, технологический уровень выше в разы. Пример завода товарища Краснова особенно показателен. Они создали фактически первый заводской научно-исследовательский центр.

Его выступление завершилось конкретным планом создания сети отраслевых исследовательских институтов.

Сталин слушал все также молча. Его желтый карандаш время от времени делал пометки на полях документов.

Затем слово взял академик Бардин, ведущий металлург страны. Говорил негромко, то и дело показывая указкой на иллюстрации:

— Проблема в самой технологии. Мы изучили документацию. Немецкие разработки четырнадцатого года безнадежно устарели. Нужны новые решения.

— Какие именно? — быстро спросил Сталин.

— Существует целый комплекс проверенных мероприятий. У нас есть очень интересные наработки…

Следом выступил уже Каганович. Он начал доклад, методично раскладывая документы на столе:

— Товарищи, мы провели тщательный анализ ситуации. Проблема не только техническая. Проблема в системном подходе к организации производства.

Он говорил размеренно, чуть растягивая слова, изредка поблескивая пенсне. Привел цифры по срывам поставок, указал на системные недостатки в организации контроля качества.

Орджоникидзе хмурился все сильнее. Его кавказский темперамент явно требовал немедленных действий. Наконец не выдержал:

— Что конкретно предлагаете?

— Есть два пути, — Каганович сделал паузу. — Первый — продолжать работу с существующими производителями. Второй — поддержать новые технологии, разработанные на заводах.

О, это как раз, в самую точку. Какое умелое жонглирование, сейчас как раз могу выступить и я.

— Товарищи, прозвучавшие выступления высветили ключевые проблемы нашей индустриализации. — Каганович подошел к огромной карте, висевшей на стене. — Вот наши основные промышленные центры. В каждом мы сталкиваемся с одними и теми же вопросами.

Его тонкие пальцы скользнули по карте:

— Технологическая зависимость от Запада, о которой говорил товарищ Кржижановский. Неэффективность управления, отмеченная товарищем Куйбышевым. Проблемы с научными разработками, поднятые академиком Вавиловым.

Он сделал паузу, вернувшись к столу:

— Но есть и другой аспект, о котором здесь говорили недостаточно. Это вопрос классовой сущности частного капитала. Товарищ Рыков призывает нас опираться на частную инициативу. — Каганович чуть усмехнулся. — Хорошо. Давайте посмотрим, как эта инициатива проявляется на практике.

Он достал папку с документами:

— Вот данные по крупнейшим частным предприятиям. Восемьдесят процентов из них связаны с иностранным капиталом. Не просто закупают оборудование, а имеют тайные договоренности, выводят валюту, саботируют внедрение отечественных разработок. Но есть и другие примеры. Где частная инициатива работает на благо государства. Где создаются новые технологии, готовятся кадры, развивается наука.

Он повернулся к Сталину:

— Предлагаю заслушать один такой пример. Завод товарища Краснова показывает, как можно сочетать частное управление с государственными интересами. Особенно показательна ситуация с оборонным заказом.

Сталин медленно кивнул:

— Послушаем товарища Краснова.

Я встал, чувствуя на себе пристальные взгляды. Каганович умело подготовил почву. Теперь мой доклад должен был стать практическим подтверждением его тезисов.

Глава 30

Финальная битва

Я разложил на столе документы, краем глаза отметив, как Сталин чуть подался вперед, разглядывая графики. Его потертая трубка пока так и осталась незажженной.

— Товарищи, — начал я, стараясь говорить размеренно и четко. — Перед вами результаты внедрения новой технологии производства специальных сталей. Это полностью отечественная разработка, созданная в заводской лаборатории при участии ведущих советских ученых.

Величковский согласно кивнул, его седая бородка слегка вздернулась вверх. Сорокин быстро раскладывал диаграммы, исписанные его каллиграфическим почерком.

— Первое это экономические показатели, — я указал на графики. — Расход топлива снижен на четверть, производительность выше на сорок процентов. Здесь детальные расчеты, проверенные плановым отделом ВСНХ.

Молотов через круглые очки внимательно изучал цифры, делая пометки красным карандашом. Орджоникидзе заметно успокоился, его кавказский темперамент уступил место профессиональному интересу. Он тоже быстро перелистывал бумаги, быстро отмечая нужные места.

— Второе, конечно же, качество металла, — я достал образцы. — Результаты испытаний показывают явное превосходство нашего металла над немецкими аналогами. Особенно важно для оборонных заказов.

Ворошилов подался вперед, его ромбы в петлицах поймали луч зимнего солнца из высокого окна. Военных особенно интересовал этот аспект.

За дубовыми панелями стен едва слышно гудели батареи парового отопления. Тяжелые портьеры цвета бордо приглушали звуки с улицы. На столе, покрытом зеленым сукном, поблескивали хрустальные графины с водой.

— Третий важнейший элемент это подготовка кадров, — продолжил я. — При заводе создан учебный центр. Мы готовим собственных специалистов, от мастеров до инженеров.

Каганович одобрительно кивнул, этот вопрос был его особой заботой. Рыков нервно постукивал карандашом по столу, его живые глаза интеллектуала выдавали внутреннее напряжение. Я чувствовал, что он еще нанесет удар.

— И наконец, главное, — я разложил последние документы. — План развития технологии. Создание сети заводских лабораторий, обмен опытом между предприятиями, формирование научно-производственных объединений.

Сталин впервые за все время взял один из графиков, внимательно изучая цифры. Его желтый карандаш отметил что-то на полях.

В зале повисла тишина. Только большие круглые часы на стене мерно отсчитывали секунды, да изредка поскрипывало кожаное кресло, когда кто-то из присутствующих менял позу.

— Вопросы к докладчику? — негромко спросил Сталин, откладывая график.

— Позвольте, — Рыков встал, поправляя узел темно-синего галстука. — У меня есть несколько замечаний.

Он зашелестел стопкой бумаг из кожаного портфеля:

— Во-первых, относительно оригинальности технологии. У меня здесь письмо от профессора Майера из Фрайбургского университета. Он утверждает, что подобные разработки велись в Германии еще до войны.

По залу прокатился легкий шум. Величковский дернулся, но я успокаивающе коснулся его плеча.

— Во-вторых, — продолжал Рыков, — у меня много вопросов относительно так называемых высоких экономических показателей. Наши специалисты провели анализ. При текущих ценах на сырье заявленная эффективность недостижима.

Он говорил все увереннее, его интеллигентский облик придавал словам дополнительную убедительность:

— И наконец, самое важное. Вот отчет рабочего комитета завода товарища Краснова. Цитирую: «Администрация игнорирует мнение трудового коллектива, навязывает сомнительные технические решения». Тут уже попахивает вредительством, товарищи.

Орджоникидзе нахмурился. Каганович быстро перелистывал какие-то бумаги. Сталин задумчиво разглядывал незажженную трубку.

Наконец, Рыков торжествующе оглядел зал:

— Предлагаю создать специальную комиссию для проверки всех обстоятельств. А пока воздержаться от принятия решений.

Я почувствовал, как ускользает инициатива. Рыков умело бил по самым уязвимым местам, зарубежные связи, экономика, отношения с рабочими. Классическая аппаратная комбинация.

Надо срочно что-то предпринимать. Я заметил, как Сталин снова взял в руки график с результатами испытаний. Еще не поздно привлечь его на свою сторону.

— Разрешите ответить на замечания, — я спокойно выдержал паузу, хоть и чувствовал, как немеет раненое плечо от напряжения. — Начнем с письма профессора Майера.

Я достал из папки пожелтевший документ:

— Действительно, в Германии проводились похожие исследования. Вот подшивка журнала «Stahl und Eisen» за 1914 год. Но результаты принципиально отличаются. Профессор Величковский, прошу вас.

Николай Александрович поднялся, поправляя пенсне на черной ленте. Его академическая манера говорить придавала словам особый вес:

— Немецкая технология основана на ином принципе. Они использовали добавки хрома и молибдена, что делает сталь дорогой и зависимой от импорта. Наш метод совершенно иной в корне.

— Позвольте! — Рыков попытался перебить, но Орджоникидзе поднял руку:

— Дайте договорить специалисту! Когда вы говорили, вас никто не останавливал.

Величковский невозмутимо продолжил:

— Наш метод использует особый режим термообработки и отечественные легирующие элементы. Вот результаты сравнительных испытаний.

Сталин взял протянутые графики. Его желтый карандаш быстро отметил какие-то цифры.

— Теперь об экономике, — я кивнул Сорокину. — Александр Владимирович, покажите расчеты себестоимости.

Молодой инженер, чуть покраснев от волнения, развернул диаграммы:

— При текущих ценах на кокс и железную руду мы добиваемся снижения затрат на тридцать процентов. Вот детальная калькуляция, проверенная финансовым отделом ВСНХ.

Куйбышев придвинул к себе документы, его опытный взгляд хозяйственника быстро выхватывал ключевые цифры.

— А что скажете о письме рабочего комитета? — Рыков явно приберег этот козырь напоследок.

— Очень интересный документ, — тут уже я сам вступил в бой, позволив себе легкую улыбку. — Особенно если учесть, что подписавший его товарищ Горюнов сейчас в командировке на Урале. С группой рабочих изучает внедрение новой технологии.

По лицу Рыкова пробежала тень. Он не ожидал такого поворота.

— Более того, — вдруг вмешался Каганович, постукивая карандашом по стеклам пенсне. — У нас есть протоколы партийных собраний завода. Рабочие полностью поддерживают модернизацию. Вот, пожалуйста, если хотите, можете ознакомиться.

Он бросил перед собой увесистую пачку документов, которую Глушков передал ему до начала заседания.

— Товарищи, — Рыков перешел в наступление, его глаза интеллектуала загорелись праведным гневом. — Мы увлеклись техническими деталями. А суть вопроса глубже. Частный капитал пытается проникнуть в самую сущность социалистической экономики. Разве мы можем допустить такое?

— Хватит демагогии! — Орджоникидзе вскочил, его кавказский темперамент прорвался наружу. — Давайте конкретно. Где технология лучше? У Краснова! Где производительность выше? У Краснова! А вы, товарищ Рыков, защищаете Крестовского, который гонит брак для оборонки!

Ворошилов поморщился. Этот вопрос его особенно волновал.

— Полегче, Серго, — примирительно произнес Молотов, протирая круглые очки платком из египетского хлопка. — Давайте разберемся по существу.

— А что разбираться? — Орджоникидзе порывисто шагнул к столу. — Вот результаты военной приемки. В стали Крестовского трещины после пятидесяти выстрелов. А у Краснова броня держит полную программу испытаний!

Сталин слушал молча, медленно набивая трубку душистым «Золотым руном». Его желтоватые глаза внимательно следили за спорящими.

— Предлагаю, — Каганович говорил размеренно, чуть растягивая слова, — создать комиссию. Но не для проверки, а для распространения опыта товарища Краснова на другие предприятия.

— Преждевременно! — Рыков нервно поправил галстук. — Нужно дополнительное изучение всех аспектов.

— Сколько можно изучать? — взорвался Орджоникидзе. — Пока немцы нас обгоняют? Товарищ Сталин, — он повернулся к вождю, — предлагаю принять решение сейчас!

В зале повисла напряженная тишина. Солнце спряталось за тучи, и тяжелая люстра фирмы «Моссельпром» залила помещение желтоватым светом. На стене мерно тикали часы, отсчитывая секунды до решения.

Сталин медленно раскурил трубку. Голубоватый дымок поднялся к лепному потолку, где матово поблескивала бронзовая люстра.

— Вот что, товарищи, — наконец произнес он негромко. — Вопрос действительно принципиальный…

Он сделал несколько затяжек, словно давая всем время успокоиться.

— Вопрос действительно принципиальный, — повторил он, чуть заметно растягивая слова с характерным грузинским акцентом. — Здесь товарищ Рыков защищает интересы частного капитала. А товарищ Орджоникидзе настаивает на государственном контроле.

Он выдержал паузу, по очереди разглядывая каждого. Я почувствовал себя неуютно, когда его тяжелый взгляд остановился на мне, но постарался выдержать. Сталин перевел взгляд на Рыкова:

— Но дело не только в этом. Главное — результат. А результаты у товарища Краснова лучше.

Рыков подался вперед, его холеное лицо интеллигента побледнело:

— Товарищ Сталин, позвольте заметить. Партия всегда выступала за разнообразие форм хозяйствования. Еще Владимир Ильич говорил…

— Владимир Ильич, — Сталин чуть повысил голос, — прежде всего думал об интересах государства. А что мы видим сейчас?

Он медленно взял графики испытаний:

— Сталь Крестовского не выдерживает нагрузок. Технология устарела. Валюта уходит за границу. А что мы видим на заводе Краснова? Отечественные разработки, подготовка кадров, реальные результаты. О чем вообще тут разговаривать?

Рыков нервно откинулся назад, его пальцы слегка дрожали:

— Но это противоречит нашей линии! Мы же на пленуме решили…

— Партия умеет признавать ошибки, — оборвал его Сталин. — И главное — исправлять их. Тот, кто ничего не делает, тот никогда не ошибается.

Он снова раскурил погасшую трубку. В тишине зала слышался только тихий скрип пера, Молотов что-то быстро записывал в блокнот в сафьяновом переплете.

— Предлагаю следующее решение, — Сталин говорил негромко, но каждое слово словно высекалось в воздухе. — Первое: одобрить опыт завода товарища Краснова. Второе: создать комиссию по внедрению технологии на других предприятиях. Третье…

— Это нарушение всех принципов! — Рыков вскочил, его глаза интеллектуала горели праведным гневом. — Мы не можем так просто отказаться от поддержки частной инициативы! Я требую…

— Вы требуете? — Сталин чуть приподнял бровь. В зале повисла мертвая тишина.

Орджоникидзе замер на месте. Каганович машинально протирал пенсне платком. Ворошилов побледнел, его ромбы в петлицах словно потускнели.

— Я… я имею в виду… — Рыков осекся, но тут же взял себя в руки. — Как председатель Совнаркома, я обязан отстаивать решения партии. НЭП еще никто не отменял.

— Правильно, — неожиданно спокойно согласился Сталин. — НЭП никто не отменял. Но это не значит, что мы должны поддерживать неэффективные предприятия.

Он снова взял графики:

— Вот конкретные цифры. Производительность, качество, подготовка кадров. Все говорит в пользу новой системы. Кстати, — Сталин повернулся к Ворошилову, — как там испытания брони?

— Полностью подтверждают выводы товарища Краснова, — четко доложил нарком. Он уже видел, чью сторону принял вождь и быстро сориентировался. — Его сталь превосходит немецкие образцы.

— Вот видите, — Сталин удовлетворенно кивнул. — А вы, товарищ Рыков, предлагаете и дальше зависеть от иностранных технологий?

Рыков молчал, но в его взгляде читался плохо скрытый вызов. Он понимал, что проиграл этот раунд, но явно не собирался сдаваться.

— Значит, решили, — подвел итог Сталин. — Первое: одобрить опыт завода товарища Краснова. Второе: создать комиссию по внедрению технологии. Третье: поручить товарищу Орджоникидзе подготовить план модернизации остальных предприятий. Четвертое…

Он сделал паузу, внимательно глядя на Рыкова:

— Четвертое: проверить эффективность использования валютных средств на заводе Крестовского. Товарищ Каганович, возьмите это под личный контроль.

Каганович понимающе кивнул, его пенсне поймало луч зимнего солнца.

— Вопросы есть? — Сталин обвел взглядом присутствующих. — Нет? Тогда… У меня у самого есть еще один вопрос, — Сталин снова раскурил погасшую трубку. — О решении комиссии по оборонному заказу.

По залу прокатился легкий вздох. Орджоникидзе как будто даже приподнялся с места, его кавказский темперамент снова рвался наружу. Рыков побледнел еще сильнее, машинально теребя галстук.

— Товарищ Ворошилов, — Сталин повернулся к наркомвоенмору. — Доложите результаты последних испытаний.

Климент Ефремович достал из папки с грифом «Совершенно секретно» несколько листов:

— Картина неутешительная. Броневые плиты существующего производства показывают трещины после пятидесяти выстрелов. Снарядная сталь также не соответствует техническим требованиям.

— А образцы товарища Краснова? — как будто безразлично уточнил Сталин, с интересом разглядывая клубы дыма от трубки.

— Полностью выдерживают программу испытаний. Более того, — Ворошилов сделал паузу, — по некоторым параметрам превосходят немецкие аналоги.

— Позвольте! — Рыков снова вскочил. — Но решение комиссии уже принято! Предварительные контракты подписаны, скоро будут выплачены авансы. Если уже не выплатили.

— Авансы можно вернуть, — негромко заметил Сталин. — А вот жизни красноармейцев, которые погибнут из-за некачественной брони, не вернешь.

В зале повисла тяжелая тишина. Даже часы на стене, казалось, стали тикать тише.

— Поэтому, — Сталин обвел взглядом присутствующих, — предлагаю дополнить наше решение. Пятое: отменить постановление комиссии по оборонному заказу. Шестое: передать заказ на броневую и снарядную сталь заводу товарища Краснова.

Орджоникидзе удовлетворенно кивнул. Каганович что-то быстро записал в блокнот. Молотов, как всегда невозмутимый, снова протер круглые очки.

— И последнее, — Сталин сделал паузу. — Седьмое: создать при заводе Краснова специальное конструкторское бюро по разработке новых марок стали для оборонной промышленности. Товарищ Ворошилов, обеспечьте режим секретности и финансирование.

— Но это же… это произвол! — голос Рыкова дрожал от возмущения. — Мы не можем вот так запросто менять решения официальных комиссий!

— Можем, товарищ Рыков, можем, — спокойно ответил Сталин. — Когда речь идет об интересах государства. Или вы считаете иначе?

Рыков открыл рот, но не нашелся с ответом. Его холеное лицо покрылось красными пятнами.

— Значит, решено, — подвел итог Сталин. — Товарищ Краснов, когда сможете начать поставки?

Вот зараза, я ожидал этого вопроса, но готовил другой срок. Который сейчас вряд ли кого-то удовлетворил бы. Поэтому пришлось рискнуть.

— Через две недели дадим первую партию, — я говорил уверенно, чувствуя, как за спиной скептически хмыкнул Величковский. — Производственные мощности подготовлены.

— Хорошо, — Сталин удовлетворенно кивнул. — Действуйте. Партия вас поддержит.

Это прозвучало как окончательный вердикт. Рыков сгорбился в кресле, постаревший и потерянный. Он понимал, что сегодня проиграл не просто технический спор. Это политическое поражение.

А я подумал, что две недели это очень мало. Придется мобилизовать все ресурсы, работать круглосуточно. Но отступать некуда. Теперь нужно оправдать оказанное доверие.

Величковский сзади понимающе тронул меня за локоть:

— С завтрашнего дня начинаем переналадку мартенов…

Рыков, бледный и осунувшийся, торопливо собирал бумаги в кожаный портфель. Его руки заметно дрожали.

Я заметил, как Орджоникидзе и Каганович обменялись быстрыми взглядами. Они понимали, что сегодняшнее столкновение лишь начало большой схватки. За техническим спором проступали контуры серьезной политической борьбы.

Между тем, собрание продолжалось.

— Теперь к следующему вопросу, — Сталин снова набил трубку душистым табаком. — Товарищ Куйбышев, доложите о ситуации в Кузбассе.

Валериан Владимирович встал, расправляя китель военного покроя:

— Ситуация остается достаточно сложной. Не хватает инженерных кадров. Старые специалисты либо под следствием, либо саботируют.

— Конкретнее, — прервал его Сталин. — Цифры?

— Добыча угля упала на тридцать процентов. Качество также снизилось. Металлургические заводы жалуются, что не успеют выполнить заказы.

Рыков, все еще бледный после недавней схватки, неожиданно оживился:

— Вот вам и результат! Убрали опытных инженеров, а кто остался? Выдвиженцы с трехмесячными курсами!

— А что вы предлагаете? — резко повернулся к нему Орджоникидзе. — Вернуть вредителей?

— Тише, товарищи, — Сталин постучал мундштуком по столу. — Давайте по существу.

Каганович развернул какие-то графики:

— Есть предложение. Создать в Донбассе сеть технических училищ.

Рыков демонстративно хмыкнул, но промолчал.

— Продолжайте, — кивнул Сталин.

— Базовое образование — два года. Практика на шахтах. Лучших в институты. За пять лет получим новое поколение специалистов.

Куйбышев согласно кивнул:

— Поддерживаю. Но нужны преподаватели. И оборудование для лабораторий.

— С оборудованием решим, — вмешался Ворошилов. — Военное ведомство поможет. У нас после перевооружения много станков освобождается.

Следующий час обсуждали детали программы обучения. Затем перешли к вопросу о строительстве Днепрогэса.

— Американцы предлагают поставить турбины, — докладывал Кржижановский. — «Дженерал Электрик» дает хорошие условия.

— А наши возможности? — Сталин внимательно разглядывал чертежи.

— Ленинградский металлический завод берется сделать, но сроки дает слишком большие.

— Сроки можно сократить, — снова вмешался Каганович. — Если использовать опыт скоростного производства товарища Краснова. В том случае, если он себя оправдает, конечно же.

Я заметил, как поморщился Рыков. Его явно раздражало, что его оппонент использует каждую возможность закрепить успех.

Обсуждение продолжалось еще час. Говорили о реконструкции Путиловского завода, о новых домнах в Магнитогорске, о производстве тракторов в Сталинграде.

Сталин внимательно слушал, временами делая пометки желтым карандашом. Его погасшая трубка давно лежала на столе.

Когда заседание наконец закончилось, было уже далеко за полдень. Зимние сумерки медленно наползали на Москву.

Я собрал документы в портфель из свиной кожи. Величковский все еще нервно протирал пенсне. Сорокин аккуратно складывал чертежи.

Когда все уже поднялись из-за стола, Сталин вдруг остановился у окна:

— Кстати, товарищ Краснов, — он разглядывал падающий снег, держа трубку в руке. — Как вы смотрите на то, чтобы расширить производство?

Я замер. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают паровые трубы за дубовыми панелями.

— В каком смысле, товарищ Сталин?

— В прямом, — он повернулся, желтоватые глаза внимательно смотрели из-под густых бровей. — В Нижнем Тагиле есть металлургический завод. Хорошее предприятие, но работает неэффективно. И в Златоусте похожая ситуация.

Орджоникидзе, уже направлявшийся к выходу, резко остановился. Каганович с интересом наблюдал за сценой, машинально протирая пенсне.

— Если ваша технология действительно даст обещанные результаты… — Сталин сделал паузу, разминая в пальцах щепотку табака, — можно будет подумать о создании объединения заводов. Под вашим руководством.

Рыков, уже у дверей, побледнел еще сильнее. Его пальцы судорожно стиснули ручку кожаного портфеля.

— Это большая ответственность, товарищ Сталин, — осторожно ответил я.

— Именно, — он кивнул. — Очень большая. Но партии нужны люди, которые умеют брать на себя ответственность. И главное — оправдывать ее.

Он снова повернулся к окну:

— Подготовьте предложения. После выполнения первой части оборонного заказа… — он сделал характерный жест рукой с зажатой трубкой. — Обсудим.

Я заметил, как переглянулись Орджоникидзе и Каганович. Такое предложение от Сталина значило очень многое. Фактически это карт-бланш на создание нового промышленного центра.

Рыков торопливо вышел, даже не попрощавшись. Его фигура в отлично сшитом костюме казалась сгорбленной.

— Леонид Иванович, — тихо произнес Величковский, когда мы спускались по мраморной лестнице. — Вы понимаете, что это значит? Целое объединение заводов…

Я молча кивнул. Понимал. И также понимал, что теперь времени на раскачку нет совсем.

На улице мела метель. Степан уже ждал у «Бьюика», пряча лицо в поднятый воротник. Пора возвращаться на завод. Впереди большая работа.

И еще я подумал, как все повторяется. В прошлой жизни тоже начинал с одного завода, потом создал холдинг… Только тогда это называлось «вертикально интегрированная компания», а теперь будет «объединение социалистических предприятий». Но суть от этого не менялась.

Часы на Спасской башне пробили четыре. Первый зимний день медленно угасал, расцвечивая московское небо багровыми отсветами. Где-то далеко, на Симоновской заставе, протяжно загудел паровоз. Начиналась новая эпоха.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Нэпман 1. Красный олигарх

Content

Нэпман 1. Красный олигарх

Пролог Две смерти

Глава 1 Первые шаги

Глава 2 Старая Москва

Глава 3 Ревизия активов

Глава 4 Новая команда

Глава 5 Германский след

Глава 6 Далекие планы

Глава 7 Ответный удар

Глава 8 Мудрый оракул

Глава 9 Партийные игры

Глава 10 Финансовые потоки

Глава 11 Перед стартом

Глава 12 Ловушка для оракула

Глава 13 Запуск

Глава 14 Новый фронт

Глава 15 Заказ и политика

Глава 16 Ворох проблем

Глава 17 Второй том профессора Таммана

Глава 18 Двойная игра

Глава 19 Спектакль в театре

Глава 20 Полная готовность

Глава 21 Заседание комиссии

Глава 22 После заседания

Глава 23 Сбор урожая

Глава 24 Высокий кабинет

Глава 25 Подтолкнуть к решению

Глава 26 Иностранный след

Глава 27 Разные подходы

Глава 28 Компромат

Глава 29 Закрытое собрание

Глава 30 Финальная битва

Nota bene