Анна Морозова

Клетка для бабочки

Бабочки разлетаются в жизнь.

Строчка из ненаписанной песни несозданной музыкальной группы «Подорожник»

Женские истории

© Морозова А., 2024

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2024

– А, Игорь, привет! – Михаил обрадовался звонку брата[1]. – Все, вернул я тебе супругу, спасибо ей огромное! У меня здесь прямо бригада была! А позавчера Настя уехала, мама тоже, Вера вспомнила, что она интроверт вообще-то, и пошла к себе. Побежала, я бы сказал. У нее там берлога получилась: снег с крыши съехал и соединился с сугробом. Как это – когда сталагмиты и сталактиты срастаются… не помню.

– Что, тихо слишком? Хочешь, зайду? – Игорь, расстегнув куртку, стоял в холодной кухне садового дома, но ему было жарко от работы, и приятно ныли натруженные плечи. – А что, снег я уже везде, где можно, почистил, с теплицы поскидывал, деревья обстучал…Что значит деревья на фига? Ну, чтобы не разломались, снег-то тяжелый. Ну да, ищу себе работу. Сам же знаешь, после Москвы хочется движения… Нет, дворником в товарищество не надо устраивать, спасибо, – улыбаясь, отвечал он младшему брату.

Миша был в этом товариществе председателем и, около трех лет назад потеряв жену, засел здесь почти безвылазно. За то время, что Игорь с помощью брата вернул семью и приобрел здесь дом, они снова сдружились, даже еще больше, чем в детстве.

– Приходи давай, у меня и заночуешь. Настю-то с детьми когда на дачу привезешь?.. Ага, сегодня уже двадцать четвертое, блин. Дел куча до Нового года. Что, тридцатого только? Работы много? Такая же фигня, ужас просто. Поночуй у меня, правда! А то аж в ушах шумит от тишины…Да, не привык. Чай или что покрепче?…Нет, я не начал, это так, забота о брате. Ты же замерз, наверное?

– Какое замерз, пар валит. Настя еще меня укутала, как на Северный полюс. А здесь тепло как-то. И тихо!

– Да, настораживает погода. Не хочется вьюги, мы от последней только-только откопались. Все, жду. Калитку отключил, заходи.

Михаил положил телефон, подошел к окну. В эту зиму он как-то особенно ощущал огромность своего дома. С тех пор, как этой осенью после года подготовки уехала на учебу Полина, он все чаще вспоминал себя в ту долгую зиму после гибели Стаси, когда хотелось выть и биться головой о стены многочисленных комнат – обо все по очереди, не пропуская ни одной стены. А потом пойти на второй круг. Спасали его тогда лишь работа и коньяк. Или коньяк и работа. И ответственность за бабу Машу, которая сильно сдала за тот страшный год. Потом наступила весна 2021 года, его день рождения, Полина, потом лето, Вера… Последний год он чувствовал себя почти счастливым. Черная дыра в душе, конечно, никуда не делась, но он привык к ней, как привыкают люди к хронической болезни с постоянной фоновой болью. Как они приучаются не обращать на эту боль внимания, но автоматически следят за ее интенсивностью, чтобы поймать момент, когда нужно принять обезболивающее, чтобы были силы жить и как-то функционировать еще день.

С ужином решили не заморачиваться: Миша достал из морозилки очередную пачку покупных пельменей, нарезал сыра, кинув кусочек Дымку, и взял с полки второй стакан для коньяка. Бутылку и свой стакан доставать было не нужно: они так и стояли посреди стола.

– Что, брат, опять? – мотнул головой Игорь, указывая на бутылку.

– Вчера. До этого последний раз сразу после отъезда Полинки. Дней десять тогда, правда. Шесть бутылок.

– Неплохо! – Игорь взял стакан, подержал в руке, поставил обратно.

– Что, не составишь компанию? – фыркнул Миша, потом со вздохом убрал бутылку в шкаф, откуда достал две банки пива. – Ну, пива-то выпьем?

– Пива можно, – кивнул Игорь и отправил в рот кусок сыра. – Как там баба Маша, козоводка-то твоя? К Новому году хоть выпишут?

– Ее уже вроде как собирались отпустить на долечивание, но решили еще подержать. Что-то в анализах не понравилось, плюс давление высокое. Ну, ты же ее знаешь: уже рвется в бой. Переживает, как я управляюсь.

– А ты полный дом женщин нагнал и замечательно управляешься, – фыркнул Игорь. – Настя хотела на пару дней остаться помогать, но тогда нужно было с Татушкой.

– Вот только Татушки мне сейчас не хватает! Отдавай ее потом на вокал, обязательно! А Настя взялась было книги пылесосить, но они чистые оказались, все-таки полки закрытые в основном. Да ей и нельзя особо с уборкой активничать: молоко прильет, мастит может начаться. Так что она была главной по разогреву пиццы и по горячим бутербродам.

– Ты прям специалист по дойным! – засмеялся Игорь. – Хотя ты прав: бывает, что девуля моя не справляется с дойкой. Ей уже интересно руками залезть в мою тарелку, и быстрей добычу в рот, пока не отняли. Ладно картошку, а если бабы-Машин маринованный огурец?

– Так что ты хочешь, ей через два дня полгода! Человек! Самый интересный возраст начинается. А скоро вообще – смотри в оба глаза, чтобы куда не залезла.

– А у нас мама, кстати, утром приехала. Настя сегодня укатила к теще на родственные посиделки, с ночевкой, там ее тетя приехала, хотят пообщаться. Так вот, мама рассказывала, как вы тут тусили со швабрами и пиццей. Знаешь, как она выразилась? «Весь дом отпидарасили!» Антон был в восторге, – засмеялся Игорь.

– Да, у нашей мамы очень образная речь! – довольно улыбнулся Миша.

От горячих пельменей с пивом и разговоров у него повысилось настроение. После ужина они прошлись по дому, в котором действительно все сияло чистотой.

– Полина как-то незаметно убирала, по системе. Обходилась без генеральных уборок. А я за эти месяцы умудрился все подзапустить. Давай тебя в Стасину комнату, поболтаем.

– Знаешь, в твоем доме начинают накапливаться комнаты без людей, это неправильно. Стасина, Полинкина, Верина… На Новый год-то хоть приедет девушка?

– Не думаю. У нее ведь там большая любовь приключилась. Как там у Пушкина: «Она сказала: это он!»

– А ты что?

– А какое право я имею на это «что»? У меня одно право: переживать, радоваться, обеспечить крепкий тыл. Финансовый и вообще… Она с начала октября не приезжала. Состыковалась тогда с Олей, дай ей Бог здоровья, золотой человек, заскочила на часок, рисунки свои сюда привезла.

– И как она выглядела?

– Ну, как выглядят влюбленные зомби? Похудела. Щеки куда-то делись. В платье, представляешь? Я и не видел ее в женской одежде, кажется: шорты, джинсы, Стасины горнолыжные штаны. – Он невесело улыбнулся. – И все в секрете держит. Я только от Оли и узнал некоторые подробности. Она и с ней не откровенничает на эту тему. А так телефон выключен вечно. Пишет раз в неделю, что все в порядке. Как маме своей, когда у меня жила. – Миша, сгорбившись, опустился на Стасину кровать, взглянул на ее фотографию: «Вот такая вот у нас зима, Стася».

– Ты, главное, с коньяком завязывай, – хмуро сказал Игорь.

– Не переживай, Вера держит на контроле. Она этого очень боится. И сама только пиво иногда. Просто как-то мне неспокойно. Знаешь, внутри, ну, как лист бумаги и его мнут, вот такое ощущение.

– Да, Настя бы оценила метафору! А я могу только одно сказать: Полина выросла, пусть делает свои ошибки. И, – он взглянул на Стасину фотографию, – положись на время. Оно свою работу знает.

– А ты Ивана Семеновича помнишь, соседа вашего? Вдовца с огромным стажем. Хотя нет, не застал ты его. Знаешь… как бы это сказать… терапевтическое значение времени несколько преувеличено. А я на него так надеялся. Хотя что я тебе рассказываю, знаешь. Это чудо, что вы с Настей снова сошлись.

– Да, знаю. И ценю это. И еще мне кажется, что ты Веру как-то не пускаешь за определенную границу, вот. Я понимаю, она интроверт – это отличная отмазка, но не пора ли как-то уже…

– Съехаться? Ты это имеешь в виду? – спросил Михаил.

– Да даже не это. У вас пока оптимально сейчас, по-моему, что-то типа гостевого брака. Учитывая твой анамнез… А пустить ее в свою душу… Вот и разгладила бы она твою мятую бумагу, – невесело засмеялся Игорь. – Не нравишься ты мне сегодня совсем. Это что, по спирали вернулась фаза жаления себя?

– Тревожно мне, говорю же. За мелкую, больше ни за кого. Баба Маша, с ее оптимизмом, скоро будет как новенькая, да и врачи там отменные. Может, на санаторий уговорится. Нагрузок, главное, поменьше ей пока. Будем следить и помогать по возможности. Вера просто умница, ты не представляешь какая! Такой сыр научилась делать! Тот, что мы сейчас ели, – это она, представляешь? Я в шоке просто. Вроде бы музыкант, не от мира сего, да? А ведь освоила! Она настроена вовсю помогать с переработкой, как окоты пойдут. А за Полинку я что-то переживаю все больше и больше. Вот я с Настей болтал и вспомнил ее старое стихотворение, поэму о собаках. Она ее лет в тринадцать или четырнадцать сочинила, помню, ты меня тогда просто задалбывал цитатами оттуда. Вот прям ходил за мной и задалбывал. Ну, мы с ней о Полинке разговаривали, а я и вспомнил вдруг:

Скорей! Бежим сквозь дождь и снег!

Там погибает человек!

Вот к чему оно вспомнилось? Может, там и правда пора спасать?

– Ты накручиваешь себя. Дай ей возможность самой начать строить свою жизнь. Все, что мог, ты для нее сделал. Теперь отойди в сторону. А с поэмой этой, кстати, смешно получилось. Настя ее напрочь забыла, представляешь? То есть вот радикально забыла. Как можно забыть такую энергичную вещь? Я ее Антошке рассказывал даже, когда он меня тянул на снегу побеситься:

– Гулять! Гулять!

Пошли гулять!

Я на снегу хочу играть!

Растает скоро этот снег,

И год мы будем его ждать!

– Я не могу пойти гулять,

Мне реферат еще писать!

– Это как Малыш ее раскручивал на прогулку. Пудель был – просто огонь!

– Да, чудесно! – засмеялся Михаил. – Слушай, я так за тебя рад! И племяшку мне сделали! Мама вообще через слово: как Таточка улыбнулась да как Таточка покакала… Даже не ожидал от нее. Антошку-то она распробовала, уже когда он человеком стал.

– Ну так материнский инстинкт наконец проснулся! Нас-то она боялась сильно облизывать, все-таки была и за отца тоже. А Настя-то как рада, что есть на кого технично спихнуть этот орущий подгузник, когда нужно! У нее сейчас непростой период: хочет усидеть на двух стульях и параллельно с этим выносила, родила и выкармливает нового человека. Знаешь, так хорошо, что она мне иногда плачется! Типа, мой бедный мозг и все такое. Значит, доверяет! Это многого стоит.

– Это да. А она что, до сих пор держится за свою работу? Я думал, после декрета уже туда не вернется.

– Да как-то так оказалось, что она там незаменима, блин. Ее эта ситуация бесит, но отказать им пока не готова. Все для них какие-то проекты делает. Ладно, само утрясется. Чего и тебе желаю. Слушай, я спать. И ты ложись давай, раз в город завтра собрался. Ну и какой тебе коньяк перед поездкой, а? Эх, все-таки не хватает Полинки. Вера с тобой деликатничает слишком.

– Да я так, к слову пришлось… Ладно, я спать. Что-то ветер снова. Надеюсь, не заметет сдуру. Спокойной ночи!

Художник Алексей Степанович долго не мог уснуть. Было 24 декабря, годовщина гибели сестры, и он до ночи разглядывал альбом с их общим детством, наблюдая, как оно перестает быть общим. Потом достал из ящика съемный диск, куда кидал все фотографии. Когда же он с ними разберется? Ведь давно планировал разложить все по папкам, кое-что напечатать в ателье. Все ждал, когда утихнет боль. А сегодня решил проверить. Ну что, допроверялся до жжения в сердце так, что не вздохнуть. Понял, что не уснет, сел в кровати, включил лампу и, жмурясь от ее света, подтянул к себе планшет. Ему очень захотелось перечитать письма Насти о его сестре, с которой они учились в параллельных классах. В то лето, когда художник купил у председателя Миши участок, он так и не собрался поговорить с ней об Оле. Сначала было неловко, а потом, когда они познакомились поближе, он все тянул с расспросами, пока не вернулся в Москву. «Защитная функция организма. Боялся, что будет все еще слишком больно», – подумал Алексей Степанович. Только той осенью он решился написать ей в Телеграм просьбу рассказать о сестре.

2.09.2021. «Дорогой Алеша, добрый вечер! Конечно, я с радостью напишу все, что вспомню, и поищу фотографии. Оля ведь была моей подругой. Нет ничего странного, что ты ту меня не помнишь. Мы встречались несколько раз, когда я заходила к вам, но мы ведь всегда тусили на кухне, поближе к чаю, а ты шел к себе и закрывал дверь. Да и подружек у твоей сестры было еще как минимум две. А я тебя сразу вспомнила, как только услышала твою фамилию и твой голос. Он у тебя совсем не изменился, такой же спокойный, чуть хрипловатый, приятной окраски. Голос человека, внушающего доверие, – тебе можно было бы сделать прекрасную карьеру телефонного мошенника © Вспомнила, и сразу накрыли картинки из прошлого. Местами грустные, местами радостные, но в целом какие-то – щемяще-тревожные, что ли. Я не скучаю по тому времени вот ничуть. Только по папе, он был замечательный! Очень его не хватает, представляешь? Не знала, что так бывает. То есть знала в теории. А потом убедилась, что выражение „оставил в душе дыру в форме человека“ – не только фигура речи. Даже дважды убедилась. Когда я уходила от Игоря, такая же фигня была. Только в случае с папой хеппи-энда не будет. Даже хорошо, что наша дружба с Олей прекратилась, пока она была жива, а то тоже бы оставила это самое. Нет, ну какое же верное выражение, а?

Значит, так. Мы с Олей познакомились классе в шестом, не раньше. Школа большая, пять потоков, да с моей-то памятью на лица… Короче, в началке булки давали, и вот один шпендик взял булку, которую кто-то надкусил и приткнул на подоконник, и начал ее ногами пинать. Потом толкнул второму, и они стали ею в футбол играть. Я хотела вмешаться, но постеснялась привлекать к себе внимание. А Оля быстро подошла, хвать пацана за шкирняк и к стенке неплохо так приложила. Еще и паразитом назвала. Второй убежал, а я булку подняла и говорю: „Давай птичкам покрошим“. Она заулыбалась и стала такая красивая! Вернее, она всегда красивая, просто я тогда прям поразилась. Глаза блестят, ноздри все еще воинственно раздуваются, сумка через плечо на спину съехала. Говорит, хорошо, что не пришибла паразита, а то еще отвечать за него! Вот такая она и была. Решительная, красивая! Очень! И очень добрая, хотя сама же меня наставляла: „Не делай добра – не получишь зла“. Слушай, я поищу фотки с того времени, мы ходили на день рождения ее одноклассницы, и нас там фотографировали. Вдруг у тебя такой нет?»

Алексей Степанович, улыбаясь, пробежал глазами свой ответ с благодарностью и отложил планшет. Настя тогда вскоре прислала три фотографии, и он был снова удивлен красотой своей сестры. А Настю так и не узнал в той блеклой девчушке с грустными глазами. «Ты сейчас интереснее гораздо», – написал он и получил ответ: «На той фотке я после Великого поста и бронхита еще не отъелась. Ну, и на фоне Оли трудно привлечь внимание. Может, это было одной из причин, почему я свернула с ней дружбу. Так бывает». Алексей Степанович спросил тогда о других причинах. «Буду думать. Отвечу обязательно. Эх, разбередил ты меня этим вопросом. Ведь прошлое и настоящее – они связаны, как бы мы ни отказывались в это верить. Забавно вообще: я сколько раз слышала, что, мол, пока не разберешься с прошлым… и все такое. Относилась всегда скептически, а потом подсела на курс „Путь художника“, там много заданий было как раз об этом. И знаешь – полегчало, очень. Ладно, заканчиваю, а пока счастливо тебе!» – последовал ответ.

* * *

Полина достала из ящика стола узкий темно – серый блокнот. Она его боялась. С опаской, чуть дотрагиваясь до скользкой холодной поверхности с острыми углами, она раскрыла первую страницу, потом перешла на страницу с закладкой. Каждый раз, когда она брала его в руки, ей вспоминалась записная книжка дяди Миши, такая приятная на ощупь, такого изумительного цвета – уютного и одновременно будоражащего воображение, как детская книжка, которую читаешь, сопереживаешь героям, но знаешь, что все кончится их победой. «Дневник самосовершенствования», – было выведено аккуратным острым почерком на первой странице этого блокнота. Вторая страница была образцом ведения записей: графы «Полезные дела», «Бесполезное времяпровождение», «Вредное времяпровождение», «Плохие поступки», «Крупные провинности ⁄ последствия», «Разное», «Главный итог дня». Виктор Аркадьевич настоятельно рекомендовал Полине не лениться и заполнять блокнот каждый вечер. Он сам через неделю переезда своей студентки в его небольшую двухкомнатную квартиру на шестнадцатом этаже торжественно вручил ей этот блокнот с заполненной первой страницей и выразил надежду, что самовоспитание в сочетании с его воспитанием «даст добрые плоды». Полина тогда с серьезным видом кивнула и вежливо поблагодарила, но сердце кольнул страх. Нет, она не боялась своего «профессора» (Полина никогда, даже в мыслях, не оскорбляла его определением «любовник»), но ей было страшно не оправдать его ожиданий. «Вдруг он узнает, что у меня на самом деле куча недостатков, и разочаруется во мне», – с замиранием сердца думала она, старательно заполняя графы серого блокнота. Самым же главным страхом Полины было опасение, что Виктор Аркадьевич откуда-нибудь узнает о ее прошлом: о домогательствах с самого детства со стороны кучи мужчин, в том числе отчима, о борделе и продаже в качестве рабыни, о том, что дядя Миша ей не дядя… «Я буду стараться и стану хорошей», – повторяла она, приступая к заполнению граф. Виктор Аркадьевич каждое воскресенье говорил: «А теперь покажи свой дневник самосовершенствования», и ее сердце замирало от сладкого и одновременно щемящего чувства благодарности к этому серьезному немолодому профессору, который заметил простую первокурсницу, выделил из толпы и сказал одну только фразу: «Ты идешь со мной», а теперь возится с ней, тратит свое время, помогая ей стать хорошей…

Михаил ехал по серым московским улицам, радуясь, что пробок мало из-за воскресенья, хотя вроде бы и католическое Рождество, и Новый год совсем скоро. Он размышлял о своем клиенте, к которому с первого дня их знакомства почувствовал теплую симпатию и желание помочь, хотя зачастую его клиенты вызывали у него какую-то неприятную смесь жалости и чуть брезгливого недоумения. «Без продажи квартиры не выпутается», – понял он на днях, вникнув в цифры стоимости и доходности его бизнеса и долгов, оставшихся после того, как партнер потребовал его располовинить, до этого замкнув ключевые процессы на себя. Теперь осталось подумать вместе с Петром Алексеевичем, как это можно сделать. Тот уже был на месте. Пожимая ему руку, Михаил с жалостью заметил, как изменился с их предыдущей встречи этот крепкий чуть седеющий мужчина с хрипловатым, низким голосом.

– Квартиру придется продавать, и быстро, – сразу приступил к самому главному Михаил. – Иначе она пойдет как залог банку, и тогда ситуация значительно ухудшится. Время работает против вас, к сожалению. У вас там несовершеннолетний прописан, сыну ведь еще нет восемнадцати? Скоро исполнится? Вы меня слышите?

Петр Алексеевич вздрогнул и отвел взгляд от голубей на карнизе соседнего здания.

– Простите… У меня семейные проблемы, все время о них думаю. Не могу сосредоточиться. – Он потер лоб с таким потерянным видом, что Михаил понял: его почти не слышат.

– Давайте сделаем так, – осторожно сказал он. – Расскажите, что за проблемы вас беспокоят. Помочь я едва ли смогу, но вдруг соображу, к кому обратиться? И вот, выпейте кофе.

– Да, пожалуй, спасибо, – неуверенно ответил Петр Алексеевич и вдруг решительно достал телефон. – Вот, взгляните, пожалуйста, и скажите, что вы об этом думаете? Там листайте дальше, несколько фото.

Набережная. На бетонном парапете примостился темноволосый паренек с аккуратной современной прической, облокотился локтем на чугунные перила с ажурной ковкой, задумался, засмотревшись вдаль. Кончик носа покраснел, и рука, сжавшая подбородок, тоже. Джинсы, черная рубашка, короткая черная куртка, небрежно расстегнутая… За парапетом видно немного песка, остатки снега, а дальше – величественная широкая река, безмятежная, как жидкое серебро. Над ней – почти такого же цвета необъятное небо, только совсем немного светлее воды. Подросток весь как на ладони. Одиночество, грусть, неуверенность, амбиции. Но больше всего одиночества. И грусти.

– Никите здесь пятнадцать, в школе организовали поездку им по Волге. Тогда у меня с деньгами все в порядке было. Мне очень нравится эта его фотография. Такой он и есть. Сейчас похудел страшно. И не дает себя фотографировать. Ему семнадцать только недавно исполнилось, 16 октября. Одиннадцатый класс. Вы дальше листайте. Это я свидетельство о рождении искал, решил, может, в его столе. Никогда я по его вещам не лазил, вы не подумайте. Просто понадобилось срочно, а Никиты дома не было. А тут на дне ящика смотрю – из тетради что-то выглядывает, думал, вдруг оно. Мало ли, в школу нужно было. – Петр Алексеевич беспомощно развел руками.

– Да вы пейте кофе-то, – подбадривающе кивнул на остывающий стаканчик Михаил. – Я сейчас все внимательно изучу, не беспокойтесь. А сын у вас симпатичный парень.

Петр Алексеевич слабо улыбнулся, пару раз прихлебнул кофе, потом опять забыл о нем, внимательно следя за реакцией Михаила.

Конверт был самодельный: просто лист бумаги для принтеров согнули пополам и чуть прошлись по двум краям степлером. Он был не заклеен. «Прочитать после моей смерти», – было выведено на нем крупными буквами. Михаил перевел телефон на следующую фотографию. Лист тетрадки в линейку, почерк сначала аккуратный, потом более небрежный, взволнованный, попадаются исправления. «Дорогой папа, я тебя очень люблю. Ты самый замечательный человек из тех, кого я встречал. Пожалуйста, пойми меня и не осуждай за то, что я сделал. Просто я так больше не могу. Я совершенно никчемный и становлюсь обузой тебе, чем дальше, тем больше. Атестат (Михаил отметил, что это слово написано с ошибкой) у меня будет плохой. Я думал, что школьные предметы не важны, потому что из меня получится стоящий музыкант, но это была иллюзия. У меня в организме явно сидит какая-то болезнь, я это чувствую. Нет сил, ничего не хочу. Чувствую себя не живым, а персонажем каким-то. Сны давят, а я их не помню. Просыпаюсь, как будто на мне мешки таскали. И это не депрессия, а что-то другое. Я тебе не помощник, а камень на шее. Даже квартиру ты продать не можешь из-за меня, чтобы восстановить свой бизнес. Я знаю, как он для тебя важен. Прости меня. Я очень устал, правда. Сегодня двадцатое декабря. Я дождусь, когда кончатся праздники, и выпрыгну из окна. Сейчас не буду. Не хочу портить Новый год. Я тебя очень люблю и хочу, чтобы у тебя в жизни все наладилось. Прости меня, пожалуйста. Никита.

Передай тете Лене, что я ее тоже очень люблю».

– Говорите, хорошо было запрятано, не на виду положил? – вернувшись к фотографии парня, спросил Михаил.

– Нет, в тетрадке в самом низу. Явно прятал. – Голос его отца стал еще более хриплый, чем обычно. Он внимательно смотрел на Михаила.

– Я сейчас пошлю фотографии своему знакомому, он разбирается в таких вещах. И вообще как-то «видит» ситуацию. Мое мнение – опасность есть, и серьезная. Знаю я этот тип людей. Молчат, «все в порядке, не беспокойтесь», а потом раз, и… вычудят что-нибудь. Ладно, посмотрим, что скажет специалист. – И Михаил переслал фото Михаилу Ивановичу, «бордельному психологу», как он его давно для себя окрестил.

Ответ пришел быстро. Михаил даже не успел допить свой кофе. Отставив стаканчик, он прочитал вслух: «В роду явно был самоубийца, и где-то очень близко. Выясните подробности: что произошло, знал ли об этом мальчик, как он среагировал. И что по душевным болезням? У мальчика я вроде бы ничего серьезного не вижу, но лучше уточните. Я на связи».

– Мать. Ему восемь было, второй класс. Поздняя осень, холодно было очень. У нее бессонница, тревожность повышенная. Врач ставила депрессию и биполярку под вопросом. Никак не могли ей лечение подобрать, все не то. Потом от бессонницы купила какие-то таблетки, но они как-то странно помогали. Может, из-за сочетания с другими. У нее возникало ощущение неузнавания всего. Она не могла мне это толком объяснить, а может, просто меня жалела. Насколько я понял, она просыпалась и чувствовала себя инопланетянином, которого закинули в нашу жизнь. Видела нас, предметы, стены и потолок, свои руки, но не понимала, что это за цветовые пятна, к чему оно все. Может быть, так начинается шизофрения или Альцгеймер какой-нибудь? Ей бы перестать пить эти таблетки, наверное. Но они помогали от бессонницы. А потом она вышла из окна. Мы с Никитой сидели на кухне, делали поделку клеевым пистолетом. Там к школе задали, из природного материала. Она была в своей комнате, может быть, спала, не знаю. Потом вышла, постояла, посмотрела молча на нас, попыталась улыбнуться. И ушла к себе. А через какое-то время я услышал звуки сирены. Это скорую вызвали прохожие. Сына я сразу же услал к соседке. У нее окна на другую сторону выходят, он не мог видеть. Она умерла сразу, восьмой этаж. Как-то так.

– Никита проходил какую-то терапию? С ним разговаривал психолог?

– Мы сразу после похорон уехали на море, в Египет. Квартиру сестра моя быстро продала по доверенности и нашла нам двухкомнатную в своем районе. Агентство хорошее попалось, все быстро сделали. Мы у нее пожили месяц где-то, пока обустраивались. Сына в другую школу перевели. Сестра, по сути, ему стала как мать. А три года назад познакомилась с одним вдовцом, и они в Болгарии дом купили. Мы к ним ездили на каникулах. Никита потом все просил меня тоже туда переехать, так ему понравилось. – Петр Алексеевич невесело рассмеялся. – Напишите это вашему специалисту, пожалуйста.

Пока Михаил набирал сообщение и дожидался ответа, его клиент молча сидел, глядя на фотографию сына, и поднял голову, только когда услышал звук принятого сообщения.

«Ему нужна встряска. Чувство, что он нужен. Иначе может и осуществить, что решил. Думайте. И привлеките рыжих братьев, у них очень нестандартно работает голова. Обязательно именно двоих. Держите меня в курсе».

– Кстати, да. – Михаил зачитал ответ и стал быстро набирать сообщение, пересылать фото и переписку.

– Спасибо, что тратите время на мои проблемы, – негромко сказал Петр Алексеевич. – Встряска, значит… И так трясет, как на вулкане.

* * *

Антон осторожно положил сестру в кроватку и, тихо прикрыв дверь спальни родителей, прошел на кухню.

– Орк спит. Ба, давай в Мортал Комбат сыгранем. А то в прошлый раз ты выиграла, нечестно.

– Что значит «нечестно»? Я честно выиграла. А что орк спит – это очень хорошая новость. Кстати, кто ее назвал орком? Ты?

– Ну да, орет потому что. От нас скоро соседи сбегут. Прикинь, ты приезжаешь к нам, а дом весь темный, только наши окна светятся, – мечтательно закончил он. – Чипсы будешь?

– Это вместе с ужином или вместо ужина? Нам твоя мама ежиков оставила полную кастрюлю, между прочим.

– Да мы и ежиков того этого, но после игры, ладно?

– Ну, пошли, только дверь открой, чтоб услышали, как проснется. И давай без звука тогда, а то Татундер нам устроит.

После игры и сытного ужина бабушка с внуками устроилась в той части перегороженной стеллажом большой комнаты, которую по привычке называли «кабинетом», хотя она все больше напоминала игровую. Они наблюдали, как забавно ползает крупная большеглазая девчушка в зеленом бодике с оленями Санта-Клауса на груди: толкается пухлой левой ножкой, делает рывок вперед, отталкивается ручками и возвращается на исходную.

– Попа тяжелая, – прокомментировала ее попытки бабушка.

– Я памперс поменял, – откликнулся Антон.

Они засмеялись. Им вдвоем было хорошо. Осталось дождаться маму, которая поехала на родственные посиделки к другой бабушке, сбагрить ей ценный груз, который сейчас, пуская слюни, буксовал на полу, и еще немножко поиграть на приставке. Или не немножко, как пойдет.

– Ба, а расскажи мне, папа какой был в детстве?

– Мечтатель. Всех жалел. Раздавал имущество. Как это сейчас модно называть – эмпат. Из увлечений – тяжелый рок, особенно зарубежных групп. И Рекс. Ну и с шестнадцати лет мама твоя, прямо очень. Остальное шло фоном. И это хорошо, потому что в его тринадцать лет твой дедушка учудил. Ну и дальше стали мы жить без него. Я старалась Игорешу оградить, конечно… Но он простил отца уже на похоронах.

– На чьих похоронах? – не понял Антон.

– Дедушки твоего, кого ж еще. Помирились.

Антон фыркнул, потом посерьезневшим голосом спросил:

– Ба, мне не передастся, ну, изменять? Это, может, как проклятие рода Баскервилей?

– Не думаю. Они это учудили по разным причинам. Дедушка твой, похоже, из-за внезапного приступа кобелизма, а Игорь – ну, говорю же, эмпатия зашкаливает.

– А это здесь при чем? – удивился Антон.

– Ну, как при чем… Пожалел он свою коллегу, а та и рада стараться, какая она несчастная, да типа неуверенная… Слово за слово… есть такая присказка, дальше неприлично.

– Я знаю дальше. Все равно не могу понять. Не до такой же степени жалеть и это… снимать комплексы. Ба, слушай, может, там гипноз какой был? Или приворот?!

– Может, и так. Ну, да это дело прошлое уже. У тебя все будет в порядке.

– Все говорят, что я похож на папу.

– Очень похож. На месте Настены я бы засомневалась, что ты от нее, – серьезно ответила бабушка, с удовольствием наблюдая, как недоумение в глазах любимого внука сменяется веселыми искорками.

Они рассмеялись.

– И на второго деда похож, золотой был человек! Оба деда твои уже на том свете. Да, жизнь!

– Ты у меня тоже золотая! – заверил ее Антон.

– Серебряная! – проведя рукой по седой стрижке, усмехнулась баба Рая.

Не успел Михаил допить кофе, как на связь вышли оба рыжих брата.

– Мы тут подумали… отец не читает? Ничего, если я анекдот расскажу, это будет очень неуместно? – прочитал он сообщение.

– Валяй, – подбодрил его Миша. Ему все больше нравились бывшие клиенты, с легкой руки которых в его жизнь вошла когда-то Полина.

– Короче. Одна старая крестьянка, когда ей вкратце пересказали проблему Анны Карениной, сказала: «Корову бы ей. А лучше две». Так вот…

– Брат-два прав, – вклинился в переписку старший из рыжих братьев. – Мы тут подумали… Ну, что у тебя козы ведь заменят одну корову? Активная работа на свежем воздухе…

– И очень нужная помощь твоей козоводке, – закончил младший брат. – Думаю, ей не хватает Полинки.

– Ну, вы даете! – быстро написал ответ Михаил. – Хотя, конечно, помощь своевременная, чего уж там. Козоводка моя в больнице. Ну а если он у меня того, как и собирался?

– Так у тебя этажность не та.

– Ну, уедет искать ту этажность, а мне отвечать, – написал Михаил, в глубине души уже склоняясь к варианту братьев и в очередной раз изумляясь результатам их совместного мозгового штурма. Вон как тогда вовремя Полину ему подогнали, когда хоть самому было искать этажность…

– Так, нужно подумать. Мальчик в таком возрасте, нужно что-то поромантичнее роли таджика. И чтобы был стимул оставаться в живых. Ты сам-то что думаешь насчет всего этого? Есть душевные силы на еще одну Полину?

– А что Полину? Я ничего и не делал особо… Ну, котенка завел если только. Она была подарочная девочка.

– Ну, так подарок же тебе, вот и подарочная! – откликнулся младший брат. – Думай, в общем, и решай. Там особо затягивать нельзя, насколько я во всем этом разбираюсь.

– Да, письмо то еще, – подхватил старший. – Но, с другой стороны, мы не знаем, насколько ты сейчас в ресурсе.

– Хотя с Полиной-то был совсем не в ресурсе. В общем, переваривай идею, мы на связи.

Михаил, не отключаясь, переслал переписку «бордельному психологу» и добавил его к беседе. Тот отреагировал почти сразу:

– Риск, конечно, дело благородное, я и сам такой. Выход интересный, братья молодцы. Но решать только тебе. Все непредсказуемо.

– Что, «обезьяна с гранатой»? – вспомнив их давний разговор про Полину, уточнил Михаил.

– Не знаю. Ничего не могу сказать. Но решение интересное, да. И они правы, нужно добавить романтизма… А бери его в заложники!

– Что?!

– Ну, не по-настоящему в заложники, конечно. А что? Ты как будто перевел долги на себя, а парень заложник. Если до его восемнадцатилетия или до скольки там лет отец не рассчитается, то бизнес и квартира твои. А заложнику главное что?

– Да откуда я знаю!

– Оставаться живым, – одновременно вклинились братья. – Мишка бордельный, ты гений!

– Ну да, у него будет типа миссия. И работа за еду. На свежем воздухе, почти курорт, чего уж. К весне будет как огурчик.

Михаил подошел к окну, где уже стоял Петр Алексеевич, и они оба уставились на голубей. Потом, будто приняв промежуточное решение, Михаил сунул ему телефон с открытой веткой обсуждения, отошел к столу, сел на удобный черный стул с металлической спинкой и стал машинально чертить на листке бумаги. Карниз, голуби. «С восьмого этажа вышла, – пришло ему в голову. – Ну да, вот с такого примерно».

На листке появился большой знак вопроса, ниже – стилизованное тюремное окно с толстой решеткой, вокруг кирпичная кладка. «Заложник», – вывел он на стене. Потом, по ближайшей ассоциации, под окном появился орел с курицей в клюве. Курица получилась упитанная, уже ощипанная и без головы. Ее толстые ножки аппетитно торчали в стороны. Рядом на земле оказалась бутылка кетчупа, потом бутылка пива… Не успел Михаил дорисовать большую банку соленых огурцов, как Петр Алексеевич подошел, сел рядом, положил телефон. «Оставаться в живых», «типа миссия», – машинально выхватил Михаил последние реплики переписки. Было тихо, только за окном у кого-то сработала сигнализация на машине – негромкое надоедливое тиликанье на одной ноте. Дорисовав банку огурцов, он принялся за небо: с одной стороны листа светило солнце с лучиками, как его рисуют дети, а с другой сверкала толстая, как сосиска, молния. Вопросительный знак между ними он еще раз обвел, отступив немного от контура. Наконец Петр Алексеевич заговорил:

– Я все сделаю. Я перепишу на вас все, что скажете, только, умоляю, давайте попробуем! Больше нет вариантов. Я уверен.

– А если он выполнит задуманное?

– Не выполнит. У него же будет миссия. Я его знаю, он надежный человек. И умеет работать, хотя сейчас ослабел сильно, конечно… У сестры моей в Болгарии так хорошо помогал сарай разбирать! Умоляю вас, пожалуйста, помогите!

– Так. Я могу его пока прописать к себе, до совершеннолетия. Вашу квартиру продаем, вы идете в комнату в спальном районе. Деньги от разницы – на погашение долгов. Комната записывается на меня, это минимизирует мои риски. Все в порядке – она возвращается вам. Моя выгода в работнике. Сейчас, действительно, его помощь по хозяйству будет очень кстати. Будет вести себя неадекватно – верну назад. Вы в этом случае останетесь без жилья. Но и без долгов зато. Не справитесь, опять влезете в долги – продадите бизнес, устроитесь на работу, снимете жилье. Мне будет компенсация за моральный ущерб в виде комнаты. И нужно оформить на меня опекунство тогда, чтобы я мог спокойно прописать Никиту, и вообще мало ли что. А вас временно лишить отцовских прав по причине тяжелой жизненной ситуации, это я все оформлю. Ну как временно, до совершеннолетия, получается, а там уже взрослый. И со школой нужно будет решать. Ему же весной выпускные экзамены сдавать? Как он учится?

– С каждым годом все хуже после того, как мать умерла. Еле на тройки по некоторым предметам. А ведь почти отличником был и музыкалку окончил с отличием. Там о нем прямо с восторгом. И он считал ее своей главной школой. Я уже советовался с директором, предлагают его оставить на второй год, так можно. Но не знаю, как ему про это сказать.

– В общем, вы готовы мне доверить сына? И никаких претензий, если что?

– Я согласен на все! Спасибо!!!

– Ну, тогда за дело!

Следующее письмо от Насти пришло не сразу. «Так. Почему мы перестали дружить. Ну да, наше общение как-то съехало на уровень приятельниц, а потом и вовсе почти сошло на нет. Так, кивнем друг другу при встрече, поулыбаемся, ну, перебросимся парой дежурных фраз. Из-за кого? Я тогда считала, что дело-то уж точно не во мне, просто у нас стало больше дел и занятий. Я получила на день рождения пуделя Малыша, потом стала ходить в клуб собаководов. Оля записалась вольнослушателем, или как это называется, в университет плюс пропадала на курсах бисероплетения и еще в каком-то кружке типа юного реставратора, что ли, при не помню каком музее. Мне это было совсем не интересно, а она не разделяла моих восторгов от секретов дрессировки. Нас объединяло – вот сейчас попробую сформулировать – во-первых, похожее восприятие мира, ну, метафизика немножко, да. Восхищение его красотой. Поиск себя и своего места, попытки понять, как все здесь устроено. Только у меня это в стихи уходило, а она через художественное восприятие шла. Этим мы и были взаимно интересны. Во-вторых, мы восхищались друг другом. Меня завораживало в ней сочетание красоты и решительности, а она „подсела на мои стихи“, это ее слова. В принципе этого сочетания больше чем достаточно, чтобы дружить всю жизнь и при разности интересов. К тому же эта разность даже могла помочь – мы ведь смотрели в одном направлении, только каждый, ну как бы сказать, через свой бинокль, что ли. Мы могли бы приобщить друг друга к своему способу восприятия. Да, так бы и было, но я свернула наше общение. А это сделала именно я, и теперь я это ясно понимаю.

Причины? Давай о них я потом напишу, а то меня зовут. А тут надо прям спокойно посидеть и подумать.

Да, вот еще: ты спрашиваешь, как там Полинка. Куча дел у нее, бегает довольная, что еще год здесь и не надо уезжать на курсы. Всем помогает по периметру, © Миша говорит, что баба Маша ее прям обожает. Ты молодец, что помог все устроить с ее занятиями.

Привет передам обязательно! Хотя вы и так в Телеграме списываетесь, она мне сказала. Ладно, пока все на этом. Лови фотку своего участка, спецом мимо прошла. Вот она, тихая осень. Которая не спросит, или как там было-то. Счастливо!»

«Эх, фотки бы отсюда тоже повыковыривать да сохранить», – подумал Алексей Степанович, разглядывая присланные Настей виды своего участка: смело штурмующие сосну красные листья дикого винограда, малиновые листочки черноплодной рябины, из которых выглядывают черные гроздья ягод, ярко-оранжевые початки облепихи с облетающей серебристыми рыбками листвой… Он помнил, как эти узенькие листочки пролетали перед ним в его последний приезд на дачу, уже другие листочки, конечно. Погодки тех, что на фото. Еще там были далекие свечки березняка, горящие на закатном солнце раскаленной медью, – бери и рисуй. И ведь собирался в этом году еще туда наведаться, да Москва затянула. Он представил, что сейчас там, ночует у Миши в библиотеке, мышцы приятно ноют после расчистки дорожки, а ступни немного горят: он перед сном выскочил босиком на снег. Потом вздохнул и продолжил чтение. Ничего, будет и у него свой дом! Уже и проект продуман, осталось денег подзаработать.

«Дорогой Алеша, привет! Ну что, продолжаю вспоминать. Представляешь, меня в прошлый раз прямо накрыло. На следующий день проснулась ни свет ни заря, только собиралась перевернуться на другой бок и снова заснуть, а тут оно. Лежала, думала. И знаешь, что поняла? Я стала отдаляться не из-за того, что у меня пудель появился. Я ведь тогда с Игорем познакомилась, там, в клубе собаководов. И как-то инстинктивно почувствовала, что ли: эти два мира, школа и клуб, не должны пересекаться. Тогда я не понимала почему, а тут „со сранья“, как тетя Рая говорит, осознала. Представляешь, я боялась знакомить Игоря с Олей! Вот такая вот загогулина. А что? Ты видел фотки, где мы рядом. Классика! Красивая подруга и я в роли некрасивой подруги. Причем, знаешь, у меня не было комплексов по поводу внешности: спасибо папе, для которого я была самой лучшей, самой умной, самой красивой девочкой на свете. Мама темы внешности избегала вообще, стараясь не замечать моего взросления, да это и к лучшему. Я себя считала не то что красивой, конечно, но вполне симпатичной. А тут Оля, и все стало прямо очень наглядно. Вот сейчас думаю, завидовала ли я ей. Знаешь, это последнее, в чем я тогда себе бы призналась, но все-таки ответ – да. Есть у меня в характере эта черта, причем в самом гадком ее варианте. Не позавидовал – захотел себе так же – постарался – получил, а позавидовал – пожалел себя – оправдал свои проблемы этой нехваткой. Как-то так. И подсаживаешься на это конкретно. Вот я, например, вам с Олей завидую, что вы были друг у друга. Мне очень не хватало в детстве и старшего брата, и младшей сестренки с разницей, как у вас. Ты был ее опорой и еще как бы мостиком между ней и миром взрослых. Мне такого мостика очень не хватало. Еще я завидовала, что у нее есть человек, который разделяет ее интересы и взгляды на жизнь, что ей не надо скрывать свои увлечения, как это было у меня со стихами. Даже два человека – бабушка еще ведь была, в честь которой ее назвали. Они друг друга просто обожали, я так поняла. Видишь, сколько поводов для зависти. Кстати, о поводах. Я тогда сообразила, почему еще так не хотела их знакомить. Они ведь оба рок-музыкой увлекались. Понимаешь? Красивая, интересная, творческая, с общими увлечениями. Слушай, а ведь я тогда все правильно сделала. Так, пока все на этом. Счастливо!

Да, хочешь прикол? Мы сегодня знаешь чем с Полиной и бабой Машей развлекались? Смотрели в Интернете по всяким таблицам и приметам лучшее время для зачатия девочки. Получилось, что прям вот срочно пора этим заняться. Понимаю, что фигня, но они меня почти убедили, представляешь? Так что пожелай нам с Игорем удачи, вдруг и правда все совпадет. И мне почему-то думается, что все получится».

«Так, это прошлый сентябрь получается? А дочка в июне родилась. Ну да, точно. Надо же… – с теплой улыбкой прикинул художник, вспоминая круглощекую, очень тяжелую и крепкую малышку с Настиными глазами – большими, ясными, внимательными. – Это сколько ей уже? Так, сейчас конец 2022, ну да, полгода». Он невольно в тысячный раз прикинул, сколько лет могло бы быть его племянникам, останься его сестра тогда живой. Он был просто уверен, что у нее родились бы мальчик и девочка. Не дождались. Почувствовал огненную тяжесть в груди, отложил планшет, подошел к окну и раскрыл его. Как и всю неделю, небо было затянуто тучами, во влажном воздухе пролетали легкие снежинки. Он осторожно вдыхал этот чуть подмороженный воздух, и вскоре жжение уменьшилось. Да, сейчас все равно легче, чем было до того, как он купил участок. «Все-таки везет мне на хороших людей», – улыбнулся он, возвращаясь к письмам в Телеграме.

– Слушай, а он совсем, что ли, не ревновал? – еле выпроводив Антона спать, спросила баба Рая у Насти, которая пыталась уговорить дочку еще хоть немного пососать молока из налитой груди. – Сцеживаться придется, похоже. Большой перерыв. А девушка ежиков натрескалась.

– Хоть чипсы Антон ей не пихал? – усмехнулась Настя, целуя в макушку дочку. – А то с него станется. Да вроде и не было ревности. Я боялась, все-таки подросток. А он, наоборот, как-то повзрослел сразу. Ну, по-взрослому стал на все реагировать. И Тутуську на него можно было сразу смело оставлять. Я не ожидала, честно говоря. Гулял с коляской, даже до сквера доходил, чтобы на свежем воздухе спала.

– Я и не сомневалась, что помогать будет. А вот ревности боялась. Даже не ревности, а что почувствует себя заброшенным.

– Игорь ему много времени уделял после рождения дочки, тоже понял, что дело пахнет керосином, – заметила Настя.

– Антоша сегодня меня расспрашивал о деде и какой был его папа в детстве. Говорит, боится, что кобелизм у него проявится в генах.

– Вы его успокоили? Хотя я не исключаю такого на самом деле.

Баба Рая кивнула.

– Он влюблялся уже в трех девочек. Ну, хоть по очереди, не параллельно. А сейчас как-то все больше его музыка затягивает, – пожала плечами Настя.

– Да, хочет свою группу.

– Даже так? Не знала. Хорошо, что у него есть такая супербабуля, с которой можно обо всем поговорить.

– Не обо всем на самом деле. Пока вы с Игорем не помирились, ваши отношения были закрытой темой.

– Вообще? – удивленно уточнила Настя.

– Вообще, – с грустной улыбкой подтвердила ее свекровь. – Давай отнесу. Спит уже бузундер. А ты в душ сходи, я буду прислушиваться.

Антон не спал, а переписывался на телефоне с Матвеем, своим одноклассником и другом по музыкальной школе, с которым строил великие планы. Они даже придумали, как назовут свою будущую группу: после долгих приятных обсуждений оба остановились на названии «Подорожник». «Ты пойми, это крутое название. С одной стороны, он как сорняк, везде растет. Не только для элиты то есть, а для всех. И он там, где люди, то есть наша группа для всех людей, понимаешь? И любит расти вдоль дорог, ну, образ дороги сразу. С другой стороны, он лечебный. Как бы простой и ценный одновременно. Лечит вот», – убеждал Антон своего друга, которому и самому нравилось это название. Вариант названия «Мир паука» было решено оставить для первого альбома. В таких приятных рассуждениях они проводили кучу времени, всегда оставаясь на связи и поверяя друг другу все свои мысли и идеи. Матвею хотелось добавить в проект долю историзма, и его мысли крутились вокруг образов вроде реки времен и теней забытых предков. Антон радостно подхватывал игру, добавляя злободневности, и в их коллекции уже были «Фараоны демократии», «Последний год перед третьей мировой», «Мы ватники», «Два первых Всадника» и подобные находки. Они, конечно, понимали, что нарушают очередность, обсуждая названия еще ненаписанных песен, но в этом занятии было что-то настолько затягивающее и вдохновляющее, что придумали себе объяснение. «У нас этап разработки концепции группы, ее основных тематических направлений», – решил Матвей. Вероятно, такой подход действительно помогал, потому что чем больше появлялось кругов на большой магнитной доске в комнате Антона, тем яснее им становилось, какой же будет их группа. Эти круги были «самодостаточность и/или одиночество», «саморазрушение: протест или уход от ответственности», «лики и маски истории», «будущее как история», «вселенная в каждой капле дождя», «невыносимая легкость бытия». Постепенно начинали приходить строчки текстов, мотивы мелодий, ритмы припевов. «Знаешь, у меня такое чувство, что эта группа уже есть в каком-то параллельном мире, а мы с тобой как археологи. Что-то находим, бережно смахиваем землю специальной кисточкой и раскладываем по полкам», – писал Матвей. «А сами еще не знаем, что же мы такое раскопали: то ли страшного тираннозавра, то ли мирного диплодока», – тут же отвечал Антон, радуясь, что у него такой умный и понимающий друг. «Или двоих сразу? А мы с тобой на одной волне», – быстро строчил в ответ Матвей. «Ага! А хорошее название для альбома: „На одной волне“, правда?»

Отец Никиты позвонил классному руководителю. Та сразу же осведомилась о самочувствии мальчика: оказывается, он еще в прошлую среду написал ей, что заболел. Потом стала говорить, что его успеваемость вызывает у всех серьезное беспокойство, и это обсуждали на последнем педсовете… Не дослушав, Петр Алексеевич извинился и прекратил разговор. Они вышли из здания и почти побежали к машине Михаила, скользя на прихватившейся от небольшого мороза слякоти перед стоянкой. Свою машину он продал еще весной.

– Болеет он, засранец. Ну да, я-то раньше выхожу. Вот же… – Он все больше закипал гневом от беспокойства, досады на сына, неловкости перед юристом.

– Успокойтесь. Едем к вам домой. Разберемся.

Звонить отец не стал, просто открыл дверь ключом. Квартира вызвала у Михаила одобрительный кивок, но он заметил и давно не мытые полы, и одну засветившуюся лампочку из трех на изогнутой дуге люстры в коридоре, и уведомление о задолженности, что так часто встречаются в квартирах его клиентов. Он разулся и прошел на кухню, предоставив отцу самому поговорить с сыном. Почти сразу к нему присоединился Петр Алексеевич, устало опустившись на стул и недоуменно потирая лоб рукой. Некоторое время они молча сидели, собираясь с мыслями. Потом хозяин попытался стряхнуть озабоченность:

– Так. Чай. Или кофе?

– Да, можно чаю, спасибо.

Петр Алексеевич прошел к кухонному столу, щелкнул чайник, заглянул в нержавеющий заварной чайничек и удивленно сказал:

– Не заваривал себе. Я-то кофе по утрам пью. А пакетики он не признает, всегда заваривает.

– То есть Никита куда-то ушел без завтрака? А сейчас уже сколько, около двух? Не знаете, куда он мог пойти?

– Получается, что я многого не знаю, – хмуро сказал отец. – Пакетики есть, зеленый. Пойдет?

Михаил кивнул. Он думал.

– Попробуйте еще раз ему позвонить, может быть, теперь отзовется. Или ждете, чтобы сам перезвонил?

– Я давно ему деньги на телефон не закидывал, – сознался Петр Алексеевич. – И так долги, а он быстро все спускает, и опять без денег. Объяснял, что тариф у него самый дешевый, не безлимит. Только чтобы на связи был.

– Ну, так на избранные номера ведь можно звонить и с нулевым балансом.

– А, точно. Но все-таки закину ему денег.

Они молча пили чай и кофе. Хозяин предложил сделать гренки, Михаил отказался. От телефонного звонка оба вздрогнули.

– Ты где? Что значит «гуляешь»? Где ты гуляешь? Иди домой срочно!

Петр Алексеевич вскочил и взволнованно заходил по большой кухне.

– У него и теплых сапог нет, в кроссовках ходит. Нога выросла, и как-то не дошли купить.

– Вот смотрите. Парень обманывает, прогуливает школу, болтается не пойми где. Вы сказали, что похудел. В доме еды особо нет, верно? Ну там, витамины, белок, все такое. Одни дешевые углеводы, да? Обуви по сезону тоже нет. То есть здоровье вряд ли крепкое, я так думаю. Поведение непредсказуемое, психика травмирована, проблемы с учебой. Так себе исходные данные. Вы для него авторитет вообще?

– Он всегда меня очень любил и сейчас любит, я уверен. И хочет меня оградить от своих проблем. Сам про сапоги не сказал, я узнал, когда начал возмущаться, что он в кроссовках по морозу форсит. Говорю, купим, а он: «Да ладно, здесь недалеко. Они теплые». Подрабатывать пытался в Интернете, с одноклассником какие-то сайты модерировали. Но там много времени уходило, я запретил. Пусть учебой своей занимается. Летом мне помогал с клиентской базой разбираться. Он хороший парень, вы не подумайте. Хотя что еще вы должны подумать, понятно, как это все выглядит.

– Я не делаю окончательных выводов на основе того, как это выглядит.

– Может быть, вы сами ему все скажете? – вдруг попросил отец.

Михаил удивленно посмотрел на него и увидел, как тот устал.

– Хорошо.

«Привет, Алеша! Я тут была в гостях у человека с аккаунтом в Одноклассниках и глянула свой класс. Господи, четверых уже нет! Трех парней и одной девочки – умерла от онкологии два года назад. Поняла, что не буду больше смотреть, не надо этого. Зато поискала фотки по Олиному классу. И еще скопировала себе на облако несколько километров беседы участников, потом пробегу глазами, сейчас прям нет времени. Ты туда не заходил? Мне кажется, что тебе в голову такое не могло прийти даже – полезть на Одноклассники. В общем, высылаю несколько фоток. В основном с выпускного, думаю, у тебя они все есть, но мало ли. И еще две с поездки, Оля на них такая деловая! Вот как в ней уживались красота и понимание этой красоты в мире с житейской практичностью и деловитостью? Ведь глянешь – такая вся из себя искус – ствоведка, а как до дела доходит, то спокойно берет на себя ответственность за всех, как будто так и надо. Откуда это у нее? Может быть, от родителей? Они-то у вас практичные вроде бы. Где-то читала, что есть две категории людей: одни на привале сразу же расслабляются и отдыхают, а другие начинают организовывать отдых, хотя устали не меньше. Вот Оля всегда была из второй категории. В поход я с ней не ходила, но зато мы делали много вылазок, которые тоже называли походами. И всю ответственность она брала на себя, даже когда идея поездки была моей. Переживала, если погода оказывалась неподходящей или где-то мы „целовали замок“ (ей очень нравилось это мое выражение, оно у меня от папы). Приходилось ее утешать, что всякое бывает. А она покупала за свои деньги что-нибудь вкусное, как будто чтобы утешить меня. Да, и правда я при ней была как при взрослом, что ли. И когда мы попадали в стремные ситуации, она инстинктивно знала, как надо действовать, чтобы не вляпаться в неприятности. Кстати, дома я врала, что мы не вдвоем, а еще и с ее старшим братом, с тобой то есть.

Мама ругалась, но папа разрешал. Мама не то что сильно переживала, просто она бы предпочла видеть дочку в церкви в ее свободное время. Все-таки жаль, что я потом отдалилась от Оли. Мне не хватало наших детских вылазок во взрослый мир. Вот сейчас представила, как мы бы подключили к ним Игоря. Нет, не надо. Я все правильно сделала. Иначе не видать мне Игоря точно. А он мой, даже несмотря на его поступок и на четыре года разлуки, как выяснилось».

Алексей Степанович настолько ярко представил, что эта история пошла бы по другому пути, что не стал читать свое ответное письмо и задумался. Так, Настя знакомит Игоря с Олей, они, конечно же, влюбляются друг в друга. Ладно, представим, что все разворачивалось бы как у Игоря с Настей. И вот сейчас у него есть племянник Антон, а Оля пишет ему о планируемой дочке. Нет, так можно себя до инфаркта довести, как папа. Ни к чему это. Надо еще пожить, осуществить свои планы. И вообще, зря, что ли, он грант выиграл на такой большой проект к годовщине Победы 1945 года? Это кажется, что до его сдачи почти три года. Так и идея масштабная, а сделана лишь шестая часть. Ничего, он еще подождет встречи с Олей. «Это мне ее не хватает, а ей совсем не скучно: уже и бабушка там, и родители».

Алексей понял, что если сейчас не заснет, то завтра рабочий день будет скомкан, а у него и дистанционное преподавание, и запись мастер-класса, перенесенная из-за его внезапной поездки в Орел, на похороны родственника. Кстати, он чуть не забыл про орловскую сметану! Стоит белое пластиковое ведро в холодильнике, килограмма на три. И даже прозрачных контейнеров купил у продавца, чтобы ее раздавать всем! Значит, в ближайшие пару дней надо устроить сметанный аттракцион. Он прошел на кухню, отрезал большой кусок черного хлеба, положил в расписную пиалушку несколько ложек густой кремовой сметаны и так наелся, что заснул с довольной улыбкой сытого кота.

Понедельник был днем генеральной уборки: профессор не любил, когда в выходные «разводили суету» в квартире. Полина вылила последнее ведро после мытья пола в унитаз, сполоснула и повесила сушиться тряпку, потом прошла на кухню и устало опустилась на табуретку. Ей вспомнилось, как дядя Миша ее останавливал, когда она увлекалась уборкой: «И так уже все блестит, как у кота яйца!» Несмотря на то что в некоторых комнатах шерсть клубилась по углам и на подоконниках были серые отпечатки кошачьих лап… Полина даже не хотела представлять, как на нее посмотрел бы Виктор Аркадьевич, позволь она себе такое вульгарное выражение. Хотя нет, представила: как на неразумное, испорченное существо, которое проще выгнать, чем исправить. «Ну да, с этим и правда проблемы. Ну а как иначе? Маме было все равно, бабушка сама была такая, да и дядя Миша тоже любитель образной речи, это у него от бабы Раи.

А Виктор Аркадьевич за меня беспокоится и желает мне добра. Тем более что я стану его женой. Он ведь из такой семьи…» – размышляла девушка, пытаясь сесть так, чтобы разгрузить спину. Табуретка была твердая и неудобная: хозяин дома считал неправильным засиживаться за пустыми разговорами. «Надо есть, чтобы жить, а не наоборот», – любил повторять он. По этой же причине он не покупал специй и соусов. Полине долго не хватало любимого карри, но потом она отвыкла и с гордостью записала это в «Дневник самосовершенствования». Ей было приятно выслушать похвалу профессора. Сдержанную, снисходительную, но все же похвалу.

Обведя взглядом чистейшую плиту, мойку и столешницу, она прошла в свою комнату. Это была небольшая комнатка с зеленоватыми обоями, и Полине нравилось, что она дверь в дверь с профессорской, но все-таки не смежная. «Я как Стася, рядышком», – с улыбкой думала она, вспоминая уютную Стасину спальню, с такой удобной кроватью… Здесь она спала на разложенном диване, на котором до нее иногда ночевала Виктория Аркадьевна, сестра профессора, «гениальный врач-гинеколог», как сказал ее брат. Полина прилегла на собранный диван, чтобы разгрузить спину. Когда профессор был дома, она не ложилась днем: он считал это поощрением праздности. В его отсутствие она тоже старалась не нарушать этого правила, но ведь сегодня, после напряженной работы, можно, наверное, сделать исключение?

Но поваляться ей все равно не удалось. Звук закрываемой двери заставил ее вынырнуть из мечтательной дремоты, вскочить и начать торопливо поправлять темно-зеленое покрывало. «На таком любая ворсинка видна, сразу выдаст нерадивую хозяйку», – говорил о нем Виктор Аркадьевич. За этим занятием ее и застала Виктория Аркадьевна, которая сразу прошла в комнату девушки. Поджав губы, она насмешливо взглянула на ее торопливые попытки натянуть на спинку легкую ткань, потом медленно проговорила:

– Здравствуй, Полина.

– Добрый день, Виктория Аркадьевна.

В первую их встречу, буквально через два дня после переезда, Полина имела глупость назвать ее «тетя Вика», за что получила сдержанную, но обидную отповедь: «Я тебе не тетя, Полина. Имей в виду, что Виктор Аркадьевич не выносит панибратства. Пожалуйста, оставь эту деревенскую привычку называть не родственных по крови людей тетями и дядями. Ты должна пристально следить за своей речью».

– Иди пакет разбери, я купила овощи. Будем с тобой варить настоящий борщ, а то Виктор Аркадьевич мне по телефону сказал, что давно его не ел.

– Да? Я недавно готовила, – вырвалось у Полины.

– Я же сказала – настоящий борщ, – отчеканила Виктория Аркадьевна, провожая взглядом девушку, которая сразу же отправилась на кухню. Зашла вымыть руки, потом остановилась в кухонном проеме, молча следя за каждым ее движением. Пакет с морковкой разорвался, и Полина стала быстро собирать ее с пола.

– Полина. Тряпка!

Девушка, вздрогнув, подняла глаза. Одна морковка вывалилась у нее из рук и покатилась под стол.

Виктория Аркадьевна дождалась, пока та все соберет и подметет, потом внушительно сказала:

– Полина, подойди сюда.

Проведя девушку в ванную, она медленно вытянула руку в сторону развешенной на бортике ванны половой тряпки, сделала паузу и только потом сказала, глядя в лицо Полине:

– Никогда так не делай. Тряпка на виду – не эстетично и унижает достоинство человека, живущего в этой квартире.

Полина быстро схватила тряпку и, не зная, куда ее девать, забегала глазами по маленькому помещению, потом повесила ее под раковину, на сгиб сифона.

– Не лучшее место, она там не высохнет. Но хоть так. – И Виктория Аркадьевна, резко развернувшись, вышла из ванной и погасила свет еще до того, как Полина перешагнула порог. – Если ты меня все время будешь отвлекать, то борщ не успеет настояться к приезду Виктора Аркадьевича. Пора браться за дело.

Она вернулась в кухню, прошлась по ней внимательным взглядом и ничего не сказала. Полина порадовалась, что как раз сегодня затеяла уборку. Виктория Аркадьевна уселась на свое место и, указав Полине на кухонный стол, распорядилась:

– Достань кастрюлю с толстым дном. Не эту! Нужна не такая большая. Вон, в глубине, разве ты не видишь? Еда должна быть всегда свежая. Борщ допускается оставлять на второй день, но ни в коем случае не больше! Никогда не готовь в больших кастрюлях. Виктору Аркадьевичу нужно есть свежую пищу, приготовленную с любовью и заботой. Так, смотри. Сначала мы делаем зажарку. Поставь чайник. Ну, зачем так сильно открывать воду! Ты разве не видишь, что брызги летят во все стороны? Так, а теперь почисть одну свеклу, две морковки и две луковицы.

Под взглядом этой высокой, полноватой женщины с тонкими губами Полина мыла, чистила, резала, терла на терке… Виктория Аркадьевна сидела на табуретке на своем любимом месте около окна и внимательно наблюдала за девушкой. С этим местом в начале жизни здесь у Полины произошла неприятность. Она сразу же уселась на него, воскликнув: «А это мое будет!» Виктор Аркадьевич тогда поморщился и велел ей немедленно встать и никогда туда не садиться, потому что это место его сестры. «Вот твое место, Полина. И отсюда тебе будет ближе вставать, чтобы подать еду», – серьезно разъяснил он покрасневшей от своей невольной оплошности девушке.

– Полина, теперь помешивай зажарку, не отвлекайся. Виктор Аркадьевич не выносит горелого лука. Если подгорит, то придется все переделывать. Так, достаточно. Чайник закипятила? Как, еще нет? И запомни: суп надо делать не на бульоне, а вегетарианский, это полезнее. А мясо подавать отдельно, лучше всего запеченное в духовке. Так. Теперь осторожно лей кипяток в кастрюлю, не обварись только. Ему некогда с тобой возиться, поедешь сама в больницу. Хотя нет, он добрый человек, поедет вместе с тобой. Ну, что ты делаешь? Зачем кладешь лавровый лист? Вылови его немедленно! Запомни: лавровый лист закладывают в блюдо за десять минут до конца варки, иначе он придаст горький привкус… Нельзя грязную ложку класть на столешницу, так делают только нерадивые хозяйки. Где ложечница, которую я подарила, такая, под гжель? Что значит – не знаешь? Наверное, ты сама ее спрятала, чтобы не мыть лишнюю посуду! Я потом поищу, возьми пока тарелку. Ну вот, теперь ты его уронила! Вымой лавровый лист и положи его на тарелку. Теперь пришла очередь капусты. Шинкуй. Я пойду пока проверю, как ты поддерживаешь порядок в туалете.

Полина старательно шинковала капусту, высунув от усердия кончик языка. Вернувшаяся Виктория Аркадьевна, сокрушенно качая головой, некоторое время смотрела на это зрелище, потом решительно отобрала у девушки нож, схватила доску с капустой и высыпала ее в мусорное ведро.

– Ты не умеешь шинковать капусту! Капуста для борща должна быть нашинкована длинно и тонко, а у тебя она короткая и толстая! Вот, смотри. Все самой приходится делать, а ведь я устала с дороги, да еще после дежурства!

Виктория Аркадьевна сама нашинковала капусту и отправила ее в кастрюлю. Полина стояла рядом, ее руки устало свисали.

– Вот теперь можно добавлять лавровый лист. И чеснок. Ты еще не почистила? Давай быстрее. Два средних зубчика. И запомни: капуста должна немножко хрустеть. Никогда не ее переваривай! Ты повариха неопытная, как я вижу. Поэтому следи. Примерно пять – семь минут от закипания, и выключай газ.

Они молча доварили борщ и, оставив его под крышкой, прошли в комнату Виктора Аркадьевича.

– Мой брат – очень талантливый художник и педагог, – начала Виктория Аркадьевна, садясь в низкое кресло.

Полина не посмела сесть на широкий компьютерный стул хозяина дома, помня ситуацию с табуретками, поэтому она просто стояла посреди комнаты. Больше всего ей сейчас хотелось лечь на пол. От усталости и голода, подстегнутого аппетитным запахом борща, немного кружилась голова. Но даже если бы в квартире были ковры, она предпочла бы упасть, чем сделать это под взглядом светло-карих выпуклых глаз гостьи, которая, впрочем, чувствовала себя здесь хозяйкой, в отличие от девушки.

– Тебе очень повезло, что он взял тебя под свое покровительство. Цени это каждый день и старайся соответствовать. Тянись. Ты меня понимаешь?

– Да, – кивнула Полина. Она понимала и сама чувствовала правоту этих слов Виктории Аркадьевны.

Но тут Полина с облегчением услышала звук открываемой двери и стук ботинок хозяина о коврик – он всегда аккуратно обстукивал остатки снега с подошв, прежде чем разуться и поставить обувь подсыхать в специальный поддон. Девушка быстро вышла поприветствовать профессора, который милостиво отдал ей свой любимый кожаный портфель и даже слегка обнял холодными руками. Заметив выходящую в коридор сестру, он быстро пошел ей навстречу, широко улыбаясь.

– Вика, сестренка, какой сюрприз! А я еще в подъезде думаю: где же это так вкусно пахнет?..

Полина уже доедала последние ложки борща, когда поймала насмешливый взгляд Виктории Аркадьевны, которая ела не торопясь, отламывая маленькие кусочки от лежащего на блюдце куска черного хлеба и прерываясь на вопросы брату, как прошел его день. Виктор Аркадьевич тоже ел степенно, подробно рассказывая сестре о болванах студентах и о кураторе, который не хочет оценивать его по достоинству. Полина с восхищением наблюдала, как они управляются с длинной твердой капустой. У нее эта капуста никак не хотела залезать в рот и все время с брызгами падала с ложки обратно в тарелку. «Это потому, что я тороплюсь», – с досадой на себя подумала девушка. А она ведь хотела положить себе добавки! Будет ли это правильным? Ведь девушки должны есть немного, а не как она у дяди Миши мела по две, а то и три тарелки…

– Спасибо, было очень вкусно, – сказала она, стараясь выбрать самый благовоспитанный тон.

Брат и сестра молча, с одинаковым укоризненным выражением, уставились на нее. В глазах сестры промелькнула усмешка, брат же смотрел на девушку как на какую-то зверюшку в зоопарке. Выдержав паузу, он медленно, с ровной интонацией сделал внушение:

– Полина. Ты была так увлечена едой, что не заметила, что перебила двух взрослых людей? Двух родных друг другу людей, которые не виделись целую неделю и хотят пообщаться?

– Простите. Я пойду к себе. Спасибо. – И она, быстро вымыв тарелку под взглядами двух одинаковых светло-карих глаз, которые она чувствовала даже спиной – один насмешливый, другой укоризненный, прошла в свою комнату.

«Ничего. Это взросление. У дяди Миши я была девчонкой-разгильдяйкой, которую он сильно разбаловал. Пора взрослеть. Любой рост идет через сопротивление той части, которая не хочет напрягаться. Ленивой, невоспитанной девчонки, которая во мне сидит», – думала Полина. Но у нее был и гораздо более важный повод для раздумий: закрывать ли дверь своей комнаты? Ей это было запрещено. «Мы должны стать одним целым, – наставлял ее профессор. – А если ты будешь закрываться, то так же будет закрываться от меня и твоя душа». С другой стороны, они сейчас доедят и перейдут общаться в большую комнату. Если оставить дверь открытой, не будет ли это выглядеть как стремление подслушивать чужие разговоры? «Закрою», – после некоторого раздумья решила она. Тем более так можно будет немножко прилечь. Она с наслаждением вытянулась на диване, невольно прислушиваясь. Через какое-то время раздался негромкий смех, потом брат сказал сестре:

– Дверь закрыла. А ведь я ей запретил. Ну ладно, зато мы можем спокойно пообщаться, без посторонних ушей.

Полина даже не предполагала, что ей так больно отзовется это «посторонних», и она поспешила поверх этой боли положить слой оправданий, как пластырь. «Ну да, они ведь с детства очень близки. К тому же близнецы, а не только родная кровь. А меня он знает три месяца всего. А я его? Сразу после одиннадцатого сентября, помню, еще в новостях обсуждали годовщину теракта в Америке. И у меня тоже башню сорвало, как и там». Она вспомнила, какое впечатление произвел этот загадочный немолодой уже профессор в стильном сером костюме, преподаватель истории зарубежного искусства. Ее художник Алексей Степанович, который должен был читать этот курс, временно перешел на другие проекты, и к первокурсникам пришел он – профессор. «Как будто судьба привела его и сказала: „Вот, смотри“ – а я смотрела и думала: заметь меня, пожалуйста!» А на следующий раз Полина опоздала. «Интересно, он бы обратил на меня внимание, если бы я не вошла тогда в аудиторию, где он уже рассказывал об открытии первых наскальных рисунков?» На ней были дурацкие джинсы с прорезями на коленках, а ведь тогда ей такие нравились… И грубый свитер, почти как у Данилы в фильме «Брат», а на ногах светло-серые кроссовки с фиолетовыми шнурками. «А ведь он меня разглядел и в такой не женственной одежде. Это судьба потому что», – с улыбкой думала она, перестав прислушиваться к голосам брата и сестры.

Замечтавшись, она сама не заметила, как задремала, и проснулась от негромких слов прямо над своей головой: «Перетрудилась девушка. Целых две морковки потерла». Она притворилась, что спит, что ей оставалось делать?

– Ну и хорошо, меньше слышишь – крепче спишь. Давай вернемся в мою комнату.

Полина услышала, как опять прикрыли ее дверь, как чуть скрипнуло кресло.

– Под статьей ходишь, братец. Ты уж сильно ее не воспитывай до восемнадцати лет, а то еще обидится и заявление на тебя подаст. На работе знают?

– Мы осторожно. И я провел беседу. Она даже родственникам не сообщает подробности, – ответил Виктор Аркадьевич, и в его голосе Полина с удивлением услышала самодовольство и даже хвастовство.

– Это правильно. Главное, чтобы никто не вмешивался. Ей когда восемнадцать?

– В июле. Я опасаюсь реакции родственников, конечно. А вообще планирую в отпуске отвезти ее на море и там сделать предложение. Девушки же любят море, да? Закаты, романтика и так далее.

– Думаешь, она согласится выйти замуж за мужчину под сорок, небогатого, но с высокими запросами к будущей супруге? – спросила сестра.

– Очень на это надеюсь. Она моя судьба. И мой шанс на счастье, – серьезно ответил Виктор Аркадьевич.

– Ну, я тебе уже подсказала, как ты можешь увеличить свои шансы. Специально попросила себя проводить, чтобы поговорить наедине, а ты еще не хотел выходить под снегопад, – с непонятной интонацией сказала сестра, вставая с кресла.

– Помню, конечно, и каждый раз пользуюсь твоим советом.

– Вот и молодец. Потом спасибо скажешь.

Антон пришел из школы, разогрел борщ, наскоро пообедал и улегся на диван под плед немножко согреться, собраться с мыслями и помечтать. «Так, сегодня домашки мало, подготовиться к контрольной по физике главное. И вообще скорей бы нас отпустили на каникулы». Он с удовольствием вспомнил, что скоро поедет на дачу, а там Вера обещала выслушать его идею про труппу. «Нужно подготовиться как-то, чтобы она поняла концепцию», – решил он. Увидел сообщение от Матвея, улыбнулся.

– Тоха, привет! Контрольную завтра отменили, в чат только что прислали. Заболела физичка, так что уже после каникул, представляешь? Хоть подтяну немного, а то ну, сам понимаешь.

– Пон, у самого такая же фигня, – улыбаясь, быстро набил сообщение Антон. – А я уже дни считаю до дачи. Достала эта школа.

– Жалко, что ты уезжаешь. Но мы ведь будем на связи, да?

– Ага! А у тебя какие планы?

– Родители сказали, что буду заниматься с папой физикой, с мамой английским, с бабушкой литературой. Вот такой вот хеппи кристмас меня ждет. А у меня-то были совсем другие планы, вот от слова совсем!

– Сочувствую. А давай физику вместе фигарить? Ты занимайся, потом пересылай задания, и будешь у меня проверять. Как тебе идея?

– Идея огонь! Хоть повеселее будет. Слушай, ты говорил, что с женой дяди хочешь проконсультироваться? А вдруг она скажет: много вас таких было, мелких наивных идиотов, которые мечтали о своей группе. Ну, обломает весь кайф, вот.

– Очень может быть, кстати. Уж она-то в теме. И чего теперь? Застрять на фазе обсуждения, потому что так безопаснее?

– Ты прав, конечно, но все равно стремно как-то. Не будет как с грибами, которые перестают расти от взгляда человека?

– Тоже мне, гриб! А это легенда, кстати, про взгляд человека.

– А ты проверял?

– Нет, просто помню такой диктант. – Антон поставил смеющийся смайлик. – Знаешь, какие мы с тобой грибы? Галлюциногенные, вот. И от нашей группы все будут под кайфом!

– Ага, и привыкание с первой песни!

– От грибов нет привыкания вроде бы, – счел своим долгом уточнить Антон.

– А от нас будет!

Михаил не торопясь пил чай. Они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Идея казалась ему все более авантюрной. «Ладно, гляну на парня. Отказаться всегда успею». Но Михаил уже знал, что не откажется: что он почувствует, когда Петр Алексеевич сообщит ему о гибели сына?

Оба так задумались, что вздрогнули, услышав звук ключа в замке. Михаил поднял голову и стал с любопытством разглядывать высокого, очень худого и бледного парня с красным от холода носом, который, ссутулившись и спрятав озябшие руки под мышки, стоял в одних носках на пороге кухни. Так они и смотрели друг на друга. Наконец Михаил сказал, показывая на его серые носки с темными мокрыми пятнами:

– Ноги промочил по слякоти? В душ живо. И воду погорячее. Прогрейся. Кроссовки сразу на батарею. Потом приходи пить чай. Гренки будешь?

Парень открыл рот, потом закрыл его, кивнул и отправился в коридор за кроссовками. Отец кинулся доставать сковородку, нарезать батон. Его руки немного тряслись. Когда переодевшийся в спортивный костюм парень пришел на кухню, Петр Алексеевич уже раскладывал гренки на три тонкие бело-синие узорные тарелки, доставал баночку клубничного варенья. «Соседка угостила». Они молча перекусили, и Никита пошел мыть тарелки, убирать со стола. Михаил наблюдал. «Действует быстро и четко, – раздумывал он. – Меня вроде слушается. Но какой же худющий! А с гранатой эта обезьяна или нет, сразу не поймешь. Наверное, парочка гранат должна быть, судя по анамнезу. Ладно, рискну».

– Никита, теперь послушай меня. Ты ведь знаешь, что у твоего папы серьезные проблемы и долги. Ты хочешь ему помочь?

Парень поднял удивленные глаза, потом, покраснев, тихо сказал:

– Помочь – это моя самая большая мечта. Но я не знаю как.

– Пойдешь ко мне в заложники? – медленно и четко спросил Михаил.

– Пойду, – сразу ответил парень.

– Только тебе нужно будет работать.

– Я умею работать.

– Ну, тогда иди собери свои вещи. Папа тебе поможет. Бери все, квартира пойдет под продажу.

Никита обрадованно уточнил:

– А можно будет продавать? Мне ведь нет восемнадцати. Я смотрел законы…

– Я тебя пропишу к себе. Собирайся. Остальные вопросы задашь папе по ходу дела. Мебель в машину не влезет, только вещи. Есть во что упаковывать-то?

Петр Алексеевич быстро полез в ящик стола и нашарил рулон мешков для мусора.

– Двойные и тройные делайте, а то порвутся. У вас час времени: у меня сегодня еще консультации по зуму, нужно успеть вернуться.

Собрались даже меньше чем за час. Михаил с удивлением заметил, что оба, и отец и сын, оживились и повеселели.

– Ну что, присядь на дорожку, да будем грузиться, – бодро, чтобы не сбить их настрой, проговорил он.

Все сели. Никита негромко сказал:

– Пап, помнишь, мы с тобой обсуждали, будет ли свет в конце туннеля?

Петр Алексеевич кивнул. Михаил, улыбнувшись, добавил:

– А это прет локомотив.

Все засмеялись – немного нервно, но с облегчением.

– Пора! – первым встал Михаил. – Пройдись по квартире, скажи ей спасибо, пожелай хороших хозяев. Жить здесь ты уже не будешь. Хотя Новый год встречать приедешь, тогда и попрощаешься. Некогда сейчас. Я вам переслал сейчас на почту образцы заявлений, как оформите, высылайте, гляну. И раскладку, что куда относить, расписал. Начинайте работать с документами прямо сегодня. Все, выдвигаемся!

Они быстро перенесли и уложили вещи. Петр Алексеевич обнял сына, похлопал по спине:

– Спасибо тебе, Никит! Огромное спасибо! Ты мне здорово поможешь, если будешь жив-здоров и на хорошем счету как работник! Береги себя! – Несмотря на вновь появившуюся хрипоту, отец выглядел бодро и по-боевому.

– Пап, за меня не переживай, все будет хорошо! – Голос Никиты был взволнованным, но тоже бодрым и почти радостным.

– Да увидитесь через несколько дней, я его привезу!

Петр Алексеевич крепко пожал Михаилу руку: «Спасибо!»

– А что я буду делать? – спросил Никита, который всю дорогу молча смотрел в окно, где уже исподволь начинал гаснуть день: вроде бы незаметно, но неуклонно. «Надеюсь, не привезут на какую-нибудь стройку и не поселят в сарае вместе с таджиками, спать в куртке на поддонах из-под кирпича. Хотя выбора у меня нет».

Они подъезжали к воротам товарищества. «СНТ „Радуга“», – прочитал Никита большие белые буквы на синем фоне таблички.

– Это дачное товарищество, здесь у меня дом и небольшая ферма. Там будешь работать. Главная моя козоводка в больнице, поэтому работа есть. Мне нужен помощник. В общем, работа физическая, но не трудная. Ну и так, по мелочи.

Они проехали по узкой дороге со снеговыми валами по краю. «Какая белая», – удивленно подумал Никита. Через пару минут Михаил уже открывал дверь большого дома. Велев парню разуться, но не снимать верхнюю одежду, хозяин дома провел его на второй этаж, попутно включая свет на лестнице и в коридоре.

– Вот твоя комната будет. – Он указал на одну из дверей. – Разгружай машину, устраивайся. Меня пока не трогай – я на совещании. Это значит, что меня нет. Машину я потом закрою. Вопросы есть? – подбадривающе улыбнувшись, добавил он.

– Вопросов нет.

Михаилу не понравился голос парня – слабый и через силу. «Вот я дурак, он же весь день на двух гренках».

– И вот еще: выгружайся, пока светло, а устраиваться будешь попозже, после перекуса. Пойдем, покажу, где что.

Они вновь спустились на первый этаж. У Никиты немножко кружилась голова от размеров дома. «Не заблудиться бы здесь», – пришло ему в голову.

– Так. Холл, туалет, душ, остальное потом разглядишь. Вот, мы пришли на кухню. В холодильнике сыр, масло, молоко. Хлеб там. Готовой еды нет. Ты умеешь готовить?

– Да, конечно. Ну, несложное.

– Это очень хорошо. Все пока, иди таскай вещи. Вот, держи полшоколадки, ешь на ходу по кусочкам. Заварка вроде должна быть. Ага, осталась с утра. Кофе на той полке. Чайник вон, вода в кране, что еще? Там мой кабинет, но это на самый крайний случай, хорошо?

– Конечно! Я понял. Спасибо.

Разгрузка заняла времени больше, чем предполагал Никита. Шоколадка уже закончилась, а он все носил и носил обмотанные скотчем полиэтиленовые тюки, которые с каждой ходкой на второй этаж становились все тяжелее и тяжелее. «Ну да, книги тяжелые. И учебники. Это же мне еще и учиться нужно будет. Ох, ЕГЭ же этот… На дистант переведут, наверное. Не будут же меня в школу возить… Ну что, ура». У Никиты от этого открытия даже прибавилось сил, и в последнюю ходку он решил унести все, что осталось: доску скейта и синтезатор, торопливо замотанный все в те же синие мусорные пакеты и заботливо перевязанный кучей рядов скотча. Вещи оказались неформатными, и Никита почувствовал, что сейчас уронит драгоценный инструмент. В это время к нему подскочила молодая симпатичная женщина в фетровой кепке и подхватила ускользающий синтезатор.

– Спасибо, – смутился Никита.

– Меня Вера зовут. А ты Никита? Мне Миша позвонил, чтобы я пришла познакомиться с его помощником. Очень приятно. – Она протянула ему руку и вдруг добавила: – У тебя руки музыканта. Ой, даже гениального музыканта! Надо же!

Никита смущенно поздоровался. Ему было приятно.

– Даже не представляешь, как ты кстати. Главная козоводка в больнице плотно окопалась. Ее баба Маша зовут, потом познакомитесь. Ну, идем в дом. Миша… то есть Михаил Владимирович на консультациях, да?

Никита кивнул. Они прошли в дом. Вера, сняв пуховик, пошла ставить чайник, а парень бережно понес наверх инструмент. Через несколько минут они уже сидели на кухне и разговаривали.

– Ты умеешь на нем играть или только учишься? – сразу же полюбопытствовала Вера.

– Я музыкалку окончил с отличием. Фортепьяно и ударные. И немного пишу музыку, – с гордостью объявил Никита, и его бледные щеки чуть порозовели – еще подумает, что он хвастается! Вера ему очень понравилась – внешне спокойная и рассудительная, но видно, что это только верхний слой… И как вовремя появилась! Грохнул бы синтезатор, как обидно было бы!

– Это круто, – кивнула Вера. – Я тоже имею отношение к музыке. Даже в группе играла два года, на ударных, кстати. «Черный тмин», вот такое название. Потом эвакуировалась, – со смехом добавила она.

Никита взглянул на нее одновременно с уважением и с недоумением:

– Если бы я вдруг оказался в группе, то меня оттуда бы никакими силами не выкурили!

– Понимаешь, в чем дело… Женский алкоголизм очень трудно потом лечить.

Никита внимательно посмотрел на нее, чтобы понять, шутит она или говорит серьезно. У этой милой молодой женщины были проблемы с алкоголем? Да не может такого быть. Вера кивнула на его незаданный вопрос:

– Я сейчас не шучу. И еще моя жизнь тогда превратилась в череду концертов, репетиций и тусовок. Последнее было ну совсем лишним. Нам, интровертам, это противопоказано, вот.

– А как вы узнали, что я интроверт? – удивился Никита.

– Да я про себя, вообще-то. Ну, если ты тоже интроверт, то меня поймешь. И тебе здесь понравится, особенно сейчас, когда местных жителей совсем мало. Да и дом такой, что заблудиться можно!

– Это да, – кивнул парень. – А вы…

– Слушай, а давай попробуем ко мне на «ты» и «Вера», ладно? Мне так комфортнее как-то.

Никита молча кивнул. В дверях появился Михаил.

– Вера, привет! Уже познакомились? О, тоже чаю хлебну, а то в горле пересохло. Я еще не здесь, так, выскочил на минутку поздороваться. Кстати, Никита, а ко мне на «вы» и «Михаил Владимирович». Я твой работодатель все-таки.

– Конечно! И еще я ваш заложник.

Михаил улыбнулся удивленной Вере и серьезно кивнул парню:

– Тем более.

На следующий вечер художник ответил Насте: «Очень приятно было сегодня повидаться, пусть даже на минутку в метро. Да, сметана орловская просто чудо как хороша. Чувствую себя котом эти дни. Настенька, хочу сказать тебе спасибо за нашу переписку об Оле и вообще. Я тут перечитал почти все письма, годовщина ее гибели была. Предлагаю возобновить наше телеграмное общение, хотя тебе и не до этого, с малышкой-то на руках. Но хотя бы понемножку давай будем друг другу писать, хорошо? Как ты на это смотришь?»

Найдя в Телеграме место, где вчера остановился – октябрь 2021 года, Алексей продолжил чтение.

«Привет! Представляешь, я всю эту неделю проведу на даче одна! Как в первый раз, когда еще эта дача была не нашей. Волнуюсь даже. И предвкушаю эту неделю как какое-то приключение, что ли. Хотя приключение было в прошлый раз. Ты не представляешь, сколько эмоций: одиночество, тишина, еще и суперлуние же тогда было, разговоры с соседом – ты его не застал вроде бы, старик такой был, Иван Семенович. А потом лесной пожар, соседу плохо с сердцем, как же я переволновалась тогда! И потом Миша увез меня к себе, а там и Игорь приехал! И все завертелось. А еще ведь Рекс-2 тогда появился, вот как! Но думаю, что в эту мою неделю все будет спокойно. Просто осень, просто я, кажется, счастлива. Чего и тебе очень-очень желаю! Помнишь, мы летом по лесу гуляли и Пушкина цитировали, ну, что счастья нет, а есть покой и воля? Вот пусть оно все-таки будет».

Дальше шло его короткое письмо с вопросом, как прошла у Насти неделя «отпуска», и ее ответ. «Дорогой Алеша, я все собиралась тебе написать, да забыла. Отпуск планировался как творческий, а в итоге я просто много спала, много гуляла, много ела, хотя и мало готовила. Это баба Маша узнала, что я одна, и стала мне передавать вместе с молоком кучу разной снеди: ватрушки, огромные куски пирогов, творожную запеканку, тушеную цесарку прямо в горшочке, грибную икру! Плюс я делала яблоки в мультиварке с сахаром и корицей или ванилином. Надо же куда-то девать те, которые с верхушки падают! Птичкам их оставили, называется. В общем, кровь от мозга прилила к желудку, и все мои творческие планы накрылись тазом, тем самым, с яблоками. Но я так отдохнула! И все время вспоминала свое весеннее пребывание здесь. Какая же я была тревожная! А сейчас прямо отходняк словила. А что? Ведь моя жизнь стала совсем другой. Теперь главное не расслабляться. Хотя если сбудется то, о чем я пока даже не то что писать – и думать боюсь, чтобы не спугнуть, то сам понимаешь. Так что это мне отдых авансом. Ладно, не буду про это. Я не суеверная, но все-таки. Слушай, а как у тебя-то дела? Ты совсем о себе не рассказываешь. Не в смысле работа, а вообще. Напиши, хорошо? Если хочешь, конечно, а то, может, я забрела на запретную территорию. Ты человек не особо общительный, несмотря на талант прекрасного рассказчика».

Дальше шло письмо, где он сдуру написал, как ему не хватает сестры, хотя прошло уже столько лет. И зачем надо было это писать женщине, в которой зарождалась новая жизнь? Ну как зачем, чтобы пожалела, что она и сделала.

«Дорогой Алеша, прости, что разбередила тебя своим вопросом. Я даже не предполагала, что ты так одинок. Думала, честно говоря, что у тебя есть не только работа и ученики, но и какие-то отношения, я имею в виду личная жизнь. Так ведь нельзя, человек не должен быть один. Ты как будто не хочешь никого впускать в свой мир, мне так показалось. Прости, что причинила тебе боль. Больше не буду ни о чем таком спрашивать. Как у меня дела? Москва навалилась со всеми своими заботами, что-то все от меня чего-то хотят, да еще и поскорее. А я никак в ритм не войду. Любимое дело – прилечь на диван и начать планировать ремонт. Сама себя не узнаю просто. Хотя ведь это нормально, наверное. Я ведь того, таки беременна, по крайней мере, четыре разных теста ведь не могут ошибаться? К врачу записалась, но пока не ходила. Неужели это инстинкт гнездования уже накрыл? Сама с себя ржу, правда. Ты не хандри, ладно? Ешь яблоки, угощай студентов, я еще передам с Антошей. У нас они на лоджии в ящиках старым одеялом накрыты. Пахнут, знаешь, мне кажется, счастьем пахнут, вот. У тебя мультиварка есть? Чуток водички, сахару, специй любых, и порезать прямо нечищеные. Минутки три – пять, как больше понравится. И горячие, и холодные просто очень вкусно! Мне Полинка сказала, что вы с ней посадили какую-то летнюю яблоню, не запомнила название. Так вот, надо и осеннюю тоже посадить обязательно, только другого сорта, чем у нас, то есть не антоновку. И будем меняться. Ладно, счастливо! Пиши».

Двадцать седьмого декабря у Полины был зачет. Она освободилась раньше, чем планировала, и решила не торопиться ехать домой. «Конечно, мой профессор беспокоится и всегда говорит сразу возвращаться, даже звонит каждые пятнадцать минут, если задерживаюсь. Но ведь он не знает, что я так быстро сдала». Ей захотелось не торопясь пройтись по заснеженному городу, поразглядывать новогодние украшения домов и витрин. «Вот дождаться бы, как начнет темнеть, чтобы была видна иллюминация». С собой у Полины был бутерброд с сыром и небольшой термос: наличных денег ей профессор никогда не давал, только транспортную карточку. Иногда они вместе заходили в магазин, и Полина набирала отдельную корзинку средств женской гигиены, которую он оплачивал на кассе. Такие вещи он никогда не покупал сам, имея какие-то свои убеждения насчет того, какие покупки мужчине не следует делать. Полина была даже рада иногда бывать в магазине, набирать в корзинку всяких нужностей и приятностей. Правда, с приятностями дело обстояло хуже: после того как Виктор Аркадьевич, досадливо поморщившись, оставил на кассе красивую пену для ванны, а потом сделал внушение об «избыточном потреблении», она сама удерживалась от подобных покупок. Иногда, вспоминая о двух ящиках накупленных и надаренных ей «приятностей» в душевой у дяди Миши, девушке казалось, что это была не она.

В вестибюле Полина с радостным удивлением увидела Олю, которая сидела на банкетке в гардеробе и внимательно смотрела на выходящих из лифта студентов. Девушка быстро подбежала к подруге, села рядом, обняла, спрятав лицо у нее на плече. Оля гладила ее по волосам и рассказывала, что никак не могла дозвониться и решила, узнав в деканате время зачета, дожидаться в вестибюле.

– Пойдем съедим по пирожному с горячим шоколадом, – предложила она. – Здесь недалеко есть уютная кафешка.

Полина сначала хотела отказаться, но она так давно не пила горячего шоколада и не ела пирожных! Потом она вспомнила про отсутствие денег и смущенно сказала об этом Оле, прикидывая, как лучше это объяснить. Дядя Миша регулярно переводил на ее карточку немаленькие суммы, с которых ей было разрешено оплачивать транспортные расходы и утвержденную Виктором Аркадьевичем одежду. Карточка хранилась у него. «Накопишь, сможешь поехать со мной на море, а то растренькаешь на пустяки. Я даю тебе кров, тебя кормлю, пою, перекусить с собой на учебу, – и зачем тебе деньги? На глупости?» – объяснил он свою позицию. Но Оля промолчала, к облегчению Полины, только спросила:

– А разрешишь мне тебя угостить? Очень хочу накупить тебе вкусняшек. Девочка моя, ты так похудела. Одни глаза остались. А мне так нравилось смотреть на твои круглые щеки!

Полина молча кивнула, улыбаясь.

Через пятнадцать минут они уже сидели на массивных деревянных стульях за небольшим круглым столом, посередине которого стояла алая пуансеттия. Полина прихлебывала шоколад, наслаждаясь любимым вкусом. Оля, к ее удивлению, ни о чем не расспрашивала, только сама отвечала на вопросы девушки об общих знакомых. Да что знакомых – Полина считала их подругами: Дину, Риту… Раньше они регулярно переписывались, иногда встречались, строили планы видеться, когда Полина поступит и будет часто бывать в Москве. Господи, да она даже собиралась иногда ночевать в борделе и рисовать вместе с Диной! «Какое же у меня стремное прошлое», – со страхом думала она, глядя в лучистые глаза подруги, такие добрые, такие надежные. Ей вспомнилось, как она ухватилась за руку Оли, когда поперлась купаться в грозу и начала тонуть. Задумавшись, Полина не сразу поняла обращенную к ней просьбу:

– Ты сменила номер? Звоню, звоню, и всегда «телефон абонента выключен». Дай мне, пожалуйста, свой новый. Мне так будет спокойнее.

Полина задумалась. Ей не хотелось объясняться с профессором, кто такая Оля. Та спокойно наблюдала за девушкой, только глаза погрустнели. И Полина решилась:

– Вот. Только никогда не звони мне сама. Дай я твой запишу в тетрадь. Нет, не в телефон.

Оля записала номер.

– У них очень вкусный «Захер»[2], будешь?

Полина, подумав, кивнула. В это время пришло сообщение: «Ты уже закончила?» Ей не хотелось обманывать. «Да». – «Ты едешь домой, надеюсь?» – «Нет, я в кафе с подругой». – «ЖИВО ДОМОЙ!!!»

– Мне пора, – с грустью сказала Полина.

– Возьми с собой, в дороге съешь. Ты помнишь мой адрес? Приезжай в любое время дня и ночи, даже без предупреждения. Ключ у соседки, помнишь?

Проводив девушку до метро, Оля крепко обняла ее, поцеловала в щеку: «Будь осторожна, девочка моя».

Доев в метро пирожное, Полина тщательно вытерла рот и руки от шоколадной глазури. «Как мне сказать профессору, что за подруга? Объясню, что раньше на подготовительных курсах общались, а она не поступила».

Виктор Аркадьевич встретил ее мрачным взглядом. «В свою комнату», – прошипел он, явно сдерживая гнев, как показалось девушке.

Увидев такую реакцию, Полина почувствовала себя очень виноватой, хотя до этого такого чувства у нее не было. «Я заставила его волноваться. Он так хочет, чтобы мы стали одним целым, а я решила с подругой встретиться, вместо того чтобы ехать сразу к нему… А вдруг он не поверил в подругу и решил, что я была в кафе с молодым человеком? Зачем только я согласилась? Вот дура…»

«До Нового года пять дней. Ну да, завтра двадцать седьмое уже, – прикинул Антон, укладываясь вечером с телефоном. – Матвей на связь не выходит. Телефон разрядил, что ли? Или посеял? Ну так с планшета бы вышел или с ноута. Странно».

Утром в комнату Антона зашел Игорь.

– Антошк, просыпайся уже, – ласково сказал он.

Сын открыл глаза, схватил телефон.

– Я же в школу проспал! Будильник не прозвонил почему-то. А что вы меня не разбудили? Слушай, ты расстроен чем-то? А, пап?

– Сынуль, я твой будильник сам отключил поздно вечером. Сегодня в школу не идешь.

– Да что случилось-то? – уже понимая, что да, что-то действительно случилось, спросил Антон.

– Матвей вчера попал под машину. Насмерть.

Антон замер, потом отвернулся к стенке, накрыв голову подушкой. Игорь крепко сжал его плечо, потом тихонько вышел из комнаты.

«Матвей попал под машину! Насмерть». Антон повторял эти слова, но они пока оставались для него бессмысленными. Наверное, это неправда! Может быть, это другой парень, похожий, неправильно опознали? Или Матвей это подстроил, ну, как доктор Хаус, а сам уехал куда-нибудь, в Индию там, или, может, в монастырь ушел? Но в глубине души он уже начинал понимать, что Матвея нет. И что растягивать стадию отрицания не имеет смысла. Взял телефон, внимательно всмотрелся в фотографию друга на его номере. Нет, не может быть. Вот же он, живой. И они вчера виделись в школе… Он увеличил фото и вгляделся в глаза друга – оживленные, смеющиеся. «Матвей, позвони, скажи, что жив, что это ошибка». Антон еще прибавил увеличение, так что оставались лишь глаза. Глаза больше не смеялись.

Антон встал, прошел в туалет, потом долго стоял под горячим душем, пытаясь хоть немного растопить острый кусок льда в груди. «Неужели это правда? Ну не может такого быть. Он не должен был умирать, не должен. Нам же еще свою группу создавать…»

Он вышел на кухню. Отец стоял у окна. Увидев сына, налил ему чаю, достал из микроволновки горячие бутерброды, положил на блюдце. Рядом с чашкой лежали две желтые таблетки.

– Вот это ты должен съесть. И валерьянку. Не обсуждается.

– Пап, может, это не он был? А просто похожий внешне, ну, бывает ведь, а?

– Он, это точно. Ты ешь.

– А мама где?

– Они с Татой в поликлинику пошли, а то задолженность по прививке. Сейчас их дождемся, и я тебя к дяде Мише отвезу. Ешь давай. В школе я договорился.

Антон молча кивнул.

Следующее письмо было короткое: Настя писала, что Антоша завезет пару килограммов яблок, жаловалась на тошноту по утрам, от которой она жует «яблочные чипсы», и рассказывала о планах на ремонт. В осенние каникулы муж с сыном и свекровью переклеят обои в комнате сына, а ее снова отправят на дачу. Дальше художник с улыбкой прочитал, как Настя расписывала преимущества дома, особенно для творческих людей. Да, небольшой, но капитальный дом с газом, еще и в живописном месте – как раз то, что нужно! Но сколько же денег потребуется! А ведь он хозяин трехкомнатной московской квартиры. Однако продавать ее – последнее, что он сделает в своей жизни. Когда-то давно бабушка оставила ему свою кооперативную однушку и переехала к его родителям, о чем давно строила планы с Олей – любимой внучкой. При разводе ту квартиру пришлось продать, бывшая жена уехала в родной город, а он положил деньги на депозит и вернулся к родителям, в свою опустевшую после внезапной смерти бабушки комнату, а потом купил на них участок. Даже осталось – на газ, фундамент и «на всякий случай». Еще и дома нет, а договор с газовщиками уже заключен. Здоровье родителей совсем посыпалось после гибели дочери, и его переезд был тогда очень кстати. У мамы за плечами уже была успешная операция по онкологии. А тут она стала худеть, все время держалась небольшая температура, было легкое недомогание, но ничего не болело. Муж с сыном настояли на полном обследовании, которое показало новообразования уже в другом месте, причем на серьезной стадии. После постановки диагноза мама прожила всего полгода – очень тяжелые для всех полгода, и они с папой остались одни. Алексей вспомнил, как папа часами смотрел на «иконостас» из фотографий, а он растерянно думал, чем бы его занять. Эх, вот не было у них тогда дачи! Там бы нашлись дела, как у старого Настиного соседа. Потом папа заболел ковидом, и у него совсем не оказалось желания выздоравливать. Все-таки он выкарабкался, но стал каким-то дряхлым, на себя непохожим. И внутренне изменился очень. Как ребенок, не мог самостоятельно решить ни одного вопроса, да что – даже выбор гарнира на ужин ставил его в тупик. Алексей явственно услышал, с какой извиняющейся интонацией папа спрашивал: «Не помнишь, я после завтрака пил витамины?» А потом инфаркт, как у бабушки, и все. Так комната папы и стоит с его вещами, а еще они с учениками отнесли туда лишнюю мебель, когда организовывали мастерскую из самой большой комнаты. А в иконостас на стене добавились фотографии папы. Глядя на эту стену, Алексей чувствовал себя как на сквозняке.

Художник рассеянно стоял у окна. Ему хотелось дальше читать переписку с Настей, но он помнил, что там будет что-то такое, что причинило ему боль. Глубоко вздохнув, он устроился на диване с планшетом, накинул на ноги старый плед – он с утра оставил окно на проветривании, и в комнате было прохладно. «Дорогой Алеша, прости за долгое молчание, почти три месяца. Но все равно приятно, что ты обо мне волновался. Я видела, как ты мне рукой помахал котиком, но не было настроения писать. Иначе бы не удержалась и вывалила кучу проблем. В общем, моя поездка на дачу накрылась медным тазом, потому что поставили угрозу прерывания, и я вместо дачи провалялась в больничке. Вроде бы сейчас все в порядке, но сказали беречься. Мои от переживаний так увлеклись ремонтом, что не только у Антоши, но и в коридоре обои переклеили! (Зырь фотки и хвали – они реально молодцы ☺.) А я в палате забивала тревогу чтением той переписки на Одноклассниках. А то все руки не доходили. В общем, грустно очень. У Оли и правда были еще две хорошие подруги из ее класса. Они как раз в походы ездили летом. Отец одной девочки все организовывал. У него даже металлоискатель был! Твоя юношеская мечта, знаю. Оля так хотела накопить денег и тебе его подарить! Наверное, все-таки подарила, но уже после того, как мы прекратили общаться. Так вот, на Одноклассниках они вроде ветки памяти сделали – свеча на черном фоне горит, и пламя типа колеблется, и куча картинок с розами, и спецэффекты там всякие, блестки, мерцания. Не люблю такое. И Оле бы не понравилось. Зато можно вспоминать, размещать фотографии. Знаешь, а давай я кусочки просто сюда скопирую, я выделила, что меня зацепило. На стиль не обращай внимания.

Так. Кусочек 1 от Наташи (это ее подруга): «Оленька была для меня самым светлым человеком, которого я встретила в жизни. Она излучала какую-то необыкновенную доброту и чистоту. Даже самые отъявленные циники нашего класса (вы, дорогие мои, поняли, на кого я намекаю?) при ней прикусывали свои поганые языки (пардон за мой французский, конечно). Только она была несчастной, несмотря на кучу людей вокруг. Они приходили погреться и полюбоваться, а до нее им не было дела. Ну, никто ведь не спрашивает у солнца, как оно себя чувствует. Все думали, что она самая счастливая в школе. Все только брали, черпали большими ложками. Со мной она была откровенна. Так вот, дорогие мои (и не дорогие тоже): мы все были такие придурки! Очень горько, что нельзя ничего вернуть».

Кусочек 2 от Людмилы: «У Оли не было отношений. Я как-то ей ляпнула, что если бы я была хотя бы вполовину такой красивой, то я бы ух! Она вообще не тот человек, чтобы жаловаться, но тут ее прорвало. Типа, все думают, что у меня от кавалеров отбою нет, но это не так. Ко мне клеятся какие-то тупые придурки-старшеклассники, а нормальные ребята боятся даже думать в эту сторону, потому что для самолюбия безопаснее просто дружить. Я ей говорю, мол, у тебя старший брат дома, наверняка его друзья тебе проходу не дают. Она так выразительно на меня посмотрела, что я даже пожалела о своих словах. Потом тихо так говорит, и с такой болью: „Если бы! Там такие классные ребята! Но брат им запретил на меня даже смотреть. Сразу же уводит их в свою комнату, и они там ржут сидят и музыку слушают, без меня. Это он типа меня так бережет. Я слышала, как один его приятель сказал другому: на его сестру даже не смотри, если не хочешь в окно вылететь с переломанными ногами. И не берет он меня никуда с собой, заботится, ага! А ты говоришь – друзья брата!“ Потом, правда, она засмеялась так невесело и добавила, что брат прав, конечно, но это ее очень расстраивает. Так что те, кто завидовал ее красоте и делал ей гадости, горите в аду!»

Алексей перечитал последнюю цитату трижды, чтобы повторением хоть немного ослабить ее действие. Невольно вспомнился председатель. Они как-то разговорились, и он с удивлением узнал про коньяк. «Вот даже бутылку покажу, мягко пьется. Если что, имей в виду эту марку», – с невеселым смехом заметил тогда Миша. У них в семье не было принято заливать горе алкоголем, и те, с иконостаса, его бы не поняли. «Анестезия, да. Чтобы организм не съел самого себя», – пробормотал художник и даже порадовался, что алкоголь для него – атрибут праздника, победы, важного этапа, но не горя. Глаза сами перескочили на строчки: «Если бы! Там такие классные ребята!» И он, вцепившись руками в покрывало, попытался заплакать, но не смог. Он долго сидел на диване, пока не почувствовал свое сердце. Оно стало не жарко ноющим, как обычно, а холодным – почти таким же, как и застывшие на полу ступни. «Для разнообразия, – невесело подумал художник. – Или организм так меня бережет? Да почему же так холодно-то? Не комната, а какие-то чертоги Снежной королевы. Оля, помню, боялась этого мультика». Он с трудом поднялся, сделал несколько осторожных упражнений для головы и шеи, вспомнил, как сестра когда-то подсмеивалась над его увлечением системой Норбекова, а потом сама попросила помочь освоить комплекс для позвоночника. «Представьте, что через вашу голову проходит металлический стержень». Сейчас представить это не составляло никакого труда: мысли о своей вине перед Олей и стали сегодня этим холодным стержнем, вымораживающим изнутри. «Я ведь, я просто хотел защитить сестру. От волнений, разочарований. От жизни, получается. Жизнь тогда была… странной. А может, и не просто защитить. Может, я делиться не хотел. Уж очень мы с ней были похожи – и по характеру, и по интересам. И по этому, как его, мировоззрению. Родители нас не особо понимали. Советские инженеры в чистом виде.

Хотя, когда Оли не стало, мама изменила свои взгляды. Ну да, как припечет, так начинаешь надеяться, что там что-то есть. Хоть что-то». Он поставил чайник и прошел в комнату с иконостасом из фотографий. Вспомнил красные, опухшие от слез глаза отца, вспомнил свои мысли насчет его старческой слабости как объяснение этим слезам. И еще тому, что у самого слез нет.

«Стоп. А это ведь моя защита, – вдруг сообразил художник. – Надо разобраться». Конечно, все так и есть. Его способом переживать потери стало ослабление чувствительности. Организм будто выключил эмоции, и если бы у него спросили, как он себя чувствует, то он искренне ответил «нормально». Только иногда горло сжимается, в груди становится жарко до жжения и не вздохнуть. Или холодно, как сегодня. Художник вскочил и машинально зашагал по квартире. Может быть, и тот кризис в творчестве тоже с этим связан? Вот пытался тогда изобразить умиротворенный пейзаж: природа, купол церкви… Специально из Москвы уехал, чтобы сменить обстановку и вдали от суеты что-то почувствовать. Не помогло ведь. Ну, зато с Полинкой познакомился и участок купил. Он думал, что кризис после такой череды потерь – это нормально, весь ушел в преподавание, в развитие дистанционных проектов. Потом возникла идея к юбилею Великой Отечественной, они выиграли большой грант. Впереди много интересной работы. И тут он понял, что работает только умом и что этого мало. Он знает, как выстроить композицию, какие использовать средства, чтобы результат выглядел эмоционально наполненным. Но внутри все уже выжато досуха. «Как в том анекдоте про алкаша: ну, кисонька, ну, еще капельку», – усмехнулся он. Отсутствие слез показало ему, что проблема именно здесь. Он решил глянуть, как такое состояние называется в психологии. «Апатия, наверное… так… алекситимия, вот оно! Симптомы точь-в-точь. Ну да, и с моим именем, чтобы точно обратил внимание. Оля бы повеселилась по этому поводу. Ну, и что с этим делать? Или ничего не делать, чтобы не было больно? Хорошо, верну я свои эмоции обратно, а потом что, коньяком заливать, чтобы хоть дышать можно было?» И Алексей Степанович решил оставить все, как есть, авось само пройдет потихоньку. А пока безопаснее быть чуть-чуть не очень живым.

Полина сидела в своей комнате и страдала от угрызений совести. Нет, ну вот дернула ее нелегкая переться в это кафе? Можно же было немного поболтать в вестибюле, потом вместе пройтись не торопясь до метро. И вообще, Оля, конечно, замечательная, но она – часть того прошлого, которое нужно плотно завернуть в большую белую ткань и похоронить… Ее настоящее – здесь, вместе с ее профессором, «в одной упряжке» – это он ей разъяснил, что значит по-французски «супруги». Она вдруг ярко представила будущую поездку на море. Ей иногда покупают мороженое, ворчат, когда она долго не выходит из воды, дуются на нее, если замечают любопытные взгляды молодых людей на ее стройную фигуру, а она старается даже случайно не смотреть в ту сторону, где разместилась компания ровесников… Полине эта картинка показалась вполне милой. «Он меня любит и заботится обо мне. Любит не только мое тело, а и мою душу, поэтому не балует. Ну и тело, конечно. Заботится, чтобы я не ела всякие вредные вкусности – то есть и о душе, и о теле, вот». Она вновь вспомнила вольготную жизнь у дяди Миши, который ничего ей не запрещал и даже сам купил портер… «Интересно, наркотики бы тоже сам купил, если бы я захотела попробовать?» – с раздражением подумалось ей.

Задумавшись, девушка не заметила, что в комнате потемнело. Зажгла свет, разобрала сумку и уже было хотела отнести термос и несведенные бутерброды в холодильник, как вспомнила о записанном номере. «Может быть, выучить наизусть, а листок вырвать и выкинуть в туалет?» – пришло ей в голову. Мысль была настолько дикая, что Полина даже забыла о бутербродах. «Офигеть! Я позволяю себе такие мысли! Как будто я в логове людоеда или в тылу врага». Тем не менее Полина позволила себе развить эту фантазию: вот, запомнив телефон, она вырывает листок, бесшумно рвет его на мелкие кусочки, кладет их в карман, потом смывает в унитаз, зорко следя, чтобы ни один клочок не остался плавать на поверхности…

От раздумий ее отвлек аппетитный запах вареных сосисок. «Мой профессор хочет загладить свою резкость, а я тут всякие гадости придумываю. Элли у людоеда, блин». Ей вспомнилась иллюстрация к старой книжке: маленькая, тоненькая девочка, мрачный замок людоеда и табличка «Путник, торопись, за поворотом дороги исполняются все твои желания!». Да уж. Стыдного как… Сосиски хозяин покупал редко, считая их мусорной едой, но все-таки держал в морозильнике и иногда готовил. Каждый раз проговаривалось, что Виктор Аркадьевич идет навстречу ее неразумной любви к сосискам, но ей казалось, что он их и сам ел с удовольствием. Она вышла из комнаты, заскочила в туалет, где ей опять назойливо показали картинку смываемых клочков бумаги с цифрами… Повеселевшая девушка бодро прошла на кухню, где хозяин квартиры уже разрезал на своей тарелке две сосиски на небольшие кусочки. На гарнир была вермишель. Девушка улыбнулась:

– Добрый вечер! У нас сосиски, здорово! – и потянулась за своей тарелкой.

– Тебе разве разрешалось выходить из своей комнаты?

От ледяного тона профессора она замерла, потом, как-то сразу поникнув и даже не взглянув в его сторону, молча вернулась к себе. «Вот и поела сосисок. Зачем он меня дразнит запахом, ведь знает, что я их люблю». После недолгого колебания она закрыла дверь, проветрилась. Немного постояла, вытянув руки навстречу мелким снежинкам. Дышать почему-то стало трудно. Потом села за письменный стол, достала лист бумаги для акварели и в порыве какого-то злобно-веселого вдохновения быстро разукрасила ее карандашами так нарядно, что даже самой понравился результат. «Так. Это будет моя скатерть. А это будет мой ужин». – Она достала бутерброд и термос, радуясь, что не захватила их на кухню. Она ела не торопясь, стараясь отвлечься от вкусного запаха, который опять стал просачиваться в ее комнату. «Я как герцогиня в изгнании… блин, опять какие-то дикие фантазии!» Полина чувствовала, что нарушает правила игры. Ведь ей надлежало сейчас страдать и «думать о своем поведении», потом проанализировать его причины в «Дневнике самосовершенствования» и дать себе письменное обещание впредь воздерживаться от подобного. А она неплохо устроилась. И бутерброд вкусный. «Голод – лучшая приправа», – вспомнились ей слова Виктора Аркадьевича. «Ага, а гнев – лучшее лекарство от чувства вины. Стоп, гнев? А ведь и правда. Ой».

– Миш, я знаю, что у тебя в эти дни нагрузка большая, но тут такое дело… Короче, сегодня Матвей погиб в аварии, да, друг Антошкин. Жуть просто… Можно я тебе закину племяша, а? Сменить обстановку? Сможешь перенести завтрашнюю поездку на пару деньков? Мы прям все в делах погрязли по уши.

– Жалко парня. А родителям каково, представляю! И нашего тоже жаль, конечно. Знаешь, давай сделаем так. Мне ехать все-таки нужно, но ты все равно привози. С Никитой пообщается. Да, вчера его забрал, вроде неплохой парень. Я ведь тебе рассказывал, что у него мать погибла? Антоше этого, думаю, говорить не стоит. Захочет Никита – сам расскажет. В любом случае будет полезно пообщаться с человеком, у которого за плечами опыт жизни после. Но не со мной, а с ровесником почти. Одиннадцатый класс. Ну, как? И Вера будет заходить. Парень один не справится с козами, они ведь его не знают. Хотя Полинка как-то сразу нашла с ними общий язык. Но у нее был опыт дойки коровы когда-то. А этот побаивается вроде как. Привози Антошку, короче. Скажи, нужна его помощь. И у вас дорожки почистит, мне совсем некогда.

– Спасибо! А мы приедем тридцатого.

– Только рано не буди, пусть выспится как следует. И так весь на нервяке будет. Я уж тогда его ждать не буду, а то дел в городе выше крыши. Да так даже лучше, познакомятся. Так, что еще? Купи ему чего-нибудь вкусного, что он любит. У меня сейчас не особо со сладостями. Ну, кроме марципановых шоколадок, а он их не ест.

На следующий день серая машина Игоря появилась в товариществе ближе к полудню: пока Антон собрал вещи, пока заехали в магазин… На свой участок решили не заходить, чтобы не тратить время: Игорю нужно было обязательно застать на работе коллегу. Он позвонил в калитку.

– Пап, да ты езжай, – уговаривал отца Антон. – Что я, сам сумки не перетаскаю? А, идут.

Игорь внимательно посмотрел на высокого, худого парня, открывшего им калитку.

– Здравствуй. Никита? Ребят, вы уж и правда сами тут. Время совсем поджимает. И пробки.

Он помог вытащить вещи, крепче, чем обычно, обнял сына, кивнул парню и уехал.

Они стояли над грудой пакетов и оранжевой сумкой из «Глобуса» и смотрели вслед машине. Но вот она скрылась за поворотом, и Антон взглянул на парня. Тот улыбнулся:

– Ты Антон? Тоха, значит, да? Мне Михаил Владимирович сегодня утром про тебя сказал. Только я спросонья ничего не понял особо. А это твой папа, да? Вы похожи так! Взгляд прям один в один.

– Ага, все говорят. Слушай, а ты не простудишься? Без куртки выскочил.

– Да ладно, сейчас перетащим по-быстрому. Ого, тяжелый какой! Не порвался бы! Неужели учебники?

– Угадал. Чем же еще заниматься на Новый год?

– Такая же фигня, – засмеялся Никита, повесив на плечо легкую оранжевую сумку и схватив увесистый пакет. – Физика-математика небось?

– Ты как догадался? – удивился Антон. Ему сразу понравился этот темноволосый парень с выразительными руками, которые сейчас крепко, но осторожно несли его учебники.

– Ну, так у кого чего болит…

Они быстро перетащили вещи на веранду и закрыли калитку.

– Михаил Владимирович сказал, тебя в комнату Полины. Ты знаешь, где это?

– А ты нет? – удивился Антон.

– Так меня позавчера только привезли! Я здесь вроде помощника по хозяйству. И еще заложник!

Антон почувствовал в его последних словах гордость своим статусом и тоже проникся.

– Круто! Я даже не знал, что дядя Миша берет заложников! Ну да, сейчас помощь нужна с козами, поэтому, наверное… Но звучит офигенски.

– А ты же его племянник, да? Ты на все каникулы приехал?

– У нас вообще-то участок на линии вдоль поля, но у родителей пока дела в Москве, – кивнул Антон.

– А тебя уже десантировали, – улыбнулся Никита. – Ну что, с началом каникул! Слушай, это дело нужно отпраздновать! Давай вещи поднимем, и я тебе горячий шоколад сварю! Я умею! Видел тут какао на полке. А то ты грустный какой-то, вроде как и не рад. Вас так рано отпустили! А до какого, до одиннадцатого?

– Да понимаешь… Мы еще учимся вообще-то до двадцать девятого. Просто вчера… мой самый лучший друг… погиб в аварии, – совсем тихо закончил он.

Ребята молча стояли на прохладной веранде. Никита чуть дотронулся до его руки.

– Мне очень жаль, правда. Это очень хреново. Как его зовут… звали?

– Матвей… Слушай, ты весь замерз! Пойдем вещи поднимем. Сейчас всю Полинкину комнату займут! Ну ничего, я потом к себе перетащу. Просто там нужно сначала дорожки почистить. Ну, чтоб дойти до крыльца хотя бы.

– Здорово, что ты пока здесь поживешь! А хочешь, я тебя буду отвлекать физикой?

– Не хочу, – улыбнулся Антон. – Но надо, блин.

Художник с улыбкой рассматривал фотографии с прошлого Нового года: оживленную, раскрасневшуюся Полину с переливающейся перламутром гирляндой на плечах, Антона с Рексом, на черной голове которого так контрастно выделялся обруч с тигровыми ушами, Мишу с прильнувшей к нему Верой, улыбающуюся бабу Машу в парадном зеленом платье. Вспомнил свою болтовню с Полиной по скайпу первого января 2022 года. Она сказала, что успела загадать кучу желаний, но самые главные – поступить и повзрослеть. «Да поступишь, куда ты денешься. А взрослеть тебе рано еще. И вообще, ты и так достаточно взрослая», – успокоил он ее тогда. Ему нравилось с ней болтать. «Да прям взрослая. Разгильдяйка та еще. И меня здесь все балуют, ужас просто!» – со смехом отозвалась тогда девушка. Уже почти год прошел с того разговора. Улыбаясь, Алексей продолжил перечитывать переписку с Настей.

«Дорогой мой художник и просто замечательный человек!» Он усмехнулся: все почему-то считают его замечательным человеком. «Еще раз тебя поздравляю с наступившим Новым годом и, хотя и с опозданием, делаю обещанный репортаж. Новый год мы встретили просто чудесно! Я боялась, что устану, но нет: и гулять дважды ходила, и помогала со столом, хотя меня и шугали, чтобы не устала (Миша все-таки уговорил встречать у него). А какой был салют! Антон договорился с Полинкой, что они наденут тигровые кигуруми, но таких умников оказалось куча, разных возрастов и расцветок. Да-да, были и белые тигры, и красные, и даже розовые, фиолетовые и зеленые! Рекс все-таки увязался за нами и носился вместе с ними. Перед салютом они устроили какой-то дикий хоровод вокруг воткнутых в снег ракетниц, а потом по команде с визгом и криками разбежались. Из тигров остался только Антон: ему разрешили поджечь одну ракетницу. Такой гордый был! После салюта мы вернулись на участок, и они начали ползать поперек сугробов и мяукать. Даже несолидно для тигров. Дымок спрятался на дорожке и внезапно запрыгнул на сугроб – решил поохотиться на один из хвостов, но все-таки испугался, вздыбил шерсть и ускакал. Я давно так не смеялась. И знаешь – у меня такое чувство, что теперь все будет хорошо. Глупо, да?»

Алексей дочитал письмо и подумал: «Ну да, глупо, конечно. Мы все тогда думали, что ковид – это самое плохое, что произошло с миром. Наивные люди».

Дальше было несколько фотографий и приглашение на выходные в гости на дачу, но ему было совсем некогда, хотя и тянуло съездить пообщаться, погулять вдоль поля, заглянуть через калитку на свои сугробы и заметенный почти по окна домик. Следующее письмо было в феврале: «Делали УЗИ: ДЕВОЧКА!!! Ая и не сомневалась почему-то. Наталья Игоревна Перфильева, вот. Сказали, что теперь все в целом в порядке. Как же я мечтаю скататься на дачу! Но Игорь одну меня там оставлять не хочет, а в выходные потихоньку ремонтирует кухню. Видишь, какая у нас столешница красивая? А ты там как? Встретиться бы как-нибудь все-таки».

Увиделись они только в апреле, на дне рождения председателя. Настя, несмотря на большой живот и изменившуюся походку, двигалась вполне бодро. Черты лица потеряли определенность и несколько расплылись, но приобрели какую-то мягкость. «А ты знаешь, что теперь светишься изнутри? Это я тебе как художник говорю», – заметил он тогда. Настя засмеялась: «Я счастлива, прикинь? Хоть и тяжко уже местами, честно говоря. Вот уж не ожидала от себя такого».

Следующее письмо было в июне, но они до этого еще несколько раз встречались на даче. Художник с Игорем сажали редиску и зелень, а она сидела на белом пластиковом стуле и руководила. В другой свой приезд он забежал выкопать куртинку тюльпанов. Настя была одета в мужскую ветровку, и вид у нее от этого был такой трогательный, что у Алексея Степановича перехватило дыхание.

«Привет, дорогой ты мой художник! Ты спрашиваешь, как я там. Да что, загораю вот в роддоме, все-таки уговорили заранее лечь. Глупо, правда? Но врачи так умеют запугивать! Профессия у них такая. Это называется, знаешь как? „Снизить риски“ – вот как. Но хоть не жарко, так что загораю – это я фигурально. Вторую неделю здесь торчу. Завтра пятница, буду проситься на выходные домой. Интересно, отпустят? Так соскучилась по своей кровати! Здесь вроде бы и матрас нормальный, а мой гораздо удобнее. Устала. Ну и накрутила себя, конечно. Наслушалась историй про обвития пуповины и все такое, теперь чуть подольше меня изнутри не толкают – все, паника. Быстрей бы уж!»

Перед тем как лечь спать, Полина долго стояла под горячей водой. На душе было непонятно. Вылезая из ванны, она заметила в маленьком запотевшем зеркале свое отражение – ссутуленные плечи, опущенная голова, какая-то напряженность. Она быстро оделась, прошла в свою комнату и легла спать, хотя обычно ложилась позднее. Дверь она опять закрыла. Ей хотелось грохнуть этой дверью, а потом широко раскрыть ее и еще раз грохнуть прямо перед носом подбежавшего хозяина, да так, чтобы стекла затряслись на всех семнадцати этажах! Но она знала, что так не сделает. «Я повзрослела. И благодаря ему, нужно быть справедливой. Это раньше я могла чашку швырануть у дяди Миши вдребезги. Интересно, а та бутылка из-под портера еще в моей комнате, не выкинул он ее? Вот сейчас я бы ее разбила…» Она накрылась с головой одеялом и представила, как заходит в калитку, не торопясь идет по белой дорожке, поднимается на высокое крыльцо, задевая заснеженную ветку сирени. Ей открывает дядя Миша, крепко обнимает, заглядывает в глаза. Они проходят через холл с ее любимыми креслами-мешками, идут на большую кухню, где дядя Миша сразу ставит чайник. Полина говорит, что зайдет к себе отнести сумку. Он кивает, улыбаясь, а Дымок удивленно принюхивается к заснеженному подолу ее длинного платья, фыркает. И вот Полина поднимается в свою комнату, с облегчением видит, что бутылку не выкинули… Разбить ее Полина не успела, потому что разрыдалась и еще глубже залезла под одеяло, накрывшись подушкой, чтобы уж точно не было слышно ее срыва.

Проснулась она от того, что кто-то гладит ее по волосам, обнимает за плечи, ложится рядом. В полусне мозг выдал сигнал опасности, и Полина вся напряглась.

– Это я, любимая! Я так соскучился по тебе! – ласково говорил Виктор Аркадьевич, продолжая не торопясь гладить девушку по плечам, по шее, отодвигая одеяло вниз. Потом кончиками пальцев стал проводить через ткань ночнушки по соскам, теребить их все настойчивее.

Ей стало неприятно чувствовать его ногти на своих сосках, которые стали твердыми и болезненными, но она не смела отодвинуть его руку. Профессор и в постели вел себя как учитель и не терпел даже робкой просьбы прекратить что-либо делать. Полина всегда не могла отделаться от ощущения, как будто ее каждый раз немного насилуют. Сейчас она терпеливо ждала, когда перейдут к следующему этапу: коленом начнут мягко раздвигать ее ноги, преодолевая невольное сопротивление и шепча на ухо: «Расслабься». Но профессор еще долго ласкал ее грудь, и она почувствовала тянущее чувство внизу живота – чувство, в котором через боль и дискомфорт промелькивали горячие искры обещания разрядки. Удовольствия от секса она не получала и верила словам профессора, что это придет потом, возможно, даже после рождения ребенка. «Ты у меня скромница, не развращенная», – одобрительно говорил он. Может быть, на этот раз получится почувствовать хоть что-нибудь, кроме несильной боли вначале, легкого дискомфорта в процессе и облегчения, что все закончилось и ее на пару дней оставят в покое? Похоже, за нее взялись всерьез. «Он старается меня возбудить. Раньше ему все равно было… Быстрей бы уж…» Он ей как-то тянул нервы своими ласками, и она боялась, что еще чуть-чуть – и это станет почти невыносимым. И она взбесится и укусит его за нос, например. Или заорет прямо в лицо: «Почему ты жрал сосиски, а мне не дал? Не смей надо мной издеваться!» Но профессор, вероятно, решил, что внес уже достаточный вклад и что пора приступать к решительным действиям. Полина почувствовала тяжесть его тела и с удивлением заметила, что вместо привычной мысли о правильности и неизбежности его главенства в своей жизни ощутила другое: желание ускользнуть, отодвинуться, освободиться. Она напряглась и сразу же пожалела об этом. Стараясь расслабиться, как-то приноровиться, Полина думала только о том, чтобы все быстрее закончилось. Те несколько жарких искр, которые, как ей казалось, обещали что-то, давно потухли.

Профессор, все еще прерывисто дыша, шептал ей о своей любви, о судьбе и предназначении… Полина тихо слушала. Ей было приятно: ведь только в постели ей прямо говорили, что так ее любят, жить без нее не могут, что она – его судьба и спасение. Чтобы она даже не вздумала на него обижаться, ведь он ее воспитывает для ее же пользы, ведь она его душа… душенька. Он говорил такими красивыми словами, как в книжке. Полина незаметно задремала. Последним впечатлением этого мутного дня было то, что ее заботливо накрывают одеялом.

Никиту поселили в комнате с отделкой, немного отличающейся от всего дома. Довольно большая комната с потолком, казавшимся выше из-за вертикального расположения светло-бирюзовой вагонки на стенах, показалась ему холодной и строгой. «Наверное, здесь в жару приятно», – подумал Никита. Но когда Михаил велел подкрутить колесико на батарее, то к концу разбора пакетов парень почувствовал, что даже взмок. В этой комнате во всю стену стоял открытый деревянный стеллаж, явно самодельный, половина полок которого была пустой или с подносами, вторую половину занимали коробки и контейнеры с какими-то материалами и заготовками, как ему показалось. Он заметил белую глину, массу для моделирования, проволоку, всевозможные щипцы, кусачки, пинцеты, какие-то красители и краски. Никита все это сложил компактнее, и в его распоряжении оказалась куча места. Между стеллажом и стеной был засунут складной мольберт. Вдоль окна стоял длинный стол с двумя настольными лампами на гибких ножках. «С лупой, круто», – отметил он особенность одной из ламп. Стол был накрыт тем же светлым в крапинку линолеумом, что и пол. Помимо настольных ламп, типов освещения в комнате было несколько: и светодиодная лента на потолке, и круглые бра на стенах. Единственным ярким цветовым пятном было оранжевое кресло-мешок. На подоконнике возле него лежала книжка. «Борьба за креатив», – прочитал Никита название. Он никак не мог понять, чего же не хватает в комнате. Чего-то важного, но чего? Но тут в дверь заглянула Вера:

– О, тебя сюда поселили! Здесь Стася, это жена Михаила Владимировича, она погибла, так вот, она здесь лепила. А Полина рисовала зимой. Но где же ты будешь спать? Кровати-то нет!

– А я стою и соображаю, чего не хватает-то!

– Это у тебя от голода, похоже. И от свежего воздуха. Ну, ничего, сейчас будем ужин готовить. И узнаем, где кровать взять.

За ужином решили так: он пока возьмет из кладовки раскладушку, а завтра перетащат из дома Веры диван, от которого она как раз собиралась избавляться. «Он удобный довольно, но так надоел! И у меня на это место другие планы. А выкинуть жалко – еще моя бабушка его покупала. Не понравится на нем спать – ну, снимешь сиденье, постелешь что-нибудь внутрь короба и будешь, как Дракула в гробу, уютно».

На следующий день до этого проекта как-то не дошли руки: сначала было некогда, потом решили переждать снегопад и вспомнили, только когда стемнело.

– Да посплю пока на раскладушке, ерунда, – пожал плечами Никита, когда Михаил за ужином вспомнил о диване.

– А завтра я на весь день в город еду, не с Верой же его тащить! Да там и раскрутить нужно. О, давай ты его подготовишь, а послезавтра уж перевезу на крыше. Инструмента куча в мастерской, это рядом с козлятником. Ты туда еще не заходил. Заодно и глянешь, что там есть. Ты вообще работал, ну там, дрелью или шуруповертом?

– Немного. Папе помогал, если нужно было мебель собрать, или вот еще в Болгарии с мужем тетиным мы катер перекрашивали и сарай ломали. Целое дело было. – Он заулыбался, потом встряхнул головой. – Да разберусь.

– Катер – это хорошо. Значит, весной займешься беседкой, а то уже вид непотребный. В общем, сходите завтра с Верой. Спроси, может, ей нужно помочь дорожки расчистить или еще что-нибудь. Утром твоя задача – козам сена задать и попоить. Там сейчас всего две доятся, я их перед отъездом подою и молоко процежу, потом Вера придет разберется. Овса им сам выдам, как моральную компенсацию за ранний подъем. Они этого не любят.

На следующий день неожиданно приехал Антон. Никите он очень понравился, и ему захотелось как-то отвлечь парня от горьких мыслей. Они пили горячий шоколад с привезенными сладостями, потом валялись на мешках в холле и смотрели всякие ролики по Ютьюбу. Когда пришла Вера, они как раз досматривали интервью с одним музыкантом.

После того как Вера разобралась с вечерним и утренним молоком, они решили пойти заняться диваном. В ее доме Никита сразу же прирос к шкафу с музыковедческой литературой. Антон сам быстро разобрал диван, стоящий в другой комнате, сложил мелкие детали в пакет, чтобы не потерять. Потом тихо подошел к Никите, который стоял, уткнувшись в книжку, и дотронулся до его плеча. Тот вздрогнул, улыбнулся:

– Иду!

– Да я уже раскрутил все. Слушай, а может, сами перетащим? На крышу дольше привязывать. Здесь идти-то на соседнюю линию, через переулок.

– А давай!

Как ни отговаривала их Вера, парни выволокли каркас и довольно бодро донесли его и подняли наверх. Даже лестницу почти не поцарапали. А вот сиденье оказалось неожиданно тяжелым и с каждым шагом становилось все тяжелее. Нести толстый скользящий пуфик было очень неудобно: сразу же устали руки, ноги не хотели попадать в такт, и диван иногда больно бил идущего впереди Никиту по заду. Вдобавок ему приходилось идти, чуть согнув ноги, потому что Антон был ниже ростом. Кое-как ребята дотащили свою ношу через сугроб, образовавшийся на перекрестке после работы грейдера, и, не сговариваясь, опустили ее на дорогу, а сами уселись сверху. У них дрожали ноги и руки, но это не помешало смеху. Сначала засмеялся Никита:

– Пуфик! Пуфик, блин!

– Мы слабаки, не можем пуфик донести! – как-то нервно присоединился к нему Антон. – Подумаешь, сугроб, перепрыгнул, да и всего делов!

Проезжающий мимо электрик не удержался при виде такого зрелища и остановил машину.

– Ребят, помощь нужна? А, Антош, привет! А вас как зовут, молодой человек? Я Валентин Андреевич, местный электрик.

– Очень приятно! Я Никита, помощник Михаила Владимировича.

– Новенький, значит? Ну да, трудновато ему без Полинки справляться-то. Как козы, не забодали? Слушаются?

– Пока в процессе. И говорите мне «ты», ладно?

– Понятно. Ну, ничего, привыкнут. Ба, знакомый диван! Это ж мы с его хозяином, помню, обмывали покупку знатно! Давненько это было! – заулыбался электрик. – А теперь он, значит, к председателю переезжает!

– Неохотно он переезжает, надо сказать! И тяжелый, зараза!

– Не ссорься с ним, тебе на нем спать! – предостерегающе заметил Антон. – А то сны будут плохие сниться. Или какой монстр заведется…

Никита ласково погладил золотисто-коричневые листья и темные завитушки на обивке.

– Хороший, хороший, идем в новый дом, а?

– Ребят, я помогу. Сейчас, только машину на обочину отгоню.

Дело пошло веселее. Электрик шел впереди, Никита сзади, Антон открывал калитку и двери. За спинкой решили сходить завтра. Каркас пока прислонили к стене.

– А что, спать уже можно, – радовался Никита. – А то на раскладушке к утру спина устает все-таки.

Вечером Антон зашел к Никите в соседнюю комнату и некоторое время молча топтался возле стеллажа.

– Слушай, а у тебя деньги есть? Одолжишь две тысячи? А то я не взял, – наконец неуверенно попросил он.

– Есть, мне папа дал. А зачем тебе?

– Да понимаешь… Ты думаешь, почему меня сюда эвакуировали? Чтобы я на похороны не поехал. Типа психологическая травма и все такое. А я хочу там быть, понимаешь?

– Понимаю. Хорошо. Только с одним условием, или никак. Я поеду с тобой. Во сколько похороны?

– В одиннадцать.

– Ну, как раз, Михаила Владимировича проводим, коз накормим, и вперед. Ты номер такси знаешь?

– Да, ездил.

– Договорились. Ложись пораньше только.

Антон благодарно кивнул. В половине двенадцатого он погасил свет, и в комнате стало непривычно темно. Спать особо не хотелось, и он потянулся к телефону, чтобы поболтать с Матвеем…

Через некоторое время он услышал легкий стук в дверь и тихое «Тоха…». Он затаился. Никита без разрешения зашел в его комнату, сел в ногах кровати.

– Будешь долго реветь – голова заболит. Слушай, у меня валерьянка есть, с собой привез для адекватности в случае чего. Выпей, а?

– Н-не…

– А так ты совсем расклеишься… Тебе нужно выспаться, правда. Выпей, а?

Антон не отвечал, только всхлипывал. Никита опять тихо заговорил:

– Знаешь, когда мне было восемь, то мама… вышла из окна. И мы остались вдвоем. А я хотел, чтобы было, как раньше. До ее болезни. Папа мне тогда сказал, что ей стало плохо, и ее на «скорой» увезли в больницу. А потом сказал, что ее больше нет.

– Т-ты п-поверил?

– Он меня отвел к соседке тогда… Ну, мы с ним сидели на кухне, клеили медведей из шишек. То есть еловую шишку переворачиваешь, голова – это сосновая шишка задом наперед, где кончик, там нос, лапы – тоже сосновые шишки, уши из кусочков желудей… Собирается на термопистолет. К школе надо было.

Его глуховатый голос, спокойный и размеренный, подействовал не хуже валерьянки. Антон ярко представил уютную кухню, шишки на зеленом подносе, маленького темноволосого мальчика, усердно примеряющегося, куда капнуть клей, чтобы лапы были симметричными, широкоплечего мужчину за его спиной, который чуть обнимает его и одновременно начеку, готов защитить, прийти на помощь.

– А тут сирена, ну, знаешь, на «скорой»? И потом к нам в дверь позвонили. Папа вышел, и они что-то там разговаривали. А я все с лапами возился, хотел, чтоб прям одинаковые были. Потом он вернулся, выключил пистолет, взял меня за руку и говорит, мол, сейчас посидишь у соседки, маме плохо. А голос такой ровный-ровный, прям бесцветный. В общем, отвел меня. А соседка мне мультики включила, «Маша и медведь», а сама на лестничную площадку вышла. Я незаметно за ней и вниз глянул. А там кровь на снегу, понимаешь? Как раз первый снег ночью выпал. И носилки в «скорую» грузят, все закрытые. Я в комнату прибежал, как будто меня там не было. И опять стал смотреть, там Маша чего-то бегает туда-сюда. Смотрю и ничего не понимаю. И музыка там в начале каждого мультика такая… ну, она мне прямо в мозг как завинчивалась. Мне соседка сока дала пакетик, мультифрут, я его выпил. Я как зомби был. Или как будто не я вовсе. Просто сидел и смотрел мультики, пока меня папа не забрал.

– А на похороны тебя не взяли?

– Конечно. Я у тети был. Мы потом и не ночевали в той квартире. Сразу же переехали к ней, потом на море меня папа отвез. Я радовался, смеялся, от волн убегал, помню. Мы с ним все время вместе были. А ночью я все лежал и думал про ту кровь на первом снегу и где сейчас мама. То есть я уже понимал, что она умерла, но все не мог понять. Мне казалось, что ее, ну, какое-то чудовище через окно утащило, а потом уронило случайно. И что оно может и папу тоже утащить, вот.

– Да, досталось тебе. Надо было правду рассказать, было бы лучше.

– Не знаю. Я про эту свою версию потом врачу рассказывал. Теперь понимаю, что это психолог была. Или психиатр. Я не мог спать, и папа боялся, что, ну, у меня такая же болезнь, как у мамы. Она мучилась от бессонницы и пила какие-то таблетки. Папа мне потом все рассказал. Это они так подействовали, что она в окно вышла.

– Жаль. Представляю, каково тебе было. А потом же ты понял, что с тобой все в порядке?

– Нет.

– То есть ты до сих пор не уверен? Но у тебя же нормально все, ну, с психикой.

– А вдруг от меня просто скрывают?

– Ты бы состоял на учете, вот. Ты же не состоишь?

– Нет вроде.

– Ну, и выкинь из головы эти мысли.

– Стараюсь. Правда, стараюсь. Но иногда… А знаешь, мне здесь легче как-то. То есть я и правда нужен, помогать с козами. И этим я папе помогаю выпутаться. А козы прикольные, какие-то… ну, не знаю. Ладно, спи давай. Просто закрывай глаза и спи, хорошо?

– Угу.

Художник провел пальцем по экрану, поднимая следующее письмо от Насти. «Ну что, принимаю поздравления с дочкой! Мы родились наконец-то! Как же хорошо, что меня на выходные не отпустили! И что в воскресенье как раз дежурила замечательная врач! Ну что моя тебе имеет сказать по этому поводу… Все надо вовремя делать. Тяжеловато было, да. Но оно того стоило! Такая ладная девчуля рядом со мной сопит. Татундер, как тетя Рая сказала. Вот Татундер и есть, вылитый. А уж звонкая! Но по пустякам не кричит, ждет до последнего, когда у матери совесть проснется, кряхтит только. А матери этой лишь бы спать! Да, знаешь, я сплю прям полдня здесь, срубает просто. И полночи. А остальные полдня и полночи мы не спим, сам понимаешь. Но все равно, часов десять – двенадцать сна получается. А все остальное словно отодвинулось куда-то: семья, рабочие проекты, квартира, дача, Рекс. Все это на другом берегу осталось, а мы вдвоем здесь, спим-кормимся, пеленки да памперсы пачкаем. Знаешь, что забавно? Она прям тяжелая. Родилась четыре сто, и ощутимо, когда одной рукой над раковиной держишь. Ладно, заканчиваю, а то я тут тебе расписала все подробности. Мозг-то у меня весь насквозь пропитан гормонами. Измененное состояние сознания ©. Выпишут – сразу на дачу!!! Очень хочется пирога с щавелем, прям очень. И холодным молоком запивать. Заказала бабе Маше. Приезжай! Оставлю кусочек».

Полина проснулась поздно, но совершенно выспавшейся. Отодвинув стального цвета занавеску с серыми полосками, она взглянула на снежно-белый мир. «Хорошо бы гирлянду повесить… А может, профессор разрешит елочку, хоть маленькую? Или ветки ведь продаются. Если нет игрушек, то можно мишуры в каком-нибудь сетевом магазине купить. И шарики всегда там продают, недорого ведь. Можно сделать в одной гамме…» Она замечталась, как красиво бы выглядело окно с небольшой гирляндой, как раз и розетка рядом есть. Или над кроватью? Можно утром просыпаться и сразу включать, для настроения.

К завтраку она вышла, что-то напевая под нос. Виктор Аркадьевич пил кофе с бутербродами. Она весело поздоровалась, он милостиво кивнул на банку.

– Кофе выпей. Голодная, наверное? – с каким-то удовлетворением, как показалось Полине, спросил он.

Девушка кивнула, сделала себе то же, что и у профессора. Он внимательно наблюдал за ее легкими, быстрыми движениями, неодобрительно поморщился, когда она начала что-то тихонько мурлыкать чуть ли не из военно-патриотического репертуара бабы Маши.

– Полина.

Она замолчала и подняла на него глаза.

– Когда люди едят, то они не поют. И почему ты так развеселилась?

Она не знала, что сказать на это, и просто молча кивнула.

– Я тебе задал вопрос, Полина.

– Ну, просто так. Новый год же скоро. Все в порядке. Я хорошо выспалась. Вот и развеселилась.

– Сколько же тебе еще над собой работать, Полина… Кстати, после завтрака покажешь мне свой «Дневник самосовершенствования». Надеюсь, ты внесла туда вчерашнюю провинность? Мне интересно прочитать твои выводы из созданной тобой ситуации. И не забудь записать, что проспала сегодня. Леность – мать всех пороков.

Полина молча жевала бутерброд. Даже редкий здесь кофе перестал ее радовать.

Вежливо поблагодарив и убрав на кухне, она вернулась в свою комнату. Ей дали десять минут на подготовку.

«27 декабря. Я после зачета не поехала сразу домой, а решила немного посидеть с подружкой в кафе. Мы давно не виделись, и ей очень хотелось меня угостить пирожным и поболтать. Она очень хорошая. Потом позвонил В.А., и я сразу поехала домой. Он рассердился и оставил меня без ужина. На следующее утро я проспала».

– Ты понимаешь, почему я рассердился и наказал тебя? И кстати, у тебя ужасный почерк. Для будущей художницы это неприемлемо. Будешь с сегодняшнего дня заниматься каллиграфией по одной странице, – прочитав дневник, сказал Виктор Аркадьевич.

– Ну да, понимаю, я же написала.

– А почему ты должна была сразу поехать домой?

– Ну, чтобы вы не волновались. Я просто не думала, что вы начнете волноваться: ведь я быстро сдала.

– Не только поэтому. Понимаешь, Полина, мы очень разные. Между нами возрастная пропасть, разница в ценностях, в убеждениях, представлении о должном и необходимом. Я из семьи московских интеллигентов в нескольких поколениях, ты… нет. Поэтому нам нужно проводить вместе как можно больше времени. И ничье другое влияние не должно мешать этому процессу.

Знаю я этих подружек-щебетушек! Такого тебе в уши напоют… Полина. Ты должна слушать меня, и только меня. И еще мою сестру, Викторию Аркадьевну, она желает тебе добра и может многому научить, что тебе необходимо знать, чтобы стать образцовой хозяйкой. Ты меня поняла?

Она кивнула.

– И я буду вынужден и дальше тебя наказывать, чтобы ты поняла. Человек – такое существо, что до него лучше доходят наказания, чем поощрения. Тем более если этот человек – юная девушка со вздором в голове. До меня ведь, я думаю, никто особо не занимался твоим нравственным воспитанием. Поэтому приходится вводить интенсив. Ты понимаешь, что такое интенсив?

Полина опять молча кивнула. Ей хотелось, чтобы он побыстрее отпустил ее в свою комнату. И как бы ввернуть про елочку?

– И еще, Полина. У тебя нет права на ошибки, поэтому постарайся их не совершать. Я уважаю тебя и поэтому отношусь к тебе без поблажек. Жизнь состоит из череды поступков. Каждый поступок – это выбор. Ты можешь сначала подумать, проанализировать свой выбор с точки зрения духовно-нравственной и не лгать себе. Был старый фильм, ты его, наверное, не видела. Там герой сказала великие слова: «Жить надо не для радости, а для совести». Если выбираешь то, что хочешь, а не то, что правильно, то будь готова к последствиям. Я слишком тобой дорожу, чтобы давать тебе поблажки. Поблажек не будет, Полина, так и знай.

– Я поняла. А елочка на Новый год будет? – брякнула она.

Профессор досадливо поморщился:

– Ты меня вообще слушаешь? Я тебе растолковываю важные вещи, а у тебя какие-то глупости в голове. И вот тебе задание. – Он достал из ящика стола тетрадь в линейку с видом туманного Санкт-Петербурга. – Я напишу образец, у меня почти каллиграфический почерк. А ты будешь его переписывать, пока не закончится страница.

Он не торопясь написал что-то в тетради и протянул ее девушке вместе с дневником.

– Иди в свою комнату, у меня дела.

«Жизнь человека состоит из череды выборов. Научиться делать правильный выбор – залог духовно-нравственного самосовершенствования. Жить надо не для радости, а для совести. Лень – мать всех пороков», – было написано на первой странице. «Ох», – подумала она, но возражать не стала. Ведь почерк у нее действительно стал просто ужасный! И слова правильные и полезные. «Он заботится обо мне. Может быть, и купит сам елочку, сюрпризом. Он же понял, что мне этого хочется. Не надо больше просить».

Она вежливо поблагодарила профессора и пошла в свою комнату. Но не стала сразу садиться за каллиграфию, а, поспешно убрав «Дневник самосовершенствования» с глаз долой, подошла к окну. Опершись локтями о холодный подоконник, она невольно начала вспоминать прошлый Новый год. Они с дядей Мишей составили план подготовки за месяц! Распределили по неделям уборку, чтобы было не утомительно. Приходили баба Маша, Вера, они включали погромче всякие песни, причем каждый по очереди выбирал по своему вкусу, и дом, комната за комнатой, становился чистым и украшенным к празднику. Мишура и снежинки на окнах, разные свечки и композиции, которые когда-то делала Стася… А сколько было всевозможных гирлянд внутри и снаружи! Час-полтора дружной работы, потом болтовня за чаем с чем-нибудь вкусным. Баба Маша приносила теплые ватрушки или пирожки с вишнями, такие пушистые, такие гладкие и румяные сверху! Еще были покупная пицца, торт «Сказка», маленькая коробочка вкуснейших трюфелей, рождественский штоллен, который привезла Оля… Полина шутила, что с такой уборкой она к Новому году станет самкой Колобка. «Ну, так надо же восполнять калории!» – уверял дядя Миша. «Он шел на поводу своего желания меня баловать», – подумала Полина и вздохнула.

– Слушай, а ты папе давно звонил? – спросил Никиту за завтраком Михаил.

– Вечером, как приехал, позвонил, чтобы он не волновался. Потом он один раз. Я позвоню сегодня.

Михаил кивнул.

– Я тридцатого могу тебя отвезти домой на несколько дней.

– Спасибо.

– Ну, все, я поехал. Вернусь поздно. Как Антон?

– Спит. Плакал ночью. Мы с ним разговаривали.

Михаил улыбнулся:

– А ты молодец.

Никита быстро напоил коз и разложил в кормушки сено. У него уже появились свои любимицы: необыкновенной красоты серебристо-серая коза и еще одна, большая, похожая на оленя с томными коровьими глазами. Никите казалось, что серая понимает его слова, хотя он осознавал глупость этого предположения. После душа он пошел будить Антона. Тот уже не спал, а что-то смотрел в телефоне.

– Ехать больше часа, надо пораньше выезжать. Я заказал такси через полчаса, с запасом.

– Иди позавтракай, там ватрушки, очень вкусные.

– А то я не знаю эти ватрушки! Баба Маша перед больницей напекла кучу выпечки, и в морозилку.

– Кучу – это хорошо, – мечтательно сказал Никита.

– Да, небось уже все подъели, когда толпой помогали дом генералить. Удивительно, что ватрушки остались.

– А вот это плохо.

– Ничего, Вера обещала луковый пирог.

– Разве это вкусно? – удивился Никита.

– Очень! Это самый вкусный пирог из несладких.

– Вставай давай, специалист!

Никита зашел к себе и положил в карман валерьянку – на всякий случай. Напускная бодрость Антона не могла ввести его в заблуждение: насмотрелся на веселого отца с серой тоской в глазах. «Сейчас бы заставить выпить, да ведь не пройдет номер».

Народу на кладбище было немного. Ни одного одноклассника Антон не увидел: ну да, в чате настоятельно рекомендовали не пускать детей и писали, что устроят сегодня классный час «Прощай, Матвей!». Антон поежился и мысленно поблагодарил родителей, что отпросили его из школы. Разрыдаться при всех – это было бы слишком. А здесь, на кладбище, можно спокойно попрощаться с другом. Они приехали как раз тогда, когда гроб уже вытащили из автобуса и поставили на две табуретки. Он знал, что церемонии прощания как таковой не будет – так решил Павел Иванович, отец мальчика, чтобы поберечь силы жены. Ирина Васильевна, высокая, худая женщина в сером пуховике и черном берете, стояла возле гроба и не отрываясь смотрела на лицо сына. Всего было человек десять. Ребята подошли поближе, и Антон увидел заплаканную Катю – соседку Матвея, с которой тот дружил с детства. И еще священника или дьячка, они не поняли. Все молча стояли, пока распорядитель не посмотрел на часы и не сказал: «Пора!» Рабочие подняли гроб, еще один закинул табуретки в автобус и вытащил оттуда несколько венков с красными и белыми искусственными розами. Все медленно пошли по дороге вглубь кладбища.

Никита еще ни разу не был на похоронах. Ему было не страшно, только как-то непонятно на душе. С удивлением он замечал мусорные контейнеры, доверху наполненные такими же венками и поблекшими искусственными цветами. «Зачем это все? Венки эти… Лучше бы гитару парню положили, он бы оценил». Засмотревшись, он задумался и вспомнил о своей задаче, только когда заметил, что Антон отстал. Никита быстро вернулся: тот был весь белый. «Так, приехали, – начиная паниковать, подумал он. – А я-то хорош…»

– Так. Пошли, в автобусе посидим. Когда все закончится, сами придем на могилу попрощаться.

Антон упрямо мотнул головой:

– Все в порядке. Сейчас…

– Выпей таблетку. – Никита почти насильно заставил его проглотить две валерьянки. «Глаз не спущу», – решил он.

Когда они подошли к месту, гроб уже был закрыт и опущен в могилу, каждый подходил и по традиции кидал горсть земли, прощаясь в последний раз. Никита не хотел, чтобы Антон это делал. Ему было беспокойно. Но тот, кажется, совладал с эмоциями, не торопясь подошел к могиле, кинул горсть земли и сказал:

– Прощай, Матвей! Я всегда буду тебя помнить, – потом отошел и встал рядом с Никитой.

«Молодец, держится», – подумал тот.

Рабочие быстро закопали могилу, сделали аккуратный холмик, положив венки вдоль него и установив большую фотографию в деревянной рамке, а также забив рядом небольшую блестящую табличку. Антон смотрел на все это с чувством какой-то нереальности: лицо, фамилия и имя его друга, общий с ним год рождения, этот год смерти – 2022, год с кучей красиво написанных двоек, год, подаривший сестру, но отнявший друга. «Я есть, а его нет. Как это так? Остались родители. Они ведь одни остались. Сейчас вернутся домой, а там пустая комната сына. Как так могло случиться? Разве так бывает?» Он почти не слышал, что протяжно пел размахивающий кадилом священник, кажется, что-то про вечную жизнь. «Что он знает о вечной жизни?» – с раздражением подумал Антон. Он почувствовал, что расклеивается, и крепко сжал локоть Никиты. «Потерпи чуть-чуть, ладно?» – прошептал ему тот.

Но вот все закончилось, и провожающие повернули обратно. Мать Матвея бережно вел под руку ее муж. А Матвей остался.

Люди заходили в автобус, рассаживались по местам. Двое мужчин закурили на снегу, отойдя подальше от раскрытой двери. Павел Иванович хотел подсадить маму Матвея на ступеньку, но она подошла к ребятам.

– Антош. Я рада, что ты пришел. А это твой родственник?

– Это Никита, мой друг. Он меня не отпустил одного. Родители не знают, думают, что я на даче. Пожалуйста, не говорите им, что я был, хорошо?

Она кивнула. Потом добавила:

– Мне укол сделали. Я сначала не хотела, а теперь даже рада, что согласилась. Я бы сегодня рыдала в голос и всем бы сердце рвала. А теперь я могу с тобой поговорить. Спасибо тебе за все. Матвей тебя очень любил и гордился таким другом. И знаешь… живи за двоих! Проживи долгую счастливую жизнь, добивайся своих целей, заведи семью, детишек. Никогда не отчаивайся. Все поправимо, кроме… такого.

Она крепко обняла Антона, и Никита увидел, что его глаза полны слез. «Сейчас сорвется», – подумал он. Но Антон держался хорошо. Только голос его вздрогнул, когда он сказал:

– Спасибо. Я постараюсь. Вы тоже держитесь!

– Буду, – пообещала Ирина Васильевна. – Кто же станет Павла Ивановича поддерживать? Ну, идем в автобус. Я попрошу высадить вас, где скажете.

Они доехали до удобной точки, взяли такси и через час с небольшим были уже на даче. Антон сразу прошел к себе, сказав, что хочет отдохнуть. Никита не стал спорить. «Друг, он назвал меня другом. Ну и как я его оставлю в таком состоянии?» Он решил позвонить отцу.

Говорили они долго. Петр Алексеевич, внимательно выслушав подробный рассказ сына, сам стал отговаривать его ехать. «Да управлюсь я без тебя, не переживай. Что тут собирать-то особо? Свои вещи ты забрал. А на Новый год пообщаемся по скайпу, делов-то. Ты сейчас там нужнее».

«Господи, гора с плеч! Голос бодрый, помогает, есть кого утешать и быть старшим. Строит планы, рассуждает по-взрослому. Да, нам бы ночь продержаться да день простоять, а там уже и срок пройдет. Только тогда смогу вздохнуть спокойно».

Некоторое время Алексей Степанович смотрел в окно. Все мысли куда-то подевались, и ощущения тоже. Он вяло подумал, что так чувствует себя муха в янтаре. Нет, все-таки пчела, не муха. Хоть дохлая, но пчела. Потом с усилием сбросил оцепенение и вновь уткнулся в планшет.

«Так, дальше мы в основном фотками обменивались. Ага, это я в Ржев ездил, на мемориал. Только недавно открыли, интересный проект, конечно. А Настя слала фотографии ремонта и дачи». Художник задумчиво всматривался в редкие листочки березняка, горящие на закатном солнце такой раскаленной медью, что он в очередной раз пожалел, что не пейзажист. Он прекрасно умел передавать простор, воздух, свет, но рисовать природу без архитектуры и людей ему было скучно. Поэтому новый проект так и захватил его: там соединилось все, что он любил делать в искусстве, да еще и многократно усиленное сознанием большой социальной важности идеи. Большие надежды он возлагал и на будущую череду командировок – вдруг его безэмоциональность еще и из-за того, что он засиделся на одном месте? Художник мысленно пробежался по планам на 2023 год. «Так. Новый год будет в Питере, поработаю с памятником в Пулково, заодно и с друзьями встречусь. В марте слетать в Мурманск к памятнику моему тезке, а в мае – в Волгоград. Полинку бы туда с собой взять, да она что-то совсем потерялась, странно даже. Да, лучше ей не мешать. И сессия же будет как раз. А потом в Болгарию, к еще одному Алеше, но это в августе, думаю. Да, вот все-таки не хватает поездки в Германию, в Трептов-парк. После Волгограда посижу спокойно на даче хоть месяц, разгружу голову. Вернее, загружу ее стройкой». Он мечтательно улыбнулся. Дача, будущий дом – это единственное, что вызывало положительный эмоциональный отклик и даже волнение. «Вот это и надо расширять. Предвкушение, планирование… А я еще поначалу не понимал, зачем дом строить? Да вот чтобы вытянуть себя из этого серого безразличия. Хоть немного вытянуть».

Весь день Полина провела в своей комнате. Профессор ушел по делам, сказав, что вернется к ужину, и она решила не заморачиваться с обедом: сделала себе четыре горячих бутерброда и две чашки кофе. «Интересно, а что значит наказывать? – с удовольствием прихлебывая кофе за столом в своей комнате, размышляла она. – Неужели будет без ужина оставлять?» Повинуясь какому-то инстинкту и в то же время посмеиваясь над собой, она завернула в салфетку несколько кусков сахара, потом, подумав, взяла пакет из-под бутербродов и насыпала туда пару горстей овсяных хлопьев. Еще высушила в духовке два куска хлеба и, завернув в салфетку, положила к хлопьям. «Так-то лучше. Только куда этот беличий запас приткнуть?» Полина подумала, прошлась по комнате и в итоге сунула пакет к своему белью. «Какой дебилизм я делаю. Но я не хочу сидеть без еды. Прям как Скарлетт, обещаю себе не голодать».

Повеселевшая Полина бодро взялась за каллиграфию и довольно сносно добралась до конца страницы. «Интересно, а под какой разряд пороков профессор отнес бы мои запасы? А вот даже не знаю. Ладно, теперь поваляюсь на диване. Это уж точно пройдет под категорию лень – мать всех пороков». Она уютно устроилась с альбомом и карандашом, мечтательно задумалась… И через два часа несколько страниц стали иллюстрацией к жизни ее кота. Вот он полудикий котенок, выглядывает из-за бочки, распушив усы. Потом лакает молоко, а шерсть на загривке стоит дыбом от страха. Вот, недоверчиво поджав уши и изогнув вопросительным знаком хвостик, ступает лапой в лоток, вот гоняет под мольбертом крышку от краски, а здесь спит на стуле, раскинув лапы и свесив хвост и голову. «Пузом кверху заснул, значит, привык уже», – сказала тогда баба Маша. Интересно, как ее здоровье? Полине захотелось ее нарисовать. Она прошлась по комнате, потом в качестве разминки почистила картошки к ужину и села за стол. Рисунок получился во весь альбомный лист. Баба Маша на своем любимом стуле, на столе чашка, ватрушка на блюдце. Дымок сидит у нее на коленях и внимательно смотрит на эту ватрушку. Баба Маша оживленно улыбается, вокруг ее глаз лучатся морщинки. Полина вспомнила, как она называла ее ласково «девуля», и расплакалась. Ей вдруг нестерпимо захотелось туда, в уютную предновогоднюю атмосферу дяди-Мишиного дома. Интересно, кто ему помогал убирать дом? Елку-то хоть поставили? Прошлый раз она выбрала для своей комнаты длиннющую гирлянду, и Антошка, стоя на стуле, завинчивал в вагонку шурупы с крючками и ворчал, что гирлянды хватит два раза «обернуть эту каморку», а потом прибежал Дымок и начал охотиться на провод, и они ржали как ненормальные… Она осознала, как безумно устала за эти месяцы. Устала тянуться, соответствовать… Потом ей стало стыдно. Взрослый человек, настоящий интеллигент, профессор возится с ней, искренне хочет помочь ей стать «лучшей версией себя», а она про ватрушки вспоминает. «Мое место здесь, рядом с ним. Да, это непросто временами. Но ведь пора ко мне относиться как к взрослой и требовать по полной. А так бы я и жила в тепличных условиях». Но мысли невольно неслись галопом в сторону того дома, такого теплого, такого светлого. «Я там была как царевна в тереме». Она вспомнила, как брала любимую серую козушку и болталась с ней по лесу, как носилась с ней наперегонки по просеке, как сидела с распущенными волосами на теплом пеньке, чувствуя себя юной лесной колдуньей, а коза внезапно толкнула ее головой, и она от неожиданности свалилась в траву и хохотала, прижимая теплую голову наглого, но любимого существа к своему плечу. А в воздухе пахло земляникой и нагретыми на солнце соснами.

В таком состоянии легкого душевного смятения она встретила вернувшегося профессора. Он был чем-то рассержен, Полина сразу это поняла – еще по тому, как он обстукивает о коврик свои ботинки. «Надо поосторожнее и вообще поменьше отсвечивать», – решила она. Стоя над сковородкой с принесенной профессором рыбой – он считал полезным соблюдать рыбный день, – она даже через закрытую дверь большой комнаты слышала его разговор по телефону. До нее долетали его возмущенные слова: «Кем они себя возомнили? Я педагог с огромным опытом, а они решили, что вправе…» За ужином он молчал, сердито ковыряя вилкой рыбу. Полина старалась есть как можно аккуратнее, чтобы не привлекать лишний раз его внимания. После ужина она прошла в свою комнату. Профессор пошел за ней.

– Полина. Мы не закончили тогда разбор ситуации с кафе и с твоей так называемой подружкой. Ты записала ее телефон? Смотри мне в глаза, Полина.

– Нет.

– Дай мне свой телефон, Полина.

Она, внутренне радуясь своей предусмотрительности, протянула ему простенький черный телефон, на котором был лишь номер Виктора Аркадьевича. Раз в неделю профессор писал с ее родного телефона сообщения маме, бабе Рае, бабе Лене, дяде Мише и бабе Маше: он думал, что это тоже ее родственники. Потом телефон отключался и забирался. «Ни к чему лишние разговоры, переливания из пустого в порожнее. Твоя семья теперь – это я, ведь правда?»

Он взглянул на адресную книгу, потом, очевидно заметив облегчение на лице девушки, продолжил расспросы:

– А ты его больше нигде не записывала? Может быть, на салфетке или в тетради?

– Нет.

Профессор взял ее рюкзак и начал методично вытаскивать вещь за вещью. Достал тетрадь и, испытующе взглядывая на девушку, стал внимательно просматривать страницу за страницей. Обнаружив на последней странице номер, он вырвал тетрадный лист, влепил девушке увесистую пощечину и, с грохотом захлопнув дверь, выскочил из комнаты. Полина села на пол и зарыдала. Ее еще никто не бил.

А ночью вновь был вкрадчивый, ласковый шепот, настойчивые ласки, от которых неприятно тянуло где-то – то ли в животе, то ли в душе. Ею овладевали, говорили о своей любви, заботливо укрывали одеялом, а потом ушли, пожелав: «Доброй ночи, мой лживый ангел». Полина долго лежала в темноте без сна, глядя в потолок. Ей казалось, что она начинает сходить с ума.

Антон почувствовал, что все. Ресурс его закончился, и похоже, это надолго. Он слышал озабоченные разговоры бабушки и родителей про депрессию, посттравматическое расстройство, дядю Мишу, Стасю, старика Ивана Семеновича, про фазы принятия горя и помощь, в том числе лекарственную, – все это регулярно обсуждалось в семье. Он даже сам читал что-то в Интернете и если бы не музыка, то, возможно, захотел бы учиться на клинического психолога. Поэтому Антон чувствовал, что что-то не так. Он сейчас должен быть в отчаянии и рыдать, а он просто лежит и смотрит в потолок. Голова совершенно пустая, а перед глазами промелькивают фрагменты этого дня: размахивающий кадилом дьячок, улыбка Матвея на фотографии, его плотно закрытые глаза и ставший как-то тоньше нос в гробу, блестящая табличка, россыпь мелких сиреневых гвоздик с торцов холмика, слова осиротевшей мамы Матвея, чувство рядом Никиты… «А он мне здорово помог. И ведь он рисковал поссориться с дядей Мишей: кому понравится, что его работник и заложник не сообщил о моих планах и даже стал, ну да, сообщником. И ведь Никита это понимал. Конечно, понимал».

Заглянула пришедшая разбираться с молоком Вера, пригласила перекусить. Антон вяло отказался. «А ведь раньше я ухватился бы за возможность пообщаться с ней, посоветоваться о группе. Группа… Нет, никакого „Подорожника“ уже не будет. И наверное, никакой группы вообще. Без Матвея я не смогу».

Его оставили в покое до вечера. Заглянувший Никита просительно сказал:

– Тоха, ты это… иди ужинать, а? И валерьянку еще выпей, а то спалимся на фиг.

– Точно! Я уж и сам думал, как ты рисковал. Спасибо. Я сейчас.

За ужином дядя Миша предложил помянуть Матвея и под неодобрительный взгляд Веры налил себе коньяку, вопросительно повел бутылкой в сторону племянника. Антон кивнул. Конечно, это выглядело несколько пафосно и романтично, но он доверял дяде в этом вопросе.

– Пей, закусывай и ложись. Постарайся заснуть пораньше. Завтра должно быть полегче. По крайней мере, будет много дел, – чуть обняв племянника, сказал дядя Миша. Это прозвучало с такой теплой грустью, что у Антона глаза наполнились слезами, и он быстро, стараясь не дышать, выпил где-то треть стакана коньяка и сразу же закусил кусочком шоколадки, которую ему заботливо подсунула Вера. Доев и помыв свою тарелку, он пожелал всем спокойной ночи, подразумевая этим, что не хочет сегодня больше ни с кем общаться, и поднялся к себе. У него немного кружилось голова, и в животе было приятное тепло. «Попробую и правда заснуть», – решил он.

– Миш, ну что за на фиг? – устало спросила Вера, когда Антон вышел. – Ты ведь у него закрепляешь схему: горе – коньяк. Не общение, не творчество, а алкоголь.

– А после операции боль тоже снимают общением и творчеством? Или все-таки дают обезболивающее?

– Михаил Владимирович прав, – вдруг твердо сказал Никита. – Без алкоголя… больно. Мой папа пережил все полностью насухую, из-за меня. Если бы пил, ему было бы легче, я знаю.

– Твой папа молодец, – кивнул Михаил, убирая коньяк. – Но если бы не этот благословенный напиток, меня бы, думаю, уже не было. Иногда люди оказываются слишком близкими. Это прекрасно, пока оба живы. А потом начинается побочка. И тут нужен обезбол, хоть немного.

– У него еще много будет таких… операций, – хмуро сказала Вера.

– Это впервые. Он еще очень молод. Нужно помочь организму. Выспится, а завтра работой завалим с головой. Вон, пусть идет дорожки у себя чистит, там занесло конкретно. Спинку дивана надо привезти. И никаких разговоров о музыке сейчас. У них с Матвеем были планы сделать свою группу, мне мама сегодня рассказала. Так что это для него больше, чем потеря лучшего друга.

Вера молча кивнула. Михаил подошел и обнял ее.

– Спасибо, что держишь на контроле. – Он указал на полку с коньяком.

* * *

Следующее письмо Насти было в начале декабря 2022-го. «Дорогой Алеша, привет! Ты там как? Не планируешь дачу проведать? Можешь у нас остановиться, если соберешься. Мы дом держим на, как это называется-то? а! „низкоположительной температуре “, так что вся система в рабочем состоянии – тепло, вода. А у меня новость!!! Меня ведь Игорь уговорил подать в детское издательство поэму о собаках, которую я лет в тринадцать написала! Она тогда очень Оле понравилась, кстати. Так вот, я сначала сопротивлялась, объясняла, что отдельно печатать она маленькая, а больше условно детского у меня ничего и нет. На самом деле страшно было очень посылать-то. Но он вытянул из меня обещание, и я поддалась. И они взяли мою поэму!!! Так удачно все сложилось: как раз у них планируется сборник о детях и животных, и она туда отлично вписалась! Мне содержание выслали и советовались даже, в каком месте ее лучше разместить, чтобы выигрышно смотрелась. До Нового года обещают договор заключить, основные согласования пройдены, остались формальности. Ты не представляешь, как я рада! Даже если ничего на этот раз не получится, ну, мало ли, то все равно я сняла этот барьер. Игорь снял, вернее. Знаешь, как здорово, что рядом есть такой специальный человек, для снятия барьеров ©. А еще он так интересно отнесся к этой новости, ну, как будто был уверен, что по-другому и быть не может. Как же хорошо, что кто-то так в тебя верит! А сын, как узнал, то представляешь, что сказал? „А когда ты тексты песен будешь писать? У тебя хорошо получится “. Тоже мне, нашел Кормильцева. Ладно, заканчиваю. Просто захотелось поделиться радостью. Маме почему-то не сказала, кстати. Если решишь приехать, то пиши. Можем даже не пересекаться в городе, ключ возьмешь у Миши. А баба Маша в больнице. Я с Верой договорилась, что ближе к Новому году приеду помочь с генеральной уборкой, а то ни бабы Маши, ни Полинки, которая вообще на связь не выходит почему-то. А я-то ей хотела иллюстрацию заказать на пробу».

На следующее утро после ставших уже привычными дел в козлятнике Никита решил разобрать наконец пакеты с учебниками, которые не глядя запихнул в нижний отсек стеллажа, все пересмотреть и расставить на полке. Он запланировал за эти каникулы повторить свою физику, читать программные вещи по литературе и учить стихи по списку, а еще позаниматься физикой с Антоном. Для этого нужно было поискать в Сети хорошие видеоуроки за его класс, чтобы вспомнить все самому. Разбирая драный пакет с торчащими углами тетрадок, Никита вспомнил про конверт, и его бросило в жар. Вдруг он остался где-нибудь на дне пустого ящика, и папа его найдет? Да нет, не может быть, он как сейчас видел фанерное дно своих ящиков – ничего там не оставалось. Они с папой даже решили не тащить его стол в будущую комнату, а просто пристроить кому-нибудь или предложить консьержке.

Так, нужно сосредоточиться. Он сунул конверт в какую-то тетрадь, а ее – в самый низ ящика. Очень осторожно он начал пересматривать каждую тетрадку, встряхивая ее над полом. Ничего не находилось. Почувствовав, что совсем взмок, Никита открыл окно, втянул свежий морозный воздух. Немного успокоившись, он вскрыл очередной синий пакет. Здесь были атласы, контурные карты, пособия большого формата, какие-то папки. Вот она! Он вспомнил, как положил письмо в эту небольшую светло-желтую однотонную тетрадку. Она сама раскрылась на конверте. Облегченно вздохнув, он быстро сунул его под подушку и опустился на кровать. «Вот трухануло меня. А ведь и правда могло быть худо». Он обвел глазами комнату: гора тетрадей на полу, упавшая стопка учебников, отвратительные разодранные пакеты, разлетевшиеся от сквозняка, когда он высовывался в окно… «Только бы никто не зашел сейчас, а то будто менты наркоту искали». Он стал быстро наводить порядок и через четверть часа уже спустился в кладовку за пылесосом. В холле он с удивлением встретился с незнакомой пожилой женщиной в эффектном серебристо-сером пальто с черным меховым воротником, вежливо поздоровался и потащил пылесос наверх.

Из своей комнаты, которая носила название «Полинкина», вышел Антон. Никита отметил его бледность и какую-то вялую помятость.

– Привет! Как спал?

– Ну как? Коньяк – вещь, конечно, хорошая, снотворная, но проснулся я в шесть, как дурак. Все спят еще. Пробрался на кухню, сделал себе кофе с молоком и сидел с чашкой и шоколадом, смотрел, как снег падает. Просто тупо сидел, представляешь? Час целый. Как вакуум в голове, тот самый, из физики. Потом думаю: сейчас кто-нибудь встанет и не поймет, чего это я расселся. В общем, лег я, угрелся и задрых до одиннадцати, вот. И меня никто не разбудил.

– Ну и правильно, ты на каникулах, чего тебя будить? Кстати, как насчет после Нового года позаниматься физикой все-таки?

– Да хоть завтра. Сегодня у меня план пойти раскопать нашу дачу. Вроде бы папа меньше недели назад ездил, и все так замело. Дядя Миша говорит, что за одну ночь, представляешь? Слушай, зайди ко мне, я тебе учебник дам, глянешь, что мы прошли. Там у меня с задачами главный затык. Нужно просто тупо прорешивать все подряд, похоже.

Никита оставил пылесос в коридоре и зашел к Антону в небольшую светлую комнату.

– Слушай, какая парта старинная! Это ж сколько ей лет, интересно?

– Ага, раритет! Не старинная, конечно, а так, советская. Или это уже старина считается? Полине предлагали купить современный стол, а она ни в какую. Это еще от Стаси осталось. Наверное, хотела перекрасить.

– А Стася – что с ней произошло?

– Авиакатастрофа.

– То есть она не сама?

– Нет, конечно. – Антон взглянул на Никиту, понимающе кивнул. – Извини.

– Да за что же? Что, прям на самолете разбилась?

– Ну да. Я ее и не знал-то особо, мы мало общались. Мне дядя Миша потом рассказал. Ну и с бабушкой обсуждали, конечно. Она очень переживала, и за дядю Мишу тоже. В общем, Стася же сама из Питера. И у нее там брат младший, меньше двух лет разница. Они очень дружили с детства. И она каждый март ездила на машине к ним. Там у ее папы день рождения, потом, в конце марта, – у брата. Семья богатая, какой-то бизнес с недвижкой, что ли. У них большой дом и целый гараж всяких машин, катер такой с колесами, то есть ты едешь, а потом плывешь. Ну и самолет, как это называется, легкомоторный. Они с сестрой каждый год уходили в отрыв – адреналин и все такое. Традиция у них такая перед его днем рождения. Ну и что-то пошло не так. Оба насмерть. Дядя Миша с бабой Раей и с моим папой на похороны ездили. Мне бабушка рассказывала, потом уже. Говорит, хорошо, что у родителей еще старшая дочка есть, и внуки уже.

– А Михаил Владимирович долго, ну, приходил в норму после этого?

– Еще не пришел на самом деле. Это дело не быстрое. Вот, держи учебник. Хотя давай я сам донесу, а то у тебя пылесос.

– Да донесу. Ты еще не завтракал? Там какая-то женщина приехала пожилая, в сером пальто.

– Правда? Так это моя бабушка! Ну, мамина мама, баба Лена. Интересно! Слушай, пойду хоть в порядок себя приведу. Спускайся потом на кухню, составишь компанию. Я вас познакомлю. Она у нас богомолка, каких мало.

Никита быстро пропылесосил и пошел почистить отсек для мусора. Он как-то неудачно вдохнул в тот момент, когда высыпал его в ведро, и начал чихать. Наскоро все убрав, он побежал умываться. Из глаз лились слезы. И опять ему попалась эта пожилая женщина в самый неподходящий момент, когда он, бросив дверь в ванную открытой, неудержимо чихал над раковиной, пытаясь при этом хоть как-то умыться.

– Мальчик, что с тобой? Похоже на аллергию, – услышал он за спиной ее голос.

«Сразу слышно, решительная. Не отстанет», – понял он. И действительно, его твердо взяли под руку, провели на кухню, усадили, придвинули упаковку салфеток, налили воды и потребовали у хозяина таблетку. Только после того, как Никита покорно выпил ее, женщина представилась. Она оказалась не только бабушкой Антона, но и приятельницей бабы Маши и приехала забрать по ее просьбе какие-то вещи, чтобы передать в больницу. Пришел Антон, переодевшийся в чистую рубашку, причесанный. «А с ней считаются, – понял Никита. – Или просто не хотят связываться».

– Ну вот, другое дело. Значит, ты здесь с козами помогаешь? Это хорошо. Что-то Машуню не хотят на праздники отпускать, – добавила она, обращаясь к Михаилу.

– У меня подозрение, что Машуня наша сама решила там встречать Новый год, для поднятия боевого духа отделения. Какой-нибудь концерт импровизированный замутит или викторину с призами. Знаю я ее.

– Так вот почему такой странный список! А я-то не могла понять: ну ладно, елочные игрушки или там красивая упаковка шерстяных ниток, но фигурка ежика-то зачем ей понадобилась? И еще всякое такое. А это на подарки.

– Помню я этого ежика, – улыбнулся Михаил. – Стася ей сделала для цветочного горшка, а баба Маша сказала, что красивый слишком, жалко. А теперь пригодится, значит.

В звонок у калитки позвонили.

– Это Оля, наверное, сегодня же молочку они берут, – с улыбкой сказал Михаил, взглянул в камеру и удивленно добавил: – Нет, Миша! Странно… Антош, подкипяти-ка чайник. Как раз вместе попьем.

Михаил вышел на веранду встречать гостя и вскоре вернулся на кухню с высоким мужчиной, на вид – своим ровесником.

– Это Елена Владимировна, бабушка вот его, моего племянника Антошки… Тот самый Никита… А это Михаил Иванович, его организация берет у нас большой заказ раз в неделю. Сейчас, конечно, совсем маленький, сливки не из чего делать, и сыр Вера только один освоила. Ну, ничего, козы с февраля начнут котиться, да и хозяйка вернется. Будут и сливки, и сыра четыре сорта…

Он налил гостю кофе, разрезал привезенный им кекс.

– А почему не Оля? У нее все в порядке?

– Да в порядке все. Я сам решил приехать, разговор есть… – Он помолчал, потом резко спросил: – Полинку помнишь?

Михаил, опешив, смотрел на гостя, потом тихо сказал:

– Разве я заслужил такое обращение?

Они молча смотрели друг на друга, потом гость, как-то сразу сдувшись, тихо сказал:

– Прости. Нервы ни к черту. Все думаю… Короче, есть разговор, – повторил он и взглянул на парней.

Михаил тоже обернулся к ним и сказал:

– Ребят, у меня к вам дело. Антош, ты ведь знаешь, где бочка? Докопайтесь до нее и попалите всякие бумажки, мешок возле мастерской под навесом, ладно?

Антону очень хотелось послушать, как дела у Полины, но он понял, что взрослые хотят побеседовать без них.

– Пошли, – потянул он Никиту за рукав, – тебе полезно воздухом подышать после пыли.

Они быстро оделись и вышли на крыльцо. Никита внезапно сказал:

– Иди, я догоню, – и быстро вернулся к себе, даже не раздеваясь, только сняв сапоги, которые ему отдал дядя Миша.

Он взял конверт, достал письмо и внимательно его прочитал. «Вот я идиота кусок», – пробормотал он, тщательно скомкал бумагу и сунул в карман. Потом долго сидел, задумавшись, пока не почувствовал, что совсем зажарился в куртке.

В бочке уже весело полыхал огонь, летели искры. Антон доставал из мешка бумаги и кидал в огонь.

– Секретные документы небось палим! – засмеялся он.

Никита подошел к бочке и швырнул в огонь бумажный комок, тихо процедив: «А вот хрен я это сделаю!»

Антон решил не расспрашивать друга: у всех есть секреты.

– Я тоже пойду, наверное, вызову такси, – неуверенно промолвила баба Лена.

– Если вы не торопитесь, то посидите с нами, выпейте еще чаю с кексом, – ответил Миша, видя, что ей очень хочется послушать про Полину.

– А я потом вас довезу до метро, – предложил Михаил Иванович.

Баба Лена довольно кивнула и, поблагодарив, приготовилась слушать и активно участвовать в разговоре, который, она чувствовала, будет важным.

– Что с Полиной? – сразу спросил Михаил.

– Я точно не знаю. Но что знаю, мне не нравится очень. В общем, Оля с ней встречалась недавно.

– Да? – оживился Михаил. – И как она?

– Оля приехала в панике, накричала на меня, что до Полины никому нет дела, что, мол, сидят два придурка, все такие самодовольные, что не вмешиваются в ее жизнь. Это она про нас, если непонятно.

– Да понял я! Так что с Полиной?

– Ее там жестко контролируют и вообще полностью промыли мозги.

– Я знаю ее. Это адекватный, здравомыслящий человек с неплохой интуицией. Большой жизненный опыт, правда, довольно своеобразный, но все-таки. Везучая, в конце-то концов!

Михаил Иванович помолчал, задумчиво помешивая кофе, потом заговорил смущенно и чуть виновато:

– Помнишь, я тогда сказал по телефону, что Полина – не обезьяна с гранатой. Так вот, я ошибся, и мне очень стыдно. Все мое хваленое чутье не помогло рассмотреть гранату, да еще какую!

– Да нет никакой гранаты! – воскликнул Михаил. – Я с ней жил в одном доме полтора года, уж разглядел бы!

– Вот это нас и подвело. Самонадеянность! Оля совершенно права. Мы с тобой решили, что та хрень, что ее преследовала по жизни, – это череда совпадений и результат легкой нимфеточности облика. С этим ты ведь не будешь спорить? Я ей, конечно, не сказал ничего, она бы это восприняла как «сама виновата», но что-то такое ведь есть.

Михаил кивнул. Баба Лена, которая молча внимательно слушала, не выдержала:

– Ну да, давай на девчонку свалим! А не мужики козлы!

– Вы правы. Главная причина в мужиках-козлах. Но и в детских травмах этой девчонки тоже. Думаю, что она подсознательно искала отца, защитника. Взрослые мужики чувствовали ее невольное внимание. Видели эту мордашку, ладную фигурку. Ну, некоторые и…

– Все это возможно и даже вполне вероятно, – опять перебил Михаил. – Но о причинах потом будем думать, хорошо? Мне нужна конкретика. Что именно рассказала Оля? Давай прям подробно.

Михаил Иванович почти дословно привел эмоциональный Олин рассказ и добавил:

– Ты же Олю неплохо знаешь. Вежливая, выдержанная, не любит излишних эмоций. Очень взрослая внутри, что ли, не знаю, как сказать. А тут ее прямо несло. И трясло. Она очень за нее переживает, за Полинку. Сначала немного обижалась на ее скрытность, вроде как она уже не нужна. А потом стала дергаться, когда тишина в телефоне. И нашла способ встретиться.

– Она вообще молодец. А мы и правда зря деликатничали. Вот были у меня нехорошие предчувствия… И что ты решил?

– Я не только решил, но и сделал. Как всегда в таких случаях, позвонил рыжим братьям.

Михаил улыбнулся.

– Они выслушали и тоже на нас наехали, больше на тебя, кстати. Ну, что вообще не следовало ее отпускать на очное обучение до восемнадцати лет. Просто запретить, и она бы послушалась. А ты не захотел портить отношения.

– Она мне доверяла всегда, с первого дня. Как я мог ей не доверять?

– Да я-то понимаю. В общем, братья быстренько развили бурную деятельность, подключили свои каналы, по-моему, даже частного детектива, с них станется. Они не распространялись об этом и на мою просьбу им финансово компенсировать ответили возмущенным отказом. Сказали, что Полина им не чужая.

– Что они узнали? – не очень вежливо перебил Михаил, беспокойство которого все увеличивалось.

– Я тебе перекину, может, тоже что выяснишь. Она через три недели учебы переехала жить к своему преподавателю. Мужик на двадцать лет старше, вдовец. Жена выбросилась из окна, ему лепили доведение до самоубийства. Потом как-то замяли, но факт есть факт. Из преподов его тогда попросили и взяли только в этом году, на нашу голову. У них была безвыходная ситуация после того, как ваш художник весь ушел в свои проекты.

– И при чем здесь Полина? Что у нее может быть общего с этим типом? Любовь к искусству, этим он ее подцепил? Или жалость к бедному вдовцу, типа миссия спасения?

– Хуже. Он помогает ей стать лучше, представляешь?

– Не представляю. Нашей Полине не требуется доработка. Ей нужно давать поддержку и не лезть в настройки, и все у нее в жизни будет хорошо.

– Мы так с тобой и делали. Вот, сберегли для какого-то психа. – Михаил Иванович вскочил, споткнулся о стул, чуть не перевернул чай бабы Лены и, махнув рукой, сел обратно.

– У меня все равно не складывается картинка. Ну, не чувствовала Полина, что ее нужно улучшать. И виноватой себя не считала.

– Это мы так думали. Значит, плохо ее знали. А вот он увидел, просчитал ее на раз-два и дал ей то, что ей было нужно: самосовершенствование, мать его.

– Все равно что-то не то, – упрямо повторил Михаил. – Я чувствую, что не то.

Баба Лена вдруг расплакалась. Мужчины молча удивленно смотрели на нее.

– Это я виновата, – высморкавшись в салфетку, уверенно сказала баба Лена.

– Как такое может быть? – непонимающе спросил Миша.

– Я в августе приехала на дачу отпустить Настю в поликлинику. Натуля капризничала, и Полина пришла мне помочь. Пока малышка спала, мы как-то по-доброму разговорились. Она мне рассказала о своих переживаниях по поводу отъезда. Для нее это как выход в большой мир, начало взрослой жизни. Не знаю, кто такие рыжие братья, но я с ними полностью согласна: не нужно было девочку отпускать. Она сама боялась, я же видела. Но решила, что пора взрослеть: сказала, что здесь она так и останется домашним питомцем. С чего она это взяла, не знаю. Нагрузка-то у нее была не как у питомца, Машуня мне рассказывала. Решить-то она решила, а сама боялась, что опять начнется то же, что и раньше. Я в курсе ее истории, если что, она мне еще раньше рассказала. Отъезд был для нее как выход в открытый космос. Ну, я из лучших побуждений и предложила съездить со мной в Трофимов монастырь. Там один отец прозорливый есть, может, даст какое напутствие.

– Не отец Иоанн случаем? – живо поинтересовался Михаил Иванович.

– Да, он. Вы его знаете?

Михаил Иванович в ответ длинно выругался и, даже не извинившись, вскочил и отошел к окну. Все молча ждали.

– Это он Оле жизнь испортил. Оля встречалась с парнем, потом бросила его, а парень не отставал, не давал ей покоя. Огромный моток нервов ей вытянул. Потом покончил жизнь самоубийством у нее на глазах. Демонстративно. Оля переживала очень, даже от депрессии лечилась. Ну, ей и посоветовали съездить к отцу Иоанну. Тот назвал ее великой грешницей и велел во искупление греха гордыни перед мужчинами три года быть проституткой, а половину денег переводить на их храм, чтобы они отмолили душу самоубийцы. Три года потому, что они встречались три года. Я как этот треш узнал, посмотрел в Интернете – про него много странного, именно в отношении женщин. Он просто играет их судьбами, нравится, что ли? Или когда-то его женщина обидела? Почему его слушаются, не понимаю. Ну, ты знаешь Олю: совершенно здравомыслящий человек. Гипнозом, что ли, этот отец Иоанн обладает? Она на эту тему меня не слышит, как стена там. Вы меня извините, что не сдержался. Пожалуйста, расскажите, что знаете о его разговоре с Полиной.

Растерянная баба Лена тихо начала:

– Они долго беседовали. Я уж и на источник успела сходить, и на лавочке посидеть. Вижу – идет, заплаканная, но глаза решительные. Вся повзрослела как-то, даже, кажется, похудела. Взгляд поменялся. Я спросила – расскажешь? Ну, Полина все и рассказала подробно. Она ему исповедалась без утайки. Он выслушал и ответил, что через нее враг рода человеческого искушает мужчин, нравственность которых хочет подвергнуть испытанию. Что в ней есть специальная сила, и она вольно или невольно является орудием дьявола. Поэтому в тех случаях она и сама виновата: нужно быть скромной, носить целомудренную женскую одежду, не ходить с распущенными волосами, меньше общаться с мужчинами, отвечать им односложно, в глаза не смотреть. Ну, еще другие советы на эту тему. И велел срочно покреститься. Сказал купить в лавке крестик с цепочкой и принести ему. Этот крестик он сам освятил в алтаре и велел до крещения повесить над кроватью. Сказал, чтобы молилась о встрече с мужчиной, который возьмет ее замуж и будет помогать ей стать чище. А она обязана во всем слушаться его наставлений, рожать детей и общаться по возможности только с мужем, даже с родственниками ограничить контакты. Только так она сможет жить в большом мире… Я хотела ей помочь, а оказалось, что навредила. Отец Иоанн и правда очень убедителен. Все говорят, что через него Бог говорит.

– Да уж, помню я эту эпопею со срочным крещением… Ну что, все сходится. Этот профессор посеял зерна на готовую почву. Да что ж ей так не везет с мужчинами-то?

– Два раза повезло. Наверное, Михаилы для нее безопасны, – усмехнулся Михаил Иванович. – После такого ей бы в ровесника влюбиться, со всякой там нежной романтикой. А то она, получается, пропустила этот этап и сразу вляпалась в отношения с типом на двадцать лет старше. Да еще и с опытом доведения жены до самоубийства.

– Полину надо вытаскивать, – хмуро сказал Михаил.

Последнее в 2022 году сообщение от Насти было датировано 29 декабря. «Алеша, привет! Спасибо тебе за весточку! Посылаю фотку Татушки, как и просил. А у нас большая проблема. Позавчера попал под машину Антошкин друг, Матвей. Я сразу Олю вспомнила. Он шел по очень знакомому маршруту и задумался, наверное, замечтался, еще и наушники эти. Сразу насмерть, мгновенно. По крайней мере, я надеюсь, что он даже не успел ничего понять и почувствовать особо. Антона мы отправили к Мише, там у него новый помощник по хозяйству – Никита. Вот очень кстати, конечно, сразу стал сына опекать. Прямо Бог послал его туда. Кстати, об этом. О Боге то есть. Не окрестишь нам дочку, а? А то мама нас запилила уже, что такие безалаберные родители не удосужились до сих пор окрестить ее внучку. Подумай о нашем предложении, ладно? Если не хочешь, то отказывайся смело, я не стану обижаться. Крестной мамой будет Вера. Ты подумай, хорошо? По времени мы подстроимся под твой график. Привет от моих. Настя».

Сразу после завтрака Антон пошел на свой участок, вооружившись лопатой дяди Миши: сначала нужно было раскопать калитку. Он старался не думать о Матвее, переводя мысли на свою задачу. Шаг, берем, кидаем – эти слова он повторял вновь и вновь, набирая снег на лопату и продвигаясь вперед. Немного устав, Антон оглянулся: посреди бело-серых сугробов ложилась его дорожка, и он по ней шел. «Эх, а ведь он больше никогда сюда не приедет», – понял он, вспоминая прошлое лето, игры в пустой избушке в лесу, купание в озере и в бассейне у дяди Миши и как Матвей, чуть стесняясь, разговаривал с Верой о музыке, параллельно активно уничтожая клубнику из синей пластиковой миски. А потом баба Маша надавала ему с собой ватрушек…

Пробившись наконец к дому, он снял куртку и прибавил жара в котле, который держал температуру на плюс пяти градусах. Антон уже было собирался вернуться и вместе с Никитой придумать что-нибудь быстрое на обед, но ему захотелось немного побыть в одиночестве. Он поднялся наверх, в комнату мамы, и стал смотреть на поле. Пока он работал, небо немного посветлело и на его белесо-голубом фоне было четко видно огромное облако, такое объемное, такое фактурное, что у Антона перехватило дыхание. Где-то за лесом было солнце, и дальний край облака оказался так подсвечен, что прямые сияющие потоки света расходились от него и отражались в белизне снежного поля. Антон все смотрел и смотрел, а солнце тем временем еще прибавило накал. Облако заклубилось серо-золотыми шарами, и у Антона начала кружиться голова. «Какое-то все слишком живое и настоящее, – почему-то подумалось ему. – И это облако на полнеба, и холодный подоконник, и вот эта сморщенная ветка рябины в стакане на столе. И я тоже? Да, я тоже!»

В его голове начали возникать какие-то слова, положенные на ритм. Ритм был сложный, резкий, тревожный, но в то же время было в нем что-то гипнотизирующее. Антон вслушался в слова, и медленно стала проявляться песня:

Бабочки разлетаются в жизнь,

Солнце на небе светит всем,

А я завяз в облаке и растворяюсь,

Но я растворюсь не совсем.

Я растворюсь не совсем…

Антон понял. Эта песня в его голове принадлежала не ему, а его другу. Они прошлой весной обсуждали слова Насти, что у нее возникла строчка «Бабочки разлетаются в жизнь», но это совершенно не ее размер, и вообще похоже на начало какой-то песни. У него похолодели щеки. Он почувствовал, что сейчас может что-то сказать Матвею, и тот услышит.

«Давай еще потом встретимся и создадим группу „Подорожник“? Ну, потом, в другой жизни, что ли. Я без тебя не буду». Свет начал гаснуть, как будто его слова не понравились. «Ну ладно, я попробую пока потренироваться без тебя, сделаю другую группу, типа пробника. Только ты мне помогай давай как-то, договор? И чтоб потом мы обязательно сделали, что задумали, без всяких там отмазок, ладно?»

Луч света брызнул широкой волной по полю, подсветил снег. Антон понял, что его услышали, тихо спустился вниз и пошел вдоль поля, волоча заметно потяжелевшую лопату, варганить какой-нибудь нехитрый обед. Никита заметил произошедшую с другом перемену.

– Слушай, ты уходил белый и вялый, а вернулся красный и веселый. Вот что значит работа на воздухе!

– Ага! И еще жрать хочется, так что давай нажарим яичницы полную сковородку!

После обеда ребята собирались начать физику, но приехали родители Антона, и их пригласили наряжать елку, которую привез Игорь.

– Ой, иголок потом будет! – заранее волновался Антон, глядя, как Игорь и Никита прилаживают довольно большое дерево в ведро с песком. – А почему не внизу?

– Мне что-то захотелось в своей комнате. Наверное, хвойных фитонцидов организму не хватает. А муж меня балует. И слона бы сюда затащил, не то что елку.

– Какое там, елка-то еле на багажник влезла, – засмеялся Игорь. – А правда, как будем ее спускать? Пока по лестнице пронесем, все иголки опадут.

– Из окна можно выкинуть, – предложил Никита. – Если нижние ветки связать, должна пройти.

– А что, будет даже символично, – кивнул Антон. – На старый Новый год, например. Я лично собираюсь здесь сидеть как можно дольше. А Никиту на дистант перевели. А можно мне тоже?.. В качестве новогоднего подарка? Мы бы с ним вместе занимались. А что, Интернет тут хороший! Я весной все сдам, даже досрочно, в апреле! Можно? Ну, пожалуйста!!!

– Новогодний подарок для тебя уже есть, – улыбнулся Игорь. – А вообще, мы с мамой подумаем.

– Я бы мог тоже помогать с козами. Баба Маша, как выпишут, в санаторий еще поедет. И ей долго нужно будет беречься, после двух операций-то. А мы бы с Никитой вдвоем как это – управлялись, вот. Я ему помогу с козами, а он мне с физикой. И он тоже музыкалку оканчивал, кстати.

– Тебе здесь станет скучно, и ты будешь ныть.

– Я никогда не ною вообще-то. Зачем так говорить? Я ведь и обидеться могу. Мам, а я бы мог тебя в город отпускать на всякие там выставки, ну, развеяться. Я буду сидеть с Татушкой, правда.

– Мы с мамой подумаем. Все, ребят, украшаем. Вроде ровно?

Они украсили елку и вышли на воздух. Уже вечерело, и розоватые блики лежали на снегу.

– Вот нравится мне это поле, – широко провел рукой Никита. – Весной я туда заберусь, в самую середину, лягу на траву и буду лежать и смотреть на облака.

Антон вспомнил огромное облако и свой мысленный разговор с Матвеем. «Мне нужно держаться Никиты и Веры, чтобы они помогли мне. Одному, без Матвея, мне не справиться».

– Слушай, а дядя Миша скоро приедет, он не говорил? – спросил он. – Елка-то еще в кладовке. И дом не особо украшен. Только пару гирлянд повесили. Вот, помню, в прошлом году… А теперь нет Полины – нет чувства праздника. Неправильно это.

– А мы сами сможем все сделать или он рассердится?

– Не рассердится, конечно! Наоборот, думаю. А что, давай!

Они усердно работали до вечера, когда уже было пора идти к козам. У Никиты было ощущение, что он здесь месяц или два. И давно он не чувствовал себя таким умиротворенным. Все страхи, тревоги, сомнения как-то съежились и перестали его мучить. Осталась привычная боль. Но здесь эта боль у каждого второго.

Оставшиеся до Нового года дни Полина старалась провести как можно аккуратнее, чтобы вновь не навлечь на себя гнев профессора, милостивое прощение которого она получила на следующее после пощечины утро. Ее даже напоили за завтраком кофе и угостили батончиком мюсли. Шоколад Виктор Аркадьевич не признавал, считая, что он плохо сказывается на нервной системе и вызывает зависимость. Из сладостей на кухне были только сахар, мед и сухофрукты, поэтому батончик вызвал у Полины чуть ли не слезы благодарности к доброте и благородству Виктора Аркадьевича. Она искренне обещала себе стараться как можно усерднее, чтобы больше не совершать таких промахов. «У меня нет права на ошибку», – повторяла она, гордясь таким высоким доверием.

Днем профессор или уходил по делам, или ненадолго отправлялся с ней на прогулку до небольшого сквера – всего три ряда лип и кленов, несколько скамеек с голубями вокруг, собачки на поводках, крики галок… После прогулки она занималась приготовлением еды, уборкой квартиры, каллиграфией, исправно заполняла «Дневник самосовершенствования», готовилась к экзаменам. Профессор молчал, но поглядывал на девушку с еле скрываемым одобрением. «Наказание помогло. Вот же натура человеческая! Нет, даже женская! Хвалишь – на шею садятся».

Виктор Аркадьевич приходил к ней через ночь. Был настойчив, приучал слушаться, пресекая малейшее сопротивление или напряжение со стороны девушки. Потом шептал ей ласковые слова, иногда милые, иногда слишком пафосные, иногда совсем чуть-чуть рискованные. Но всегда в них присутствовала мысль, что это судьба, Бог, провидение их свело друг с другом. Полина была согласна и радовалась, что он это понимает. Приятно быть чьей-то судьбой. Но когда профессор уходил, пожелав ей хороших снов, она вздыхала с облегчением.

«Что же ему подарить?» – ломала голову Полина. Наличных денег у нее не было вообще, к тому же ей было запрещено одной выходить из дома, кроме как на учебу. Сделать заказ через Интернет без профессора она тоже не могла. «Нарисую новогоднюю открытку тогда», – решила она. Насколько же проще было в прошлом году: деньги лежали у дяди Миши в ящике прихожей, и она могла спокойно взять, сколько ей нужно, даже не всегда ставя его в известность, забежать в дачный магазинчик за чипсами, поехать с Настей по магазинам, встретиться с Олей в кафе, передать подарки всем подружкам, оплатить свой десерт. Дядя Миша сам сделал заказ: сшить термозащитный чехол для его любимой кофейной кружки, чтобы он хорошо держал температуру, но при этом легко надевался и отмывался. Это была интересная инженерная и творческая задача, и Полина, размышляя над открыткой для профессора, с удовольствием вспоминала, как дядя Миша всем показывал «одежду» для своей кружки и активно ею пользовался, стоя перед окном веранды или гуляя по участку и прихлебывая кофе.

Наступило тридцать первое декабря. Полина все еще надеялась, что Виктор Аркадьевич принесет хоть веточку или гирлянду. Но то, что произошло утром, было для нее совершенно неожиданным. Когда девушка вошла на кухню, он уже торопливо допивал чай.

– Доброе утро, Полина! Знаешь, ты только не расстраивайся, но мне нужно будет уехать к сестре. У нее проблемы со здоровьем, и ей сказали диагноз – гипертония. Сестре необходима моя моральная поддержка. Так что Новый год встретишь сама. Ну, ничего страшного, ты же взрослая и разумная девушка. Ляжешь спать вовремя и будешь совсем умницей! Вот тебе подарок!

Полина, изумленная и расстроенная новостью, взяла протянутый ей пакет с аляповатым Дедом Морозом. Там были книжки: советы женщинам, как стать ведической женой, автор Торсунов, два сборника наставлений женам и девушкам отцов православной церкви, большая упаковка смеси разных цукатов и еще какая-то коробочка в отдельной упаковке. Полина раскрыла ее и с восторгом достала чудесный новогодний шар. В нем была маленькая заснеженная елочка, рядом пасся олень Санта-Клауса, а если шар потрясти, то внутри шел снег! Полина не отводила глаз от подарка. Довольный Виктор Аркадьевич обнял ее и сказал:

– Вот и елочка тебе, и новогодняя игрушка!

– Спасибо большое. – В голосе девушки было столько восторженной радости и благодарности, что профессор ласково сказал:

– Ты ж моя Снегурочка! Ну ладно, мне пора собираться.

– Ой, а я тоже вам приготовила подарок! – Полина быстро прошла в свою комнату и вернулась с открыткой: мощный белоснежный кот держит в лапе кисточку и рисует на розово-оранжевом закатном снегу всеми оттенками сине-голубого и бирюзового: «С Новым годом!»

– Спасибо! По колористике пять, по композиции три, слишком банально, по перспективе три с минусом. Неужели ты не видишь, что он у тебя плоский?

Вскоре Полину позвали в коридор. Оживленный в предвкушении общения с любимой сестрой, с большим новогодним пакетом в руке, он поцеловал ее и сказал:

– С Новым годом! Будь умницей! Читай книжки из подарка и не скучай! Скучно только бездельникам – я эту фразу тебе написал как образец по каллиграфии, займись. Звонить поздравлять не буду, чтобы не разбудить: я уверен, что ты меня послушаешься и ляжешь вовремя. Приеду завтра к вечеру, наверное. Ну, все вроде. Закройся изнутри.

Он ушел. Полина заперла дверь и увидела свою открытку, приткнутую поверх обувницы. Вздохнув, она прошла на кухню, потому что еще не завтракала. С надеждой на сюрприз заглянула в холодильник. Нет, ни пирожных, ни фруктов, ни копченой курочки, ни соленой семги, ни роллов, ни морепродуктов. Молоко, яйца, сыр, масло, в морозильнике рыба и сосиски. Сделав себе бутерброд и заварив кофе, Полина с некоторым недоумением села завтракать. «И это весь праздник?» – разочарованно подумала она. Потом, устыдившись, достала из пакета волшебный шар. «Он мне подарил такую чудесную вещь, а я недовольна. А вот сестрица хороша! Точно все рассчитала. Подумаешь, диагноз! Да у всех гипертония! Жаба пучеглазая крашеная».

Антон все-таки сказал отцу, что ездил с Никитой на похороны, но просил держать это в тайне: от мамы, чтобы она меньше переживала, и от дяди Миши, чтобы у Никиты не возникло проблем. Игорь со вздохом сказал, что сам все понял, когда сын не стал уговаривать отвезти на кладбище. «Может, так и лучше, – задумчиво проговорил он. – Ты повзрослел очень за эти несколько дней». Антон, пользуясь случаем, снова начал просить перевести его на дистант, на что получил ответ: «Как мама» – и замолчал, соображая, хорошо это или плохо.

Последний день года был суматошным, оживленным, но особого веселья ни у кого из большой компании не было. Праздновали у Михаила, и всем нашлось дело. На поле был запланирован традиционный совместный салют от товарищества, и ребята под руководством электрика делали разметку. Женщины возились со столом. Татушка капризничала, и Настя была сосредоточена на дочке. Приехавшая на такси баба Лена привезла пирожки с мясом, холодец и два постных блюда для себя – салат с кальмарами и рулеты из баклажанов. Она не была близка с бабой Раей, не умела успокаивать внучку, поэтому держалась поближе к Антону. Когда ребята вернулись с поля, раскрасневшиеся, с прилипшими ко лбу волосами, она закипятила чайник и организовала им перекус в комнате Никиты, чтобы не мешаться под ногами у Веры и бабы Раи. Антон притащил стул.

– Вот, я из своей взял. Ну, то есть из Полининой. Блин, чувствую себя прям оккупантом.

– Так, следи за речью, дорогой мой. А вообще, правильно чувствуешь – у тебя своя дача есть и отдельная комната, между прочим. А то вдруг Полина приедет на каникулы, и неприятно ей будет.

– Просто мы много общаемся, – объяснил Никита. – Задачки вот разбираем.

– Задачки – это хорошо. Но что Полинкину комнату занял – плохо.

– Баб Лен, да перенесу я вещи! Руки не дошли просто. Вот прям завтра! Не приедет же она первого января!

– Что-то сердце у меня не на месте. Вот подумаю про нее, и муторно как-то делается. Что-то серое такое…

– Плита? – испуганно вставил Никита, вспомнив могилу мамы.

– Типун тебе на язык! – с чувством произнесла баба Рая. – Просто как серая туча вокруг нее.

– А ты молись за Полину – и поможешь ей, – предложил Антон.

– Каждый день молюсь! Хорошая она, да что-то криво пошло в судьбе. Хотя бы вернулась голубка в свою комнату! Никита, а почему вдруг серая плита тебе на ум пришла? Предчувствие, что ли, какое?

– У мамы такая, – неохотно объяснил он.

Баба Лена вздохнула:

– Сочувствую. Держись. Без мамы плохо очень. Я вот мужа похоронила – все понимаю, он у Господа под присмотром сейчас, ему там лучше гораздо, чем со мной. Молюсь о его душе. А нет-нет и подумаю: и чего Господь забрал? Жили бы еще вместе… На внучку он как радовался бы! Видишь, плохая из меня христианка. Мысли грешные лезут. Негоже так думать.

– А может, это не Бог забрал?.. – не удержался от вопроса Никита. – Может, есть кто-то, ну, очень злой и очень сильный. И хитрый. Он наблюдает, следит, а потом цап! – и выдергивает человека, когда Бог занят. Бог же не всегда успевает вмешаться! Ну, то есть успевает, конечно, сколько историй о чудесном спасении. Но не всегда…

– Нет никого сильнее Бога, – убежденно произнесла баба Лена.

– Но тогда зачем он отнял у меня маму в восемь лет? – тихо спросил Никита.

– И забрал Матвея? Он был единственным сыном. Мы дружили… У нас важные планы были…

Баба Лена с грустью смотрела на них. Конечно, она знала, как нужно отвечать на подобные вопросы. Но она так за эти годы устала выгораживать Бога, что просто сказала:

– Ушедшим – царствие небесное. Оставшимся остается горевать и молиться. И жить за них тоже. Так, чтобы они радовались и гордились оттуда.

Накормив ребят пирогами, баба Лена разыскала Михаила в кабинете, но с некоторым разочарованием увидела рядом бабу Раю. Михаил был хмур и сосредоточен, баба Рая внимательно разглядывала какие-то бумаги. Вежливо извинившись, чувствуя, что она не вовремя, баба Лена все равно уселась на кресло, которое ей предложил хозяин, и спросила:

– Вы не о Полине, случайно, разговариваете?

Баба Рая протянула ей бумажки:

– Вот распечатка сообщений, что делались с телефона Полины. Он все время выключен, на звонки она не реагирует. И по стилю пишет явно не она. Очень лаконично. И еще: она никогда не называла Машу бабушкой, только «баба Маша». А тут: «Дорогой дядя Миша! Передавай от меня огромный привет бабушке и пожелания скорейшего выздоровления!» То есть отвечал кто-то, кто считал ее внучкой бабы Маши.

– Да, ты права. Надо бы глянуть сообщения на телефоне Машуни, – сказала баба Лена. – Я сейчас ей напишу и попрошу переслать.

Михаил кивнул и ответил:

– Я напишу Полине, что Дымок погиб. – Под удивленными взглядами он добавил: – Ну да, дурацкая идея. Но лучше пока нет. Посмотрю, какая будет реакция.

– Я одного не понимаю, – баба Рая, хмурясь, в очередной раз пробовала позвонить Полине, – если у нее отобрали телефон и пишут от своего имени сообщения, чтобы не поднимать паники…

– Похоже, – вставила баба Лена.

– …то почему она не может сама позвонить или выйти через Интернет? У прохожего попросить телефон, с учебы…

– Мам, а ты много номеров наизусть знаешь? Все сейчас на быстром наборе у народа. И пароли никто наизусть не учит, тем более чужие. И да, все завязано на номер телефона сейчас. Кстати, у Полины не было записной книжки с номерами, все в телефоне. И еще: Оле ни разу не приходили сообщения в ответ на ее попытки. То есть общение только с родственниками или с теми, кто записан как родственник: дядя, баба. В общем, тот, кто нам отвечает, не знает подробностей семейной истории.

– Вот, Машуня выслала сообщения. Ну да, «дорогая бабушка» везде. О, даже с Днем народного единства поздравление. Да, «любящая тебя внучка Полина». Все понятно. Про Дымка нет смысла врать. Еще накличешь. – Баба Лена подошла к Михаилу, оперлась кулаками в стол и, наклонившись над ним, внушительно сказала: – Выручай девку, пропадет! Дело нечистое. И на душе у меня тошно.

– У меня тоже, уже давно. Я думал, что скучаю по ней просто. Она ведь была душой этого дома. А без нее и праздник не в праздник. Но дело не в этом. Тянет что-то внутри, и все тут.

– Тошно им! Тянет! – раздраженно поднялась баба Рая. – Сын, вот нельзя пока вмешиваться. Мы не имеем права на это. Дай ей самой строить свою жизнь. Я уверена: если ее перестанет устраивать, она найдет возможность убежать. В конце концов, отыскать в Интернете телефон председателя «Радуги». Проверь сам! Минутное дело! Да! И не надо на меня так гневно смотреть! Я знаете, сколько за службу повидала таких жертв? Пытаешься помочь, ночами не спишь, а они… – Она расстроенно махнула рукой.

– Полина не жертва, – твердо сказал Михаил.

– Дай ей хотя бы месяц. Собирай информацию, я тоже по старой памяти… Идеи есть. Я аккуратненько, ты не думай.

– Да я знаю, ма, опыт не пропьешь, – улыбнулся Михаил.

– Ну вот, сын родной в пьяницы записал, – повернувшись к бабе Лене, усмехнулась она.

– Да он не в том смысле. А ждать – ох, не нравится мне эта идея… – покачала головой баба Лена.

Провожать старый год сели только без четверти двенадцать. Казалось, что все готово заранее, но в последний момент обнаружилась куча мелочей, требующих если не времени, то внимания. Импровизированные хозяйки или надеялись друг на друга, или хватались вдвоем за один противень с жюльеном, вытаскивая его из духовки. «Да, Веру как хозяйку не воспринимают, – заметил Михаил. – С Полиной на прошлый Новый год считались гораздо больше». Он старался отогнать вставшую перед глазами картинку: оживленная Полина тискает Дымка, который терпеливо жмурится от щекочущей мишуры с воротника ее блузки…

– Так, все. Садимся. Остальное потом. Кому налить коньяку? Или вот вино есть. Вам вина? Дюшес и компот наливаем сами. Давайте проводим этот год. Не знаю, как вы, а я от него устал что-то. Даже итоги подводить нет настроения. Из хорошего – племянница. И Никита вот. Пожалуйста, скажите про этот год что-нибудь доброе, ладно? А то неправильно это.

– У меня дочка родилась! Это главное. Ну и по работе появились перспективные проекты, – сразу же ответил Игорь.

– И у меня дочка родилась! – засмеялась Настя. – И еще поэма детская в редакции. Это редкость в наше время. И несколько журнальных публикаций. Что еще? Все здоровы. Повзрослевший сын, с которым можно дружить. Вот.

– С Антошей уже давно можно дружить! – подхватила баба Рая. А вот что я стану бабушкой такой сладкой девочки – ну, вот совсем не ожидала.

– Да, ты прям влипла! – улыбнулся Антон. – У меня из хорошего – сестра. Это прям очень хорошо. А о плохом я не хочу.

– О плохом не будем, – кивнула баба Лена. – А за внучку родителям низкий поклон! Надеюсь, я научусь ее успокаивать.

– Конечно, – подбадривающе улыбнулась баба Рая. – Приезжай почаще, и все будет в порядке! Сейчас у нее такой возраст – она как маленький фотоаппарат.

– Точно, – улыбнулся Михаил.

– А я, – вдруг сказал Никита, – ну, плохо мне было, что уж. А здесь я вроде как отогрелся, что ли. И у папы, дай бог, наладится.

– Сиди. Грейся. – Антон подошел к нему, и они звонко чокнулись стаканами с вином.

Вера с улыбкой смотрела на большую компанию. Михаил заметил, что она ничего не сказала.

– Верусь, радость моя, не грусти! Сейчас уже куранты начнутся. А президента мы заболтали, похоже. Антош, метнись в холл, сделай погромче!

Вера улыбнулась и негромко сказала:

– Весь этот год я чувствовала твою любовь и поддержку.

Михаил наклонился к ней и прошептал: «Пусти меня в свою душу чуть дальше. Пожалуйста!»

Они с Игорем открыли бутылки шампанского, быстро разлили всем по фужерам. Раздались куранты. Антон вдруг кинулся куда-то и притащил ошалевшего от шума кота:

– Дымок, это твой год! Будешь нам всем помогать!

Баба Лена быстро сунула коту кусок колбасы:

– Возвращай свою хозяйку, слышишь?

Все притихли, слушая куранты. Каждый думал о своем, строил планы и надеялся на лучшее. Потом все зашумели, стали поздравлять друг друга. Михаил поднял фужер:

– Ну что, надо жить! Всех нас с Новым годом!

«Алеша, привет! С Новым годом! (Слушай, а год-то твой, мяу.) Слушай, а давай я тебя прям стихами поздравлю! Поэт я или где, в конце концов?

Не дай Бог жить в эпоху перемен,

Но кажется, мы все в нее попали.

И если вихря нас отпустит плен,

Как было, возвратится все едва ли.

Что ж, будем жить невзгодам вопреки!

Под елкой пить глинтвейн, ловить снежинки,

И от зимы, от вьюги и тоски

Нос прятать в теплые кошачьи спинки!

И этот новый год – пусть будет он у всех

Благополучнее, чем мы о нем гадаем,

И каждого ждет впереди успех

И то хорошее, что мы еще не знаем!

Это меня баба Маша попросила написать, они там в больнице стенгазету делают. Короче, последние две строчки очень-очень желаю тебе, дорогой мой хороший человек.

Спасибо за поздравление и за фотки из Питера. И за согласие быть крестным отцом! Жаль, что не получилось у тебя на дачу приехать. Ну ничего, в Питере тоже здорово встретить Новый год, наверное. Хоть ты и говоришь, что совсем заледенел там и столько не выпьешь, чтобы отогреться. Знаешь, вот не мой это город. Но я понимаю людей, которые его любят всей душой и при малейшей возможности туда ездят (всей хипповской впиской – это я так шучу). А мы встречали снова у Миши, так душевно посидели. Бабу Машу пока не выписали. Никита просто молодец, здорово нас выручает с Антоном. Кстати, хотела спросить: тебя Полинка не поздравляла? Я так и не смогла ей прозвониться. Странно даже. Еще немного терплю и буду тебя просить выяснить про нее в деканате. А то уже какое-то безобразие творится. Если она с тобой хоть иногда на связи, то отругай ее как следует: скажи, что у тети Насти молоко может пропасть от переживаний. Нет, шутки шутками, а уже и не смешно. Ее реально все потеряли. И уже начали друг друга накручивать, похоже, особенно Миша».

После завтрака Полина сделала каллиграфию, немножко убрала на кухне, критически прошлась по комнатам. «Ну что, все чисто. А вот елочки не хватает все-таки». Она подошла к окну, и тут ее взгляд упал на валяющиеся возле мусорки ветки: явно кто-то обломил пару нижних ярусов, прежде чем заносить елку в дом. «А что, если я на минуточку пробегусь?» – пришла ей идея. Выходить из дома одной ей было разрешено только на занятия. «Я быстренько, – решилась она. – Не хочу без елки. Вот не хочу, и все».

Пробегая через небольшую дорогу, она заметила под бордюром деньги. Ну да, две тысячи, сложенные в несколько раз. Полина прямо увидела картинку: юный мотоциклист достает из заднего кармана джинсов мобильник, и они выскальзывают на снег. Она и сама так носила деньги, когда ходила в дачный магазинчик за мороженым. И именно так складывала их, прежде чем сунуть в задний карман шорт! Не раздумывая, Полина положила деньги в карман, с колотящимся сердцем подбежала к мусорке, отломила несколько небольших веточек и через пять минут была уже дома, запыхавшаяся и счастливая.

Дальше руки сами все сделали: и «сугроб» из белой бумаги, замаскировавший литровую банку, и длинные бумажные полоски, покрашенные в яркие цвета и завитые спиралью при помощи карандаша и ножниц, и игрушку-снеговичка из ватных дисков. Рядом встала открытка. Кот писал поздравление, поглядывая на нее светло-зеленым глазом. Полина развеселилась. «Ну вот, совсем другое дело. А то выдумали тоже – без елки на праздник сидеть. Вот только вкусняшек не хватает». Она вспомнила про деньги. Сбегать, что ли, в магазинчик, купить… Полина пару минут мечтала, что же она купит. Но какой-то инстинкт заставил ее спрятать находку в шкаф, внутрь порвавшихся любимых носков, которые ждали, когда появятся для них оранжевые нитки. Руки тоже все сделали сами. «Вот я даю!» – подумала Полина, но возражать не стала.

Чтобы компенсировать самовольный поход, девушка весь оставшийся до полночи день исправно изучала книжки, поедая цукаты из пакетика и делая тоненькие карандашные пометки на полях. Две понравившиеся ей мысли она даже занесла в свой «Дневник самосовершенствования». Но чем дольше она читала, тем яснее ей становилась пропасть между изображенным в книжках идеалом и ею, Полиной Берсеневой, первокурсницей художественной академии с необычным жизненным опытом и с памятью о большом теплом доме где-то в таком отделе сердца, что выковырять эту память можно только хирургически. «Да и то сейчас еще не делают таких операций. Наука пока не дошла», – подумав, решила Полина.

К вечеру сильно захотелось спать – от тишины, от одиночества, от какого-то непонятного чувства, пробивающегося на поверхность… Телевизора у Виктора Аркадьевича принципиально не было, что не мешало ему вечерами смотреть новости и фильмы через компьютер. Но тот был запаролен, да и не решилась бы она его сама включать. Полина сидела в комнате профессора, блуждая взглядом по рядам книжек. Потом взяла альбом с репродукциями мастеров эпохи Возрождения. Вспомнила, как Настя ей рассказывала о Сикстинской Мадонне. «Вдруг и мне поможет», – пришло ей в голову. Найдя эту репродукцию, девушка долго глядела на детское и одновременно мудрое лицо Богоматери, потом прошептала: «Помоги мне, пожалуйста! Пусть у меня хватит сил стать такой женой, как хочет профессор! Или пусть все разрешится уж как-нибудь. Я так устала…» Убрав альбом на место, она еще долго сидела в тишине и даже немножко подремала. Потом за стенкой послышался звук гимна. Полина метнулась на кухню, налила в стакан холодного кипятка из чайника, прибежала к импровизированной елочке. Прислушиваясь к курантам, она сказала вслух: «С Новым годом!» Через стенку доносились смех, радостные возгласы. Через какое-то время веселье переместилось на улицу, и она, придвинув стул и став на него коленками, долго смотрела на фейерверк и на топчущихся во дворе людей в мишуре поверх пуховиков, с бенгальскими огнями и фонтанчиками. Кто-то начал мяукать, что сразу же было с хохотом подхвачено на разные лады. Она открыла окно, жадно втянула приятный запах пороха, жженой бумаги и праздника. Потом, улыбаясь, легла спать.

В первое утро года Антон, который остался ночевать у дяди Миши, проснулся от того, что забыл закрыть занавеску. Вспомнил, что уже начался новый год, улыбнулся. «Я же еще свои подарки не видел», – сообразил он. По традиции, подарки появлялись под елкой утром первого января. «Так, а елки-то две. Значит, дядин подарок будет здесь, а родителей – у нас на даче. Как в прошлом году. Ага, понятно». Он без стука вошел в комнату Никиты и начал его тормошить. Тот недовольно поморщился, но раскрыл глаза.

– Хорош дрыхнуть, пошли под елку глянем, – пытаясь стащить с него одеяло, громко сказал Антон.

– Детский сад, – пробормотал Никита, но принял сидячее положение и стал тереть глаза. – Дай одеться хоть.

Они прошли по тихому дому в библиотеку, где сами вчера поставили искусственную елку, больше похожую на сосну. Под ней лежали яркие пакеты и коробки с наклеенными именами получателей. Никита, помогая Антону в поисках, с удивлением извлек большой сверток со своим именем. Там в нескольких новогодних пакетах лежали подарки: вязаные носки «от Елены Владимировны», красочная энциклопедия музыкальных жанров «от Михаила Владимировича», набор гелевых ручек «от Веры» и коробка с зимними ботинками «от папы». Заглянувший на шелест пакетов Михаил увидел, с каким растроганным лицом парень прижимает к груди эти ботинки. «Хорошо, что догадался купить и подписать от отца», – довольно улыбнулся он, глядя, как рассматривает свои подарки Антон.

– Так, носки от бабы Лены, Никит, будем в одинаковых, прикольно! Надо пометить.

– Дымка попроси, – рассмеялся Михаил. – Я там скупил половину музыкального отдела в книжном, что-нибудь да пригодится. Это от нас с Верой, она меня консультировала по телефону.

– Спасибо, дядь Миш, добротные издания. Все по-взрослому.

– Ну дык, – улыбнулся он. – Пойду чай заварю, а то сушняк долбит, как говорит баба Рая.

– Она такая… замечательная, – с улыбкой сказал Никита.

– Елена Владимировна тоже хорошая, по-другому просто, – ответил Михаил уже на пороге.

– Ну да, носки мне связала, вот уж совсем не ожидал.

– Она к тебе прониклась, как узнала, что ты без мамы остался. Хотя нет, получается, раньше. Когда бы успела связать? Слушай, я мотану к себе по-быстрому! – поднялся Антон.

– Успокойся уже. Сейчас чаю попьем и вместе прогуляемся. Надо растрястись, а то я обожрался вчера. Вроде всего по чуть-чуть взял, а еле заснул. Еще с папой ночью общался.

Они прошли в кухню-столовую, куда уже стекался народ в ожидании первой в этом году чашки – кто чая, кто кофе. Баба Лена ночевала одна в домике своей подруги, бабу Раю разместили в комнате Веры, которая спала в комнате Стаси. Наобщавшись с пожилыми женщинами, они выскочили на морозный воздух, разгоряченные после завтрака.

– Какие же они разные, твои бабушки! – заметил Никита.

– Мы с бабой Леной не особо общались. Ей все некогда было по церковным делам. И вообще… разное было. А потом она овдовела, ну и потеплела как-то. Не сразу, а так, постепенно. Как участок мы купили, начала приезжать. А там и внучка родилась – ей такая радость была!

Болтая, они быстро шли вдоль поля, разглядывая следы вчерашнего фейерверка.

– Опять чай! – простонал Антон, заходя на кухню.

– Можешь не пить. Что, за подарками? – улыбнулась Настя, которая завтракала, держа на коленях дочку с ватрушкой в пухлых ручках.

– Ага! А папа где?

– С Рексом в лес пошли проветриться, а то они с твоим дядей перелихачили с коньяком.

– Ну, так Новый год же, святое дело! – засмеялся Антон, сидя на полу с большим пакетом перед собой. Никита устроился рядом, с интересом наблюдая за другом.

Удивленный Антон вытаскивал и раскладывал по полу предметы для ухода за котенком: плетеная лежанка с матрасиком, устойчивая керамическая миска с нарисованным рыбьим скелетом на дне, нержавеющая миска для воды, расческа, плоская когтеточка, большая книжка «Кошка в доме»…

– Мы с папой решили, что раз ты так замечательно управляешься с сестрой, то тебе уже можно завести и своего личного питомца. Котенка сам выберешь.

– Офигеть! У меня будет свой кот! Наконец-то!

– Ну да, раз ты на экстернат собрался. Надо же тебе чем-то заниматься длинными зимними вечерами. Вот как оставим тебе сестру, Рекса и котенка, а сами в город свалим.

– Ура! Никит, ты слышишь? Мне разрешили перевестись на экстернат!

– Ну, все, я тобой займусь! Будешь от меня по сугробам убегать и проситься обратно в школу!

– Не буду! Спорим, не буду!.. А котенка когда можно завести?

– Да когда хочешь. Есть пара вариантов… Но лужи сам будешь вытирать, мне и дочки хватает.

– Это само собой! Спасибо! Пойду папу встречу.

Они попрощались и вышли за калитку. Солнце все-таки пробилось через облака, и поле заискрилось под его лучами. Антон опять вспомнил о Матвее. «Жить за двоих. Да, именно так».

Вечером они сидели в комнате Никиты, уже утомленные праздником, обилием еды, впечатлений и общения. С завтрашнего дня было решено начинать повторять школьную программу. Беседа незаметно перетекла в музыкальное русло, и Антон неожиданно для себя рассказал все, что кипело внутри, обжигая душу.

– Понимаешь, вот я уехал, а у меня в комнате доска магнитная висит с кругами. Это мы с Матвеем концепцию группы разрабатывали. Всегда на связи были. Он мне как брат-близнец был, понимаешь?

Никита, уютно устроившись на кресле-мешке, молча слушал, только кивал. Он понимал.

– И мы все продумали основное. Еще ни одной песни не сочинили, а группа уже была в голове. Мы знали, какая она будет, оставалось только делать шаги ей навстречу. Каждый день мы делали эти шаги. Вместе… – Голос Антона дрогнул, и он тихо добавил: – А теперь я один. И без него не справлюсь, это я точно знаю.

– Ты не один, – промолвил Никита. – Расскажи мне, пожалуйста, подробно о группе.

Они разговаривали долго, расставшись уже далеко за полночь. Антон опять спал в комнате Полины, резонно рассудив, что собрать вещи в случае ее приезда сможет за несколько минут. И что не такой она человек, чтобы обижаться.

Следующие несколько дней прошли для Никиты в делах и разговорах. Он много общался с Антоном, занимался с ним физикой. Настя проконсультировала его по литературе. Жизнь постепенно входила в размеренную колею. Гости разъехались. Иногда к ребятам присоединялся Миша, задавая обоим вопросы из разных областей знаний. Им было интересно наперегонки отвечать. Пару раз они вместе гуляли вдоль поля к лесу, где упала сосна, и резали секатором ветки для коз. Михаил затеял игру: говорил одну-две строчки стихотворения, и они угадывали автора. Никита был удивлен широте знаний Антона в разных областях. «А ведь он знает больше меня. Ну, кроме физики, а вообще», – отметил он. Михаил это тоже заметил, в очередной раз восхитившись Настей, которая дала сыну такую хорошую базу.

– Блин, ты больше меня знаешь, хоть я в одиннадцатом классе. Чё за фигня? – возмутился Никита, когда они в козлятнике раздавали ветки козам, которые с деловым видом хватали хвою и обдирали кору. Из-за запаха хвои атмосфера в козлятнике получилась новогодняя. «И как им не колко», – не понимал он.

– Зато ты музыкалку окончил сразу и по фортепьяно, и по ударным, – вздохнул Антон. – Еще и с отличием.

– Так мне это легко давалось, поэтому. Я еще и на гитару заходил, мне разрешали. Но общий уровень у тебя выше. Слушай, а давай и дальше будем друг друга держаться?

– Да куда я денусь? – рассмеялся Антон.

– Знаешь, я тут подумал… Конечно, Матвея я заменить не смогу, я это понимаю. Но может, у нас получится что-то свое замутить?

– Я тоже это в голове верчу, – признался Антон. – И даже есть одна идея.

– Какая? Только давай хоть из козлятника выйдем.

– Боишься, что козы нас засмеют? – улыбнулся Антон.

Они прошли к беседке.

– Весной надо ею заняться, а то ободранная уже вся, – расчищая ногой снег на входе под шестиугольный купол, заметил Никита. – Рассказывай, что за идея.

– Мы можем попробовать что-нибудь сделать вместе. Например, песню на слова какого-нибудь русского поэта. Своих-то текстов нет. А ты ведь пишешь музыку. И есть что-то готовое наверняка.

Никита кивнул.

– Ну и вот. То есть просто попробовать, без всяких сверхожиданий. Как тренажер, вот. Не получится ничего – будет опыт.

– Вот ты говоришь – песню. А петь-то кто будет? – спросил Никита.

– В «Подорожнике» Матвей был бы солистом. У него такой голос – прям гипнотизировал. Его преподаватель говорила, что надо пару лет поберечься из-за ломки, не напрягать связки особо. – Антон вздохнул, в очередной раз осознав, что для Матвея это все уже не имеет значения.

– А если Елену Владимировну попросить? Она мне говорила, что поет в церкви.

– И что это будет? «Бурановские бабушки»? – фыркнул Антон, но задумался.

– Выбора у нас все равно нет. А она не откажет внуку, вот посмотришь. Только текст нужно подобрать правильный, чтобы ее зацепило. И вообще, не все ли равно? Это же тренажер, сам сказал. Просто чтобы сыграться.

Антон помолчал, что-то прикидывая, потом кивнул:

– Да. Надо попробовать. И придется просить Веру о помощи. Мы сами не справимся.

– Конечно, сами не справимся. Но главное – начать, – с заблестевшими глазами решил Никита.

Весь следующий день Полина опять вела себя образцово: сварила борщ, как ее учила Виктория Аркадьевна, заполнила «Дневник самосовершенствования», в котором написала о своем непослушании и о его причинах. Сделала каллиграфию. Усердно читала православные книжки, пока не почувствовала смутное раздражение от налета какого-то обесценивания роли женщины в жизни мужчины и восхваления мужчины как инструмента спасения души женщины. Идея о том, что женщина – слабое звено, неразумное существо, почти ребенок, не вызывала в ее душе согласного отклика. «А без этого ничего не получится», – пришла она к выводу, закрывая книгу и отправляясь готовить ужин.

Полина поставила тушить рыбу с луком, тертой морковкой и немудреными специями, отварила картошку, кастрюлю с которой заботливо укутала двумя полотенцами в ожидании профессора. Уже хотелось есть, но она решила без него не ужинать. Поворот ключа в замке отозвался в ней волной беспокойства: Полина не знала, насколько близко к сердцу он примет ее самовольную отлучку, хоть и кратковременную. «Наверное, не будет сильно ругаться, Новый год все-таки. И он сам меня оставил тут одну». Но ее ожидания благополучного исхода не оправдались.

– Полина. Ты выходила. Не смей отпираться, – прошипел он, едва войдя в коридор.

– Я и не собиралась отпираться, – обиженно ответила девушка.

– Ах вот как ты заговорила? Не кажется ли тебе, что не в твоем положении разговаривать со мной в таком тоне. Этим ты усугубляешь свой проступок и последующее наказание.

– Да я только на пять минут выскочила! Сорвала пару веточек, там на снегу лежали, и бегом обратно!

– Полина. Важен сам факт твоего непослушания. И что за ослиное упрямство с этой темой? Ты ведь не ребенок. Елочку ей! Не заслужила ты праздника, Полина.

– А у меня его и не было! – неожиданно для себя выпалила она.

Профессор больно схватил ее за ухо и потащил в комнату. Увидел с такой любовью составленную новогоднюю композицию, яростным движением смахнул все на пол. Вода залила несчастного белого кота. Полина кинулась было инстинктивно на помощь, но ее крепко рванули за ухо. Она не удержалась и вскрикнула. Этот крик подействовал на профессора. Он схватил волшебный шар и изо всех сил швырнул его о батарею. Шар разбился с жалобным звуком, из него полилась жидкость. Девушка инстинктивно прикрыла голову руками от нависающего над ней мужчины. Он яростно взглянул на нее и выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

– Ужина сегодня не получишь! – крикнул он.

И опять Полина, рыдая, сидела на полу, пока не почувствовала, что начинает задыхаться на всхлипах. Тогда она встала, открыла окно, чуть продышалась. Потом подошла к тому, что осталось от шара, вытащила из осколков оленя. У него отломилась голова. Елочка закатилась под батарею, но была цела. Она прижала ее к груди и стояла, повторяя: «И что я сделала? Я не понимаю». Потом легла на диван под плед, подтянув ноги к голове. Ее знобило, и еще несильно, но противно ныл живот – то ли от голода, то ли от обиды. Еще ни разу Полина не видела профессора в такой ярости. Даже та пощечина не шла ни в какое сравнение с этой внезапной вспышкой. Тогда она объяснила поступок профессора реакцией на свой обман: неожиданной, чрезмерной, но хоть как-то объяснимой. Все сильнее начала болеть голова. Она прошла в ванную, умылась, вымыла стаканчик для зубных щеток, набрала воды и жадно выпила. Со стаканом теплой воды вышла в коридор. Судя по звукам, Виктор Аркадьевич ужинал в кухне. Она вернулась в свою комнату, уже привычно закрыв за собой дверь. Достала из заначки сахар и два сухаря и поужинала. Потом долго лежала без сна, прислушиваясь к шагам профессора. «Неужели придет ко мне?»

И он пришел. Полина притворилась спящей. Ее опять ласкали как ни в чем не бывало, говорили о судьбе, предначертанности и предопределенности. «Потерпи, моя девочка, скоро станет легче. Это неизбежная фаза развития наших отношений. Ты недостаточно мне доверяешь, отсюда все твои проблемы. Полина, ты моя судьба. Ты должна доверять мне безоглядно и слушаться меня беспрекословно. Тогда все у тебя будет хорошо. Ты меня поняла, Полина?» Она молчала. Потом, не выдержав повисшей паузы, кивнула в темноте, за что сразу же получила дружеское пожатие. «Жизнь моя!» – страстно зашептал профессор, приступая к уже привычному ей комплексу мероприятий.

Так получилось, что котенка Антону завели только после Рождества, зато сразу двух братьев. Это баба Маша активно пристраивала котят от больничной кошки, в шутку уверяя всех в их особом лечебном воздействии. Белых и пушистых разобрали, и оставались два брата: рыжий и рыжий с белым. Их решили не разлучать, чтобы последнему не было скучно. К тому же Антон сослался на книжку о кошках, где было сказано, что два котенка лучше адаптируются. Так он стал котовладельцем, приобретя двойную ответственность и двойную радость. Котята развлекали всех, даже дочка Насти заливисто хохотала, глядя на их игры и прыжки. Настя боялась, что Тату поцарапают, и все время внушала ей не хватать котят. Зато малышка научилась быстробыстро ползать, но все равно не могла их догнать. Рекс, под морду которому сунули котят, вежливо их обнюхал и отвернулся. Антон приносил их и к дяде Мише. Дымок отнесся к его приобретению благосклонно и даже вылизывал котят, которые на его фоне казались совсем маленькими, осторожно придерживая их лапой. Они даже принимали его за маму, усердно тычась мордочками в густую шерсть на его животе, и Дымок спасался бегством на подоконник. Антон был так увлечен своим подарком, что смерть Матвея как-то отодвинулась в его сознании, казалась делом уже давним. Девять дней прошли незамеченными: он был неопытен в таких делах, а родственники благоразумно промолчали. А потом появились котята, началась учеба в новом, незнакомом формате. «Внешний локус контроля сменяется внутренним», – с улыбкой изрекла Вера, глядя, как Антон делит число страниц в учебнике на число оставшихся до апреля месяцев, сам составляет учебный план и усердно, с фанатизмом неофита, его придерживается.

Сама она эти дни была сосредоточенной, будто все время что-то напряженно обдумывала. Михаил заметил это и исподволь наблюдал за ней. Он не знал, что и думать. «Буду надеяться, что это не начало болезни, а просто она не может решиться на какой-то шаг. А вдруг она хочет от меня уйти?» И он с опаской ловил ее взгляд, стараясь угадать мысли любимой женщины. «Эх, не умею я в эмпатию, как Игорь», – досадливо думал он.

В тот вечер они сидели в библиотеке на кожаном диване. Антон оставил под их присмотр котят, а сам болтал с Никитой в его комнате. Вера смотрела, как Михаил затирает влажными салфетками лужицу, промокает котенку хвостик, и вдруг сказала:

– Я хочу от тебя ребенка.

Это прозвучало так внезапно и в то же время так естественно, что он сразу же, отпустив котенка бегать и протерев руки, крепко обнял ее.

– А ты выйдешь за меня замуж?

– Конечно.

– Ну вот, я наконец дождался! – Миша заглянул в глаза. – Ты не беспокойся, мы с малышом будем тебя отпускать побыть в одиночестве. Я понимаю, что тебе непросто на это решиться. Все будет хорошо, вот увидишь. Будешь уходить к себе и отдыхать, заниматься – что захочешь. Няню найдем здесь, в товариществе. Баба Маша с радостью поможет, к тому же… Слушай, это надо отметить! Я сбегаю за шампанским, ладно?

Она кивнула, улыбаясь. От хлопка пробки один котенок ускакал под шкаф, а второй как умывался, так и продолжил свое дело, только недовольно дернул ушком.

– А представляешь, если близнецы родятся? – кивнув в сторону котят, улыбнулся Михаил. – У тебя в роду не было такого?

– Не было. Это было бы как-то слишком, – принимая из его рук фужер, улыбнулась Вера.

– Ну, значит, будем по одному.

– Что значит – по одному? С одним бы разобраться.

– Да посмотрим, как пойдет, – уклончиво ответил Михаил.

– А в своем доме я сделаю перепланировку, – продолжила Вера, и он понял, что это решение было давно продуманным. – Оставлю наверху комнату, а первый этаж отдам ребятам под студию. Пусть репетируют.

– Ну и правильно! Ты молодец, отлично придумала. И знаешь что? Пусть Стасина спальня будет твоей. Сделаем ремонт… А комната наверху останется твоим кабинетом. Вид там чудесный. По-моему, хорошо же будет, да?

Вера кивнула и поцеловала его. Она знала, что такое предложение дорогого стоит. Значит, и правда время пришло. Их время.

С Виктором Аркадьевичем произошла волшебная перемена. Полина с радостным изумлением наблюдала за ним и не могла поверить в свое счастье. Он перестал ее воспитывать по мелочам, выводил гулять в скверик и даже купил настоящую шоколадку. Вечерами они, сидя рядом, смотрели старые советские фильмы – «Москва слезам не верит», «Служебный роман» и подобные, а потом обсуждали, как выразился профессор, «поло-ролевые отношения». По его теории, все проблемы женщин идут от недоверия к своему мужчине, завышенных требований, отсутствия терпения и неумения ждать. Полина вынуждена была соглашаться, чтобы не спугнуть белую полосу, которой она хотела, но боялась довериться. Следуя какому-то инстинкту, она не вступала в полемику, на его расспросы о прошлом, о семье отвечала лаконично и уклончиво и вообще изо всех сил старалась не спровоцировать конфликт, чутьем угадывая, что буря после затишья грянет нешуточная.

Но постепенно Полина все больше оттаивала: сложно не расслабиться, когда тебя не только ночью, а даже средь бела дня называют своим счастьем и судьбой, сдержанно журят за мелкие оплошности и рисуют радужные картины летнего отдыха на море. В эти дни произошло еще одно чудо, которое у нее не укладывалось в голове: профессор начал безудержно хвалить ее рисунки! Полина не верила ушам, слушая, какая она, оказывается, талантливая и одаренная! Она впитывала эти речи с жадностью заблудившегося в пустыне туриста, но в глубине души каждая такая неумеренная похвала слегка нажимала на тревожную кнопку. Полина утешала себя тем, что профессор, конечно, преувеличивает ее талант и мастерство, но это оттого, что он влюблен в нее и не может быть объективен.

Через день Виктор Аркадьевич приходил к ней на ночь. И здесь его поведение изменилось: он старался быть ласковым и осторожным, изливал целые бочки восторгов по поводу ее внешности, фигуры, юношеской грации… После секса обязательной программой были слова о судьбе. Все это было красиво, мило, но несколько утомительно. Полине все время приходилось выдавать ответную реакцию, которую от нее ждали: быть нежной, ласковой, в меру застенчивой, в меру раскрепощенной и готовой довериться своему мужчине. Особенно напрягало девушку то, что он явно ждал ответной волны душевных излияний. Она молчала как рыба, лишь иногда выдавливая из себя жалкое «я тоже»… «Быстрей бы уж месячные начались, что ли, хоть небольшая передышка мне будет», – подумалось Полине на Рождество, когда ей подарили белую полупрозрачную ночнушку из скользкой ткани и назвали рождественским ангелом. Выйдя из душа, она достала «Дневник самосовершенствования», на предпоследней странице которого карандашом ставила даты начала последней менструации. Какая удобная программка осталась на ее телефоне! Полина очень о ней жалела и все боялась забыть записать дату. «Как двадцать девятое ноября? То есть должно было начаться двадцать седьмого декабря?» Она замерла с дневником в руках. Потом медленно пересчитала на пальцах, хотя и так все было очевидно: задержка девять дней. Как она могла выпустить из сознания, что у нее задержка? «Неужели это беременность? – с ужасом подумала она. – Не может быть! Профессор же всегда пользуется презервативами. Наверное, это я какая-то неправильная. А вдруг он решит, что я завела любовника и ребенок не от него?» От этой мысли ей стало совсем плохо.

Первым ее порывом было побежать в комнату Виктора Аркадьевича и сообщить новость. Но она не могла пошевелиться. Мысли скакали в голове, как испуганные лягушата. «Вдруг он мне не поверит? Ну ладно, скажу, пусть тест ДНК тогда делает ребенку, чтобы убедиться. Но ведь до рождения ребенка еще далеко… Вдруг он начнет меня изводить своими подозрениями? Я этого не выдержу. Просто не выдержу. Так, когда рожать получается? В сентябре, да. Ой, значит, море отменяется, не разрешит так рисковать». Полина была настолько уверена в своей беременности, что даже не сразу подумала о варианте с обычной задержкой. «Может, у меня из-за стресса? Это сейчас он изменился, а до этого я ведь ревела и переживала, может, поэтому?» Но в душе она уже знала: да, это беременность. Она открыла окно, сделала жадный вдох. Морозный воздух охватил ее, быстро заледенил еще влажную кожу. Переведя раму на зимнее проветривание, Полина на слабых ногах пошла в комнату профессора. Тот в наушниках смотрел какой-то фильм, явно не советский, как показалось Полине. Он быстро свернул окно и удивленно посмотрел на девушку.

– У меня задержка девять дней! – выпалила она, как в холодную воду нырнула. И с изумлением заметила промелькнувшее на лице профессора выражение торжества.

– Ты уверена? Ничего не напутала? – строго спросил он.

Полина кивнула. Тогда профессор, к еще большему ее изумлению, достал из ящика письменного стола небольшой пакет с аптечным логотипом и протянул ей:

– Здесь три разных теста. Я купил на всякий случай. Как предчувствовал… Утром сделаешь. Разберешься? Внимательно изучи инструкции.

Она прошептала «Да, спасибо…», взяла пакет и продолжила молча стоять в его комнате. Он ласково поцеловал ее в щеку, провел рукой по волосам и сказал:

– Иди к себе и ложись. Все будет хорошо. Судьба все управит. Спокойной ночи!

Полина тихо ответила на его пожелание и ушла к себе. Быстро переоделась и погасила свет. Но сон не шел. Она думала. Перед глазами стоял торжествующий взгляд профессора, его жест фокусника, с которым из письменного стола были извлечены тесты – да не один, а целых три! «Вот это предусмотрительность! Он этого хотел, наверное… Ну да, он же все время говорил, что мы должны стать одним целым. А что свяжет крепче ребенка? Ну, хоть не стал расспрашивать, как такое вообще получилось». А правда, как? Она все думала об этом и пришла к выводу, с которым ее душа почему-то не хотела смириться. Это судьба.

* * *

«Алеша, привет! А мы на даче пока! Как же хорошо здесь все-таки. А снегу нападало! Тишина, только сороки шастают, проверяют участки. К нам не особо залетают из-за Рекса. А теперь еще и котят взяли аж парочку. Вот, фотку выбрала, где их хоть разглядеть можно, а то все время в движении. Сын обожает их (это был ему подарок). Татка с них угорает просто! Мне кажется, что за всю свою жизнь она столько не хохотала. А мы тут учудили с мужем: Антоша нас таки продавил на семейную форму обучения, прикинь. Дачник, блин! Меня убедили Вера и тетя Рая. Вера сказала, что природа чудесно лечит душевные раны. Мы с ней хорошо поговорили. И еще что она может быть ему полезной как единомышленник (ну, это про музыку). Да и Миша с Никитой присмотрят. Прям нечего Мише больше делать! Хотя он так рад, что может общаться с племянником, как мы с мужем помирились! Нравится ему Антошка. Но все равно, я была не очень настроена по поводу этой сомнительной затеи. А вот бабушка меня убедила. Пообещала, как я перестану на следующий год грудью кормить, брать в гости двоих сразу. Типа, она специально даже курить бросила окончательно, чтобы с внучкой побольше общаться. Вот что маленькие девочки с человеками делают! Но не подкидывать же ей Тату без помощника! Самый будет шилопопый возраст. А от нее школа далеко, так что только семейная форма. Заодно и математику на следующий год подтянут, к ОГЭ подготовятся. Представляешь, какие перспективы у меня на горизонте забрезжили? Посидеть в тишине, съездить куда-нибудь, провести время с мужем? Еще она меня успокоила, что сейчас не девятый класс, а только восьмой, не получится – вернете в школу. А так меньше заразы таскать будет. Убедили они меня, в общем. Но стрёмно как-то и непривычно. Теперь до апреля буду видеть сына только на даче, похоже. Кстати, это и неплохо, возможно. Он сказал, что как зайдет в свою комнату, ну, в квартире, так сразу воспоминания про Матвея накатывают. Пусть пока здесь сидит, на даче. Вот такие наши новости.

Пы сы. Что там с Полиной все-таки, блинский блин?! Разузнай вот прям немедленно! Настя».

Художник вспомнил, с каким трудом выкроил время съездить на дачу. Погулял вдоль забора своего участка, потоптался возле калитки, занесенной снегом, а потом пил кофе с молоком в уютной кухне председателя, докладывая ему, что выяснил в деканате про Полину. Жива-здорова, сдала все зачеты и один экзамен. Он ее не видел, потому что сейчас крайне редко бывает в академии и ничего у первокурсников не ведет. Вспомнил, как был ошарашен рассказом Миши об ее связи с преподавателем. Знал он этого Виктора Аркадьевича, еще до его увольнения из академии – напыщенный, самоуверенный, тяжелый человек. Нарцисс, как теперь модно называть таких типов. Ну как она вляпалась-то? А он еще обижался на девушку за ее молчание! Давно надо было все разузнать. Но такое даже в голову не приходило – не только ему, но и никому на кафедре, похоже. Поэтому услышанная новость поцарапала сердце, как тяжелый ржавый якорь, опускающийся рядом на дно.

После разговора с Антоном Никита был в некотором смятении. Ну да, он был рад опять почувствовать себя старшим, нужным, человеком, от которого что-то зависит. Первое подтверждение этому он получил благодаря статусу заложника, которым в душе очень гордился. Помочь отцу разобраться с проблемами очень воодушевляло. К тому же ему нравилось жить среди этих людей: с ним считались, относились доброжелательно и уважительно. К Антону он с первого дня знакомства проникся симпатией, и их дружба – на равных, но все же не совсем – тоже позволила ему чувствовать себя не просто нужным, но и старшим. Их вылазка на кладбище оказалась для него очень важной. От его поведения зависело самочувствие и даже здоровье другого человека, да и само пребывание на похоронах оказалось целебным пластырем на его потере, тем недостающим звеном, которое помогло перевернуть наконец страницу и жить дальше.

Но одна мысль мутным туманом отравляла сознание. Он пообещал музыку. Да, что-то он писал, и ему даже нравилось. Но он не показывал свои опыты ни одному человеку. Папа был далек от искусства, да и все время озабочен проблемами – серьезными, давящими, доводящими любящего и заботливого отца до синдрома туннельного зрения, когда видишь не сына, а взносы в школу, вечное отсутствие денег на его телефоне и необходимость покупки зимних ботинок. Друзьями в новом районе он так и не обзавелся: все силы уходили на героические поездки в музыкальную школу, оставшуюся на другом конце города, – поездки в ущерб учебе и отдыху. После получения диплома его догнали накопившиеся проблемы в учебе, и он как-то растерял, не смог сохранить товарищей по му-зыкалке. Так и варился в собственном соку, барахтаясь в полной темноте. Иногда в течение дня его настроение металось от «вот оно!» до «фигня полная» и успокаивалось на «ну, вроде ничего так… ладно, не важно». Ему было неловко перед самим собой: у отца проблемы, а он переживает, насколько удачно что-то там сочинилось. Часто музыка ему снилась, и он пытался утром восстановить хоть кусочек, но то, что казалось неземным, великолепным, передавалось лишь как отзвук той музыки. К тому же это занятие – записывать приснившуюся мелодию – казалось таким пафосным, так не соответствующим его положению, что он часто специально, будто назло себе, не записывал ее сразу, а потом дела дня затягивали, и все забывалось, лишь усиливая недовольство жизнью и собой.

Промаявшись несколько дней, Никита понял, что дальше так продолжаться не может. «Обнадежил человека, наобещал с три короба, ну что, красавчик. А дальше-то что? Тоха ведь думает, что для меня музыку сочинить – раз плюнуть, под любые стихи, в любом жанре. А я вообще не уверен, что не фигню делаю». Он знал, что ему следует пойти на консультацию к Вере, но ему было стыдно. И еще страшно – вдруг придется спешно расставаться с иллюзиями? Вера человек прямой. Как скажет: ну, Никит, это пока еще слабовато, правда… И что тогда делать? С собой, с Антоном, с их планами? Еще одно наблюдение останавливало Никиту: он заметил, что Вера стала задумчива, рассеянна, погружена в себя. «Тоже что-то решает. Или на что-то решается, – понял он. – И что я полезу к человеку?»

Его выручил Михаил Владимирович, заловив однажды в коридоре.

– С тобой что-то не так. Я хочу выяснить, все-таки отвечаю за тебя.

– Да есть одно… Но это я должен сам разобраться.

– Я пробовал сам разобраться. Это чуть не кончилось попыткой суицида и алкоголизмом. Я сказал «чуть не кончилось», – поспешно уточнил он, заметив его округлившиеся глаза. – Так что не повторяй моих ошибок. Поговори с кем-нибудь. Да хоть со мной для начала, хорошо?

Никита молча кивнул. Михаил повел его в библиотеку, усадил на диванчик, сел вполоборота рядом.

– Я бы предположил, что ты влюбился, но вроде не в кого.

Никита кивнул, улыбнувшись:

– Не в кого. Да и не до этого мне.

– Ну, это ты зря. Влюбленность настолько захватывает, что все проблемы начинают казаться такими ничтожными… Ну, ничего, весной народ приедет. Вокруг Антошки всегда девочки, так что держись поближе к нему.

Они рассмеялись, и Михаил перешел к делу:

– Ну, так что случилось?

И Никита выложил ему все. Сумбурно, краснея и запинаясь, он при помощи наводящих вопросов рассказал о главном – переживаниях по поводу своего таланта.

– Никит. Ну, Вера же сразу сказала: у тебя руки гениального музыканта. Она меня тоже поставила в известность, кто именно оказался у меня в заложниках. Посоветуйся с ней, она ж музыковед все-таки. Опыт огромный. И эта, как ее, чуйка, вот.

– Я и собирался, хотя и страшно пипец как. Но ей не до меня, похоже.

– Уже все в порядке. Она согласилась стать моей женой! Ты первый, кому я рассказываю, кстати. Мы хотим объявить в эти выходные, когда старый Новый год отмечать будем.

– Михаил Владимирович, поздравляю! Вы прекрасная пара! Я очень за вас рад!.. Так, думаете, можно?

– Нужно, Никит. И меньше переживай. Как там – не бери тяжелое в руки, а плохое в сердце, так вроде говорят. И мне кажется, что все у тебя будет хорошо. Мы с твоим папой очень этого хотим. Думаю, мама твоя тоже тебя поддержала бы. А может, и поддерживает. Это песня была у Высоцкого: «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие – как часовые».

– Спасибо.

Те несколько минут до результата тестов Полина помнила долго. Она должна с надеждой ждать положительного ответа: это правильно и хорошо, и отец Иоанн был бы ею доволен. Впереди у нее хорошая, крепкая дорога материнства и заботы о семье. Но ее душа еще сама была маленькой девочкой и со страхом смотрела, как ее втягивают куда-то, куда ей было идти страшно, муторно и не вовремя. Она попробовала молиться, но перед глазами сразу же встало лицо Сикстинской Мадонны, которая уже была по ту сторону боли, откуда посмотрела на нее, как на свою сестру. «Господи, да что же это такое?» – только и смогла прошептать Полина. Почему-то ей вспомнился самый мерзкий из эпизодов ее недоизнасилований. Сначала она молча изо всех сил вырывалась, а когда поняла, что силы совсем не равны, начала кричать, плакать и умолять: «Не надо, не надо, пожалуйста…» Тогда ее спасло чудо: в дверь той школьной подсобки, куда ее затащили, начали стучать, и ее бросили, убежав через окно. Придя домой, она тщательно терлась мочалкой, чуть ли не сдирая кожу, но долго еще у нее оставалось чувство, что теперь ее грудь, бедра, ягодицы, захватанные до боли жадными мужскими руками, больше ей не принадлежат и что так теперь будет всегда. С трудом прогнав мелькающие перед глазами тягостные сцены, Полина глубоко вздохнула и решительно наклонилась над тестами. На первом две яркие полоски, на втором тоже две полоски в двух окошках, на третьем знак «плюс». Она присела на край ванны и стала разглядывать разводы на плиточном полу. В каком-то отупении она все смотрела на них и уже видела пышные деревья, высокие травы, хвостатые звезды, и вот она уже блуждает где-то по неведомому, диковинному миру… Дверь ванной без стука открылась, и девушка вздрогнула.

– Ты как, любимая?

Она молча показала на тесты. Профессор внимательно разглядел их и обнял ее, поднял и увлек в свою комнату. Там он сел на любимое кресло, оставив девушку стоять перед собой.

– Я тщательно предохранялся, Полина. Как ты можешь объяснить результат? Полина, я жду.

Она молча, опустив голову, разглядывала ковер на полу. Потом тихо ответила:

– Не знаю.

– Я не обвиняю тебя, Полина, хотя имею на это полное право. Твоя прошлая ложь… И та так называемая подруга… В общем, я действительно имею полное право тебе не поверить. Но все-таки я спрашиваю тебя: Полина, ты ни с кем больше не делила постель? У тебя были мужчины, кроме меня?

– Нет. – Она подняла голову. – Только вы.

Наступило молчание. Профессор слегка стучал пальцами по крышке стола, испытующе глядя на девушку. Наконец он сказал:

– Хорошо, Полина. Я тебе поверю. Но если ты опять станешь меня обманывать, я буду иметь полное право, – он вновь выделил эти слова особой интонацией, как будто заранее развязывал себе руки, – усомниться и в этих твоих словах… Полина, а ты можешь повторить их, целуя свой крестик? А, Полина?

У нее темнело в глазах, очень хотелось сделать глоток сладкого чая, откусить бутерброд. Она быстро поцеловала крестик и прошептала:

– У меня были только вы.

– Что, Полина? Мы с Богом тебя не услышали. Громче! Громче!

– У меня не было других мужчин, клянусь! И я сейчас упаду в обморок от голода.

– Хорошо, Полина. Я тебе поверил. Значит, это и правда судьба. Ну что ж, я рад. Только давай без этих фокусов беременных, вот в них я уж точно не верю!

И потянулись бело-серые выходные. Морозы сменились пасмурными короткими днями, без солнца и радости. Профессор написал список запретов, абсолютных и относительных, который и передал ей на следующее утро. В первом списке были шоколад, цитрусовые, кофе, крепкий чай и – Полина не поверила своим глазам – учеба!

– А как же я буду экзамены сдавать? Мне ведь нужно заниматься, повторять… – даже не читая список относительных запретов, воскликнула девушка.

– Полина. Ты, наверное, еще не поняла. Давай я скажу второй раз, медленно. Ты. Будешь. Мамой. Ты меня слышишь? Мамой. Моего. Ребенка. И почему ты думаешь, что я могу позволить тебе продолжать учебу?

– Как? – У нее потемнело в глазах, и она видела только поблескивающую оправу его очков, когда он ритмично кивал, вразумляя ее:

– Сама подумай. Гололед. Вирусы. Толпы в транспорте. И я не разрешу израсходовать весь твой мозговой фосфор, в конце концов! Он предназначен не для твоей учебы, а для развития мозга моего сына!

– Но ведь… меня исключат! Я ведь даже академ взять не смогу, если не сдам первую сессию!

– Полина. Сейчас самое важное – мой ребенок. Пойми это.

– А тогда же мне нужно будет заново поступать! Я ведь все забуду!

– Вот смотри, Полина. Ты девушка рассудительная, так?

Она кивнула.

– Ну, значит, ты со мной согласишься. Выносить, родить и воспитать! Вот твоя задача, твое предназначение. Или ты думаешь, что я позволю тебе скинуть моего ребенка в садик, на чужие руки? Нет, Полина. Здесь решаю только я. И чем скорее ты поймешь это, тем лучше тебе будет. Сколько заводить детей, с каким интервалом, как долго кормить их грудью, как их воспитывать, учить и наказывать – все решаю только я. Твоя роль – быть исполнителем. Полностью доверяющим своему профессору. Ты меня поняла, Полина? И не кивай, как китайский болванчик, а скажи словами.

– Но ведь я собиралась стать художницей!

– Полина. Таких художников, как ты, – пяток за пятачок в базарный день, и тех девать некуда. Уж извини за прямоту, – довольно закончил Виктор Аркадьевич.

– Но вы говорили, что я… талантливая!

– Вот и будешь талантливо рисовать моему ребенку всяких там зверюшек и рассказывать про них истории. Все, Полина. Я не считаю разумным продолжать этот непонятный спор. Просто доверься мне, Полина. Все, что необходимо, у тебя и наших детей будет. Я смогу это обеспечить. Без шика, да он и не нужен. Еда простая, но сбалансированная и полезная. Скромная, но достойная одежда. Книжки. Так что настраивайся на путь матери и жены. Это хороший, твердый путь. Не всегда легкий, но достойный. Полина, выходи за меня замуж. Виктория Аркадьевна тебя осмотрит, даст справку, и нас распишут до твоего восемнадцатилетия. Видишь, это судьба, Полина.

Она молчала. От мысли, что Виктория Аркадьевна будет ее осматривать, ей стало так плохо, что даже поблескивающая оправа очков виднелась как сквозь туман. Схватившись за спинку кресла, чтобы не упасть, она прошептала, уже чувствуя, что этого ей не простят:

– Дайте мне подумать… – и села на пол, чтобы не упасть.

Профессор, спохватившись, стал обмахивать ее зеленой пластиковой папкой, потом открыл окно.

– Посиди, я пойду чайник поставлю.

– Я выйду за вас замуж. Но попозже, ладно? Весной, когда будет красиво…

– Ну да, понятно: белое платье, цветы… Эх, какая же ты еще маленькая!

Полина обрадовалась этим словам: значит, он не будет таить обиду за отсрочку. «Сколько всего, и как-то все сразу… Как же хочется сладкого чая, пусть даже теперь и не крепкого…»

Старый Новый год был в пятницу, и все решили встретиться в субботу. Бабу Машу наконец выписали, и Михаил ее привез накануне, взяв обещание пока не взваливать на себя никакой работы. Она сразу пошла в козлятник и осталась довольна порядком. Никита произвел на нее хорошее впечатление, несмотря на его неумение доить. «Это просто тебя научить некому было», – возразила она на его уверения, что он боится повредить козам вымя. Потом баба Маша произвела целую атаку на Михаила, чтобы не ехать в санаторий: одной из коз в конце месяца котиться, а никто, кроме нее, не умеет принимать роды. Но тот был непреклонен: «Научимся. Ну, или сама справится». Сошлись на том, что она до отъезда с помощью Веры забьет морозильник выпечкой, научит Никиту доить, а Веру – делать плавленый сыр из творога. И поговорит с козой, чтобы надеялась только на себя.

Суббота прошла насыщенно. Собрались все бабушки и семья Игоря. Бабу Машу посадили на кресло, привезенное из кабинета Михаила. Дымок сразу же полез к ней на колени: вспомнил слабое звено.

– Смотрите, помнит! Держи вот, курочку тебе! Как тут тебя, не обижали? Где-то твоя хозяйка…

– Да я ему всегда лакомые кусочки совала, – со смехом откликнулась баба Лена.

Кот спрыгнул на пол, быстро съел угощение и запрыгнул к бабе Лене.

– Правильно, кошак, так и надо! – засмеялся Михаил, потом спросил: – У всех есть напитки? Как там говорили в фильме «Здравствуйте, я ваша тетя»: «Я хочу сделать объявление!» – Затем встал, подошел с фужером к Вере и сказал: – Вера согласилась стать моей женой!

Они чокнулись под поздравительный гул голосов. «Хотя бы никто „Горько!“ не закричал», – подумала Вера, и так смущенная общим вниманием.

После еды Антон заловил было бабу Лену, но той хотелось поболтать с подругой, обсудить новости. Баба Маша, обняв Антона, начала причитать, как он за это время вырос, да ведь уже пушок на щеках чувствуется… С трудом удрав от ее активного внимания, он поднялся наверх, решив поболтать с Никитой, и замер в коридоре: из его комнаты доносилась музыка. Она была одновременно ритмичной и мелодичной, электронной и старинной, не похожей ни на что, слышанное им ранее… Он вошел, жестами прося его продолжать. Густо покрасневший Никита доиграл до конца и отвернулся к окну.

– Это ты сам, да? Слушай, чувак, это будет прорыв! Нас будут узнавать по твоим мелодиям! Только слова придется самим писать… И даже не представляю как. Это не для песни мелодия, она сама по себе, вот.

– Тебе понравилось? – наконец спросил Никита.

– Конечно, еще как! Ты показывал Вере?

– Пока нет.

– Ну, ты даешь! А давай ее позовем! – предложил Антон.

– Может, и правда? А то ее там совсем замучают расспросами и пожеланиями!

– Я быстро!

Через пару минут он вернулся с Верой, уставшей, но с радостными глазами.

– Все так рады за нас, даже неловко! Но ты молодец, что меня вытащил! Что за помощь нужна?

– Нужно послушать музыку, которую сочинил этот молодой человек, и сказать, что он чертов гений, – улыбнулся Антон.

– Да я сразу это говорила. Сыграй, Никит! Я сейчас в таком настроении… В общем, поехали!

Уже после нескольких тактов ее глаза удивленно раскрылись. Она внимательно прослушала всю мелодию, потом подошла и крепко обняла Никиту за плечи.

– Ну, я сразу сказала про руки гениального музыканта. Оказалось, что не только музыканта, а еще и композитора. У тебя большое будущее, Никит, правда. Главное – слушай свое сердце и оттачивай мастерство. Остальное само придет, вот увидишь. Не сразу, но придет. Это я тебе гарантирую.

– Спасибо, – тихо ответил парень. – А я боялся тебе показывать.

– Давай договоримся: всегда начинай с меня, ладно? Буду твоим бета-тестером. Ребят, а у меня же для вас новость. В моем доме первый этаж пойдет под репетиции. Я ведь перееду сюда.

– Здорово! Спасибо! А ты будешь нам помогать?

– Да куда я от вас денусь? – засмеялась Вера.

Полина решила пока не продолжать разговор об учебе, но при первом же удобном случае, поймав хорошее настроение Виктора Аркадьевича, упросить разрешить ей сдать первую сессию. Но разговора не получилось. Профессор сразу же строго оборвал ее просьбу решительным и жестким «Нет!».

– Я даже не буду опять это аргументировать, Полина. Я думал, что ты разумнее. Жаль, что я ошибался. Вот смотри: ты мне сама посылаешь сигнал: «Я, Полина, – неразумное существо, на которое не действуют разумные аргументы. Со мной можно обращаться только как с тупым, неразумным животным». Так, Полина? – Профессор говорил медленно, четко, внушительно.

Она помотала головой. Все расплывалось от слез, уже готовых прорваться наружу: она опять сама все испортила! И правда, как она могла подумать, что разговор не окончен?

– В общем, так, Полина. Помнишь, я говорил тебе про интенсив? Ты не забыла? Так вот. Я думал, что у меня есть время. Твоя беременность ускорила события. Времени почти нет. Ты не обижайся, Полина, но ты сама мне подсказала своим поведением. Вводится жесткий интенсив. Мне нужна правильная жена, правильная мать моего ребенка. Поскольку теперь я не могу тебя просто выгнать в случае чего – значит, буду воспитывать ускоренными методами.

– Что это значит? – тихо спросила Полина.

– Хороший вопрос. Вот смотри, Полина. От тебя требуется только одно: полное послушание и полное доверие. Остальное я беру на себя, Полина.

– Вы будете меня наказывать?

– Конечно. Тебя интересует как? – Он выжидающе посмотрел на девушку. Ей показалось, что этот разговор его забавляет. Она кивнула. – Ну, как детей наказывают? Оставляют без ужина. Это даже полезно беременным – иногда пропустить прием пищи. Плод начинает сам добывать себе кислород и питательные вещества: активно двигается, пинается, чтобы усилить приток крови, и, как следствие, лучше развивается. А маме, если ее питание сбалансировано, это не приносит вреда. Во-вторых. Детей дерут за ухо. Не очень сильно, но чувствительно, да. Ну и в-третьих. Пощечина. Это если случай совсем серьезный.

– Что значит – серьезный?

– Для тебя это значит вопиющее непослушание и ложь, Полина. Последнее весьма прискорбно. Но есть еще и четвертое. Ребенка в наказание лишают чего-нибудь, что ему дорого или на что он надеялся: любимой игрушки, какого-то мероприятия. Так я планирую наказывать и своих детей, Полина. Считаю такой подход разумным. Сначала нотация, а если не понял – то со второго раза следует наказание. Неотвратимое наказание, – с удовлетворением подчеркнул он.

Полина на секунду увидела картинку: посреди комнаты стоит малыш лет двух с красным ушком и в зассатых колготках. Он уже не плачет, а только судорожно всхлипывает, как будто ему не хватает дыхания на вдохе. Она смотрит на своего сына и не может подойти его утешить, умыть, сменить колготки: ей это строжайше запрещено. Она сама судорожно вздохнула.

– Что, Полина? Все в порядке? Открыть окно? – сразу почему-то всполошился профессор.

– Нет, все в порядке, спасибо. Я постараюсь, правда. Но я так хочу сдать эту сессию! Вы ведь можете ездить со мной, чтобы меня не обижали в дороге. И маску…

– Все. Это не обсуждается. – Он вскочил и начал ходить из стороны в сторону. – Будь же разумной, Полина. Забудь про учебу. У тебя другой путь в жизни. Пойми – это судьба. – Он подошел к девушке, усадил ее на свою кровать, обнял и повторил: – Это судьба, Полина. Это судьба.

На следующий день после этого разговора произошло два события. Профессор принес несколько книг про осознанное материнство, беременность и развитие детей до года и попросил – да, именно попросил, как отметила девушка, – их хорошенько изучить. Также у нее на двери появились распорядок дня и распечатанная гимнастика в картинках для первого триместра беременности. И еще – список запретов с обведенным красным маркером словом «УЧЕБА».

– Не знаю, как быть с прогулками. Я не смогу с тобой гулять по два часа ежедневно. Но обещаю, что полчаса как минимум я всегда на это выделю. И очень постараюсь выделять час. Проветривайся почаще, только одевайся, ладно? Можно гимнастику делать с раскрытым окном.

Полина только кивала, удивляясь его просительному тону, совершенно новому для нее. Она инстинктивно поняла, что теперь имеет над ним определенную власть. Ведь она носит его ребенка! Но еще она почувствовала, что ей этого не простят и что ошибок лучше не делать. Как профессор сказал: «У тебя нет права на ошибку». Вот теперь она поняла: и правда нет. Все по-серьезному.

Второе событие больно кольнуло Полину. Она думала, что ближайший экзамен еще не скоро. Зачеты все были сданы, и даже один экзамен у них приняли досрочно, еще до Нового года. А тут, когда профессор пошел вечером принимать ванну, она увидела незапароленный компьютер, открытый на страничке учебной части их вуза. Девушка сама не заметила, как подошла и прочитала объявление: «Внимание! Экзамен для первокурсников у проф. И.Н. Буняковой переносится на 16 января! Ждем всех к 10 часам в 107 ауд.». Полина быстро прошла в свою комнату. Что же делать? Стоял же еще только двадцать второго в расписании! Возможно, ей бы удалось уговорить профессора? «Он ведь должен понять, что мне это нужно, просто необходимо! Если я закрою первую сессию, то меня спокойно отправят в академ. Ко мне все хорошо относятся, и куратор у нас замечательная…»

В эту ночь Полина почти не спала: вертелась, проветривалась, глядя на черный колодец под подоконником, вставала пить воду. Потом заснула, чтобы проснуться в слезах, с колотящимся сердцем. Во сне она увидела Дымка, который спокойно сидел в ее комнате и умывался. Это было такое счастье! Только она собиралась схватить его на руки, как в дверь позвонили. Что-то не понравилось Полине, и она решила не открывать. Замерев, она услышала, как дверь открыли ключом, и через пару секунд в ее комнату вошел отец Иоанн, в гневно развевающейся рясе, в больших черных сапогах…

Этими сапогами он начал избивать и топтать Дымка, не удостоив девушку даже взглядом. Дымок почему-то не сопротивлялся и не делал попыток убежать, только смотрел на Полину живыми, осмысленными глазами. Слишком осмысленными для кота. Вот он уже упал, а отец Иоанн азартно бьет его сапогом, целясь прямо в беззащитную мордочку. Вот уже на белых щеках кота появилась яркая кровь. Полина не выдержала и, взвизгнув, сдернула с себя цепочку с крестиком, почувствовав саднящую боль на шее – настолько ярким был этот сон. Она прыгнула отцу Иоанну за спину, накинула ему на шею цепочку и стала душить его этой цепочкой, душить изо всех сил! Он оглянулся, и девушка с ужасом увидела ухмыляющееся лицо Виктора Аркадьевича! Проснулась она со слезами на глазах и сжатыми кулаками. Ее трясло. До звонка будильника она сидела на диване, закутавшись в одеяло, и смотрела перед собой. Руки и ноги были ватными, как будто действительно перенесли немыслимое напряжение. Будильник по давно усвоенным правилам этого дома следовало слышать сразу. Полина пошла в ванную, залезла под ласковые струи душа и почувствовала боль в ладонях. Ну да, она ногтями поранила себе кожу!

Проводив профессора, который за завтраком отметил ее бледность и обещал приехать пораньше, чтобы хорошенько «выгулять свою беременную», Полина вернулась в комнату и достала альбом с рисунками Дымка. Их она по непонятной самой причине не показывала профессору. Она стала рисовать Дымка здесь, в ее комнате. «Ты под моей защитой», – повторяла она, и через час был готов цикл рисунков «Дымок здесь». Вот он валяется на ее диване, решительно смяв лапами зеленое покрывало, «на котором любая ворсинка видна», вот смотрит в окно, вот греется на ее столе под настольной лампой, а вот сидит посреди комнаты, точно так, как во сне… Ей стало легче, и она легла спать, а проснулась уже в сумерках. Быстро сделав все запланированные домашние дела, девушка к приезду Виктора Аркадьевича уже вела себя как обычно. Только перед глазами норовили встать окровавленная мордочка Дымка и оскаленное, перекошенное какой-то веселой свирепостью лицо профессора.

В воскресенье Антон поехал с Никитой помогать Петру Алексеевичу устраиваться в комнате. Ему захотелось развеяться, но с пользой. Им было дано и дополнительное поручение: встретиться в метро с Олей и передать ей заказ, на этот раз очень скромный, потому что молока для сыров стало совсем мало. «Какая-то она рассеянная, как Вера недавно, заметил? Тоже что-то решает?» – спросил друга Антон, когда она, тепло попрощавшись с ребятами, пошла к эскалатору. «Ну да, точно! И взгляд такой же. Они вообще немного похожи, только Вера, ну, попроще как-то. Добрее, в смысле».

– Да, бебеня прям! – резюмировал Никита, когда они наконец добрались до длинной серой пятиэтажки. – Ну, ничего, зато разница в деньгах с нашей квартирой получилась просто отличная!

Их встретили большим тортом «в честь погашения всех долгов». Ребята набросились на него, потому что успели проголодаться. После того как Никита потянулся за третьим куском, Антон его одернул:

– Стопэ, полегче! Мы ведь не жрать приехали!

– Поздно, я уже недвижимость, – ответил Никита, но от второй добавки решил отказаться.

Петр Алексеевич радостно рассмеялся, наблюдая за ними: «Живой, совсем живой! Совсем как до смерти мамы! Ну да, так и есть…»

– Все, за работу! – допивая чай, вылез из-за стола Никита. – Чур, я этот шкаф собираю! Пап, будешь на подхвате! А ты, Тоха, иди пол протри во-он в том углу! Туда же шкаф пойдет, пап?

– Я вообще-то собирался им комнату перегородить: ты приедешь, а у тебя отдельная зона. Но тогда здесь проход узкий получается из-за кровати. Как думаешь?

– Слушай, я и на раскладушке в случае чего могу поспать, прямо на проходе. Пока поживу у Михаила Владимировича, а там и поступлю в музыкальную академию с общагой. Смысл тебе тут лабиринты городить?

– И то верно, – улыбнулся Петр Алексеевич.

Они дружно работали до пяти часов.

– Ну вот, хватит на сегодня. Вы мне здорово помогли, ребят! Одному неудобно с мебелью возиться.

Проводив помощников с остатками торта, отец сразу же набрал Михаила.

– Спасибо! Сына как подменили! – сразу же взволнованно сказал он.

– Не менял, – весело ответил Михаил. – Они уже выехали? Замечательно. Хорошо, что вы позвонили, вопрос есть. В общем, я его протестировал по профилирующим – русскому и литературе. Ну что, тухло все. Не сдаст он весной ЕГЭ нормально, даже если ему аттестат закроют. Хорошо бы эти мероприятия развести на год. Спокойно подготовится, придет в норму.

– Я тоже об этом думал. На второй год оставлять в одиннадцатом все-таки не имеет смысла. Нарисуют ему эту физику и химию, ну, подтянет: время-то еще есть. Там с армией проблема по возрасту будет.

– Никаких заболеваний нет? По линии психиатра только лучше не надо, потом проблемы с получением прав и все такое.

– Не настолько, на уровне психолога вроде бы. Я надеюсь.

– Это хорошо. В общем, давайте будем активнее думать в эту сторону.

– Да я, наверное, суну его на платное, там баллов меньше надо, и все на этом. Комната ведь дешевле стоила, чем я думал, и разница осталась. А там видно будет.

– Ну, так это же в бизнес, подушка безопасности.

– Знаете, я тут подумал… Подниму его на безубыточность, перейдет в плюс, и продавать буду. Пойду в найм. Пока связи остались, и возраст еще подходящий. Лучше Никите помогу на старте. Он у меня один. Сестра далеко, да и своя жизнь у нее…

Они помолчали.

– Вы уверены, что не будете потом жалеть?

– Буду, конечно. Но я уже принял решение.

«Шестнадцатого. Шестнадцатого», – все время стучало в голове у Полины. Промучившись весь следующий день, она так и не пришла ни к какому решению. Ей казалось, что профессор незаметно наблюдает за ней. «Вот так и начинается паранойя», – уговаривала она себя. А ведь он был так предупредителен, галантен и даже купил ей пакетик цукатов, а потом они мило прогулялись под ручку! «Что-то тут не так, – накручивала она себя, – что-то тут не так. Ну, или у меня и правда паранойя. Господи, господи, как же маятно. Интересно, он выгнал бы меня за такое? А сейчас уже не выгонит. Потому что ребенок. И не отпустит, наверное. То есть я как в заложниках получилась? Или все как раз правильно и это просто судьба? Ну а что я хочу? Опять болтаться в открытом космосе до следующего ужасного случая? Он моя защита. Опора, да. Уж здесь-то точно я не привлеку ничьего внимания. И вообще, разве плохо быть просто женой, мамой? Хорошо ведь. Господи, господи, помоги… И что все поглядывает на меня?»

Вечером пятнадцатого Полина пересмотрела свои рисунки. Их было немного: большую часть она при переезде к профессору решила отвезти к дяде Мише, чтобы не вызывать ироничные взгляды на эти неумелые работы. «Да, он мне сразу задал высокую планку. Во всем». В квартире остались только немногочисленные учебные рисунки и альбом про Дымка. «Может быть, и правда таких, как я, пяток за пятачок? И можно ведь просто рисовать, ну, для себя, вот. Не сложилось с учебой, так и в Интернете материалов полно. Карандаши-краски есть». Она подошла к окну и уставилась в черноту. Потом открыла его, встала на цыпочки и осторожно выглянула вниз. Там спокойно лежал снег, чуть подсвеченный фонарем. «Высоко как», – подумала Полина и закрыла окно. Нет, ничего не выйдет – как-то в один момент поняла она. Подведет она отца Иоанна. И профессор с ней зря связался. «Не получится из меня хорошей ведической жены. И православной тоже. Я из другого теста», – прошептала она. И спокойно легла спать.

Утром Полина с аппетитом позавтракала, проводила Виктора Аркадьевича, который, как ей опять показалось, испытующе взглянул на нее, закрывая дверь. Посмотрев из окна кухни, как он удаляется к остановке, Полина развила бурную деятельность: следующий автобус до метро был через полчаса. Она быстро оделась, наскоро набрала термос, схватила проездной и зачетку. К десяти она опоздала, зато у нее сразу приняли экзамен, поставили пятерку и отпустили. С бьющимся сердцем открывала она дверь квартиры. Успела! Что будет дальше, Полина не знала. А вот возьмет и расскажет все вечером сама! Не убьют же ее! А хлеб нужно заныкать. Нет, лучше бутерброд. И кипятку в термос – залить хлопья. Пиалку и ложку она положила в свой письменный стол уже давно. «А что – гулять так гулять! Я беременная, в конце концов».

Виктор Аркадьевич пришел раньше, чем думала Полина, которая сидела у себя и услышала звук от поворота ключа в двери. Он прямо обутым прошел в ее комнату, только расстегнув куртку. Это было так похоже на тот сон, что девушка даже перестала дышать и просто смотрела на профессора.

– Полина, – медленно начал он. – Полина, ответь мне: ты выходила сегодня?

– Да. – У нее не было желания отпираться. Она устала. В глазах профессора промелькнуло разочарование. «Не соблюдаю правила игры. Нужно было сначала поотпираться, наверное. Он уж, небось, кучу доказательств подготовил, улики собрал, а тут облом… Да пошло оно все!» – и девушка посмотрела ему в лицо.

– Бунтуем, значит? Или по глупости? – ухмыльнулся Виктор Аркадьевич. – А я уж было собирался предоставлять неоспоримые доказательства. Глупышка, я когда-нибудь бросал компьютер незапароленным? И я всегда знаю, когда ты выходишь без спроса.

– Жидкий чип? – устало спросила она, вспомнив свою прошлую доверчивость. – Или камера над дверью?

– Ты издеваешься надо мной? – отбросив спокойный тон, заорал ей в лицо профессор. – Или надеешься, что я тебя выгоню? Ну так не надейся! Ты носишь моего ребенка, не забыла? Хотела узнать, что бывает за серьезные провинности, – узнаешь. Сегодня без ужина, а завтра утром узнаешь. Я подумаю, чего ты будешь лишена.

Полина молча кивнула. Он взглянул на ее спокойное, какое-то посветлевшее лицо и выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Она слышала, как прогрохотали по коридору его ботинки. «Да что с меня можно взять, зачетку? Шар-то разбил уже. Украшений у меня нет, а крестик тронуть не посмеет». Полина неторопливо поужинала своей заначкой – у нее даже была пара кусков сахару, легла спать пораньше и опять спокойно заснула. Она чувствовала, что правда на ее стороне. Да и сил волноваться уже не осталось. «Наверное, я тупею из-за беременности. И поэтому чувствую себя такой неуязвимой».

Проводив ребят, Михаил с Верой уселись составлять предварительную смету ремонта комнаты. Уютно устроившись на кожаном диванчике в библиотеке, они вспоминали, как Михаил вот так же пришел летом к ней в дом обсуждать ремонт и только разложил бумаги, как началась гроза. «Неужели сейчас нам тоже помешают?» – тихо рассмеялась Вера. Она в последнее время вся светилась внутренней улыбкой. Волнения, беспокойства, сомнения отошли на второй план. «Мы должны попробовать», – решила она и больше по этому поводу не сомневалась.

К ним заглянула баба Рая:

– Я уже собираюсь потихоньку. Сейчас пойду с Машей попрощаюсь. Вот только информацию скажу, только что передали. Я просила коллегу найти дело о самоубийстве жены этого преподавателя, у которого сейчас Полина.

– Да? И что там? – живо спросил Михаил.

– Следствие было возбуждено по заявлению брата потерпевшей, который выдвинул обвинение в доведении до самоубийства. Бывшая студентка, очень талантливая, ушла с последнего курса. Прожили год. Она поддерживала отношения с братом, рассказывала ему о своей новой жизни и о муже: сначала восторженно, потом все более противоречиво и нервно. Говорила, что он против ее социальных связей вне роли жены, что очень ревнив и ей все время приходится оправдываться. Ее запирают. Советовалась, нормально ли это и как убедить мужа меньше ревновать и вообще доверять ей. Признавалась, что устала и что иногда жалеет о своем решении из-за завышенных ожиданий, которым она не может соответствовать. Плакала, что муж ждет наследника, а у нее уже два выкидыша на ранних сроках. Потом резко оборвала все контакты с семьей и окружением. Писала изредка, но регулярно, что у нее все в порядке, но ее телефон был всегда отключен. Вот. Знакомо, да? А потом ее нашли под окнами их квартиры на шестнадцатом этаже. Судмедэкспертиза заметила два старых синяка на бедре и на затылке и предположила, что потерпевшую незадолго до случившегося с силой толкнули, возможно, о батарею.

– А почему дело замяли?

– За недостаточностью улик. И супруг предоставил заключение, что жена состояла на учете у психиатра. Для семьи это было шоком. У него сестра заслуженный врач, и, возможно, историю болезни уже потом нарисовали, по знакомству, кто знает. Депрессия, суицидальные мысли, приступы агрессии.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Думаю, что, если художник ваш не ушел бы из очного преподавания, с этим типом не стали бы связываться. Его нельзя допускать до студентов. Вот, сразу же присмотрел себе новую жертву. Да что ж Полинке так не везет-то?

– А он что, этот ее преподаватель, настолько неотразим? – удивился Михаил.

– Есть такой тип мужчин. Раздутое самомнение, искренняя уверенность в собственной непогрешимости, обаяние, внешний лоск, умение манипулировать людьми, возможно, владение какими-то навыками из психотехник. В любом случае хороший психолог: видит, где у людей слабые места и уязвимости, и умеет с этим работать.

Вера кивнула:

– Да, я знаю такой тип. Страшные люди вообще-то.

– Мам, вот ты даешь! Все это можно к куче народа применить. Ко мне, например!

– Ну, ты сравнил жопу с пальцем! – возмутилась баба Рая.

Вера восторженно хрюкнула.

– Вера еще не привыкла к твоей образной речи. Ну что, мам, ты теперь поменяла свое мнение о вмешательстве в жизнь Полинки?

– Да, поменяла. Как говорит Настя – «дело пахнет керосином».

Утром Полина проснулась раньше будильника, чувствуя себя хорошо отдохнувшей. Она некоторое время лежала и смотрела, как занавеска начинает наполняться сероватым светом зимнего утра. Потом вспомнила. Беспокойно повернувшись на бок, подумала, что надо бы как-то собрать мысли в кучку. Но мыслей не было. «Вот и хорошо», – решила девушка и пошла в душ.

Когда Полина вернулась в комнату, то увидела профессора, который ждал ее, почему-то выдвинув стул на середину комнаты. Она молча прошла к дивану, положила ночнушку, которую держала в руках, потом повернулась и сказала:

– Доброе утро, Виктор Аркадьевич. Вы придумали, чего меня будете лишать?

– Полина. Дорогая моя. Я очень не хочу тебя наказывать, правда. Но я вынужден. Пойми меня правильно. – Она почувствовала, что профессор немного сбит с толку ее спокойствием.

– Да, конечно, я все понимаю.

Они молча смотрели друг на друга. Наконец он с усмешкой спросил:

– А ты почему такая спокойная, а, Полина? Думаешь, что тебя нечего лишить, да?

Она кивнула. «Пытается втянуть меня в спор, чтобы как следует разозлиться. Да, точно. Похоже, придумал что-то такое, на что сам не хочет пойти».

– Да, ты мне вчера задала задачку, Полина. Я даже пожалел, что шар уже разбил.

Она опять кивнула, чуть улыбаясь – тепло и сочувственно, как будто это не тот Виктор Аркадьевич, который последние несколько месяцев вызывал в ее душе столько чувств и эмоций, а просто – ну, зашел в гости дальний родственник. Сидит и делится своими проблемами, и нужно его поддержать.

Профессор внимательно посмотрел на Полину, по его лицу прошло сомнение. Вновь повисло молчание. Он явно колебался. Но то ли у него не хватило душевной восприимчивости понять, что в девушке что-то изменилось, то ли домашняя заготовка была слишком хороша – не пропадать же добру, то ли он уже настроился на ее страх, слезы и на восхитительный букет других настоящих эмоций. Он резко встал и сделал шаг вперед.

– Так, Полина. Все, хватит играть в гляделки. Ты меня вчера очень обидела и расстроила, Полина. Ты это понимаешь?

– Мне пришлось так поступить.

– Но почему? Это же глупо! Ты вроде бы не глупа, Полина. Неужели ты еще не поняла, что все будет так, как я решу? Тем более что мои решения взвешенны и разумны, Полина, в отличие от твоих. Ну что, что тебе дал бы этот несчастный экзамен? Ты можешь объяснить? Ну, не узнал бы я сразу, так потом бы все равно узнал и положил бы конец этой вакханалии. Беременной шляться по транспортам, хватать вирусы!

– Я еще надеялась вас уговорить разрешить закрыть первую сессию. Тогда я могла бы потом восстановиться…

– Потом? А ребенка куда?! Скинула бы в садик, как кукушка? Все, Полина. С тобой бесполезно разговоры разговаривать. Ты не понимаешь, что этот ребенок – самое ценное, что у меня есть. Будем говорить с тобой по-другому. Так быстрее дойдет! После пощечины-то сразу поумнела!

Полина стояла и слушала, как его голос становится все громче, выше и раздраженнее. «Как будто специально себя распаляет», – поняла она, глядя на его покрасневшее лицо, на жестикулирующие руки. «Сейчас по комнате забегает», – подумала она. Но профессор не забегал по комнате. Он подошел к девушке почти вплотную и сказал – тихо, внушительно и явно смакуя ситуацию:

– А теперь посмотри-ка, голубушка, на свой стол.

Полина посмотрела и увидела альбом про Дымка, раскрытый на странице с бабой Машей, а сверху – ножницы. Большие, острые, устрашающие. У нее закружилась голова. А за ее спиной продолжал говорить профессор:

– Я долго думал, чего тебя можно лишить. И решил предоставить тебе право выбора. Это ведь твоя бабушка? Нарисовано с любовью и теплотой, конечно, бабушка! Так вот. Или я уничтожаю твои рисунки и выкидываю все краски и всю бумагу, или я ничего не трогаю, но отстригаю тебе волосы.

Полина в первую секунду даже не поверила своим ушам. А может, это сон и сейчас прозвенит будильник? А голос за ее спиной продолжал:

– У тебя очень красивые волосы, Полина. Они росли вместе с тобой. Впитывали все влияния, и хорошие и плохие. А потом в твоей жизни появился я. И новая жизнь внутри тебя. Это как пострижение в монахини, как обряд. Перевернуть страницу, и с чистого листа. Ну что, Полина? Что же ты выберешь?

Она глубоко вздохнула, как перед прыжком в ледяную воду. У нее шумело в ушах, кружилась голова. «Как похоже на сон, когда заболеваешь и видится всякая тяжкая муть».

– Волосы.

От неожиданности профессор растерялся. Он явно был уверен, что Полина ни за что не даст отрезать себе волосы.

– Ты уверена?

– Уверена. Отрезайте.

Профессор подошел к столу, взял ножницы и поднес их к лицу девушки – длинные, блестящие, с острыми концами. Сам он тоже придвинулся к ней почти вплотную, нависнув над ней большим вопросительным знаком.

– Подумай еще, Полина. Я очень не хочу лишать тебя таких красивых волос.

Вот тут ее и вывернуло, прямо на серые тапки профессора. Она ощутила его запах, и неожиданно ее организм выдал такую реакцию. И еще она почувствовала металлический запах от ножниц, хотя умом понимала, что этого не может быть. Ножницы не могут пахнуть.

Виктор Аркадьевич немедленно воспользовался ситуацией, чтобы выйти из ловушки, в которую себя загнал, и одновременно выплеснуть накопившийся гнев. Он отпрыгнул от нее с перекошенным лицом, отбросив в сторону ножницы, которые с громким звоном упал на пол. Потом подскочил и сильно толкнул. От неожиданности она не успела сгруппироваться, чтобы смягчить удар, и крепко приложилась задом, почувствовав, как у нее внутри все всколыхнулось. И еще отбила ладони, которые успела выставить в последний момент. Виктор Аркадьевич выскочил из ее комнаты, уже привычно хлопнув дверью. Сидя на полу рядом с заблеванными тапками, девушка слышала, как он торопливо собирается в коридоре, роняет вещи и ругает ее: «Стерва! Вот стерва!» Потом его сапоги прогрохотали к комнате Полины, и она услышала его яростный голос:

– Посидишь взаперти, отучишься от самовольных путешествий!

Грохот сапог, хлопок двери, и через некоторое время – шум отъезжающего лифта.

Братья сидели у Игоря на даче и обсуждали барабанную установку, которую заказала Вера.

– Она сначала хотела подержанную брать, но я уговорил на новую. Сказал, что это типа подарок на помолвку.

– А почему именно это, а не фортепьяно хорошее, например?

– Так она же на установке играла в группе. И скучает по ритму. А синтезатор у нее есть, отличный. Тут загвоздка была место выделить для этой одороблины, как мама наша выражается.

– Да, брат, что-то тебя все больше и больше окружают эти, арты, вот. Может, ты сам из таких?

Михаил засмеялся:

– Звучит двусмысленно, как и задумано, да? А вообще ты прав. Я тоже заметил. Нас окружают добрые, талантливые арты, медленно сужая кольцо.

– Нас? Хотя, ну да… Настя же.

– Ха! Настя, Антошка, Тата…

– А младенца-то за что сюда приплел?

– Ну, так певица ж будет, вот попомни мои слова! Баба Лена в генах хорошо отметилась, по-моему.

– Главное, чтобы не актриса…

– Слушай, кто будет – все равно наша, правда? И вообще, обратно не засунешь, чтобы получить Марию Кюри, например. Или там какого-нибудь Вассермана!

– Вы чего такими словами ругаетесь? – заглянула в кухню Настя, которая только что уложила дочку и жаждала чаю. И чтобы не трогали.

– Тебе кухню освободить, солнышко? Мы уже уходим, – отозвался Игорь.

– Да сидите, ладно! Хотя… Вот излишняя эмпатия до добра не доводит, это точно. Сама бы я вас не шуганула, но раз ты предлагаешь… Люблю тебя, короче, вот.

Они вышли на воздух.

– А если серьезно, то мы всю жизнь ищем своих. Ну, как пазлы, что ли… – сказал Игорь, но договорить не успел: к нему сразу же подбежал Рекс, предвкушая незапланированную прогулку.

– Проводим тебя до конца линии, вон, леса уже все понял.

– Слушай, как ты и правда выживаешь с такой эмпатией? Это же невыносимо!

– Привык, – пожал плечами Игорь.

Полина сидела на полу тихо, как мышка, прислушиваясь: не вернется ли профессор? Но нет, не вернулся. Она обвела глазами комнату. «Сбежал, теряя тапки», – вдруг подумала она и рассмеялась. Она хохотала громко, звонко, временами запрокидывая голову. Где-то внутри ее смех отдавался несильной болью, но она не обращала на это внимания. Чуть успокоившись, Полина осторожно встала. «Синяк будет, блин. Ну да ладно, вроде все целое». Первым делом она подхватила двумя пальцами злополучные тапки, пошла в ванную и замочила их в тазике. Набрала воды в ведро, прибрала. Вылила из ведра и тазика в унитаз, вновь замочила тапки, добавив шампунь «Крапивный» – единственный, который признавал Виктор Аркадьевич. «Интересно, что значит взаперти?» Девушка крутанула щеколду замка, нажала на ручку. Дверь не поддалась. И она вспомнила, что снаружи был еще один замок выше этого, о котором ей сказали, что это запасной, на всякий случай. Так вот он для чего!

Следуя какому-то инстинкту запертого человека, Полина открыла окно. Перегнувшись, взглянула вниз. Как же высоко! Она никогда не жила выше четвертого этажа. Ну что ж, сначала нужно перекусить и подумать. Хорошо подумать, что делать дальше.

Она достала из морозилки две сосиски, заки-пятила чайник, кинула их в кипяток и поставила варить. Как же хочется шоколадку, хоть кусочек! Она прошла в комнату профессора. Тот выскочил так быстро, что даже, кажется, не заходил к себе. Ну да, вот его солидный портфель из темно-коричневой кожи, которым он так гордится. Полина начала торопливо шарить внутри и вскоре обнаружила карман, а в нем – свой родной телефон! С колотящимся сердцем она поставила портфель на место и, прижимая находку к груди, помчалась на кухню спасать сосиски.

То ли любимая еда, то ли вернувшийся телефон придали Полине энергии. «Пора валить», – впервые она облекла в слова то, что в виде смутного ощущения вертелось в ее сознании с момента запрета сдавать сессию. Да, пора. Вот только как? Позвонить кому-нибудь? А вдруг ее телефон как-то синхронизирован с телефоном профессора? «Похоже, опять у меня приступ паранойи. Хотя в прошлый раз это была не паранойя, кстати». Она все-таки не рискнула включать свой телефон. И другой свой телефон, на котором был только номер профессора, тоже не рискнула. Задумчиво глядя на стильный, под старину, домашний аппарат, Полина вдруг вспомнила какой-то сериал, где вызывали 112. Глупо, конечно, но можно попробовать. Глубоко вздохнув, она набрала номер. К ее удивлению, на звонок ответили.

– Алло, здравствуйте! У меня дверь захлопнулась… Я внутри, а мне нужно на экзамен. Это очень важно.

Все оказалось так просто! Ей велели не волноваться и ждать в течение часа. Ну что, есть время собраться. Так, сначала взять две тысячи из оранжевых носков. Рисунки, альбом, краски. Переодеться в джинсы и свитер, как у Данилы из «Брата», – оказывается, она их не выкинула, а сунула пакет в диван. Что еще? Белье, елочка из разбитого шара… Платья она решила не брать. Ни одного.

Все получилось проще, чем она думала. Приехал крепкий дядька, за две минуты спилил замок, выписал квитанцию и пожелал хорошего дня. Она чуть на шею ему не бросилась на радостях! Оставив на всякий случай дверь открытой, Полина прошла в уже бывшую свою комнату. Раскрыла «Дневник самосовершенствования» и красиво вывела: «Я ухожу, прости». Положила рядом телефон с одним номером – профессора, немного подумала и на обороте альбома записала этот номер, чтобы потом занести его в черный список. Рядом положила ключи, сняла цепочку с крестиком. Глубоко вздохнула, набираясь решимости. Потом быстро оделась, притворила дверь и выскочила к лифту. Ее накрыла паника. А вдруг она сейчас внизу столкнется с Виктором Аркадьевичем? Но ей повезло. Без проблем добравшись до остановки, Полина села в желтую машину Яндекс-такси и назвала адрес дяди Миши. Как же хорошо, что у нее есть деньги! И вообще, все у нее теперь будет хорошо!

Художник чувствовал неясное беспокойство. Вспомнил Настю, которая была для него единственным реальным человеком, которому помогли психотехники, и еще как помогли! Он взял бумагу, сел за стол. Как бы она поступила в таком случае? Рука привычно начала рисовать какие-то елки, но он досадливо остановился: нет, не то. Нужен какой-то другой метод. Отличный от привычных почеркушек и набросков. Алексей Степанович задумался и аккуратно вывел: «Что меня беспокоит? Это связано с нашей перепиской. Что это?» Ответ не приходил. Он досадливо сжал губы. «Так, буду вспоминать подряд, письмо за письмом». Нет, не сработало. Внимание все время уплывало в какие-то боковые притоки, а то и прокладывало новое русло и уносило вообще в другую сторону. Глядя на лист бумаги, он сам не заметил, как снова что-то рисует на полях. Очнулся, понял, что уже совсем стемнело и бумага из белой стала серовато-голубоватой. Включил лампу, нетерпеливо подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету. Что там? Свеча, две розы, как в старом школьном песеннике его ровесниц. Ну, конечно! Все понятно. Он ведь собирался сам пройти по той ссылке на Одноклассники, которую ему заботливо перекинула Настя, и все внимательно изучить. Но постарался забыть, чтобы не было снова больно. «Ну, это уже трусость называется вообще-то». – И художник, нахмурившись, взял планшет. Ну да, вот и свеча, и розы. «Покойся с миром». Но это не последняя активность, дальше есть еще. Совсем недавно, на годовщину. А Настя это скачивала, когда еще дочка не родилась, а дочке уже полгода. Он с интересом скользил взглядом дальше. Печальная Богородица, дурацкий ангелок с мерцающими блестками, еще один дурацкий ангелок, RIP… «Вот придурки…» Дальше сообщение от Наташи: «Я нашла Лену, пригласила к нам. Она ответила, что не хочет. Тогда я написала ей, что сейчас годовщина смерти Оли, может быть, зайдешь на страничку ее памяти, вы ведь долго дружили. И знаете, что она мне ответила? Что не верит в несчастный случай. Мол, это все было подстроено „тем типом, с которым она жила“. Представляете? Сразу говорю: мне эта версия кажется просто глупой. Я ведь знала Олю неплохо так. Правда, потом наши пути разошлись. И у меня в голове не помещается. Не стала бы она жить с человеком, который способен на такое. Все, народ, я не могу с этим быть одна. Так что вываливаю сюда. Пусть будет здесь, сама не знаю, зачем. Просто – пусть будет. А Оле – покоя».

Дальше шли возмущенные стикеры и восклицания: «Какой бред!», «И думать про это не хочу!», «То, что Лена – единственная, кто общался с ней до самого конца, не дает ей права обвинять невиновного человека», «Точно! И прекращаем это обсуждать! Трагические случайности иногда случаются!», «Покойся с миром, Оля!». И снова – свеча, блестящие розы. Художник выключил планшет. Он пока не знал, что будет делать дальше со всем этим.

Проводив бабу Машу, которую Михаил и Вера отвозили в санаторий, Никита закрыл калитку и, дождавшись Дымка, который бежал по снеговой дорожке к крыльцу, вошел с ним в дом. «Я один остался, как тогда, когда Тоха приехал», – почему-то с волнением подумал он. Прошелся по большому дому – такому теплому, надежному, как старинная крепость славян. Поднялся на второй этаж, заглянул в комнату Полины, откуда Антон все-таки забрал свои вещи, поставил окно на зимнее проветривание, взял брошенное на стул покрывало, аккуратно накрыл кровать. Кот ходил за ним следом, терся о ноги.

– Что, проголодался, зверюга? Пойдем, творожку положу, знаю, что любишь. Да, творожку, – повторил он, заметив, как жадно сузились его зрачки.

«Все понимает, похоже. Ну, ключевые слова». Они спустились и прошли на кухню. Никита открыл холодильник, задумался, разглядывая содержимое. Кот нетерпеливо толкнул головой его ногу, что-то мрыкнул. Никита протянул руку за судком с творогом, и тут раздался звонок в калитку. Он вздрогнул, закрыл холодильник.

– Сорян, кошак. Творог переносится на попозже. Интересно, кто там?

Он, по обыкновению раздетый, выскочил на улицу.

– Иду, иду!

– Добрый день! А дядя Миша дома? – раздался из-за калитки девичий голос – напряженный, чуть испуганный, но такой нежный и чистый!

Никита непроизвольно заулыбался и быстро открыл калитку. Он увидел девушку в сером пуховике и черной шапочке, которая помахала таксисту, отпуская машину.

– Дядя Миша дома? – повторила она.

– Он уехал. Да ты проходи, – как-то неловко посторонился он, хотел взять у девушки пакет, но она отмахнулась:

– Он не тяжелый. – Внимательно посмотрела на парня, протянула руку: – Я Полина.

– Никита. Полина, значит. – Она удивленно взглянула на его ставшее сердитым лицо. А он продолжал: – Пошли в дом. Ругать тебя буду. И кота своего сама покормишь заодно, пока я буду ругаться.

Она даже подпрыгнула.

– Дымка?!

– А то кого? – буркнул он, но потом улыбнулся, дотронулся до ее рукава. – Запугал я тебя, да? Не обращай внимания. Идем.

Они прошли прохладную веранду и через холл направились к кухне. Навстречу несся Дымок. Увидев Полину, он резко затормозил и недоуменно развел ушами, как человек руками. А через пару секунд он уже был подхвачен на руки и зацелован, затискан, намочен слезами… Никита, улыбаясь, достал творог, снял крышку, взял из ящика ложку.

– Держи. Он просил у меня творога, когда ты позвонила.

– Спасибо, – сквозь слезы сказала Полина. – Дымок! Вот тебе твоя любимая еда! Ой, Дымо-ок. – Она плакала и улыбалась, размазывала слезы по покрасневшим щекам.

Никиту накрыло волной жалости и нежности к этой невысокой девушке с теплым отсветом на лице от пышных волос. Он осторожно обнял ее за плечи, усадил на стул возле окна.

«И угадал же мое место! Или знал? Кто он, интересно?» – подумала Полина и спросила:

– А за что ты собирался меня ругать?

– Проехали. Я лучше чаю тебе заварю, с мятой, ладно?

Она кивнула, улыбаясь. Глаза все еще были мокрыми. Никита быстро поставил чайник, положил траву в стеклянный цилиндр с ситечком внутри, достал из контейнера на полке две ватрушки.

– Свежие! Баба Маша напекла кучу всего перед отъездом. А доить так и не успела меня научить.

– Я научу, – быстро сказала девушка. – А куда она уехала?

– Сегодня ее в санаторий повезли, на долечивание. Вы с ней прям чуть-чуть разминулись. Так не хотела ехать! Типа, коза скоро рожать будет. Как будто без нее не разберемся!

– Разберемся, конечно! Я кучу родов уже принимала! Окотов то есть. Дядя Миша ее повез, да? Поэтому его нет?

– Ну да, с Верой. Они на обратном пути хотят в строительный заехать. Она же за него замуж выходит и сюда переезжает. Вот, ремонт будем делать.

– Они женятся? Давно пора! Я столько всего пропустила… Слушай, а ты здесь как помощник, да?

– Ну да. Помощник и еще заложник!

– Заложник? Потом расскажешь подробности. Я их подвела, что уехала… Баба Маша не заболела бы.

– Ну ладно, уехала и уехала. Ты ведь на учебу, важное дело. А что не звонила, не сообщала о себе, я хотел тебя ругать. Тут знаешь, как все о тебе переживали! Дядя Миша уже собирался узнавать расписание экзаменов и тебя ловить.

– Не было у меня своего телефона. Только сегодня я его вернула. – Она вдруг посерьезнела и сказала звонким от волнения голосом: – Нужно срочно позвонить дяде Мише. Только он за рулем, наверное? И вот еще. – Она вытащила телефон и протянула парню. – Телефон нужно отключить, чтобы нельзя было понять его местоположение. Так можно?

– Я позвоню Вере, она передаст Михаилу Владимировичу, и мы все сделаем. Хочешь сама с ней поговорить? – И Никита протянул свой телефон.

– Вера! Я вернулась! Да, это Полина! Да, все в порядке! Я с Никитой! Пожалуйста, попроси дядю Мишу заблокировать мой номер телефона и мою карту. Это очень срочно, очень! Номер на него оформлен… Дядя Миша, привет! Дядя Миша, прости! Я так соскучилась! Прости меня, пожалуйста! Не плачу, не плачу, правда! Мне Никита чай сделал, с мятой! Он очень хороший! Да, жду!

Она опять улыбалась сквозь слезы. Никита быстро сунул ей кусочек марципановой шоколадки.

– Так. Чай. Самое главное ты сделала. Здесь ты в безопасности. Думаешь, Михаил Владимирович тебя даст в обиду? Да и я прослежу. Какая твоя чашка, эта, с ромашками?

Полина кивнула. То ли оттого, что увидела его первым, то ли от стресса, но Никита и правда сразу стал для нее защитником, хотя и собирался вначале ее ругать.

Они долго сидели на кухне. Полина то хватала растерянного Дымка и зарывала лицо в его отросшей к холодам шерсти, то с блаженной улыбкой смотрела в окно, то болтала с Никитой, пытаясь узнать все новости сразу. Как же она соскучилась по этой кухне, по своему месту, по марципановым шоколадкам! «Какая я все-таки дура…» Потом они поднялись наверх. Никита показал на дверь своей комнаты.

– Рядом будем. Если станет грустно или вопрос какой – сразу заходи, даже без стука, ладно?.. Я всегда рядом.

Полина благодарно улыбнулась и открыла дверь в свою комнату. Здесь все было как до ее отъезда, даже бутылка из-под портера так и стояла на подоконнике. Она подошла к парте, провела рукой по ее изрезанной столешнице. Комната начала расплываться.

– Так дело не пойдет. Хватит уже сырость разводить, хорошо? – Он достал из кармана салфетку и осторожно промокнул ее щеки. – Ну, устраивайся, отдыхай. Я позвоню Тохе, что ты вернулась? Он теперь на экстернате учится и живет на своей даче. Ну и здесь у нас тусняк. Да, он же теперь тоже котовладельцем стал! Ладно, отдыхай, а то я тебя заговорю.

Оставшись одна, Полина разобрала сумку, обнаружила на старом месте постельное белье, застелила кровать и легла, натянув покрывало до носа. Ее немножко знобило. «Поваляюсь чуток», – подумала она и поморщилась, почувствовав боль в отшибленной верхней части задницы, когда ложилась. Девушка закрыла глаза, и сразу же завертелся, замелькал калейдоскоп картинок: вот над ней нависает профессор с ножницами в руках, вот она смотрит сверху на далекий снег под окном, вот переодевается в джинсы, а вот с колотящимся сердцем выходит из лифта. Снова и снова вспоминала она, как откинулась на серое шершавое сиденье такси, чувствуя, что успела. «Я верну свою жизнь обратно, обязательно. А Дымок какой толстый стал. А Никита классный. Значит, Вера выходит за дядю Мишу. Наверное, у них будет ребенок, и я буду с ним нянчиться, как с Татушкой. Ой, давно я ее не тискала…»

Боль внизу живота становилась все сильнее, переходя из легкого ноющего намека в напряженный болезненный вопрос. «Я же сама беременная, – впервые за день вспомнила она. – А он меня толкнул. Болит, как перед месячными, только сильнее. И поясница начала болеть почему-то». Ей захотелось постоять под душем. Проходя мимо двери Никиты, она чуть стукнула и сказала: «Я в душ». – «Полотенце в кладовке глянь, на полке слева стопка», – отозвался он.

Она спустилась в кладовку, отыскала свое любимое оранжевое полотенце. Зашла в туалет и вдруг почувствовала, как из нее с мягким усилием выскользнуло что-то совсем маленькое. «Не буду смотреть», – решила она, с замирающим сердцем спустила воду в унитазе и залезла под душ. Ну да, стоило ей расслабиться под теплыми струями, как из нее полило. «Вот и все, – поняла она. – Это был наш ребенок. Убежал, не захотел оставаться. Тоже сбежал, как и я». Она вспомнила, как тогда увидела на секунду зареванного малыша в мокрых колготках, и зашептала: «Потом обязательно приходи. Я не буду тебя обижать. И защищу от всего плохого. Попозже приходи. Я тебя буду ждать. Назову Данилкой, тебе нравится имя? Даня, Данила. Буду тебе рисовать…» Она стояла под теплыми струями, и на душе была теплая грусть.

А вечером были торт, шампанское, куча вкусной еды, любимые лица, смех, разговоры… Когда все разошлись, Полина прошла в комнату Веры.

– Слушай, вы такие молодцы! Расскажи, как все вышло. Я хочу знать все подробности.

– Ну, я долго думала. Знаешь, некоторые вещи должны созреть, что ли. Все мне казалось, что я не готова. И он тоже. Боялась, что он никогда не пойдет на серьезные отношения, то есть после Стаси. Что для него это будет как предательство, вот. А он, оказывается, думал, что это я боюсь делать шаги навстречу, что держу его на расстоянии. Ну, интроверт и все такое. По правде сказать, это так и было. И дело даже не в нем. Много причин… Боялась боли, если все разрушится. Умная Эльза-2, в общем. А однажды я осталась с Татой. И вот она спит, а я сижу и смотрю на нее. Время как будто остановилось, понимаешь? Вокруг нее была такая тишина… Ну и что-то у меня внутри щелкнуло, что ли. До материнства ведь тоже нужно дорасти. А потом мы с ним сидели, а два рыжих брата на полу играли. Это я не про тех рыжих братьев, а про Антошиных котят. Миша тем послал фотку, что у нас теперь тоже есть рыжие братья. Так вот, один котенок сделал лужу, и Миша так ловко влажными салфетками р-раз! А потом хвостик ему промокнул, представляешь? И все это на автомате, между делом. Ну, я не выдержала и ляпнула, что хочу от него ребенка. А он замуж позвал… Ты чего такая напряженная стала? Полина? Все в порядке?

– У меня задержка была с двадцать седьмого декабря, и тесты положительные. А сегодня он меня толкнул, и живот начал ныть, и поясница. Я уже сюда приехала, и… что-то выскользнуло, я не смотрела. А теперь с меня льет просто, не успеваю менять…

Вера быстро подошла к Полине, крепко обняла.

– Бедная ты моя девочка… Давай завтра к врачу съездим?

– Не надо. Я в Интернете посмотрела, на таком раннем сроке нет необходимости. Просто будут более обильные выделения, и все. Ну, беречься. Не жить половой жизнью. – Она усмехнулась. – Так меня в эту половую жизнь и не заманишь теперь. Я и тогда-то не хотела. А первый раз это было вообще – как жертвоприношение, вот. Я именно ею себя чувствовала, жертвой, которую необходимо принести. Не смотри на меня так. Теперь все в порядке, правда.

– Солнц, еще долго не будет все в порядке. Такие отходняки будут накрывать! Знаешь, связь со взрослым мужиком вообще как-то выматывает, соки тянет. Уж на что у меня был реально хороший вариант, не то что твой профессор! Добрый, внимательный… Сразу же снял мне уютную студию, старался меня радовать. Наш первый раз был растянут во времени чуть ли не на месяц: он отлично себя контролировал и все понимал. Ну, что нельзя вот так сразу, надо сначала приучить к себе. А сколько романтики в процессе было, ты не представляешь! Он вообще был очень тактичный и заботливый, я потом и не встречала таких, пока с Мишей не познакомилась. А все равно я в нашей связи чувствовала что-то противоестественное, что ли. Как человек из другого мира. И это я уже совершеннолетняя была хотя бы. И меня Бог уберег от беременности.

– Да-да, точно! Именно что другой он. И дело даже не только в возрасте. Я всегда была бы недостаточно правильной для него. Я внутри, про себя, как будто все время оправдывалась, реально вела такие оправдательные монологи! И диалоги тоже, ну, вроде как с ним. Вот что выматывало только так! И при этом я его никогда не боялась. А сейчас думаю: это пока не боялась, по молодости. И он осторожничал, чтобы меня не спугнуть.

Вера кивнула. Она не понимала, как могла не заметить перемену в девушке перед ее отъездом на учебу. И ведь не заметила. Вот что значит быть зацикленной на себе и своих переживаниях. Если бы она была более внимательной тогда, еще с того поспешного крещения… А она совсем не придала этому значения, хотя Миша и пытался с ней это обсудить, спрашивал, не видит ли она изменений в Полине. Она его тогда успокоила: взросление, поиск себя и все такое – это нормально, к тому же крестик будет как оберег от бед. И ведь не кольнуло нигде никакое предчувствие. А Полина продолжала:

– Там у него еще сестра была, ужас! Они бы меня сломали. Слушай, я только сейчас начинаю понимать, как вовремя я свалила! И что меня бы ждало дальше… А может, ко мне какую психотехнику применяли? Они оба через слово: «Полина, Полина». Может, НЛП какое? Ну, все время мое имя называли. Представляешь, я уже стала напрягаться от него. Не могу его слышать!

– Да подожди немного, со временем отпустит. Вообще, поживи спокойно, без лишних телодвижений. Все само образуется, я уверена. Сейчас главное – за здоровьем следи. Если что – сразу мне говори, хорошо? И витамины пропей обязательно, завтра глянем, что лучше. А вообще – ты молодец. Как там было на стене лагеря для военнопленных написано: «Не дай ублюдкам себя сломать».

– Ой, сейчас вспомнила! Там была книжка, «История живописи». И я ее листала, уже после Нового года. А на одной странице сверху надпись: «Скоро все закончится». Не его почерком, представляешь?.. Вдруг это его жена первая? – встрепенулась Полина.

– Вот же гад! Любители ведических жен… Чтоб вам всем полено в задницу!

«Алеша, привет! Все, Полина дома!!! 17-го числа вернулась. Сама разрулила ситуацию! А ситуация была не только стремная, но даже крайне опасная. Миша винит себя, что не уследил и не прислушался к своей интуиции. Наверняка ты уже в курсе, Полина собиралась тебе звонить. В общем, она большая молодец!»

Полина позвонила на следующий день, и они проговорили больше часа. Художник обещал выяснить, появляется ли профессор в академии: она боялась на него нарваться через несколько дней, когда поедет сдавать экзамен. Еще она завалила его своими рисунками и попросила дать им объективную оценку. «А то меня мотает от „супер“ до „отстой“. Еще и профессор подгрыз самооценку конкретно. Нет, я понимаю, что у него свои цели были и все такое. Только не надо со мной обращаться как с „жертвой арбузера“, пожалуйста. Немного такое проскакивало, когда мы по телефону разговаривали. Я не сказать, чтобы в порядке, но не жертва. Просто немного, как бы это сформулировать-то, вошла не в ту дверь, вот. Кстати, представляете, я теперь не закрываюсь на ночь. Это потому, что меня запирали. Дядя Миша говорит, что еще долго будут последствия, но постепенно все пройдет. Когда я Никите его слова передала, он рассмеялся так невесело, а потом сказал: „Еще совсем чуть-чуть, немного поболит, и скоро все само пройдет“. Это из „Агаты Кристи“, я не знала эту песню. Теперь ее все время слушаю и клип смотрю офигенский. И легче становится. Рекомендую, ну прям очень красиво. Вам понравится, гарантирую. Ой, как же мне не хватало общения с Вами и со всеми нашими – нормального, обычного человеческого общения, когда не надо все время бояться ляпнуть глупость или что тебя не так поймут! И оправдываться-оправдываться-оправдываться. Фу. Я сама от себя уставала. Прямо реально силы уходили. И знаете, что помогало? Рисовать. Так что даже если таких, как я, „пяток за пятачок“ (цитата, между прочим, этого самого „арбузера“), то все равно меня это не остановит, вот. Хотя бы как хобби или небольшую подработку, и то хорошо. А может, и найду свою нишу. В общем, жду объективного разбора. И повторяю, что я не жертва, и не надо меня слишком жалеть и беречь. А Вы когда приедете? Я так соскучилась!!! Ваша Полина».

Алексей Степанович тогда ответил большим доброжелательным разбором рисунков, похвалил за то, что она делает успехи в композиции и «почти научилась рисовать воздух», посоветовал и дальше каждый день упражняться в графике, чтобы рука приобрела уверенность и еще лучше «держала линию». В свою очередь, художник спросил совета Полины по паре тревожащих его моментов в своем проекте – ей приятно, а ему полезно – свежий взгляд совсем юного поколения. Они стали переписываться почти ежедневно. А еще он нашел и послушал ту песню. Ну, конечно, это оказалась та самая, ссылку на которую ему когда-то кидала сестра как на одну из любимых, а он так и не удосужился ее послушать, лаконично ответив «спасибо». Нейтральный, ни к чему не обязывающий ответ. А ведь от него ждали совсем другого. Оля, Оля, вот и привет от тебя пришел! Как же так? Почему все так сложилось? Ведь не должно было такого произойти. А еще покоя не дает версия этой Лены… Он вспомнил ее – худенькая темноглазая девушка с острыми, как у галчонка, чертами лица и звонким голосом оставила впечатление вполне здравомыслящего, не склонного к фантазиям человека. Художник потер свитер на груди, осторожно вдохнул, стараясь не задеть то, что кололо там, под свитером, под кожей, внутри сердца, потом медленно выдохнул. Не зная зачем, поставил клип еще раз, но теперь постарался сосредоточиться на его визуальном ряде. Через два прослушивания он почти перестал чувствовать это острое.

Художник пытался узнать насчет профессора, но ему лишь удалось выяснить, что в академии тот не появляется. «Не представляю, как они дальше будут общаться. А общаться-то придется», – нахмурился он.

Через несколько дней Михаил решил позвонить по номеру с альбомной обложки. Абонент был отключен. Тогда он набрал учебную часть и попросил уточнить телефон Виктора Аркадьевича, продиктовав номер. Да, все верно, но профессор очень болен и находится в больнице. Подключив маму, Михаил быстро узнал, что он устроил попытку самоубийства, вернее, его имитацию: позвонил сестре и наглотался таблеток. Его откачали, но, как положено по закону, поместили в психиатрическое отделение. Мобильники там запрещены. Полина спокойно выслушала эту новость и обрадованно сказала, что теперь может без страха ездить сдавать сессию.

Вообще, она держалась хорошо. Очень помогал дом. Полина вновь ощутила то чувство, которое ее поддерживало тогда, когда она еще совсем подростком стала в нем жить. Огромное, надежное, безопасное пространство, дающее ненавязчивую, но стабильную поддержку. Единственное – ее не покидало ощущение, что она никак не может совпасть с той собой, какой была до разговора с отцом Иоанном. «Я стала другая. А может, меня и правда сломали?» Полина инстинктивно искала занятия и ситуации, где она чувствовала себя прежней. Прежде всего, прежняя Полина всегда отыскивалась в козлятнике, откуда всегда выходила с улыбкой. Ее любимица вспомнила хозяйку! Еще ее спасало рисование. Хотелось рисовать людей. Она начала новый альбом и за неделю почти закончила его. Антон, который на полу возится с котятами, Игорь с Рексом на прогулке, Вера, впервые пробующая новую ударную установку, Настя, которая осторожно кладет спящую дочку в кроватку, Никита, втолковывающий Антону решение задачи по физике, – на всех ее карандашных рисунках были эмоции, живые эмоции близких людей. Но больше всего там было Никиты. Она приходила в его комнату, садилась на постеленную посреди комнаты тканевую дорожку из «Леруа Мерлен», которую купила Вера, рисовала его за синтезатором и слушала музыку. Вскоре это вошло в привычку, и Полина по нескольку раз на день заходила к своему соседу и просила немножко поиграть.

– Интересно, – сказал как-то Михаил Никите, – твоя музыка не похожа на антистресс, а Полинке помогает. Смотри не влюби ее пока в себя. Пусть отдохнет хотя бы до лета. Она не готова пока, понимаешь?

– А самому влюбиться можно?

– Мне кажется, что этот вопрос немного запоздал, – улыбнулся Михаил.

Он был прав. Никита, не отдавая себя отчета, все больше увлекался девушкой. Сначала это была забота на уровне какого-то инстинкта – утешить, отвлечь, развеселить, защитить, угостить вкусным. Ни разу до этого он не испытывал подобных эмоций ни к кому. Потом он понял, что опять начал слышать обрывки мелодий, какие-то музыкальные темы, вариации, и сразу примерял, понравятся ли они Полине. Ей нравилось все, и он старался не упускать находки. Дошло до того, что Никита начал носить в кармане листок нотной бумаги и карандаш. Чем больше он успевал поймать, тем больше и чаще приходили новые музыкальные образы.

– Ты моя муза, прикинь? – однажды не удержался он. – Не уезжай пока в общагу, ладно? Ну и вообще…

– Пока не буду. Меня на экзамены возят, потом каникулы. А вот дальше не знаю, как быть. Посоветуюсь с куратором, может, только практические занятия разрешат посещать, а остальное дистантом? Ведь первый курс еще только. Не готова я пока никуда уезжать. Да и козы скоро начнут котиться одна за другой, козлята, дойки, переработка молока. Бабе Маше еще надо беречься. Не нужно вообще было уезжать. Теперь отходняки ловлю. Так что я согласна быть музой, ты только не бросай это дело. Я когда тебя слушаю – как будто и не было всего этого, понимаешь?

Никита обрадованно кивнул.

«Дорогой Алексей Степанович, ну, зачем вы мне рассказали про Волгоград? Я еще когда жила с мамой и отчимом, очень хотела туда съездить на День Победы. У нашей соседки по тамбуру вторая дочка родилась, такая прикольная! И я немножко подрабатывала у них няней. И соседка много рассказывала про этот город, фотки показывала. Мы строили планы, что вот младшая подрастет – и я с ними съезжу как няня, она мне покажет Мамаев курган и кучу всего интересного. У нее мама в Волгограде, и они раньше каждый год туда ездили, и старшая дочка мне много рассказывала, как жила на каникулах у бабушки. Там на День Победы такая подсветка! Я смотрела в Интернете, просто супер. Мне даже с точки зрения дизайна интересно взглянуть вживую. Но так и не получилось, потому что я уехала в Москву. А теперь вы дразнитесь Волгоградом! И снова не получится – экзамены ведь. Знаете, мне показалось, что у вас тоже есть к этой поездке какое-то особенное любопытство. Вы бывали там раньше?»

«Полинка, да уж, прямо не складывается у тебя с Волгоградом. Ну, ничего, если есть желание, то обязательно получится! Как один из моих учеников говорит, Данилка Исаев, – „рано или поздно, так или иначе“. Это из Макса Фрая, он уверяет, что первые книги про мир Ехо его прям из депрессии вытянули. Хотя какая может быть депрессия в юности, не понимаю. Вот у него как раз родители в Волгограде живут, я у них в квартире остановлюсь. Ну и подумал, что раз они будут на даче и квартира в моем распоряжении, то ты без проблем могла бы поехать со мной. Но ты права, готовься лучше к экзаменам. В другой раз! А личный интерес у меня такой. Мой дед там погиб в войну. Хороший человек, по рассказам. Он был простым пехотинцем. Мобилизовали, дома жена с двумя детьми осталась. Они под Орлом жили. У меня там семья двоюродного брата живет, в Орле. А брата я недавно похоронил. Так вот, дед мой и повоевать особо не успел, там просто мясорубка была. Его фамилия на братской могиле, но точно ли он там похоронен, кто знает. Вот всегда хотел побывать на этой братской могиле, цветы принести хоть. Ты спросишь, почему до сих пор не съездил. Так бывает. Специально ехать просто некогда. Взрослая жизнь – она такая, ты пока этого и не поймешь, наверное. Ну, ничего, приеду – сразу туда, а уж потом начну работать».

Через пару дней за заказом опять приехал Михаил Иванович. Он крепко обнял Полину и вручил подарок – набор маркеров на шестьдесят цветов в черном чехле на молнии.

– А я хочу с тобой посоветоваться, – прибавил он. – Ты ведь дружишь с Олей. Не знаю, что делать.

Полина, с улыбкой разглядывая маркеры, кивнула. Потом подумала немного и вдруг сказала:

– А что тут советоваться? Хватайте, пока не убежала. Она гордая, сама не пойдет навстречу. А я сразу поняла, какие у вас к ней чувства.

– Прям так сразу?

– Да, сразу, с первого дня. Просто тогда мне самой до себя было. А теперь я вспомнила и поняла – сразу. Это видно вообще-то. И еще… я как-то спросила у нее, не спит ли она с вами. Она ответила, что вы не спите ни с кем из борделя из принципа и вообще что у вас…

– Что у меня? – подбадривающе улыбнулся Михаил Иванович.

– Ну, что есть «мадама», как она выразилась. То есть эта мадама с вами мужу изменяет, получается.

– Однокурсница бывшая, первая крышесносная любовь. Я уехал на стажировку, ну, не мог я тогда отказаться! Это было важно для карьеры. По крайней мере, тогда я так считал. А она через год замуж выскочила, уже беременная от другого. Но держала меня при себе, «для души», как она выразилась. Вот такой мне жизнь урок преподала. Что никто ждать не будет, пока я буду карьеру делать и все такое. Мы все-таки расстались, если тебе интересно. Надоела нам обоим эта ситуация до чертиков.

– То есть вы сами когда-то сделали выбор, получается. Показали ей, что есть вещи поважнее отношений… Вот я и говорю – хватайте Олю, пока история не повторилась.

– Ну, и что мне делать? Вот позову я ее замуж, а она скажет, что видеть меня уже не может и весь мой бордель тоже. Она же все, завязала раньше этих дебильных трех лет. По правде сказать, они и так уже были на исходе. Как про тебя узнала и про отца Иоанна этого, чтоб ему три года икалось без остановки, а по воскресеньям обсиралось… Вот, тебе смешно, а я готов ему крест с толстой шеи сорвать и в глотку затолкать, чтобы больше не ляпал языком. А крест у него немаленький.

– Это точно, я помню. Так что Оля-то сказала, как узнала?

– «Добби свободен». И заказала для всех курьером шампанское, роллы, суши и еще какую-то японскую хрень. Я не запомнил, но девочки мои любят. Не то оригами, не то амигуруми…

– Онигири. Так она ведь вроде бы у вас живет, а не в своей квартире. Я с ней говорила.

– Пока да. Это меня и обнадеживает. У нее ведь диплом массажиста, а у нас все-таки массажный салон по документам. Все мои хоть курсы трехнедельные, да окончили. Мне кажется, она ждет от меня решительного шага, но долго ждать не будет.

– А вы?

– А я боюсь. Боюсь, что нужно будет выбирать: или Оля, или «Сударь». Да она и сама боится мне такие ультиматумы ставить. Но я-то все понимаю, не зря психфак оканчивал. Да, жизнь – интересная штука. Все повторяется, блин, ну как так-то?

– Она не будет этого требовать. «Сударь» – ваше детище.

– А Оля – таких больше нет. Мы идеально подходим, как пазлы. Такое раз в тысячу лет случается, понимаешь? Я не могу ее упустить. От такого не отказываются.

– А потом жалеть будете, что все бросили.

– Ну, почему бросил? Останусь формально хозяином, буду приглядывать. Уже придумал, кого поставить управляющей, чтобы был надежный человек.

– А вы? Чем будете заниматься? А жить где?

– Есть у меня одна идея… Знакомый чиновник… ну да, я из такой семьи, что есть и знакомые чиновники. Так вот, он как-то рассказывал, что координировал создание небольших – даже не детских домов, а так называемых пансионатов для детей, у которых родители умерли от ковида. Кого пристроят в новые семьи, а кто так и останется там до совершеннолетия. Целая гос-программа, средства хорошие выделяются, и спонсоров много. Не хотят в обычные детские дома, потому что это домашние дети из обычных семей. Зачем им стресс увеличивать? А сейчас прибавились сироты с Донбасса, тот же подход, по возможности. В общем, мой диплом психолога пригодился бы. Только я хочу загородный вариант… Надо думать, короче. Если Оля согласится стать моей женой, для нее найдется административная работа. Она умеет, как это называется, сплотить коллектив.

Полина кивнула.

– Хотите, я с ней поговорю? Я осторожно.

– Очень хочу. А то мы так и будем, как лиса и журавль, ждать инициативы и бояться.

– А можно я потом у вас буду какую-нибудь арт-терапию вести? Мне мой художник рассказывал, что он оканчивал специальные курсы, просто так, для интереса. И я решила, что тоже получу такую специализацию. Это можно и параллельно с учебой, дистанционно.

– Ну, значит, я на тебя рассчитываю, – кивнул Михаил Иванович.

24 января художнику написала Настя. Сообщила, что профессор в психиатрическом отделении из-за попытки самоубийства.

«Путь Полинке свободен, – писала она. – И знаешь, отвечу-ка я, пожалуй, на твой вопрос, как раз такое настроение. Разозлили меня, в общем. Ты спросил, почему я все еще работаю, а не сижу спокойно с ребенком и за мужем, параллельно занимаясь домом, дачей, своим творчеством и прочими полезно-приятными делами. Вот только сегодня я поняла, что нет на этот вопрос одного ответа. Вернее, он такой многослойный, как Кощеево яйцо, смерть то есть. И не хотела я все это расковыривать, чтобы не портить себе настроение. А раз мой дорогой супруг уже его испортил, то теперь у меня новая задача – выговориться. Утренние страницы, конечно, вещь. Кстати, попутно отвечаю на еще один твой вопрос: да, продолжаю вести, чего и тебе дружески рекомендую. Правда, не всегда они именно утренние получаются, сам понимаешь. Но вот именно сегодня мне нужен живой собеседник, который при этом не убежит. Ты подходишь идеально. Во-первых, мы целую вечность друг друга знаем, во-вторых, может, и присоветуешь что. Мы ведь встретимся в эти выходные, да? С возвращением тебя из ледяного города, кстати, и спасибо за фотки. Ледяной город – именно то слово. Как он тебе в целом? Вот представь, что тебе предложили там работу, квартиру и дачу в отличном месте. Переехал бы?

Так вот, про меня теперь. Все так и думали, что я уйду в декрет и уже не выйду на работу. Потом оказалось, что я там одна такая вся из себя исполнительная и ответственная, кроме шуток. Даже не ожидала. Знаешь это чувство, когда думаешь: ну, вот этот проект закончу, и все, а в процессе появляется новый проект, и так на цикле. И это не про ЧСВ, поверь. Вот реально не могу я просто их всех послать. Второе – деньги. Не в том смысле, что мне нужны личные деньги, нет. Я могу спокойно покупать все, что сочту нужным или приятным, Игорь только рад будет. Это одна из его потребностей – баловать меня. Похоже, что чуть ли не в базовые настройки это провалилось, как только мы познакомились. Так что все довольны. Но я не наглею, ты же меня знаешь. Просто тут такое дело. Были мысли, честно говоря, в 2023 году сократить эту бодягу вполовину. А сегодня я узнала дикую историю. Оказывается, ему перед Новым годом предлагали повышение, а мой муженек знаешь, что учудил? Отказался! Там есть одна карьеристка, с мужем развелась, ребенок с бабушкой и няней. И она прям молилась на это повышение. Ну, он и пошел к начальству. Начальство руками развело: не лучшие времена, все дела, может только одного. Он и уступил, блин. Ей нужнее, она несчастная, у нее весь смысл жизни в карьере, плюс ипотека, плюс ребенку на терапию, что-то там не того. Фу-ух, выговорилась. Ну и, сам понимаешь, мой заработок не лишний совсем, хотя и гораздо меньше его. Мы ведь по нулям почти остались после покупки участка и ремонта. Я теперь все мысленно перевожу в рулоны обоев, ведра краски и тому подобное. Сдала проект – вложим деньги в ремонт крыльца, вот как я стала считать. А то потом начнутся траты на репетиторов для Антона, а излишек будет уходить на увеличение подушки безопасности, время-то нестабильное. А представляешь, нам материнский капитал положен! Приятно! Но не будем же мы его трогать, пригодится еще, мало ли как там у Антона сложится. И еще куча всяких выплат была, положили в подушку безопасности. В общем, к чему я это – муж-эмпат не всегда полезная вещь в хозяйстве, бывает и наоборот. Так что фигарю дальше, похоже. Забиваю свое правое полушарие логическим левым, хнык. Или наоборот, типа баланс? Как думаешь? Я посмотрела даже для интереса, кто из правополушарников был технарем. Попадались, но непонятно, они это делали параллельно или по очереди. Да тот же Ник Перумов с его черепами, оказывается. Если у тебя есть опыт такого совмещения, обсудим, хорошо?»

Он тогда ответил: «Да, очень надеюсь на встречу и на пообщаться вживую. Насчет Пите-pa – нет, нет и еще раз нет, и не уговаривайте! Последнее не совсем шутка, потому что я в эту поездку умудрился дважды получить предложение работы. По поводу вопроса про мозг и его полушария сразу вспомнил: мама рассказывала, что папа в молодости делал чудесные картины из спилов дерева. Вернее, на спилах, то есть встраивал трещины и все такое в композицию. А потом ему „стало некогда“. Теперь я думаю, а может, ты права, и мозг так бережет энергию для более предпочтительного на данный момент дела? Они ведь приехали в Москву по приглашению, не хватало инженеров именно такого направления. И работы было выше крыши у обоих, плюс у папы огромная ответственность. На творчество уже не хватало его, даже как хобби. Да, вот чем надо было его на старости лет занять, раз с внуками облом, как я не догадался? Был бы при деле. И дачу купить. Сам бы эти спилы и добывал в лесу. После ковида сосновый воздух был бы полезен. С тобой бы общался, Антошей, Верой. Он интересный человек был, очень эрудированный, прекрасный рассказчик. Эх. Вот я дурак. А теперь все „бы“ да „бы“. А по поводу тебя при встрече поговорим, не хочется в угадайку играть. Буду задавать наводящие и уточняющие вопросы, чтобы ты сама разобралась. Поиграю в психолога, в общем, если не возражаешь. Скажу пока только одно: поговори с Игорем об этом, не начинай копить обиды. Просто представь, сколько вокруг вас народа, и все очень хотят, чтобы вы были счастливы вместе. Я, например. Ладно, до встречи! (Надеюсь, что она скоро состоится.)»

Вера взялась за Полину серьезно: анализы, витамины, натуральное питание, прогулки, долгие разговоры, поездки на экзамены, которые девушка сдавала на отлично. Усилия не прошли даром, и к началу следующего семестра она уже напоминала ту круглолицую розовощекую Полину, что уезжала в конце августа на учебу. Только взгляд был другой. «Она не погасшая, а какая-то не такая», – жаловалась Вера Михаилу, не зная, что еще можно предпринять. Он советовал положиться на время. Однажды девушка сама заглянула к нему в кабинет и с порога заявила:

– А есть такое снотворное, чтобы спать без снов? Физический труд на свежем воздухе не предлагать.

– А я только хотел это сделать… Тебе снится профессор?

– Оба. Ну, то есть с сестрой. Виктор Аркадьевич и Виктория Аркадьевна, как тебе? И все время «Полина. Полина. Полина». Слушай, а может, мне имя сменить? И фамилию заодно?!

– Ты с дуба рухнула? На фига?

– Ну а может, и правда, это была психологическая обработка? Я как свое имя слышу, так вздрагиваю.

– Ну а фамилия-то тебе чем не угодила?

– А что хорошего? Папа мой нас бросил – я еще в школу не пошла. А мама на его фамилии была. Она меня что, любила, думаешь?

– Ну, пошло-поехало! Ну прямо как в анекдоте про психолога, который говорит пациенту: «Давайте по-быстрому решим, что во всем виновата ваша мать, а то мне нужно сегодня уйти пораньше».

– Ну а что? Как я начала взрослеть, так она даже до меня старалась не дотрагиваться, не то что там обнять… И не защитила от отчима, хотя все видела, я уверена. Не могла не видеть, правда. Я на нее и не обижаюсь особо, но вот на фига мне эта фамилия?

– Для красоты. «Полина Романовна Берсенева» – ты вслушайся, просто музыка! А хочешь, мы будем тебя звать Поля? Или как? Нам-то все равно, хоть Гликерья, выбирай! А с фамилией, ну, пожалей ты ее. Потом поменяешь.

– Я вот думаю. Бабушка меня всегда любила. Может, мне ее фамилию взять?

– Какую? – улыбнулся Михаил.

– У нее редкая фамилия – Толмачева. Я ни разу больше не встречала… Ну, чего ты смеешься?

– Это фамилия Никиты.

Полина несколько секунд осознавала информацию, потом подозрительно посмотрела на веселящегося Михаила и медленно произнесла:

– Дядя Миша. Я прошу хотя бы год в моем присутствии не произносить слово «судьба».

– Так я же только подумал.

– И не думать тоже, – внушительно добавила девушка. Глаза ее сияли, но она изо всех сил старалась казаться сердитой.

«Начинаю узнавать прежнюю Полину, – радостно отметил он. – Ничего, молодая, справится. Жизнь свое возьмет».

Художник все-таки не удержался и написал Михаилу о версии подруги сестры. Тот сразу же позвонил. Голос его был расстроенным и задумчивым.

– Да уж, новая вводная вылезла, ну, как так? Я-то порадовался недавно, что ты переходишь наконец-то на этап смирения с потерей… А оно снова все всколыхнулось.

– Не то слово! Все время про это думаю, – признался Алексей Степанович. – И что мне делать? Ты прости за такой вопрос, я понимаю, что должен сам принять решение… Но вот даже как юрист… То есть я в курсе, что другая специализация… – Он от волнения начал немного задыхаться.

– Алеша, пожалуйста, попробуй немного успокоиться. Я постараюсь сформулировать, сейчас… Это как кот Шредингера, наверное, получается: было убийство или нет. И ты одновременно думаешь про оба варианта. – Председатель изо всех сил старался найти правильную интонацию, но понял, что не может абстрагироваться от своей боли. Вот как бы он себя почувствовал, если бы сейчас вскрылось, что кто-то намеренно повредил тот самолет, на котором разбились Стася с братом? Ну, мало ли, конкуренция по бизнесу или выходка ревнивой женщины, да что угодно. Он осторожно начал: – Я Стасю вспомнил сейчас. Знаешь, мне бы легче стало, если бы я разобрался, что там произошло. Но в моем случае даже намека на чью-то злонамеренность не было. Просто – судьба, мать… Вот это и выбивает из колеи. Что из-за совпадения нелепых случайностей…

– Ну да, вот именно! – воскликнул художник. – Как чья-то злая шутка, не знаю чья. Кто там у нас наверху отвечает за злые шутки? Но за секунду под откос пошла вся наша семья на самом-то деле, просто этот процесс растянулся во времени. Только я и остался, да и то нервы ни к черту, честно говоря. А ведь все могло сложиться совсем по-другому. Вот сейчас ты скажешь, что я со стадии депрессии откатился на стадию гнева, да? А скажи, легче бы тебе стало, если вдруг возникнет кто-то, кого можно обвинить и там, покарать, упечь за решетку?

– Пожалуй, ты прав, – задумчиво ответил Михаил. – Только знаешь, тут есть один нюанс, как сейчас говорят.

– И не один, черт побери! – воскликнул Алексей Степанович, чувствуя, что ему становится как-то совсем плохо физически. – Миша…

– Что? Что такое? – всполошился председатель. – Плохо тебя стало, да? Ты посиди, подыши. И это… давай прекратим разговор. Ни к чему хорошему он не приведет.

– Нет, все в порядке. – Он очень постарался, чтобы голос звучал уверенно. – Я в порядке.

– Точно? Ну ладно… Короче. Вот давай реально опишем ситуацию. Ты хочешь узнать правду. В любом случае, даже понимая, что тебе это причинит боль – и в процессе вытаскивания этого кота из ящика, и по результату. Так? Конечно, так. Теперь следи за руками, как говорится… Алло, ты там как?

– Нормально, – с усилием отозвался художник, крепко прижав руку к тому месту на груди, под которым болело сильнее всего.

– Так вот. Никто не может гарантировать, что тебя не хватит кондратий на любом этапе, согласен? Да хоть на этапе обсуждения этого со мной. Да знаю я, что ты скажешь: я одинок, на работе незаменимых нет и все такое. Но вот тут я бы поспорил, честно говоря. Ты взял на себя обязательства. Проект, он важный. Он реально важный. И в нем еще другие люди задействованы, ты рассказывал. И еще Полинка очень расстроится, прям очень. И Настя, кстати, она к тебе так расположена. Ну и я, конечно! Зачем до такого доводить?

– И что мне делать? Просто забить?

– Да не сможешь ты просто забить, это и так понятно. Отложи. Хотя бы до конца проекта, а там по обстоятельствам. И обещай себе пока вообще не гонять мысли на эту тему.

– Даже если этот кот в моей голове начнет мяукать?

– Даже тогда. А то не доживешь ни до конца проекта, ни до конца расследования. Оля тебя на том свете чем-нибудь побьет просто. А все остальные твои помогут. Не надо их так расстраивать, хорошо?

– Хорошо. Спасибо тебе огромное. Я все понял.

Миша еще долго стоял на веранде, глядя в окно. Спокойный вид, такой знакомый, такой любимый. Он так долго учился не вспоминать о своей потере на каждом шагу: вот эту спирею Стася посадила последней осенью перед гибелью и даже не увидела, как она цветет, эти ирисы она долго искала и так им радовалась, а вот ту куртинку диких анютиных глазок она использовала для украшений из эпоксидки, и их цветы пяти-летней давности сейчас кто-то носит в ушах и на груди. «Господи, господи. Это когда-нибудь закончится? Кажется, что уже легче, а потом опять накатывает… А вот из яблок с той заснеженной яблони она любила делать конфитюр в мультиварке. Ну да, она так и говорила – конфитюр…»

Через неделю Михаил ответил на звонок и услышал взволнованный голос своего тезки:

– Ну что, все! Дело сделано! Я поменял «Сударя» на Олю!

– Слушай, это же замечательно! Молодец! Рад за вас обоих. Но как ты решился?

– Как всегда, рыжие братья мозги вправили. Говорят: подумай и сформулируй в одном предложении, какую потребность ты закрываешь этим своим «Сударем». И мне сразу ответ фигак: «Чтобы была куча женщин, которые мне доверяют». И ситуацию вспомнил, из школьного детства еще, представляешь? Как братья назвали, «травмирующий эпизод».

– Круто! Вот пора им завязывать со своим бизнесом и консультации давать! И ты тоже молодец, что разобрался.

– Полина сказала, что я как Дениска из рассказа Драгунского, поменял грузовик на светлячка. Как она? Экзамены все сдала? Профессор ее не объявлялся?

– Я как раз собирался тебе сообщить. Вчера маме сказали, что он заразился в больнице ковидом и скоропостижно умер, – ответил Михаил.

– Как Полина отнеслась?

– По-моему, вздохнула с облегчением. Сказала только, что он и раньше принципиально не прививался, сестра липовые справки добывала. И ей тоже собирался справку нарисовать. Вот так мужик прожил – ни семьи, ни детей не осталось… ковид где-то умудрился отыскать в двадцать третьем году…

– Тебе что, его жалко стало? Нашел кого жалеть! – возмутился Михаил Иванович.

– На его месте мог быть я.

– Но ведь не стал же. Или ты не о Полине?

– Нет, конечно. Я о себе. Ты даже не представляешь, как мне далось то лето после гибели Стаси. И сколько раз приходили мысли о самоубийстве. Ну, все потеряло смысл. Как это называется – горевание, вот. Его нужно прожить, как переплыть на другой берег в ледяной воде, что ли. Но иногда чувствуешь, что плывешь не через реку, а вдоль. И тогда одно желание – чтобы все закончилось, хоть как, главное, побыстрее.

– Я этого еще не испытывал, у меня даже бабушки обе живы и один дед, а родители молодые, можно сказать. Родили меня на втором курсе. Да что там – ни собаки в детстве не было, ни даже хомячка. Да, никого еще не хоронил, получается, представляешь? Так что эта река у меня впереди, но не скоро, надеюсь.

– Если рядом близкие люди, то не утонешь. Поймешь, что надо жить. Зацепишься за работу, творчество, помощь другим. Выползешь на тот берег, в общем. Хоть тушкой, хоть чучелком.

– Тебе уже можно консультантом идти в мой будущий центр реабилитации. Курс «Как жить дальше», – рассмеялся Михаил Иванович.

– Как? Знаешь, главное в этом деле, как говорил покойный Иван Семенович, все время игнорировать вопрос «зачем». Вот это был бы тебе специалист со стажем! А мы все что – дилетанты.

Примечания

1

Это вторая книга об обитателях садового товарищества «Радуга». Первая книга называется «Надо жить».

2

«Захер» – шоколадный торт.

Content

Анна Морозова
Клетка для бабочки

Примечания