Начиналась жизнь

Посвящаю дочери Дине

ФАЙВЛ СИТО

Каждый раз, когда мы вспоминаем о безвременно ушедшем от нас друге Файвле Сито, перед нами встают герои его книг: упрямый Сенька Горобец, умный и мечтательный Мойшка Долгонос, ловкий и энергичный Бэрл.

Прототипы этих образов — беспризорные мальчики, которых первая империалистическая война лишила родителей, выбросила на улицу и толкнула на путь преступлений.

Для тех, кто знал Файвла Сито, ясно, что он наделил некоторых героев не только своими внешними чертами, но и наиболее характерными особенностями своей натуры.

Во второй половине двадцатых годов в еврейской советской прессе появились первые рассказы Сито, которые говорили о том, что в литературу пришел своеобразный писатель. И тема, и язык, а главное юмор были свежи и новы.

Первую свою книгу — «Детдом № 40» («Начиналась жизнь») Сито написал в девятнадцать лет и посвятил ее своим воспитателям, которые помогли ему стать настоящим человеком. В посвящении говорилось: «Первая моя книга — воспитавшим во мне человека». Сито, как и его героев, воспитывала молодая Страна Советов. Первая его книга так и начинается словами: «Родина моя, Советская страна!»

Писатель Файвл Соломонович Сито родился в тысяча девятьсот девятом году в Гродно. В раннем детстве он потерял родителей. В тринадцать лет Сито попал в один из харьковских детдомов, где воспитывались сотни таких же бездомных, как и он.

Файвл Сито начинает читать и — потихоньку, чтобы никто об этом не знал, — писать. Он пишет о том, что пережил в годы бездомных скитаний, о людях, с которыми встречался в разных городах. Но для того, чтобы писать, нужны были знания. Файвл Сито решает поступить на работу в типографию. Однако чем ближе он знакомился с печатным словом, тем яснее становилось ему, что без образования он писателем не станет. И потом, когда имя Сито уже стало известно широкому кругу читателей по повестям «Детдом № 40» и «Сенька Горобец — мой лучший приятель», писатель понимал, что ему необходимо еще учиться. Он поступает в Одесский педагогический институт.

Напряженные годы учебы и работы принесли свои результаты. Сито написал за это время много рассказов, выпустил книгу литературных пародий и эпиграмм, писал пьесы для детей.

В тысяча девятьсот тридцать пятом году ЦК комсомола Украины назначил Файвла Сито редактором детского журнала «Октябренок». В журнале были напечатаны детские пьесы Сито: «Шика-заика», «Одноногая курица» и другие.

В первые дни Великой Отечественной войны Сито поступил в военное училище. «Долг писателя-коммуниста — быть там, где народ сражается за свою свободу», — писал он в одном из своих писем. И в грозные годы войны он служил родине своим острым пером. Он был редактором военной газеты «На разгром врага», много писал, закончил повесть «Богуславцы», продолжал работу над романом о поэте Ошере Шварцмане, часто выступал в периодической печати и на открытых вечерах и митингах.

В сентябре тысяча девятьсот сорок пятого года смерть вырвала из рядов советских писателей талантливого писателя Файвла Сито.

А. Гонтарь

СЕНЬКА ГОРОБЕЦ — МОЙ ЛУЧШИЙ ПРИЯТЕЛЬ

Повесть

1. ТЫ БУДЕШЬ ХОРОШИМ ЖУЛИКОМ…

Сеньке тринадцать, и мне тоже тринадцать.

Мы — ровесники.

Сенька — широкоплечий, здоровый, я, наоборот, худощавый, к тому же еще и длинноносый. Мой длинный нос вызывает постоянные насмешки товарищей.

Мне даже прозвище дали — Долгонос. Что ж? Долгонос так Долгонос, не всели равно? У нас так уж заведено: дали тебе прозвище — носи и не обижайся. Я и не обижаюсь.

Сенька, между прочим, зовет меня и «Долгонос» и «Лямза». Почему Лямза? Потому, что лямзить — это мое дело. Я, можно сказать, спец по этой части.

У каждого своя профессия, моя — лямзить.

Сеньку зовут у нас «Горобец». Почему так? Потому, что он подскакивает на ходу, как воробушек: скок, скок…

Горобец говорит:

— Долгонос, видишь, женщина пирожки продает? Подойди и слямзи парочку. Давно мы по пирожкам скучаем.

Готово! Хорошие пирожки!

Горобец говорит:

— Долгонос, у меня штаны спадают, вон человек ремни продает. Достань мне один.

Хорошо. «Достал». Получай ремень. Что бы Сенька ни приказал — все делаю. Очень я его люблю. Сенька Горобец — мой лучший приятель.

С Горобцом я познакомился в нашем городе.

Это было осенью. Стою я как-то, продаю папиросы. Подходит ко мне какой-то паренек и — трах кулаком по ящику; папиросы в грязь. Папиросы не мои, мне их дали для продажи, — авось что-нибудь заработаю.

У меня даже слезы на глазах показались.

— Хам, смотри, что ты наделал!..

Тогда он подошел ближе и втоптал мои папиросы в грязь. Я заплакал.

— Нюня, чего ревешь? Что случилось?

Слышите! Он еще спрашивает, что случилось!

Как я покажусь теперь Абе Перельману и где возьму денег, чтобы заплатить за папиросы? Ведь продал-то я всего одну пачку! Аба меня в порошок сотрет. Я очень боюсь Абы Перельмана. Один вид его чего стоит! Это невысокий человек с горбом на спине. Горб выглядывает из-за правого плеча, как остробокий камень. А глаза у Абы красные, как кровь.

Аба говорил мне:

— Смотри, Мойшка, будь человеком. Помни, что у тебя в руках товар. Товар — это деньги. А деньги — это жизнь. К тому же ты хорошо знаешь, я бедняк…

— Ты, — говорю я парнишке, — ты знаешь, что папиросы не мои, а хозяйские?

— Плевать я хотел на это! — отвечает он. — Так и передай ему, твоему хозяину.

Как вам нравится? Сделал мне столько зла да еще насмехается. Тут я как поставил свою «лавочку» на землю, да как влепил ему затрещину! Но и он не дурак: ударил меня так, что дома завертелись в глазах. Схватился я за лоб: две шишки.

А он стоит и ухмыляется:

— Ну, теперь легко тебе будет до дому добраться, не споткнешься: фонари у тебя хорошие!

Нас разняли и отвели в район. Наутро выпустили.

— Что ж ты собираешься теперь делать? — спросил он меня.

— Я знаю?

— Почему не знаешь? А где твои родители?

— В земле лежат и бублики пекут.

— Вот какое дело! И мои там же. Послушай-ка, давай пошляемся с тобой по свету. Все равно подыхать, так уж лучше на новом месте. Хоть увидим что-нибудь на своем веку.

— Что ж, ладно. Как тебя зовут?

— Сенька. А тебя?

— Мойшка.

Сенька вынимает нож и говорит:

— Дай-ка я тебе малость фонари налажу. Уж больно ты много света тратишь. А теперь, айда на вокзал!..

— Куда же мы поедем?

— Куда поезд повезет, туда и поедем…

— А что же мы есть будем?

— Что понравится, то и есть будем.

— А если мне нравится… курица?

— Курица? И то дело. Вон женщина торгует курами, пойди слямзи у нее кусок, будем есть курятину…

— А если я попадусь?

— Тебя отлупят…

— Боюсь…

— Боишься — сиди не жравши!

Ну ладно. Подхожу к женщине и спрашиваю:

— Тетенька, сколько за кусок жареной курицы?

— А ну, шаромыжник, не лезь руками!.. Все равно не купишь!..

Ну, что вы на это скажете? Я хочу у нее купить кусок жареной курицы, а она раскричалась!.. Тогда я разозлился, хвать у нее с лотка два куска и давай бежать! Она за мной.

— Вор, держите вора! Ловите вора! — орет на всю улицу.

Бегу… Вижу — Сенька вдруг бросается женщине под ноги, и она летит кувырком…

Вот так и познакомился я с Сенькой.

Когда мы полакомились курицей, Сенька меня похвалил.

— Для первого раза не плохо. Со временем будешь хорошим жуликом. Ну, а теперь на вокзал! Поезд давно нас ждет.

Пришли на вокзал к третьему звонку. Сенька быстро вскакивает на буфер последнего вагона и усаживается. А я стою, как пень, и смотрю.

— Ну, скорее! — кричит Сенька.

— Что скорее?

— Лезь на буфер, чего раздумываешь?

Я бегу за поездом и не могу взобраться. Сенька хватает меня за шиворот и тянет к себе.

— Сиди!

Куда мы едем? Может быть, мы едем в Бобруйск, а может быть, мы едем в Воронеж. Кто знает! Я спрашиваю:

— Сенька, куда мы едем?

— Что я — пророк? Куда поезд везет, туда и едем.

А поезд идет полным ходом. На буфере сидеть жестко. Я верчусь, не могу усидеть.

Горобец говорит:

— Не вертись, Мойшка. Упадешь — никто не подберет.

Он прав. Никто не подберет…

А поезд летит. У меня зуб на зуб не попадает от холода и страха. А Сенька сидит спокойно. Сенька сидит так спокойно, точно в отдельном купе, а не на буфере. Сидит да попыхивает папиросой, которую он уже где-то стащил.

Куда же мы едем?

2. ЛИСА

Не было ни одной помойной ямы, где бы мы с Сенькой не ночевали. Однажды я даже нашел в мусоре золотой зуб. Из настоящего золота девяносто шестой пробы. Однако его у меня сразу же отобрали да еще дали пару оплеух.

Горобец сказал, что я — шляпа и пентюх, если мог за здорово живешь отдать такой зуб.

— Ты не мог дать ему в зубы? Отбил бы у него охоту за твоим зубом гоняться. А что теперь жрать будешь?

А есть действительно было нечего. Хоть ложись да помирай.

— Знаешь что? — говорит Горобец. — Все равно жисть пропащая. Становись-ка, Лямза, на «зекс», а я полезу вон в то окно.

Ладно. Я стал на посту.

От меня теперь зависит наша общая судьба. В случае чего я должен ему дать знак. Надо только сказать: «зекс», он поймет и скроется.

Я часовой, значит. Мой товарищ, Сенька Горобец, занят «важным» делом. Он в большой опасности. Но и от меня зависит немало. Появись кто-нибудь и не успей я подать Сеньке знак, — тогда нам обоим несдобровать.

Я стою на «зекс». Я стерегу. Стерегу Сеньку. Стерегу себя. Мои глаза не должны никого пропустить.

Прошло минут пять. Сеньки все нет. Я тихо насвистываю. На нашем языке это означает:

— Ну, что?

Вдруг мне чем-то накрывают голову. Ничего не вижу. Ой, думаю я, верно, мне сделали темную и сейчас начнут бить. Мне закрыли глаза и рот, и я даже не могу Сеньку предостеречь: «зекс» — уноси, мол, ноги, Горобец!

Но тут я получаю пинок.

— Готово, это я.

Оглядываюсь — Горобец!

— Пошли.

Мы идем. Да, работа сделана чисто! Сенька таки стащил меховой воротник. Хороший воротничок! Из мягкой лисьей шкуры выглядывает головка с двумя голубыми стеклянными глазками. Горобец говорит, что это дорогая вещь. Он стянул лисицу у актрисы. Откуда он знает, что она актриса? Он видел ее фотографию на стене. Она улыбается. На шее у нее лиса, та самая лиса, которая лежит сейчас у Сеньки за пазухой. Этот же портрет мы видели и раньше на афишных столбах.

Сенька ловкач. На этой лисичке мы здорово подкормимся. Но как ее продать? Кому? Как проделать это так, чтобы не попасться?

Горобцу приходит такая мысль:

— Отправляйся на рынок и продай лису.

— Что ж, пойти-то я могу, да по моим лохмотьям сразу узнают, какой я торговец. Пропали тогда все наши труды!

Горобец говорит:

— Лямза, есть план!

— Ну?

— Ложись среди улицы и визжи…

— Ну, ну?

— Ложись посреди улицы и начинай стонать.

— Ну, ну, ну?

— Подумают, что ты болен, и отвезут тебя в больницу.

— Дальше?

— В больнице поставят тебе градусник, а ты тихонько подобьешь его снизу, и у тебя будет сорок.

— Ты что, спятил?

— Когда у человека сорок, то его оставляют в больнице. На другой день ты уже градусника не трогай, а проси, чтобы тебя отвели в детский дом.

— И это все?

— В детском доме тебя выкупают, наденут на тебя костюм со всеми принадлежностями. Ночью ты сорвешься оттуда, а на завтра пойдешь с лисицей на рынок. Никому и в голову не придет, что ты беспризорный. Понял?

Недурная затея. Да только легче сказать это, чем сделать! Придется целую комедию разыграть. Ладно, постараюсь. Брошусь на землю и начну биться, как рыба на песке. Противно только, что на такие сцены сразу собирается народ, и каждый заводит:

— Бедняжка!

— Как больно смотреть на ребенка!

Терпеть этого не могу. Не выношу, когда меня жалеют. Охают да ахают надо мной. С удовольствием плюнул бы им в физиономию. Я таков! Таков же и Сенька Горобец. Все мы таковы.

Назавтра я явился к Горобцу уже переодетый.

— Молодец, Долгонос! — сказал Сенька. — Из тебя выйдет толк! Знаменитым жуликом будешь! Ну, а теперь засучи рукава — и за работу! Неси лисичку, только, смотри, не продешеви! А попадешься — тогда нам «амба»…

Что такое «амба», я хорошо знаю. На нашем языке это означает: берегись лупцовки!

Я несу лисицу, завернутую в бумагу. Я шагаю по улице спокойно и важно, как порядочный человек. Иду и разглядываю афиши. Я ищу. И вдруг с одной из афиш на меня глянули черные глаза. Черные, как ночь, глаза и улыбающиеся губы… Да, это она. Ее шея окутана лисой, той самой лисой, что у меня под мышкой. Из меха выглядывает головка с двумя голубыми стеклянными глазками.

Я смотрю на актрису и думаю: «Мадам, чему вы улыбаетесь? Если бы вы знали, мадам, что у меня в руках! Если бы вы знали, что мы отняли у вас весь шик, мадам, вы перестали бы улыбаться. Да!»

Я иду. Не смотрю больше на афиши. Зачем ее дразнить? Но она упорно смотрит на меня отовсюду. Даже лисица таращит на меня свои стеклянные глаза! Чего хочет от меня лиса? Я продолжаю путь. Не оглядываюсь. Шагаю прямо на базар.

3. ШЛЯПА

Мы вспрыснули лисицу по всем правилам.

Горобец купил бутылку водки, и мы здорово выпили. Горобец, подвыпивши, всегда поет грустные песни. Я же, наоборот, затянул сперва веселую курскую, а потом и старую еврейскую песню про ребе Эли-Мейлаха.

— Лямза, ты поешь, точно кот мяукает, — говорит Горобец.

Пить я не умею. Стоит мне немного хлебнуть, как голова начинает кружиться, и меня рвет.

Горобец смеется:

— Ну, что ж ты, Лямза, пей, не стесняйся! Тот не мужчина, кто не пьет.

Но я не могу. Тошнота подступает к горлу. Да и от кого было мне научиться пить? Отец мой спиртного в рот не брал, разве только на пасху иногда рюмочку вишневки выпьет. А мать и вовсе никогда не пробовала.

Откуда же мне уметь пить?

Горобец говорит:

— Лямза, пей, не робей! Долгонос, коли не выпьешь до дна, ты мне не друг!

Что ж? Он прав! Вместе воровали, вместе и вспрыснуть нужно. Так уж заведено.

Я набираюсь храбрости и залпом выпиваю стакан. У меня захватывает дух, и я корчу такую мину, будто вижу своего покойного прадеда.

— Лямза! На вот, понюхай кусок черного хлеба.

Хлеб пахнет приятно, но я все же прийти в себя не могу. Глядь, а в руках у Горобца уже бутылка пива.

Подсыпал он в пиво соли и пьет, приговаривая:

— Ах, хорошо!

Что же в нем хорошего?

— Ну, Лямза, хватит! Пошли гулять!

Какие там прогулки, когда я еле на ногах держусь!

— Пойдем, Долгонос, в сад. Посмотрим, как китайцы на своих косах качаются.

Горобец идет ровным шагом, никто не скажет, что он навеселе. Мы приходим в сад и, как все, покупаем билеты. На Горобце прекрасный черный клеш и белая косоворотка, волосы он прилизал слюной. Совсем приличные ребята!

Поднимается занавес, и на подмостки выходит огромный дядя. Он улыбается. Если человек смеется, значит ему весело. Пусть себе смеется.

Он говорит:

— Почтенная публика! — Это относится и к нам, конечно, мы тоже «почтенная публика». — Почтенная публика! К сожалению, в нашей сегодняшней программе будет большой прорыв. Известная певица, указанная в афише, выступать не будет: у нее несчастье. Предупреждаю вас заранее, чтобы не было претензий. Теперь приступаем к исполнению нашей программы.

И снова смеется.

— Ну чему тут радоваться?

— Лямза, заткнись! — говорит Горобец. — А может, у него должность такая, — вот он и смеется.

Что ж, на здоровье! Ему весело, а мне — и подавно!

На сцену вышли два китайца. Они распустили свои длинные косы, один из них влез на стол, привязал косу к крюку, точно висячую лампу, другой вытащил стол из-под его ног, — и представление началось.

Потом мы отправились спать. Устроились здесь же в саду, под кустом. Тут можно хорошо выспаться. Иное дело в мусорном ящике. Там сначала чувствуешь себя как в постели, зато, проснувшись, видишь, что спал на костях, на заплеванной бумаге, на грязных тряпках. По лицу ползают мухи, большие, противные, налетающие сюда из уборной.

Последним из сада вышел толстый человек, улыбавшийся со сцены. С ним шла худощавая дама.

Он спросил:

— Вы знаете, что украли у певицы?

— Что?

— Песца!

— Ну? Ай! яй! яй! Ведь это подарок. Песца этого, кажется, привезли из Азии. Здесь такого не найдете.

Лисы нам хватило ровно на две недели. Потом Горобец сказал:

— Лямза, нужно приниматься за работу. Жевать нечего.

— Что же делать теперь? Больше уж такой лисички не найдешь. На улице не валяются.

— Лямза, придется переменить место. Не всегда ведь будет здесь такое счастье. Поймают и… капут.

Сенька прав. Надо убираться отсюда. Но куда? Всюду мы уже побывали, всюду нас знают.

— Лямза, едем купаться на Черное море. Идет!

— Идет. Но в моем желудке кишки взбунтовались. Я хочу есть.

Горобец смотрит по сторонам. Вдруг он говорит:

— Долгонос, вон идет мадам с пакетом, попроси у нее на хлеб. А не даст — хватай пакет и удирай!

Ладно. Подхожу к мадам и говорю:

— Тетенька, займите несколько копеек… Я потерял своих родителей. Мы ехали к тетке, я слез на станции на минутку и отстал от поезда.

— А ты не врешь?

— Не дожить мне до завтрашнего дня, если вру!

— Ах, бедный мальчик! Жаль мне тебя, да только мелочи нет при себе.

Меня охватила злость. Не хочешь давать — зачем зря расспрашивать? Эх, баба! Выхватываю у нее круглую картонную коробку и… бегом!

— Караул! — заорала она. — Грабят!

Но коробка уже у Горобца. Открываем ее — шляпа. Вот везет!

Направляемся на рынок. Шляпа продана.

Вдруг слышим:

— Рубль поставишь — два возьмешь. Два поставишь — три возьмешь.

Подходим ближе. Видим: стоит марафетчик; перед ним на табуретке — шнурок, на котором он завязывает два узла. В один из узлов надо сунуть палец; захватит узел палец — выиграешь, не захватит — проиграешь. Подхожу. Вкладываю палец — проиграл. Еще раз — снова проиграл.

— Лямза, ты олух! — слышу сзади голос Горобца. — Куда тебе выиграть у этих мошенников. Давай-ка я!

Горобец сунул палец. Марафетчик глянул на Сеньку и сказал:

— Ну-ка, пошел отсюда, да живей! Не то в зубы получишь!

— Что-о?

— А то, что слышишь!

Горобец опрокинул ногой табурет и сказал:

— Сейчас же верни ему деньги, мошенник! Это деньги мои. Понятно?

— Ну-ну, бери свои деньги да проваливай, пока цел! Только скажи этому остолопу, чтоб не совал рук куда не следует, а то в другой раз без пальцев останется.

Ладно. Теперь знаю. Больше не играю с марафетчиками.

Горобец сказал:

— Пошли на вокзал, Лямза, поезд ждет. Едем в Крым! В Черном море купаться.

Мне таки ни разу еще не приходилось купаться в Черном море. Нашу речонку, где я когда-то плескался, кошка может вброд перейти. А Черное море, должно быть, поглубже будет. Иначе оно не называлось бы Черным морем.

4. КСТАТИ О ДЕЛЬФИНАХ

Мы едем на барже.

Я говорю:

— Посмотри, Горобец, как дельфины гонятся за нами, вон они ныряют и кувыркаются в зеленоватой воде. А погляди на горы, — дотянулись до самых облаков и точно заснули там. Видишь?

— Ну, вижу, вижу, да мне что до этого?

Мы сошли с баржи, пошли гулять, пошли разыскивать себе квартиру.

— Горобец, дыши! Какой сладкий запах у этих кипарисов! А магнолии-то как пахнут!

— Долгонос, замри! Я больше люблю запах наших акаций! Мне больше нравится верба у нашей речки и наши зеленые дубы.

Я начинаю снова:

— Посмотри, Горобец, с какой силой море бьется о берег. Волны поднимаются высоко-высоко, ударяют в скалу и рассыпаются вверху.

Я продолжаю:

— Гляди, Сенька, месяц проложил по воде серебряную дорожку. А маяк смотрится в воду, как в зеркало.

Но Горобцу все это не по душе. Он скучает, он злится.

— Все эти горы, кипарисы и дельфины, — говорит он, — для бездельников, а не для нас. Пусть ими любуются фотографы. Мы же тут засохнем, как тарань на солнце, нам здесь делать нечего. На кой черт нам эти горы?!

Мы зашли в сад и присели на скамейке. Высокие кипарисы, которые я видел впервые в жизни, охраняли нас со всех сторон, точно опытные милиционеры.

— Горобец! Если тебе скучно, я могу рассказать тебе историю про царя Давида и Голиафа-филистимлянина.

«Однажды царь Давид сказал Голиафу-филистимлянину:

— Голиаф! Хочу с тобой померяться силами. Давай-ка поборемся!

Голиаф вытянул свои длинные ноги, скрестил руки на груди и, поглядев на Давида сверху вниз, расхохотался:

— Ты, Давид, сопля! Нос сначала вытри, а потом выходи против Голиафа.

И правда, куда нашему Давидке до Голиафа! Тот огромный, здоровый, герой-парень. А Давидка мал, худ, да еще нос у него длинный-предлинный.

Все же он не растерялся и говорит:

— Не беспокойтесь, Голиаф, я уже сам как-нибудь позабочусь о своем носе. Вот у меня платок, я им и вытру. А тебя все-таки вызываю на борьбу.

Голиаф задрал голову и захохотал:

— Этот чижик меня вызывает на борьбу! Одним пальцем из тебя лепешку сделаю.

Наш Давид здорово обиделся и говорит:

— Если уж ты такой герой, почему же ты боишься со мной драться?

— Кто, я боюсь? — засмеялся Голиаф. — Я боюсь?

— А кто же, я, что ли? — ответил Давид, уже совсем осмелевший.

Так, слово за слово, — и Голиаф рассердился.

— Ну, ладно, смотри, как бы не заплакал!

Засучив рукава, приготовились к бою. Давид поднимает маленький камешек, прицеливается и попадает Голиафу прямо в висок! Слышишь: наш маленький Давидка огромному Голиафу прямо в висок! И убил его на месте».

Выслушал Сенька сказку и говорит:

— Это — выдуманная история! Враки! Вот я тебе расскажу о Николае-чудотворце, — услышишь, какие дела человек творил. Скажет какому-нибудь парню: «Превращаю тебя в индюка». И что ж ты думаешь? Тот становится индюком, настоящим индюком. Или увидит, например, — кошка гуляет, и захочется ему-сделать ее слоном. Скажет: «Раз-два-три!» Готово. Кошка уже не кошка, а слон.

— Как может быть такое? Что ж он бог, что ли, твой Николай? — перебил я Сеньку. — Если уж моя сказка враки, то твоя и подавно.

Молчание. Сидим. В это время к нам подходит кудрявый татарчонок и смеется.

Сенька спрашивает:

— Мальчик, ты здешний?

— Да!

Оказывается, это «боржомец», и зовется он Ахметкой. Беспризорных здесь называют «боржомцами». Почему, спрашивается? Потому, что они ночуют в «боржомке», а «боржомкой» тут называют ночлежку. Переночуем мы в «боржомке» и тоже станем «боржомцами». Подумайте, всюду нас зовут по-своему: в одном города мы «шпана», в другом «раклы», а здесь — «боржомцы». И кто придумывает для нас эти прозвища?

Сенька сказал:

— Ахметка! Мы приехали к тебе в гости. Раздобудь-ка нам ужин повкуснее.

Ахметка убегает куда-то и сразу же возвращается с колбасой и парой тонких бледных пирожков (по-их-нему «чебуреки»).

— Ешьте колбасу с чебуреками, — говорит кудрявый татарчонок. — Поужинаете, тогда пойдем в «боржомку» спать.

Наутро Горобец говорит:

— Лямза, оставим Крым для чахоточных и отправимся в Одессу. Там нам будет лучше.

Что ж? Одесса так Одесса! В Одессе, и правда, будет лучше, там много своих ребят. Я даже слышал, что там живет Миша Япончик — король всех воров.

Спрашиваю:

— Горобец! Ты когда-нибудь слышал о таком знаменитом воре, как Миша Япончик?

Он отвечает:

— Твой Миша Япончик давно уже в земле лежит.

— Ты знаешь наверное?

— Ну да! Красные поймали его, и — крышка! Красные воров не любят.

Мы поехали в Одессу, а поезд завез нас в Харьков.

5. КЛОЧКОВСКАЯ, ДВА

До каких пор мы будем путешествовать? Сколько еще мы будем блуждать по свету и питаться грязными костями? У нас обоих здорово чешется между пальцами. Сенька говорит, что это чесотка или экзема. Сенька говорит — но разве он знает? Он разве доктор?

У нас на голове появились нарывы. Сенька говорит, что это золотуха.

— Долгонос! Болезнь нас замучает. Надо лечиться.

Я чувствую, что голова моя с каждым днем делается тяжелее. Мне кажется, что вместо головы у меня камень, и камень этот становится все тверже и тверже.

— Горобец! Куда же мы пойдем? Куда мы двинемся?

— К Губздраву.

Ладно. Губздрав так Губздрав.

Мы приходим туда и говорим Губздраву:

— Послушайте-ка, у нас откуда-то появилась чесотка и золотуха. Как бы нам подлечиться?

Губздрав оглядывает нас, Губздрав смеется:

— Здорово! Запустили бы еще немного, сгнили бы совсем.

— Что же тут смешного? — спрашиваю я.

— Ну-ну! Без дерзостей! Точка. И, пожалуйста, отодвиньтесь: чесотка и золотуха заразные болезни. Возьмите эту бумажку и отправляйтесь на Клочковскую, два. До свидания.

Мы приходим на Клочковскую, два. Там стоит гам хуже, чем в бане. Кажется, что Клочковская, два — это сборище всех чесоточных детей на свете.

Сенька говорит:

— Лямза! Здесь пахнет приютом.

Ну что ж, приют так приют! Тем лучше. Будет хоть что пожрать пару дней.

Горобец говорит:

— Лямза, если в самом деле это приют, мы удерем.

В это время к нам подходит молоденькая женщина — учительница, верно, — и говорит:

— Пойдемте, дети, мы вас выкупаем, переоденем и покажем спальню.

Горобец шепчет мне на ухо:

— Лямза! Что же это, она нас будет купать?

— А я знаю? Ну, а если даже она, так что же. Нравится ей купать чесоточных, пусть купает.

Горобец шепчет снова:

— Лямза! Вот будет лафа, если она!

Она привела нас в ванную и сказала:

— Дети, вот вам мыло, хорошенько мойтесь. Сейчас принесу белье. Вышла. Сенька спрашивает:

— А тебе стыдно было бы, если бы она нас купала?

— Чего ж тут стесняться? Не видела она голых мальчишек, что ли?

Хорошо вымывшись, мы сидим и разглядываем друг друга. Сенька смотрит на меня и говорит:

— Смотри, какая тощая грудь у тебя, как у птички. Отчего это, Долгонос?

Тоже вопрос! Посидел бы он целые дни в хедере[1], как я, позубрил бы библию да потом бы еще потаскал помои учителю, — пожалуй, и он высох бы! Хорошо ему, что он не знал никакого хедера.

Постучалась учительница.

— Можно?

— Можно.

— Дети, вот вам чистое белье. Одевайтесь и идите за мной.

Мне очень нравится ее вежливое обращение. Сеньке тоже. Только вот зачем она нас детьми называет, какие мы ей дети?

— Долгонос! Узнай, как ее зовут, — получаю я приказ от Сеньки.

— Как зовут вас, гражданка? — спрашиваю.

— Нила Кондратьевна.

Сенька шепчет:

— Лямза, скажи ей, что мы будем звать ее Нилкой. По имени-отчеству пусть ее другие называют.

И правда, так лучше! Легче сказать «Нилка», чем «Нила Кондратьевна». Я и говорю:

— Нила Кондратьевна! Мы с Сенькой будем вас звать просто Нилкой. Хорошо?

Нилка не отвечает. Кажется, она этому не очень обрадовалась.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Клочковская, два — это настоящий приют, даже хуже. Целый день стоит у дверей сторож и никого не выпускает. Он говорит:

— Не приставайте, не то получите у меня!..

Как вам это нравится?

Нилка говорит:

— Дети, не стойте напрасно у дверей, все равно вас не выпустят, вы можете разнести инфекцию.

Инфекция, подумаешь? Кто ее спрашивает? Всюду она суется, эта Нилка!

Что делать? На улице печет солнце, а ты торчи в комнате.

— Сенька! Придумай что-нибудь, ты ведь человек с головой.

Горобец сразу нашелся:

— Лямза! Надо сговориться с ребятами и дать сторожу по шапке.

Воспитательницы Клочковской, два ведут себя нехорошо. Полагается, чтобы учителя были людьми порядочными. А здесь наоборот. Прохожу я как-то вечером по коридору, слышу — кто-то заливается громким смехом. Подхожу ближе: Нилка хохочет так, будто ее щекочут. Я посмотрел в замочную скважину, вижу: четверо — Нилка, Дамка (другая воспитательница) да двое парней — «балуются». Потом уселись вокруг стола.

Нилка предлагает:

— Давайте играть во «флирт»!

Флирт? — никогда не слышал! Что за игра такая? Вижу — перебрасываются какими-то карточками, произносят по одному слову при этом и молчат.

Что ж это за игра в молчанку?

Ночью я стащил у них эти карточки и показал Сеньке; он сказал, что это какая-то дурацкая игра, ничего он в ней не понимает. Тогда я показал карточку уборщице, она мне объяснила, что это любовная игра. «Играют, — говорит она, — так: на каждой карточке написано название цветов и рядом разные любовные слова. Вот, например, ты мой кавалер (я то есть), а я твоя барышня (она, значит). И мы садимся оба играть во флирт. Посылаю я тебе такую карточку и говорю, допустим: «Ромашка». Как только ты получишь карточку, должен ты мне послать ответ. Ты ищешь, находишь подходящий ответ и даешь мне. А потом уже пойдет как по маслу. Я: «Лилия. Ваши черные глаза сводят меня с ума». Ты: «Резеда. Приходите завтра вечером, мы пойдем гулять».

Вот сумасшедшие! Какое имеет отношение лилия к черным глазам? Ну, и выдумают же эти педагогихи! Наше «очко» в тысячу раз интересней. Так я думаю, да!

Клочковская, два в самом деле хуже приюта. В приюте хоть все здоровы, а тут все пропитано черной, как смола, вонючей мазью. Тут видишь только чесотку и Нилку.

Тошно тут до сумасшествия. Только и всего, что поесть дают, а больше ничего хорошего. Прямо хоть на стену полезай! Как только наступает утро, каждый начинает чесать всей пятерней покрытую струпьями голову. В двенадцать часов приходит доктор — Полина Абрамовна, высокая, рыжая, веснушчатая. Она осматривает наши головы и успокаивает:

— Еще месяц, другой — и мы тебя вылечим.

И начинает нас смазывать жидкой, похожей на смолу, мазью. После этого Нилка и Дамка что-нибудь нам рассказывают. Нилка всегда начинает так:

— Дети, я вам расскажу интересную историю про елку…

Несколько раз я ее перебивал:

— Кому нужны твои басни?

За это она меня обозвала хамом.

Кроме «елки», воспитательницы ни о чем с нами не говорили. Пускай бы они нам лучше рассказали про Буденного, про Фрунзе, да они об этом сами ничего не знают. Иногда они вовсе о нас забывают. Тогда ребята, не зная куда деваться от скуки, начинают бить стекла.

Ко всему есть еще у нас надзиратель, злющий-презлющий. Чуть что — сразу по уху! Он «постреливает» за Нилкой, и стоит только нам ее затронуть, он заступается за нее и колотит нас. Зовут надзирателя Борис Борисович. И он требует, чтобы его только так называли, но за то, что он злой, мы называем его просто «Брр…»

Нилка начинает выкидывать какие-то фортели. Она как-то сказала Горобцу:

— Сеня, передай твоему другу, пусть не сует свой длинный нос куда не следует, не то церемониться с ним не станем.

Она, как видно, узнала, что я подглядывал за ними. Что ж она хочет сказать этим словом «церемониться»? Может быть, она хочет меня выжить отсюда? Не имеет права без доктора. Не она тут главная, а доктор. Но и доктор мне тоже не нравится. Доктор говорит, что от мази толку не будет, а нужно нас лечить электричеством. Зачем же она нас мажет? Лишь бы мазать? Пойдем-ка мы с Сенькой к Губздраву и обо всем этом расскажем ему, о воспитателях тоже, а особенно о надзирателе. Все ребята жалуются на него.

— Не горячись, Лямза, — говорит Горобец, — хуже будет!

Разве может быть хуже? Что, мне тут вечно сидеть? Если нужно нам электричество, пусть дают. Незачем нас здесь так долго держать.

— На этот раз, Сенька, я буду действовать. Пойду к Губздраву и все выясню.

— Ну что ж, иди.

Но как же вырваться из этой тюрьмы? Вылезти в окно? Трудно — четвертый этаж.

Сенька говорит:

— Долгонос! Пойдем в спальню, свяжем дюжину простынь, и ты спустишься вниз.

Хорошая мысль. Связали несколько простынь, и я спускаюсь. Теперь уже добьюсь толку.

6. ЕЩЕ РАЗ О КЛОЧКОВСКОЙ, ДВА

Сенька спросил:

— Лямза, что тебе сказал Губздрав?

— Сказал, чтобы я ему не морочил голову, он сам знает, что делает.

— Что ж ты ему ответил на это, Долгонос? Конечно, стоял и молчал?

— Я хорошенько хлопнул дверью.

— Что же будет теперь?

— Ничего, нужно ждать, покуда пришлют лампы. Стригучку лечат лампами.

— Вот как! Ну, мы с тобой ждать этого не будем! Понял, Лямза? Собирай манатки и вечером махнем отсюда.

Я готов. Я даже наметил у кого стащить ночью одеяло.

Но вечером неожиданно погас свет. Стало темно и грустно. Воспитательницы зажгли коптилку и сели играть во «флирт». Зажгли и мы коптилку и начали играть в «очко». Играли на завтраки, я проиграл одному парню десять завтраков, но не видать ему их как своих ушей. Завтра я буду далеко. У выигравшего от радости блестели глаза. Он обыграл всех, кроме Сеньки (тот передергивает карты не хуже его).

Играли мы с азартом, флирт у воспитателей тоже шел полным ходом. Вдруг наша коптилка опрокинулась прямо на «счастливца». Он весь залит керосином. Он горит… Я схватил подушку и бросил в него. Но и подушка загорелась и сразу лопнула. Горящие перья разлетелись по спальне.

Мы разбежались. Сенька ворвался к воспитательнице и закричал:

— Нилка, горит!

Нилка увлеклась игрой. Сенька разозлился и заорал:

— Нилка! Твой воспитанник горит!

Все вскочили с мест. Нилка вбежала в спальню и схватилась за голову.

Мальчик мечется по комнате как дьявол, до смерти пугает ребят. Сенька кричит:

— Нилка, что же ты стоишь как истукан! Сейчас ведь дом загорится.

Но Нилка хлопает глазами, держится за голову и не двигается с места.

Тогда Сенька скомандовал:

— Братва, за водой!

Мы бросились за водой, набрали полные ведра и начали обливать горевшего и кровать…

Но доктор сказал, что мальчик, вероятно, завтра умрет.

Вот тебе и на! Выиграть столько завтраков и вдруг ни с того ни с сего умереть!

Смерть мальчика нас пришибла. Но все равно мы тут не останемся. Так тут тошно и противно, что ни один порядочный человек сюда даже не заглядывает.

Пригласили к нам как-то учительницу музыки. В столовой стоит рояль — развалина на трех ногах. Явилась эта учительница в длинном платье, с лорнетом в руках. Заглянула в столовую, увидела разбитый рояль, детей и повернула обратно свой длинный хвост.

— Чесоточных детей я учить музыке не буду!

Как вам это понравится? Чесоточных детей она не хочет учить!.. Ну и не надо! Когда она вышла, мальчишки сунули по два пальца в рот и все разом свистнули так, что она услышала на улице и заткнула уши.

Пригласили к нам также учителя рисования. В первый же день ребята нарисовали на него карикатуру и преподнесли ему:

— Узнаете?

Больше он к нам не показывался.

У нас, на Клочковской, два, есть такие противные ребята, которые любят все делать назло. Скажешь им сделать так, они обязательно сделают наоборот. Такие уж это хлопцы! Да и педагоги у нас — хуже не найти. Будь на месте Нилки другой зав, может быть, и дом был бы другим. Сенька говорит, что у нее в комнате висит с полдюжины икон, а в углу чадит лампадка. Вот так же и Нилка чадит у нас, на Клочковской, два.

Сенька говорит:

— Долгонос, хватит раздумывать, стяни пару одеял с кроватей и пойди попрощайся с Нилкой.

Я быстро справился с первой задачей и пошел к Нилке.

— Нила Кондратьевна, будьте здоровы! Таких педагогов мы всюду найдем.

Нилка топнула каблуком:

— Что ты сказал? Ну-ка, повтори.

— Будьте здоровы, Нила Кондратьевна. Воспитательница из вас, как я вижу, липовая.

Сразу же я швырнул в окно одеяла (Сенька стоял внизу) и — айда!

Я перемахнул через окно, вылез на крышу и по водосточной трубе спустился вниз. И пошли мы с Сенькой искать лучшей жизни.

* * *

Мы сразу свернули с Клочковской на Благбаз[2], чтобы избавиться от узла. Потом отправились на вокзал — разнюхать, что новенького там, узнать, как поживает начальник станции, и, кстати, почистить карманы какому-нибудь зеваке, только что приехавшему в город.

Мы шли бодро. Сенька жевал помидор, а я — морковку: мы стащили это с какого-то воза на рынке.

Прошлись к тюрьме — просто так, поглядеть. Потом прицепились к буферу и поехали.

— Горобец, — спросил я. — Куда же мы теперь двинемся?

— Дай мне подумать, Лямза.

— Что ж, думай.

7. АРКАШКА

Вот уже несколько недель мы ночуем на вокзале. Спим вместе на одной скамье. Сенькины ноги всегда задевают мой нос. А мои упираются в его лицо. Так мы спим. В час-два ночи подходят к нам милиционеры и по-хорошему просят нас оставить вокзал. Мы выходим на улицу и укладываемся на каменных ступенях.

Утром встаем и с первым трамваем уезжаем на рынок. Там мы вертимся среди подвод, пробуя то грушу, то яблоко, то сладкую морковь, то соленый огурчик!

Потом отправляемся в город. Днем заходим в городскую столовую. Там есть молоденькая добрая подавальщица, Нюрочка. Она нас кормит борщом. Мы оба ей очень нравимся, она считает нас приличными мальчиками. Но как-то у меня вырвалось «словцо», она перестала нас кормить и велела сторожу не пускать нас на порог.

За это словечко Сенька меня едва не задушил. На борщ, говорит он, ему наплевать, но зачем оскорблять порядочную девушку?

— Посмей-ка сказать еще раз!

По вечерам мы часто ходим в кино. Мы врываемся через запасные двери и усаживаемся в первом ряду, у самого полотна. После кино мы снова идем на вокзал спать.

…Однажды мы познакомились с блатным парнем Аркашкой. Аркашка неплохой вор, но большой чудак. По-моему, у него не все дома. Он останавливается в каждом сквере и начинает ни с того ни с сего трепаться.

Вокруг Аркашки собирается большая толпа, и все слушают его сумасшедшие речи. Как только Аркашка видит, что народу собралось достаточно, он поворачивает оглобли в другую сторону:

— А теперь, товарищи граждане, я вам прочту стихотворение известного поэта-имажиниста Сергея Есенина (мой приятель, не одну бутылку вместе опорожнили), «Москва кабацкая».

И он начинает жарить кабацкие песенки. Затем он заявляет:

— А теперь, товарищи граждане, я прочту вам свое стихотворение.

А люди слушают и таращат глаза.

Воспользовавшись этим, Аркашка снова меняет направление:

— Дорогие товарищи граждане, вы уже убедились, что я не иду по пути воров и беспризорных. Я зарабатываю свой хлеб честным трудом. Но завтра, в восемь часов утра, я должен выехать. Мне не хватает на билет семи рублей восьмидесяти шести с половиной копеек. Я не возьму ни одного лишнего гроша. Но эту сумму мне необходимо собрать.

И собирает-таки, холера! А для того чтобы доказать свою честность, возвращает остаток.

— Спасибо, товарищи! Лишнего мне не надо. Я не шарлатан.

Такой чудак! Потом он идет в следующий сквер, повторяет там ту же историю, опять собирает на «билет» и отправляется дальше…

Аркашка красивый парень. Хоть он всегда оборван и обтрепан, все же постоянно пудрится, а от волос его так и несет парикмахерской.

Вечером он идет в пивную и пропивает весь заработок. А наутро снова начинается та же песня на бульварах.

Как-то Аркашка предложил:

— Давайте втроем организуем трест. Хорошо? Я буду произносить речи, а вы в это время опустошайте карманы. Прибыль на троих. Согласны? Только без шума.

— Лямза, ты согласен? — спрашивает Сенька.

— Почему же мне не согласиться, если кишки мои ничего не имеют против? — говорю. — Я согласен.

И мы приступаем к «работе». Аркашка болтает. Мы с Сенькой очищаем карманы. У меня дело идет туго, куда ни повернусь, везде кричат:

— Куда лезешь? Видишь, люди стоят! (Они, вероятно, думают, что меня очень интересуют сумасшедшие речи Аркашки.)

Я запустил руку в чей-то карман и вдруг почувствовал: меня кто-то так хватил по спине, что искры из глаз посыпались.

— Ага, вот ты чем занимаешься!

И меня тащат в район. Тут вмешивается Сенька:

— Какое вы имеете право бить?

Но милиционеры схватили его за шиворот.

— Так ты его защищаешь? Ну-ка, идем тоже в район, там разберут.

— А я не хочу! — Сенька не двигается с места.

Милиционер не обращает никакого внимания на его нежелание и дает свисток. Подъезжает извозчик, и нас хотят усадить. Но не так легко им это удается, да!

Сенька рванул на себе рубаху и заорал:

— Убейте меня на месте, но в район я не поеду.

Только милиционера не испугаешь. Они привыкли к этим фокусам. Нас усаживают, вернее укладывают, в пролетку. Милиционеры становятся по обеим сторонам, чтобы мы, упаси бог, не выпали.

В районе милиционерам сказали:

— Вы свободны.

А нам сказали другое:

— Хватит! Мы вас отучим лазить по чужим карманам.

С нами долго не возились, в тот же вечер отвезли в тюрьму, там посадили в камеру и сказали:

— Адью! Не скучайте!

8. В ТЮРЬМЕ

Вместе с нами в камере сидел один парнишка, по имени Мурдик. Он еще ничего не успел сделать и уже засыпался. На нем были новые штаны. Мы с Сенькой сели разыгрывать их в буру[3]. Мы разыгрывали штаны Мурдика, а тот и не подозревал об этом. Он сидел в стороне от нас, в углу камеры, и о чем-то думал.

О чем он думал? Может быть, о жареной утке, а может быть, об умершей бабушке?

Штаны выиграл Сенька, он подошел к Мурдику и сказал:

— Мурдик, снимай свои новые штаны, одевай мои рваные.

Мурдик вытаращил глаза.

— Снимай свои штаны, — повторил Сенька, — и одевай мои, так здесь водится.

Мурдик переоделся.

Когда сидишь в тюрьме, прежде всего бросаются в глаза стены. Смотришь на них, пока тебе не станет тошно. Надоест смотреть на стены, смотришь на потолок. Когда приестся и потолок, начинаешь смотреть на пол.

А когда уже все опротивеет — закрываешь глаза, чтобы ничего не видеть. Откроешь глаза — и снова стены смотрят на тебя. И потолок смотрит на тебя. И пол тоже. Сверху потолок, снизу пол. Что им надо? Злоба душит тебя, и ты не знаешь, куда деваться…

Вот какова тюрьма!

Пробуешь иногда затянуть песенку, но глухие стены камеры проглатывают твои слова, не выпускают их. Один паренек, который работает здесь в тюрьме, сказал, что нас хотят вывести в люди.

— Карманщиков постарше вылечить трудно, — говорит он, — горбатого могила исправит. Вас же еще можно отучить от воровства.

— Ребята, — говорит он, — хотите научиться какому-нибудь ремеслу? Мы вам можем уменьшить наказание и перевести вас в рабочую колонию.

Сеньке это понравилось.

— Уж лучше, — говорит он, — научиться ремеслу, чем сидеть в тюрьме и смотреть сквозь решетку на волю…

Мы выбрали столярное ремесло. В первый день мы пилили доски. Я пилил и весь обливался потом. Сенька меня ободрял:

— Пили, пили, Лямза, по крайней мере сам себе гроб сумеешь сколотить, а то кто для тебя его сделает?

Неделю подряд мы пилили доски, потом нам дали другую работу — строгать их. Мы строгали и смеялись.

Сенька спросил:

— Вот это и есть ремесло?

— Погоди, паренек, не спеши, — сказал мастер. — Больно прыток!

Он называет это прытью.

Однажды мастер сказал:

— Вот вам модель, сделайте эту вещь, покажите ваше уменье на деле.

Уж мы ему постараемся показать, что это для нас — раз плюнуть. Мастер заложил карандаш за ухо, сдвинул очки на лоб и стал рассматривать нашу работу.

— Ей-ей, недурно.

Блатные постарше издеваются над нами:

— Только таких дураков, как вы, можно так легко околпачить. А вы поддаетесь…

Еще несколько дней, и нас освободят. Мы снова — вольные орлы! Еще несколько дней и — прощай тюрьма!

9. МЫ БОЛЬШЕ НЕ КАРМАНЩИКИ

Горобец говорит:

— Лямза, как только нас выпустят, мы сразу махнем на вокзал.

Однако из тюрьмы нас перевели в рабочую колонию.

Спустя несколько дней заведующий сказал нам:

— Ребята, если наша колония пришлась вам не по вкусу, если вы собираетесь отсюда удирать, то долго не раздумывайте. Все двери открыты. Если же вы решили остаться, то… держитесь!

Что значит «держитесь»?

Я спрашиваю:

— Скажите, приют у вас здесь, что ли?

— О приюте забудь, — отвечает зав. — Это рабочая колония. Тут все такие же маленькие карманщики, как и вы. Но они хотят научиться честно работать. Понятно?

— Понятно, — сказал Сенька и ухмыльнулся.

— Ну, ты смотри у меня, без смешков, — рассердился заведующий, — у нас эти штучки брось!

Он взял Сеньку за подбородок и поглядел в его зеленоватые глаза.

— К нам приходят, чтобы научиться честно жить и работать. Раскусил? И наши ребята не позволят тебе здесь фокусничать.

«Наши ребята!..» Подумаешь!

Сенька сказал:

— Послушайте, бросьте гусей пугать!

— У нас коллектив, — ответил зав. — Семья. И вносить в эту семью разлад никто вам не позволит. Запомните это.

Сенька разозлился.

— Не морочьте нам голову вашим коллективом!

— Если вам не нравится… — начал зав, но я перебил его:

— Скажите, пожалуйста, что здесь: монастырь или приют?

— Ни то, ни другое.

— Что же?

— Я вам уже сказал.

— Лямза, — сказал Сенька, — пусть он тут сидит со своими воспитанниками, а мы себе пойдем.

— Горобец, — говорю я, — уйти мы всегда успеем. Давай-ка поживем здесь немного. Понравится нам — хорошо, не понравится — еще лучше.

10. ВЕЛИТ ТЕБЕ КОЛЛЕКТИВ!

Ну, и натерпелись мы тут! Что бы ты ни сделал — все не так! На все проси разрешения. И у кого? У своих же ребят — вот что самое обидное! Полагалось бы распоряжаться одному заведующему, а тут командует каждый, каждый сует свой нос:

— Этого у нас нельзя, братишка!

Однажды Сеньке захотелось яблок. Он подходит к дереву, срывает яблоко и хочет сунуть его в рот. Но не тут-то было! Подбегает к нему паренек:

— Положь!

— Отцепись лучше по-хорошему, — отвечает Сенька.

— Я командир сада, и ты должен мне подчиниться. Понял?

— Посмотри, Лямза, на этого командира…

И Сенька, не долго думая, ударил командира в зубы.

С Сенькой не стали церемониться, посадили его в карцер. Сенька скрежетал зубами, колотил в двери, но все только смеялись над ним.

— Ничего, Горобец, хоть бейся головою о стенку, ничто тебе не поможет!

Они смеялись, так как знали, что здесь их власть. Здесь хозяин — коллектив, и его приказ надо выполнять.

Прикажет тебе коллектив вычистить мусорную яму — чистишь.

Прикажет в город съездить за дровами — едешь.

Прикажет мыть полы в спальне — моешь.

Прикажет чинить стулья в столовой — чинишь.

Прикажет: садись и учись арифметике — садишься и учишься.

Тут надо делать то, что хотят все ребята. И это не плохо. Так мне кажется. Да!

* * *

Когда Сеньку выпустили из кутузки, он хорошенько избил командира сада и сбежал из колонии. Правду говоря, он и меня пытался потащить с собой, но я не хочу быть больше беспризорным, потому что я нашел свой дом.

Я пробовал уговорить его:

— Оставайся здесь. Послушайся меня.

— Лямза, ты никчемный парень. Дали бы тебе пожрать, и ты готов остаться даже в приюте.

— Нет, Сенька, я остаюсь здесь не только ради жратвы. Я останусь тут навсегда. Нравится мне тут, и баста!..

Так скучно мне здесь без Сеньки, что хоть на стену лезь. В сумерки я часто сижу во дворе и любуюсь закатом солнца. Я никогда раньше не замечал, как это красиво. Красное солнце, похожее на спелый разрезанный арбуз, медленно спускается по небу…

Я сегодня впервые пригляделся и к звездам, они мне тоже очень понравились. Ой, сколько их на небе! И все они смотрят на меня!

Когда со мной нет Сеньки, мне кажется, что у меня не хватает правой руки. А не пойти ли его поискать? Он сказал, что будет у ближайшего железнодорожного поста. Если я передумаю, то могу там его найти. Я выхожу со двора и иду все дальше и дальше. Я должен разыскать Сеньку и привести его назад в колонию.

Уже стемнело, луна следует за мной… Шаг за шагом… Я никогда не знал за луной такой привычки: шпионить за людьми. Быть может, она когда-нибудь еще и выдаст тебя? А ты и не догадаешься, кто тебя предал.

Я иду… Издали мне подмигивает огонек. Он зовет меня. Я подхожу к посту. Сенька лежит в траве и храпит. Я не хочу его будить. Он не должен знать, что я его ищу. Я ложусь на траву, неподалеку от Сеньки, и начинаю дремать. Внезапно я вижу над собой нашего зава. Он стоит рядом со мной и говорит:

— Ничего, Лямза, поживешь немного с нами — пошлем тебя на завод. Хочешь работать на заводе?

— Еще бы!

— Пошлем тебя! И Сеньку пошлем, когда он перестанет дурака валять.

— Он не валяет дурака. Он не из таких. Просто командир придирается к нему, а он парень вспыльчивый… Я ведь его хорошо знаю. Да.

— А я его знаю еще лучше. Ты думаешь, я не присматриваюсь к вам? Я все вижу. Я видел, как ты вечером ушел из колонии без разрешения. Куда ты ходил? А?

Что-о? Откуда же он об этом узнал?

— Я просто прогуливался возле колонии, — сказал я заву.

Я просыпаюсь. Зава нет. Вместо него надо мной стоит Сенька Горобец.

— Долгонос, откуда ты взялся здесь? И что ты мелешь обо мне?

Что ему ответить? Оказывается, это был сон.

— Куда ты собираешься, Горобец?

— Тебя послали за мной, что ли?

— Никто за тобой не посылал и не пошлет. В колонии ли ты, сбежал ли ты, — до этого никому дела нет.

Мой ответ, видимо, озадачил Сеньку. Он посмотрел так, будто хотел сказать: видно, это какой-то особенный приют.

— Горобец, ты ошибся. Ты думал, что это приют, а это совсем другое…

— Я есть хочу, Лямза! — внезапно произнес Сенька. — Аж живот подвело. Разживись-ка.

Где же мне тут разжиться? Пост очень мал, и людей не заметно.

— Горобец, я видел однажды в кино, как один голодный поджаривал свои ботинки и жевал.

— Во-первых, я босой, — отвечает Горобец. — А во-вторых, это бывает только в кино. Там один прыгнул с летящего аэроплана и пошел себе, точно соскочил со ступеньки, а не с высоты ста этажей.

— Как же это могло быть?

— Лямза, — говорит Сенька, — я умираю с голоду, язык едва ворочается во рту. Давай пойдем пешком в город, а оттуда куда-нибудь поедем.

— Нет, Горобец! Никуда я не пойду и никуда не поеду. Я возвращаюсь назад в колонию и хочу, чтобы ты вернулся со мной. Мы должны бросить воровскую жизнь.

— В колонию, — говорит он, — я не вернусь… А уж если вернусь, то вышибу командиру сада все зубы.

— Ладно, вышибешь ему все зубы. Это твое дело.

Мы идем. На этот раз Сенька меня послушался. Мы шагаем обратно в колонию.

Еще очень рано. Мы шагаем по мокрой траве, и холодная роса щекочет наши босые ноги. Колония находится в бывшем монастыре. Высокая колокольня, с красным знаменем на верхушке, полощет в пруду свою тень.

11. КОМАНДИРЫ

Недавно между нашим завом и Сенькой произошла такая беседа:

— Сенька, скажи правду, не хочется тебе больше на вокзал?

— А если хочется?

— Иди.

— А если я не хочу?

— Тогда будь таким, как все ребята.

— А если я не хочу быть таким, как все ребята?

— Ну, брось свои штуки.

— А если я не хочу бросить?

— Тогда мы заговорим с тобой иначе.

— Ну, а если ты заговоришь иначе, что тогда? (Мы все с завом на ты. Он сам хочет, чтобы мы себя чувствовали с ним как равные.)

— Я вовсе с тобой перестану говорить.

— А тогда что?

— Увидишь!

— А что я увижу?

Сенька расставил ноги и ехидно улыбнулся.

— Мы тебе такое покажем, что тебе вряд ли понравится.

— Например?

— Стоит ли с тобой говорить, если ты не хочешь расстаться со своими уркаганскими привычками.

Сенька не выдержал:

— Если так, то наплевать мне на тебя с высокой колокольни.

— Грубиян! С кем ты разговариваешь?

— С тобой.

Тут уже зав вспылил и сказал:

— Завтра мы обсудим твое поведение на совете командиров.

— Подумаешь, как испугал, аж в жар бросило!

— Погоди, станет еще жарко! Будет тебе баня!

Сенька стоит и смотрит на небо. И что он смотрит туда, какое небу дело до него? У неба свои заботы. Небо смотрит так, будто говорит: моя хата с краю, ничего не знаю. Назвался груздем, полезай в кузов!

Но Сенька все же упорно смотрит вверх.

Наш зав очень спокойный человек. Такая у него натура. Однако Сенькино поведение даже и его вывело из себя. Он повернулся к Сеньке спиной и ушел. Тогда Сенька бросился за ним:

— Если ты только скажешь про меня командирам, то…

Сенька не так боится зава, как командиров. Боится! Он им всем может кровь из носа пустить, но ему, Сеньке Горобцу, стыдно оправдываться перед своими же ребятами. Ему гораздо легче было бы подчиниться милиционерам, чем командирам. В совете десять командиров: пять мальчиков и пять девочек. И ты, Горобец, рассказывай им с самого начала, как ты в первый раз подошел к этой девочке, что ты ей сказал, что она тебе ответила, почему ты вдруг схватил ее за плечи, за что она тебе плюнула в лицо, за что ты ее выругал… И почему она пожаловалась заву…

А они сидят себе — эти командиры — допрашивают тебя, впиваются в тебя глазами; потом делают «выводы» и угрожают, что выбросят тебя из колонии…

Зав вскипел, на его лбу вздулись жилы. Он схватил Сеньку за локоть.

— Ты с кем так разговариваешь?

У зава было такое лицо, что Сенька покраснел как кумач, потом побледнел и сразу изменил тон:

— Я прошу тебя, товарищ зав, пусть это будет между нами. Никогда я больше так не сделаю.

Зав действительно ничего не рассказал командирам. Иного я от него и не ждал. Да. Однако этим дело не кончилось. Сенька к лучшему не изменился.

Неподалеку от нашего монастыря есть большое болото. Все должны переходить через него, другого пути тут нет. Крестьяне говорят, что оно стоит давным-давно, еще со времен Николая. Они считают его божьим наказанием. Попросили они зава прислать ребят очистить болото. Зав согласился и предложил однажды командирам:

— Давайте, ребята, очистим болото и устроим пруд для купанья.

Слово «купанье» привело нас в восторг.

Ни в одном из ближайших сел не было даже маленького прудика, если не считать узенькой сажалки, которую пара лошадей могла бы выпить в один прием.

Командиры ответили:

— Это нам раз плюнуть! Мы все возьмемся за работу, и от болота не останется и следа.

Мигом собрали лопаты и тачки у крестьян и двинулись к болоту.

Перед уходом зав сказал нам, что мы идем на фронт, потому что болото — наш враг. И мы должны его взять приступом, как вражескую крепость.

Тут Сенька снова выкинул штуку.

— Все что угодно, только не это, — заявил он.

На каждую работу у нас выделяется командир, даже я был уже командиром, когда мы чистили крестьянские клуни. Все это выдумки зава, он всегда повторяет, что наша колония — фронт. А на фронте должны быть командиры.

Командир по очистке болота говорит:

— Горобец, бери тачку, твой черед.

— Слушаюсь, только уж грязь пускай другие тащат.

Командир молчит. Так у нас водится, что в таких случаях командир должен молчать. Он вынимает карандаш и записывает у себя:

«Горобец отказался работать. Командир такой-то».

Молчание командира взбесило Сеньку.

— Эй ты, полковник болотный! Не хочешь ли со мной сразиться?

— Почему и нет!

— Слабо́, братишка!

Сенька по своему обычаю расставляет ноги, закладывает руки в карманы и готов броситься на противника…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Прошло уже три месяца, а Сенька все еще продолжает свои фокусы. Горобец забыл, что тут не Клочковская, два.

— Лямза, — сказал он однажды, — я скоро сбегу из-за этих командиров. Понимаешь, не могу вынести, когда свои ребята толкуют мне о дисциплине. Мне было бы в двадцать раз легче, если бы это говорил зав. Везде заведено, что заву нужно подчиняться. А на остальных можно плевать. А тут все наоборот: зав отдал всю власть командирам, а они помыкают нами как хотят.

— Сенька, — говорю я, — ты мой лучший друг, правда? Но ты слишком горяч. Так нельзя.

— Долгонос! И ты уже заговорил по-ихнему?

— Ну, а если и по-ихнему?

— Честь имею доложить, — Сенька насмешливо вытянулся передо мной в струнку, — товарищ навозный командир (он так дразнит меня с тех пор, как я был командиром по очистке крестьянских клунь), что я на вас…

И толкнул меня так, что я полетел. Тут же сам меня поднял и говорит:

— Долгонос! Нюня! Береги нос, иначе плохо будет!

— Ну-ну, ты потише!

— Чего потише? — И он хочет снова меня толкнуть.

— Горобец, — спокойно говорю я, — ведь я тебя хорошо знаю, смотри, плохо кончишь! Слишком ты горяч, Горобец!

12. А ЛУНА СМЕЕТСЯ!

— Горобец, что тебе тут сидеть? Пойдем со мной на пастбище, — зову я.

Он отвечает:

— Лямза, лучше убирайся вон, пока я из тебя блин не сделал.

Я пытаюсь снова:

— Я знаю, что ты можешь из меня блин сделать, но лучше пойдем погуляем.

Он молчит. Молчит и смотрит в землю. Что ему там надо? Кого он там ищет? Мать? Отца? Брата? Или же слушает, как дышит земля? Молчу и я. Молчу и гляжу в небо. Я вижу в небе много интересного. Солнце заходит; стая облаков плывет по небу, точно корабли по морю. А луна стоит прямо над моей головой и смеется. Что же ты смеешься? Всегда, когда мне грустно, она смеется. Чем ты так довольна?

Стемнело. Сенька все еще смотрит в землю, а я — в небо.

— Горобец, — коснулся я его плеча. — Скажи, о чем ты думаешь? Почему ты мне не отвечаешь?

Но он все молчит. С тех пор, как я знаю Сеньку, я никогда еще не видел его таким молчаливым. Может быть, он задумался о чем-нибудь, чего я не знаю. Разве это возможно! Я знаю о Сеньке все. Знаю, что он из Курска. Знаю, что он жил в Казацкой слободке, высадил там не одно окно: у него была рогатка, и он хорошо целился. Знаю, что у Сеньки был брат, Сенька не раз мне рассказывал о нем. Звали его Матвей, он был молотобоец, здоровый лохматый парень. «Парень-гвоздь». И благодаря Матвею все в слободке уважали Сеньку.

Город заняли белые. Устроили облаву и пришли к ним в избу. Хотели увести Матвея драться с красными. Матвей не соглашался. Тогда офицер поднес к самому его носу наган. Матвей не выдержал и дал ему пощечину. В избе поднялась суматоха. Матвей бросился на офицера и стал его избивать. Но кто-то из белогвардейцев, что пришли с офицером, выстрелил Матвею прямо в рот.

Все это мне известно. Сенька не раз рассказывал мне об этом. Он мне рассказывал также, почему ушел из дому. Нечего было есть. Просто и ясно. Когда нечего есть, уходи из дому и никому не мозоль глаза. Оставь лучше последний кусок матери… Так я думаю. Да.

Когда убили брата, единственного кормильца семьи, Сенька подошел к матери (отец умер раньше, не помню, отчего, кажется, от пьянства):

— Мама, я ухожу из дому и больше не вернусь.

— По мне, хоть и не приходи. Что с тебя за польза, ты только и знаешь, что стекла бить у соседей.

Он ушел. И правда, чем сидеть без дела дома, уж лучше поездить по свету.

Вначале он ездил, как и все пассажиры, в вагоне: спокойно спал под скамьей, пока не выгонял кондуктор. Потом научился ездить на буферах, в ящиках под вагонами, на паровозе, да мало еще где…

Сенька ничего от меня не скрыл, точно так же, как и я от него. Я ему рассказал свою историю в первый же день, когда мы сидели в районе. Я рассказал, что родом я из Волынской губернии, что зовут меня Мойшка, рассказал, что мою мать звали Двося. («Двоська?», — переспросил Сенька.) Я ему рассказал, что отца звали Ицек. (Сенька: «Ицка?» Я: «Нет, не Ицка, а реб Ицек».) Я ему еще рассказал, кто из моей родни жив, кто умер. Потом я рассказал ему, что отец ежедневно ходил в синагогу к минхе и майрев. Сенька даже не понял, что это значит. Я ему объяснил:

— Ну, молиться, значит, часто ходил.

Тогда он понял, но ему было неясно, почему надо два раза в день молиться. Его отец ни разу в году в церковь не заглядывал. Я снова разъяснил ему:

— Это обычай такой у евреев.

Он засмеялся.

Ну, и пусть смеется.

Потом я ему рассказал, что у моей мамы был ревматизм. Она, бывало, всегда стонет:

— Ой, Мойшка, как ноги ломит…

Была у нее еще одна странная болезнь — камни в печени. Доктор прописал ей лекарство — побольше чаю. Ежедневно утром и вечером она ставила для себя самовар и сама его выпивала. Там было верных семнадцать стаканов. Сенька никак не мог понять, что это за болезнь. Я ему пробовал объяснить.

— Ну, камни, знаешь, камни.

— Какие? — переспросил он. — Просто камни? Хи-хи!

— Чему же ты смеешься?

— Чудеса, ей-богу! Правда, чудеса!

Я все ему рассказал. Когда моя мать заболела брюшным тифом, я начал продавать для Перельмана папиросы. И тут подошел ко мне Сенька, опрокинул мой лоток и выбросил папиросы в грязь.

О чем же думает теперь Сенька, почему не говорит мне ничего?

Приятно смотреть ночью на небо.

Вот если бы я мог верхом на звезде прокатиться в облаках! Там, должно быть, очень светло. Так я думаю. Да.

— Горобец, — тронул я его снова за плечо. — О чем ты сейчас думаешь? Я тоже хочу знать.

— Тебе не надо этого знать, — поднял голову Сенька. — Тебе не надо этого знать, Лямза.

Вот тебе и на! Хорошенькое дело! У него завелись уже от меня секреты!

— Горобец! — отрезал я. — Если ты мне не скажешь сейчас, о чем ты думаешь, я на тебя очень рассержусь.

— Рассердится, подумаешь!

Что же все-таки с ним случилось? Почему он такой задумчивый? С завом у него в последнее время стычек не было. Наоборот, зав мне недавно сказал: «Липкин (зав меня всегда называет по фамилии, Сеньку тоже), а ведь Сенька становится неплохим парнем. Что ты на это скажешь?» Что же мне сказать? Девочка, обиженная когда-то Сенькой, тоже больше на него не жаловалась. Мне даже известно, что она завела с Сенькой «шуры-муры» (правда, он скрывает это от меня).

И с командирами он живет мирно. Они находят, что Сенька стал тише воды, ниже травы. Его даже прочат в начальство. Командиром хотят сделать.

Что же его тревожит?

Я внимательно оглядываю Сеньку и замечаю торчащее из его кармана письмо. Я тихонько вытаскиваю его, но Сенька кричит:

— Положь назад!

— На, на, подавись!

Я побежал к заву и спросил:

— Товарищ зав, не знаешь, почему Сенька такой задумчивый?

— Эге, — сказал он и дружески надвинул мне шапку на глаза. — Ты его правая рука, а не знаешь, что он получил письмо от матери. Она едва нашла его. Зовет домой. Он спросил меня, как быть, а я ему ответил: делай как знаешь. Вот он и размышляет, говорит, что ему не хочется расставаться с колонией. Понятно?

Подумайте! Шесть лет не видались, и вдруг ни с того ни с сего — письмо!

Иду снова к Сеньке. Иду не спеша. Звезды глядят на меня со всех сторон. Что им надо? Впервые мы видимся, что ли? Кажется, достаточно друг другу надоели. И луна тоже смотрит. Смотрит и смеется. И смехом своим как будто говорит мне:

— Шляпа! Почему тебя так волнует, что Сенька сидит задумчивый?

Поди-ка, объясни ей, что Сенька Горобец — мой лучший друг!

Подхожу к Сеньке и начинаю его укорять:

— Ай, ай, Сенька, а еще друг называется! Заву сказал, а мне нет.

— Лямза, — сорвался он с места, — Лямза, кричи ура!

— Что такое?

— Я не еду. Остаюсь здесь, стоит ли уезжать, коли нас на завод посылают?

Хочу закричать ура, но от радости язык не поворачивается.

— Как же ты, Горобец, не сказал мне раньше о письме?

Он обнял меня за плечи.

— Видишь ли, Лямза, это письмо так меня за сердце зацепило, что слова вымолвить не хотелось…

— Смотри-ка, — толкнул я Сеньку, — как луна следит за нами.

— Пусть следит, — сказал Сенька, — такая уж у нее сызмалу привычка.

Сенька показал мне письмо матери.

Тоже письмо! Несколько строк. Стоило такую бузу из-за него заводить. Вот оно:

«Здравствуй сын мой Семен Васильев пишут тебе твоя матушка Настасья Филиповна которую верно помнишь ох Семен я то клопотала по всем городам клопотала покудова мне сказали что ты тута приезжай беспременно домой довольно шлятся. Или признаваться не хочеш, ответь приедешь аль нет».

Он сел писать ей ответ. Когда Сенька пишет, он всегда высовывает кончик языка, точно это ему помогает. Сенька нацарапал несколько закорючек и бросил писать. В другой раз ответит. Да и что писать-то? Целую канитель надо разводить, а уже поздно. Спать пора. Скоро и свет погасят.

13. ЛЯМЗА, ВЕРЬ ЕЙ!

У нас гость. Мурдик. Тот самый Мурдик, что сидел с нами в тюрьме. Он в странной шапке, похожей на гоменташ[4], и в потрескавшихся ботинках, а в штанах — две большие дырки, как два глаза. Он долго бродил по колонии, внимательно осматривал наш двор, с жадностью глядел на отяжелевшие яблони, на голубятню, на монастырь с красным флагом, на пруд, который мы сделали из болота, на наших двух откормленных жеребцов. Потом пошел к заведующему.

— Здравствуйте, вот и я!

— Вот и он! Подумаешь, какая цаца к нам прибыла!

Зав долго с нами говорил про Мурдика, сказал, что мы оба должны быть его воспитателями.

На другой день Мурдику выдали пару штанов, ботинки и шапку. Теперь можно было разглядеть его. Узенькая головка с карими глазами. Сам курносый, с маленькими, точно зашнурованными, губами, неразговорчивый.

Я сказал:

— Мурдик, то, что было раньше, забудь. Тут все иначе.

Сенька меня поддержал:

— Да-да, Мурдик, ты слушай, что Лямза тебе говорит.

Но Мурдик первое время мало с нами считался. Все же он был тихий парень. Бывало, слова лишнего не вымолвит. Забьется в уголок и поет какую-то странную песенку. И не разберешь, грустная она или веселая.

Вскоре я с Мурдиком сдружился. Не знаю почему, его молчаливый характер был мне по душе. Он мне рассказал, что никогда не надеялся попасть в большой город, но тетка привезла его в Харьков, оставила в изоляторе на Александровской улице, а сама исчезла.

Когда Мурдик рассказывал мне о своих похождениях, я всегда вспоминал Клочковскую, два. Этот «дом лишайников» так врезался в мою память, что я не забуду его всю жизнь. Как проходили наши вечера?

У воспитателей:

— «Ландыш. Не теперь, позже».

— «Резеда. Спасибо за комплимент».

— «Подснежник. Вы переходите все границы…»

У нас:

— Давай карту!

— На.

— Еще одну!

— На.

— Фуц!

— Подожди, дай еще одну, черт с ним!

— На, а если проиграешь?

— Отдаю простыню.

— На.

— Двадцать одно!

— А ну-ка, покажи!

— Гляди: король, туз, шестерка.

— Ребята, шестая. Нилка идет!

Легкие шаги по коридору. Остановилась, потом рванула дверь…

— А, снова картежная игра!

— Пошла, Нилка, пошла флиртовать!

— Это что за тон? (Топнула.) Что за разговоры? (Дважды топнула.) Борис Борисович, угомоните их!

Тяжелый топот сапог. В комнату входит надзиратель.

— Спать, — грозит он волосатым кулаком. — Спать!

А через полчаса снова то же.

У нас в спальне:

— Ну, пошли дальше!

— Даешь!

— Сколько в банке?

— Десять завтраков.

— На все.

— На.

— Фуц!

У педагогов:

— «Акация. Я этого не люблю».

— «Резеда. Ваши брови! О-о, ваши брови!»

* * *

Похолодало. Наша колония начинает кутаться: заклеивать двери, замазывать окна. Сад понемногу сбрасывает с себя листья и обнажает ветви.

Просыпаешься утром и видишь: на крышах лежит иней, точно белая тонкая шаль. Становится немного грустно, но нам некогда грустить, потому что мы заняты целый день либо учебой, либо работой.

С тех пор как я стал учиться, я чувствую, что во мне с каждым днем что-то меняется. Что именно, сам не разберу. Учительница рассказывает, что земля непрерывно вертится вокруг солнца. Что-то мне не верится: если бы земля вертелась, то и я вертелся бы вместе с ней. А я стою на одном месте. Не так ли?

Горобец говорит:

— Лямза, верь ей! Ведь она знает лучше тебя, иначе она не была б педагогихой.

Самая трудная штука — это арифметика.

Вот, например, учительница дает задачу:

«Рабочий получает 43 рубля в неделю, сколько он заработает в семь недель?» Ну, откуда же мне знать? Пророк я, что ли?

Или вот.

Заведующий нам рассказывал о Стеньке Разине; по его словам, Стенька был герой. А я знаю о Стеньке вот что. Катался он как-то с персидской красавицей по реке Волге. Вдруг ни с того ни с сего рассердился, схватил ее за талию и швырнул в воду. Я даже знаю песенку про это.

Зав говорит, что песня песней, а на самом деле Стенька боролся за свободу крестьян и был великий бунтарь (так он и сказал: бунтарь!). За это его и казнили.

Горобец говорит:

— Лямза, верь ему! Песня — это кабак. Если зав говорит, то он знает, иначе он не был бы завом.

14. ЗАВ УСМЕХАЕТСЯ

Вчера утром выпал первый снег. Я выбежал во двор и начал ловить падающие снежинки. В этот же день к Горобцу постучался шестнадцатый год.

Вместе с первым снегом он вбежал в спальню и бросился прямо к кровати Горобца.

— Сенька, я тут!

На рассвете Сенька о чем-то говорил сам с собой, может быть, он чувствовал, что стучится к нему шестнадцатый год. Мне тоже вчера минуло пятнадцать лет. Откуда я это знаю? Помню, мать рассказывала, что на другой день после моего рождения выпал первый снег. Отсюда я и веду счет моим годам.

Осенью мы возили в соседнее село бревна для строящейся там школы. Постройку приостановили до весны, и теперь мы учимся вместе с крестьянскими мальчишками и катаемся с гор на собственных штанах.

Последнее время наш зав как-то странно ведет себя. При встрече со мной он ни слова не говоря весело усмехается. Чему бы? Не нарадуется на нас, что ли? Но я, кажется догадался, в чем дело. Учителя неспроста учили нас арифметике и рассказывали нам про землю: они готовили нас в фабзавуч. А на днях нас, кажется, повезут в город.

Вчера учитель разбудил нас (меня, Горобца, Мурдика и еще нескольких ребят) очень рано.

— Ребята, довольно дрыхнуть! Едем на станцию.

Мы мигом оделись и отправились на станцию.

Сидя в вагоне, я все время смотрел в окно. Навстречу нам неслись покрытые снегом горы, дома, трава завивалась, точно локоны девушки. Учительницы нашей колонии советовали присматриваться к природе, в ней много красоты, говорили они. Я сижу в вагоне и смотрю в окно на маленькие домики и горы, которые кланяются мне.

Я очень доволен, но чем — не знаю сам. Такую радость можно передать не словами, а как-то иначе… Так я думаю. Да.

Зав смотрит на нас и смеется.

— Ребята! Вот мы и в городе.

Мы все выходим из вагона и направляемся по городу к металлозаводу. Город снова соблазняет меня разными чудесами, выставленными в витринах. Но теперь они меня не волнуют. Несколько лет назад я бы не вытерпел, чтобы чего-нибудь не стянуть, но теперь мне это неинтересно. Я сыт, у меня есть дом, меня обучают ремеслу, чего же мне еще? Уже не впервые я вижу город, но никогда он мне так не нравился, как сегодня.

Сколько новых домов в городе! Мы заходим в заводскую контору. И зав говорит с радостной улыбкой:

— Вот они, мои пятеро сыновей, о которых я с вами говорил.

Их заведующий (не знаю, может быть, он тут иначе называется) отводит в сторону нашего и о чем-то шушукается с ним. До меня доносятся слова нашего зава:

— Да что вы? Можете вполне на них положиться.

Это, очевидно, имеют в виду нас. Был бы я на месте зава, я бы плюнул ему в физиономию за такие вопросы. Тот, как видно, думает, что мы и тут собираемся лямзить.

А Сеньки вдруг не стало. Он уже во дворе. Держит в руках кусок проволоки, осматривая по-хозяйски завод.

Я тоже выбежал.

— Горобец, — говорю я. — Как тебе нравится?

— Ты видишь этот подъемный кран?

— Ну, и что же?

— Я бы не отказался прокатиться немного с машинистом туда и обратно.

Когда мы возвращались в колонию, у Сеньки вырвалось:

— Товарищ зав, мы будем работать на шармака или за деньги?

— Ясное дело, за деньги, — ответил зав.

Завтра утром мы уже приступаем к работе. С завтрашнего дня мы должны стать совсем, совсем иными людьми.

Так я думаю. Да!

15. ФЗШ

Поймал! Наконец-то я поймал «смекалку». Мастер говорит, что как только поймаешь смекалку, все становится ясным, всплывает, как масло на воде. Мастер говорит, что если ты пилишь плитку, то должен выбросить всякие глупости из головы и думать только об этом. На все свое время.

Обработка плитки напильником была первой нашей работой.

Как только мы вошли в токарный цех, мастер дал нам по куску ржавого железа, наметил на нем мелом квадратики, вставил в тиски и сказал:

— Пили!

— Железо должно стать четырехугольным и приобрести блеск, — так говорит мастер. — Оно должно так блестеть, чтобы в него можно было смотреться, как в зеркало. Иначе, — говорит он, — ты такой слесарь, как я акушерка. Понятно?

Горобец вначале выходил из себя. Из-за плиток он даже собирался бросить работу. Не хочет он пилить, да и только. Лучше бы, говорил он, заставили его камни таскать. Невмоготу ему на одном месте стоять. Этот ржавый кусок железа подчиняет себе, а Сенька не хочет подчиняться. Однако мастер обрезал Сеньку так, что у того в глазах потемнело. Если он не хочет учиться работать, то пусть идет помощником к гицелю[5], а на заводе он должен стать слесарем.

Когда я в первый раз попал в цех, меня охватил страх: шкивы, точно змеи, ползли вдоль потолка, гул трансмиссий ошеломил меня. Можно оглохнуть от этого шума! Белые тонкие стружки летят от токарных станков, и эти горячие стружки со странным жужжаньем носятся вокруг тебя.

Стою рядом с Сенькой подле тисков и пилю.

— Горобец! — кричу я. — Эв-ва!

Но Сенька не слышит, он занят. По-видимому, мой восторг его нимало не трогает.

Мастер, очевидно, нами недоволен. Он говорит:

— Тут не должно быть ни Горобца, ни Долгоноса. Как это понять?

Он говорит, что нас обоих надо взять в тиски, как берут кусок железа, и раскалить на горне. Потом надо этот кусок железа (то есть меня и Сеньку) бросить в мартен, чтобы превратить в сталь. А если этот кусок железа (то есть меня и Сеньку) нельзя превратить в сталь, то надо его кинуть в мусорный ящик. Сенька говорит, чтобы мастер не морочил ему голову своими баснями, он все равно его слушаться не хочет.

Горобец говорит:

— Насильно только медведя научишь танцевать, да и то не всегда: если медведь не дурак, то танцевать не станет. Поди-ка назови его прогульщиком.

Не знаю почему, но мне мастер нравится. Правда, он частенько не прочь прикрикнуть на нас, но все же человек не плохой. В его маленьких глазках есть что-то привлекательное. Он низкорослый, с брюшком, смахивающим на футбольный мяч, и с маленькими усиками. Он любит часто поглаживать их, забывая о том, что руки его всегда в машинном масле. В хорошем настроении он не говорит с тобой, а только подмигивает. И ты должен его понимать.

А когда он сердится, начинает так бушевать, что хоть уши затыкай.

— А меня? — орет он. — Меня как учили? Бывало, прикажет мастер что-нибудь подать, а ты замешкаешься ненароком, так он тебе так заедет, что покойного прадеда увидишь. Иди-ка тогда, жалуйся губернатору!.. А вас вот учат читать, писать, да еще и деньги вам платят. Тумаки мне в ваши годы давали, а не деньги!

Но как только мастер заканчивает свою речь, он сразу становится мягким, как оконная замазка. Такой уж он чудак, наш мастер. Лучше не раздражать его.

Теперь я все смекнул. Мастер говорит, что если у человека не работает смекалка, то он ломаного гроша не стоит. На работе нельзя быть растяпой. Если стоишь у сверла или у механической пилы, которая визжит, как поросенок, и думаешь не о работе, а о черненькой подавальщице из столовой, тебе может так отхватить пальцы, что только держись.

Теперь у нас работа пошла легче. Мы делаем молотки. В первый раз, когда мастер принес мне кусок железа и велел сделать молоток, я решил, что он спятил: «Сделай молоток»! Как же мне обломок ржавого железа превратить в молоток? Он объяснил, что до намеченной точки нужно отпилить, а там, где мелом означен кружок, надо просверлить. Как только он отошел, Сенька высчитал, что на отпиливание уйдет целая неделя. Проще сделать это при помощи наждачного камня. Мы так и сделали, но наждачным камнем захватили на несколько миллиметров больше, чем полагалось, и сделали вид, что не заметили этого.

Подходит мастер и видит, что мы слишком быстро справились с заданием. Он берет наши будущие молотки и швыряет на пол.

— Это что за безобразие! Сию же секунду выбросьте это железо в помойную яму.

Ничего не поделаешь… Пришлось взять другое железо и сделать так, как он велел. Когда молотки были готовы, он только моргнул своими глазками. Это означало, что наша работа сделана неплохо.

* * *

Ф-фу… как я устал! И с чего бы это? Ведь я работаю всего четыре часа, а четыре часа учусь.

Что осталось у меня в голове от сегодняшних уроков? Чувствую, что она переполнена. Если бы ее хорошенько встряхнуть, из нее посыпалась бы таблица умножения, которую я с таким трудом вызубрил. Плохо еще укладывается в моем мозгу то, чему меня учат. Странное дело! Кусок железа не может удержаться на воде. А целый пароход держится. Как же это понять?

Учитель говорит, что этот закон открыл грек Архимед. Вот чудак!

Никакой охоты нет зубрить. Пусть греки этим занимаются. Все равно им делать нечего. Вот они сидят и бренчат на лире. Законы выдумывают. Сенька вообще сомневается в существовании греков. В этих уроках, вероятно, немало «липы», говорит он. Вот, к примеру, учитель физики сегодня нагрел над огнем стеклянную трубку и с увлечением согнул ее. Что ж тут за фокус! Если железо гнется, так почему же не гнуться стеклу? Одно мне понравилось на сегодняшнем уроке: если положить бумажку на стакан, наполненный водой, и опрокинуть его, то вода не выливается…

Сенька уже спит.

Мне тоже хочется спать. Как только закрою глаза, сразу вижу перед собой нашего заведующего ФЗШ, Юрия Степановича. Всегда он твердит одно: без греческого закона нельзя и шагу ступить у машины. У машины, говорит он, тоже есть душа. Да еще капризная. Кто имеет дело, с машиной, должен знать ее душу. Кто не хочет понять нутра машины, тот просто неуч и способен только печи топить, а не работать с машиной. Если в машине что-нибудь испортится, то такой неуч так же в этом разберется, как гицель в хлопке. Вот для чего нужна фезеша. А тот, кто станет в фезеша выкидывать фортели, того надо взять за шиворот и спустить со всех ступенек. А на его место надо посадить такого, кто хочет знать греческие законы. Вот так он начнет и начнет, не вырвешься…

Учительница русского языка спрашивает меня, знаю ли я, кто был граф Толстой! Вот еще вопрос! Раз он был граф, то я и знать его не хочу. Большевики давно уже дали графам по шапке. Однако учительница говорит, что граф Толстой был известный писатель. Подумаешь, какое диво! Сенька говорит, что у них в волости тоже был известный писатель, по имени Кирилла-писарь. Почему же его не изучают в классах?

Учительница пожаловалась на нас Юрию Степановичу за то, что мы смеемся над Толстым, и за то, что пускаем на ее уроках бумажных голубей, причем один из них попал ей даже на пробор.

— За голубей, — говорит Юрий Степанович, — вас по головке не погладят. За голубей вы получите строгий выговор. Что же касается Толстого, то только круглый невежда может не знать, кто был этот великий человек. А граф Лев Николаевич Толстой (так он и назвал его полным именем) писал книги о графах и дворянах. А графы и дворяне были до Октябрьской революции главными заправилами, они сдирали семь шкур с крестьян, они их покупали и продавали, как скот. Трудом крестьян они наживали поместья и богатства. Все это описал Толстой, мы должны его знать.

Вот тебе и на. «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Какое отношение имеют большевики к графам?

— А-а-а… Хватит уже зевать, надо погасить свет.

Ой, какая ясная звездная ночь!

— Горобец! Ну-ка, будь молодцом, покажи Большую Медведицу!

— Долгонос, замрешь ты наконец? — бормочет сонный Сенька. — Плевать мне на Большую Медведицу, пусть греки этим занимаются.

* * *

Как только раздается первый пронзительный гудок, на пол летит чье-нибудь одеяло — либо мое, либо Сенькино. Так мы будим друг друга. Если же это не помогает, то есть еще одно средство, которое изобрел Сенька: обливать водой. Норма обливания — не меньше чайника, таково условие.

— Бежим! — командует Сенька, как только мы очутились за калиткой.

— Бежим! — подхватываю я.

Мы мчимся к трамвайной остановке, как пара испуганных лошадей.

— Стоп!

Люди лавиной ринулись из трамвая.

Рядами идут через проходную и на ходу вешают номерки. Вот прозвучал звонок, и мы уже за партами.

Четыре часа подряд слушать архимедовы законы!!

Физика, впрочем, куда ни шло! Учитель показывает фокусы: берет стеклянную трубку, затыкает с обеих сторон пробками, нажимает нижнюю пробку — вылетает верхняя, да еще с выстрелом!

Но вот математика — просто беда! Несчастье! Хорошо еще, что существует звонок. Когда он прозвонит четвертый раз — значит, шабаш. Кончились уроки.

Мы летим в столовую. Сенька ищет стол, который обслуживает черноволосая подавальщица…

День для нас начинается только в цехе. Вначале я не мог привыкнуть к шуму. Теперь уже не замечаю, как гудят рядом фрезера. Цилиндры с пением проделывают свои быстрые обороты. С равномерным шумом ползут вдоль потолка трансмиссии. Дж-ж-ж!..

Все здесь измерено, рассчитано каждое движение. Шум захватывает тебя так, что забываешь обо всем на свете. Знаешь только, что должен сделать кронциркуль, от этого зависит новый разряд.

Но вот ты закончил. Тут подходит мастер, пронизывает тебя насквозь своим взглядом.

— А это что? — проводит он своим треугольником по циркулю. — Ведь циркуль-то у тебя горбатый!

Где он видит горб?

— Эх, — морщится он, — меня иначе учили!

* * *

Сегодня день отдыха.

Сирена утром не будит нас. На заводе в работе не замечаешь, как летит день, а сегодня каждый час тянется, тянется…

Вчера мы получили заработную плату. Семнадцать рублей, как одну копейку, отсчитал каждому кассир и даже слова не сказал.

Куда бы пойти?

Вчера после работы мастер пригласил нас к себе. На обед. Он нас любит и хочет представить нас жене. На стене у нас висят два циркуля, они блестят, как никелированные. Хоть смотрись в них! Мы их выпросили у мастера — пусть все видят нашу первую работу.

Мы умываемся, причесываемся, смазываем для блеска волосы репейным маслом и шагаем к мастеру: выпить пару пива и закусить.

Мы идем. Солнце стоит как раз посреди неба. В зените, так, кажется, говорится на книжном языке.

— Груша! Они идут! — кричит мастер, увидев нас в окно. — Идут мои мальчишки…

— Здрасте!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

…Наутро в цехе мастер нас будто не узнает. Он по-прежнему ничего не хочет знать. Дали тебе работу, выполняй. После работы, говорит он, можно даже вместе поухаживать за той черноволосой из столовой.

Но на работе — я тебе задам!..

И он грозится пальцем, а глаза его глядят совсем не по-вчерашнему. Глаза его требуют от нас работы. И мы работаем.

* * *

Как-то к нам подходит секретарь комсомольской ячейки и спрашивает нас, о чем мы думаем.

— Как о чем? — говорит Сенька. — Мы думаем о том, чтобы стать хорошими рабочими и навсегда забыть, кем мы были.

— Нет, что вы думаете о вступлении в комсомол?

— Об этом мы еще, правду говоря, не думали… Но подумаем, — ответил я.

— Так вот, подумайте, — сказал секретарь.

— Хорошо, — сказал Сенька. — Подумаем.

— Только вы долго не раздумывайте и подавайте заявления.

— Хорошо, — сказал Сенька.

1929

Перевод П. Копелевой и Р. Маркович.

В ПОДВАЛЕ

Рассказ

1

Мы живем теперь в Слободке.

Хозяйка наша, Мария Федоровна Сердиченко, семипудовая бабища с двойным жирным подбородком, торгует горячими пирожками на рынке (там она и печет их), а ее муж Евстигней Дмитрич гонит самогон дома.

Ее старшую дочь Марусю, уже немного засидевшуюся деву, капризную, несколько опухшую, с толстыми, короткими ногами, которые легко могли бы поддерживать большой дубовый стол, как раз сейчас сватают за известного «соловья» в Слободке — вора Михаила Твердозуба.

У Марии Федоровны есть еще шестнадцатилетний сынок, который славится тем, что замечательно работает «ножичком». Зовут его Николаем, и когда он ходит по Слободке, то горделиво плюет в обе стороны; плевок направо и плевок налево, короче говоря — на весь мир… Воришка этот глядит на всех с величайшим презрением и имеет большую свиту мальчуганов помоложе, которые, стоит ему приказать, любого человека смешают с грязью.

И, наконец, самая младшая в семье — Шурка, курносая девчонка моих лет, но величайший мастер сквернословить и уж одним этим занимающая в Слободке гораздо более высокое положение, чем я.

Вот вкратце и все о семье Сердиченко. Я только забыл добавить, что у Евстигнея Дмитрича лоб густо осыпан веснушками и что он калека на одну ногу. История с этой ногой, между прочим, очень интересна. Вам не мешает послушать ее. Много лет тому назад Евстигней Дмитрич служил в царской охранке ищейкой. Так, слыхал я, говорили в народе. Доносы — вот в чем состояла его работа. Он был запанибрата со всеми городовыми и даже с главным приставом, но никто об этом не знал. Однажды он усиленно выслеживал какую-то белокурую девушку из «неблагонадежных», а она уже знала, какой это негодяй. Она заманила его в темный переулок и дважды подряд выстрелила в него. Метила в веснушчатый лоб, но рука у нее дрогнула, и она оба раза угодила шпику в ногу. Короткое время спустя ее поймали и повесили, но у Евстигнея Дмитрича отрезали ногу и вместо нее приладили деревяшку, и он навеки остался калекой. Чтобы не бросаться больше в глаза жителям города, перебрался на Слободку, в подвал, и занялся выгонкой самогона.

Дома, в разговорах с соседями, он утверждает, что ногу потерял во время войны с японцами, но правда уже начинает всплывать на поверхность, как масло на воде, шила в мешке не утаишь — так, слыхал я, поговаривают в народе.

Вот это — почти все.

Жить в подвале, где гонят самогон, нужно уметь, а мы живем. От едкого, горького запаха еще не очищенного спирта голова так угорает, что можно тут же умереть, но мы не умираем. Синяя дымка вонючего самогона плывет по низкому сырому подвалу с грязными оконными стеклами, как густое облако, так что даже слезятся глаза. А когда Евстигней Дмитрич «просит» еще раз, чтобы я помог ему разлить по бутылкам спирт, то нельзя быть свиньей.

Евстигней Дмитрич, надо сказать, большой пьяница. При этом иногда бывает то, что, нализавшись, он становится таким мягким, хоть прикладывай его к болячке. Он начинает толковать с моей матерью по поводу того, что евреи, бедняжки, постоянно живут на чужбине, а он, как честный русский человек, все свои годы мучится над вопросом, почему они должны так страдать, эти евреи. Он достает несколько гривенников и дает мне, чтобы я пошел с их Шуркой в кино. На каждом шагу он начинает каяться, плачет, валится на колени перед женой, перед старшей дочерью, целуется с сыном, простаивает на коленях перед иконой четверть часа, истово крестится и, как дитя, рыдает перед чадящей лампадкой.

И наоборот, иногда, напившись, он начинает так бушевать, хоть из дому беги. Что значит — бушевать! Вот, например, сижу я и гляжу в окно, а он подходит ко мне и швыряет тарелку на пол. Что ни попадет ему под руку: тарелка ли, лампа, ведро, тотчас будет разбито. Он хватает табурет и запускает его в оконное стекло. Стекло дребезжит и крошится на мелкие осколки. Это особенно приятно Евстигнею Дмитричу. Звук разбитого стекла подбадривает его. Ему нравится такая музыка. Затем он подбегает к нашей кровати, где я сплю с матерью, сбрасывает на пол и топчет подушки, начинает плясать на своей деревяшке по комнате и рассеивает перья по полу, ругается так, что даже стены краснеют. В буйстве своем он не знает удержу, ищет, что бы еще можно было уничтожить, и когда из вещей ничего больше не попадается ему под руку, то принимается за людей. Он подходит, ковыляя, к своей собственной жене и говорит ей такие слова, что я от стыда отворачиваю лицо. Затем он ковыляет к дочери, к Марусе, и начинает дразнить ее: «Девка, туша тухлая! Гляди, засидишься так до седых волос! А ведь хочется парня, а? Ай, как тебе хочется парня…» — Он кидается к ней, начинает целовать ее и обнимать, но она отбрасывает его от себя, и он со своей деревянной ногой летит вверх тормашками на каменный пол.

— Убью! — бушует он, лежа на полу. — Всех вас зарежу, всех прикончу!

Бывает, однако, что в это время Колька дома, тогда он спасает все. Сын как зверь бросается на отца и начинает лупить его кулаком по подбородку. Колька избивает его до тех пор, пока с отцом не приключается падучая, тогда он оставляет его. Отец начинает вместе с деревяшкой кататься на полу, как лошадь, разрывает на себе рубаху, густая пена струей бьет у него изо рта. Сын снова подходит к нему, привязывает ему руки к ногам; а когда отец немного уже успокоится, вся семья втаскивает его на кровать, и — конец, он засыпает. На следующий день самогонщик даже не помнит, что с ним вчера было; у него, видимо, короткая память. Вот что это за человечек!

В честь Марусиной свадьбы закололи борова. Николай вытащил из стойла свинью за розовые уши и помаленьку дружески пинал ее в живот. Затем Евстигней Дмитрич сам забросил петлю свинье на ее жирный зад, так что петля поддела ее за задние ноги. Свинья как будто почувствовала недоброе и ужасающе завизжала. Смерть, однако, последовала незамедлительно. Николай всем корпусом навалился на свинью, а Евстигней Дмитрич крепко зажал ей руками морду, чтобы она не так сильно визжала. Животное попробовало пустить в ход ноги, стало бросаться во все стороны, но победителем все же вышел Николай. С завидной сноровкой он весьма точно всадил в мягкое сердце свиньи большой блестящий нож, и долго клинок купался в ее горячей крови, пока черенок ножа не застыл над сердцем свиньи. Затем развели большой костер из соломы и опалили твердую щетину вместе с блохами. Несколько позже во двор вышла сама Мария Федоровна. Горделиво засучив рукава, она толстыми руками влезла в распоротый живот свиньи и извлекла оттуда клубок вонючих кишок. Когда свинья была уже хорошо осмолена, Колька маленьким ножиком отрезал ее хвост и с большим удовольствием съел. Озолотите меня, чтобы я так поступил — фи!

На следующий день должна была состояться свадьба. Чтобы больше понравиться своему будущему тестю, вор Михаил Твердозуб в ночь перед свадьбой сильно напился и вызвал на борьбу всех парней Слободки, включая сюда и сынка Марии Федоровны — Николая. Кольку, завтрашнего шурина Твердозуба, кровно обидела такая спесь, и он в разгаре жаркой драки вышиб кастетом у вора правый глаз, и на другой день ни о какой свадьбе не было и речи.

2

Вы когда-нибудь слыхали, как поет наш соловей в благоухающий летний вечер, когда небо пылает, как огромный костер, и когда солнце, большое, круглое, катится по мутным водам нашего маленького пруда? (По поводу солнца я как-то подумал, что его как раз хватило бы, чтобы в зимнюю пору заткнуть наши выбитые стекла, и тогда будут не нужны для этой цели доски.)

Вы когда-нибудь слыхали, как поет наш соловей летней звездной ночью, когда небо прозрачно и ясно, как ручеек, хоть возьми да пустись плавать по небу, — вы когда-нибудь слыхали в такой прекрасный русский вечер, как поет наш соловей?

Я слыхал. Хотя мать моя не выпускает меня из виду и рано гонит меня спать, все же я тайком от нее прокрадываюсь на улицу и сажусь у калитки.

Сторож, заткнув за пояс топор, ходит по улице с колотушкой, которой беспрерывно гремит, но парни перекрывают стук его колотушки своими звонкими голосами и большими гармошками:

Ты склони свои черные кудри

Да над моей да больной головой…

Такую песенку поют они, эти парни, а половина луны режет ножом куски белых небесных хал…

Ах, зачем ты меня целовала,

Жар безумный в груди затая…

Вот такой поздней ночью, когда небо прозрачно, как кристалл, а луна плывет по ясному небу, прилизанная, будто ей только что вымыли голову, хоть возьми да заплети ей косы, мне не хочется идти спать. Я чувствую себя так хорошо, я не слышу ругни Евстигнея Дмитрича, не задыхаюсь от запаха спирта.

— Куда нас занесло! — так говорит моя мать и при этом глубоко вздыхает. — Со времен египетского плена мы только и знаем, что скитаемся. Владыка мира, когда это уже кончится?!

Обращаться — обращается к богу, но глядит на меня.

Откуда мне знать? Что касается меня, то меня не слишком волнуют наши бесконечные разъезды по стране. Когда бы я, например, еще мог видеть такой, город, как Тамбов, и слышать тамошнюю любопытную речь. К каждому слову тамбовцы добавляют «та». Они не говорят, как в нашем краю, «почем хлеб», на обязательно должны сказать «почем хлеб-та».

В Тамбове одна русская женщина завела со мной такой разговор:

— Мальчик, ты чей-та?

— Кузнеца Пейсаха, — ответил я ей.

— Не здешний-та?

— Из еврейского местечка мы. Беженцы.

— Беженцы-та?

— Да, едем, бежим.

— Чего ж бежали-та?

— Бьют, бежим.

— Ах, несчастный народ, евреи-та.

Услышав последние слова, мать моя, понятно, немедленно разрыдалась, а меня бы это вот хоть настолечко тронуло!

А когда, например, я мог бы видеть белые горы у Белгорода? Я сам лазил по ним. Сплошной мел; если не так, пусть меня не зовут Мотя.

А когда, например, мог бы я столько разъезжать на конке? Мне кажется, что на свете и вообще нет большего удовольствия, чем разъезжать на конке. Если бы мама не бегала за мной по пятам, не следила бы за каждым моим шагом, я бы с утра до ночи разъезжал. Но мама глаз с меня не спускает.

Город, где мы теперь осели, очень большой. Все наше местечко могло бы уместиться здесь на одной уличке. Но разве в городе мы живем? Мы живем у черта на куличках, в Слободке. Мама очень страдает оттого, что тут даже синагоги нет. Но это-то еще можно стерпеть. Хуже, однако, то, что, как только наступает осень, здесь такая грязь, что улицы не перейти. Густая, липкая грязь, она въедается тебе в ноги и ни за что не желает выпустить тебя. Тут, коль опустится туман, становится так темно, хоть глаз выколи, а собак здесь больше, чем на всем свете. И еще каких собак! С жеребенка ростом!

Невозможно описать, как выглядит наша Слободка в густой туман. Какое значение, по сравнению с огромным черным небом, имеет стоящий на углу кривой фонарный столбик, который кто-нибудь облапит во время дождя и тумана, увязнув в густом, липком месиве? И кто увидит этот покосившийся фонарный столбик? Кто заметит, если в грязи и валяется какой-нибудь пьянчуга? А если собаки и воют так, что уши у вас могут лопнуть, разве в такую ночь вы видите их, этих собак, даже если они стоят совсем рядом с вами и вырывают куски мяса из ваших икр?

А дождь все моросит и моросит. Такой противный дождь! Будь это человек, а не дождь, ему бы за это следовало выбить все зубы и вышибить оба глаза — так, как наши слободские парни умеют делать, когда они распалятся в драке. И именно в такую милую ночку наша Маруся так помирает с тоски по парню, что кажется, вот-вот душа из нее вон. Так, слыхал я, говорят. Но о ней я расскажу вам попозже. И как раз в такой вечер Евстигней Дмитрич «просит» меня, чтобы я помог ему разлить спирт по бутылкам, и свиньей быть нельзя…

Здесь, в Слободке, проживают почти сплошь рабочие. Они встают по фабричному гудку. Гудок — их часы, точно так, как у нас в местечке третьи петухи. Лишь только раздастся первый фабричный гудок, как все уже на ногах, рабочие спешат по кривым переулкам на фабрики и заводы.

Рабочие живут в низких деревянных избушках. С наступлением весны здешняя речка, шириною, кажется, с куриный нос, разливается так, что затопляет половину Слободки. Избушки стоят буквально по горло в воде, и людям, когда им нужно куда-нибудь пойти, приходится ехать на лодках. Кто-кто, а уж я-то весной наездился на лодках, на всю мою жизнь хватит. Вот это удовольствие, жизнью клянусь!

Приходилось ли вам видеть, как в одно прекрасное утро ваша улица вдруг превратилась в реку? Проснувшись, вы замечаете, что плывете по комнате вместе с кроватью… Вы выходите на улицу, — матушки мои! — дети плывут вокруг в корытах, коровы стоят по брюхо в воде, избушки тоже погружены в воду, люди разъезжают на лодках. Плач, вой, переполох!..

Я тоже просыпаюсь с фабричным гудком, хотя ни на какую фабрику мне спешить не надо. Я люблю утречком выбежать к калитке, хлебнуть свежего воздуха и глядеть, как по Слободке тянутся длинные ряды рабочих.

Я слыхал, однако, что рабочие говорят о своих хозяевах: «эксплу-а-та-торы»…

Трудное слово, едва выговоришь…

3

Могу сообщить вам великую новость: Николка уже не царь! Говорят, слыхал я, ему дали такого пинка, что и при воскрешении мертвых ему уже тоже не встать. Произошло это в Петербурге, возможно, вы слыхали о таком городе. Весть об этом принес к нам в подвал рабочий, Дроздов Фаддей Михайлович.

— Здрасте! — ликуя, широко распахнул дверь Фаддей Михайлович. — С поздравленьицем, можно сказать, Николка-то наш без короны остался…

— Неужто! — всплеснула руками Мария Федоровна и застыла на месте как окаменелая.

— Э-ге… — кивнул головой Дроздов.

— Господи Исусе! — вдруг начала Мария Федоровна быстро-быстро креститься, точно гром над головой ее грянул. — Господи Исусе!

Фаддей Михайлович стоял у двери и усмехался.

— Ну, чего? — выковылял из своего угла Сердиченко. — Чего рычишь так? Гляди-ка, как ликует! Что же, выиграл ты чего от того, что царя сбросили?

— Много выиграл, Евстигней Дмитрич, много выиграл…

— Пшел, ты… — резко шагнул вперед самогонщик своей деревяшкой, — сволочь ты блудная, Россия без царя не останется!

Дроздов ушел.

Евстигней Дмитрич свернул козью ножку и стал глубоко заглатывать густой махорочный дым. На веснушчатый лоб его внезапно выступил пот. Он схватил со стола бутылку самогона и швырнул ее наземь. Бутылка рассыпалась в крошки.

— Был царь, и будет царь! — бушевал он, ковыляя по комнате. — Это все дело жидов, — неожиданно он подковылял к моей матери. — Это твой сын виноват, твой сын, Хайкин сын, Двоськин сын, Абрашкин сын, Менашкин сын, сукин сын! — и начал неуклюже приплясывать своей деревяшкой.

— Господи Исусе! Господи Исусе! — приговаривала Мария Федоровна растерянно, словно дом ее горел.

— Что рычишь?! — подбежал Евстигней Дмитрич к жене и с размаху отпустил ей пощечину. Гнев в нем так и кипел, как самогон в его примитивном заводике. Целый час не переставал он бушевать. Весть о царе оглушила его точно удар дубиной по башке. А когда он выбрался из комнаты, то с таким бешенством хлопнул дверью, что навесы вылетели, и он исчез.

Прошли сутки — не появляется наш Евстигней Дмитрич. Второй день минул — нет его. Три дня — все еще нет. Словом, пропал наш Евстигней Дмитрич. Впрочем, говорят, слыхал я, он умно поступил, что скрылся, ибо, окажись он в горячую минуту дома, не было бы его уже в живых. Теперь, когда сбросили царя, Евстигнею Дмитричу тоже причитаются колотушки. Это значит, теперь надо укокошить и самогонщика. Так толкуют в Слободке. А когда в Слободке о чем-нибудь поговаривают, то уж будьте уверены. Действительно, в эти дни вспомнили про белокурую девушку, которая сделала Сердиченко калекой, и, уж поверьте, за эту девушку и еще за других рассчитаются с охранником. Это помнят. Ему этого не простят.

Царь уж действительно «со святыми упокой». Его свергли как раз тогда, когда я собирался стать царем. Уже два раза подряд спал я на его самых роскошных перинах, а утром мне преподносили к кровати свежий бутерброд с маслом и стакан самого дорогого шоколада. И я уже решил про себя, что если я стану царем, то прикажу… Но каждый раз после таких сладостных снов я просыпаюсь лежа на полу в низком, сыром подвале с грязными оконными стеклами, окруженный десятками бутылок с неразбавленным спиртом.

Царя сбросили. Теперь нужно выбирать нового — так толкуют в городе. Все стены залеплены плакатами и афишами, и все стены спрашивают меня, за кого я?

Гм, у меня уже тоже спрашивают, каково мое мнение.

В последние дни я узнал про новое словечко, очень красивое, округлое, звучное: «Ре-во-лю-ция».

— Что означает оно?

— Революция означает:

Никаких городовых.

Никаких богатеев.

Никаких толстопузых.

Революция означает:

Долой буржуев, долой капиталистов.

Революция означает:

Нет больше сирот!

Так растолковал я нашему Фаддею Михайловичу Дроздову, что такое означает революция. А теперь я расскажу вам о нем несколько подробнее.

Он живет по соседству с нами, дверь против двери. Он связан со всей Слободкой, здесь знают его все, от мала до велика. Впрочем, последние два года он совсем не проживал тут. Говорят, слыхал я, что его сослали в Сибирь — на каторгу, а теперь он возвратился. Он — невысокого роста, полноватый, носит очки, но очки никогда не лежат на месте, где им полагается, а постоянно сползают на самую середину его мясистого носа, на горбинку. Половина головы у него уже седая. Он — наборщик. Если вы не знаете, что это значит, я могу вам объяснить: он из отдельных букв составляет слова, потом их печатают, и получается книжка.

— Славные дела, Мотя, происходят теперь в Питере, — так он обращается ко мне, как к своей ровне, а очки все еще лежат у него не на своем месте, а как раз на горбинке его мясистого носа. — Сколько существует мир? Считай уже после рождества христова, и то у нас на счету одна тысяча девятьсот шестнадцать с четвертью лет. Но такой ветер еще никогда не дул, — Болотников, Пугачев, Разин! — вдруг выкрикивает Фаддей Михайлович, — восстаньте! — и он поднимает меня к потолку. — Сколько лет наш брат-рабочий многопудовыми молотами жизнь себе оглушал, даешь теперь такой гром, чтобы он весь мир оглушил!

Лицо его переливает всеми цветами. Он так доволен, что готов сейчас всех обнять. Он извлек из кармана несколько листовок, которые сам отпечатал, и подбросил их к потолку. Листовки разлетелись по комнате, как голуби, а одна из них прилипла к окну. Я умею читать только крупные буквы, и вижу:

«Товарищи солдаты!»

С каких это пор солдат называют товарищами?

— Вот уж на днях начнут разговаривать пушки, — говорит Дроздов и тотчас спрашивает меня, понимаю ли я язык пушек.

— Нет, Фаддей Михайлович, не понимаю.

— Ребенка, — продолжает он, — будь ему даже два часа от роду, обратно в утробу матери не загонишь. Пропало.

И убегает. Он куда-то спешит. Ему некогда.

Что он тут наболтал мне — пушки-игрушки… Что же, упаси боже, новые войны, новые напасти, новые погромы? Ой-ой!..

Стоит мороз — такой, что зубы дробь выбивают. У нашего города натура широкая. Польет дождь — лужи на улицах, поваленные деревца, грязь по колено; выпадет снег — засыпаны окна, двери, крылечки; мороз — трескаются оконные стекла, замерзает вода, отмерзают руки и ноги вместе с печенками.

Несмотря на сильную стужу, изо дня в день, изо дня в день тянутся на Московскую и Херсонскую улицы люди, построенные в ряды как солдаты. Рабочие маршируют с красными флагами. На флагах золотом, содранным с поповских риз, вышито:

«Да здравствует свобода!»

Весь город нацепил на лацканы пиджаков красные ленты.

Я шагаю вслед за марширующими рабочими, втискиваюсь в их ряды. Я забегаю им навстречу. Я добираюсь до знаменосцев. Я хватаюсь за край знамени и вместе со всеми пою прекрасную песню, что гремит на морозе над всем городом:

Вставай, проклятьем заклейменный!..

Выкрикивают что-нибудь рабочие, кричу и я. Машут они кулаками в воздухе, машу и я. Рассмеются они вдруг издевательски и гулко над прохожим, толстопузым, смеюсь и я над толстопузым. Они все — как один вылитый из бронзы кусок, и я, Мотя, сын кузнеца Пейсаха, также среди них.

Весь день я провожу на улице. Никогда еще в жизни улица не тянула меня так, как сейчас. Город ожил. Слободка ходуном ходит. Заглянешь куда-нибудь на собрание и видишь перед собой такую картину: у стола стоит парень. Размахивает руками. Очки то и дело сползают у него на самый кончик носа, то вспрыгивают на лоб. Он буквально из кожи вон лезет. Половина народа слушает его, но другая половина беспрестанно кричит:

— Демагог, демагог!

Парень вынужден замолчать. Половина собравшихся не дает ему говорить. Парень уходит. На его место становится другой, уже без шевелюры и без пенсне. Простой паренек, рабочий, в сапогах, в черной сатиновой косоворотке, с фуражкой набекрень. Он начинает раскачиваться, и все слушают его. Но вдруг одна половина народа, ранее внимательно слушавшая того парня с шевелюрой, начинает шуметь, начинает перебивать его речь. Ему кричат:

— Демагог, демагог!

Кому я должен подкрикивать и кто объяснит мне, что это за зверь такой — этот демагог, демагог?..

— Чему ты так радуешься? — однажды ехидно спросила меня Шурка, младшая дочка Марии Федоровны. — Может, думаешь, что теперь еврея выберут царем, ты, балбес этакий, жид длинноносый!..

Этим вопросом она действительно приперла меня к стенке. В самом деле, кто же теперь будет царем? Единственный человек, кто может разрешить мои сомнения, это — Дроздов. Я должен немедленно поймать Фаддея Михайловича и спросить его.

4

В Слободке говорят:

— Когда нашего Николку сбрасывали с трона, он, бедненький, горько жаловался: чем же я, братцы мои, теперь займусь, ведь, кроме как царствовать, меня ничему не учили…

— Ничего, он теперь научится рыть носом землю.

В другом доме мне пришлось слышать:

— Теперь уж все цари, и городские и деревенские, начнут слетать, как листья осенью, и мы их растопчем ногами.

В третьей избе:

— Мы теперь чересчур добренькими стали! Даже тех, кто по нашим живым телам, как по мосту шагал, и тех мы тоже не трогаем.

— Ладно, уж мы ни у кого из них в долгу не останемся.

Однажды я слышал на улице такой разговор:

— Скажу тебе по правде: когда я вижу, как какого-то генерала ведут на расстрел, мне почему-то бывает до странности грустно. Не потому, подумай, что мне жаль их, нет — мне просто досадно, почему такую сволочь раньше не отправили к прабабушке…

— Твоя правда. Ничего не скажешь…

— Конь, чем короче у него узда, тем красивее выгибает он шею. А у человека, когда ему сокращают годы, вырастает горб.

— Ничего, теперь мы все выпрямимся.

Я готов отдать все, что видел во всей своей жизни, за то, на что насмотрелся я здесь за несколько дней. Дерутся так, что дым столбом. Городовые уже вышли из моды!

В городе творится черт его знает что — хаос: стреляют, вылетают оконные стекла, разъезжают взад-вперед автомобили с пушками, куда ни глянь мчатся всадники, опять стреляют, а там люди ораторствуют, и вновь стреляют, поперек то одной, то другой улицы накиданы скамьи, столы, бревна, бочки. Это называется баррикадой. За баррикадой находятся рабочие и стреляют. На баррикаду налетает полиция. По улице несется гул, шум, крики: «Долой буржуев! Долой полицию!» Бегут, мчатся, радуются. Идет снег…

На что я могу пожаловаться? Отца моего убили во время погрома, брата забрали в солдаты, и никто не может запретить мне по целым дням бегать по улицам. Улицу я теперь не променяю ни на какие удовольствия во всем свете!.. Теперь сироте лучше, чем когда бы то ни было.

…Когда Дроздов зашел к нам, я не дал ему даже переступить порог:

— Фаддей Михайлович, скажи, кто теперь будет царем?

— Кто? — странно глянул он на меня, и очки его все еще сидели не на своем месте, а как раз на горбинке его мясистого носа (когда уж он будет носить их, как все люди?). — Кто теперь, спрашиваешь, будет царем? Я! — стукнул он себя кулаком в грудь. — Я теперь буду царем.

— Ты? Ты теперь будешь царем? Что еще ты выдумаешь?

— Представь себе, — сказал он с гордостью.

— А вытащишь меня из подвала самогонщика?

— Обязательно!

— И прикажешь Евстигнею Дмитричу, чтобы он, напившись пьяным, не заставлял мою маму пробовать его самогон? Это просто свинство с его стороны. Да! И пусть Мария Федоровна будет более вежлива в своих выражениях насчет евреев.

— С твоим хозяином разговор сейчас будет вообще короткий.

— То есть?

— Мы его укокошим…

— Убьете?

— Да.

— Ой, не надо. Жалко человека… Лучше хорошенько отдубасить его — и хватит.

— Нет, для него этого мало. Он — провокатор.

— Провокатор, говоришь? Что это значит?

— Он выдал много честных людей, которые хотели сделать лучше жизнь рабочих, и из-за него многих сослали на каторгу.

— Вот какая сука!..

— Еще хуже…

— Ай-ай-ай, вот так сволочь! Но, постой, как же ты теперь станешь царем? Кто-то назначит тебя?

— Я сам себя назначил, все мы — наборщики, арматурщики, металлисты, переплетчики, шахтеры, молотобойцы, — мы все сами себя назначаем царями, и все мы вместе будем управлять страной.

— Ну, а кузнец теперь тоже может быть царем?

— Да, и кузнец.

— Да, был бы жив мой отец, то и он теперь был бы царем…

— Ты хоть слыхал, как стреляют в городе? — спрашивает меня Дроздов.

— Конечно, слыхал.

— А понимаешь, почему?

— А что тут понимать? Стреляют, и все.

— Просто так, от нечего делать, стреляют?

…С Шуркой Марии Федоровны я больше разговаривать не стану. Ну ее ко всем чертям. Когда я ей сказал, что теперь царем будет Дроздов, она глянула на меня, как на сумасшедшего.

— Что ты понимаешь? Разве еврей понимает что-нибудь? Псих… Дроздов будет теперь царем! Значит, всякая шантрапа будет теперь царем, так что ли? Ложись спать, Мошка!

Ну и язычок! А что касается всякой шантрапы, что может стать царем, то я еще не уверен, кто из нас сошел с ума: я или она, Шурка курносая!

5

Я уже рассказывал вам историю сватовства Маруси с вором Твердозубом. Значит, вы знаете, что из брака этого получился один пшик. И вот несколько дней тому назад Твердозуб встретился с нашим Колькой. У вора выбитый глаз был прикрыт круглой черной суконкой. Вор сказал, что на этот раз он Кольку не тронет, но в следующий раз, когда они встретятся, он отобьет ему легкие и печенку. И так оно действительно получилось. Когда вор вторично столкнулся с Колькой, он одним ударом вышиб ему три зуба, а потом так двинул в правый глаз, что у Кольки тут же всплыла заплата на лицо.

Маруся тоскует, это она мне сама сказала. Она влюблена, но у нее нет парня. Вы удивляетесь, как это может быть? На то ведь она и Маруся! Она влюблена, со своими белыми крупными зубами, что готовы теперь всех растерзать в клочки, влюблена всем своим телом, а тело ее весит всего-навсего шесть с половиной пудов.

— Мотеле, — обращается она однажды ко мне, — любишь снег?

Почему вдруг она спрашивает, люблю ли я снег? Конечно, я люблю снег. Я люблю делать снежки. Я люблю сильный мороз, когда зубы во рту стынут. Я люблю скользить по льду речки. Но мама не хочет купить мне коньки. «Нет денег», — говорит она.

— Нет, не о том я веду речь, — говорит Маруся и выражается так интеллигентно, что, разумеется, подходит ей, как корове седло, — я спрашиваю, любишь ли ты кататься по глубокому снегу в новых санках, запряженных тройкой коней.

— Больше тебе не о чем спрашивать меня? Может, ты еще спросишь, люблю ли я сладкий пудинг или зразы? Конечно, я люблю кататься в новых санках, запряженных тройкой коней. Пусть только кто-нибудь посадит меня в них.

— А любишь, чтобы лошадки звенели бубенчиками, а снег чтобы сыпал и сыпал на тебя?

— Какой смешной вопрос! Кто не любит этого?

— Тогда знаешь что? — говорит она. — Давай сегодня или завтра вечерком прокатимся оба с треском по городу в красивых санках.

— Боюсь, что мать может об этом узнать.

— Дурачок, никто об этом не узнает, только я да ты.

Она странно нежна. Впервые в жизни она так разговаривает со мной.

В городе никакого снега уже не ждали. Но на Марусино счастье как раз ночью выпал густой снег. Он хлопьями падал на крыши, на заборы, на фонари. Он густо налип на оконные стекла. Он до половины занес сугробами наши окна. Когда я утром вышел на улицу, мне показалось, что улицы стали выше на целые поларшина.

Этого и нужно было Марусе. Снег влетал ей прямо в сердце и охлаждал ее буйные чувства. Так она мне сама призналась. Впрочем, кому нужно знать об этом? Мне до этого никакого дела нет. А вот прокатиться на санках, это — да!

Вечером она взяла меня с собой на Херсонскую улицу. Она наняла лихача. Лихач одет был в новую широкую синюю поддевку, опоясанную пестрым поясом. Он носил также высокий бархатный цилиндр, хотя всем, на ком были цилиндры, не давали пройти улицу, потому что теперь была революция, но его никто не трогал. Такая уж мода в нашем городе: лихачам полагается носить цилиндры.

Тройка впряженных лошадей с довольным видом фыркала сквозь ноздри и покачивала головами, которые украшены были гирляндами новых бубенчиков и колокольчиков.

Мы оба уселись в мягкие санки, и Маруся сказала кучеру:

— Езжай!

— Куда? — удивленно спросил тот.

— Куда хочешь!

Ну, в самом деле, какая нам разница, — куда, лишь бы кататься на санках, и все!

Кучер весьма деловито уселся на козлах и, извините меня за грубое слово, своим широким задом застил нам весь свет.

Мы мчались по самой красивой улице. Небо так пылало, словно кто-то поджег его. Снег падал на наши головы и влетал прямо в сердце Маруси. Маруся ежеминутно прижимала меня к себе и спрашивала, доволен ли я.

— А почему мне не быть довольным?

— А чем ты доволен, котик мой? — говорит она мне, и почему-то мне становится противно от ее нежности.

— Тем, что я катаюсь в таких красивых санках и с такими тремя быстрыми лошадками.

— И больше ничем?

Санки мчались по глубокому снегу. Мы даже не чувствовали земли под собой. Новые бубенцы и колокольчики на конских шеях горделиво звенели и давали знать всем, что они везут молодую парочку. Так казалось Марусе. Но она, по-моему, немного спятила.

Лихач сидел на своем месте неподвижно и тихо, как кошка. Когда мы доехали до конца улицы, он обернулся к нам и спросил:

— Ну, а теперь куда?

— Назад! — ответила Маруся. — Назад по главной!

Лихач повернул лошадей, и мы опять полетели. Кроме широкой спины кучера, я ничего не видел. Лошади с довольным видом покачивали головами, и колокольчики звенели, звенели…

— Это нравится тебе? — опять пристала ко мне Маруся.

— Я ведь уже сказал тебе, что нравится.

— А что нравится тебе, кавалерчик мой?

— Ну, то, что я катаюсь.

— И больше ничего?

Она с ума спятила, жизнью клянусь. Что еще должно мне нравиться? Ее прелестная физиономия — широкая и плоская, как тарелка?

Когда мы доехали до того самого места, где мы сели, лихач остановил коней.

— Гони дальше! — приказала Маруся.

— Куда — дальше? — в сердцах переспросил лихач.

— Куда хочешь! — рявкнула Маруся. — Чего тебе, денег? Вот тебе деньги, только — гони! Выгони тоску из моего сердца. Мне скучно. Ты понимаешь, что значит — скучно, или не понимаешь?

Ей скучно, а мне уже пора вылезть из санок.

— Куда это, дорогушечка мой! — обняла меня Маруся и не выпускает из своих объятий.

— Мне уже надоело ездить. Голова кружится у меня.

Она мигнула лихачу. Тот погнал лошадей, и мы едем дальше. Небо еще больше распылалось, хоть вызывай пожарную команду. Но и она не помогла бы. Таким заходит в нашем городе солнце, и никто не может ему, солнцу, указывать.

— Ну, дальше не еду, — сказал я Марусе.

— Нет, я тебя не отпущу, — крепко обняла она меня и пребольно укусила в правую щеку.

«Ну, если ты уж такая безумная, — подумал я, — то отправляйся ко всем чертям». Я выскочил из санок и оставил ее одну.

Щека у меня очень болит. Никак не могу понять, почему она укусила меня. И у кого спросить об этом? Я вообще стыжусь сказать кому-нибудь об этом. Вот еще мода — кусаться. Колода остервенелая!

…Придя домой, я застал там Евстигнея Дмитрича. Он сидел за столом и пил водку. Стол накрыт новой скатертью. На столе в тарелке лежит свиная нога, стоит четверть водки. Евстигней Дмитрич пьет водку, как воду, стаканами.

— Кто-нибудь искал меня? — спросил он жену.

— Вся Слободка спрашивает, куда ты девался.

— Вся Слободка? — блеснул он удивленно своими налитыми кровью глазами.

И вот, в то время как они так сидят за столом, входит Дроздов и с ним еще двое рабочих; на рукавах у них красные ленты. У самогонщика сразу покраснел его веснушчатый лоб, но он тотчас пришел в себя:

— Прошу, коль не побрезгуете, — обратился он к гостям и указал рукой на водку.

Рабочие не тронулись с места.

— Вы, можно сказать, обижаете нас, — мягче теста стал самогонщик.

— Ты и так судьбой обижен, — возразил ему Дроздов.

Эти слова будто ударили самогонщика под самую ложечку. Он выковылял из-за стола прямо к Дроздову и начал целовать его.

— Как несет от тебя… — оттолкнул его от себя Дроздов, — а ты еще лезешь целоваться. Ступай, отрезвись раньше.

Пьяному сказать, чтобы он пошел вытрезвиться, то же самое, что честному человеку сказать, будто он вор. Пьяница разве когда-нибудь чувствует себя пьяным? Никогда!

— Зачем же вы пришли, раз так? Скажи прямо! — вспыхнули у самогонщика глаза.

Дроздов мигнул рабочим, чтобы они взяли Сердиченко. Но самогонщик тут же упал на землю и забился в падучей. Изо рта у него струей хлынула пена. Мария Федоровна поднялась из-за стола и так заревела, что можно было с ума сойти. В эту минуту с улицы вбежала моя мать, страшно возбужденная, и начала кричать:

— Мотя, что тут происходит, Мотя?! Сейчас же бежим отсюда!.. Бежим отсюда, как от пожара.

— Мама, мы остаемся здесь. А то, что тут происходит, называется революцией.

1932

Перевод С. Родова.

МОЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Рассказ

О чем мечтает бедный тринадцатилетний мальчик?

Бедный тринадцатилетний мальчик мечтает, конечно, о ломте хлеба с селедкой, о хорошем пшенном супе на постном масле. Однако мама этого не дает — у нее ничего подобного нет.

— Ступай, ступай! — говорит она. — Тоже усвоил себе привычку — просить. Уходи ты, ради бога, с глаз моих…

И я ухожу.

Из всех сведений, почерпнутых мной в хедере, мне больше всего запомнилось, что господь бог некогда послал манну небесную. Не пошлет ли он мне и теперь с неба хлебца с селедочкой?

Не посылает.

В красивеньком двухэтажном доме на главной улице кто-то играет на пианино. Останавливаюсь и слушаю.

Но меня, очевидно, заметили из окна, и игра прекратилась. На балкон вышла молодая девушка с оголенными локтями и крикнула мне:

— Ты чего тут стал? Убирайся отсюда сию же минуту…

Сказав это, девушка исчезла, и из открытого окна снова послышалась музыка.

Интересно знать, чем я мешаю этой девушке?

Я продолжаю стоять с раскрытым ртом и, выпучив глаза, смотрю в открытое окно. Звуки, доносящиеся оттуда, меня странно волнуют: они — то тихие, ласкающие, как легкий ветерок в знойный день, то становятся бурными, сердитыми, как беснующаяся вьюга.

Мне хочется есть. Слушая музыку, я упорно продолжаю думать о селедке и вкусном пшенном супе на постном масле. Домой, знаю, мне незачем идти — мама все равно ничего не даст поесть. Буду хоть музыку слушать…

Но девушка снова перестала играть и вышла на балкон.

— Ты все еще стоишь? Ах, ты, наверное, милостыни хочешь?

Она вбегает в комнату, выносит оттуда большой ломоть белого хлеба и бросает его мне с балкона, как бросают собаке кость. Хлеб очень соблазняет меня, но-я не поднимаю его — не хочу подаяния.

— Ну, чего тебе еще надо? Уходи, мальчик, отсюда. Живо убирайся! — И она снова исчезает.

На дворе знойный июль. Вся улица утопает в зелени. Иду мимо больших густых садов, огороженных высокими заборами. Сочные яблоки и груши кивают мне из-за заборов, точно приглашают подойти ближе и сорвать их с надоевших веток. Против такого искушения трудно устоять. Взбираюсь на забор, срываю большое красное яблоко и с наслаждением впиваюсь в него зубами.

Какое замечательное яблоко! Но кто-то хватает меня за ногу, стаскивает с забора, прямо из зубов вырывает яблоко, швыряет меня на мостовую.

Чувствуя себя большим преступником, я не смею даже оглянуться на своего палача. Поднимаясь с земли, ощущаю какую-то странную теплоту на лице. Осторожно дотрагиваюсь до него рукавом рубашки — рукав становится красным, точно его в густую краску окунули. Кровь, видно, хлещет у меня из носа. Но я не смущаюсь. Эка невидаль — кровь из носа. Потечет, и перестанет. Мне не привыкать…

Домой прихожу поздно вечером. Мама сердито расстилает на холодном земляном полу (солнце с нами не в ладах) мое коротенькое зимнее пальто, кладет в изголовье свой большой теплый платок и тушит керосиновую лампочку.

Мне не очень удобно на этом жестком ложе, и я долго не могу заснуть. Короткая летняя ночь кажется мне бесконечной, а луна, заглядывающая в наше маленькое оконце, строит мне рожи и все смеется, смеется… Где-то далеко, на слободке, заливается гармонь и громко лают собаки.

…Меня все тянет к красивому дому с балконами, и я прихожу туда почти каждый день. Девушка, играющая на пианино, уже хорошо знает меня.

— А, снова пожаловал? Милости просим! — встречает она меня веселым грудным смехом, обнажая свои белые зубы. У нее удивительно красивые зубы, маленькие, ровненькие и беленькие, как снег. — Ну, что скажешь хорошего?

— Ничего.

Она расплетает свои черные густые косы, встряхивает головой, и длинные волосы рассыпаются у нее по плечам, по спине, по груди. Она вся точно окунается в свои волосы, которые отдают матовым шелковым блеском.

— За чем ты опять пришел, мальчик?

— Ни за чем.

Она снова смеется сочным грудным смехом и исчезает в комнате. Я несколько минут стою, не отрывая глаз от открытого окна. Но она больше не показывается и играть, очевидно, тоже не хочет.

Ухожу и начинаю без цели бродить по улицам. Вот какой-то прохожий бросил недокуренную папиросу. Чудак! В папиросе добрая половина осталась еще невыкуренной. Я, конечно, поднимаю папиросу. Люблю курить папиросы. Иногда, правда, так закашляешься, что слезы на глазах выступают, но все же как приятно чувствовать себя большим! Никто лучше меня не умеет пускать дым носом…

Мною, можно сказать, никто не интересуется, и я совершенно свободно расхаживаю по улицам. А улицу я люблю. Люблю рынок, кабачки. В общем, люблю все, за что порой можно получить затрещину от старших. Люблю пробраться в кино без билета, уцепиться за подножку конки и бесплатно прокатиться по городу, хоть ехать мне, собственно, некуда и незачем. Люблю подслушивать чужие секреты, заглянуть неожиданно в чужое окно, постучать в чужую дверь, нацепить прохожему тряпку на хлястик пальто.

У меня нет ни отца, ни брата, ни сестры. Есть только мама. А мама все свои невзгоды сваливает на меня. Холодно в квартире — виноват я. Белые пришли — тоже я виноват. Все я, как будто на мне весь мир держится.

У меня поэтому нет никакого желания сидеть дома, и я охотнее ухожу на улицу.

Знакомых квартир, куда можно было бы зайти выпить стакан кипятку, у меня нет (мы с мамой беженцы), и я направляюсь обычно к тому дому, где девушка играет на пианино. Я непременно должен довести ее, девчонку эту, до белого каления. Сегодня я обязательно сыграю с ней какую-нибудь штуку, такую, чтоб она лопнула с досады. Приблизившись к самому дому, я перехожу на противоположный тротуар и останавливаюсь как раз против ее дома — я хочу, чтоб она меня во чтобы то ни стало заметила.

Но девушка сегодня особенно долго играет. Что именно играет она, я понятия не имею, но мне сильно нравится ее игра. Я такой игры никогда не слыхал. Я забываю о своем намерении подстроить ей каверзу и стою неподвижно, заколдованный звуками пианино. Разбираюсь я в этой музыке не больше, чем свинья в апельсинах, но все же музыка становится мне страшно близкой, и вместе с ней кажется близкой и сама девушка.

Но вот она наконец заметила меня и сейчас же, по своему обыкновению, прекратила игру.

— Чего пристал ко мне этот беспризорный мальчик? — обращается она капризным тоном к кому-то, находящемуся в комнате.

Через несколько мгновений я узнаю, что этот кто-то тоже мальчик, почти мой ровесник, но толстый, упитанный, с лицом, круглым, как сдобная булочка, а одет он в новенький плюшевый костюмчик.

Мальчик выбегает прямо ко мне на тротуар и спрашивает, по какому праву я здесь стою?

— Хочу — и стою. Это не твое дело, а улица тоже не твоя.

Но он утверждает, что это именно его дело и что улица тоже его.

— Ишь, какой прыткий! — начинаю я сердиться. — У нас царя уже четыре года нет, и не может один человек быть хозяином целой улицы…

— А ты, босяк, все-таки убирайся, пока цел, — петушится толстый мальчишка. — А то я тебе такого хозяина покажу, что костей не соберешь.

Такой оборот дела начинает мне нравиться.

— Что же, посмотрим, кто первый уберется и кто костей не соберет.

И я становлюсь в оборонительную позу, готовый отразить нападение.

— Я тебе, толстопузый, покажу, какой я «босяк».

Но мальчик не нападает. Тогда я первый приближаюсь к нему, обхватываю его, и не проходит и минуты, как он уже лежит на земле, а я сижу на нем верхом. Из его рта вкусно отдает жареной уткой, а сидеть на его толстом животе, обтянутом мягкими плюшевыми штанишками, мне удобно и мягко…

— Ну, кто кого? — спрашиваю я его, чувствуя себя на нем как на перине. — Кто кого, толстопузый…

Увидев безнадежное положение своего брата, девушка выбежала на улицу.

— Хулиган! — раскричалась она. — Не смей больше показываться у нашего дома. Вон отсюда!

Я поднялся и, предоставив толстобрюхому отряхнуться от пыли, с усмешкой стал смотреть на его сестру. Щечки у нее пунцовые, как спелые яблочки, глаза темные, а брови черные как смоль.

Глаза эти смотрели на меня строго и повелительно, но это отнюдь не вызывало у меня смущения, и я продолжал глазеть на нее с веселой усмешкой. Вдруг и у нее на лице появилась улыбка, глаза ее весело заблестели, и она разразилась громким, раскатистым смехом.

Я опешил. Чего она смеется?

Оказывается, что вслед за нею, когда она бросилась спасать своего брата из рук хулигана, выбежала из дому беленькая собачка, которой я раньше не заметил. Если б я вовремя ее увидел, события сложились бы, конечно, совершенно иначе. Подкравшись ко мне самым предательским образом с тылу, собачка вцепилась зубами в мои ветхие брюки, и благодаря этой диверсии, у меня образовалась огромная прореха на самом неприличном месте. Мой позор был тем более велик, что под брюками у меня не было никакого другого одеяния.

Я начал постыдное отступление, стараясь обеими руками прикрыть зиявшую на брюках «калитку», но ладони мои оказались слишком малы. С поникшей головой покинул я поле сражения. Вдогонку мне несся чудесный грудной смех очаровательной девушки, которую я теперь ненавидел всей душой.

1932

Перевод Б. Маршака.

НАЧИНАЛАСЬ ЖИЗНЬ

Повесть

ЗВЕНО ПЕРВОЕ

ОСЕНЬ

Родина моя, Советская страна! Как прекрасны твои зимние вечера! Как величественны твои первые зимние ночи! Мороз и вьюга гуляют по твоим широким, вольным просторам, по густой непроходимой тайге, сковывают шумные воды твоих рек, на долгие месяцы расписывают окна морозными узорами.

Как хороши твои летние ночи, родина моя, Советская страна! Знойный июль играет в необъятных украинских степях, резвится в твоих жгучих азиатских песках, нежится в водах горного Терека и холодной Невы, а вечерами окутывает твои небеса прозрачной облачной голубой вуалью.

Но не летом и не зимой произошло то, о чем я хочу рассказать.

То было угрюмой, серой осенью.

По утрам над облинявшими улицами моросил скучный дождь и еще больше обесцвечивал хмурые дома. Днем мокрый, талый снег смешивался с грязью. Темные ночи блуждали в гуще седого тумана.

Побывали тут немцы, деникинцы, а теперь над зданием исполкома реет красное знамя, и уже никто никогда его оттуда не снимет.

В ту гнилую осень учитель Израиль Шраге получил из города, от губоно, телеграмму. Его приглашали на работу:

«Приезжайте. Организуем еврейский детдом. Левман».

Он решил ехать. Здесь, в местечке, ему тесно, как рыбе в стакане воды. Жена Рохл, учительница, дала ему в дорогу узелок с парой белья, томиком Песталоцци и дюжиной сухарей.

…Поезд, миновав несколько станций, остановился. Никто не знал, когда он двинется дальше.

Шраге целый вечер слонялся по залу маленькой незнакомой станции. Высоко поднимая ноги, осторожно переступал через людей, свернувшихся на холодном полу. Поздно ночью, утомленный блужданием, учитель прислонился к влажной стене и стоя задремал.

В воздухе висел тяжелый махорочный дым, зал был пропитан запахом портянок и детских пеленок.

Отдохнув с полчаса, Шраге вышел на перрон. У вокзала сиротливо качалось несколько яблонь. Дул мягкий влажный ветер. Шраге возвратился в зал и снова стоя задремал.

Из рук его на мокрый каменный пол выскользнул узелок с сухарями и идеями Песталоцци.

На другой день под вечер прибыл новый поезд. Люди облепили его как пчелы улей. Лезли всюду. На крыши, на буфера, на паровоз. Учитель даже не заметил, как его втиснули в теплушку. От Песталоцци остались одни обрывки, белыми хлопьями усеяв жидкую грязь перрона.

Город встретил Шраге заморозками. Круглый сквер вблизи Южного вокзала был похож на общипанную курицу. Ни травинки. В вагоне кто-то сказал Шраге, что губоно помещается в здании исполкома, против большого собора. Он отправился туда по длинной Екатеринославской улице. Колокольня собора высилась над городом и указывала учителю дорогу.

Шраге поднялся на Университетскую горку, повернул налево и вверху перед собой увидел золотой купол собора, а против него на крыше исполкома красное знамя.

Когда он вошел в указанную комнату, инспектор Левман говорил по телефону. Не успел тот положить трубку, как к столу подошла женщина.

— Скажите, товарищ инспектор, как мне определить моего ребенка в приют? — Женщина указала на мальчика, молча стоявшего у дверей.

— Пока, гражданка, тяжеловато, — ласково ответил инспектор, стряхивая указательным пальцем пепел с папиросы, — есть дети, которые валяются просто на улице. Сперва мы должны позаботиться о них, а уж потом…

— Но что же мне делать с моим ребенком?

Женщина кивком головы подозвала мальчика. Продолговатое лицо ее с глубоко ввалившимися мутными глазами выражало боль и горечь.

— Гера, — толкнула она сына к инспектору, — проси дядю, не отходи, пока он не запишет тебя в приют.

— Гражданка, — поднялся с места Левман, — прошу вас…

Она не дала ему договорить, схватила за полу пальто и крикнула, отчеканивая каждое слово:

— Я не выпущу вас до тех пор, пока вы не определите моего сына в детдом.

Зеленоватые глаза Левмана быстро забегали. Он вырвал полу из рук женщины и раздраженно сказал:

— Эти разговоры ни к чему. Я не могу.

И направился к двери, но вдруг вспомнил об ожидавшем его посетителе.

— Что вам угодно?

— Моя фамилия Шраге, — протянул ему руку учитель.

— Ага, очень рад!.. — ответил Левман. — Только я должен вам сказать…

Он не окончил фразы: в комнату вскочила новая просительница, держа за руку темноволосую девочку. На женщине было надето с полдюжины разноцветных юбок, одна короче другой. Голову повязывал желтый дырявый платок. Ноги были замотаны в рваные тряпки, перевязанные веревками. Она была коренастая полная, с пухлыми щеками и слегка перекошенным ртом.

— Ой, господин инспектор, дай вам бог здоровья, — пропела она передохнув, — если бы вы устроили моего ребенка в приют!

Инспектор оторопел.

— К сожалению, я сейчас не могу принять вашей дочери. Сначала надо позаботиться о детях, которые валяются на улице, а потом…

Слова звучали, как хорошо заученная математическая формула. Сколько раз ему приходилось их повторять!

Женщина, однако, не дала ему закончить эту формулу. Всплеснув руками, она воскликнула:

— Ой, горе мне!.. Выходит, мой ребенок живет в роскоши, так что ли?.. Бэйлка, ты слышишь? — бросила она дочери.

— Разве я говорю, что вашему ребенку хорошо живется?

Женщина сразу перешла на «ты».

— Недоставало, чтобы ты это сказал…

Она сорвала с головы дырявый платок и стала тут же бесцеремонно вытряхивать его. Длинные с проседью волосы были всклокочены, шея покрыта слоем грязи и перхоти.

Темноволосая девочка, сконфузившись, дернула мать за платье.

— Мама, что ты делаешь?

Левман вскипел, но, пересилив себя, повернулся спиной к женщине и сказал учителю:

— Пойдемте, товарищ Шраге, дорогой поговорим. Я спешу на заседание. Товарищ Шраге, — виновато сказал Левман учителю, — только вчера я получил из Мариуполя телеграмму о том, что там нужен еврейский учитель в детдом. Вам придется поехать туда. Зайдите завтра, я выдам вам деньги на дорогу.

До Мариуполя учитель не доехал. Поезд остановился в дороге. Дальше он не поедет — нет угля.

Снова пришлось валяться на вокзале. Вместе с учителем поезда ожидало много терпеливых людей. Ждали дни, неделю. Жались по углам, сидели на своих узлах.

Уже четвертый день нет поезда. Серые глаза Шраге болят от усталости. Морщины прорезали высокий лоб. Вокруг стоит шум, беспрестанно мелькают перед глазами бесчисленные узлы, серые шинели, изорванные бурки, потертые кожанки… Сотни шинелей, сотни потертых кожанок… В этой суете трудно разглядеть человека даже рядом.

На пятый день Шраге одолела малярия. Он кутался в свое демисезонное пальто, но это мало помогало. Вечером, обессилев, растянулся на каменном полу.

Ночью потел… Разметал полы пальто. Пот катился градом. Утром его снова знобило. Круглое побледневшее лицо приняло восковой оттенок. Маленькие серые глаза смотрели удивленно на влажные стены вокзала. Шраге пробовал различить в общем шуме хотя бы слово, но это было невозможно. Протянув руку, он пытался что-то сказать, хотя знал, что никто его не услышит.

— Гражданка, зачем вы снова явились? Я сколько раз вам говорил, что не могу устроить вашей дочери.

— Ты можешь, но не хочешь! — перебила его женщина.

— Не мешайте мне работать, — раздраженно закричал Левман, — здесь вам не Благбаз!..

Вошедший курьер подал инспектору телеграмму.

Читая ее, Левман сделал такую гримасу, будто попробовал кислое яблоко. Он почесал затылок. Телеграмма была из Мариуполя. Ему сообщали, что средств для организации еврейского детдома нет, и поэтому учитель уже не нужен. Левман вспомнил, что десять дней назад он послал туда Шраге, ему стало неловко. Он чувствовал себя виноватым в том, что напрасно услал человека, которого мог использовать здесь, в городе.

…Учителю повезло. Его усадили в проходящий санитарный поезд, и теперь он был уверен, что до Мариуполя доедет, без препятствий.

Но приехал он назад, в большой город. На этот раз все здесь показалось ему настолько знакомым, точно он прожил в городе много лет. Снова перед ним была длинная Екатеринославская и золотой купол собора. Снова он остановился на мосту и смотрел на узкую, теперь замерзшую, речонку. Тонкий слой льда покрывал ее точно чешуя, и речонка выглядела несколько наряднее.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В губоно он Левмана не застал. Комната была полна людей, ожидающих инспектора. Среди посетителей учитель узнал женщину с сыном, которую здесь видел раньше. Шраге сел и только сейчас почувствовал бесконечную усталость. Ломило ноги, кололо в боку, сильно болела голова. В ушах все еще слышался неугомонный вокзальный шум, томительно-протяжные гудки паровоза и ленивый, несмолкающий стук колес.

Женщина инстинктивно почувствовала, что вошедший имеет какое-то отношение к инспектору. Она обратилась к Шраге:

— Дорогой товарищ, прошу вас, не можете ли вы мне помочь? У меня ребенок погибает!

Шраге прищуренными глазами посмотрел на измученную женщину и дружелюбно взял за руку ее сына.

— Сколько тебе лет, мальчик?

— Двенадцать, — ответил ребенок, опустив глаза.

— Скоро бармицве[6], — вмешалась мать.

— А как тебя зовут?

— Гера, — смущенно сказал мальчик.

— Гершн, — поправила мать, — в честь покойного деда, мир праху его.

— Читать, писать умеешь?

— Немного.

— Ничего, дайте ему только книгу в руки, уж он с ней справится! — снова вмешалась в разговор мать.

Женщина почувствовала в этом постороннем человеке с теплыми серыми глазами нежность к детям. Она сквозила в каждом его вопросе, обращенном к ребенку.

Шраге усадил Геру рядом с собой, уступив ему часть стула.

— Ну, а шалун ты большой?

Мальчик молчал.

— Ах, и не спрашивайте, дорогой! — ответила вместо сына мать.

Шраге пристально посмотрел в глубокие темные глаза мальчика и ласково потрепал его по плечу:

— Ничего, дружок, все будет хорошо!

Как только Левман открыл дверь, ожидавшие толпой бросились к его столу. Опередив всех, женщина преградила ему путь.

— Товарищ инспектор, как же будет с моим ребенком?

— Так же, как и с другими детьми, — на ходу ответил инспектор.

Заметив Шраге, он направился к нему и протянул руку.

— Ну, и путешествие выпало вам! — смущенно улыбнулся он. — Поверьте, я в этом не виноват.

— Я вас не обвиняю, — сказал учитель, — всяко бывает.

— Зато я вам подыскал помещение для детского дома, — как бы оправдываясь, говорил инспектор. — Рыбная, тридцать четыре. Вот ключ. Осмотрите.

Шраге отправился посмотреть помещение будущего детдома. Здание пустовало. Трудно было, глядя на кучу сора, определить, кто жил здесь раньше. В одной из просторных комнат, на стене, Шраге с удивлением заметил портрет Герцеля и не мог понять, как попало сюда это изображение сионистского «вождя» с четырехугольной бородой. Кто его тут оставил? Он задумался, остановившись среди комнаты. «Скоро здесь забегают десятки сирот, скоро зазвенят их детские голоса…» На мгновение эта мысль прогнала усталость… Но лишь на мгновение. Шраге вытер платком слезящийся правый глаз, а затем лоб. Теперь он с особенной силой ощутил усталость и голод. «Ну и путешествие!» — повторил он фразу Левмана и вспомнил о перенесенной в дороге болезни. Если бы не подобрали его на вокзале, плохо бы ему пришлось.

Неожиданно мелькнула мысль, что с тех пор, как расстался с женой, он ни разу не написал ей. Хотел сейчас же сесть за письмо, но вместо того прислонился к подоконнику и задремал. В забытьи казалось, что он все еще в вагоне. Ежеминутно просыпался и удивленно смотрел в окно. И все видел неподвижно стоявший за окном высокий каштан. Так Шраге и заснул, опершись о подоконник.

ТРОЕ ПЕРВЫХ

Первыми переступили порог детского дома трое: Бэйлка, Гера, Бэрл.

Нищая была так настойчива, что учитель не мог от нее отбиться. По нескольку раз в день появлялась она в детдоме, не давая Шраге покоя. Учитель понимал, какая судьба ожидает темноволосую девочку, если не взять ее от матери. Не мог он также отказать и матери Геры. Женщина попросила зайти посмотреть, как она живет. Ей бы только спасти сына! Способный мальчик, из него может выйти толк.

Шраге пошел. Долго они кружили по кривым уличкам Холодной горы, пока не попали в узенький переулок из нескольких лачуг.

Мать Геры жила в кухне. Мебели не было никакой. Посреди комнаты стоял опрокинутый ящик, служивший, по-видимому, и столом, и стулом, и кроватью. В углу валялась куча тряпья.

— Садитесь, — засуетилась женщина. Она вытерла полой край ящика и указала на него учителю.

— Садитесь сюда. Что поделаешь… Бедность… Ну, теперь примете моего сына в приют?

Шраге утвердительно кивнул головой.

Прием в детский дом Бэйлки и Геры вызвал недовольство Левмана. У Шраге с инспектором произошла стычка. Инспектор вызвал к себе учителя и наговорил ему много неприятного. Черные брови инспектора сдвинулись и почти закрыли маленькие глаза.

— Товарищ Шраге, — говорил он, — в первые же дни работы вы допустили ошибку. Вас разжалобили материнские слезы. Этого не должно быть. Есть много детей, которые гибнут на улице, не имея родных. Их надо принимать прежде всего.

— Вы забываете, товарищ Левман, — сказал Шраге, — что Бэйлка и Гера стояли на краю пропасти. Нельзя было оставить их при матерях.

— Я знаю это, товарищ Шраге. Но пройдитесь к вокзалу, и вы увидите сотни детей, настоящих кандидатов на «дно». Их мы должны в первую очередь принять в детдом. Эти уже переступили край пропасти.

Шраге не ответил.

Дня через два Шраге начал обходить вокзалы. В городе их было несколько. Встретив оборванного ребенка, учитель останавливал его и спрашивал:

— Хочешь каждый день завтракать, обедать, ужинать?

— Да. Хочу.

— А спать каждый день в мягкой постели?

— Да.

— Ну, а в детский дом хочешь?

На этот вопрос обычно не отвечали. Но Шраге умел подойти к каждому:

— В детском доме будешь есть, сколько захочешь.

— В детском доме будешь хорошо одет.

— В детском доме…

Только с двумя мальчуганами ему пришлось нелегко. Они стояли, обнявшись, заложив ногу за ногу, и блестящими глазенками осматривали пассажиров, особенно их руки с вещами.

Шраге не спускал глаз со своей «дичи». Приблизившись к мальчикам, он спросил:

— Ребята, вы откуда?

— Посмотри-ка на него! — сказал один из мальчиков, кудрявый Йошка Кройн, прищурив правый глаз и толкнув товарища в бок. — Что этому чудаку нужно, не знаешь?

— А вам что за дело? — громко спросил у учителя второй мальчик. — Вам это зачем?

— Гм… меня просто интересует. Где-то я вас как будто видел…

— Что он там мелет? — перебил его Йошка, моргнув правым глазом в сторону Шраге. — Что он голову морочит?

Но Бэрл спокойно сказал, не спуская глаз с чемодана у перронной кассы:

— А я вас в первый раз вижу.

— Мне кажется, ты не здешний?

— Скажите, вы в самом деле такой или только дурака валяете? — снова перебил Йошка.

— Нет, вы ошиблись, я здешний, — с прежним хладнокровием ответил Бэрл.

— Очевидно, я действительно ошибся. Скажи, а что ты делаешь на вокзале?

Йошка Кройн плюнул сквозь зубы, и плевок пролетел почти у самого лица учителя. Бэрл перевел взгляд на Шраге, а Йошка бросился вслед за дамой в фетровой шляпе, которая несла в левой руке замшевый саквояж. Бэрл остался с учителем.

— Скажи, не лучше ли было бы тебе в детдоме?

— А чем мне здесь плохо?

— А чем тебе здесь хорошо?

Бэрл молчал.

Долго пришлось Шраге уговаривать Бэрла, наконец этот пронырливый тринадцатилетний подросток был побежден. Они отправились по Екатеринославской улице. Впереди шел Бэрл. Ветер распахнул полы его короткого пиджака, одетого наизнанку. Шраге шел позади и следил за тем, как бы мальчишка не дал стрекача.

Трамвай с шумом и звоном пролетел мимо. Сидевший на буфере Йошка Кройн, увидев Бэрла, завопил на всю улицу:

— Бэрл? Куда?

Бэрл рванулся было вперед, но, пробежав немного, замедлил шаг.

— Вот здесь ты будешь жить. — С этими словами Шраге открыл перед Бэрлом дверь детского дома. Паренек удивленно осматривал пустые комнаты, и в его косых глазах учитель прочел недоумение: это и есть те чудеса, что ему наобещали?!

Бэрл быстро освоился с тремя жильцами детского дома — учителем Шраге, Бэйлкой и Герой. Геру он на другой же день отдубасил. Бэйлку ни за что обругал. Учителя невзлюбил за мягкость характера.

Зима. Детский дом мерзнет. После долгой беготни по учреждениям Шраге удалось наконец достать воз дров. Ребята выскочили во двор. Одни пилили дрова, другие рубили, третьи подбадривали работавших криками: «Раз! Раз!» Когда пришла Бэрлу очередь пилить, он заупрямился: не хочу, и все!

Гера взбежал по ступенькам и закричал нараспев:

— Учитель Израиль! Бэрл не хочет пилить дрова!

Шраге вмиг очутился во дворе. Подойдя к детям, он постоял немного, закусив нижнюю губу. Потом мягко сказал:

— Дети…

Ребята загалдели. Гера возмущался поведением Бэрла. Если так, то и он не хочет работать. Шраге снова закусил губу, нахмурил брови и обратился к Бэрлу:

— Это не годится, братец. В коллективе все должны работать.

— Ну, что вы ко мне пристали? — сердито ответил Бэрл. — Не хочу пилить, и баста!

— Почему?

Ответа Шраге не получил.

…Зима сковала город. Метели гуляли по улицам. Ветер срывал вывески, забирался за воротники прохожим. Шраге был озабочен. В газетах он читал, что в Курске пришлось поставить пятьсот новых коек для тифозных больных. В Самарской губернии голодают села. Местная газета объявила, что на днях придется уменьшить на осьмушку хлебный паек.

Шраге прищурил глаза.

УЧИТЕЛЬНИЦА РОХЛ

Утром в переднюю детского дома вошла высокая черноволосая и черноглазая женщина. Трудно было определить, что скрывалось в ее глазах: то ли сон, то ли усталость. Она спросила Шраге. Бэрл, увидя незнакомку, сбежал по ступенькам и остановился перед ней, чтобы получше разглядеть. Судя по гримасе, которую он скорчил за ее спиной, гостья ему не понравилась.

Шраге в это время стоял в коридоре. По его полным губам скользила радостная улыбка.

— Рохл! — взволнованно вырвалось у него. — Когда ты приехала?

— Израиль!..

По коридорам неслась весть:

— К учителю приехала жена.

Учительница Рохл была добрая женщина. Ее сердечность, переходившая в настоящую материнскую нежность, вызвала ответную привязанность к ней и любовь детей. С первых же дней дети окрестили ее тетей Рохл. Она мыла их вшивые головы с такой самоотверженностью, как мыла бы их собственным детям. Когда заболевал ребенок, она часами просиживала у его кровати, перестилала ему постель, выносила ночную посуду.

Она баловала детей. Если дети хотели чего-нибудь добиться у учителя, они сперва обращались к тете Рохл, а уж она старалась замолвить за них словечко перед мужем.

На своей любви к детям она построила целую теорию. Каждый человек, говорила она, имеет свое призвание. Ее призвание — отдаться всецело воспитанию детей. Лучшей наградой для нее будет, если дети полюбят ее и почувствуют в ней мать. Многие педагоги считают, что учитель должен быть старшим товарищем детей. Учительница Рохл была иного мнения. Прежде всего надо быть им матерью: ведь это сироты, у них нет родных, нет никого, кроме учителей.

ЭТО ТЫ ВЗЯЛ?

— Признайся Бэрл!

— Я не брал, товарищ Шраге.

Учитель нахмурил брови.

— Ты говоришь неправду.

— Ну, если так, я не хочу больше с вами разговаривать! — увернулся мальчик от пытливого, напряженного взгляда учителя, побежал в спальню и бросился на кровать.

Шраге остался в коридоре. Было тихо. Из зала еле доносился голос Рохл, прерываемый детским смехом. Слышно было, как в конце коридора трещали в печке дрова, пожираемые сердитым пламенем.

Шраге задумался. Какой подход нужен к такому подростку? Уж очень он упрям, не признает никакого авторитета. Он взломал шкаф и вытащил оттуда пять порций мяса. В спальне мальчиков не хватает простыни — это тоже дело его рук. Две ночи подряд он не спал в детдоме. Пора этому положить конец, иначе из мальчика вырастет преступник и виновен будет он, Шраге, никто другой. Надо сломить упорство Бэрла.

Шраге направился в спальню.

Бэрл лежал на постели, зарывшись головой в подушку.

Шраге подошел к мальчику, взял за руку и велел подняться с постели. Бэрл неохотно встал.

— Что ты только позволяешь себе? — сказал: Шраге.

Бэрл хотел ответить: «Не приставайте ко мне, оставьте меня в покое!» — но промолчал.

— Все ребята уверяют, что это ты взломал шкаф.

— А кто вам сказал, что я это отрицаю?

На лице учителя появился румянец. Шраге задвигал челюстями, будто что-то застряло у него в зубах. Его охватило отвращение к этому наглому мальчишке.

— По-твоему, достаточно того, что ты не отрицаешь?

Бэрл был бы счастлив, если бы в этот момент под ним провалился пол. Он не хотел слушать учителя. Тот вечно твердил ему про всех детей. Какое дело ему до всех? Они такие, а он совсем иной!

— Учитель Израиль, чего вы от меня хотите? — поднял он глаза на Шраге.

— Я хочу, чтобы ты был таким, как все дети.

Опять эти все! Наплевать ему на всех. Вот! Он вовсе не хочет подражать всем. И пусть Шраге лучше убирается отсюда.

— Ты должен мне обещать, что возьмешь себя в руки. Иначе будет плохо.

Бэрл иронически прищурил глаза.

— Да, да, — повторил сердито Шраге. — Тебе будет очень плохо.

В это время учитель увидел в окно постороннего человека, поднимавшегося по ступенькам с четырьмя детьми.

— Ну… — взял он Бэрла за локоть. — Надеюсь, нам больше об этом говорить не придется, — и пошел навстречу посетителю.

«Вот пристал! — глубоко вздохнул Бэрл. — Подумаешь, какую историю раздули из-за пяти кусков мяса. Да лучше бы они сгнили там, в шкафу, чем мне слушать эти разговорчики».

КОРМИЛЬЦЫ

…На улице вьюга. Снегу по колено. Время от времени он вздымается вверх и вихрем несется вдоль улицы. Резкий ветер хлещет в глаза, обжигает лицо. Он рвет подушку, засунутую в раму вместо выбитого стекла, поминутно выталкивает ее, как пробку из бутылки, и хлопья снега летят в комнату. Ветер — задорный и навязчивый. Внезапно он срывает ставень и волочит его по длинной улице.

Сестра лежит в сыпном тифу. Укутавшись в одеяло, сидит в углу мать.

Вот у людей сыновья. Пойдет вытащит пару досок из забора — растопишь печь. А меня бог наградил таким лодырем.

Сын, двенадцатилетний «лодырь», сидит в другом углу и разглядывает свои босые ноги. Он смотрит на них и думает, во что бы обуться. Ветер бьет в окно в такт его мыслям. Ветер не успокаивается и снова выталкивает подушку из рамы. «Лодырь» заворачивает ноги в юбки матери, завязывает эти импровизированные ботинки шнурками от старого корсета, натягивает на себя материн потертый жакет, голову окутывает ее рваным платком и отправляется на «охоту».

Хозяйка двора, забору которого грозит нападение, глядит в окно. Она уже привыкла к этим набегам. Глаза ее смотрят пронизывающе, зло, они режут, как ветер. Но и мальчик привык. Он прокрадывается закоулками, чтобы обмануть ее… Хозяйка теряет его из виду.

«Лодырь» отдирает замерзшими пальцами доску от обледеневшего забора. Доска прибита гвоздями. Железо не хочет отпустить доску, но пальцы не могут расстаться с ней. Борьба длится несколько минут, и наконец побеждает мальчик. Вот уже он мчится обратно, таща доску. Ветер гонит его в спину и помогает бежать.

«Лодырь» влетает в комнату, с грохотом бросает доску на пол, чтобы услышала мать. Он, право же, заслужил имя кормильца.

Вот такими «лодырями»-кормильцами были четверо вновь прибывших в детдом.

Первым в глаза Шраге бросился низенький мальчик в женской кофте с большим вырезом, в длинных брюках «клеш», сшитых из старого тонкого одеяла. Голова у мальчика маленькая, как у двухлетнего ребенка. Лицо — асимметричное, с карими глазами и длинноватым, слегка искривленным влево носом.

…Осень. Несколько месяцев спустя после ухода деникинцев молоденькая девушка привезла из Курска этого худого упрямого мальчика. Девушка хотела поскорее избавиться от братишки. Ей сказали, что на Чеботарской есть изолятор; она привела брата туда, а сама черным ходом вышла на улицу и направилась к вокзалу. Мальчик с криком выбежал за ней, но сестры уже не было. Его силой увели обратно в изолятор. Он упирался, его тащили за руки по каменному полу, стерли ему колени. Молодые обитатели изолятора сразу же угостили его «темной». Делалось это просто. Накинули одеяло на голову и начали дубасить. Потом сняли одеяло и спросили, как зовут.

— Файвл Сито, — ответил худощавый мальчик. Имя было странное.

— Как бы тебя ни звали, черт тебя побери, — сказал один из обитателей изолятора, — но если ты еще раз поднимешь такой визг, то получишь новую порцию.

На следующий день Файвл исчез из изолятора. Он направился на вокзал и, не задумываясь, сел в первый попавшийся поезд. Ему было безразлично куда ехать — дома у него не было.

Отца он потерял, когда ему было шесть лет. Через два года потерял старшего брата. Была тогда ранняя осень. Тихий волынский вечер опустился на маленькие хатки пустого местечка.

Война… Солнце повисло в небе, как большой кровавый шар. Вечер был теплый, и на завалинках сидели женщины, ожидая вестей с фронта. Пустые подводы возвращались домой, поднимая по улице густую теплую пыль.

Маленькие дети ничего не хотели знать о войне. Они бегали следом за подводами и беззаботно купались в пыли.

Мать Файвла стояла во дворе и раздувала сапогом самовар. В это время пришел почтальон и принес ей пакет. Мать распечатала. Сапог выпал из ее рук и, падая, зацепил за кран. Мать застыла на минуту, как испуганный голубь. Вода быстро вытекала из открытого крана. Но вот мать истерически вскрикнула и побежала, опрокинув самовар. Она рвала на себе волосы, била себя кулаками в виски.

— Единственного моего кормильца убили!.. — Угрожающе подняла стиснутые кулаки и завопила: — Николка, Николка злодей! Отдай мне моего сына!..

…Фронт придвигался. Местечко наполнилось солдатами. Через некоторое время жители начали уходить. Семью Файвла эшелон оставил в Курске. Здесь она поселилась в Казацкой слободке. Файвлу пришлось переменить свое еврейское имя на Павел: никто из слободских детей не мог выговорить его трудное имя.

Дети переделали Павла на Пашку.

В слободке он научился метать камни в чужие окна, подбивать собакам ноги, пускать змея. От нечего делать шатался по базару, пробуя голубей у продавцов. Неловко брал он голубя в руки, всовывал птичий клювик себе в рот и, внезапно выпустив птицу, бросался наутек. Все эти «штуки» завоевали ему симпатии слободских парней, и когда весной на большой площади появилась карусель, ему разрешалось взбираться наверх и вертеть машину. Это был знак полного уважения к нему.

Матери захотелось, чтобы сын читал заупокойную молитву, «кадиш», по отцу. Она дала синагогальному служке две бутылки керосина и попросила научить ее сына этой молитве. Но как ни старался служка, дальше первой фразы Файвл не пошел.

— Тупая твоя голова… мешумед[7] просто! — сердился служка. — Хася, вы должны приструнить вашего выродка!

Мать пробовала отдать сына в талмуд-тору[8]. Первое время он посещал школу аккуратно: там давали горячие завтраки. Но перестали давать завтраки, и Пашка больше на порог туда не появлялся.

Потом наступили тяжелые дни. Пашка стал кормильцем семьи. Торговал папиросами на базаре, он был так мало сведущ в коммерции, что его патрон, Аба Перельман, вынужден был вскоре отказать ему. Тогда Файвл взялся за мыло, но и здесь прогорел. «Лавочку» пришлось через несколько дней закрыть. Он открыл новую торговлю — семечками. Стоял целыми вечерами возле кинотеатров с лукошком жареных семечек, но больше поедал их сам, чем продавал.

Он еще нанимался к заготовщику обуви вставлять пистоны в ботинки, но и тут долго не удержался: хозяину невыгодно было из-за нескольких дюжин набитых пистонов иметь лишнего едока в семье.

Вскоре ветры принесли с собой снег и холод, а в доме не было ни щепки. Тогда Файвл принялся отдирать доски от заборов. Обе сестры одновременно заболели сыпным тифом. Кормилец, однако, не растерялся. Он поместил сестер в больницы в разных концах города: одну — у Московских ворот, другую — у Херсонских.

Спустя несколько дней мать тоже занемогла. В доме не было ни крошки. Кормилец мог помочь только одним — добывал доски и обогревал комнату.

Мать таяла. Она сделалась бледной и тонкой, как свеча, и стонала от голода. Протянув недолго, мать умерла.

В вечер ее смерти был сильный мороз. Это случилось в субботу, и синагогальный служка отказался хоронить ее до следующего дня. Труп пролежал в комнате около суток. Всю ночь сидел мальчик у постели матери. Она лежала с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом — точно испугалась чего-то перед смертью. Длинные босые ноги выбили в минуту агонии тоненькую деревянную спинку кровати. Мальчик сидел у изголовья. За окном бушевал ветер. Где-то выли собаки. Ветер ежеминутно врывался сквозь щели и через разбитое окно в комнату, шевелил волосы на мертвой голове. Мальчик не плакал. Он не спускал глаз с мертвой, ему не верилось, что это его мать. Всю ночь просидел он молча, а утром, когда первые солнечные лучи упали на вытянутое тело матери, он вдруг взвизгнул и бросился к постели.

— Мама… — кричал мальчик, — мама, зачем ты умерла?!

Ветер врывался в разбитое окно.

Утром пришли старухи. Они положили мать на подводу, вместе с другими мертвецами, покрытыми рогожей. Мальчик сел рядом с возчиком и проводил мать на кладбище.

Старшая сестра, выйдя из больницы, отвезла брата в чужой город, сдала в изолятор и исчезла…

…Куда же ехать?

Долго мальчик не раздумывал, залез под скамейку и уснул. Он не помнит, сколько спал. Помнит только, что, когда кондуктор вытолкнул его из вагона, была темная ночь и лил сильный дождь.

Поезд ушел, а мальчик остался между рельсами один-одинешенек. Вначале дождь был ему даже приятен, так как немного освежил его.

Но дождь все лил. Далеко во тьме маячили фонари, разбросанные по тракту. Где-то вблизи ревели паровозы, выпуская густые клубы пара. Пашка стоял на линии и не знал, куда деваться. Он сильно промок. Его охватила дрожь.

Мальчик бросился бежать. Только теперь он почувствовал всю силу дождя, хлеставшего его крупными каплями по лицу. Он бежал навстречу дождю. Курьерский согнал его с пути. Мчавшийся поезд едва не убил мальчика. Паровоз свистнул над ним, и долго еще этот свист стоял в его ушах.

На станции, куда Пашка забежал согреться, какие-то женщины пытались приласкать его, но он ответил им бранью. Он не выносил жалости к себе. Он снял сорочку и выжал ее. То же сделал с брюками. Он чувствовал сильный голод. В желудке бурчало.

Где достать еды? Просить? Украсть? Просить — все спят. Украсть — ничего не было перед глазами. Пашка решил как-нибудь дотянуть ночь. На его счастье прибыл новый поезд. Направление поезда Пашку нисколько не интересовало. Мальчик пробрался в вагон, опять устроился под скамейкой. Когда на остановке его снова вытолкнули из вагона, оказалось, что он очутился в том самом городе, откуда недавно удрал. «Фу-ты ну-ты!», — усмехнулся Пашка и, не имея другого места, сам направился в тот же изолятор.

Ребята встретили его весьма радушно.

— Гость явился!

— Здрасьте!

Через несколько дней он снова ушел из изолятора, целый год шатался по базарам и вокзалам и, сделав небольшой «рейс» по стране, опять вернулся в прежний изолятор. Оттуда его и перевели в еврейский детский дом.

Паренек привлек внимание Шраге. Учитель подошел к нему с улыбкой, но Пашка на улыбку не ответил.

Второй «кормилец» отличался от остальных трех рахитичной головой и большими ушами. Он все время стоял молча, опустив голову. С трудом удалось Шраге добиться, чтобы тот назвал свое имя.

Звали его Ицик Соловей.

Ицик долго колебался, прежде чем решил оставить свой дом. Он знал хорошо, что больная мать не может простаивать ночи на морозе в очереди за хлебом. Так же хорошо он знал, что мать не сумеет, как он, таскать доски из соседних заборов, чтобы согреть пузатую румынку. Ицик тоже остался единственным кормильцем. Это ему придавало мужества. Он чувствовал себя главой семьи. Он мечтал пойти на фронт, как старший брат, но красноармейцы не взяли его с собой.

— Мал еще! От первого же выстрела брюки потеряешь!..

Он-то, положим, не растерялся бы! Вот недавно хозяйка натравила на него собаку, когда он отрывал доски. Пес вцепился в ногу, но Ицик не испугался, хватил собаку доской по голове, а сам, ковыляя, все же дотащил доску до дома.

Третьего звали Шлемка Косой. В город его привез красноармеец.

Отец Шлемки был портной, бедный портной. Во время гражданской войны в местечке, где они жили, часто сменялась власть.

Вошли красные. Командиру понадобились брюки, так как старые попросту вытерлись от постоянного сидения в седле. К кому же идти командиру? Конечно, к отцу Шлемки. Его звали Янкель-портной.

Янкель-портной был очень польщен тем, что сам командир пришел к нему. Это была для него большая честь. Он сшил командиру брюки и отказался от платы.

— Такой человек, — сказал он, — вполне заслуживает, чтобы ему сшили пару брюк бесплатно.

Командир усмехнулся и крепко пожал портному руку.

Вскоре красным пришлось отступить и временно отдать город белым. Кто-то донес, что Янкель-портной сшил большевику бесплатно брюки. К Янкелю пришел шкуровец и приказал сшить ему брюки из его, Янкеля, материала. Портной сказал, что у него нет материала.

— Как нет?! — разбушевался шкуровец. — Для большевика, значит, есть, а для меня нет! — Вынул револьвер и застрелил портного. Как сидел Янкель-портной за машиной, когда вошел шкуровец, так и остался сидеть мертвым. Только голову опустил.

Вот что помнил Шлемка. Был тогда большой голод. Соседи посоветовали ему отправиться в город, поискать себе пристанища и начать торговать солью. Они собрали между собой деньги и купили ему мешочек соли. Шлемка положил мешочек на плечи и отправился на вокзал.

Свирепствовал мороз. Ветер, словно бешеная собака, преследовал Шлемку и кусал за икры.

На ступеньках, на крышах, на тендерах, на буферах:

Люди.

Мешки.

Лохмотья.

Кто-то помог Шлемке влезть на крышу. Он был счастлив. Безгранично счастлив. Он обменяет мешочек соли на хлеб и повезет хлеб больной сестре.

Поезд тянулся медленно, как ленивый вол. Проплывали сельские хаты, белые поля и леса. Издали хаты были похожи на скирды гнилой соломы.

Ветер все сильнее донимал Шлемку, обжигал лицо.

Шлемка, зажмурив глаза, хотел вздремнуть, но поезд внезапно рванулся вперед, дернул вагоны и ускорил ход. Пассажиров на крыше сильно встряхнуло. Шлемка еле успел схватить свой мешочек с солью, вскрикнул «мама» и скатился с крыши.

Было уже темно.

Шлемка бросился бежать за поездом, но ежеминутно проваливался в глубокий снег, по самый живот. Тогда он сел на снег и закричал.

Ему захотелось есть. Он вытащил из мешочка кусочек соли, попробовал и выплюнул.

Внезапно ему вспомнилось: Зисл Левин припрятал много хлеба, Шлемка сам видел это. Как только доберется до города, то сразу же побежит в Чека и все расскажет. С ним отрядят двух чекистов, чтобы отобрать у Левина хлеб. Уж он покажет этому мерзкому спекулянту, с маленькими мышиными глазками и потными мягкими ручками!

— Зисл! Сию же минуту клади спрятанный хлеб на стол! — И сразу же по матери его, и еще, и еще раз. — Прятать хлеб, когда люди подыхают, не имея куска макухи!..

И Зисл Левин выкладывает на стол двадцать хлебов, свеженьких, пушистых, подрумяненных. А Шлемка тотчас же отдает приказ:

— Арестовать его, этого негодного спекулянта! Расстрелять его надо, как собаку!

Но кругом тишина. Никакого Левина нет.

…Красноармеец остановился около ребенка, его подбородок задрожал, он поднял мальчика и пустился догонять своих. Они утопали в глубоком снегу. Пуля задела левое плечо красноармейца. Рука задрожала, как от электрического тока, но мальчика он не выпустил.

С большим трудом удалось привести в чувство Шлемку. Красноармейцы окружили мальчика и начали расспрашивать, откуда он, но найденыш погрузился в тяжелое забытье и в бреду кричал:

— Арестуйте его, этого спекулянта!

Красноармеец доставил мальчика в городской госпиталь, назвавшись его родственником.

Последний из четырех новоприбывших был поэт. Правда, своим внешним видом он ничем поэта не напоминал. Вместо гордо откинутых назад локонов, его голова была покрыта стригущим лишаем. Глаза его тоже были мало поэтичны: маленькие, зеленые, как крыжовник. Нос был короток. Писал он просто, не мудрил. Звали его Пейсах Гутман.

В первой же стенной газете, которая была выпущена детским домом, он напечатал свою автобиографию в форме эпической поэмы:

Имел в глухом местечке

Лавчонку мой отец.

Мы жили очень бедно —

Плохой он был купец.

Подумал мой папаша:

«Чем так мне торговать,

Не кинуть ли лавчонку

И в город убежать?»

Дальше в стихах говорилось о том, как отец автора стал мешочником. Ездил на крышах поездов, его несколько раз ловили, потом он заболел и умер. Жить мальчику стало очень тяжело, и нужда выгнала его на улицу. Потом Пейсаха привели к учителю Шраге, и тот взял его в детдом. Он скоро свыкся с детдомом, полюбил учителя Израиля.

Заканчивалась эта поэтическая биография так:

«Да здравствует наша жизнь! Да здравствует Советская власть, потому что только она одна заботится о нас!»

ПОЧКИ НАБУХАЮТ

Прошло три месяца, три вьюжных морозных месяца, а на четвертый высокий, могучий каштан под окном у Шраге стряхнул снег с ветвей и зазеленел.

Теперь дом насчитывал уже сорок ребят. Добрая половина из них — бывшие преступники. Шраге хорошо понимал это. В ближайшие дни он должен был привезти из Запорожья еще шестьдесят подобранных на улице. Тогда семья его будет состоять из ста человек.

«Ну и семейка!» — думал Шраге. Гордиться можно такой родней. Гордиться? Рановато! Не раз еще будет ему стыдно за своих детей, не раз еще придется оправдываться за проделки своих воспитанников.

Первым почувствовал весну Бэрл. Только-только отпустили морозы и неожиданно вышла из берегов речонка, залив половину предместья, как Бэрл совершил прогулку в город. Эта прогулка причинила Шраге немало неприятностей. На Московской улице увидел Бэрла, когда он подбирал «бычки» на тротуарах, инспектор Левман. Возвратился Бэрл домой поздно вечером, с большой шишкой на лбу. А на другой день пришла из милиции бумажка, в которой Шраге приглашали дать объяснение по поводу поведения его ученика Бориса Гринберга.

От Бэрла Шраге ничего не мог добиться. Тупое упрямство мальчика на этот раз перешло все границы. Только в районе милиции Шраге узнал подробности первой весенней прогулки своего воспитанника. Бэрл, оказывается; стянул на толкучке пару штанов. Его поймали и сильно избили.

По-своему воспринял весну Пашка. Весной на базар прибывают «римские гладиаторы». Они бьют себя по груди «двадцатипудовыми» гирями, делают «мост», то есть кладут на грудь доску и предлагают двадцати бездельникам стать на нее. Весной прибывают на базар «иллюзионисты из Тибета». Они глотают шпаги, иголки и вертят плоские тарелки на тоненьких палочках. Весной рынок заполняют «русские плясуньи» в широких разноцветных сарафанах и веселые гармонисты в блестящих сапогах. Все это очень любил Пашка. Любовь эту привила ему Казацкая слободка. Не раз он тогда еще завидовал клоунам из цирка, каждую весну появлявшимся в Курске. О, когда же и он станет таким великим артистом!

И вот теперь, когда только немного подсохло, Пашка по целым дням стал пропадать на рынке, не отходя до позднего вечера от разных базарных актеров.

Шраге был вне себя. Пробовал говорить с мальчиком, но Пашка не слушался заведующего. Весна растревожила его, он даже подумывал о том, чтобы уйти на лето из детдома. Шныряя целыми днями по рынку, он не умрет с голода. После смерти матери Пашка, уже немного научился «работать пальцами». Иное действие произвела весна на Бэйлку. Едва на тонких ветвях каштана появились зеленые почки, как она куда-то исчезла. Через несколько дней вернулась в новом платье. Каждый вечер теперь она подводила слегка глаза, пудрила маленький широкий носик и прогуливалась по Сумской. Бэйлка хотела быть взрослой, мечтала о молодом парне, который вел бы ее нежно под руку и заглядывал ей в глаза.

Залитые солнцем, высохшие крыши вызвали новые мысли и у Рохл, учительницы. Только теперь она вспомнила, что у нее больное сердце, а летом в городе ужасная жара и пыль. Больному человеку дышать нечем. А ей так нужен воздух! Израилю так же не мешало бы отдохнуть. Но где и как?

Набухшие почки высокого каштана принесли Шраге немало забот. Весна взбудоражила ребят. Дети уходили из дома на целые дни. Не запирать же в самом деле дверей! Нанять сторожа? Но это будет только раздражать детей Шраге решил созвать собрание воспитанников и обсудить положение сообща.

УЧИТЕЛЬНИЦА ГИНДА

Шраге уехал в Запорожье, Рохл заменяла его. На другой день после отъезда мужа на нее свалились сразу два события:

Бэрл убежал из детдома.

Прибыла новая учительница, Гинда Мурованая.

Первое событие не очень взволновало учительницу. Она почти не верила в перевоспитание Бэрла. Беспокоило только, что это известие будет неприятно Шраге.

Второй сюрприз пришелся Рохл совсем не по душе. Новая учительница, Гинда Мурованая, ей не понравилась. Явилась она в старой шинели, в запыленных сапогах. Очевидно, только что с дороги. Была среднего роста, с двумя ямочками на щеках, с чуть приплюснутым носом и темно-синими глазами. Волосы были подстрижены по-мужски и зачесаны кверху.

Она действительно только что приехала в город. Была на фронте. Теперь партийный комитет командировал ее сюда на работу.

С первых же дней Гинда Мурованая почувствовала, что ей трудно будет работать с Рохл. Ей не нравилось поведение учительницы Шраге, ее отношение к детям. Не то хотела бы видеть в детдоме Гинда. На этой почве стали происходить у нее столкновения с Рохл.

Началось с замечания, сделанного Гиндой одному из ребят в присутствии Рохл.

Однажды, не дожидаясь обеда, Гера подошел к Рохл:

— Тетя Рохл, я хочу есть.

Рохл пошла к себе в комнату и принесла мальчику из своего пайка кусок хлеба, намазанный патокой.

— Тебе не следовало просить у учительницы! — заметила Гинда Мурованая.

— Почему же? Ребенок хочет есть! — Рохл даже покраснела.

— Не всегда надо потакать детям.

— А я с вами не согласна.

— А если двадцать детей попросят у вас есть?

— Если моего собственного пайка хватит на двадцатерых, я его разделю между ними.

— Ну, а если не хватит?

Рохл промолчала.

— Надо отвыкать от этого, надо приучать ребят к тому, чтобы каждый ел тогда, когда ест весь коллектив.

ОДИН УБЕЖАЛ, А ПРИБЫЛО ШЕСТЬДЕСЯТ

Рассвет. Солнце еще не показывалось, когда жители Рыбной улицы увидели вереницу оборванных детей, тянувшихся по тротуару, как стадо гусей. Позади шел полный человек средних лет и внимательно следил за малышами. Это был учитель Израиль с детьми, привезенными из Запорожья. Рахитичные головы, точно кувшины из-под молока, раздутые водянкой животы. Шестьдесят длинных теней слонялись по детскому дому.

Несколько дней спустя эти тени приобрели вид живых людей: их выкупали, остригли, соскребли с тел кору грязи.

Бэрл шатался по рынку. Лето — лучшее время для беспризорного. Летом рынок принадлежит ему. Ярмарка существует для него. Толкучка тоже. Только для его развлечения выступают «иллюзионисты из Тибета» и веснушчатые гармонисты, ради его удовольствия ссорятся торговки.

На рынке Бэрл встретил своего давнишнего приятеля — кудрявого Йошку Кройна. У обоих в руках были теперь длинные тонкие палочки с гвоздями на концах. Ребята забрасывали эти палочки, как удочку, на селянские возы и тащили оттуда что попадется.

При каждом «улове» Йошка от удовольствия жмурил глаза: «Лафа!»

— Не следует, Израиль, так близко принимать это к сердцу. Ведь имеешь дело с уличными детьми. Еще не раз они будут убегать. Ну, сбежал Бэрл, что из этого? Надоест шляться по рынку и вокзалам — вернется. Конечно, кого-нибудь обкрадет, иначе и быть не может. Ты ведь знаешь их натуру. Тесно им здесь! Только на улице они чувствуют себя свободно.

Израиль молчал, нервно потирая руки. Кто-то постучал в дверь.

— Войдите!

Вошла Гинда Мурованая. Она села против Шраге, упершись локтями в колени.

— Что вы думаете о Бэрле, товарищ Шраге?

— А вы?

— Что же мне думать? Необходимо разыскать его, тут не может быть двух мнений.

Рохл искоса взглянула на Гинду.

Шраге решил пойти к Горбатому мосту: вспомнил, что там часто бывал Бэрл. Он шел по Набережной улице и все время смотрел на узкую извилистую речонку, высыхающую, как вылитые помои.

Из-под моста при его приближении вынырнул мальчик в потертом пиджачке без рукава. Они узнали друг друга.

— Ищешь своего воспитанника? Поминай как звали!

Мальчик плюнул сквозь зубы и показал на далеко отлетевший плевок.

Шраге хотел было схватить нахального мальчишку за шиворот, но Йошка увернулся и мигом исчез.

Шраге остался один. Он облокотился на перила моста и стал смотреть на воду. «Хорошие парни могли бы выйти из этих детей, — думал он, — умные, способные люди, но улица превратит их в преступников».

Он направился на Благовещенский рынок. Если не здесь, под мостом, то там уж наверное найдет Бэрла. Был жаркий день. Пока Шраге поднимался по Черноглазовской улице, у него вспотел лоб. Он перерезал Сумскую и спустился к рынку по Бурсацкому спуску. У самого рынка, на мосту, сидел, поджав под себя ноги, слепой нищий. Возле него — двое босых детей. Отец вертел ручку лиры и хриплым голосом пел:

Як умерла ма-а-ти,

Осталися рі-дні.

Як мати умерла-а-а-а,

Осталися бі-і-дні…

После каждого куплета нищий спрашивал у детей:

— Люди идут?

— Идут…

— Милостыню дают?

— Нет.

Тогда он запевал снова:

Як умерла ма-а-ти…

В нескольких шагах от него сидела нищенка и однообразно покачивалась, точно заведенная. Она выкрикивала одну и ту же фразу:

— Подайте, не минайте!.. Подайте, не минайте!..

А из глубины рынка сюда доплывали звуки гармонии. С гармонией конкурировала шарманка, а с ними обеими, заглушая их, соревновался мощный тенор, резко отдаваясь в ушах Шраге:

Маруся отравилась,

В больницу ее везут…

Шраге заблудился в лабиринте корзин. К нему пристала торговка:

— Молодой человек! Молодой человек! Вот яблоки! Таких яблок вы никогда не ели!

Другая старалась хриплым голосом перекричать конкурентку:

— Нет! Вот где яблоки! Возьмите, молодой человек! Попробуйте! За пробу денег не беру.

Кто-то толкнул Шраге корзиной в бок. Это угостила его, пробегая, толстая семипудовая баба. Она бежала, вопя истошным голосом:

— Жулик! Держите! Держите!

Кудрявый паренек бросился ей под ноги. Торговка растянулась. Но товарки ее кинулись к воришке, окружили, отрезали путь к бегству.

Поймали…

Это был низенький мальчик, с пепельными глазами, орлиным носом и длинными, цепкими руками. Две торговки держали его под мышки, а остальные поочередно били по щекам.

— Ах ты, жулик этакий!

— Убивать их надо, этих мерзавцев, пока не выросли! Житья от них нет!

— Дайте ему хорошенько! Дайте ему пару тумаков в бок! Что вы стесняетесь!

Мальчик не выдержал и злобно плюнул одной из баб в лицо. Торговки остервенели. Мальчика едва не задушили тут же. В эту минуту в круг ворвалась семипудовая баба с корзинкой и, пыхтя, закричала:

— Поймали? Нет, что вы на это скажете, а? От горшка три вершка, и уже… ах, чтоб ты не вырос! Я стою себе, считаю деньги, а он подбегает с каким-то еще. Один выхватил деньги, а другой — корзинку. Где мои пятнадцать рублей?

— А я откуда знаю? — дерзко ответил мальчик. — Что я, бог, что ли?

Кто-то в кругу рассмеялся.

— Бедовый мальчишка!

— Он еще смеется, этот мерзавец!

Шраге побежал на шум. Поднявшись на цыпочки, заглянул из-за плечей в середину круга. На мгновение оторопел, а потом стал пробиваться к мальчику.

— Бэрл, почему ты ушел из детдома?

— Вот они, их воспитатели!

— Чтоб они сгорели вместе со своими воспитанниками! — посыпалось из толпы.

Шраге не отвечал. Лицо его пылало…

— Пустите его! — вырвал он мальчика из рук торговки. — Вы не имеете права бить ребенка.

— Чем таких детей иметь, лучше жизни решиться. От таких детей удавиться впору!

Свисток милиционера разогнал торговок.

…Домой Шраге вернулся к вечеру. Долго не мог прийти в себя. Жена подала обед, но он не прикоснулся к еде.

— Оставь меня, Рохл!

— Ну, — робко спросила она, — нашел?

— Да, — нервно ответил Шраге.

— Где же это сокровище?

— В районе. Успел обворовать кого-то. Сидит. Позже пойду за ним. Его выпустят под мою ответственность.

— Израиль! — взволнованно воскликнула жена. — Ты сам накликаешь на себя несчастье. Уверен ты, что он завтра не сбежит снова? Можешь поручиться, что завтра он не попадется опять в краже?

Шраге молчал.

Ночью он обходил комнаты, где спали новые ребята, привезенные из Запорожья. Он подходил к каждой кровати: одному поправит подушку, другому прикроет ноги.

ПРОШЕЛ ГОД

Прошел год.

Стены выбелены.

Стены говорят:

«Один за всех и все за одного».

Один, учитель Шраге, бегает, суетится, спорит, бранится — все за них, за всех. И эти все тоже бегают, тоже суетятся, но никто из них не беспокоится об этом одном, который мечется по целым дням из учреждения в учреждение, оттуда за дровами, за пшеном, хлебом, обувью, книгами — и все это с ордерами в руках, с обрывками измятой бумаги, испещренной кругом разными закорючками.

«Товарищу Шраге из детдома номер… выдать то-то и то-то…»

Очень редко голова его отдыхает от суеты повседневных забот. Поздно ночью остается он наедине с собой. Изредка делает записи в дневнике. Он записывает в тоненькую тетрадь выдающиеся события из жизни детского дома, чтобы видеть путь, который проделала его семья.

Вот он вернулся после ночного обхода спален. Растворил окно, подсел к столику. Неполный месяц ныряет в небесных высотах. Шраге перелистывает тетрадь, читая свои записи, и улыбается.

«…19 марта. Понемногу, шаг за шагом, дети избавляются от уличных замашек. Постоянная беготня, заботы, суета не дают возможности поработать над собой.

…9 апреля. Сегодня вечером Бэйлка зашла в спальню мальчиков. Бэрл в это время строгал из дерева игрушечную кроватку. Между ними произошел диалог:

Б э й л к а. Для кого эта кроватка?

Б э р л. Если ляжешь спать со мной, то для тебя.

Необходимо завтра же как-то реагировать на это.

«…10 апреля. Было общее собрание по вопросу: Бэрл — Бэйлка. Собрание серьезное и напряженное. Да, дети знают многое, чего не следовало бы им знать.

…22 июня. Дети жалуются: снова пшенный суп и пшенная каша. Что я могу поделать?

…6 июля. Пробовал объяснить детям некоторые явления природы. Жизнь птиц. Трудно отвлечь: их мысль от привычного русла.

…7 августа. Мне не нравятся отношения Рохл и Гинды.

…20 августа. Вчера водил детей на художественную выставку. Увидев бронзовую фигуру нагой женщины, Бэрл начал толкать Файвла в бок. Девочек скульптура смутила. Они ведь никогда не видели настоящих произведений искусства.

…10 сентября. Сегодня беседовал с детьми о…»

…После блеклой осени наступает морозная зима, потом солнечная весна и кудрявое лето… И снова падают листья.

Прошел еще год.

ЗВЕНО ВТОРОЕ

ЮДКА ГРАК

На углу Ленинской улицы, на полуобгоревшей стене, висит вывеска с криво написанными еврейскими буквами:

«Комсомольский клуб «Восход»

Длинный указательный палец, нарисованный рядом со словом «Восход», показывает вправо. А когда сворачиваешь вправо, такой же палец направляет в третий этаж облупленного дома с выбитыми стеклами. Весь клуб состоит из одной длинной комнаты. Хозяин бежал с немцами, оставив в наследство своим преемникам большую деревянную икону божьей матери, скверную копию «Бури» Айвазовского, портрет Тараса Шевченко и пустой пузатый сундук.

Портрет поэта новые хозяева оставили на стене, прицепив к нему красную ленту; всех же остальные, упомянутых выше, им едва хватило на то, чтобы два раза протопить круглую капризную румынку. И сразу же, как только хмурая печка проглотила остатки божьей матери, новые хозяева забыли о своих предшественниках.

Клуб был открыт днем и ночью и всегда переполнен. Серые шинели, кожаные куртки, потертые кацавейки, дырявые башлыки. Хозяевами тут были парни, недавно вернувшиеся с фронтов, ребята из предместий, подростки из интерната. Тут они ели, спали, дискутировали, препирались с сионистами, которые иногда пробирались в клуб. На Ленинской улице всегда звучали комсомольские песни.

Весной клуб провел субботник древонасаждения. Ребята из клуба вместе с руководителем рассыпались по всем улицам с молодыми деревцами в руках и с лопатами за спиной.

Шраге стоял на Пушкинской улице. Весеннее солнце скользило по крышам. Он снял пальто и глубоко вонзил лопату в землю. Рядом работал Юдка Грак, парень на две головы выше Шраге, с продолговатым лицом, ровным тонким носом, полудетскими губами и редкими веснушками на лице. Учитель вытер платком пот со лба, потом провел им по слезящимся глазам.

— Ах, хорошо! — зажмурился он на солнце.

Парень молча погружал лопату в землю, солнце сверкало на металле. Потом Юдка ходил вокруг посаженных деревьев и любовно оглядывал их. Шраге это понравилось.

— Товарищ Шраге, — обратился вдруг Юдка к учителю, — почему вы не взяли с собой несколько старших ребят?

В самом деле, почему он их не взял? Конечно, это было бы для ребят большим развлечением. Впрочем, разве можно их выпустить на центральные улицы? На них еще нельзя всецело положиться…

— Почему так?

— Да потому, что это дети улицы.

— Кстати, где находится ваш детский дом?

— Неподалеку отсюда.

— Надо было бы как-нибудь к вам заглянуть.

— А что же! Тебе не мешало бы связаться с детским домом и провести там кой-какую работу среди старших ребят.

— Мне? — удивленно переспросил Юдка.

— Тебе.

— Что же, к примеру, я мог бы там делать? У меня ведь нет никаких педагогических способностей.

— Быть для них просто товарищем. Прочитал бы им газету, провел беседу по политграмоте.

Юдке понравился совет учителя.

— Это можно.

— Больше пока и не требуется.

— Согласен. Когда же зайти?

— Да хотя бы и завтра.

— С места в карьер, значит.

Они снова принялись за работу. Молодые деревца покачивались от легкого ветерка.

Пятнадцатого апреля в городе состоялся футбольный матч. Это было самое интересное состязание за последние годы. Играли команды Одессы и Харькова. Под бурные аплодисменты выбежала шеренга одесских футболистов, за ними шеренга харьковских.

Матч начался. С первой же минуты стало ясно, что побеждают одесситы. Прекрасная распасовка, мастерское умение держать мяч, удивительная игра и классическая защита голкипера — все это свидетельствовало о том, что Харьков имеет сильного «противника». Особенно выделялись правый инсайд и прекрасный голкипер. На шестой минуте одесситы уже дают штрафной удар по воротам Харькова, но мяч пролетает над воротами. Левый край Харькова ловко ведет мяч к воротам одесситов, голкипер выбегает ему навстречу и вовремя отбивает гол. На шестнадцатой минуте одесситы прорывают линию защиты и сильно бьют по воротам харьковской команды. Харьковский голкипер не успевает схватить мяч, и ловкий инсайд, подскочив, забивает головой первый гол «противнику».

Победа на стороне одесситов.

За несколько минут, в результате блестящей пасовки харьковских хавбеков, центр харьковчан подводит мяч к одесским воротам, и счет выравнивается 1:1.

Первый хавтайм заканчивается с результатом 2:2… плюс два выбитых стекла и одна разбитая люстра, потому что матч происходил не на стадионе, а в узком зале детского дома. При этом играли не настоящим мячом, а мокрой тряпкой, перевязанной веревкой.

Одесский арбитр, Пашка Сито, дал свисток, и начался другой хавтайм.

— Пас.

— Пас.

— Шут.

Мокрая тряпка ежеминутно взлетала в воздух и лепила блины на белом потолке. Вдруг вошел учитель Израиль с Юдкой Граком.

Играющие застыли на месте. Шраге улыбнулся. Юдка Грак спрятал усмешку в маленьких глазах.

Учитель неожиданно свистнул и поднял руку кверху.

— Игра закончена. Вот я привел вам товарища. Запасной футболист! Да и, кроме футбола, кажется, кое-что знает. Поговорите с ним сами.

Шраге вышел.

Футболисты хотели было продолжать другой хавтайм, но Юдка отобрал тряпку.

— Хватит с вас на этот раз. Поговорим лучше.

Вряд ли кто-нибудь послушался его, если бы ребят не заинтересовало, кто этот парень и зачем он явился к ним.

— Значит, так… — сразу начал новый воспитатель. — Чуть было не забыл: меня зовут Юдка, — так и зовите меня. Юдка — и всё.

— Чудак! — выпалил кто-то.

— Так вот, — продолжал Юдка. Он собирался еще что-нибудь сказать, но ничего не клеилось.

Юдка Грак — горячий парень. Он думал, что стоит ему явиться к детям и начать рассказывать им о международной политике, как это сразу увлечет их. Но, как видно, это было не так.

Юдка Грак, несмотря на свои восемнадцать лет, прошел уже серьезный жизненный путь. Когда деникинцы заняли город, Юдка помогал расклеивать листовки подпольного партийного комитета.

Разговор не ладился. Почему — Юдка и сам не мог понять. Потому ли, что он ребятам помешал закончить игру, потому ли, что не сумел подойти к ним. Он провел рукой по стриженой голове и внезапно поднялся со стула.

— Знаете что, пойдемте, я вас научу новой игре. Кто же играет в футбол тряпкой, да еще в комнате! Чудаки вы, а не футболисты.

И, выйдя во двор, предложил Бэрлу бегать взапуски.

Новый воспитатель пустил в ход свои длинные ноги. Ребята смотрели и смеялись. Теперь он им понравился.

— Вдох, выдох!

— Вдох, выдох!

Юдка Грак ходил по залу в одних трусиках. Его волосатые длинные ноги резко бросались в глаза. Дети выстроились в четыре шеренги и по команде приседали.

— Вдох, выдох!

— Вдох, выдох!

«Эти упражнения, — думал Юдка, — со временем помогут укрепить дисциплину и в кружке политграмоты».

— Смирно!

Ребята вытянулись в струнку и подчеркнуто выпятили груди, стараясь показать, что они не отличаются от настоящих красноармейцев.

— Теперь прыжки. — Юдка протянул веревку, и дети принялись прыгать через нее.

Бэйлка подбежала к веревке, взмахнула руками, но за несколько сантиметров от веревки задержалась.

— Юдка, я не могу прыгать. У меня слишком узкая юбка.

Бэрл отпустил скверную шутку.

Круглое лицо Бэйлки вспыхнуло. Она опрометью выскочила из зала. Юдка Грак провел рукой по голове и выглянул в окно.

В конце урока в зал вошел Шраге. Высоко в руках он держал кружку, как держит маленький ребенок флажок, чтобы все видели.

— Дети! — воскликнул он и начал вертеть кружку перед их глазами. Отблески от жести падали на стену.

— Ребята, угадайте, из чего это сделано?

Дети удивленно смотрели на Шраге.

— Даже пустая жестянка из-под консервированного молока не должна пропадать даром! — победоносно воскликнул он, все еще поворачивая кружку в воздухе. Лицо его сияло. Он радовался своему изобретению. — Ну, кто хочет со мной делать кружки?

Дети молчали.

— Никто не хочет? — моргнул он глазами и перестал вертеть кружку. — Значит, никому не нравится моя работа? Что ж, хорошо. Сделайте лучше! — И положил кружку в карман.

Он направился к выходу, но тут подскочил Бэрл, выхватил у него из кармана кружку и подбросил кверху.

— Тоже работа! — воскликнул он. — Покажем-ка ему, ребята, как нужно делать кружки.

В тесной рабочей комнате застучали молотки. Десятки ножниц резали жесть, как бумагу, в углу гудел примус. Бэрл ходил с клещами в руках, словно настоящий мастер. В рабочей комнате было весело и шумно. Работа увлекла детей.

— Хороший дипломат, — усмехнулся про себя Юдка Грак, — хороший дипломат этот Шраге, черт возьми!

Спустя несколько дней состоялся первый урок политграмоты. На столе лежала тоненькая книжка, отпечатанная на плохой газетной бумаге. Юдка Грак перелистывал книжку и проводил рукой по стриженой голове:

— Значит, так…

ДВЕ ЗАПИСОЧКИ

Вечером Шраге нашел у себя в комнате две записки.

Одна:

«Учитель Израиль!

Поговорите с Бэрлом, чтобы он перестал заглядывать в спальни девочек. Это некрасиво и даже грубо. Кроме того, скажите ему, чтобы он не давал воли рукам, иначе мы ему объявим бойкот.

Группа девочек».

Другая:

«Учитель Израиль!

Не верьте сплетням, которые распространяют девочки про Бэрла. Это все басни, в которых нет ни капли правды. Лучше вы им посоветуйте поменьше кривляться перед зеркалом. Просто тошнит от них. А Бэрл ни в чем не виноват. Это под него подкапывается девочка X.

Группа мальчиков».

Шраге несколько раз перечитал обе записки. В первой он узнал почерк Бэйлки, во второй — Бэрла.

«Да, в Бэрле сохранилось еще много уличной грязи. Он может причинить немалый вред детдому».

Большой грузовой автомобиль проезжает по улице. Грохот его отдается в комнате. Кажется, что сейчас автомобиль въедет сюда. Слышно, как пыхтит мотор под окнами.

«Дети начинают созревать, — думает Шраге. — Записки как нельзя лучше свидетельствуют об этом».

Конские копыта застучали по шоссе.

У автомобиля лопнула шина, выстрел прозвучал в комнате, шум разогнал мысли.

Во время обеда Бэйлка нашла под тарелкой записку.

«Ты могла бы нравиться парням, если бы не была ябедой».

Бэйлка спрятала клочок бумаги за пазуху. Пшенная каша ее так и застыла на столе. Среди обеда она вышла, нарочно согнувшись, чтобы подумали, что ей нездоровится, ушла в спальню и бросилась на постель. Черные волосы ее закрыли почти всю подушку. Ей казалось, что глаза у нее точно засорены, вот-вот потекут слезы.

«Что он пристает ко мне!»

Бэрл бесшумно открыл дверь и тихими шагами вошел в комнату. Мальчик подошел к кровати и хотел было сразу обнять Бэйлку, но вдруг остановился. В комнате было тихо. На потолке, у лампочки, билась муха. Бэйлка не поднимала головы. Она была уверена, что вошла одна из девочек.

Бэрл стоял у постели и не знал, что делать…

Уйти или оставаться?

Он непривычно для себя растерялся. Его орлиный острый нос сразу утратил обычный заносчивый, гордый вид. Пепельные глаза забегали.

Девочка повернулась на спину и неожиданно увидела Бэрла. Она испуганно раскрыла глаза, будто перед ней внезапно предстал разбойник. Однако молчала. Муха, трепетавшая над лампой, запуталась в паутине и громко зажужжала.

— Бэйлка, — неожиданно для себя очень мягко сказал Бэрл, — не сердись на меня.

Девочка резко повернулась к нему спиной и снова зарылась с головой в подушку. Он еще минуты две постоял над ее кроватью и вдруг начал гладить ее волосы.

— Бэйлка…

— Если ты сию же минуту не выйдешь из спальни, я закричу.

Бэрл, подавленный, вышел. Впервые в жизни он чувствовал себя таким униженным. Его никто не оскорбил, не выбранил, и все же он готов был стекла бить от гнева. Он ее любит, он ей дурного слова не сказал, за что же так укоряли его ее глаза? Глаза осуждали его. Для него это было хуже всякой брани.

Бэрл как-то весь изменился теперь. Сердце его переполнено нежностью. Он стал вежлив, рассчитывал каждое движение. Все, что он делал, он сперва обдумывал, боясь, что это не понравится Бэйлке и она будет смеяться над ним.

Но Бэйлка его избегала. Она старалась даже не разговаривать с ним. Мальчик терпел, хотя все больше раздражался. Он снова начал приставать к Бэйлке. Едва только она проходила мимо, он сразу начинал говорить о ней с ребятами, умышленно громко, чтобы она слышала. Но ее уши оставались глухи к его словам. Однажды он подставил ей ножку, и она упала. Тонкая струйка крови потекла из носа. Бэрл хотел поднять девочку, но она с силой оттолкнула его и заплакала. Рохл Шраге случайно была в это время в зале. Она увидела Бэйлку, и тени под ее глазами еще больше углубились и потемнели.

После этого случая Бэйлка открыто объявила Бэрлу бойкот.

МАТЬ И ТОВАРИЩ

Гинда Мурованая одна в зале, читает газету.

«Непобедимая Красная Армия разбила остатки белогвардейских банд».

Крупный шрифт мелькает перед глазами. Гинда перечитывает заголовок несколько раз. Вспоминает… Разбитые теплушки… Санитарные койки… Контуженные головы… Отрезанные ноги… Крестьяне, рабочие, босые, плохо вооруженные, выступили против обмундированной, оснащенной армии — и победили.

«Непобедимая Красная Армия разбила остатки белогвардейских банд», — снова читает Гинда. Глаза ее улыбаются.

— Молодцы, ребята! — громко восклицает Мурованая, хотя в зале никого, кроме нее, нет. Еще так недавно пули летали над ее головой. Жизнь висела на волоске. Тоскует ли она по этому времени? Здесь, в детском доме, ей тесно.

Воспитывать детей улицы — не легкое дело. Да и как воспитывать их. Водить хороводы, рассказывать сказки, как делает Рохл, — это ли нужное воспитание?

Нет, этого мало. Рохл не воспитает боеспособного поколения. Или, может быть, она, Гинда, ошибается? Может быть, эти методы хороши? Рохл — только мать, а не воспитательница, и дети привыкли к ней, как к матери. Она вникает в каждую мелочь. Но здесь не родителями нужно быть, а командирами. Да, да, командирами! Нет, не то. Надо быть товарищами, старшими товарищами этих детей. Да, но ведь тогда от них не добьешься послушания… Надо уметь сочетать все: быть и матерью, и командиром, и товарищем. В роли матери хороша учительница Рохл. Когда захворает ребенок, она не покидает его ни на минуту. Таков и Шраге. Он дежурит по ночам в спальне мальчиков и хорошо знает, кого из детей когда нужно разбудить.

Кто же он? Отец? Командир? Товарищ? Учительница Шраге, конечно, будет доказывать, что прежде всего надо иметь сердце, материнское сердце. Надо согреть их, этих беспризорных сирот. Нет. Они уже не сироты. И не беспризорные.

Газета лежит на коленях, Гинда прочла ее. Теперь газету читает солнце.

«Непобедимая Красная Армия разбила остатки белогвардейских банд».

— Молодцы, ребята! — Солнце улыбнулось и проплыло по жирному квадратному шрифту.

В доме напротив молодая женщина играет на пианино траурный марш Шопена. Клавиши плачут под ее пальцами.

«…Не плачьте над трупами павших бойцов». Имена погибших героев никогда не забудутся… Гроб среди цветов. Нежные звуки шопеновской музыки долетают в зал.

Гинда Мурованая вслушалась в музыку. Вспомнились бесчисленные жертвы, бесчисленные герои революции, погибшие где-то в глубоких снегах. Хоронили их просто, без музыки, без траурных маршей. Засыпали снегом и шли дальше…

Женщина все играла…

Но вот Гинда гордо подняла голову и встряхнула короткими стрижеными волосами.

Нет, не по душе ей мягкосердечная учительница Рохл, которая может упасть в обморок при виде царапины на пальце у ребенка!

МАЛЕНЬКИЕ МУЗЫКАНТЫ

Шраге где-то выпросил для детдома пианино. Первым на нем заиграл Бэрл. Он комфортабельно расположился на стуле, оперся на спинку, поднял ногу и ударил ею по клавишам. Пианино дико взвизгнуло, странное гудение пронеслось по залу. Мальчику это понравилось, он повторил еще раз. Нога бесцеремонно гуляла по клавишам, пианино ревело басом, пищало фальцетом, горько плакало диезами и бемолями.

Вторым играл на пианино Пашка. Впервые видел он такой инструмент. Желая получше разузнать, откуда выходят звуки, он несколько раз обошел вокруг пианино, поднимал крышку. Хорошенько разглядев, уселся на стул и начал обеими ладонями колотить по клавишам.

— Вот как! — в восторге закричал Пашка и продолжал хлопать ладонями по клавиатуре.

Третьим уселся за пианино Гера. Ему уже как-то приходилось видеть пианино. Поэтому он с видом знатока нажал высокую педаль и одним пальцем правой руки начал стучать по клавишам. В звуках этой музыки он слышал определенный мотив и даже стал напевать его.

Вскоре Шраге пригласил учительницу музыки, тетю Соню, высокую плотную женщину с белокурыми крашеными волосами. Сначала учились все. От мала до велика, даже учительница Шраге. Но скоро школа Бейера отбила охоту у музыкантов, и в детдоме осталось только несколько пианистов: Гера, Берта, Шмулик и Пашка. Среди этих четырех особенно выделялся Гера. Он был несколько глуховат, и учительница должна была сидеть совсем рядом.

— Руки надо держать свободно! — кричала она ему.

Но вскоре Гера усвоил науку тети Сони. Его пальцы начали приобретать гибкость. Через некоторое время он стал ярым пианистом, его нельзя было оторвать от инструмента.

…Глубокая ночь.

Все спят.

Кажется, будто и дом дремлет, укрывшись запертыми дверьми и окнами. Внезапно Гера проснулся, словно вспомнил о чем-то, и бросился в зал к инструменту. Синяя молодая летняя ночь заглядывала в окно, звезды одна за другой потухали на ясном небе. Гера задумчиво сидел у инструмента и о чем-то мечтал, тщетно стараясь поймать мелодию, которая только что его пленила. В коридорах было пусто и темно. Весь детдом легко дышал во сне. Вдруг Гера заерзал на стуле и открыл пианино. Пальцы быстро побежали по клавишам. Луна сквозь окно заглянула в зал и тоже стала перебирать клавиши.

Шраге на цыпочках, в одном нижнем белье, вошел в зал.

— Гера! Это ты! Что ты делаешь? Ты ведь всех разбудишь!

Игра не прекращалась.

— Гера, перестань! Слышишь, что тебе говорят? — Шраге тяжело дышал. Подошел ближе, точно собираясь закрыть крышку пианино.

Мальчик ничего не видел и не слышал, его пальцы легко бегали по клавишам. Плавная мелодия звенела среди глубокой ночи, гулко отдаваясь во всех уголках дома.

— Учитель Израиль, это я сам только что придумал!

Гера играл, и звуки плясали по серому залу детдома.

Шраге стоял среди зала и молчал. В его ушах звенела мелодия. Полные губы улыбались, серые глаза от волнения блестели. Он подошел к мальчику, обнял его за плечи и крепко прижал к себе.

Через несколько дней Геру определили в музыкальную школу.

Вторым определили туда Пашку.

В знойный летний день мальчик впервые переступил порог школы. Директор удивленно оглядел босые ноги, оставившие пыльные следы на сверкающем паркете, короткие несуразно-широкие шаровары, потертую каракулевую шапку, надвинутую на глаза, и сердито спросил:

— Что тебе здесь надо, мальчик?

Мальчик показал свои документы. На круглом белом лице директора мелькнула тонкая, ироническая усмешка. Он процедил сквозь зубы только одну короткую фразу:

— В тот зал иди.

Мальчик вошел.

В зале сидели несколько десятков девушек с напудренными носиками и юношей, подчеркнуто галантных; они ожидали экзамена. Блестела крышка рояля. За столиком сидели профессора и учительницы музыки.

— Розенкранц, — вызвал старенький профессор. Голос у него точно выходил из подушки.

К роялю подошла русая девушка, лет семнадцати, в очках, с длинными косами. В руках у нее была папка с нотами, которую, по-видимому, ей подарили перед вступлением в школу.

— Ну-с, что вы нам сыграете? — спросила одна из учительниц, полная женщина с пухлыми щеками. На правой щеке у нее темнела черная искусственная мушка; две длинные булавки торчали из ее фетровой шляпы.

— Этюд Черни, фугу Баха… — девушка немного смутилась и не выпускала папку из рук.

— Пожалуйста.

Девушка села на самый кончик стула, поставила ногу на педаль, и тонкие ее пальцы быстро забегали по клавишам. Она заметно нервничала, хотя и хорошо подготовилась к экзамену.

— Достаточно.

Девушка сошла с подмостков.

— Сито! — вызвал тот же придушенный голос старого профессора.

— Я.

Восемьдесят глаз впились в нового пианиста.

— Ну-с, что вы умеете? — Та же мушка на краю щеки и две булавки на фетровой шляпе кольнули его глаза.

— «Интернационал», «Яблочко», «Дер ребе Эли Мейлих». Все только одной правой рукой, — ответил мальчик.

У старой женщины от этого ответа лорнет упал на колени.

— Пожалуйста.

Мальчик подвинтил немного выше сиденье стула, свободно уселся на нем, поставил сразу обе ноги на все педали и громко и уверенно проиграл подряд весь свой скромный репертуар.

— Достаточно.

Мальчик ушел на свое место.

Никто не проронил ни слова. В зале стояла тишина. И все же Пашка ясно чувствовал насмешку.

Однако в музыкальную школу его приняли.

Гера оказался способным музыкантом. С тех пор как начал учиться, он сделался гораздо серьезнее, молчаливее. Большую часть дня проводил за роялем. Мальчик очень полюбил музыку. У рояля он забывал обо всем. Ему казалось, что в каждой новой вещи, которую играл, он слышит живые слова, различает голоса мужские, женские, детские.

Он считался одним из лучших учеников музыкальной школы.

Гера и Пашка учились у одной учительницы. Ее фамилия была Скула-Соколовская. Это была та самая женщина с мушкой на правой щеке, которая их экзаменовала.

Занимались у нее дома.

В комнате было опрятно и уютно. На окне несколько вазонов. Все сверкает. И чистый пол, и накрахмаленные занавески на окнах, а особенно — всегда открытая крышка рояля. Со стены над роялем задумчиво смотрит Людвиг Бетховен, с всклокоченными седыми волосами, с белым широким галстуком.

Дома Скула-Соколовская выглядела совсем иначе. Ее надменность, внешний лоск, величественность движений — все это совершенно исчезало. Дома она ходила в комнатных туфлях. Часто, рассердившись на ученика, она хваталась за голову и, держась за свои редкие седоватые волосы, отбивала такт ногой.

— Фальшь! Фальшь! Фальшь! Сито, перестаньте играть! Неужели вы сами не чувствуете диссонанса! Ваша музыка так режет слух, что кажется, будто стадо свиней хрюкает в комнате. О чем вы всегда думаете во время игры? На сегодня достаточно! Идите домой! Пианиста из вас никогда не выйдет. Надо уметь высидеть у рояля три часа, четыре часа… и еще больше, вот как ваш товарищ Гера. А вы посидите полчаса, затем начинаете барабанить ваши милые песенки. Вам велят выучить этюд Черни, а у вас в голове «Яблочко». Нет, из вас пианиста не выйдет!

После такого разговора учительница обычно садилась к роялю и начинала играть вторую сонату Бетховена. Мальчики еще не понимали этой сонаты, но учительница исполняла ее всегда так задушевно, так бывала увлечена игрой, что им представлялось, будто они плывут по широкому морю…

Учительница оказалась права. Пианиста из Пашки не вышло. Пророчества учительницы постепенно уничтожили в нем веру в себя, как в «вундеркинда», веру, которую вселила в него Рохл.

Он бросил школу.

В детский дом на Максимилиановской улице пригласили учительницу танцев. Узнав об этом, девочки начали просить Шраге, чтобы пригласили учительницу и к ним. Шраге убеждал своих питомиц, что в этом особенной необходимости нет. Гинда Мурованая была против, Юдка Грак тоже. Но девочки не давали учителю покоя. Они послали делегацию к Рохл и с ее помощью добились своего.

Учительница танцев была красивая женщина, с густыми черными, коротко подстриженными волосами, с тонкими шелковистыми бровями и синими глазами, высокая, стройная. Когда она впервые закружилась, и платье ее раздулось, как большой зонт, все девочки точно застыли на месте. В детском доме распространилась эпидемия танцев: в кухне, столовой, коридоре — везде можно было наткнуться на танцующих девочек. Но ни у одной из них платье не раздувалось зонтом, потому что все они носили узкие юбки.

В танцах особенно отличалась Бэйлка Динор, и ее отдали в балетную студию.

Студия совершенно изменила девочку. С первых же дней Бэйлка начала говорить в детском доме только по-русски. Она стала часто смотреться в зеркало, оглядывать свои волосы, фигуру, выделывала ногами замысловатые па. Она старательно пудрила нос и подводила брови. Движения ее стали свободнее. Походка изменилась: теперь тонкий корпус девочки раскачивался при ходьбе, как качается молодая березка от ветра.

Айседора Дункан, великая мировая танцовщица! Если бы вы знали нашу Бэйлку Динор!

Бэйлка Динор — «последовательница» школы Айседоры Дункан. Она тоже танцовщица-босоножка. Просыпаясь, она заворачивается в простыню и принимается танцевать на кровати. Простыня вздувается, как большой открытый зонт. Наконец-то она научилась подражать в этом учительнице.

Спать Бэйлка ложится с танцами. С танцами же и к столу подходит, танцы ее опьяняют. Она ходит танцуя, бегает танцуя и даже стоя на месте как будто танцует. Пляшут ее руки, плечи, голова. Она изгибается всем телом то влево, то вправо. Она вытягивает правую руку вперед, левую откидывает назад и пытается удержаться на носке. Она готова жизнь отдать за танцы.

Ах, Айседора Дункан, если бы вы знали нашу Бэйлку Динор!..

Шраге чувствовал в увлечении танцами какую-то опасность для Бэйлки и для всего детдома, но решил некоторое время выждать.

Ждать ему пришлось недолго.

В один из дней Бэйлка исчезла из детдома.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Бэйлку затащила к себе на дачу, на именины, подруга.

Свежий букет хризантем стоял на столе. Свежая скатерть слепила глаза белизной. На продолговатом блюде лежал жареный поросенок. Вокруг поросенка, как часовые, выстроились бутылки с вином. Хрустальная ваза была наполнена печеньем.

Бэйлке никогда в жизни не приходилось есть ничего подобного.

Гостей было мало. Почти одни родственники. Вертелся тут какой-то молодой человек в новом костюме цвета «кофе с молоком» и с золотым передним зубом. Он усердно ухаживал за Бэйлкой, то и дело поднося ей печенье.

— Попробуйте, Изабелла.

После ужина, за которым гости порядком выпили, юноша сел к роялю и начал играть, сам себе подпевая, какую-то пошлую песенку.

Тучный низенький еврей, с острой бородкой, красным лицом и желтыми зубами, вскочил со стула и, вытянув одну руку вперед, а другую заложив за борт пиджака, пустился в пляс. Так он обошел несколько раз вокруг стола. Его пример заразил остальных. Сначала все, вытянув руки вперед, стали покачивать под песенку головами, потом взялись за руки и, поднимая в такт ноги, старались хриплыми голосами перекричать рояль.

Бэйлка была в восторге. Ежеминутно она гляделась в круглое зеркальце и пудрила кончик вспотевшего носика. Потом тот же молодой человек усадил девочку к себе на колени и начал поить ее из маленькой рюмочки.

…Бэйлка вернулась в детский дом через три дня.

— Где ты была? — встретил ее Шраге со сдержанным гневом.

— У подруги на именинах, — беспечно ответила Бэйлка.

— А кто тебе разрешил?

Девочка молчала.

Лицо Шраге побледнело. Он хотел хорошенько отчитать девочку, но сдержался.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал он только.

Что делать? Шраге видел, что студия плохо влияет на Бэйлку, а через нее и на других девочек. Глядя на Бэйлку, многие девочки начинали подкрашивать губы и держать себя «свободно». Взять Бэйлку из студии? Выйдет целая трагедия. На это, правда, можно бы и не обращать внимания, но все же… Что, если из Бэйлки в самом деле выйдет балерина? Имеет ли он право заглушать заложенные в ребенке способности?

Учитель искал выхода.

Товарищеский суд был в полном составе. Судили Бэйлку.

— Ребята! — Общественный обвинитель Гера выпил залпом стакан воды. — Бэйлка совершила преступление перед детдомом. Наш коллектив дал ей возможность учиться танцам, а она использовала эту возможность не так, как следует. Почему Бэйлка пошла на нэпманские именины? Потому что погналась за лакомым кусочком.

…Суд прервался: при этих словах Геры Бэйлка упала в обморок. Шраге догадался, что обморок притворный, но все же подбежал к Бэйлке, взял на руки и отнес в спальню.

На следующий день он отправился в студию и сообщил заведующему, что Бэйлка больна и некоторое время не будет посещать занятия…

— Не понимаю, — размышлял Юдка Грак, — что делается с учителем Израилем? Что за мягкосердечие?

Через несколько дней Бэйлка снова пошла в студию.

На заседании педагогического совета Гинда Мурованая курила.

— Товарищ Шраге, — пускала она кольцами дым, — я никак не могу с вами согласиться. Вы всецело полагаетесь на детскую интуицию, — прядь волос упала ей на лоб. — Как можно допускать такую стихийность? — ладонью она отбросила волосы назад. — А что, если все девочки захотят стать балеринами? Вы их всех отдадите в балетную студию?

Учительница Рохл повернулась лицом к окну.

— Если вы будете полагаться на детскую интуицию, что же останется делать нам, педагогам? Партия доверила нам воспитание нового поколения, мы должны вырастить для нашей Советской страны честных, полезных граждан. Как вы можете руководить ребенком, если потакаете всем его капризам? — Мурованая выпустила последнее колечко дыма и отбросила папиросу. — Я не сомневаюсь в способностях Бэйлки, но с тех пор как вы начали потворствовать всем ее капризам, ею стало трудно руководить.

— Меня удивляет, товарищ Мурованая, — Рохл вскочила с места, — как вы не хотите понять душу…

— Что вы мне всегда толкуете о душе? — Гинда прищурила правый глаз.

— Если вы будете меня перебивать…

— Спокойно, товарищ Мурованая, я вам не давал слова, — постучал заведующий карандашом по столу.

— Почему вы не хотите понять душу ребенка? Ребенку нужно уступать, потому что все-таки это ребенок.

— Не всегда…

— Ну, товарищ Мурованая, дайте же и другому высказаться. Каждая мать знает…

— Но мы, воспитатели…

— Товарищ Мурованая, да не перебивайте же!

Гинда Мурованая закурила новую папиросу.

РАСКАЯНИЕ

Однажды утром хозяйственная комиссия обнаружила, что не хватает полдюжины коробок консервированного молока. Их взял Бэрл. Это было для учителя большим ударом. Ведь Бэрл находился в детском доме уже полтора года.

В двенадцатом часу Бэрл вернулся с рынка. Молока он не продал, одну коробку выпил сам, остальные принес нетронутыми.

Некоторое время спустя пропало несколько коробок галет.

Кто взял?

Бэрл!

Ребята, спавшие с ним в одной комнате, слышали ночью, как он грыз что-то, а утром видели крошки галет на его постели.

«Это — болезнь, — думал Шраге, — болезнь, от которой необходимо его вылечить».

Учитель собрал старших детей.

Ребята окружили Шраге. Бэрл мыл пол в спальне мальчиков. Он дежурил. Дверь была слегка приоткрыта, обрывки беседы долетали до него. Он подошел к двери и прислушался. Гера открыл дверь.

— Ты зачем здесь стоишь?

— А тебе какое дело?

— Ступай отсюда, — толкнул Гера Бэрла.

— Нет, ты ступай, — толкнул его Бэрл и задел мокрой тряпкой, которую держал в руке. — Глухой композитор! Тоже лезет!

— Ты ворюга! Кто украл галеты? — закричал Гера и ударил Бэрла. Завязалась драка. Шраге вбежал в спальню, глазам его представилась такая картина: Гера — посреди комнаты с синяком под глазом. Бэрл молча стоит в стороне и смотрит в землю.

— Бэрл! — схватился за голову учитель. — Опять что-то вышло?

— Пусть не называет вором! — воскликнул со слезами мальчик и стремительно выскочил из комнаты.

Бэрл не показывался весь день. Он сидел где-то в уголке и плакал. Впервые его оскорбило слово «вор». Оно кольнуло глубоко, в самое сердце. Следовало бы за такое оскорбление зубы выбить, но он не сделал этого, потому что заслужил кличку. Он действительно вор. Пробыл полтора года в детском доме, с таким учителем, как Шраге, и позволил себе украсть. Его надо было бы спустить за это с лестницы.

Бэрл плакал искренне и горько: Он думал о том, что должен сам себя наказать. Он оставит детский дом и никогда больше сюда не вернется, чтобы не смотреть учителю Израилю в глаза. Шраге всегда старался отучить его от воровства. В первые дни, когда Бэрл прибыл сюда, учитель подкладывал ему за обедом лучшие куски, чтобы вытеснить из головы мальчика мысль, будто ему чего-то недостает. А он так отблагодарил учителя! Мальчик глотал слезы, сладкие слезы раскаяния.

Он придумал себе наказание.

Шраге радуется редко. Его круглое лицо всегда серьезно и озабоченно. Но сегодня, за завтраком, сквозь густую пелену забот и грусти на его лице проступила радостная улыбка.

Когда на стол подали консервированное молоко и галеты, Бэрл отказался есть. Дети изумились.

— Бэрл!

— Не хочу.

— Гляди! Молока с галетами не ест!

Учитель Израиль:

— Ну, Бэрл, не дури. Ешь.

— Не хочу.

Тетя Рохл:

— Что с тобой, Бэрл?

— Я не буду есть.

Юдка Грак:

— Бэрл!

— Нет, и конец!

Дети со всех сторон:

— Медведь в лесу издох…

Бэрл решил три недели подряд не пить консервированного молока и не есть галет: он высчитал, что за это время возместит украденное. (Это и было то наказание, которое он для себя придумал.)

Прошло несколько дней, а Бэрл все пьет чай без молока и галет.

Учитель Израиль снова:

— Бэрл, брось глупости, мы тебе прощаем.

Тетя Рохл:

— Бэрл, прошу тебя…

Напрасные уговоры.

Гинда Мурованая:

— Перестань, Бэрл, капризничать, точно барышня.

— Я сказал — нет, значит — нет. Что вы пристали?

Юдка Грак:

— Ты молодчина. Но к чему такое упрямство?

Ничто не помогало. Мальчик свое намерение выполнил.

Шраге, конечно, жаль было, что мальчик недоедает, но зато он понимал, что теперь Бэрл никого не обманывает и даже украдкой не ест. Он еще больше полюбил мальчика за это.

А когда прошли три штрафные недели, то в детдоме уже ни галет, ни молока не было.

Бэрл не переставал думать о Бэйлке.

Наоборот, еще сильнее стало тянуть его к ней с тех пор, как она начала учиться танцевать. Она ему нравилась все больше. Однажды вечером Бэрл, встретив Бэйлку на крыльце, схватил ее за руку.

— Что тебе?

— Я…

— Чего ты хочешь от меня?

— Ты мне нравишься, Бэйлка, — сорвалось с его уст. Он произнес это сердечно и искренне.

— Сумасшедший!.. — расхохоталась девочка.

Она вырвала руку и убежала.

Бэрл остался один. Он хотел было броситься за ней вдогонку и выругать ее, выругать грязными словами. Минуту назад он был растерян и беспомощен, а сейчас его охватила страшная злоба. Было желание догнать Бэйлку и даже ударить. Но он этого не сделал.

РАССКАЗ КУЗНЕЦОВА

В детдом пришли гости — рабочие ткацкой фабрики. Дети сразу же узнали среди них высокого усатого Кузнецова, и один кудрявый паренек даже вскочил ему на спину.

— Хо-хо… — усмехнулся Кузнецов в усы. — Здорово, ребята! Как жизнь молодая?

Старшие мальчики находились в мастерской. Гости зашли к ним.

— Работаете? — сказал Кузнецов. — Молодцы! Так и надо. Кто не работает, тот не ест.

Шраге стоял, в углу и строгал длинную доску. Надо было сделать несколько новых скамеек для детдома.

— Инструменты у вас неважные, — сказал один из рабочих. — Мы вам принесли лучшие. Громов, — окликнул он товарища, — ну-ка, разверни гостинец.

Громов поставил среди комнаты ящик с инструментами. Ребята сразу бросились к ящику и начали вытаскивать оттуда клещи, напильник, кронциркуль, молотки, маленькие тиски, сверла.

— Вот это подарок! — Шраге оживился. — За это стоит поблагодарить.

— Спасибо! — дружно воскликнули дети.

— Пустяки! — ответил Кузнецов. — Не стоит благодарности. Наоборот, вы должны нас выбранить за то, что мы так долго мешкали с инструментами.

Дети смеялись.

— Товарищок, — отозвал Шраге в сторону старичок рабочий с редкой бородкой, — вы у них начальником будете?

— Я заведующий.

— Что же, слушаются они вас?

— Когда как, бывает, что и не совсем, — вмешался Кузнецов, показав белые зубы, но сразу же сообразил, что не следовало этого говорить в присутствии детей. — Ничего, их надо только уметь держать в руках, — поправился он. — А вот в прошлом году у вас, кажется, паренек удрал. Вернулся он?

— Вернулся, — ответил Шраге и указал на Бэрла.

Бэрл обтачивал ключ.

— Это ты в прошлом году удирал? — спросил Кузнецов.

— Я.

— Ну, а теперь снова собираешься?

— Нет, больше не собираюсь.

— А бузить будешь?

— Буду, — рассмеялся Бэрл.

— Ух, ты! — Кузнецов схватил его за подбородок. Он взял у Бэрла из рук ключ. — Надо его взять в тиски. Так лучше будет.

Он привинтил принесенные тиски к столику, притянул ключ, взял напильник в руки и показал, как надо правильно работать. Потом гости обошли спальни.

Учительница Шраге сидела в комнате девочек с младшими детьми и с увлечением рассказывала им сказки Андерсена.

Рабочие постояли немного в стороне, послушали.

— Ну, а об Октябре они знают что-нибудь, эти карапузы?

— Они еще слишком малы.

— Надо, надо, — сказал Кузнецов, — надо им с малых лет рассказывать, за что боролись их отцы и будут бороться они сами.

И Кузнецов собрал вокруг себя детей. Стоя с ними посреди комнаты, он рассказывал, как издевались над ним в былые времена на заводе.

— Когда я был вот таким мальцом, как ты, — указал он на Бэрла пальцем, — отец мой, большой силы человек (бывало, как разозлится, быка мог свалить с ног), да… так вот отец мой привел меня в первый раз на завод, подошел со мной к мастеру и говорит: «Вот привел я тебе своего паренька, выведи его в люди, а коли не будет слушаться, учи моей рукой. Разрешаю». Да… Ну, надо вам сказать, в старину мастера и сами умели руки в ход пускать, а уж если отец не против, то, значит, и бог велел. Через две недели мастер, Федор Федыч звали его, захотел испробовать, раскумекал ли я что-нибудь в работе, и велел он мне пойти и принести ему ползолотника трансмиссии. Послушаться его всерьез значило показать себя круглым дураком. Ну, а я тогда еще ни черта не смыслил. Да… иду я, значит, в инструментальный цех и говорю, что, мол, Федор Федыч послал меня взять у вас ползолотника трансмиссии. Мастер глядит на меня во все глаза. Тут подходит какой-то рабочий, бузотер, видно, немалый, и говорит: «Пройдись-ка, паренек, в литейный цех, там достанешь». Прихожу я в литейный цех и говорю, что мастер Федор Федыч послал меня принести ползолотника трансмиссии. Я ходил в инструментальный, а они послали сюда. Глянул на меня литейный мастер и только причмокнул: «Вот досада! Было у меня недавно ползолотника трансмиссии, да пришел кто-то из сборочного цеха и прямо из-под рук выхватил. Побеги, мальчонка, в сборочный». Да… Прихожу, я, значит, в сборочный и начинаю песню сначала, что, мол, велел мне мастер Федор Федыч достать ему ползолотника трансмиссии, а я нигде не найду. Мне и говорят: «Ступай к главному инженеру, он эту деталь держит в кармане, потому как она очень важная». Да-а. Прихожу я к главному инженеру. Тот сразу раскусил, что из меня «воду качают», и тоже решил позабавиться. Посылает он меня к самому хозяину; хозяин, мол, эту штуку в несгораемой кассе держит, потому — очень она дорогая. Прихожу я в контору, — не так легко было до хозяина добраться, все же добрался. Рассказываю ему историю сначала, как меня мастер Федор Федыч послал достать ползолотника трансмиссии, да как я искал эти ползолотника по всем цехам, пока меня не послали к нему. Хозяин как выпучил на меня свои глазищи, да как начал… Я разревелся. Попало ли мастеру, не знаю, но зато уж когда я вернулся к нему, то мне досталось по первое число. Влепил он мне одну затрещину и говорит: «Это тебе от меня, от мастера». Потом другой оплеухой угостил: «А это, говорит, тебе отец велел передать». Долго еще после дразнили меня «ползолотника трансмиссии». Да-а… Так-то вот нас в былые времена учили. Вас уж так учить не будут. Вас учат по-иному. Да-а…

Кузнецов погладил усы.

— Ну, хватит на сей раз. Как-нибудь загляну, еще кое о чем расскажу.

Подошли остальные рабочие, осматривавшие тем временем дом, и гости распрощались.

В узкой рабочей комнате сразу застучали новые молотки. Бэрла, который расхаживал по мастерской, точно мастер, с клещами в кармане, кто-то прозвал «Федор Федыч».

СПАРТАК

Высокий каштан против окна Шраге опустил ветви и начал стряхивать листву. Дерево сгорбилось и за несколько дней как бы исхудало. Вскоре оно и вовсе потеряло свою величавость.

Детдом существовал уже два года.

На глазах Шраге перерождался человек. Здесь, в детдоме, выковывались новые люди. Раньше все это были просто маленькие зверьки, которые знали только есть да спать…

…Несколько дней тому назад Юдка Грак принес в детдом незнакомое, но звонкое имя: «Спартак».

Никто из детей не знал, кто это такой.

— «Юный Спартак». В городе организованы ячейки юных спартаковцев.

Но кто же все-таки этот Спартак? Такой же, как Ленин?

Юдка созвал всех старших мальчиков и девочек и обратился к ним с речью.

— Значит, так… что такое, революция, вы хорошо знаете. Около двух тысяч лет тому назад в Риме, в Италии значит, один гладиатор, по-нашему борец, взбунтовал рабов против их притеснителей.

— Две тысячи лет! — удивленно воскликнул Пашка, ибо из прошлого он знал только о революции, совершившейся пять лет назад.

— Да, две тысячи лет с тех пор прошло, — ответил Юдка. — И этого гладиатора звали Спартак. Но имен борцов за свободу мы никогда не забываем, они всегда будут жить в нашей памяти. Спартака убили, и только в 1916 году наш Карл Либкнехт…

— Карл Либкнехт, тот, который был мужем Розы Люксембург? — переспросил Бэрл.

— Не мужем, а товарищем в борьбе. И вот этот Карл Либкнехт во время империалистической войны создал подпольную организацию, которая выступила против буржуазии. Он назвал эту организацию именем Спартака.

— Ну и что же? — нетерпеливо перебил кто-то.

— Погоди, не перебивай. И вот теперь в нашем городе создана детская организация «Юный Спартак», с ячейками во всех детских домах.

— Вот это здорово! — с восторгом воскликнули дети.

— Значит, так… что мы теперь должны делать? Знаете?

— Идти на фронт?

— Нет, дети на фронт не идут.

— А как же Гаврош?

— О Гавроше поговорим в другой раз… а сейчас вот что, ребята… В эти ячейки нужно втянуть детей улицы, и, кроме того, мы должны устроить специальное собрание.

— И это все?

— Нет, это не все. Нам надо еще связаться с детьми рабочих капиталистических стран, и, если понадобится, мы пошлем председателя ячейки куда-нибудь… в Берлин или Париж передать им знамя, привет от нашей страны и сказать им, пусть помогут отцам сделать такую же революцию, как у нас. А основное — это то, что ячейки «Юного Спартака» должны стать сменой комсомола.

…Бэрл уже не слушал Юдку. Мысленно он очутился в Берлине. Центральный комитет «Юного Спартака» послал его туда передать красное знамя. Знамя зашили ему в подкладку пальто.

Он приехал в Берлин, и сразу же какой-то шпик начал слежку за ним. Но Бэрл — парень не промах: он вскочил на ходу в трамвай, а шпик остался с носом. Потом он пришел в Берлинский комитет Коммунистической партии и сказал:

— Меня прислали к вам из РСФСР передать знамя вашим детям и рассказать им о нашей стране. Почему вы не делаете революции, как мы? — спросил он между прочим.

Один из рабочих подмигнул другому:

— Ейн бравер кнабе!

И вот на площади собралось свыше десяти тысяч детей города Берлина. Бэрл вышел на трибуну, развернул красное знамя, которое он привез с собой из Страны Советов.

— Геноссе! — начал он единственным известным ему немецким словом. — Геноссе! Меня послал центральный комитет «Юных Спартаков» всего РСФСР передать вам красное знамя. Держите его высоко, и пусть оно призывает вас к борьбе за советы.

Громкие аплодисменты раздались на площади Берлина. Бэрл высоко держал знамя и кричал:

— Геноссе! Скажите вашим отцам…

Внезапно за спинами детей показались полицейские и начали разгонять их резиновыми дубинками.

Один из полицейских схватил Бэрла за воротник и хотел сбросить его с трибуны, но мальчик быстро повернулся, сделал шаг назад и с ловкостью футболиста ударил ему ногой прямо в физиономию. Потом живо соскочил с трибуны и дал стрекача.

— Значит, так… — говорил Юдка, — организуем в нашем детдоме ячейку «Юного Спартака»?

— Даешь! — закричали все.

— Хорошо. Итак, все, кто тут присутствует, с сегодняшнего дня юные спартаковцы. Согласны?

— Согласны!

ТРИ НОВЫХ ГЕРОЯ

Шраге сказал, что завтра, в четверг, детский дом устраивает «облаву». Однако оказалось, что в четверг облаву устроить нельзя, и ее отложили на пятницу. Но в пятницу весь день шел проливной дождь, такой сильный, что невозможно было показаться на улицу; поневоле пришлось отложить облаву на субботу. А в субботу было очень грязно после дождя, и пришлось перенести облаву на воскресенье.

В воскресенье день был солнечный. Солнце подсушило грязь. Вечером старшие мальчики вместе с Шраге и Юдкой отправились на рынок и вокзалы. Они собирались устроить облаву на беспризорных детей улицы, у которых нет крова, нет ничего, кроме хитрых глаз и проворных ног. Но вышло наоборот. Беспризорные устроили облаву на детдомовцев. Заметив, что к ним приблизились дети в сопровождении милиционера и еще какого-то гражданина, беспризорные принялись швырять в них камнями. У Бэрла тотчас же зачесались руки. Он схватил камень и замахнулся было, но Шраге заметил и удержал его.

По вечерам рынок пустеет. По вечерам — это хорошее пристанище для всех лишенных угла, для всех, кто не имеет или не хочет иметь иного места для ночлега. По вечерам пусты все лавчонки и ларьки, где днем располагаются толстые торговки. Бездомный может удобно устроиться в ларьке, укрыться лохмотьями и — спокойной ночи!

Они и спят спокойно в этих пустых лавчонках, пока утром не растолкают их пинками в бок базарные сторожа.

— Ну-ка, хозяева! Пора на работу! Поглядите, солнце давно взошло! Эв-ва!

Тогда ребята поднимаются со своих жестких постелей и расплываются по рынкам, вокзалам и улицам города. Каждый промышляет по-своему: один тащит или попрошайничает, другой помогает хозяйкам нести корзинки с рынка, кое-кто пилит дрова, а некоторые просто стоят на главной улице, высмеивают прохожих и весь мир.

Шраге хорошо знает этих детей улицы. Он знает, чем дышит каждый их них, знает их затаенные желания и путаные мечты. Хорошо знаком ему и рынок. Каждый уголок, где прячутся беспризорные, каждый опрокинутый лоток, где они ночуют, — все это известно ему. Вот почему ему не пришлось долго искать. В тот же день он привел в детдом трех беспризорных.

Одного из них звали Айзик. У него было узкое лицо с длинными, торчащими кверху ушами. Уши эти всегда были красны. Он отморозил их.

Было это так.

Сестра Айзика лежала в гипсе и больше года не поднималась с постели. Деревья кудрявились в весеннем цвету, прошло солнечное лето, сменила его осенняя слякоть, потом наступили морозы, а сестра Айзика все лежала в постели, скованная гипсом.

Замерзший вошел Айзик в комнату, тихонько забился в угол и принялся жевать раздобытый где-то кусок макухи. Заплаканные глаза сестренки точно кололи его и мешали спокойно есть. Он повернулся к ней спиной и снова вонзил зубы в твердую макуху.

Сестренка расплакалась и стала колотить худыми ручонками по кровати.

Вбежала мать, молодая женщина с наполовину уже седыми волосами.

— Что случилось?! — вскричала она.

Айзик молча рвал зубами черствую макуху, крепко держа ее обеими руками. Девочка кричала без умолку, царапая ногтями разлезшийся матрац.

— Что такое? Боже мой, что же случилось наконец? — бегала от дочери к сыну взволнованная мать.

Весь последний год в доме не было ни куска хлеба. Озлобленная женщина металась целыми днями, как затравленный зверь, и готова была растерзать каждого.

— Отдай ей! — рванула она из рук Айзика макуху.

Айзик вцепился в ее юбку, не давая отойти. Но мать отшвырнула его, и он упал. Тоненькая струйка крови потекла по его лицу. Некоторое время он лежал неподвижно вниз лицом, потом с истерическим криком выбежал из комнаты.

Завывала метель. Снежные тучи затянули небо. Улицы утопали в белесоватой мгле.

Его бросало из стороны в сторону, тащило по улицам и переулкам, а потом, окоченевшего, занесло на вокзал. Всю ночь он растирал свои отмороженные уши.

С тех пор перевидал он немало городов. Летом ночевал в рыночных ларьках, под крыльцом, на скамье в сквере. Зимой ночевал на вокзале. Отмороженные, торчащие кверху уши навсегда остались красными.

Второй, Фишка, — изможденный мальчик с кривыми ногами и плоским носом на озлобленном лице.

…У Фишки была только мать. Высокая молодая женщина, веселая, но злая. Когда голод вытащил на рынок все ее имущество, мать начала поздно возвращаться домой, часто навеселе, с всклокоченными волосами. В доме появлялись какие-то мужчины.

— Фишкеле, — обращалась она тогда к сыну. — Выйди на минутку на улицу, нам нужно кой о чем поговорить…

Фишка выходил…

Бывало, дождь льет как из ведра, а Фишка стоит у крыльца в коротеньком дырявом тулупчике, дует на свои одеревеневшие пальцы и ждет.

Однажды, в осенний холодный вечер, густой дождь и туман окутали город, улицы покрылись большими лужами. Мать явилась в дом с гостем и сказала сыну:

— Фишкеле, ступай переночуй где-нибудь, здесь должен ночевать дядя.

Зеленые глаза Фишки налились кровью. Он весь задрожал.

— Никуда я не пойду, — заплакал он.

Мать тихонько ущипнула его за локоть и вслух, для гостя, произнесла:

— Поди, сынок, переночуй где-нибудь, сделай это для мамы.

У Фишки на локте появился синяк, но он не двинулся с места.

— Ну, иди же, дорогой, — еще сильнее ущипнула его мать. Ее длинные ногти, впившись в тело ребенка, царапали его до крови. — Иди, сыночек, дай я тебя поцелую. — Она громко поцеловала его.

Мальчик с ненавистью вырвался из ее рук и отбежал в сторону.

— Совсем распустился мальчик, — обратилась она к гостю. — Ну, иди же, золотко. Вот дядя даст тебе несколько копеек.

Гость притворился, что не слышит.

— Иди ко мне, дорогой мой мальчик, я тебя еще раз поцелую.

Она подошла и снова вонзила ногти в его руку. Потом потащила его к двери и незаметно для гостя вытолкнула на улицу. Заперла дверь на щеколду, все еще продолжая приговаривать:

— Иди, милый, послушайся маму.

И сразу же направилась к гостю.

…Дверь с грохотом распахнулась. Щеколда от сильного толчка отскочила и упала на землю. Осень ворвалась в комнату. Фишка остановился на пороге.

Мать, стоя в одной нижней юбке, расчесывала волосы.

— Прочь отсюда! — исступленно закричала она.

Фишка оглянулся. Увидя щеколду, он схватил ее, изо всех сил швырнул в мать и попал в голову.

Мальчик бросился бежать. Гость тоже исчез.

…Теперь, при воспоминании об этом, у Фишки является желание рвать на себе волосы, истязать себя еще больнее, чем делала это мать. Кто знает, чем все тогда кончилось?.. Три года прошло с тех пор. Три года скитаний, три года вольной жизни на улице.

Глубоко в сердце он прячет свою тяжелую тайну. Никто не знает о ней. Он хотел бы открыть ее учителю Израилю, но что-то мешает ему это сделать.

Третий — Эля.

Он удрал из глухого местечка — удрал без всяких причин.

Отец его видел, как мальчик вскочил на буфер, махнув ему на прощание фуражкой: «Будь здоров». Отец, верно, и сейчас еще у себя в местечке торгует на рынке чулками и шнурками. Он, должно быть, считает сына погибшим и говорит о нем: «Кадеш».

…Теперь эти трое ребят — Айзик, Фишка и Эля — наконец нашли пристанище. Только вчера еще парнишки ночевали на рынке, на опрокинутых ящиках, а сегодня они очутились в детском доме, в отдельной комнате.

Ночью Шраге зашел к ним в комнату поглядеть, не сбежали ли ребята. К его большой радости, все трое сладко спали и, по-видимому, не помышляли о побеге. С первого же дня детдом пришелся им по душе, и они как бы решили, что это будет их последней станцией. Совет детдома выделил тройку для наблюдения за новичками; тройка состояла из Геры, Бэрла и Бэйлки.

Ударит, бывало, Айзик кого-нибудь в зубы, а Бэрл уже на посту.

— В детском доме драться нельзя.

Вырвется ненароком у Фишки грязное словечко, а Бэйлка уж тут как тут:

— В детском доме нельзя ругаться.

Или захочется длинноногому Эле кусочек мясца стянуть на кухне, Гера ему этого не спустит:

— Э, братишка, забудь. Этот номер тут не пройдет.

Шраге не спускал глаз с новичков. Часто звал к себе в комнату и беседовал с ними.

— Теперь вы имеете свой дом. Значит, должны держать себя так, как дети у себя дома. Не обкрадывать братьев и сестер, не оскорблять их грязной бранью, по-товарищески относиться к воспитателям, которые заботятся о том, чтобы улучшить вашу жизнь.

В то лето детский дом выехал на дачу. Горсовет отдал детдому имение бывшего князя Святополк-Мирского. Широкая веранда была увита зеленью. В имении было семь прудов, и никто, кроме князя и его семьи, не имел к ним раньше доступа.

Теперь воспитанники детского дома купались в этих семи прудах, прогуливались в густых садах, играли в лапту и футбол на широких лужайках. Дети чувствовали себя прекрасно в княжеском имении и даже устроили голубятню на княжеском чердаке.

Продукты получали из города. Каждые две недели хозяйственная комиссия отряжала трех ребят за провизией.

На обратном пути, подъехав к своей станции, ребята сперва сбрасывали мешки с продуктами, а затем соскакивали сами. Поезд здесь почти не останавливался.

За продуктами поехал как-то Бэрл, а с ним двое новичков — Фишка и Эля. Они наполнили три больших мешка провизией и отправились на дачу.

Поезд тронулся.

Но едва отъехали несколько верст от города, как паровоз внезапно остановился. Он спохватился, что тащил слишком много вагонов. Можно, пожалуй, часть оставить для другого паровоза.

Главный кондуктор дал свисток. Это означало, что машинист должен остановить поезд и отцепить несколько последних вагонов. В одном из них ехала хозяйственная комиссия детского дома, состоявшая из трех наших знакомцев.

Ребята остались в вагоне среди поля в ожидании нового поезда. Спустилась ночь, теплая, звездная. Хозяйственная комиссия лежала на трех мешках и стерегла продукты.

— Вот беда! — воскликнул Фишка, проснувшись ночью. — В хорошенькую историю мы влипли. В детском доме, конечно, подумают, что удрали.

Он угадал.

Больше всех беспокоился Шраге.

— Что бы это значило? — ломал он себе голову. — Неужто дети просто воспользовались случаем и сбежали?

Тетя Рохл совсем уже отчаялась увидеть трех мальчиков в детдоме.

Тройка тем временем храпела на мешках. Ночь, мягкая теплая, дышала свежим ароматом зрелого клевера и ромашек. Молодой месяц, точно тонкий серп, блестел на синем небесном поле.

Вагон внезапно тронулся. От толчка Фишка слетел со своей импровизированной постели.

— Ребята, едем! — разбудил он обоих товарищей.

— Куда? — спросил Эля, открыв заспанные глаза.

Но на этот вопрос никто из них не мог ответить.

Вскоре все выяснилось. Поезд вез их обратно в город. Дети больше не спали. Им пришлось ждать, пока сформируется новый состав, и только к утру они были на своей остановке.

Обычно поезд прибывал днем, и весь детский дом выходил навстречу комиссии с шумом, криками, бросая в воздух фуражки. На этот раз поезд прибыл рано утром, и никто не встречал приехавших. Мальчики выскочили из поезда и взялись было тащить мешки, но тяжелая ноша оказалась им не под силу. Тогда двое понесли один мешок, третий остался стеречь остальные.

Когда Шраге увидел в окно ребят, сердце едва не выскочило у него из груди. Он выбежал во двор, выхватил у них мешок и взвалил себе на спину. Большая тяжесть пригнула его к земле и чуть не свалила с ног, но радость, охватившая его, была так велика, что он не обратил на это внимания и сам дотащил мешок до дачи.

…На следующее утро приехавшие рассказали на собрании о своих приключениях, и коллектив избрал всех трех — Бэрла, Фишку и Элю — почетными членами детдома.

Серые озабоченные глаза Шраге радостно улыбались.

ПРАЗДНИК

В детском доме праздник. Праздновали трехлетний юбилей детдома, совпавший с шестой годовщиной Октябрьской революции. Шраге ставил с детьми пьесу. Играли не на сцене, а в самом зрительном зале. Это выдумал Шраге. На празднование пришли рабочие ткацкой фабрики вместе с Кузнецовым, представители партийного комитета, пришел Левман из Наробраза. Бэрл вышел на середину зала, чтобы сделать доклад. На нем была белая матроска и синие брюки. Костюм был взят с боя. Узнав, что Шраге собирается сшить старшим девочкам к празднику матроски с короткими синими юбками, Бэрл взбунтовал всех мальчиков, и они послали делегацию к заведующему. Шраге вынужден был уступить.

Бэрл стоял с гордо поднятой головой. Речь его звучала страстно:

— Итак, три года тому назад был организован наш детский дом. Советская власть отняла нас у улицы. Силой вырвала нас из грязи, которая у Горького зовется «дном».

Мальчик отчеканивал каждое слово.

— Мы стояли одной ногой в пропасти, и если бы советская власть вовремя не схватила нас за руку, мы бы и вовсе скатились туда.

В зале было тихо. Бэрл вытер рукавом пот со лба.

Оркестр из гребешков и ложек грянул «Интернационал».

Выступил Кузнецов. Он расстегнул синюю косоворотку; выглянула загорелая шея. Кузнецов погладил усы, собираясь, по-видимому, рассказать длинную историю.

— Тут Бэрл хорошо вам сказал про революцию. Да, ваши отцы и братья бились на фронтах. Надо было… Да… И знаете, как бились? — Кузнецов потряс кулаком в воздухе. — Ни сапог, ни шинелей не было. Патронов тоже не хватало. Но зато мы понимали, что бьемся сами за себя, за свою власть. Лет двадцать назад я работал в слесарной мастерской. Хозяин наш держал нас, как собак на цепи. Если мы сегодня хотели устроить собрание, об этом уже вчера знала полиция. Такой был, между прочим, сукин сын. Так вот он-то, бывало, подсмеивался: разговоры, мол, о революции — это просто бред. Уж мы ему показали потом, что это за бред! Ясно ему это стало как день! Да, революция говорила ясным языком: фабрики и заводы — рабочим, крестьянам — землю, а панов — в землю. Да-а… — закончил Кузнецов, усмехнувшись в усы.

Дети аплодировали. Шумовой оркестр снова заиграл «Интернационал».

Потом настала очередь Геры.

Он сел к пианино, стоявшему посреди зала. Он импровизировал. Вначале мелодия была неясна. Обрывки «Яблочка» сплетались с другими песнями. Пианист брал высокие аккорды, хотел изобразить революцию, шум стрельбы, скрип теплушки… Затем мелодия стала более выразительной, и полилась грустная песнь, напоминавшая колыбельную. Старая мать оплакивала погибшего на фронте сына. Аккорды гремели, мальчик углубился в игру. Он забыл обо всем, забыл о присутствующих в зале. Он чувствовал в это мгновение только музыку и хотел как можно полнее отразить в ней жизнь. Внезапно раздалась знакомая песня:

Улица, улица,

Сам Деникин журится,

Что сибирская Чека

Расстреляла Колчака.

Это красные разбивают белых. Кузнецов поглаживает усы. Потом зазвучали уличные песенки — песни беспризорных. И, наконец, застучали молотки, завизжали ножницы, разрезая жесть. Это — слесарная мастерская детдома.

Мальчик закончил. В кругу появилась Бэйлка. Последовательница школы Айседоры Дункан танцевала босиком. На ней был длинный тюлевый шарф, который она одолжила у подруги в студии. Тетя Рохл уговаривала ее не танцевать босиком, чтобы не простудиться, но эти увещания ни к чему не привели.

Бэйлка завертелась на одной ноге. Ее розовое платье широко раздувалось. Шарф трепетал над головой. Танцуя, она приблизилась к зрителям, изящно изогнув свою тонкую фигурку, протянула руку, лицо исказилось жалобной гримасой. Она хотела изобразить, как побиралась с матерью по улицам. Шраге были понятны все ее движения, он улыбался. Шарф колыхался над ней, как знамя. Она высоко подняла голову и закружилась, как бы прицеливаясь в публику. Гера брал шумные аккорды. Революция невозможна без жертв. Бэйлка падает, прижимая руку к груди. Революция побеждает. Девушка поднимается с пола и снова начинает выступать по кругу размеренным, плавным шагом. Шарф развевается, как знамя.

Потом в круг вышли актеры драмкружка и стали гримироваться тут же, на глазах у зрителей. Ставили «Вильгельма Телля». Во втором акте Пашка нарушил торжественное настроение. Шраге играл Вильгельма, а мальчик — его сына. Когда отец положил сыну на голову яблоко и собрался стрелять, Пашка качнул головой, и яблоко упало.

— Господин капитан, — нашелся Шраге, выдумав несуществующую в пьесе реплику, — у мальчика лихорадка.

Шраге подошел к Пашке, снова положил ему яблоко на голову и прицелился.

Пашка опять качнул головой, и яблоко покатилось по полу.

В самый трагический момент публика начала хохотать. Вильгельм Телль в третий раз положил яблоко на голову мальчика и, увидя, что оно снова скатывается, выстрелил в воздух. Шумовой оркестр заиграл марш.

ПЕРВАЯ ПОЛУЧКА

На следующий день выпал первый снег. Вечером Шраге сидел у окна, и ему казалось, что на землю падают белые коконы. Он был очень доволен вчерашним выступлением Бэрла. Мальчик сказал, что революция воспитала их, и Шраге радовало, что он понял это.

Снег мягко стлался по замерзшим тротуарам. Заведующий получил распоряжение из губоно перевести младших детей в детгородок, а старших послать на работу. Его же самого назначали в другой город. Мысль о том, что он должен вскоре расстаться с детьми, лишала его покоя. Это была его семья. Дети были привязаны к нему. Он относился к ним как к родным. Он полюбил Бэрла. С первых же дней он угадал в мальчике хорошие задатки, которые должны были развиться. Перед Бэрлом расстилался ровный путь.

Да, дети стоят на верной дороге.

Нет оснований опасаться рецидивов. Он в этом вполне убежден. Вот Бэйлка — она только здесь сформировалась в хорошего человека. Кем могла бы она стать в руках побирушки? Неожиданно ему вспомнилась сцена, когда женщина сорвала шапку с головы мальчика и с отчаянием крикнула: «Ведь у меня ребенок погибает». Мелькнула перед глазами голова, покрытая корой струпьев… А сейчас Гера учится в музыкальном техникуме, и вскоре Шраге предстоит радость слушать концерт своего воспитанника.

Снег падал на котиковые воротники, на лисьи горжетки, на серые кепи… На улице было людно.

В Шраге заговорило подлинное отцовское чувство. Он не мог представить себе, как расстанется со своими детьми. Будет очень тоскливо без них. Он не первый год учительствует, но никогда еще не была так тяжела разлука с питомцами, как в этот раз.

Вслед за первым редким снегом подул резкий северный ветер, залепивший окна тонкой морозной пленкой. Потом снег повалил гуще, холмами громоздился на крышах. Высокий каштан под окном дрожал от холода.

Полночь. Заведующий детдомом все еще сидит на любимом месте, у запушенного снегом окна. Ночь тиха, мороз окутал детдом белой мглой.

Все спит. Учитель мысленно перелистывает страницы истории детского дома. Что ждет ребят?

Кузнецов обещал ему устроить пятнадцать парней у себя на ткацкой фабрике. Левман сказал, что поможет ему в этом. Девушек тоже обещали устроить. И вот перед Шраге веселой птицей порхает надежда. Веки его слипаются. Через несколько часов крепкий морозный рассвет постучится в окно.

…Когда старших мальчиков приняли на фабрику, они начали зазнаваться. Особенно Бэрл. Он нарочно не умывался после работы и являлся домой грязным.

Показывая черные руки, хвастался:

— Вот смотрите. Пролетариат!..

Гинде Мурованой было приятно видеть, как мальчики возвращались с работы с натруженными руками, с серьезными лицами. Жаль было, что девочки еще не работали. Сами девочки очень тяготились этим и неоднократно приставали с вопросами:

— Товарищ Мурованая, когда же и мы начнем работать?

Она даже в партийный комитет обращалась по этому поводу. Юдка Грак бегал в комитет комсомола. Всюду обещали. Приходилось терпеливо ждать.

Четверо ребят — Бэрл, Айзик, Фишка и Ицик Соловей — только что получили первые заработанные деньги и отправились погулять. У каждой витрины останавливались. Перед ними проплывали дразнящие, соблазнительные вещи: ветчина, вино, модные кепи. Бэрлу вспомнилось, как однажды он, проходя с Пашкой по улице, все хотел выбить витрину и выкрасть оттуда съестное. Теперь у него было другое желание: если бы деньги, он закупил бы все это, отнес в детдом и устроил настоящий пир. Он обратился к мальчикам:

— Давайте взбрызнем получку?

— Взбрызнем!

Все четверо вынули новенькие, хрустящие бумажки. Они любовались ими, как мать своим первенцем. Все вошли в магазин.

Бэрл подошел к стойке и обратился к продавцу:

— Водка есть у вас?

— Есть, только в целых бутылках.

— Что ж, значит, возьмем целую? — спросил Бэрл у товарищей.

Горлышко бутылки выглядывало из кармана Бэрла, когда он вышел на улицу. Карманы Фишки промокли от соленых огурцов.

Мальчики зашли в пивную.

Гармошка наигрывала чувствительные романсы. Бэрл наливал рюмку за рюмкой.

— Выпьем за нашу работу!

Ребята скоро захмелели. Бэрлу казалось, что прилавок опрокинулся вверх дном. Гармонист сидел на потолке. Густой табачный дым застилал окно.

Все четверо вернулись домой поздно, вдрызг пьяные, и принялись колотить в дверь.

Шраге вышел на стук. С минуту постоял, прислушиваясь. Грязная ругань падала в ночную темень, точно тяжелые камни. Он резко распахнул дверь. Все четверо застыли. Шраге стоял молча.

На следующий день Шраге созвал экстренное собрание. Четверо обвиняемых сидели на одной скамье. Заведующий нахмурил широкий лоб и грустно сказал:

— Я должен сообщить собранию невеселую весть. — Он с минуту подумал, как бы сильнее квалифицировать поступок четырех. — Четверо наших воспитанников наложили грязное клеймо на наш детский дом. Эти четверо — Бэрл, Фишка, Айзик и Ицик, — получив первую зарплату, напились, как последние хулиганы. Собрание должно реагировать на это. Собрание должно стереть позорное пятно: оно ложится на каждого из нас.

Лица провинившихся горели от стыда.

Внезапно с места поднялся Бэрл и, волнуясь, обратился к собранию:

— Вы должны простить нам это… Это случилось в первый, но и в последний раз… Первая получка… вскружилась голова… Больше это не повторится.

Случай с четырьмя долго оставался предметом горячего обсуждения в детском доме.

Вскоре Шраге принес известие: старших девочек приняли на работу в швейную мастерскую.

ЗВЕНО ТРЕТЬЕ

У СЕЛЬФАКТОРА

От тарелки с борщом поднимался густой пар. Борщ был красноватого цвета, в нем плавали островки сметаны.

Бэрл сидел задумавшись на своем обычном месте против Кузнецова. Кузнецов сунул ложку в борщ, разболтал сметану, потом, широко открывая рот, принялся быстро глотать горячую пищу. Бэрл машинально сделал то же, но вдруг выхватил ложку изо рта и сжал губы.

— Горячо? — подмигнул Кузнецов, продолжая хлебать борщ.

— Угу… — ответил Бэрл, не разжимая рта.

В столовой стоял несмолкаемый гул, сотни ложек наигрывали в тарелках своеобразные мелодии. Бэрл не замечал сегодня шума. Борщ его давно простыл. К столу подошла официантка и стала раздавать второе: гречневую кашу с салом. Кузнецов сразу же погрузил ложку в кашу, размешал жир и спросил:

— Почему не ешь?

Бэрл молчал.

— Японцы вон говорят, — вмешался сидевший рядом рабочий, — что, пока не подпишут договор с Китаем, не уйдут.

— Кот всегда падок до сметаны, — заметил Кузнецов. — Они будто на Китай метят, а на деле зарятся на нашу железную дорогу, да…

— Поможет им это, как мертвому кадило… — ввернул словечко Йошка Кройн.

На противоположной стене висел плакат с нарисованным на нем раком. Рак с горделивым видом топорщил длинные, остроконечные усы, будто говоря: «У меня есть товарищ на вашей фабрике — Бэрл его зовут. У обоих у нас одна привычка — пятиться назад».

По некоторым причинам Бэрлу именно так казалось. Его сельфактор сделал вчера пять фунтов браку. Десять бракованных шпулек висят прикрепленные к потолку среди цеха, на виду у всех. Бракованные пять фунтов ниток спокойно покачиваются в воздухе, дразня Бэрла.

— Что задумался? — спросил Кузнецов. — Ешь скорей, не то…

Раздался гудок. Бэрл на мгновение заколебался: окончить обед или бежать? Что-то заставило его броситься в цех.

В цехе его взгляд сразу же упал на испорченные мотки ниток, висевшие под потолком. Четыре сельфактора плавно прогуливались по рельсам. Муфты всех четырех ритмично постукивали. Нитки с шумом вытягивались во всю длину машины. Бэрл принялся помогать нителовщицам соединять оборванные нитки. Каретка размеренно двигалась по рельсам. Пузатые мотки постепенно худели, в то время как шпульки все тяжелели.

Рядом с Бэрлом на другой машине работал его старый друг Йошка Кройн. Обе каретки двигались в одном ритме. Момент вытягивания ниток совпадал у обеих машин, точно они условились поддерживать всегда контакт. Выпрямляясь, нитка дрожала со странным звуком; казалось, что в цехе хлещет ливень.

— Крути, Гаврило! — воскликнул Йошка.

В цех вошел Юдка Грак. Теперь он был секретарем комсомольского коллектива на фабрике. Как всегда, движения его были ловки и уверенны. Он пришел сообщить ребятам радостную весть, но едва Юдка показался в цехе, как десять бракованных шпулек, висевших у потолка, устремились к нему навстречу. Погляди, мол, на нас, Юдка!

Бэрлу казалось, что Юдка только на них и смотрит. Взволнованный, он сам подскочил к испорченным ниткам и указал на них Юдке.

— Как тебе нравится, Юдка, моя работа?

— За такую работу пудовую свинцовую медаль тебе выдать, — провел тот рукой по носу Бэрла.

— Смеешься?

— Наоборот, я пришел тебя поздравить, — Юдка шагал следом за кареткой, — ты молодчина, Бэрл, и Йошка тоже…

— Смеешься?

— Заладила сорока Якова… проект ваш на днях будут обсуждать, вот как.

Птицы запели в сердце у Бэрла.

Юдка вышел.

Каретки без устали двигались по рельсам. Две молодые нителовщицы внесли на плечах новый форган.

Ж-ж-ж… — быстро кружились и трепетали нитки.

История брака была совсем проста. В машине двести шестьдесят веретен, и все они вертятся одинаково. Но если сельфактор капризничает, он часто рвет нитки. Тогда надо успеть в несколько секунд связать концы и быстро разгладить узелки ладонями, потому что узловатая нитка непригодна для тканья.

Узлы — это и есть брак.

Но на двести шестьдесят ниток есть только три пары глаз. Четвертая — Бэрла, он — сельфакторист. В его обязанности не входит ловить нитки, хотя он это и делает. Он должен знать нутро машины, и он его знает. Вчера из соседнего цеха, из чесалки, принесли плохие клубки форгана, машина заартачилась и начала беспрестанно рвать нитки. Три пары глаз не успели уследить. Вот откуда эти десять бракованных шпулек, висящих под потолком. Вот и все.

Бэрлу было не по себе, очень не по себе. Особенно потому, что трех остальных виновных это не слишком волновало. Бэрл — бригадир, он любит фабрику и не может равнодушно относиться к такой неудаче…

ЙОШКА КРОЙН

…Тогда тоже, падал мягкий снег. Это было шесть лет назад.

Бэрл внезапно почувствовал чью-то руку на своем плече. Кто-то назвал его по имени. Он оглянулся. Перед ним стоял невысокий мальчик в коротком рваном пальтишке, вывернутом наизнанку, без шапки. Это был Йошка Кройн.

— Глаза у тебя в затылке, что ли?

— А! Черт бы тебя побрал! Как ты попал сюда?

— Поездом.

— Ну, как поживаешь?

— Как видишь.

Это хладнокровное «как видишь» напомнило Бэрлу его собственные похождения. Он поглядел на Йошку и увидел в нем себя — Бэрла былых времен.

— Что же ты теперь собираешься делать?

Ответ утонул в оглушительном уличном шуме.

Мальчик вдруг исчез. Через несколько минут Бэрл заметил, что какой-то мужчина тащит Йошку.

— Куда девал мешок, говори?

— Какой мешок? — захныкал Йошка.

— Знаем мы вас… Да, да. Ну, в районе все выясним.

Бэрл последовал за ними. В милицию его, однако, не пропустили.

— Вам что надо?

— Я свидетель, — отрезал он и расчистил себе путь при помощи локтей.

У стола сидел высокий человек с короткой бородкой и пытливым взглядом светло-карих глаз.

— Рассказывайте! — обратился он к гражданину, который притащил Йошку.

— Прошлой ночью у меня из дому украли вещи. Это его работа, — указал он на Йошку.

Карие глаза начальника метнулись к Йошке.

— Ты украл?

— Нет.

— Хорошо, — бородка кивнула гражданину, — вы свободны. А ты (к Йошке) останешься здесь. Вы (к Бэрлу) что скажете?

— Ничего… я только хотел знать судьбу моего товарища.

— После суда узнаете.

— Гм… я хотел бы знать до суда.

— Ваши документы?

Бэрл начал шарить в карманах. Но там ничего не оказалось.

— К сожалению, я не взял их с собой.

Короткое резкое приказание милиционеру:

— Отведите их обоих в камеру.

— Позвольте, — удивленно воскликнул Бэрл, — по какому праву?

Вместо ответа начальник милиции вытащил папку бумаг и начал перелистывать их, часто, взглядывая на Бэрла. Найдя то, что ему нужно было, усмехнулся в бородку.

— По какому праву, спрашиваешь? Вот по какому. Читать умеешь?

И он разложил на столе перед Бэрлом большие исписанные листы бумаги о прежних преступлениях Бэрла.

Бэрл оторопел. Резкий приказ начальника прозвучал вторично, еще более уверенно и твердо:

— Отведите их обоих в камеру.

— Товарищ начальник, — пробормотал Бэрл, — да, это действительно мои преступления, но это было давно… Завтра с утра я должен идти на работу на текстильную фабрику.

— Ничего, пропустишь пару дней.

— Я не двинусь с места.

— Алло! — спокойно снял начальник телефонную трубку, пристально глядя на Бэрла. — Алло! Текстильная фабрика? Говорит начальник милиции. Слышите? У вас работает Борис Гринберг? Да. Наверно? Что? Бывший беспризорный? Да, да…

Бэрл с трудом уговорил Йошку пойти к нему. Всю ночь он не смыкал глаз, боясь, что парень даст тягу.

Гудок заставил его вскочить с постели. Он быстро натянул одежду и собрался уходить, но вдруг вспомнил о Йошке. Как быть? Разбудить и повести с собой на фабрику? Он решил подождать, пока Йошка проснется сам.

Морозный рассвет пробивался сквозь окно. С противоположного конца города выкатилось солнце, большое, круглое, и осветило все вокруг холодным огнем. Бэрл снова прилег, его не покидала мысль об ответственности, взятой им на себя.

Бэрл растормошил Йошку.

— Будет тебе спать!

Сквозь слипавшиеся веки Йошка увидел комнату Бэрла. Он с удивлением разглядывал ее, соображая, где он находится.

— Переоденься, Йошка, — Бэрл протянул ему свои брюки и рубаху. — Пойдем со мной на фабрику.

— Что он мелет, какая фабрика? — изумленно взглянул Йошка на товарища. — Что мне там делать?

— Пойдем. Увидишь.

— Ну, ладно, пойдем, черт с тобой!

Они вышли вместе. Шагали по кривым улицам и переулкам, мимо маленьких домишек окраины. Твердый снег скрипел под ногами. Йошка шел неуверенно, все осматривался, куда ведет его Бэрл. За несколько кварталов от фабрики он вдруг повернул назад.

— Не пойду!..

— Что ты дурака валяешь?

— Ну, шут с тобой, идем!..

Когда Йошка Кройн в первый раз стоял в длинном ткацком цехе фабрики и таращил изумленные глаза на сельфактор, который шумно прогуливался взад и вперед по рельсам, по лицу Бэрла скользила усмешка. Он неустанно следил за работой товарища, заботливо учил его, как нужно обращаться с машиной, точно отец, помогающий ребенку впервые ступать по земле. С тех пор они возобновили дружбу.

Это было шесть лет назад.

Теперь они шли рука об руку. Молодой снег таял под ногами. Они говорили о своем изобретении.

НИТЕЛОВКА

— Уйди, говорю тебе!

Бэрл придвинулся ближе.

— Уйдешь ты или нет?

Большие черные глаза Бэйлки подозрительно глядели на Бэрла.

— Ну, что тебе от меня надо? Скверный ты мальчишка, скверный.

Внезапно Бэйлка почувствовала, что почва уходит из-под ее ног. Словно она хлебнула крепкого вина. У нее закружилась голова.

— Я закричу.

— Глупенькая, зачем?

Бэйлка поднялась со стула и подошла к окну, повернувшись к Бэрлу спиной. Такси, проезжавшие мимо, казались ей с высоты маленькими квадратными ящиками, а люди — движущимися точками.

— Я с тобой не разговариваю, — сказала она, стоя у окна, — не подходи ко мне.

Но он не послушался. Незаметно оттеснил ее в угол. Бэйлка стояла, повернувшись к нему лицом. Густые темные волосы рассыпались по красному шелковому свитеру. Большие глаза стали влажными. Он глядел на ее гибкое тело и вдруг неожиданно для самого себя выпалил:

— Оставайся у меня.

В ту же секунду хотел вернуть вырвавшиеся слова, но было уже поздно. Громкий смех долго звенел в его ушах.

— А ну! Повтори еще раз! — хохотала Бэйлка.

Больше он, однако, не повторил. Он стоял, прислонившись лицом к стеклу. Бэрл очень жалел о своих словах.

«И что мне на язык подвернулось такое? Дурья голова!»

Бэйлка сидела на кровати и заплетала косы. Она уже раздумывала о том, как бы помириться с ним.

— Иди сюда, — позвала она кокетливо.

Бэрл не отозвался.

— Сердишься?

— Угу, — промычал он в окно.

Он знает ее десять лет. Помнит еще маленькой, нахальной девчонкой, побиравшейся с матерью. Помнит, как позже завидовал тому, что она обогнала его в росте: она вытянулась на голову выше его. Фабрика, комсомол отвлекли его от мыслей о ней. Он весь отдался работе и долго не вспоминал о девочке. В последнее время, когда они начали встречаться чаще, снова пробудилась в нем любовь. Чистая, юношеская любовь. Ему сразу стали особенно милы эти три года, прожитые вместе в детдоме, тонкая нить общих печалей и радостей.

Вечер окутал город тонкой черной шалью. Крыши засеребрились инеем. Город нетерпеливо ожидал первого снега.

— Помолчи еще немного… — поднялась Бэйлка, — когда я уйду, будешь говорить со стенами. Да?

— Да, — машинально ответил Бэрл.

Она натянула на себя пальто, распахнула дверь и столкнулась с красивым белозубым кудрявым парнем.

— Пардон, — с подчеркнутой вежливостью сказал Йошка Кройн.

Бэрл рассмеялся.

— Красивая девушка, — была первая фраза Йошки, когда он вошел в комнату. — Кто это?

— Моя хорошая знакомая. Еще по детскому дому.

Йошка бросил на кровать принесенный пакет.

— Начнем?

Товарищи решили придумать приспособление, которое быстрее людских рук могло бы связывать нитки, когда они рвутся на сельфакторе. Надо было сделать такую «нителовку», которая в момент разрыва схватывала бы оба конца нитки и мгновенно связывала их. Эта нителовка, казалось им, реяла вот здесь, в комнате, надо было только схватить ее. Бэрл вынул из кармана кусок жести, долго осматривал его со всех сторон, потом начал заострять концы, как когти. Эти «когти», — пытался он представить себе, — будут схватывать концы разорванной нити…

А связывать?

Бэрл отбросил кусок жести. Изобретатели опустили головы.

— Не клюет!.. — сказал Йошка и кинулся на кровать. Стояла тишина. По ту сторону стены гудел примус.

«И что мы дурака валяем? — думал Бэрл. — Недаром инженер велел показать ему модель. Он знал, что у нас ничего не выйдет».

«Я бы уж скорей самовар изобрел», — пошутил мысленно Йошка.

Вдруг Йошка поднялся. Он вытащил из-под кровати модель сельфактора. Вместо нитки на единственное веретено была намотана проволока. Он поставил сельфактор на стол и начал обходить его со всех сторон. Потом взял гвоздь и обмотал его проволокой. Сейчас у него будет магнит, ему надо только соединить его с электрическим шнуром. Не прошло и минуты, как Йошка сорвал выключатель. При этом его хватило током. Мурашки пробежали по телу. Но он не остановился. Он приложил обмотанный проволокой гвоздь к электрическому проводу. Что-то вспыхнуло, и оба изобретателя очутились в темноте.

Ранний зимний вечер сразу ворвался в комнату и упал на светлые волосы Йошки.

— Замыкание! — воскликнули оба одновременно.

— Жаль, что нет тут твоей девицы…

— Не мели вздора, Йошка.

Изобретатели умолкли. Работать в темноте нельзя было.

— Эх, сюда бы Эдисона, тот что-нибудь придумал бы! — вздохнул Йошка. — Пойдем-ка лучше в цирк, посмотрим Жанну Дюкло. Все равно вечер пропал.

Возвращались домой, Бэрл собирался было почитать, но вспомнил о перегоревшей лампе.

«Замыкание», — сказал он про себя.

ПИСЬМА

Шраге умывался.

Почтальон бросил в дверь пачку газет и письмо.

— Израиль, ты простудишься.

Шраге повернул к жене мокрое лицо. Капли воды скатывались по щекам.

— А хорошо! — воскликнул он, вытирая лицо, я продолжал: — Ну и мороз!

У Рохл за последние семь лет тени под глазами еще больше углубились. Волосы были будто слегка посыпаны пеплом.

За стеной, в школе, галдели ребята. Скоро будет звонок.

— Сколько уже у нас детей, Израиль? — спросила Рохл.

— Не понимаю, что ты говоришь, — моргнул Шраге правым глазом, всегда немного слезящимся.

— Я спрашиваю, сколько детей мы уже воспитали?

— Что это вдруг пришло тебе в голову?

Он сидел за столом и мешал ложечкой чай.

— Получила письмо от Бэрла.

— Письмо? — Шраге вскочил с места. — Что же он пишет? Ну, ну, прочти…

«Дорогой учитель Израиль и тетя Рохл!

Я пишу вам, а в моем мозгу с быстротой курьерского поезда пробегает множество воспоминаний. Длинный поезд воспоминаний. Поезд везет меня обратно. И представляется мне, как однажды, дождливой, грязной осенью, упрямый учитель Шраге посадил деревцо, как это деревцо впоследствии разрослось и дало плоды. Такие плоды, как Бэрл, Гера, Бэйлка… Это дерево выросло из вашего сердца. И мы все срослись с ним. Вы были нашим отцом, а учительница Рохл — матерью. Нашими дорогими родителями.

Первый абзац моего письма можете пропустить, потому что это сентиментальная водичка. А теперь по существу».

Шраге улыбнулся. Лицо Рохл сложилось в странную гримасу, она покраснела.

«Вы, вероятно, хотите знать, что поделывают наши ребята. Хорошо, скажу. Все работают. Рассыпались по всему Союзу. Куда ни кинешь взгляд, всюду воспитанники нашего детдома. Их можно встретить на любом заводе. Узнать их, правда, трудновато. Здоровые все, выросли. Паренек, который в детском доме пешком под стол ходил, теперь тремя головами выше вас будет. Чего больше? Пришел я как-то с Бэйлкой в кино, а с экрана на меня смотрит знакомая физиономия. «Переживает», точно Эмиль Янингс. Приглядываюсь — мать честная! Шмулик Брун. Тот самый Шмулик, что приехал вместе с шестьюдесятью ребятами из Запорожья. Могу вам сообщить еще одну новость. Лучший хавбек харьковской гандбольной команды — Ицик Соловей. Могли вы когда-нибудь представить себе такое? А ведь из нашей среды вышли футболисты, инженеры, писатели, пианисты. Шлемка Косой — агитпроп Димитриевского райкома комсомола. А сколько среди нас ударников! Я не могу всех перечесть хотя бы потому, что забыл многие имена. В одном только я убежден: никто из наших ребят не стал бездельником, все мы — строители социализма. Вот мы каковы! Привет вам, кстати, от Гинды Мурованой. Славный она человек! Я был у нее на днях. Она работает в партийном комитете. Дала мне рекомендацию. Скоро меня должны принять в партию.

С комсомольским приветом

Ваш Бэрл Гринберг».

— Хороший юноша, — поднялся Израиль, — надо ему ответить.

В коридоре раздался звонок. Шраге пошел в класс. Оставшись одна, Рохл задумалась. «Первый абзац моего письма можете пропустить, потому, что это сентиментальная водичка», — прочла она снова. Эти слова взволновали ее, и, чтобы успокоиться, она вытащила из шкафа пачку писем, присланных детьми в первые годы по выходе из детского дома. Она начала пересматривать письма. Не хватило бы дня, чтобы прочесть все.

Рохл пробегала их глазами, перед ней мелькали различные детские почерки, и сердце ее радовалось.

«Дорогие родители! Я скучаю по вас, очень скучаю».

«…Дорогие родители! Моя любовь к вам никогда не остынет, потому что вы направили мою жизнь по верному пути, вы выровняли мою жизнь, из дикой козы сделали человека.

Целую вас сто раз.

Ваша Бэйлка».

«Дорогие учитель Израиль и тетя Рохл! Я хочу вам написать сейчас не так, как пишут учителям, а как писал бы своим родителям. Когда я слушаю хороший концерт, мне кажется, что и я стану настоящим пианистом, добьюсь своей цели. Я мечтаю тогда о прекрасном будущем, и это заставляет меня лучше учиться. А теперь я хочу вам рассказать о Московском еврейском камерном театре, который я видел на днях. Я видел «Колдунью» и «Двести тысяч». Как хорошо они изображают свата с его дутыми заработками! Просто хочется расцеловать этого актера. А как прекрасен дуэт Миреле с колдуньей! Мне понравилась и песенка Маркуса. «Иду, иду к Миреле моей»; она сентиментальна, но в ней чувствуется настоящая любовь к Миреле. Я видел артиста, который играет Гоцмаха, его фамилия Михоэлс. И хотя он низенький, некрасивый, хотя у него приплюснутый нос, большая лысина и отвисает нижняя губа, но какой это великий артист!..

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Долго еще Рохл читала детские письма. Она вдруг почувствовала себя молодой. Если бы они были сейчас с нею, они, авторы этих прекрасных писем, она расцеловала бы их всех. Все эти письма проникнуты подлинной детской искренностью. Можно ли назвать это сентиментальной водичкой? Нет. В этих письмах живые горести и радости. В этих письмах преданность ей и ее мужу. Это пишут их дети.

Вернувшись после двухчасового урока домой, Шраге застал жену все еще за письмами.

— Израиль, мы воспитали большую хорошую семью! — воскликнула Рохл.

Шраге удивленно посмотрел на нее и сказал:

— Не мы одни, Рохл, много других учителей, сотни коммунистов, сотни советских педагогов делают то же.

— Но ведь мы-то…

— Не перегибай палки, Рохл, — он понял, что она снова перечитывала детские письма, — каждый честный советский педагог может это сказать о себе.

ПРЕЛЮДИЯ

Началось это со звонка первого утреннего трамвая.

Бэрл проснулся взволнованный. Он наспех оделся и, уже отойдя шагов сто от дома, спохватился, что верхнюю рубашку надел наизнанку.

«Не вернуться ли?» — подумал.

На фабрику пришел первым. В цехе было темно.

«Какого черта я так рано поднялся?»

Глядя на дремлющие машины, думал об изобретении, о Бэйлке, о собрании, которое должно быть вечером.

Вот здорово, если бы они с Йошкой уже сделали эту нителовку и БРИЗ утвердил ее! Кажется, чепуха: когда нитки на машине оборвутся, надо, чтобы крючок очутился на месте разрыва и связал их. Но как это сделать?

Мысли его перешли к Бэйлке.

«Что она жеманится, не понимаю? Хорошо знает, что я ее люблю и сама меня любит, а все только «подожди» да «подожди». Сколько же еще ждать? Почему вчера, когда я все это сказал, она рассердилась и крикнула: «Ты говоришь не то, что думаешь, ты ограниченный человек, ты пошляк!» — и хлопнула дверью?..

…Сегодня меня ожидает великая радость. Я вступаю в партию, я даже знаю постановление бюро: «принять». Только как бы от радости не брякнуть какую-нибудь глупость, а то еще отложат мою анкету до следующего собрания. Да, но как я взойду на трибуну после Кузнецова? Ведь сегодня и его принимают в партию. Кузнецова, старого рабочего, человека, который в восемнадцать лет уже организовал забастовку. Человека, три раза раненного в гражданскую войну… И после него-то мне придется рассказывать свою биографию…

…Ты идиот, Бэрл, тебе всего двадцать два года. В 1905 году тебя и во чреве матери еще не было. О чем ты, дурак, горюешь? Успеешь еще стрелять по белогвардейцам, и это понадобится, быть может, очень скоро. Ты сын революции и будешь еще служить ей».

Голубое утро незаметно пробралось в цех. В чесалке появилось несколько работниц. Шум постепенно нарастал, как морской прибой.

Йошка вошел в цех и, не замечая Бэрла, принялся смазывать машину. Раздался первый гудок. Бэрл точно проснулся. Оглянувшись, увидел Йошку.

— Мое почтеньице! — расшаркался тот, как клоун в цирке.

Днем в цех пришел инженер, высокий человек с реденькой бородкой.

— Ну как, представите свою модель? — подошел он к Йошке.

Бэрл внимательно следил за движущейся кареткой. Сегодня работали на белой ровнице. Точно пушистый снег сыпался на машину. Когда обрывалась нитка, Бэрлу казалось, что в машине образуется глубокая пропасть.

— Смекалка, товарищ инженер, не подчиняется нашей воле.

— Настойчивостью и желанием всего можно добиться.

— Что же, у нас желания не хватает? — воскликнул Бэрл. — Кто может нас в этом упрекнуть?

Машина не давала говорить. Сегодня она, казалось, шумела больше, чем всегда. Белая нитка мелькала перед глазами, сливаясь в одно большое полотнище.

— Замысел ваш очень интересен, — продолжал инженер, — не оставляйте его, и вы своего добьетесь. Это принесет фабрике большую пользу, безусловно.

Бэрл на минуту забежал в ткацкий цех и застал там Глинского — секретаря партийной ячейки. Глинский стоял с каким-то фабзайцем и объяснял ему, как надо работать. Это не входило в его обязанности, есть специальный инструктор ФЗУ, но Глинский не мог безучастно пройти мимо, видя, что парень плохо работает. Он подошел близко, поднял край полотна и покачал головой.

— Редковато, братишка. Такая ткань никуда не годиться.

Зачем Бэрл забежал сейчас в ткацкий цех? Только стоя опять около сельфактора, он вспомнил, что собирался что-то сказать Глинскому, но забыл…

…Гудок в этот день раздался слишком рано. Неужели шабаш? Бэрлу казалось, что прошло только полдня. Рабочие бросились к крану. Для них день прошел как обычно, и гудок раздался своевременно.

Что творится сегодня с Бэрлом? День летит без удержу. Часы кажутся минутами. Он взволнован. Взволнован той большой радостью, которая его ждет через два часа на партийном собрании. Но и эти два часа также промчатся ласточкой над его головой…

…Собрание подходило к концу. Об этом свидетельствовал густой табачный дым, стоящий в зале.

Секретарь партячейки Глинский, широкогрудый, кряжистый человек, набил одной рукой папиросу (на левой у него не хватало нескольких пальцев, которых он лишился в империалистическую войну). Затем он зажег спичку и поднялся.

— Следующий вопрос, — поднес он спичку к папиросе, — прием в партию двух новых членов.

— Кузнецов, Матвей Родионович, сорока шести лет, рабочий стаж тридцать три года, — начал читать секретарь первую анкету.

— Пусть сам расскажет! — бросил кто-то.

Кузнецов взошел на трибуну. Привычным движением он провел ладонью по усам. По обыкновению, начал со слова «да».

— Да… было мне тогда лет тринадцать, когда отец в первый раз привел меня на завод, где сам проработал всю свою жизнь. Хозяина звали Иван Иванович Курочкин. Был это маленький человечек, кругленький, как бочка. Особенно выделялось у него брюшко. На брюшке болталась золотая цепь от часов. Большая сволочь был, между прочим. «Вот Иван Иванович, — сказал батька, — привел вам своего сына. Матвеем зовут. Коли свалюсь, хорошая смена будет». Иван Иванович ничего не ответил, — не очень был, видно, доволен новым рабочим. «Тратишь деньги, труд, чтобы выучить их работать, — буркнул себе под нос, — а когда вырастет, так тебе еще в кашу наплюет…» — «Мой не наплюет, — ответил батька, — ручаюсь вам, Иван Иванович». — «Почем знать? Молодежь нынче ненадежная!..» Так вот, товарищи, в тринадцать лет я начал этими руками, — Кузнецов вытянул вперед свои заскорузлые, словно корой покрытые руки, — зарабатывать на хлеб… А два года спустя случилась беда: отец помер. Попал в машину.

Кузнецов умолк на минуту. Лицо его передернулось. Стало ясно, что он хочет рассказать о чем-то тяжелом, но у него не хватает слов. Нить рассказа внезапно оборвалась, и он перескочил дальше:

— Иван Иванович Курочкин ткнул следователю тогда, что надоть, в руку. Эта история с моим отцом влетела ему в копеечку.

Бэрл ловил каждое слово Матвея Родионовича.

— Да… — продолжал Кузнецов, годика через два я и впрямь плюнул Курочкину в кашу, да так, что на всю жизнь меня запомнил. А потом подоспел пятый год…

Бэрлу не сиделось на месте. Он думал о том, как ему теперь, после Кузнецова, выйти на трибуну? Кому будет интересна его биография? Да и о чем рассказывать? О том, как он обворовывал базарных торговок?

— Вот вам, товарищи, — закончил Кузнецов, — мое короткое жизнеописание. И хоть мне уже под пятьдесят, все же силы у меня достаточно, и я хочу отдать их партии.

— У кого отводы? — поднялся Глинский.

— А почему раньше не вступил? — спросил один из рабочих.

— Ладно… Почему раньше не вступил? — ответил Кузнецов. — Я и раньше-то всей душой был в партии. Да вот не вступал, сам не знаю почему.

— Надо было раньше…

— Гринберг, Борис Абрамович, двадцать два года, рабочий, стаж семь лет.

Бэрл сразу пожелтел. Все взгляды устремились на него. Он совсем растерялся. Взволнованный, он обратил умоляющий взгляд в сторону сидевшего в президиуме Юдки Грака, свидетеля его детских лет.

— Лезь на трибуну, — подбодрил его голос Юдки.

Странно было после Кузнецова смотреть на Бэрла. Какой контраст между высоким, широкоплечим силачом и этим низеньким пареньком!

— Ну, рассказывай, чего молчишь?

— Что же мне рассказывать? — ухватился Бэрл за эту фразу, попросту не зная, с чего начать. — Вы знаете меня все, товарищи. А не знаете, спросите Кузнецова или Юдку Грака, они меня хорошо знают. Я был беспризорным, воровал… Советская власть выровняла мой путь, вытащила меня за волосы со дна и привела в детский дом. А теперь вот уже семь лет я работаю на фабрике. Что еще?

Бэрл запутался и смутился.

— Больше не могу говорить. Нечего говорить… Моя биография очень неинтересная. Особенно по сравнению с жизнью Кузнецова. Его дорога — это школа, а моя что? Пусть товарищ секретарь прочтет то, что я написал в бюро ячейки.

— Ты не прав, товарищ Гринберг, — выпустил Глинский полоску дыма изо рта, — ты не прав, если считаешь, что твоя биография неинтересна. А семь лет работы на фабрике разве неинтересны? Семь лет в новой семье, в рабочей семье…

— Не то я думал, — перебил Бэрл, — я говорю о моей жизни до поступления на фабрику.

— Тоже неверно, — ответил Глинский, — и это интересно. Детский дом — это начало твоего роста, там начиналась твоя жизнь. А как советская власть, власть рабочих и крестьян, перевоспитала таких бывших воришек, — это тоже неинтересно, скажешь? В капиталистических странах разве воспитывают детей в духе коммунизма? Ты знаком с этим вопросом?

Бэрл опустил голову.

— Что же ты говоришь — «неинтересно»? — Глинский жевал мундштук погасшей папиросы. Твой жизненный путь с улицы в детский дом, оттуда на фабрику очень поучителен, товарищ Гринберг (он сделал ударение на слове «очень»), бесспорно!

…После собрания он случайно встретил Бэйлку и зашел с ней в столовую. Подле них стоял официант в ожидании заказа.

— Дайте, пожалуйста, бутылку печенья и полфунта сельтерской воды, — сказал ему Бэрл.

Бэйлка громко расхохоталась.

— Что ты говоришь, Бэрл?

— Ах, извините, — схватился он за голову, — я хотел сказать: бутылку сельтерской воды и полфунта печенья. Но ведь вы меня поняли?

— Да, — ответил официант.

— Что же тут смешного? — сердито глянул Бэрл на Бэйлку.

Несмотря на то, что Бэрл сильно соскучился по Бэйлке, он долго не задержался с ней. Сегодня он мог бы многое ей рассказать. Но не сказал ничего. Быстро простился, так быстро, что привел Бэйлку в изумление.

Пошел домой. Звонки трамваев мешали ему думать.

— Эврика! — вдруг воскликнул он. — Нашел! Сделаем, Йошка, непременно сделаем!

Подойдя уже к самому дому, он вдруг повернул обратно и бросился бежать.

Он мчался к лучшему своему другу, к Йошке.

Снег летел ему навстречу.

Нителовка носилась перед глазами.

Радость переполняла сердце…

1930—1932

Перевод П. Копелевой и Р. Маркович.

РЕКА-СВИДЕТЕЛЬ

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Люба, дочка портного Тевье, стояла с немецким солдатом Куртом Лорбером на Владимирской горке. Было это вечером. Большое круглое солнце заходило за Андреевским собором. Курт с интересом глядел на чужой старинный город, утопавший в зелени, на купола величественных соборов и церквей, на широкий, спокойный Днепр, но мысли его заняты были стоявшей рядом с ним среднего роста еврейской девушкой. Ее застенчивость, ее скромность и даже ее плохая, безграмотная немецкая речь вызывали в нем нежное чувство. Когда она говорила с ним по-немецки, он добродушно улыбался и очень удивлялся, как можно так коверкать язык. А когда он обращался к ней на ломаном русском языке, она улыбалась и очень удивлялась, как можно так коверкать язык. Но так или иначе они отлично понимали друг друга…

С тем, что она говорит ему сейчас, он согласен. Он явился сюда, на Украину, не по собственной воле и охотно вернулся бы домой, если бы только его пустили. Но пусть она, Либхен, знает, что он, Курт Лорбер, честный солдат, однако в политику не желает вмешиваться, политика — не его дело.

— Почему? — спрашивает Люба. Из ее больших синих глаз струится теплота. Она улыбается ему.

— Почему? — переспрашивает Курт и не спускает с нее глаз. Либхен должна помнить, что он — солдат, он служит в армии, а теперь — военное время. Либхен должна сама понимать, что во время войны у солдата на уме должно быть только ружье, а не то он может быть наказан, и притом так строго, что уже не сможет больше свидеться со своей старухой матерью, которой он обещал скоро вернуться домой.

— Конечно, нужно быть осторожным, — возразила Люба. Все это ведь можно проделать так, чтобы никто не заметил. Вот если бы он взял у нее эту пачку листовок и осмотрительно, незаметно рассовал по солдатским постелям, он бы ей еще больше понравился. И не только ей одной, все ее подруги полюбили бы его.

Любовь ее подруг ему не нужна, ему хочется только, чтобы она, Либхен, его полюбила.

Курт берет ее за руку, и тепло стройной девичьей руки переливается в его руку, как электрической ток, но она тотчас же отнимает свою руку, и в его ладони остается небольшая пачка листовок. «Что это?» — вздрагивает Курт. Пусть она заберет, ему это не нужно!

— Ладно, я могу это взять обратно, если вы трусите, — отвечает она.

Курт на секунду задумался. Девушка поставила его в затруднительное положение. Если он возвратит ей листовки, то будет выглядеть в ее глазах трусом, а как может немецкий солдат быть трусом? Он еще раз бросает взгляд на ее черные, коротко подстриженные волосы и ясный лоб. Она стоит перед ним в синем беретике и улыбается.

— Хорошо, — отвечает Курт немного смущенно.

Он это сделает, но пусть она, Либхен, знает, что он это сделает только ради нее. Да. Он засовывает листовки в карман, выпрямляется по-военному и предлагает Любе взять его под руку.

Люба на минуту задумывается — делать это или не делать? Это ей не совсем по душе. Но, пожалуй, иначе нельзя. Ей придется немного пройтись с ним под руку. Она оглядывается во все стороны, не вертится ли здесь поблизости кто-нибудь из ее знакомых, и игриво говорит ему:

— Ну, идемте, прогуляемся!

Солдат чуть не тает от радости. Он деликатно предлагает ей зайти в пивную или в кафе. В ответ она благодарит его: «Спасибо». Пива она вообще не пьет, а чаю она всего полчаса тому назад выпила дома.

Услышав слово «дома», он спрашивает ее, не пригласит ли она его к себе. В ответ Люба говорит, что она бы с величайшей охотой пригласила его к себе, но сегодня у нее дома идет побелка и там сейчас такой беспорядок, что просто стыдно ввести туда незнакомого человека, в особенности — немца. И сама усмехается над предлогом, который только что придумала. Он тоже усмехается.

На Крещатике они расстаются. Она просит его быть завтра в этот же час на горке. Они прощаются. Курт хочет наклониться, чтобы поцеловать ей руку, но Люба отнимает руку.

— Не нужно, я не люблю этого.

— Спокойной ночи, моя милая Либхен, — говорит солдат.

— Спокойной ночи, — отвечает Люба, — но, пожалуйста, не называйте меня Либхен, меня зовут Любой.

— Но почему так строго? — спрашивает солдат, весь преисполненный радости.

2

Люба торопится. Она условилась встретиться в восемь часов вечера со своей подругой Наталкой. Им обеим, Любе и Наталке, подпольный партийный комитет поручил вести пропаганду среди немецких солдат. Такая работа нравится Любе. Одно лишь не по душе ей — в жизни своей она вообще редко кому так улыбалась, особенно же — человеку, к которому она не питает никаких дружеских чувств…

А с другой стороны, почему Курт Лорбер ей враг? Он — простой крестьянский парень. Не по собственной воле он явился сюда, на Украину. Это Люба понимает очень хорошо. После нескольких встреч, которые она имела с Куртом, она убеждена, что ей удастся уломать этого белокурого недалекого парня. Правда, он немного трусоват. Но его трусость ей понятна. Ей бы очень хотелось, чтобы Лорбер выполнил ее поручение и она могла бы передать в партийный комитет товарищу Андрею, что все в порядке. Пусть Курт распространит листовки хотя бы из чувства любви к ней, неважно — за себя она спокойна, никакого романа она с ним не заведет.

А Курт Лорбер в это время бодро шагает к своей казарме. Пред глазами его мелькает облик миловидной еврейской девушки. Да, она нравится ему! Она — скромная, говорит не много, а в том, что она подстрекает его против офицеров, она, может быть, права… Но когда он вспоминает про листовки, которые лежат у него под курткой, его бросает в жар, ему вдруг становится трудно идти, словно в кармане у него лежат сейчас не десятка два листовок, а несколько пудов железа. Он бы даже не прочь был немедленно выбросить их вон, если бы вокруг не вертелось столько людей. Ради чего ему надо было ввязаться в такое опасное дело? Только из любви к Либхен? А разве мало девушек в селах нравились ему? Правда, Либхен нравится ему больше, чем все те девушки, которых он встретил в деревнях. Но следует ли ему ради этого рисковать жизнью? «Как поступить с этими листовками, — думает Курт Лорбер, — выбросить их или не выбрасывать?»

3

— Как дела, Курт? — встретил Лорбера у ворот казармы капрал Ганс Глез, среднего роста, широкоплечий парень лет двадцати девяти — тридцати с маленькими черными усиками под мясистым носом, на котором поблескивало пенсне. Он сидел во дворе у ворот казармы и упаковывал ящик, в котором собирался отправить домой посылку, подарок с Украины. — Ты уже хорошо ознакомился с городом? Красивый город, не правда ли?

— Красивый город, — ответил солдат.

— Замечательно красивый, — продолжал капрал. У него сегодня хорошее настроение. Он отсылает отцу оригинальный подарок — жареного поросенка. В письме, которое он еще вчера приготовил, он писал:

«Дорогой отец! Мы находимся в настоящее время на Украине, в городе Киеве. Население относится к нам с большой любовью и гостеприимством. Повсюду нас встречают с цветами. Украина — очень плодородная страна… Да, у нас здесь уже имеется собственный гетман. Поросенок, которого я сейчас посылаю вам, это подарок одного из местных крестьян. Он мне подарил его для тебя, дорогой отец. Ешь его и запивай пивом. С пивом это очень приятно.

Целую тебя. Твой преданный сын Ганс Глез».

Капрал врал отцу. В его письме что ни слово, то ложь. Никакой крестьянин этого поросенка не дарил Глезу — он просто самым наглым образом ограбил бедную крестьянку.

— У тебя завелись уже знакомые девушки? — глянул капрал на солдата, и усмешка мелькнула в его хитрых глазках.

— Нет, господин капрал, — ответил Курт.

— Ну, это ты уж врешь, — говорит Ганс Глез. — Чтобы немецкий солдат не мог пленить сердце простой украинской девушки, этому нельзя поверить. По дому скучаешь, Курт?

Он и Курт земляки, из одного города.

— Солдат не должен скучать по дому, когда он служит в армии его величества, — нарочно вытягивается Лорбер, отвечая с вычурной гордостью и достоинством.

— Ты — бравый парень! — замечает капрал.

Лорбер отходит.

Глез окликает его:

— Курт, иди-ка сюда!

Курт возвращается к нему.

— Будь осторожен, — неожиданно говорит ему капрал.

Глезу в эту минуту хочется поболтать. У него хорошее настроение. Курт не из его круга, и капрал беседует с ним редко, но сейчас Глезу хочется поговорить с кем-нибудь, чтобы не получилось, будто он разговаривает с самим собой… К тому же, это — его долг, как капрала, наставлять солдат своей роты, предостерегать их от различных недоразумений, чтобы на него, на капрала, не легло затем какое-либо пятно.

— Будь осторожен, Курт, как бы тут не заморочили тебе голову! Есть здесь в городе очень зловредные парни и девушки — большевики. Они слоняются вокруг наших солдат. Солдата, который позволит себе связаться с большевиками, мы будем наказывать по самым строгим законам военного времени!

Капрал бросает взгляд на Курта, чтобы убедиться, какое впечатление оказывает на него его наставление, но Лорбер неподвижен. Он, конечно, отлично слышит, что говорит ему капрал, но притворяется, будто к нему это не относится. Глез подходит к Лорберу, берет его за плечи, и солдата внезапно бросает в пот. Под пиджаком у него лежат большевистские листовки. Курт проворно поворачивается и говорит молодецким тоном:

— Будьте спокойны, господин капрал, на меня можете положиться!

Глез кончил упаковывать посылку.

— Отошли это, — говорит он солдату. Маленькие заплывшие глаза капрала глядят теперь из-за пенсне очень мягко, почти ласково. Постоянно, когда он желает, чтобы сделали что-нибудь для него лично, глазки его вдруг становятся ласковыми. Но эта собачья повадка уже хорошо знакома Лорберу. — Знаешь, что лежит в этом ящике? Поросенок, которого мы позавчера поймали. Помнишь, как смешно он визжал?

Да, Курт помнит. Позавчера его роту вместе с другой послали недалеко отсюда в украинскую деревню выкачать у крестьян хлеб. Немецкие офицеры водили солдат из хаты в хату, лазили повсюду, как хозяева, и где только находили мешок муки, силой отбирали его. Крестьян, не желавших отдавать свой хлеб, избивали прикладами, грозили им расстрелом на месте.

С одного двора выбежал поросенок. Когда капрал увидел поросенка, он усмехнулся.

— Курт, — мигнул он солдату, — славный поросенок. Поймай мне его, Курт…

Лорбер без особой охоты начинает гнаться за поросенком. Поросенок визжит, но Курт загоняет его в угол и ловит. В эту минуту из хаты выбегает хозяйка — пожилая, невысокого роста крестьянка. С плачем подбегает она к Глезу и кричит:

— Што же вы робите, грабители, шоб вам руки пообсыхали!

— Что она говорит? — прикидывается непонимающим капрал, хотя он прекрасно догадывается, что имеет в виду крестьянка…

— Это, вероятно, хозяйка, — отвечает Курт.

— Прогони ее, — говорит капрал.

Поросенок визжит. Крестьянка громко рыдает, и ее вопли, словно нож острый, режут Курта по сердцу. И когда он взглядывает теперь на посылку, которую держит в руках, и когда он вспоминает теперь визг поросенка, гнев ударяет ему в голову и он готов разорвать капрала на куски. Да, ему нужно отомстить. Теперь он уже твердо решает: посылку капрала он в Германию не отошлет, а Любины листовки распространит.

4

Рассвет. Солнце ворвалось в длинный барак немецкой казармы и никому не дает спать. Поодиночке солдаты просыпаются, жмурят глаза от ярких солнечных лучей, потягиваются, зевают. Курт уже давно не спит. Увидев, что солдаты встают, он проворно спрыгивает с койки и будто случайно сбрасывает подушку на пол. Под подушкой у него лежит листовка. Солдат с соседней койки немедленно заметил ее.

— Что это за бумажка, Курт?

— Где? — притворяется ничего не знающим Курт.

— Вон у тебя под подушкой, — указывает солдат и, не будь ленив, слезает со своей койки в одном нижнем белье и берет в руки листовку.

— Что я вижу? — восклицает он. — Прокламация! На немецком!

Солдат становится посреди барака и начинает читать вслух; в бараке внезапно наступает тишина.

— «Товарищи немецкие солдаты! К вам обращаются рабочие города Киева…»

— Большевистская пропаганда! — восклицает кто-то. — Перестань читать!

В бараке поднимается шум. Все бросаются к Курту.

— Как это попало к тебе, Курт Лорбер?

— Сам не знаю, — отвечает Курт. — Вероятно, кто-то подбросил мне.

При этих словах все солдаты инстинктивно бросаются к своим постелям, точно у каждого под подушкой лежит взрывчатка. И секунду спустя каждый из них уже держит в руках листовку.

— «Товарищи немецкие солдаты, к вам обращаются рабочие города Киева!» — вдруг громко пронеслось по длинному помещению казармы, словно все солдаты сговорились читать в один голос.

Солдаты сидят на койках. Некоторые читают листовку с добродушной улыбкой на губах: они уже наперед знают, о чем говорится в листовке. Они это знают уже давно. Другие читают листовку с чувством гнева: почему молчат? Ведь правда все, о чем здесь написано! Ведь их действительно оторвали от отцов и матерей, от братьев и сестер, от жен и детей, от работы и послали сюда грабить украинский народ.

В барак стремительно вбегает Ганс Глез. Увидев солдат с листовками в руках, он и вспыхивает, и пугается.

— Сейчас же бросить листовки! — не своим голосом взвизгивает Глез.

Все молча кладут листовки на свои койки. Капрал кивком головы приказывает Курту собрать листовки.

— Проклятые гадины, доннер веттер! — горячится капрал. — Какая наглость!

Маленькие глазки за пенсне чуть не выскакивают от злости. Он ждет, чтобы кто-нибудь из солдат поддержал его. Но солдаты молчат.

Чем больше капрал горячится, тем упорнее молчат солдаты, и чем упорнее молчат солдаты, тем больше это разжигает Глеза. Он нервно комкает в руках листовки, собранные и отданные ему Куртом. Он разрывает их в клочки и топчет ногами. Он взглядывает на Курта. Курт стоит в углу, серьезный, опустив голову и затаив усмешку в крепко сомкнутых губах.

— И вы верите тому, что пишут эти негодяи?! — кричит капрал, еще сильнее взбешенный тем, что он стоит и надрывает себе горло, а хоть бы кто-нибудь откликнулся единым словом. — Голову сверну тому, кто принес сюда эти листовки! — выкрикивает под конец капрал и стремительно выходит из помещения.

Солдаты разражаются гулким смехом. Глез стоит на дворе. Смех солдат настигает его и оглушает точно дубиной по голове.

5

Портной Тевье изо всех сил налег на горячий утюг, — он утюжит брюки, сшитые им по заказу немецкого капрала. Хотя Тевье и не военный портной, но когда пожелает, то сошьет и военный мундир, было бы только здоровье!

— Пропади он пропадом, этот немец, — говорит Тевье жене, которая хлопочет у печи, — но мои брюки, не сомневайся, переживут его…

— Немцы! — в тон ему говорит жена, невысокая женщина с сильно сморщенным лицом, которое всегда кажется заплаканным. — Холера бы всех их взяла, раньше чем они приперли к нам на Украину!..

— Подумаешь… — отвечает ей Тевье. — Поверь мне, Ривка, если мы пережили Николая, то переживем и немцев…

— Ой, Тевье, боюсь я за нашу Любу, — вдруг говорит, вздохнув, жена.

Из-под утюга выбивается пар. Тевье сквозь очки бросает взгляд под кусок сукна, щупает пальцами: утюг очень накален. Набрав полный рот воды, он с шумом брызгает на кусок полотна, прикрывающий брюки, которые он гладит.

— Чего ты хочешь от Любы? — обращается он больше к самому себе, чем к жене. — Чего ты пристала к ней? — Стоит жене заговорить с ним о дочери, как у него вдруг екнет сердце. — Ладно, ладно, я скажу ей, — бурчит он себе под нос.

Кто-то стучится в дверь. Судя по сильному стуку, Тевье догадывается, что это пришел капрал.

— Рива, прибери немного в комнате, немец идет.

— Вот действительно, побегу я наряжаться ради него, — сердито отвечает ему жена и идет открывать дверь.

Входит Ганс Глез. Это для него Тевье сейчас утюжит брюки.

— Добрый вечер! — говорит капрал весьма вежливо.

— Добрый вечер, добрый год! — отвечает Тевье. — Что хорошего скажет пан офицер? Рива, подай стул.

Глез присаживается. Он вынимает пачку папирос и предлагает Тевье закурить. Тевье, колеблясь, подходит к капралу и берет у него папиросу.

— Немецкие папиросы? — спрашивает Тевье. — Приятно. Давно уж не курил немецких папирос.

— Это папирос рушки, — отвечает капрал.

— Что ж, пусть будет русская. Когда нет мяса, грызут кость.

— Что вы сказали?

— Я говорю, когда нет немецких папирос, курят русские.

— Готовы мои брюки? — говорит капрал.

— Еще вчера, — говорит Тевье с усмешкой и подносит ему брюки.

— Хорошо, — сухо отвечает капрал. — Сколько вам причитается?

— Что значит, — сколько: в нынешние времена разве торгуются?

Когда капрал уже собрался уходить, в комнату вошла Люба.

Она с равнодушным видом прошла, даже не взглянув на капрала, и скрылась за занавеской во второй половине комнаты.

— Ваша дочь?

— Да, наша дочь, а что?

— Славная девушка, — улыбнулся капрал.

— Это я знаю и без вас, — Тевье не понравились последние слова капрала. Как раз от немца он не хотел бы слышать такие речи. Но у Глеза именно сейчас появилась охота побеседовать с портным. Он опять закуривает папиросу и выпускает изо рта маленькие колечки дыма.

— Сколько ей лет?

— После кущей ей станет семнадцать, — отвечает Тевье хмуро.

— Куши? Что это означает?

— А, пан офицер, какой вам интерес? Не все ли вам равно? — Тевье не любит, когда его дочерью интересуются, в особенности случайный человек.

— Что ты еще растарабариваешь там с ним? — отзывается Рива. — Выпроводи его, и делу конец.

Глез по-хозяйски расхаживает по комнате. Неожиданно он останавливается у занавески и насвистывает что-то игривое. Из-за занавески выходит Люба. Глез подмигивает ей, улыбается, несколько раз проходит мимо. Но она не обращает на него никакого внимания. Ему надоедает эта игра, и он уходит.

— Спокойной ночи, господа!

— Спокойной ночи! Пропади ты пропадом! Вот напасть!

— Мама, никто меня не спрашивал? — вдруг произносит Люба, словно никакого капрала здесь не было.

— Длинный был здесь, Ратманский.

— Миша Ратманский! Что же ты молчишь! Он что-то передал для меня?

— Он передал, что больше не придет!

— Что значит, он больше не придет?

— Потому что я так хочу, и делу конец!

— Мама, ты опять начинаешь?

— Ладно, ладно, хватит ссориться, — вмешивается Тевье. — Поговорим спокойно. Что же ты в самом деле хочешь, чтобы твои родители на старости лет сели из-за тебя в тюрьму? Что же, неизвестно разве, что ты шатаешься по городу с большевистскими листовками? И чего тебе нужно — чтобы тебя видели разгуливающей с немецкими солдатами?

— Кто меня видел разгуливающей с немецкими солдатами? — вспыхивает Люба, щеки горят у нее.

— Уж видели тебя, не беспокойся!..

Люба не может спокойно устоять на месте. Она быстро шагает по комнате. Лоб у нее нахмурен.

— Что ты уговариваешь ее? — говорит мать. — Гляди-ка, как он упрашивает, умоляет ее… Не хочу я, чтобы ты была коммунисткой, слышишь? Не хочу! Пойду и скажу, что я не хочу. Я отыщу вашего главного и скажу ему, что я не хочу! Не желаю, чтобы погубили мою единственную дочь.

— Что вы пристали ко мне? Чего вы хотите от меня? — сердито кричит Люба.

— Любенька, — отзывается Тевье, — поговорим спокойно. Пусть немец сломит голову, но ради чего нужно тебе лезть в огонь? Без тебя не обойдутся?.. Где это видано, чтобы девушка вмешивалась в такие дела, да еще такое юное дитя, как ты, а?

— Отец, в этих делах я вас все равно слушаться не буду… В этих делах у меня есть кого слушаться и помимо вас.

Люба повернулась и вышла из комнаты.

6

Когда Люба в третий раз встретилась с Куртом Лорбером, они лицом к лицу столкнулись на улице с капралом. Курт молниеносно отошел от Любы и по-военному вытянулся перед Глезом.

— Кто эта девушка? — сердито спросил Глез.

— Знакомая, господин капрал… Вот сию минуту познакомился с ней на улице…

Глез прижмурил один глаз. Он хочет вспомнить, где он ее видел.

— Ее отец — портной?

— Не знаю, господин капрал.

— А кто же знает? — пробует схитрить капрал.

— Вы спрашиваете, кто она, когда я только сию минуту познакомился с ней.

— Ну, ну, иди, амурничай…

Курт быстро отходит. Он оглядывается, не идет ли за ним капрал, и нагоняет Любу.

— Зачем вы вернулись? Вы недостаточно осторожны, Курт…

— Он уже ушел, эта свинья…

— Кто это был?

— Наш капрал Ганс Глез.

— Ваш капрал? Что же вы сделали? Он ведь может пойти следом за вами… Он вас о чем-то спрашивал?

— Он спросил меня, не портной ли ваш отец…

— Мы должны расстаться, Курт, сию же минуту расстаться.

— Почему?

— Вы должны сами понять, Курт. Прощайте!

И Люба быстро уходит.

С минуту Курт Лорбер стоит растерянный. Почему она убежала? Но когда он тут же замечает пред собой маленькое пенсне капрала, он вдруг чувствует себя виноватым перед Любой. Оказывается, что тот действительно следил за ним.

— Курт, кто эта девушка?

— Я ведь вам уже сказал, господин капрал, — отвечает Курт. Он готов в этот момент заехать ему в рожу.

— Как зовут ее? — не отступает капрал.

— Не знаю, господин капрал! Я даже как следует не познакомился с ней. Вы мне помешали, — пробует усмехнуться Курт.

— А о чем ты с ней беседовал?

— О чем, господин капрал, беседуют с девушкой в хороший летний вечер?

— Курт, эта девушка мне подозрительна. Не нравится мне твоя знакомая, Курт!

Когда капрал ушел, Курта прошиб пот. Первое, что ему пришло на ум — немедленно нагнать Либхен и сказать ей, чтобы она была осторожна, потому что капрал может причинить ей зло. Сейчас ему уже ясно, что Либхен была права. Ему не следовало во второй раз нагонять ее. Но теперь он должен встретиться с ней. Он побежит и нагонит ее. Если у нее что-нибудь найдут, то он, Курт, пропал. За связь с большевиками его не пощадят. Теперь военное время. Быстро шагая, он рыщет глазами по лицам прохожих, ищет Любу. Но скоро начинает понимать, что ходит напрасно. Город ему незнаком, адрес ее ему неизвестен. Он взглядывает на небо: западный край неба пламенеет ярким огнем…

7

Ночь, коптит лампочка. Тевье, согнувшись, сидит за столом. Он вытаскивает наметки и при этом напевает себе под нос:

Ой, чи не видел ты,

Чи не бачил ты

Моей овцы?

Отвечает он: «Нет!»

Ой, бида-биду,

Нема, ниту,

Ой, як же я

Домой пиду…

— Открой! — внезапно раздается сильный удар в дверь.

— Кто там?

— Отворяй, жидовская морда!

Не успел Тевье подойти к порогу, как дверь была уже сорвана и в комнату ввалились три гетманца и немецкий сержант.

— Тут живет жидовский портной Тевель Аронов?

— Да, это я портной Тевель Аронов. Почему так поздно?.. Садитесь, панове…

— Начинай! — гаркнул один из гетманцев.

Гетманцы стали швырять на пол все, что попадалось им под руку.

Долговязый сержант, у которого ненависть и презрение так и прут из его маленьких глазенок, подходит, словно он здесь хозяин, к занавеске, разделяющей комнату, и срывает ее. Там спит Люба. Она спрыгивает с кровати, наскоро набрасывает на себя платье, твердым шагом подходит вплотную к сержанту и мерит его взглядом, полным ненависти.

— Кто вам дал право устраивать здесь погром?

— По долгу службы… — вежливо отвечает сержант и разводит руками.

«Не выдал ли меня Курт Лорбер? — мелькает у Любы. — Вероятно, капрал хорошенько прижал его, и он испугался… Но они у меня все равно ничего не найдут». Накануне вечером она разорвала и сожгла все подозрительные бумажки и брошюры. Пускай ищут! Она бросает взгляд на вещи, разбросанные по всей комнате, на длинного сухопарого сержанта, что со странным равнодушием стоит в стороне и с чувством собственного достоинства курит тонкую папиросу. Ее охватывает сильное желание схватить стул и кинуть в его мерзкую рожу. Однако Люба сдерживает свой гнев и старается быть спокойной, совершенно спокойной.

Тевье стоит в углу, сгорбившись, испуганный. Он смотрит на кучу одежды, книги, подушки, сваленные на полу, и думает: «Все из-за нее, из-за Любы!»

Рива, заплаканная, жмется к двери и жалостливо глядит на Любу, точно хочет сказать ей: не бойся, доченька!..

Уходя, сержант говорит:

— Твое счастье, еврей, что ничего не нашли!.. А то ты б у меня отведал, что значит немецкая власть…

С Любой сержант попрощался вежливее. Он даже снял перед ней фуражку.

— Простите, барышня, за разбитые тарелки… Ничего не поделаешь… По долгу службы…

Гетманцы с собачьей преданностью улыбаются сержанту. О, найди они здесь хоть что-нибудь подозрительное, уж они б показали этому немцу, на что они способны. И чтобы все-таки показать немцу, на что они способны, один из гетманцев подошел к Тевье и с такой силой толкнул его, что Тевье с грохотом упал на разбитую посуду и раскровянил себе лицо и руки.

8

Утром Люба увиделась с товарищем Андреем, одним из руководителей подпольного партийного комитета.

Товарищ Андрей, высокий, с бритой головой, с быстрыми пытливыми глазами, встретил ее приветливо.

— Что слышно нового, Люба?

— Товарищ Андрей, вчера ночью у меня был обыск…

— Обыск? В чем дело?

Люба молчит.

— Нехорошо, Люба, нехорошо. Значит, ты была неосторожна… Так не годится! — Он начинает быстро-быстро шагать по комнате. Из-за его блестящей головы, кажется, что по комнате мелькает огонек.

— Вот что, Люба, — останавливается он на минуту, — придется временно отстранить тебя от работы.

Кровь бросается Любе в лицо.

— Я не согласна!

— Что значит, ты не согласна? — спрашивает товарищ Андрей совершенно спокойно. Однако Люба чувствует под этим напускным спокойствием сдержанный гнев.

— Если вы полагаете отстранить меня от работы, это все равно, что отнять у меня жизнь! — говорит Люба чуть ли не со слезами на глазах.

— Хватит! Я этого не слышал, Люба! Я этого не слышал! — Теперь уже всякий может заметить его гнев. Гнев этот брызжет из его острых глаз и быстрых движений рук.

Люба стоит у окна, с глазами, полными слез, и молчит. На минуту в комнате все стихает. Только и слышно, как за стенкой хозяйка квартиры, портниха, скрипит большими ножницами. Товарищ Андрей подходит к Любе, снимает с нее маленькую черную бархатную шапочку, кладет ее на стол и отечески гладит Любу по ее мягким черным волосам.

— Сколько тебе лет, Люба?

— Скоро мне будет семнадцать, товарищ Андрей…

— Вот потому-то ты такая пылкая. Я в твои годы тоже так горел. Но не следует, Люба. Так ты легко можешь погибнуть. А погибнуть в семнадцать лет просто преступление. Прислушайся к тому, что говорят тебе. Ну, а теперь иди, иди и одумайся…

9

13 ноября 1918 года Кондратенко, приказный 2-го участка дворцового района столичной государственной охраны, составил следующий протокол:

«Сегодня, около 12 часов ночи, я получил донесение, что на Александровской улице расклеивают большевистские прокламации. Я немедленно вызвал с поста пять человек и вместе с ними задержал на Александровской улице против дома № 1 двух молодых людей и одну женщину, которые расклеивали на столбах большевистские прокламации. Я их тут же обыскал, и у одного из них, который назвался Шмуэль Мошкович Цыпенюк, 18 лет от роду, нашел в кармане тридцать экземпляров большевистских воззваний, напечатанных на русском и украинском языках. У второго, который назвался Шмуль Пейсахович Яблоновский, 17 лет от роду, нашел фотографическую карточку Ленина, а у третьей, которая назвалась Люба Тевелевна Аронова, 17 лет от роду, ничего не обнаружил.

Приказный 2-го участка Кондратенко».

14-го ноября 1918 года атаман города Киева писал:

«Город Киев.

Я, атаман столичного города Киева, располагая достоверными сведениями о предосудительной деятельности Любы Ароновой против существующей государственной власти и строго придерживаясь закона от 24 сентября 1918 года, постановил:

Упомянутую выше Любу Аронову до выяснения дела подвергнуть предварительному заключению под стражу, в Киевской губернской тюрьме, о чем вы извещаетесь.

Атаман…»

* * *

Теперь лежа, избитая, в темном, сыром подвале, Люба поняла, что тогда, у товарища Андрея, она слишком горячилась. Он был прав. Да, он был прав, товарищ Андрей. Погибнуть в семнадцать лет просто преступление. Но на самом ли деле она погибнет?.. Она вспомнила, как держала себя в полицейской части, и почувствовала гордость. Ее били нагайкой по лицу, таскали по полу за волосы, но она ни слова не вымолвила. Одного лишь ей хотелось — чтобы родители не знали об этом и не терзались. Чем они виноваты? А все остальное ее не трогает. Теперь она в собственных глазах стала как будто старше, мужественнее, увереннее. Она уже многое испытала из того, о чем до сих пор знала только понаслышке. Теперь ей уж ничего не страшно…

В другом углу на мокрой земле лежит с окровавленным лицом Шмулик Цыпенюк. Ему досталось еще больше, чем Любе. Когда немецкий офицер схватил Любу за волосы и начал таскать по комнате, Шмулик бросился на офицера. Тогда принялись за Шмулика, повалили его на пол и стали зверски топтать сапогами. И теперь лежит он тихо в углу и не может пошевельнуться. Каждая жилка у него болит, пред опухшими глазами, как в тумане, мелькают мокрые стены, потолок низкого подвала, маленькие окошки с решетками.

Люба медленно, с трудом поднялась, прихрамывая подошла к Шмулику и присела около него.

— Тебе больно? Очень? Я сейчас перевяжу тебя…

Она оторвала рукава от своей белой блузки и перевязала ему окровавленный лоб. Шмулик молчал.

— Шмулик, ты жив? — тихо спросила Люба. Она хотела улыбнуться, но ее лицо как-то странно исказилось.

— Да, Люба, жив, — попытался Шмулик тоже улыбнуться, — ничего, до свадьбы заживет…

Когда она увидела улыбку на его измученном лице, на сердце у нее стало легче.

— Как ты думаешь, Шмулик, Миша Ратманский тоже арестован?

— Нет, он счастливо вывернулся.

— Неужели?! — почти по-ребячьи воскликнула Люба и в этот момент даже забыла про побои, которые достались ей. — Ты наверняка знаешь, что Ратманский не сидит?

— Да, наверняка.

— Расскажи, Шмулик, прошу тебя, расскажи… — Она прислонилась к стене, положила голову Шмулика себе на колени и стала гладить его русые волосы, склеенные кровью.

По двум причинам хотела она, чтобы Шмулик рассказал ей: может быть, это несколько смягчит сильную боль, которая дает себя чувствовать каждую секунду, и, во-вторых, она страстно желает знать, что случилось с Ратманским.

Шмулик удобнее устраивает свою голову на коленях у Любы и рассказывает:

— Ратманский шел с Володей Полубедой. Тот, знаешь ведь, мастер на всякие выдумки. У Луцких казарм они вдруг услышали выкрик: «Стой!» Наши парни пустились было бежать, но навстречу им тут же появились гайдамаки. Парни наши остановились. «Куда?» — спрашивает их гайдамак. «Куда? Мы идем домой, — отвечает Володя Полубеда несколько придурковато. — Мы живем здесь неподалеку, на даче». — «Где? На даче?» — «Да, дяденька, на даче». — «Ну, если вы живете на даче, — говорит гайдамак, — то идемте с нами в штаб». — «Что значит, я пойду в штаб? — начал возмущаться Володя. — За что?» — «Ну, ну, без лишних разговоров! Ступай в штаб, говорят тебе!» — «Как я могу идти с вами в штаб, — стал упрашивать его Володя Полубеда, — когда мама одна дома и не будет знать, куда я пропал. Отпустите нас, дяденька, мы живем ведь тут недалеко, на даче». — «Куда это я отпущу вас, — орет гайдамак, — а может, вы как раз те хлопцы, которых мы ищем днем с огнем?..» — «Бог с вами, — притворяется Володя пораженным, — как только вы могли подумать такое о нас!.. Мы идем домой и ничего не знаем. Мы живем ведь тут недалеко, на даче»… Этим придурковатым «на даче» Володя хотел заморочить голову гайдамаку, и это, пожалуй, удалось бы ему, не вмешайся в это время второй гайдамак и не скажи: «Тащи их в штаб, что ты возишься с ними?..» Повели парней в штаб. Но представь себе их положение — у обоих в карманах лежат листовки, а у Миши Ратманского их целая пачка, вся пазуха у него набита ими. «Необходимо немедленно избавиться от листовок», — решили наши парни. К их счастью, тогда была темная туманная ночь, к тому же лил порядочный дождь. Ты любишь темную ночь с дождем? Но как раз такая милая погода и спасла наших ребят. Володя Полубеда и Миша Ратманский по дороге комкали листовки и бросали их под ноги в лужи. Дождь и лужи спасли их тогда от смертельной опасности… Привели парней в штаб. За столом сидит хорунжий — красный, как свекла, нос, похоже, что он недавно хватил водки. Сидит у стола и зевает. Увидев наших парней, он немного оживился. «Кто они?» — спрашивает он. «Мы местные, — твердит Полубеда свое. — Мы живем тут недалеко, на даче». — «Обыскать!» — сонным голосом отдает приказ хорунжий. Стали обыскивать парней. Оружия у них нет, а листовки они успели побросать в лужи. Чего же им бояться теперь? «Мы живем на даче, — все твердит Полубеда, — мы шли домой…» — «Пусть они отправляются домой… Ко всем чертям! — кричит хорунжий. — Вон отсюда!» Ему смертельно хочется спать, а тут ему морочат голову какими-то дурацкими парнями. И их выпустили. Счастливый конец, не правда ли, Люба?

— Эй, выходи на допрос! — вдруг раздался злой голос у двери.

— Идем, Шмулик, нас уже опять вызывают.

Люба встает, гордо поднимает голову и направляется к двери.

10

Выпустили Любу за несколько дней до того, как немцы оставили город. Она пришла домой исхудавшая, буквально — половина человека. Как только вошла в квартиру, тотчас же бросилась на кровать и проспала целый день. Тевье ежеминутно подбегал на цыпочках к занавеске, посмотреть, как себя чувствует дочь, и немедленно бежал обратно к столу, к работе. Он знал, что немцы собираются восвояси и, следовательно, дочери его уже не грозит никакая опасность. Это утешало его, а то, что она несколько дней просидела в тюрьме, то, что тут поделаешь?.. Она, благодарение богу, вернулась живая… Мать не выходила из Любиного угла, сидела около дочери в изголовье, гладила ей волосы и тихонько плакала. «Еще совсем дитя, бедняжка, а уже столько мук перенесла… Изверги, чуть не погубили ребенка… Чтоб их чума взяла!»

Люба проснулась. Ее большие синие глаза ввалились. Мать ни слова ей не сказала. Люба поняла, что это значит, и крупная слеза выкатилась на ее бледную щеку. В тюрьме она не плакала, там она держала себя твердо и гордо, а здесь, дома, пред родителями, она вдруг расплакалась, как малое дитя.

— Кто-то был здесь за это время? — после большой паузы спросила она.

— Ратманский несколько раз заходил, — ответил отец, — передавал приветы от тебя. Все утешал меня. Славный все-таки молодой человек, порядочный…

— А больше, папа, никого не было?

— Нет, никого больше, Любенька. Иди к столу, может, что-нибудь перекусишь?

Однако Люба уже не слышит его. Она наскоро надевает пальто, смотрится в зеркало и собирается уйти из дому.

— Куда это, Люба? Бог с тобой, ты ведь в рот ничего еще не взяла.

Но ее уже нет. Она быстро и бодро шагает по улице. Она спешит к товарищу Андрею, она должна теперь же повидаться с ним. Она ведь уже сидела в тюрьме!.. И ее охватывает такая большая радость, что она готова обнять каждого прохожего.

Она не идет, а почти бежит. Она даже людей по пути не замечает. Стоит ясный вечер поздней осени. Стройные каштаны стелют ей под ноги золотые листья.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Голубой вечер, из-за берега выплыл молодой месяц. В воздухе разносится аромат сочных яблок. Атаман Зеленый идет по улице. Он шагает медленно, заложив руки за спину. Маленькая собачонка бежит следом за ним, чуть сбоку, и не переставая лает. В другой раз, будь он в дурном настроении, он бы эту собачонку просто растоптал. Но сейчас он не обращает на нее никакого внимания. Ему даже доставляет некоторое удовольствие, что собачонка преследует его. Атаман по дороге срывает ветку с молодой вишенки, молодцевато стегает ею по голенищам и дразнит собачонку. Собачонка из себя выходит, начинает лаять еще громче, с повизгиваньем, бросается на его сапоги. Атаман останавливается у забора и принимается читать приказ, составленный им самим.

Приказ

Жителям Обухова, Копачей и других сел:

1. Никаких приказов коммунистов не выполнять.

2. Красноармейцам телег и коней не давать. За предоставление красноармейцам коней и телег буду расстреливать.

3. Не скрывать, а немедленно выдавать нам большевиков-коммунистов. За сокрытие большевиков-коммунистов буду расстреливать.

4. Все мои приказы выполнять. Еще раз подчеркиваю, что тот, кто не с нами, тот против нас, и тех, кто против нас, мы раздавим, как мух.

Атаман Зеленый

2

Весна пролетела для Любы незаметно. Днем она была занята на работе в губкоме, вечера проводила с ребятами в клубе, в бывшем кинотеатре «Ренессанс». Она стала несколько тоньше, но зато подвижнее, стройнее. Одна мысль не оставляла ее: она не может оставаться здесь, когда в стране идет такая ожесточенная борьба. Она должна пойти на фронт! Всем она твердила одно: «Вокруг такие жаркие битвы, а я сижу в губкоме! Разве это правильно?» Ни одной газеты с сообщениями с фронта она не пропускала.

Шагая по комнате, она ежеминутно бросает взгляд в окно, и когда замечает, как молодежь с песнями на устах и с винтовками на плечах марширует по Крещатику, сердце у нее начинает усиленно биться, и она уже не может оставаться здесь, в комнате. Она выбегает на улицу, встречает марширующих так, словно они были ее кровными братьями, а когда они уже совсем исчезают из виду, она все еще стоит на улице, и ее охватывает сильнейшее желание немедленно нагнать их, влиться в их ряды и шагать дальше вместе с ними.

Однажды она чуть не добилась посылки на фронт. Это было в марте, когда Петлюра прорвался к Коростеню. Прознав, что есть строгая директива губкома — никого моложе восемнадцати лет не пускать на фронт, Люба впервые в жизни обманула своих товарищей, заявив, что ей уже девятнадцать, хотя и до восемнадцати ей не хватало нескольких месяцев.

Однако, когда Люба уже добилась своего, выяснилось, что посылают только пятнадцать комсомольцев, а желающих пойти на фронт оказалось гораздо больше пятнадцати. Все они явились в губком к Мише Ратманскому, и каждый требовал, чтобы послали именно его. Миша Ратманский, высокий, с продолговатым лицом, с черными волосами, в черной сатиновой косоворотке, вышел к парням.

— Всех нельзя послать на фронт, здесь тоже нужны люди, — и ушел к себе в комнату. Все двинулись вслед за ним.

— Пусть бросят жребий! — воскликнул кто-то.

— Никакого жребия! Губком сам отберет кого надо, — отрезал Ратманский. — Через час будет вывешен список мобилизованных.

Люба с нетерпением ждала. Но не найдя своей фамилии в списке, она в сильном гневе швырнула на стол беретик, который держала в руках, и, разъяренная, выбежала на улицу.

Это было три месяца назад. Но теперь она уже пойдет на фронт, теперь им не отвертеться. И как она действительно может оставаться здесь, когда каждая стена, каждый столб, каждый забор призывают ее пойти на фронт, с каждой стены, с каждого столба плакаты взывают к ней: «Что ты расхаживаешь спокойно по улицам? Разве не знаешь, что мы в огненном кольце? Не видишь разве, как разъяренные банды протягивают к твоему горлу свои грязные когти? Что ты медлишь?! Возьми винтовку в руки и отправляйся на фронт, сейчас же, сегодня!»

Еще одно усилие! Нет уже больше гетмана. Изгнаны немцы. Петлюра удрал, над Киевом гордо реет красное знамя. И мужественные рабочие Киева больше не допустят врага даже до порога страны. Он, враг этот, сломит себе голову, если пойдет в поход на Украину. Люба уверена, что так оно и будет. Но враг еще не разбит. Нет, он еще, как змея, выползает из норы и пытается ужалить. На юге России еще неистовствует Деникин, которому надо отсечь голову, а здесь, на Украине, что ни день выползают из своих логовищ новые банды. И под самым Киевом, всего лишь в пятидесяти верстах от города, разбушевалась банда головореза Зеленого, которая грабит крестьян. Трудное лето! Только бы пережить его, и тогда настанет новая, радостная пора. Значит, необходимо сейчас все силы отдать на то, чтобы задушить и истребить все банды. Молодая Советская республика в порошок сотрет этих злодеев! На борьбу нужно сейчас мобилизовать всех комсомольцев и комсомолок — весь союз молодежи. И она, Люба, пойдет первая. Ратманский поддержит ее. Все ребята поддержат ее.

Нет, больше она здесь не останется! Сегодня состоится общегородская конференция комсомола, и она там пред всеми заявит, что идет на фронт. Пусть попробуют не пустить ее! Дольше она здесь оставаться не может! Она должна взять винтовку, держать ее твердо, уверенно и стрелять во врага.

Вечером, на конференции, Люба, вероятно, раз двадцать пересаживалась с одной скамьи на другую. И, вероятно, раз двадцать перечитала она висевший во всю ширину стены лозунг, призывавший молодежь идти на фронт — защищать родину. Люба выбежала в фойе, затем опять вбежала в зал заседания и неожиданно в середине выступления Ратманского крикнула через весь зал:

— Я хочу слышать конкретные предложения о немедленной мобилизации на фронт!

Зал загудел. Все ждали именно этого вопроса. Володя Полубеда в восторге подбросил свою фуражку к потолку и загремел:

— Правильно, Люба, правильно!

Ратманский не прерывал своей речи, хотя стало очень шумно. Ему не хотелось уступить Любе, но это было уже не в его силах. Ведь и его самого наравне с ними тянет на фронт!

— Ну, ладно, — промолвил он, — решим сначала, кто останется работать в городе.

— Ты — руководитель, значит ты должен остаться, — крикнул кто-то.

Услышав такие речи, Людка, невысокого роста миловидная брюнеточка с короткими косичками, вся вспыхнув, немедленно вскочила с места и одним духом выпалила:

— Нет уж, товарищи, ни в коем случае не останусь! Вы отлично знаете, что мой отец — учитель математики, так мне обязательно надо идти. А как же, все пойдут на фронт, а я, дочка математика, останусь тут? А потом, когда вернутся, на меня пальцами будут указывать: все девушки пошли на фронт, а она, дочка интеллигента, осталась дома…

— Ну, пусть Люба останется, — сказал Ратманский.

Люба стала рядом с Ратманским и сердито ответила ему:

— Миша, если ты это сказал серьезно, ты не друг мне.

— Девушек вообще не следует пускать на фронт, — выкрикнул кто-то пискливым голоском.

— Что, что? — возмутилась Люба. — Кто это говорит такие умные речи? Выйди-ка сюда, пускай девушки хоть посмотрят на тебя.

Весь зал разразился хохотом, и Любе сразу стало легче.

Закрылась конференция поздно ночью. Все уже знали, что завтра их ждут винтовки. При выходе из клуба комсомольцы крепко пожали друг другу руки с радостной улыбкой на губах:

— Завтра идем в бой, а?

Комсомольцы шумно уходили с конференции. Горделивое чувство, что с завтрашнего дня им доверяют оружие, окрылило парней и девушек новым мужеством.

Радостные, шагали они по зеленым киевским улицам, над которыми висело ясное летнее небо, прозрачно-чистое и светлое, как их стремления.

Уходя с конференции, Миша Ратманский вывесил объявление на входных дверях в клуб:

«Губком закрыт. Все ушли на фронт».

3

Люба решила больше не играть с отцом в прятки и откровенно сказала ему:

— Отец, мы идем драться с Зеленым.

Тевье в это время держал в руках горячий утюг. При словах Любы утюг вдруг выскользнул у него из рук и раскрылся. А Тевье так и остался стоять ошеломленный. Опомнившись, он стал бегать по комнате, рассеивая по полу пылающие угольки из открытого утюга.

— Погляди-ка на него, как он мечется по комнате! — подала голос мать. — Послушай, доченька, ты действительно идешь на фронт?

Люба уже раскаивалась, зачем она пооткровенничала с отцом. Лучше б она ему ничего не сказала, но мягкий голос матери растрогал ее, и она тихо ответила:

— Да, мама, иду…

— Что поделаешь? — вздохнула мать. — Тяжелое время! Но, если нужно идти, нечего говорить…

4

Уже несколько дней киевские комсомольцы учатся стрелять. Девушек обучают отдельно. Во дворе казармы они лежат одной ровной линией: Люба Аронова, низкорослая Людка, Рахиль Завирюха, Наталка, Галя Ковальчук и Ирина Божко. Это были те шесть девушек, которые добились, чтобы их послали на фронт. При первом пробном выстреле у всех (кроме Завирюхи) винтовки дали сильную отдачу в плечо. Но девушки притворились, будто ничего не произошло. Маленькая Людка сконфузилась, как ребенок, и искоса, красная от стыда, бросила взгляд на своих подруг, не заметили ли те ее ошибку. Но подруги лежали молча и даже не оглянулись. Они стыдились смотреть друг дружке в глаза — у каждой первый выстрел получился неудачный.

Старшей среди шести девушек была Ирина Божко. Ей шел двадцатый год. Она уже работала в ЧК. Там она познакомилась с испытанными, закаленными парнями и кой-чему научилась у них. Весной под Киевом засела какая-то банда, но где, в каком месте скрывается она, достоверно не было известно. Прежде всего надо было напасть на след банды, а затем уже пуститься по разведанной дороге к ее гнезду. Тогда Ирина сказала: «Пошлите меня, я найду эту банду». Колебались, долго советовались, но в конце концов ее послали.

Летним вечером Ирина, переодевшись крестьянкой, накинув на голову простой платочек, отправилась с узелком в руках шагать по окрестным селам и деревням. Придя в какую-нибудь деревню, узнавала все и, переночевав, отправлялась дальше. В одной из деревень жил ее родственник, бедный крестьянин. Родственник этот по секрету рассказал ей, что в их деревне проживает парень, который то и дело куда-то исчезает. Куда он девается, никто не знает. Он не местный. Предполагают, что связан с бандой… Однажды, когда Ирина поздней ночью следила за его хатой, парень этот вышел, огляделся во все стороны и направился к реке. Ирина издали последовала за ним. На берегу реки бандит свистнул. Несколько минут спустя к берегу подплыла лодка, где сидели двое мужчин. Бандит тоже сел в лодку, и они поплыли. Ирина берегом пошла вслед за ними, прячась в кустах, чтобы ее не заметили. Шла она долго, ей казалось, что она идет уже целый час. Но ни на минуту она не упускала из виду эту лодку. Вдруг она почувствовала, что ее ноги погружаются в болото. Идти дальше берегом стало невозможно. Что делать? Не долго думая, Ирина сняла с себя одежду, вошла в реку и пустилась вплавь вслед за лодкой. Едва-едва, как черная точка, виднеется в ночи эта лодка, а Ирина плывет следом за ней. Наконец бандиты остановились. Они привязали лодку к дереву и пошли берегом сквозь камыш, через болота. Ирина поползла за ними на четвереньках. Бандиты скрылись в какой-то хатенке. Теперь, Ирина, скорей домой, в Киев! Она нашла гнездо банды!..

Младшей среди девушек была Людка. На днях ей исполнилось семнадцать лет, но выглядела она моложе. У нее еще осталась детская манера: чуть что не так, она моментально краснела и надувалась, а синие глаза ее наливались слезами. Матери она давно лишилась, и отец дрожал над ней, как над малым ребенком. Она скрывала от него, что собирается на фронт и лишь в последний день прямо заявила ему:

— Папа, я иду на фронт!

Затем она начала убеждать его очень пространно и очень быстро, что ей необходимо идти, нельзя не пойти. Отец терпеливо слушал ее и молчал. Однако было неясно, что означает его молчание: согласен он с ней или не согласен. Потом уже, когда она на секунду умолкла, он печально и почти беспомощно глянул ей в глаза.

— Я знаю, знаю, чего ты хочешь, — рассердилась и надулась Людка и, как малый ребенок, закусила нижнюю губу, — ты хочешь, чтобы я осталась дома, правда? Значит, дочка учителя не должна идти на фронт, правда? Так ты думаешь? Правда? Потом, когда придут с фронта, станут говорить, что все участвовали в бою, а я, дочка интеллигента, пряталась на печке. Этого ты хочешь, да? Нет, я все равно пойду!

Отец протер очки, долго щурил на нее глаза и растерянно улыбался.

— Так… Значит, — заговорил он наконец, — ты идешь, значит, на фронт?

— Да, папа, иду на фронт.

— Так… — снова произнес он. — А что ты там будешь делать на фронте, а, доченька?

— Что значит — что? Стрелять буду!

— Так, значит… стрелять будешь? А имеешь ты, Людка, какое-нибудь понятие, что такое фронт?

— А как же? — обиделась Людка.

— Ну, а как ты считаешь, Людка, враг смолчит?

— Конечно, не смолчит.

Людка очень обиделась. Глаза у нее налились слезами, вот-вот она расплачется.

Отец встал со стула, положил обе руки на плечи Людке и долго-долго глядел на ее вспыхнувшие щеки, в ее синие глаза, налитые слезами. Затем он повернулся, подошел к окну и остался стоять спиной к Людке.

Людка присела на стул и примолкла. Она не смотрела на отца, но они очень хорошо понимали друг друга: она понимала, что он страдает, что у него болит сердце, а он понимал, что уже не переубедит ее… Вдруг он подошел к ней, обнял ее голову и поцеловал ее мягкие волосы…

Рахиль Завирюха постоянно носила мужскую черную косоворотку, подпоясанную широким солдатским ремнем. Это была широкоплечая девушка. Густые, коротко подстриженные рыжие волосы она зачесывала вверх. Глаза у нее были большие, с огоньком, движения — быстрые. Она вся пылала! Завирюха уже видела смерть, на глазах у нее бандит застрелил ее старого отца. Сама она спаслась: ей удалось убежать во время погрома. Она ночью бежала из местечка, и ее провожали крики насмерть перепуганных детей и вопли старух-евреек. Она бежала и, оглядываясь назад, видела, как горит покосившаяся хатенка, в которой она выросла, видела, как в воздухе носятся перья из старой перины, на которой мать родила ее. Теперь она идет на фронт, чтобы рассчитаться с бандитами и за отца и за всех жертв бандитов в местечке…

Галя Ковальчук, подобно Наталке и Любе, тоже получила закалку в подполье при немцах.

5

Зеленый явился в Обухов уже под вечер и немедленно приказал созвать народ на митинг. Он приехал в старой шинели, дабы крестьяне видели, что он такой же бедняк, как и они. В ожидании, пока соберется народ, он закурил «козью ножку» (вообще-то Зеленый курил только дорогие папиросы, но тут он считал «политичнее» курить махорку) и стал переговариваться с подошедшими крестьянами.

— Мы должны их знать, этих большевиков, кто они такие… Они над нами не будут властвовать. Нам достаточно советской власти без коммунистов! Правильно говорю я?

Народ молчал, Молчание это раздосадовало Зеленого. Оно даже обеспокоило его, и он гневно рявкнул:

— Ну, послушаем-ка, развяжите языки!

Подошел Петро Коляда — маленький старичок с реденькой бородкой.

— Не прогневайся на меня, Данила Ильич, и выслушай, что скажу тебе. Что-то уж очень сладко речь ведешь, как соловушка поешь. Но как-то неладно разговариваешь. Данила Ильич! Почему должны мы воевать с красными? Что мы имеем против них и что дурного сделали нам красные? Почему должны мы насмерть биться с ними? А, громадяне! — неожиданно обратился Коляда к крестьянам. — Вот пускай люди скажут!..

— Что-то я не расслышал, старый хрыч, что ты сказал, повтори-ка еще раз!

— Я сказал то, что думаю, Данила Ильич, — не испугался угрозы Зеленого Коляда, — можешь даже убить меня, твоя воля, но нам незачем биться с красными. Не враги они нам. Вот пускай народ скажет…

Зеленый схватился за кобуру. Вот, кажется, он сейчас уложит его, этого Коляду… Он уже не одного такого уложил… Но в эту минуту к атаману пододвинулся Иван Убисобака, здоровенный парень, рябой, со шрамом на правой щеке.

— Данила Ильич, зачем тебе волноваться? Езжай домой, и когда ты нас кликнешь, то все мы будем готовы. Говорю тебе от имени всей громады!

— За всех не подписывайся! — крикнул кто-то.

— Разойдись! — выхватил Зеленый револьвер и выстрелил в воздух.

Стали расходиться. Взбешенный бандит вскочил на лошадь. Сзади преданно следовал за ним Убисобака.

— Иван!

— Чего, батька?

— Этого уродину, Коляду, завтра же отправить на тот свет.

— Воля батьки будет исполнена.

Зеленый обеими ногами ударил коня в живот и унесся галопом. Убисобака долго стоял и смотрел вслед атаману, как тот, разозленный, скачет домой, пока лошадь с атаманом, все дальше и дальше удаляясь, не превратилась в маленькую черную точку…

* * *

На траве еще лежит роса. Где-то в конце деревни заливается голосистый петух. Собаки вскакивают со слипшимися глазами и стряхивают с себя сон. Иван Убисобака идет убивать человека. Он обещал батьке сделать это, и он сдержит слово. Иван до того служил у Петлюры, теперь он служит у Зеленого. «Умный человек, этот батька, — думает Иван, — не дурак выпить, может держать речь и застрелить человека, если ему это нужно». И девки льнут к нему. Ему, Ивану Убисобаке, не нужно читать книги, не надо держать речей, он не умеет этого, и не для этого Зеленый взял его в свою банду. И девок ему тоже не надо. Они боятся его. Ему можно приказать убить человека, поджечь дом — это он любит. Сейчас он идет убивать шестидесятилетнего Коляду.

Вот уже покосившаяся хатенка, в которой живет Коляда. Вот навстречу бежит знакомая собака. Иван с размаху рванул калитку, и вот он уже во дворе. Корова вдруг взглядывает на него глупыми глазами и ревет на весь двор. «Тише, холера!» — Иван изо всех сил рвет дверь в сени, но дверь заперта на замок. «А-а, — ревет бандит, — сбежал, собачья душа, твое счастье!» Но так попросту Иван не может уйти. «Погоди, погоди, подлюга!..» Бандит хватает лежащий во дворе сноп соломы, втаскивает в сени и поджигает… Затем он поднимается и поджигает соломенную крышу.

— Погоди, погоди! — рычит бандит. — Все равно поймаю тебя, из моих рук не вывернешься!..

6

Когда в городе стало известно, что комсомольцы отправляются в Триполье сражаться с бандой Зеленого, в партийный комитет пришел слесарь с завода «Арсенал» Кириченко и заявил:

— Пошлите и меня!

Это был высокий, сильный парень. Ему уже приходилось бывать под огнем, и он знал, как пахнет порох. Теперь сидит он в кабинете товарища Андрея и молча курит одну цигарку за другой.

— Завтра выступают, — глянул на Кириченко прищуренным глазом товарищ Андрей. — Ты готов?

— Готов!

Андрей несколько раз прошелся по комнате и вдруг резко повернул бритую голову к Кириченко.

— Ну, очень хорошо, — и протянул ему руку. Тот встал и, смущенно улыбаясь, крепко пожал руку Андрею.

— Все будет в порядке, товарищ Андрей, жизни своей не пожалеем.

— Вот это ты уже говоришь глупости, — ответил Андрей, — как раз жизни надо сохранить. На фронт идет много комсомольцев, молодые парни, девушки — горячие головы! Сами полетят навстречу пулям, — значит, нужна там твердая рука, которая преградила бы им дорогу к бесполезной опасности. Даром погибнуть — небольшого ума дело.

— Разумеется, товарищ Андрей.

— Ну, так будь здоров, Кириченко! Ежели что, дай знать, вышлем подмогу. Но главное — разгромить банду, и береги ребят… Ну, счастливого!

Вечером второй красноармейский полк выступил с Демиевки. В первых рядах шагал Миша Ратманский, высокий, гордый, одетый, как всегда, в черную сатиновую блузу.

На улицах собралось много народу — проводить храбрых парней и девушек. В рядах шагавшей молодежи раздавались веселые шутки, смех, и это бодрое настроение в конце концов передалось и провожающим. Мать Любы стояла в сторонке и с любовью и гордостью глядела на дочь — она теперь так красива, Люба, что не наглядеться на нее. Ничего, Люба, благодарение богу, скоро вернется обратно жива-здорова. Отец Людки, на устах которого еще трепетала улыбка, вызванная чьей-то удачной шуткой, в последний раз глянул на свою дочку, которая твердо и с высоко поднятой головой шагала в рядах. Неужто это его маленькая Людка! Она сразу выросла в его глазах, и он вдруг почувствовал к ней уважение, как к взрослому, самостоятельному человеку. Неужели он больше не увидит ее! Нет, не может быть! Она вернется, она обязательно вернется, и именно такой, какой он видит ее сейчас — гордой, жизнерадостной… Младшие братишки и сестренки бежали рядом с марширующими и все старались шагать в ногу с ними. Приподнятому настроению комсомольцев подыгрывал удивительно прекрасный вечер, какой может выдаться только в этом очаровательно зеленом городе Киеве.

Когда вышли за город, стал моросить мелкий дождик. После горячего, обжигающего солнца, которое палило весь день, дождь этот был даже приятен. Немного позже небо разразилось коротким, но сильным ливнем, но полк не остановился. Шагали в Обухово. За Обуховом находится Триполье, а там засела банда Зеленого. Второй полк имеет задание — разгромить банду Зеленого, и ее нужно, во что бы то ни стало нужно разгромить. Это ясно всем. Китаец Сун Лин, или Саша, как обычно называли его товарищи, все время приплясывал и весело приговаривал:

— Банда надо чики-чики…

После ливня в небе появилась радуга, и полторы тысячи штыков стали переливаться ясными красками неба. Полк затянул песню, которая полетела вперед, далеко-далеко по большаку:

Тече річка невеличка

З вишневого саду,

Кличе козак дівчиноньку

Собі на пораду.

Ясный вечер. Песня поплыла куда-то далеко в лес и там затерялась. Теперь комсомольцы шагали уже серьезные, молчаливые. Впереди полка ехал на своем гнедом коне Кириченко с обнаженной головой.

Шли по лесу. Под ногами трещали желуди. Где-то на ветке заливался соловей. Благоухающий воздух океана листвы и лесная прохлада освежили головы после шестичасового марша, но уже стало трудно шагать. У Людки ремень винтовки врезался в юное девичье плечо, и она то и дело перебрасывала винтовку с одного плеча на другое. Она бы теперь охотно понесла винтовку в руках. Так, возможно, было бы легче, но разве может она позволить себе такое во время похода!

Людка шагала рядом с Наталкой веселая, беззаботная.

— Ты не боишься, Наталка? — пододвинулась она поближе к подруге.

— Нет, Людка. А ты?

— И я не боюсь. Я дала слово папе, что скоро возвращусь. Как ты думаешь, Наталка, недели через три мы уже вернемся?

Наталка не ответила. Она оглядывается на Любу, которая шагает позади нее серьезная, молчаливая. На протяжении всего пути Люба очень мало разговаривала, и лишь когда затягивали песню, ее звучное сопрано выделялось, пожалуй, из всех голосов. Твердая решимость чувствовалась в ее голосе. И эта решимость, как электрический ток, передавалась соседним рядам. До Миши Ратманского, шедшего далеко впереди Любы, тоже доносился ее голос, и ноги его как-то сами собой начинали четче отбивать шаг…

Вдруг где-то впереди неожиданно послышался конский топот. Навстречу неслись всадники. Ага! Это, вероятно, часть тех ста пятидесяти кавалеристов, которые еще вчера отправились на разведку в Обухов. Всадники эти, вероятно, принесут какие-нибудь известия о банде. Полк ждет хороших вестей. Никто и не представляет себе, что может быть иначе. Но вот подскакали несколько конников. Один быстро спрыгивает с коня и, запыхавшись, подбегает к Ратманскому.

— Плохие вести, товарищ!.. Наш отряд вступил в Обухов, но никого там не застал. Однако ночью нас окружили со всех сторон и всех вырезали. Только мы, восьмеро, и остались в живых…

Ратманский выслушал страшное сообщение и снял фуражку. По лбу у него текли струйки пота. Ветер трепал его черную шевелюру. Его обычно мощный голос зазвучал как будто надтреснуто:

— Товарищи! Печальное известие принесли кавалеристы. Бандиты Зеленого вырезали в Обухове свыше ста красных кавалеристов. Поклянемся памятью павших братьев, что мы отомстим бандитам за кровь наших дорогих товарищей. В Обухов, на врага, вперед шагом марш!

Теперь уже не слышно ни песен, ни шуток; все шагают серьезные, молчаливые. Ни у кого из головы не выходит весть о кавалеристах…

Людке вдруг стало холодно; она плотнее прижала винтовку к телу, забыв, что та пребольно натирает ей плечо, и ни о чем уже не спрашивает Наталку. Даже веселый Сун Лин, который всю дорогу острил и все показывал, как он сделает банде чики-чики, тоже умолк. Теперь шагали молча, но быстрее, и ритм шага стал четче.

Ратманский также четко выбивал шаг. Две угрюмые морщины залегли у него на лбу. Он вдруг вспомнил про давний эпизод, что произошел тут, на опушке этого самого леса.

Август. Вечер.

«Как только ты войдешь в лес, ты увидишь парня, который лежит под деревом и читает газету. Не останавливайся, а только присмотрись, как он держит газету, в какую сторону она обращена, и в этом направлении иди. И когда ты подойдешь к седьмому рву, запомни же — к седьмому рву, отсчитывай, там будет прогуливаться паренек и будет вертеть в руке тросточку. К этому парню тоже не подходи, а только присмотрись, в какую сторону направлена ручка его тросточки, в этом направлении и иди. И, наконец, ты встретишь еще двух парней. Они тебе уже сами укажут, в каком месте будет происходить наш митинг. Ты все понял, Миша?»

Это было три года тому назад, в августе. Сейчас проходит он по тому же лесу, и там, справа, должен, кажется, находиться седьмой ров. Именно там была проведена массовка, на которой он, Миша Ратманский, выступил впервые с пылкой речью. Вероятно, и теперь еще там стоит старый, толстый дуб.

В деревне Копачах зеленовцы встретили полк градом пуль. Для комсомольцев неожиданностью это уже не было. Это значило, что битва началась. Полк не растерялся. Кириченко выхватил саблю и с возгласом: «Товарищи, вперед!» — первый бросился в деревню. Людка впервые в своей жизни услышала настоящий шум перестрелки. Девушка не столько испугалась, сколько почувствовала какой-то странный гул в ушах. И по телу ее прошла дрожь.

Когда отдан был приказ рассыпаться в цепь, Людка старалась держаться поближе к Наталке и подражала каждому ее движению.

— Слышишь, Наталка, как гремит! — крикнула Людка и шагнула поближе к подруге.

— Держи дистанцию! — ответила ей Наталка, и Людка, пристыженная, сделала шаг влево.

Она оглянулась на Любу. Та шла с тем же суровым выражением лица, она была бледна, губы — сжаты, а руки крепко, возможно слишком крепко, сжимали винтовку, готовую стрелять.

Однако стрелять их цепи не пришлось. Враг отступил, и уже несколько минут спустя они опять шагали сомкнутым строем. На лице Людки была разлита счастливая улыбка, глаза блестели, ей хотелось поболтать с Наталкой, сказать ей, что она ни капельки не испугалась, но вид у Наталки был такой серьезный, что Людка не решилась заговорить с ней.

Постепенно в рядах опять стало шумливо. Слышны стали разговоры, кто-то затянул песню, и ее тотчас же подхватили.

Зеленовцы отступили к Обухову. Первое нападение бандитов было отбито. Полк бодро, с новой песней шагал вперед, к Обухову. Ратманский, обходя ряды, шутил с ребятами: «Не тужи, братва, все будет в порядке!»

Но вот снова поднялась стрельба. Зеленый не оставляет в покое. Полк остановился. Кириченко отдал приказ, и три пулемета грохнули одновременно. С правого фланга загремели пушки. Стрельба, однако, длилась недолго. Враг опять отступил.

Людка глубоко вздохнула. Она, значит, опять осталась жива. Отчего же отец так дрожал над нею? Пустяки!.. Теперь она не боится даже трескотни пулеметов. Ухо привыкло ко всему.

Полк вступил в Обухов. В деревне было тихо, как после повальной эпидемии: улицы пусты, ставни заколочены, ворота заперты. Это Зеленый задумал сумасбродную игру. Еще раньше, чем полк выступил из Киева, Зеленый принял такую тактику: в деревне Копачах бандиты дадут о себе знать и тотчас же отступят, лишь подразнят мальчишек и создадут у них иллюзию, что они побеждают. То же самое и в Обухове — зеленовцы постреляют и тотчас же отступят. Пускай мальчишки думают, что победа достанется им легко. Затем бандиты уйдут к Триполью и там попрячутся во все дыры. А когда красноармейский полк вступит в Триполье, его окружат со всех сторон…

В Обухове к красным пришел только Петро Коляда. Наткнулся он на Мишу Ратманского и сказал ему:

— Товаришшок, тут скрывается в деревне бандит один — Иван Убисобака, он многих ваших выдал, он мою хату сжег, подлюга этот…

— Где он?

— Идем, я покажу, где он прячется.

Миша кликнул несколько комсомольцев, и они отправились с Колядой. Бандита застали спящим.

Первым движением Миши было — уложить Убисобаку на месте, и делу конец, но он тут же передумал: нет, лучше привести его к Кириченко, посоветоваться, как поступить с бандитом.

Кириченко, когда к нему ввели бандита, дремал, сидя на скамейке.

— Привели вам одного из головорезов Зеленого. Что делать с ним?

Кириченко заспанными глазами взглянул на бандита, держась рукой за кобуру.

— Ну, что нам делать с тобой?

— Я — крестьянин-бедняк, — говорит Коляда, — местный, и хорошо знаю эту бандитскую рожу. Несколько дней тому назад он сжег мою хату. Его нужно расстрелять!

Кириченко пристально вглядывается в Ивана. Рябая рожа Убисобаки вызывает в нем отвращение. Он также не прочь был бы тут же покончить с этим бандитом, но раньше нужно его допросить, выпытать у него кое-что о Зеленом.

— Заприте его, этого мерзавца, в сарай и приставьте стражу. Завтра утром посмотрим, что нам делать с ним.

Кириченко пытался вздремнуть, но ему что-то не спалось. Темно и душно было в хате. Он вышел на улицу. Небо, словно тяжелое черное покрывало, прикрыло село.

7

Этой ночью почти никто не спал. Мотя Полонский достал из тачанки свою скрипку, — спать все равно не хотелось. Уже несколько дней он не играл, все занят был в казарме. Осенью Мотя собирался поступить в музыкальное училище — это его мечта. Он взял скрипку в руки, несколько раз провел смычком, натянул струны и начал играть. Никогда еще не играл он так задушевно, как теперь. Нежные звуки Мотиной скрипки вырвались из хатки, где он остановился вместе с Ратманским, и полетели далеко-далеко над деревней. Мотя закинул голову вбок, закрыл глаза, — так сподручнее. Когда он играет с закрытыми глазами, то забывает обо всем и обо всех, он как бы отрывается от земли.

Миша Ратманский прислушался к Мотиной игре. Ему, Ратманскому, не лезет теперь в голову никакое искусство, хотя он любит его как жизнь. Несколько лет тому назад он даже пробовал украдкой, чтобы никто не дознался, заняться скульптурой. Впрочем, он и сам не знает, может ли он назвать это скульптурой. Некоторое время он носился с мыслью вылепить фигуру Андрея Желябова. Он даже натаскал в дом целую гору глины, набросал кой-какие контуры — большой лоб Желябова, бороду его, но у Миши никак не хватало времени закончить работу. Да, у Миши никогда не было свободного времени. С десятилетнего возраста, с тех пор как отец уехал в Америку, Миша работал на заводах и фабриках, постоянно уставал и надрывался на работе. Уже с ранних лет ему дали прозвище «старичок». Позднее, когда он подрос и стал посещать вечернюю школу на Большой Васильковской улице, двадцать два, он несколько освободился от своей угнетенности.

Школа подсказала ему, что нельзя давать себя в обиду. Как это так, он работает по десять часов в день, когда ему нет еще и семнадцати лет! Пусть он соберет своих ребят, сказали ему в школе, пойдет с ними к директору и заявит, что они не согласны работать столько часов. Он отправился к директору. Директор принял его строго:

— Ну, покороче, у меня нет времени долго растабарывать с вами.

Миша все же говорил долго и горячо, а когда кончил, директор поднялся со своего кресла и крикнул:

— Пшел вон отсюда!

Тогда Миша заявил, что больше он работать не будет. И не только он один. Все подростки оставят работу. В ответ на это директор расхохотался, он покатывался со смеху…

Подростки объявили забастовку. Целых две недели они не выходили на работу, пока директор не уступил. После этого учительница вечерней школы, белокурая девушка в очках, сказала:

— Миша, если хочешь идти с нами по одному пути, вступи в партию.

Миша стал членом партии. В то лето учительница впервые преподала ему уроки конспирации. И еще помнит он митинг на Думской площади, уже в семнадцатом году. На трибуне стоял пожилой рабочий, держал речь, а компания разнаряженных молодчиков то и дело прерывала его, не давала говорить… Рабочий рассердился и стал говорить громче и резче. Тогда несколько молодчиков подбежали к трибуне и стащили с нее оратора. Миша вскипел, вскочил на трибуну и решил продолжать. «Это еще что за фрукт?! — встретила его криком компания. — А ну, стащите-ка его!» Ратманский не успел и двух фраз произнести, как его уже стащили с трибуны за полы, за руки, — он едва остался жив…

Некоторое время спустя до него долетела весточка, что в Москве организован союз молодежи. Почему не созвать парней и девушек, не организовать такой же союз в Киеве?

Затем все завертелось как в вихре. «Аврора» послала в Зимний дворец свой первый залп. Отзвук ее выстрелов долетел из Петрограда до Киева… Ратманский был в самом центре этого вихря.

…Мотя Полонский все еще играет. Если бы можно было стрелять из скрипки, он был бы лучшим стрелком. Но винтовкой Мотя владеет куда хуже. Он стоит с закрытыми глазами, склонив голову набок, и покачивается всем корпусом. Подбородок, щека, весь он как-будто прикован к скрипке: он сейчас улетает с ней далеко-далеко, туда, где в ясном небе плывут нежные облака.

…На рассвете Петро Коляда прибежал к Ратманскому и сообщил ему, что ночью Иван Убисобака сбежал.

8

Зеленый сидел в доме у попа. Атаман приказал созвать кулаков села и открыл им все карты.

— У вас была земля, — словно дубиной по голове оглушал их батька, — жилось вам хорошо, у вас было большое хозяйство и батраки, которые работали на вас, а теперь, когда к власти придут красные, вы получите кукиш.

Против атамана сидел его дядя, маленький человечек с выхоленными, лоснящимися щечками, и ежесекундно одобрительно кивал головой или слегка усмехался, похлопывая при этом пухлыми ручками по коленям от удовольствия.

— А ты что думаешь? — схватил атаман за лацканы заспанного попа с большой бородавкой на правой щеке и стал трясти его.

Поп, испуганный, вскочил, вообразив, что ему тут же пришел конец, торопливо перекрестился, быстро повел маленькими, заплывшими глазками по накуренной комнате, но, увидев перед собой атамана, немедленно успокоился и широко зевнул.

— А ты что думаешь? — все еще продолжал трясти его бандит. — Неужели ты думаешь, что когда придут коммунисты, ты так же сможешь в своей церкви дурачить народ глупой болтовней?

Поп странно распялил рот, и большая бородавка на его правой щеке налилась кровью, как волдырь.

— Чтоб я вас здесь больше не видел! — крикнул батька. — Идите от хаты к хате, пойдите и вытащите оттуда каждого мужика, молодого, старого ли — все равно, и приведите их в штаб ко мне, чтобы взяли винтовки в руки… слышите, что я говорю вам! Что сидите здесь как чурбаны? Тащите их за полы, за бороды, берите их сладкими речами, а нет — то пулей. Но только пусть они немедленно явятся в штаб ко мне. Ну, живо!

В одно мгновенье хата опустела.

— А ты, батюшка, — уже на пороге схватил атаман попа за косу, — сейчас же ударь во все колокола и насмерть напугай всех баб, пригрози им, что на них надвигается тяжелая кара божья с пожарами и хворобами, как ты это умеешь делать, и пусть они сейчас же пригонят ко мне всех своих мужиков.

А когда все разошлись, атаман залпом выпил стакан водки и разбушевался.

9

Рано утром послышалась стрельба. Сначала бандиты стреляли часто, потом стрельба стала реже, а короткое время спустя зеленовцы отступили к Триполью. Полк даже захватил у них несколько трофеев, — три пулемета, свыше десятка винтовок, — и это подняло у комсомольцев еще больше дух. Направились прямо в Триполье. Но в Триполье их не так легко впустили. Зеленый несколько изменил свою «тактику» — сейчас он их без боя не допустит в Триполье. И завязался сильный бой. Со всех сторон сыпался град пуль. Солнце пылало. Загорелось несколько соломенных крыш, и вспыхнул пожар. Зеленому, собственно, многого и не нужно было. Пусть они, красные, снова подумают, что победили. А потом он им задаст перцу. И он отдал приказ — отступить. Полк занял Триполье.

В Триполье повторилось то же самое, что и в Обухове. Все хатенки заперты, ставни заколочены, ворота закрыты, двери на замке. Ни живой души. На улице Ратманский встретил старичка, который еле-еле волочил ноги.

— Дедушка, куда все люди подевались? — с тревогой спросил его Ратманский.

— Люди на ярмарку поуезжали, — махнул старик рукой.

Ночь была тревожной. Все были настороже; единственная, кто уснул, это была Людка. Смертельно устав и от дороги, и от сражения, она спала с улыбкой на губах, — ей, видимо, снился Киев, родной дом, отец.

Утром в селе показались несколько жителей. Ратманский немедленно решил созвать митинг. На митинг пришли все комсомольцы, но из местных крестьян здесь были только старики и женщины. Ратманский сказал:

— Мы вам не враги. Бандиты наплели на нас, будто мы хотим грабить. Это — ложь. Красная Армия не грабит, Красная Армия сражается за интересы рабочих и крестьян.

Неожиданно со стороны застав послышались сигналы тревоги. Ратманский закрыл митинг и приказал комсомольцам разойтись по своим местам.

Рота молодежи с Шулявки немедленно была послана на усиление позиции роты союза молодежи, которая уже лежала в цепи, но в этой стороне Зеленый собрал все свои силы и ожесточенно атаковал комсомольцев с севера и запада. Бандиты сразу с двух сторон ворвались в Триполье. Завязался ожесточенный бой, но силы были неравны. Зеленый теснил красноармейцев к Днепру.

Часть комсомольцев побежала к берегу. Среди них была и Людка. У берега стояло несколько пустых маленьких лодок. Кто только успел, прыгнул в эти лодки. Однако лодчонки не могли вместить в себе больше чем по шесть человек, а вскочили в каждую по десять, двенадцать. Лодчонки перевернулись, люди попадали в воду.

…Каким чудом Людка выплыла, она сама не знает. Потом уже, когда пустилась бежать по берегу, она почувствовала на своем плече чью-то руку, но не твердую мужскую, а нежную, девичью. Это была Люба Аронова.

— Людка! — запыхавшись от бега, крикнула Люба.

— Куда ты бежишь, Люба? — испуганно крикнула Людка.

— Не спрашивай, Людка, беги за мной!

Но куда бежать, Люба и сама не знала.

Кириченко вместе с несколькими парнями лежал у пулемета, злой, в рубашке нараспашку.

— Строчи, братва, строчи до последней пули, — старался он перекричать пулемет, но вдруг земля под ним провалилась, а потом взметнулась вверх густым клубом. Кириченко отшвырнуло в сторону.

Сун Лин склонился над ним.

— Оставь меня, Сун Лин, оставь меня здесь.

Сун Лин почувствовал, что Кириченко кончается у него на руках. Китаец опустил слесаря наземь, с минуту молча постоял над убитым, но новый мощный залп резанул ему уши. Густой дым несся со всех сторон…

Бандиты продолжали бешено стрелять. Напрягши все силы, комсомольцы сомкнули ряды и стали отстреливаться, но их окружили тесным кольцом.

Миша Ратманский трех бандитов уложил на месте. У него остались лишь две пули… Он оглянулся: к нему бежали несколько разъяренных врагов. Они были уже близко. Миша подался в сторону.

…Иван Убисобака заметил бегущего Ратманского. «Ну, ты уж от моих рук не уйдешь», — прошипел Убисобака и пустился бежать за Ратманским. Миша снова оглянулся и заметил, что кто-то преследует его. Он остановился на секунду, присмотрелся и узнал преследователя. Миша пожалел, что тогда, в Обухове, не застрелил этого мерзавца. Ну, зато он его сейчас уложит! Он тщательно прицелился, но угодил преследователю в правую руку.

— Ух, подлюга, — скрипнул бандит зубами. Наган выпал из его раненой руки. Но бандит не остановился. Он кинжалом зарежет этого красного! Левой рукой Иван выхватил кинжал, и белая сталь сверкнула в лучах палящего солнца.

Ратманский продолжал бежать. Он попал в высокую рожь, которая достигала ему почти до плеч. Но бандит все еще преследовал его. В револьвере у Ратманского оставалась только одна пуля. Миша лихорадочно думал. В бандита он теперь скорей всего не попадет, а если он его и уложит, сюда со всех сторон набегут другие и его, Мишу, убьют. Нет, живым он им в руки не дастся, слишком много чести для них. Не для того погубил он свое детство, недоедал, недосыпал, воевал против белогвардейцев, чтобы попасть в лапы к этим мерзавцам… Миша, задыхаясь, бежал во ржи. А его упорно преследовал Иван Убисобака.

«Я не отстану от него, — решил Убисобака, — ни в коем случае не отстану. Разве только вся кровь вытечет у меня через рану в руке. Я должен догнать его и воткнуть ему этот нож прямо в сердце»…

Солнце пылало над головой, слепило глаза. Рожь вокруг странно шумела. Миша бежал. Нет, нет, он не поддастся, последнюю пулю он оставит для себя… Издали доносится шум стрельбы, крики бандитов и страшный девичий визг… Кто это кричит? Кажется, голос Людки. А может быть — Любы? Нет, Люба не станет кричать… В воздухе носится густой дым, и каждую минуту то здесь, то там вспыхивает пламя. Это горит Триполье…

Ратманский остановился. Больше он не в силах бежать. Силы оставляют его. Три ночи он не спал. Сейчас он упадет в высокой ржи и заснет как убитый. Бандит все еще бежит вслед за ним, разъяренный, как свирепый, раненый зверь. Он уже совсем близко. Миша видит длинный чуб Ивана, даже шрам на правой щеке у него видит он, вот сейчас он нагонит его, этот дикий зверь, и конец игре… Он должен бежать дальше, дальше, куда только ноги в состоянии унести его. Бежать хотя бы целый день, но спастись.

Крики врагов становятся все громче и громче, к нему бегут, видит он, со всех сторон, — он в огненном кольце. Выстрелить? Нет, жаль истратить последнюю пулю… Вот Ратманский поднял вверх свой револьвер. Иван заметил это и повалился наземь, в рожь. Он дрожит, этот бандит, он боится, собачья душа…

Что за прекрасная высокая рожь! Такая замечательная рожь, а никто не убирает ее. Бандиты подходят все ближе. Жалко в двадцать четыре года уйти из жизни, особенно когда ты еще можешь сделать что-то полезное, и уйти так нелепо… И поблизости нет даже товарища или подруги, кому можно было бы сказать несколько слов перед смертью… Где сейчас Люба Аронова?.. Замечательная девушка, он, возможно, любил ее, но никогда не признавался ей в этом, голова все занята была другим — губком, конференции, подполье, бои… Тут они не могли встречаться, там им нельзя было встречаться, а теперь — умереть одиноким в высокой ржи! Ну, Миша, конец, некогда больше раздумывать, нужно что-то предпринять, на что-то решиться… Бежать дальше — бессмысленно, бесполезно… Ратманский подносит браунинг к своему виску, спокойно спускает курок и падает в рожь, в высокую спелую рожь, которая так привольно шумит вокруг него.

Иван Убисобака подбежал к Ратманскому. Тот мертв. Бандит выхватил из руки Миши револьвер. Обойма в револьвере была пуста…

10

Тех, кого бандиты поймали живыми, согнали вместе и заперли в сарай.

Теперь, лежа разбитая в сарае, Людка очень удивлялась тому, что осталась жива. Да, она столько насмотрелась за вчерашний день! Идя в поход на бандитов в Триполье, она никак не предполагала увидеть то, что видела вчера. Отец был прав. Да, она не представляла, что такое фронт. На ее глазах Мотю Полонского бандиты бросили в глубокий колодец, расстреливали ее товарищей, прокалывали штыками, били прикладами по голове. То, что она, Людка, осталась жива, очевидно, только чудо.

Всю эту ночь Людка не могла заснуть. Бандиты втиснули в сарай столько людей, что на земле осталось очень мало места даже для того, чтобы присесть.

В углу сидела, закинув голову к стене, Люба Аронова. Ее мучила жажда, и она была очень сердита на себя, что не может заглушить в себе это чувство. Она бы, кажется, могла проглотить теперь целое ведро воды…

— Людка, — с трудом проговорила она, — где бы взять глоток воды?

Однако Людка не ответила ей. Она только взглянула на Любу и начала дрожать…

Утром в сарай вошел Зеленый и скомандовал — всем выйти наружу. По одному комсомольцы выходили из сарая, и их ставили вдоль стены. Здесь их уже ждали сотни две бандитов.

— Жиды, кацапы и коммунисты, пять шагов вперед! — рявкнул атаман.

Пленные все как один ритмично отмерили пять шагов.

— Ах, вот как?! — вспылил атаман. Он подошел к первому парню, стоявшему с края, и ударил по щеке. И так Зеленый шагал от одного к другому и каждого бил по щекам.

— Гони их к Днепру! — приказал атаман.

— Девок тоже, Данила Ильич? — спросил Иван Убисобака.

— Ведьм загнать обратно в сарай, с ними мы еще особо поговорим.

11

На высоком берегу Днепра пленным приказали раздеться догола. По приказу Зеленого бандиты стали проволокой связывать руки комсомольцам. Связывали туго, так чтобы проволока врезалась в тело. Связывали комсомольцев по двое одним куском проволоки, чтобы не могли разбежаться поодиночке. Когда всех уже перевязали, Зеленый, ощерив от удовольствия зубы, горделиво прошелся вдоль длинной шеренги пленных:

— Ну, а теперь бегите, орлы, а мы поглядим на ваше геройство…

Бандиты начали прикладами толкать пленных в спину, и для пленных осталась лишь одна дорога — к Днепру, навстречу смерти.

— Погодите, погодите, злодеи, вам отплатят за нашу кровь! — крикнул Володя Полубеда, но тотчас же почувствовал сильный удар в спину. Бандиты стали стрелять в пленных, и те быстро спустились к Днепру.

Днепр-батюшка! Ты наш единственный свидетель! Рассвирепей, как ты это умеешь, и нагони волну, самую высокую волну, и укрой нас своими водами! Укрой нас и умчи нас лишь к тому берегу! Небеса, почему вы сейчас так ясны! Разразитесь ливнем, сильнейшим ливнем, каким только можно — лишь это может нас теперь спасти.

На высоком берегу стояли бандиты и стреляли по комсомольцам. По Днепру плыли герои революции, и течение относило их вниз, к Ржищеву.

…Китайца связали вместе с Володей Полубедой. Пуля угодила Володе в спину, и он камнем пошел ко дну, потащив за собой Сун Лина. Как развязать себе руки, черт возьми! Сун Лин напряг все свои силы, выплыл обратно на поверхность реки и вынес за собой и товарища. У Володи потемнело в глазах, спина была залита кровью, боль была мучительной.

— Саша, я уже не могу плыть.

— Надо, плавай… Смерть будет, — задыхаясь, сопел Сун Лин. — Полезай на меня.

— Не могу, Саша, я ранен.

Сун Лин нырнул и под водой пальцами стал срывать проволоку с Володиной руки. Он раскровянил себе все пальцы, исцарапал руки Володе, но проволоку отогнул. Затем он подплыл под Володю и таким образом положил его на себя. В таком положении Сун Лин с Володей на спине отдалился от берега уже на порядочное расстояние. Однако бандиты продолжали стрелять, и теперь все они метили только в него. Впрочем, попасть было не так легко. Дистанция была уже довольно большая. К тому же Сун Лин больше нырял, чем плыл на поверхности реки.

— Дай сюда, я его прикончу, — выхватил Зеленый винтовку у ближайшего от него бандита. Атаман прицелился и попал Володе в голову. Володя скатился в воду и потащил за собой Сун Лина…

12

В сарае остались шесть девушек: Люба Аронова, Рахиль Завирюха, Людка Степаненко, Наталка Соха, Галя Ковальчук и Ирина Божко. С ними, сказал атаман, сведут счеты особо. Что это означает, девушки знали.

В углу сарая дремавшая Людка вдруг проснулась, сияющая как ребенок.

— Девушки, знаете, что мне снилось? Мне снился такой прекрасный сон, будто мы все плывем по Днепру в лодке и нас провожает такой красивый молодой месяц.

— Не следует, Людочка, верить снам, — грустно сказала Люба.

— Мы умрем как коммунисты, — внезапно вспыхнула Рахиль Завирюха. — Мы не станем плакать!

Все вдруг обратили свои взгляды на Людку. Но на глазах у той не было и признака слез. Рахиль Завирюха подошла к Людке, крепко обняла ее и расцеловалась с ней.

Галя Ковальчук сидела молча. Неожиданно она быстро подбежала к двери и стала руками подрывать под нею землю.

— Что ты делаешь, Галя?

— Хочу подрыть землю, может быть, нам все же удастся убежать.

— Галя, не обманывай себя, — тихо сказала ей Люба Аронова. — Отсюда мы уже не убежим, за дверью стоят часовые.

Галя перестала рыть. Она поднялась с земли, несколько раз прошлась по сараю и остановилась опять у двери, внимательно осматривая стену.

— Галя, иди-ка сюда, — позвала ее Рахиль. Галя подошла.

— Вот так, Галя, мужественнее, — крепко пожала ей руку Рахиль Завирюха. — Только так! Мы должны показать им, как умирают за дело революции. К нам пробрались предатели, которые продали нас Зеленому.

— Рахиль! — гордо подняла голову Наталка. — Мы знаем.

На минуту все умолкли, но долго молчать они не могли. Ирина Божко подошла к Наталке и обняла ее за плечи:

— Наталка, нет ли у тебя клочка бумаги и карандаша? Я хочу написать письмо матери.

Наталка порылась в карманах, в своей жакетке, нашла небольшой огрызок химического карандаша и принялась грызть зубами дерево вокруг графита. Затем она протянула карандаш Ирине.

— На, но бумаги у меня нет.

— Девушки, идите все сюда, — сказала Люба, — нужно написать письмецо в губком.

Все уселись в кружок посреди сарая и неожиданно, словно сговорившись, обняли друг дружку за плечи.

— Вот возьми карандаш… Может, у кого найдется бумажка, — сказала Ирина.

— Девушки, у кого есть бумажка?

Все стали обшаривать сарай, искали клочок бумаги, но тщетно.

— Вот, пиши на этом, — протянула Рахиль Завирюха свой носовой платочек.

— Только нужно его разгладить и смочить слюной, тогда слова будут ясней…

И Люба стала писать:

«Дорогие товарищи!

Мы, шесть девушек-комсомолок, шлем вам наш последний привет. В конце июня тысяча девятьсот девятнадцатого года киевский комсомол послал своих преданных сынов и дочерей на фронт — разгромить банду Зеленого, и эти парни и девушки погибли. Банда оказалась на этот раз сильнее нас. Мы уверены, однако, что когда вы прочтете наши последние слова, написанные на носовом платке Рахили Завирюхи, от банды Зеленого уже и следа не останется. Красная Армия сотрет ее в прах, и Триполье будет свободным советским селом. Передайте последний привет нашим родителям и заверьте их, что мы все умерли, как герои. Через час или через два часа всех нас поставят к стенке, но мы держимся стойко. Да здравствует коммунизм!»

Люба писала и вслух читала написанное. Затем она протянула карандаш Рахили:

— Подпишись! Все подпишитесь!

И под этим письмом на платочке минуту спустя стояли шесть подписей:

Люба Аронова, Рахиль Завирюха, Людмила Степаненко, Галя Ковальчук, Наталья Соха, Ирина Божко.

По большаку размеренным шагом движется большой отряд красноармейцев и на солнце искрятся тысячи блестящих штыков. Катят тачанки, мчатся всадники.

На опушке леса показался человек. Затем — большая толпа. Командир глянул в бинокль и воскликнул:

— Товарищи! Крестьяне вышли навстречу нам!

Когда крестьяне приблизились, все увидели впереди небольшого роста старичка с реденькой бородкой. Это был Петро Коляда. Он вел крестьян в Триполье.

Со всех сторон доносилась стрельба. Бандиты Зеленого удирали из села и прятались в оврагах, но пули красноармейцев настигали их всюду и укладывали, как мышей.

— Меня они не поймают! — бушевал атаман и бросился в хату попа. Он успел запереться и стал поспешно переодеваться. Но вслед за ним в хату ворвались несколько красноармейцев вместе с Петро Колядой…

Простые, наскоро сколоченные гробы покачиваются в воздухе. Бородатые старики и старые крестьянки шествуют за ними, склонив головы. В центре площади, где незадолго до этого произошла большая резня, все останавливаются. На наспех сооруженную трибуну поднимается Петро Коляда.

— Товарищи, вы сами видели то, что здесь творилось… Почему погибли эти славные юноши и девушки? Сюда пробрались предатели, сучьи души, петлюровские головорезы… Это они пошли в банду Зеленого и погубили наших детей…

Больше он не в состоянии был говорить. По его худой, изрезанной морщинами щеке скатилась крупная слеза…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

С дрожью в сердце подъехал я к Триполью. Днепр был спокоен и кроток, как всегда в летние вечера. Безмолвно-сурово глядел на нас высокий берег, с которого бандиты бросали в воду мужественных комсомольцев, вдали цвел шелковый сад — Триполье цветет шелком. Из глубины села долетала сюда комсомольская песня. Это пели девушки колхозного Триполья. В своих молодых горячих сердцах хранят они память о геройски погибших братьях и сестрах…

1938

Перевод С. Родова.

ВСТРЕЧИ

Рассказ

Уж если мы разговорились про встречи, расскажу и я вам о своей встрече с девушкой.

Было это в девятнадцатом. Лето. Посылают меня на подпольную работу в Харьков, в Харькове тогда были белые. Направили меня в распоряжение подпольного ревкома, но адреса его не дали. И понятно почему. Указали только две явки. И предупредили: если явки провалены, мне нужно поискать между двенадцатью и часом дня на Московской улице около грузинского буфета белокурую девушку с косами. В руках у нее будет газета «Южный край». Я должен подойти к ней и спросить: «Где здесь поселился дядя Яков?» Если она ответит: «Дядя Яков поселился очень далеко», то это — товарищ Нина, и она уже свяжет меня с ревкомом. «Словом, найдешь, — сказали мне, — когда есть голова на плечах, то находят выход». Я зашил в пиджак нужные документы — и в путь-дорогу.

В Харьков приехал я днем, часов в двенадцать, и сразу отправился на явку. Явка где-то на Холодной горе, на Григорьевском шоссе, у черта на куличках. Мне объяснили, что там, в подвале, должен жить портной. На улице даже есть вывеска. Нахожу дом — ни вывески, ни портного. Расспрашиваю соседей — говорят, что портной на днях выехал. Явка, значит, провалена. Отправляюсь искать вторую явку — на Николаевской улице. Там должна быть еврейская столовая. Прихожу: «Где столовая?» — «Какая столовая?» Нету. Была, да закрыли. Значит, вторая явка тоже провалена. Что теперь делать? Уже три часа, но я все-таки решаю поискать девушку с газетой. Все равно, другого выхода нет. Ага, вот действительно идет девушка с косами и держит газету «Южный край». Я подхожу к ней и спрашиваю: «Где здесь поселился дядя Яков?» Она как-то странно взглядывает на меня и говорит: «Молодой человек, вы в своем уме?..» И быстро удаляется… Смотрю на прохожих: как назло, теперь все проходят пожилые женщины. Стоп, вот опять идет молодая девушка с косами, в руках у нее газета. Испытываю еще раз свое счастье. Подхожу к ней и спрашиваю: «Где здесь поселился дядя Яков?» — «Отстаньте!» — бросает она и даже не останавливается.

На улице жарко, пыль невыносимая. Подхожу к ларьку с сельтерской и прошу стакан воды. Бросаю взгляд на продавца — ловкий парнишка с задранным носом. Прошу дать еще стакан, — дает. Подмигиваю ему, он отвечает тем же. Прошу третий стакан, пью понемногу и посматриваю на парнишку. Потом спрашиваю, так себе: «Жарко, а?» Он отвечает: «Да, жарко!» — «Ну, как торговля?» Он отвечает: «Очень хорошо!» Больше мне нечего у него спрашивать, и я отправляюсь дальше.

Харьков — город большой, а я здесь впервые. Никакого адреса у меня нет, никого я не знаю. Улицы — незнакомые, куда идти — мне безразлично. Вхожу в сквер, выбираю свободную скамью и сажусь отдохнуть. Сижу так с четверть часа, подходит парень в студенческой фуражке, в очках, и садится на другом конце скамьи. Сидим, оба молчим. Наконец я бросаю: «Жаркий день!» Он отвечает: «Да, жаркий день!» И мы опять молчим. О чем еще могу я его спросить? Я поднимаюсь и ухожу. Оглядываюсь, парень идет за мной. Что это значит?

Усталый, вхожу в другой сквер. Только я присел, пробегает белобрысый мальчишка, продавец газет, и во весь голос кричит не переводя дыхания: «Газета «Южный край»! Пойман большевистский комиссар! Газета «Южный край»!» Покупаю газету, мельком бросаю взгляд на продавца — замечательный мальчишка! «Продаешь газеты?» — спрашиваю его. «Продаю», — отвечает он. О чем еще спросить у него? «Весело в городе? А?» — «Еще как весело!» — отвечает он и убегает довольный, выкрикивая: «Газета «Южный край», пойман большевистский комиссар, газета «Южный край»!..»

Торопливо перелистываю газету, хочу прочесть о пойманном большевистском комиссаре, но — ничего похожего! Даже ни слова об этом. Но что делать? Куда деваться? Гляжу на прохожих — незнакомые лица. Перед глазами мелькают погоны, шпоры, лампасы, аксельбанты. Я и не заметил, как на мою скамью сел офицер. «Скучаешь?» — спрашивает он меня вдруг. — «Да, скучаю», — отвечаю ему. «По большевикам, наверное?» — говорит он, и я сразу краснею. Мурашки пробегают у меня по телу. Ну, теперь я пропал! Быстро поднимаюсь и ухожу. Оглядываюсь, не идет ли офицер за мной. Нет, — сидит. Еще удачно обошлось. Аллея длинная, сажусь на скамью в другом ее конце и опять оглядываюсь на офицера. Сидит, стервец, кажется, ждет кого-то. Да, я угадал. К нему подходит парень, здоровается, передает что-то и отходит. Жду: куда он повернет? Так и есть, парень приближается ко мне. Высокий, крепкий, скулы торчат; на нем шляпа, но она ему как-то не подходит. Он направляется к моей скамье и садится. «Знакомое лицо, — обращается он вдруг ко мне, — где я встречался с тобой?» — «Я вас не знаю, отстаньте», — отвечаю я. «Ты, братишка, — говорит он мне, — не ломай комедии. Скажи, ты — наш или нет? Что ты приезжий, я и сам вижу». Смотрю на него: шляпа ему в самом деле не подходит, но как я могу ответить на его вопрос? Может быть, «наш» означает у него, что я «ихний»? «Нет, думаю, если он якшается с белыми офицерами, он не может быть «наш». Парень видит, что я медлю с ответом, поднимается и говорит: «Адье, мон шер», снимает передо мной шляпу и, усмехаясь, уходит. Если так, нужно уносить ноги. Я ухожу оттуда.

Что же теперь делать? Солнце уже заходит, а мне некуда деваться. Улицы наполняются гуляющими, главным образом офицерами. Они расхаживают по городу как хозяева. Я вхожу в кафе, сажусь у отдельного столика, заказываю стакан чаю и принимаюсь за газету. И тотчас же напротив меня садится пожилой мужчина в новеньком костюме, с золотой цепочкой на жилете. Глазки у него маленькие, заплывшие — похоже, какой-то торговец. «Что хорошего пишут в газетах?» — ядовито спрашивает он. «Когда очень хотят знать, — отвечаю я, — то покупают себе газету». Я допиваю наскоро свой стакан чаю и выхожу из кафе.

На улице уже темно, и единственный выход у меня — отправиться ночевать на вокзал. Но если вдруг «облава», и у меня спросят, куда я еду, и потребуют билет? И мне приходит мысль — купить билет на такой поезд, который уходит в пять часов утра. Куда он отправляется, мне ведь все равно. Летом в пять утра уже совсем светло, и я опять пущусь по городу искать ревком, может быть завтра найду. Просматриваю расписание поездов: в пять утра отходит поезд в Ростов. Пусть будет Ростов. Покупаю билет, вхожу в буфет первого класса, заказываю четверть фунта колбасы, два стакана чаю и не спеша попиваю. Чего мне спешить? Мой поезд отходит ведь в пять часов… В полночь у меня начинают слипаться глаза, умираю — хочу спать. Но в первом классе спать не полагается. Вдруг входит в зал белокурая девушка с косами и садится как раз за мой столик. Ну, теперь мне уже не захочется спать! Она заказывает стакан чаю, закуривает папиросу. Я не люблю девушек, которые курят, но к ней это идет. Девушка с косами и — курит! Курение придает ей даже что-то мужское. Я пробую смотреть ей прямо в глаза, она отворачивает лицо. Она глядит на большие стенные часы, на буфет, на стены, только не на меня. Однако я набираюсь духу и спрашиваю ее, куда она едет. Она не отвечает. Я говорю тогда: «Почему бы красивой девушке и не поболтать за вокзальным столиком?» В ответ она улыбается. О, эта улыбка меня спасет! Но для того чтобы я не завел с ней беседы, девушка вынимает из ридикюля газету и разворачивает ее так, что заслоняет все лицо. Она делает вид, будто читает. Спать хочется — страх! Ну, нет, теперь совсем уж неприлично спать, когда напротив сидит девушка. Но я смертельно устал, склоняю голову на стол и все-таки начинаю дремать. Не знаю, сколько я спал. Разбудил меня сердитый голос человека с длинной бородой швейцара. «Куда едешь?» — «А что? — спохватываюсь я, испуганный. — Я еду в Ростов». — «В Ростов… — передразнивает он меня. — Через пять минут уходит поезд, живо!» Взглядываю на свою соседку, — она тоже дремлет. Бородатый будит и ее. Она сразу просыпается. «Куда едешь?» — спрашивает он тем же хозяйским тоном. Она зевает, показывает ему два ряда белых зубов. «В Ростов еду», — отвечает она. «Ростов, Ростов! — передразнивает он и ее. — Беги скорей, поезд уже отправляется». Она срывается со стула и быстро бежит из зала. Я иду за ней и вижу, что она направляется не на перрон, а в город. Вот тебе на! Значит, она — такой же пассажир, как и я! Не раздумывая, я пускаюсь вслед за ней. Походка у нее легкая, она не идет, а плывет. Я должен с ней познакомиться! Догоняю ее. Она оглядывает меня свысока, но я замечаю, что теплота, льющаяся из ее карих глаз, гораздо сильнее недовольства. «Что вы бежите за мной, как сумасшедший?» — говорит она и ускоряет шаг. Чудное дело, она бросила мне такие обидные слова, но без всякой злости. Теперь мы идем уже рядом. «Едем, значит, в Ростов?» — говорю я. — «Да, в Ростов», — отвечает она и улыбается. Я чувствую, что эта улыбка спасет меня. «Трудная работа нам теперь досталась, — говорю я, — трудная, но веселая!» Она быстро меряет меня глазами с головы до ног и тотчас же в упор спрашивает: «Кому это «нам»?» — «Кому? — говорю я. — Мне, вам… если не ошибаюсь, мы, кажется, выполняем с вами одну и ту же работу…» И я тотчас же раскаиваюсь, что сказал это. Она, правда, красивая девушка, но, как знать, кто она такая? Не знаю, что она в эту минуту подумала обо мне, возможно, она подумала то же, что я о ней, но мы замолчали.

Наступает утро. Появляются бородатые дворники с длинными метлами и начинают мести улицы. «Послушайте, молодой человек, — говорит она мне вдруг, — или перестаньте ходить за мной по пятам, или… возьмите меня под руку… ну, смелей. Если увидят, как вы ходите за мной следом, то могут обо мне подумать черт знает что… А во-вторых, кто вы… кого вы ищете?» Расскажи ей, что я ищу ревком! Я беру ее под руку. Она опять обращается ко мне: «Я ведь вас о чем-то спросила, почему вы не отвечаете?» Я молчу. «Ну?» — говорит она. «Что, ну?» — прикидываюсь я дурачком. «Молодой человек, бросьте ваши штучки. Или мы сейчас же расстанемся, или вы ответите на мой вопрос, кто вы?» — «Я — из того же теста, что и вы», — «Я не понимаю такого языка. Пароль?» — спрашивает она вдруг твердо, и это слово было для меня свежим ветерком, дождиком в знойный день, большой радостью. «Где здесь, — говорю я, — поселился дядя Яков?» — «Дядя Яков, — отвечает она, — поселился очень далеко». И она крепко пожимает мне руку… «Ну, теперь будем знакомы. Меня зовут Ниной… Вы давно нас ищете?..» Рассказываю. «Интересная встреча, — говорит она. — Ну, теперь слушайте меня внимательно. Запомните адрес. Вы постучите три раза. Пароль: «Здесь продают пианино?» Ответ: «Рояль фирмы Беккер». Там вы сможете отдохнуть несколько часов, помыться. А что касается ночлега, увидим вечером. Тут у нас провалились две явки, и мне приходится уже третью ночь дремать на вокзалах. Хорошо еще, что в городе их несколько… Ну, всего лучшего…».

Прихожу на явку, стучу три раза. Спрашивают из-за запертой двери: «Кто там?» Отвечаю: «Здесь продают пианино?» — «Рояль фирмы Беккер», — отвечают и сразу же открывают дверь. Смотрю, навстречу мне идет офицер, который вчера в сквере спрашивал меня, не скучаю ли я по большевикам. Он быстро подходит ко мне, крепко пожимает руку, как лучшему другу, которого он уже долгие, годы не видел. «Нам передали, — говорит он, — что сюда послали товарища… Но поди разыщи его!.. Эх, как мы нуждаемся в людях!.. Покажите-ка свои документы». Я показываю ему. «Сережа, поди-ка сюда!» — кричит офицер, и из другой комнаты выбегает вчерашний продавец газеты «Южный край» («Пойман большевистский комиссар!»), и он смеется, этот парень: он меня узнал. «Ну, вот что, — говорит мне «офицер», — вечером Сережа, наш курьер от революции, сведет тебя с Ниной, ты будешь работать с ней в типографии». — «С Ниной?» — говорю я. — «Да, с Ниной, — отвечает он. — А что, разве ты с ней знаком?» — «Да, — говорю я, — мы вчера случайно познакомились на вокзале… вместе ехали в Ростов… » Он усмехается и говорит: «Славная встреча, да… Ну, Сережа, иди, сведи его куда надо, и пусть он прежде всего выспится».

1938

Перевод С. Родова.

РАЗЛУКА

Рассказ

1

— Таня, знаешь? Я получил повестку из военкомата, меня призывают в армию.

Произнес это стройный русоволосый парень, токарь Харьковского тракторного завода. Трудно передать радость, с которой сказаны были эти слова. Однако совсем иначе прозвучали они для Тани. У молодой женщины при таком известии появилось желание разреветься навзрыд, чтобы плач ее слышен был за десять кварталов и на десятой улице. Но на самом деле заплакала она совсем тихонько. Скупые слезы, величиной с горошину, медленно катились по ее румяным щечкам.

— Что же будет со мной, Шлема? Сам подумай, что ты натворил: жениться за три месяца до того, как идти в армию!

Она говорила то громко, то тише, то взволнованно, то спокойнее, сплетя пальцы рук и забросив их за голову, сперва закрыв глаза, потом опять раскрыв их.

— Ну хорошо, поезжай, поезжай, Шлема! Я глупая девчонка, и потому плачу. Кто оплакивает своего мужа, уходящего в Красную Армию! Но разве тебе совсем не жалко расстаться со мной? Что ты молчишь, Шлема?

И неожиданно для нее самой на ее щеках опять появились две крупные слезы.

— Я знаю, я — глупая телка, и потому я плачу. А еще в комсомоле! Но, поверь мне, не потому я плачу, что ты идешь в Красную Армию, не потому плачу я, Шлема, не потому.

Она утерла слезы, прикрыла ладонью глаза и так стояла несколько минут, словно о чем-то задумалась, а потом опять заговорила возбужденно:

— Ребенок родится и даже не увидит отца. Ну, обернись ко мне. Я уже не плачу.

На этот раз ни единая слеза не катилась из ее глаз, но все лицо ее было мокро и красно.

2

На призывном пункте, ожидая своей очереди к врачам, Шлема упорно старался выжать из пианино одним пальцем мотив: «Нас побить, побить хотели». Однако ничего у него не получалось, и он сердился на пианино, как злятся иногда на тупого, упрямого человека. Шлема начал сильнее стучать пальцами по клавишам. Потом он попробовал также нажать на педали, сперва на одну, затем на другую, наконец, на обе сразу, но все это мало помогло.

Из разговора с Таней сейчас в голове у него вертелась лишь одна фраза: «Жениться за три месяца до того, как нужно идти в армию». Но неужели ему нельзя было? Зато когда он возвратится из армии, то уже застанет ребенка, русоволосого сынка. А может, нет? Но этой мысли он даже и допустить не хотел.

Он был необычно весел на пункте. Совершенно незнакомые друг другу люди жизнерадостно и плутовски перемигивались, словно давнишние приятели. Тут необычно быстро сближались и в течение нескольких минут становились такими друзьями, точно знали друг друга и росли вместе с самого детства. Что-то их всех объединяло здесь в один коллектив еще раньше, чем они становились красноармейцами, — вот этих простых украинских, еврейских, русских парней, вот этих крепких молодцов с десятков заводов, стерев различие наций и областей, — и образовывало одну крепкую семью, семью двадцатилетних, которые не дадут друг друга в обиду.

Собственно говоря, Шлема, признаться, чувствует себя немного виноватым перед Таней, но ошибку эту даже если бы он и хотел, то уже не мог исправить, потому что это зависит не только от него. Да если бы и зависело, то ее тихий, но истерический плач все равно не заставил бы его отказаться от почти мальчишеской мечты стать кавалеристом в Красной Армии… Скоро его позовут в кабинеты, где ему начнут выворачивать веки, залезать чем-то в уши, совать ему ложечку в рот и прикажут блеять, как козе: э-э-э… Затем в каком-то десятом по счету кабинете ему велят раздеться, взвесят, вымерят, будут щупать пульс, предложат дышать, не дышать, а затем скажут кратко, лаконично и точно:

— Годен!

…Таня работает, зарабатывает, она — комсомолка, ничего плохого не случится с ней за этот год!..

— Кац Соломон Давидович!

— Есть!

Странное чувство! Десять военных, рабочих, простых парней, таких же, как ты, сидят за столом, а ты должен стоять пред ними в чем тебя мать родила.

— Хорош! — улыбается командир, увидя словно из стали вылитые плечи Шлемы. — Ну, а в армию хочешь идти, товарищ Кац? Только правду скажи!

Лучше бы его оглушили по голове вязанкой дров! Он подошел вплотную к столу, глянул командиру прямо в глаза и так свободно, независимо, как разговаривают с близким другом, ответил:

— Ты издеваешься надо мной, товарищ командир!

— Ладно, ладно, одевайся.

Едва он вышел из кабинета, как заметил: Таня!

Как она попала сюда?

— Зачем ты пришла, Таня? — гневно спросил он, потому что она была единственной женщиной, которая сейчас находилась на пункте.

— Я, я… хотела бы, если это возможно, чтобы… чтобы оставили тебя служить у нас в городе…

Ее слова, как секущий град, упали на голову Шлемы.

3

Через пять минут отходит поезд. Ах, если бы эти пять минут длились хотя бы пять часов! Таня говорит и говорит… И не о том, чтобы он аккуратно писал ей, говорит она с ним не о том, что ребенок родится и даже не увидит своего отца, а все о своем поведении, больше всего о своем нелепом появлении на призывном пункте. Она никак не может припомнить, что ее толкнуло сделать такую глупость… Пусть Шлема простит ее. Она совсем не думала оскорбить его этим, нет, нет… Это только оттого, что она его очень любит… Лишь оттого…

Перроны были полны провожающими.

…Девочкой лет пяти Таня тоже однажды была на этом вокзале в тысяча девятьсот пятнадцатом году — единственное происшествие из ее детских лет, которое навеки запечатлелось в ее памяти.

Мать Тани, почти без чувств, стояла опершись о столб, ломала себе руки и рвала волосы на голове. Из набитых до отказа людьми теплушек несло густым запахом водки. Из узких окошечек, сменяясь, каждый раз выглядывает желтое как воск лицо, и лишь одно слово срывается с губ, слово, которое заменяет десятки тысяч слов:

— Мама…

— Брат…

И ветер относит обратно в теплушки:

— Дорогой!..

— Кормилец!..

Паровоз дал последний свисток и точно ножом прошелся по сотням сердец… Из узких теплушечных оконец в последний раз выглядывают молодые лица, обреченные на погибель… Паровоз тронулся с места, и по перрону пронеслось громкое рыдание, а из исчезавших с глаз теплушек доносились последние слова песни, которую уносил с собою поезд:

Еще заплачет дорогая,

С которой шел я под венец…

…Паровоз дал свисток, и Шлема вошел в вагон. Гармошка в последний раз со странными музыкальными выкрутасами отгремела русскую «Разлуку», и смех, бодрый, молодой, провожал поезд, а затем, когда крайний вагон уже скрылся из виду, вся платформа — стар и млад — как один человек затянула песню, комсомольскую, двадцатидвухлетнюю.

Таня тоже пела. Она пела полным голосом, высоко и звонко, как в большой праздник, гордо подняв голову к небу. Ею вдруг овладела гордость, та гордость, которой уже несколько лет живет ее муж, мечтая стать кавалеристом в Красной Армии… Ею овладела гордость быть женой бойца, охраняющего наши границы.

И она теперь еще крепче полюбила своего Шлему.

1933

Перевод С. Родова.

ТОВАРИЩИ

Рассказ

Случилось это ночью, осенней порой. Они втроем шли в разведку: Зяма Гиммельфарб, Ганеев — казах, главный бухгалтер из поселка под Чимкентом, и Ваня Кучер — белобрысый белорусский паренек из Речицы.

Не успели еще разведчики добраться до «Кубанской колонки», где они должны были узнать, каким образом и на каких дорогах закрепилась немецкая противотанковая дивизия, переброшенная сюда с Керченского полуострова, как наткнулись на немецкий патруль. Сколько немцев было в этом патруле, никто из них не знал. Завязался короткий, но жестокий бой. Когда перестрелка прекратилась, Ганеев лежал мертвый, лицом к земле, Зяма чувствовал сильную боль в боку, а Ваня — в щиколотке правой ноги. Утром они похоронили Ганеева неподалеку от места стычки, в увядшем камыше, молча глянули на хмурое небо и пустились в путь.

Поздно ночью они постучались в первую попавшуюся им избу. На стук вышел высокий человек с седой бородой, и в темноте блеснуло отточенное лезвие топора. Увидев двух красноармейцев, он виновато пробурчал под нос:

— Теперь иначе нельзя…

Кроме старика, в избе никого не было. При свете коптилки старик внимательно оглядел их с ног до головы и, заметив раны, очень осторожно, чтобы не обидеть их, спросил, как это вышло, что они бродят здесь, где вокруг полно фашистов. Когда парни рассказали ему все, что с ними произошло, старик сказал:

— В четырнадцатом я тоже колотил немцев, схватил такой сильный удар в ребро, что меня скрутило в баранку, но от своей роты не отстал. Что бы ни случилось, солдат должен быть со своей частью…

Слова прозвучали как упрек, но красноармейцам пришлось молча проглотить его — старик-то был прав.

— Ну, добре, — продолжал старик, — выгонять вас я не стану. Отдохните, переночуйте, но утром вам придется убраться отсюда, ничего хорошего не ожидает вас в нашем хуторе…

Утром оба красноармейца спустились с печи, где спали, поблагодарили старика за ночлег и отправились дальше в путь. Когда они были уже у низкого плетня, старик позвал их обратно, ввел в избу и запер дверь на крючок.

— Выберите себе на печи какое-нибудь барахло и переоденьтесь…

Они переоделись.

— Ну, хлопцы, — спросил он, — что же вы теперь думаете делать?

— Чтоб я так про лихо знал, — сказал Зяма скорей самому себе, чем старику.

— Так вот что, — отозвался старик, — мой совет вам — убраться отсюда как можно подальше. Знаете, куда бы я посоветовал путь держать? — Он с минуту помолчал. Из-под его густых бровей блеснула пара голубых глаз. — Я бы вам посоветовал пойти по дороге к станции Жуково, там не так опасно. К тому же там живет моя родственница, вдова Евдокия Семеновна Птуха. На нее можете положиться, как на меня.

Вдруг он опасливо глянул за Зяму, усердно почесал себе затылок, словно говоря: «А твои дела, братец, плохи». Зяма не сразу сообразил, в чем дело, но старик не дал ему долго раздумывать. Он его прямо спросил:

— Еврей?

Зяма утвердительно кивнул головой.

— Да, худо… Сам я к ним ничего не имею, честные люди… Но фашист, братец, немного испортил здесь воздух…

Ваня резко вскочил:

— Не беспокойся, дедушка, мы не дадим себя в обиду, не таковские мы.

Уже совсем рассвело. Старик, стоявший у окна, вдруг резко отшатнулся от него и поросшим волосами пальцем указал на улицу. Там появились зеленоватые шинели с черной свастикой на рукавах.

— Они уже шляются тут, эта коричневая саранча. Красноармейцы переждали некоторое время и задворками скрылись из хутора.

…Евдокия Птуха, колхозница, которой было далеко за пятьдесят, стояла у печи и большим ухватом в руках нацелилась было на огромный чугун. Услышав незнакомые шаги, она, не выпуская ухвата из рук, обернулась, и притом так быстро, как это проделывают при штыковом бое. Пришельцы поздоровались с ней и, не медля, передали ей привет от Сергеева. Вдова вынула из печи чугун с кукурузной кашей и пригласила их к столу.

Покончив с едой, Ваня заговорил:

— А теперь, Евдокия Семеновна, у нас к тебе сурьезное дело. Твой кум Сергеев сказал нам, Евдокия Семеновна, что с тобой мы можем говорить откровенно. Так вот. Мы оба — красноармейцы. Меня зовут Ваня Кучер, а его — Зяма Гиммельфарб. Вместе прошли мы огонь и воду. Испытали и стужу и зной. Даже пули не разлучили нас, а теперь, выходит, нам надо расстаться. Скрывать нас двоих будет тебе трудно, это мы понимаем. Кто из нас останется здесь, у тебя, мы сами решим. Ты только должна сказать, пожелаешь ли ты на некоторое время спрятать одного из нас. Как видишь, мы оба еле-еле держимся на ногах.

Евдокия Семеновна на минуту задумалась. Спрятать у себя красноармейца значило рисковать собственной жизнью.

— Это дело мы обмозгуем, — сказала она, — а пока — гайда на чердак.

В ту ночь ни Ваня, ни Зяма так и не заснули. В темноте они приглушенными голосами тихонько препирались: кому остаться здесь, а кому уйти, чтобы пробраться к партизанам.

— Ты остаешься тут, — твердо заявил Ваня после долгого спора.

— Мы оба одинаково ранены, — возражал Зяма.

— Вдвоем нам легче будет добраться до леса.

Ваня настаивал на своем.

Ночь минула, а к согласию они так и не пришли.

Было еще темно, когда они спустились с чердака. В хате на столе уже стоял самовар. Вдова молча налила им по стакану чаю и подала по краюхе хлеба.

— Ну, Евдокия Семеновна? — спросил Ваня, попивая чай.

— А вы между собой уже договорились?

— Мы будем бросать жребий, — ответил Зяма.

Это слово «жребий» было для Вани полной неожиданностью. Ему было совершенно ясно, что остаться здесь должен не он, а Зяма. Он встал и твердо заявил:

— Будьте здоровы, до скорого свидания… — и, вынув из-за пазухи смятую бумажку, протянул ее Зяме. — Спрячь. Мало ли что может случиться! Так знай, что зовут тебя Иван Кучер. — При этом он подмигнул вдове, как бы говоря: «Все в порядке», и ушел.

Зяма, растерянный, остался сидеть на скамье. Бинт на его ране начал сильно промокать, и он собрал все силы, чтоб не свалиться.

— Ну, Иван, — по-свойски вдова хлопнула Зяму по плечу, — полезай как-нибудь обратно на чердак. Еду я тебе буду приносить туда.

За те полтора месяца, что Зяма прожил на чердаке, у него выросла порядочная бородка. Увидев в зеркале русый пушок на своих щеках, Зяма вспомнил свое мальчишеское прозвище «рыжий кот» и усмехнулся.

Но вдову борода эта обрадовала.

— Такой ты мне больше нравишься. Такой ты вызовешь меньше подозрений…

В воскресенье, поздно вечером, когда Зяма сидел с вдовой за столом и пил чай из самовара, неожиданно, не постучавшись, вошел староста села.

Вдова налила старосте чаю, но он отодвинул от себя стакан и сердито пробурчал:

— Я уже закупленный! — и при этом крутнул концы своих длинных усов вверх. Жителям давно было известно, что достаточно взглянуть на усы старосты, чтобы узнать, в каком он настроении. В своей семье и в компании своих приятелей и знакомых он обычно крутил усы вниз. Но когда собирался показать свою власть, он подкручивал концы усов вверх, на немецкий манер.

— Твой жених? — с ехидцей спросил он, кивнув на Зяму.

— Мой муж.

— Кому ты зубы заговариваешь?

— Его не смей трогать! Слышишь?

Староста встал, надвинул фуражку на лоб и поспешно вышел.

— Да провались ты в преисподнюю! Не больно-то боюсь я тебя… — крикнула ему вслед вдова. — Попробуй только!.. — и заперла дверь на засов.

Она спокойно хлопотала у печи, но Зяма заметил, что руки у нее чуть-чуть дрожали.

— Придется нам, Евдокия Семеновна, разлучиться. Ничего не поделаешь.

— Кукиш ему, собаке, под нос! — ответила вдова, все еще хлопоча около печи. — Никуда ты не уйдешь… Разве, может быть… наняться тебе на мельницу, а, Ваня? Я сейчас же там договорюсь.

В ту ночь Зяма ночевал на мельнице.

Мельница находилась верстах в тридцати от станции, посреди поля. Кроме местных крестьян, работавших здесь, у мельницы постоянно вертелся немецкий часовой. Казалось, что здесь живут как на пустынном острове, но каждое утро кто-нибудь из крестьян являлся с новостью:

— Слыхали, наши освободили еще один город.

Откуда доходят эти вести, никто не спрашивал: понимали, что не с неба падают они сюда…

Частенько ночью ветер «заносил» сюда отрывок газеты, листовку, и никого это не удивляло.

Иногда Евдокия Птуха побродит вокруг мельницы и украдкой передаст Зяме хлебец. А затем из такого хлебца вдруг вырастет бумажный шарик и начнет ходить по рукам.

Однажды ночью Зяма, стоявший около мельницы, как раз недалеко от немецкого часового, услышал, что кто-то крадется сюда.

— Кто идет? — крикнул немец.

— Громче кричать ты не умеешь? — как из-под земли вырос пред ним старик Сергеев.

Старый казак всем телом навалился на немца и тяжелой гирей со всего размаха несколько раз ударил его по голове.

И тут Зяма увидел отряд вооруженных крестьян и крестьянок, а среди них Ваню Кучера, который кинулся к нему с распростертыми объятиями.

— Здоров, Ваня! — стукнул его в бок Ваня Кучер.

Зяма бросился к нему на шею.

Вдали разносился конский топот. Лай собак разбудил все село. Распахнулись ворота и двери изб, из них стали выглядывать заспанные крестьянки, дети и старики. Через село пронеслись конники казачьего корпуса Кириченко.

Утром, когда народ толпился у советских танков, Зяма, уже побритый и переодетый в красноармейскую форму, заметил среди других в толпе и вдову Евдокию Семеновну Птуху.

Увидев его, вдова заплакала.

— Что ты плачешь, матушка? — обнял ее Зяма.

— Кто плачет, дурачок? — гордо оттолкнула она его. — Материнское сердце радуется иногда сквозь слезы.

1943

Перевод С. Родова.

СВЕКРОВЬ

Рассказ

— Человек, знаете, слабее мухи и крепче железа, — так начала свой рассказ Хава Белоцерковская.

Хава стара и седа как лунь. Между ее черными выцветшими глазами и миром уже висит туман. Она худа и мала. И все же в этой бледной седой женщине чувствуется какая-то сила. Бомбы ее не свалили, стужа и вьюги ее не одолели…

Муж ее умер перед самой войной, на Украине. Сын ее — один бог на небе знает, где он. А самое ее со снохой Малкой и двумя внуками занесло вон куда — в Башкирию.

— Это, знаете, еще не такая беда, — замечает Хава. — При советской власти, где бы вы ни жили, все равно как у себя дома. Хуже, знаете, что силы иссякают… так… сами по себе. Не подумайте, сохрани бог, что от тяжелого труда. Я не рублю на старости лес и не таскаю бревна. А просто — несчастье… трудно перенести. Я, однако, иначе не могла и не должна была поступить. Из жалости к моей снохе и к двум птенчикам, бедняжкам, я сама надела себе камень на шею…

Каждый вечер, когда дети засыпают, сноха садится у окна, молчит. Вдруг вздыхает: «Шлема!..» У старухи обрывается сердце. Шлема ведь ее плоть и кровь…

Не раз старуха пробовала подбодрить сноху, облегчить ей сердце. Но хуже всего было то, что сноха как будто со всем соглашалась:

— Да, свекровь дорогая! Он действительно ваш сын, ваша плоть и кровь, но он ведь все-таки мой муж и их отец!

При этом она указывала рукой на спящих птенчиков, и старуха теряла дар речи.

Три месяца прошло, пока от Шлемы пришла первая открытка. Четыре строчки:

«Я здоров, я на фронте — все в порядке. Береги детей и передай привет маме. Шлема».

В тот вечер Малка не подпускала старуху к детям. Сама вымыла им головки, нарядила в лучшие праздничные костюмчики, которые так любил Шлема. Весь вечер она носила их на руках, целовала и обнимала, пела им песенки, танцевала с ними и снова целовала, затем, когда дети уснули, она засела писать мужу письмо. Писала она ему до поздней ночи, нежно упрекала в чем-то. Старуха прослезилась в своем углу, она все не могла забыть слов снохи: «Он действительно ваш сын, ваша плоть и кровь, но он ведь все-таки мой муж и их отец!»

На письмо Малки ответа не получили. Прошел месяц, и два, и три — Малка обивала пороги военкомата, посылала письма Шлеме, измучилась — на себя похожа не стала и, наконец, потеряла всякую надежду.

И вдруг произошло чудо. С фронта приехал на несколько дней Закир — молодой парень из башкирской семьи, проживавшей тут по соседству.

Он не переставая рассказывал о своих товарищах по полку и даже писал им письма. И вот Малка на одном из конвертов заметила номер той самой полевой почты, по которому она обычно посылала письма Шлеме. Она пристала к Закиру с расспросами: где находится эта полевая почта, не встречал ли он там случайно ее Шлему Белоцерковского. Она подробно обрисовала солдату, как выглядит ее муж, и сообщила даже важную примету: Шлема сильно щурит глаза. Но парень на все вопросы Малки отвечал: «Йок» — на башкирском языке это значит «нет».

Все же Малка не отступилась. Когда Закир уезжал на фронт, она проводила его на вокзал и там еще раз и еще раз просила попытаться узнать что-нибудь о Шлеме — в своей ли части или в другом полку.

После этого началась беспрерывная беготня в дом Закира, расспросы, не прибыло ли от него письмо, и если получено, то о чем оно. И должно же было так случиться, чтобы у Закира оказался бабай, по-башкирски значит «дед». Бабай заподозрил, что постоянное приставание Малки к Закиру, когда он приезжал сюда на побывку, проводы его на вокзал и частые расспросы про его письма, могут кончиться женитьбой, женитьбой на беженке. А ему, старому бабаю, казалось, что Закир нравится многим башкирским девушкам, которые сами умеют выкатать пару валенок, сложить печь, постричь стадо овец, вылечить корову, если она захворает… На все вопросы Малки он постоянно сердито отвечал «йок». И сердитый тон этот означал: «Отстань!»

Оказалось, однако, что Закир — человек с крепкой памятью. Однажды вечером, когда Малка с заплаканным лицом молча сидела у окна, открылась дверь и почтальон подал телеграмму. Телеграмма была от Закира и состояла из двух слов: «Белоцерковский жив». Несколько дней спустя от Закира пришло письмо. Он узнал, что в одном из соседних полков служит некто С. Белоцерковский; откуда родом этот Белоцерковский, он не знает. Лично он Белоцерковского еще не видел, но, судя по тому, как его обрисовали, это муж Малки. И он советует ей, чтобы она немедленно написала ему.

Письмо, отправленное Малкой Шлеме, было не письмо, — река слез. Не прошло и двух недель, как был получен ответ.

Когда принесли это письмо, Малки не было дома. Старуха набросила на голову платок и побежала к Зипе, сестре Закира, чтобы она прочитала письмо. В письме этом было написано:

«Моя фамилия действительно Белоцерковский, но имя мое не Соломон, а Семен. Семен Белоцерковский. И все же я чувствую себя одним из членов вашей семьи. Побереги детей, за их счастье сражаемся мы теперь с проклятыми фашистами не на жизнь, а на смерть».

Старуха попросила Зипу еще раз прочесть письмо. С каждой строчкой — все меньше надежды. Старуха больше не могла выдержать. Она разорвала письмо. Разорвала и сожгла. Пусть сноха даже не знает про это письмо. Ладно, она, Хава, уж достаточно наказана — потеряла единственного сына, зеницу своего ока, но сноха… пусть Малка не так скоро узнает, что она — вдова, а птенчики ее — сироты…

И Хава стала просить сестру Закира, чтобы она тут же написала своему брату от ее, Хавы, имени, и чтобы в письме было написано:

«Я, мать Шлемы Белоцерковского, очень и очень прошу вас, чтобы вы немедленно написали моей снохе, что после того как вы послали телеграмму и письмо, вы отправились туда, где служит мой сын, лично видели его, разговаривали с ним и передали привет от каждой из нас в отдельности. И что Шлема получил приказ вместе с группой других полететь на самолете к партизанам, а потому от него, от Шлемы, значит, не следует ждать так скоро писем».

И еще старуха просила в своем письме, чтобы Закир оказал ей милость и каждые две-три недели посылал ее снохе открытку, в которой сообщал бы, что он, Закир, по словам одного возвратившегося от партизан, знает, что Шлема жив-здоров.

* * *

Война забросила в Башкирию еврейскую семью Белоцерковских — старую женщину, ее сноху и двух детей.

Приблизительно каждые две или три недели к ним приходила открытка с фронта. Сноха читала открытку вслух, а дети в это время кричали: «Папа, папа!..» — и плясали от радости, но она, старая Хава Белоцерковская, забиралась тогда куда-нибудь в угол, чтобы скрыть свои слезы…

1943

Перевод С. Родова.

ВЬЮГА

Рассказ

Наша рота получила приказ занять село Г. До села нужно было пройти пешком восемнадцать километров.

Над полями бесновалась вьюга. Черный туман простерся пред нами огромной темной завесой, точно хотел закрыть нам дорогу. Разбушевавшийся северный ветер вздымал с земли целые пласты снега, кружил в воздухе и швырял в лицо. Шли мы на лыжах — без лыж всем нам угрожало завязнуть в глубоком снегу, который доходил до пояса.

На третьем километре меня нагнал начальник нашей санчасти, военный врач третьего ранга Михель Беккер, винницкий еврей, русоволосый подвижной человек в очках и с веснушками на маленьком носу. Лишь несколько недель тому назад он прибыл к нам с фронта, где был тяжело контужен.

— Ну, писатель, живы еще? — весело спросил доктор, поравнявшись со мной.

— Вашими молитвами, и впредь не хуже бы, — ответил я ему.

— То-то же! — крикнул он, чтобы перекрыть вой ветра. — Были бы вы со мной в Тихвине, тогда бы вы знали, почем фунт лиха. А сегодня у нас всего лишь репетиция, и притом даже не генеральная!

Доктор был прав. Это были лишь тактические учения отряда, к тому же в глубоком тылу. И хотя мы теперь, в жестокую вьюгу, шагали с той же выкладкой, как шагают на фронте: с винтовкой на плече, с ранцем, с противогазом и лопатой, да и сопровождало нас положенное количество пушек, полевая кухня и санчасть, все же вражеские самолеты не летали над нами. Однако для того, чтобы остановиться посреди марша, под вой пурги, буквально валившей с ног, выслушивать фронтовые воспоминания доктора, нужно было быть особым охотником. Долго разговаривать в пути нельзя, но чтобы как-нибудь побороть метель, во всяком случае — забыть о ней, или, на худой конец, внушить себе, что ты ее не чувствуешь, необходимо перекинуться изредка словом.

Ясно, что никакого законченного рассказа у доктора не получилось. Некоторые фразы относило ветром, другие утонули в глубоком снегу, и лишь отдельные слова доносились ко мне на ветру:

— Тихвин…

— В Тихвине…

— Под Тихвином…

Когда мы вошли в село, было уже темно. Меня устроили на ночлег вместе с доктором у белорусской крестьянки, которая эвакуировалась сюда из-под Орши. Четыре белокурые головки удивленно глядели на нас с печи.

— Добрый вечер вам, тетушка, — снял доктор шапку и стал сдирать с бровей налипшие льдинки. — Можно у вас переночевать?

— Что спрашивать, с великим удовольствием! — хозяйка, невысокая, изможденная крестьянка, принялась вытирать фартуком скамьи.

— Ну и прекрасно! — ответил Беккер и, тут же положив на стол свой ранец с медикаментами, начал вынимать оттуда и расставлять на столе пузырьки с микстурами, порошки, бинты, вату, и в крестьянской избе разнесся запах аптеки.

Хозяйка зажгла огарок, который, подмигивая нам капризным огоньком, как бы говорил: «А я все равно буду светить…» Затопила печурку, стоявшую посреди избы, и пламя из открытой дверцы гораздо ярче освещало комнату, чем огарок.

Поев на солдатский манер из котелка, который принес нам санинструктор, я расстелил на полу свою шинель неподалеку от печурки.

— Спать? Так рано? — заметил Беккер. — А ну, идите-ка сюда, молодой человек! Вы как будто писатель, как же вы можете спать в такую метель… Такая замечательная метель бывает раз в десять лет…

Я понял, чем это пахнет. Он собирался теперь «отомстить» мне и поделиться со мной своими фронтовыми воспоминаниями. Набравшись терпения, я уселся на скамью у окна.

— Ну, доктор, а теперь расскажите мне что-нибудь из своей фронтовой жизни, — сам предложил я, — я готов слушать вас хоть ночь напролет.

Беккер подсел ко мне и подмигнул своими маленькими глазками, в которых сверкал голубой огонек.

— Долго, собственно, я не стану вам рассказывать, — сказал он, — я передам вам лишь один эпизод из моего пребывания в Тихвине. Вспомнил я о нем потому, что в тот день была такая же вьюга, завывало и крутило точно так, как сегодня.

Вдруг кто-то постучал в окно. Разглядеть, кто стучит, было невозможно — стекла сильно запорошило снегом. Возможно, что это были проказы ветра. Но несколько секунд спустя послышался стук в дверь.

— Кто там? — крикнули мы в один голос.

— Простите, тут остановился доктор из Н-ской части? — раздался голос.

— Тут, тут, входите! — крикнул Беккер.

В избу, прихрамывая на правую ногу, вошел высокий человек, снял с головы заснеженную шапку и в нерешительности остановился на пороге, раздумывая, кто из нас двоих врач.

Беккер проворно вскочил и подошел к гостю.

— Я — врач, — сказал он.

— Простите, что я пришел так поздно, вы, верно, уже спали? — гость старался оправдаться. — Но наш госпиталь находится в восьми километрах отсюда, а рана у меня так разболелась, что просто нет терпения…

— Снимите валенок! — сказал Беккер тоном приказа.

Гость повиновался.

Беккер подправил огарок, что все еще продолжал играть с нами в дразнилки, вытер руки спиртом и, по обыкновению своему, хладнокровно обследовал рану.

— Н-да!.. — неопределенно проговорил он, осторожно смазывая рану йодом.

Желая скрыть, насколько сильно мучит его боль, гость отвернул от нас лицо; к тому же огарок продолжал меркнуть, так что мы вообще не успели как следует рассмотреть пациента. Теперь он уже все время сидел к нам спиной.

— Вы — местный? — завел с ним беседу доктор, чтобы заставить его хоть немного забыть про боль.

— Эвакуированный, — ответил гость, — из-под Жлобина я, из Белоруссии.

— А как звать вас, товарищ?

— Глебко, Василь Глебко.

— А где же вас так тяжело ранило, товарищ Глебко?

— У деревни Киричи, за Тихвином.

— За Тихвином? — переспросил Беккер и вдруг заволновался. Маленькие глазки под очками забегали, точно чего-то искали. Слово «Тихвин» вызвало у Беккера воспоминания об еще не умолкшей артиллерийской канонаде. — Тихвин, говорите? — еще раз переспросил он. — Ну, ну! Что же дальше?

Гость все еще сидел, отвернув от нас лицо.

— Когда меня, раненого, принесли в санчасть полка…

— Какого полка, не помните? — нетерпеливо перебил его Беккер.

— Почему не помню? — стал Глебко несколько разговорчивее. — Конечно, помню. Я служил в саперной роте. Мы шли минировать подступы к передовой, и пуля угодила мне в правую ногу. Я потерял сознание. Открыв глаза, увидел, что лежу на столе в крестьянской хате, а около меня стоит русоволосый доктор в очках. Помню даже, как он сказал мне: «Можете считать, товарищ, что вы нашли свою правую ногу». — «Что значит, нашел? — спросил я его. — Разве я ее потерял?..» После этого меня положили в машину, и так как в то время была сильная вьюга и ветер выл, точно как сегодня, а шинель моя была вся в крови и разодрана, доктор снял с себя собственный тулуп и укутал меня, как ребенка. И еще помню, что он вынул из своего ранца краюху белого хлеба и дал мне…

Беккер все еще возился с ногой Глебко, но я заметил, что руки у него начали дрожать. Я сразу все понял. Тут произошла встреча двух однополчан. Я не сдержался и вмешался в их беседу.

— Товарищ, — обратился я к Глебко, — вы бы теперь узнали этого врача?

— Конечно, узнал бы, — ответил он, все еще не поворачивая головы.

— Гляньте-ка, это ведь товарищ Беккер, — взял я на себя смелость сказать ему.

Глебко быстро поднялся, глянул на врача и воскликнул:

— Военный врач третьего ранга Беккер?

— Да, это я, — спокойно ответил доктор.

— Какая встреча! — взволнованно воскликнул Глебко. — Какая встреча! Доктор, вы должны сейчас пойти ко мне домой. Я хочу показать вас своей жене, да и мой сынок Гришка…

— Хорошо, хорошо, — ответил врач, — непременно. Завтра утром я загляну к вам.

— Нет, сейчас! Сейчас, доктор, пойдемте со мной, — и, не долго думая, Глебко подошел к вешалке, снял шинель Беккера и подал ему. — И ваш товарищ пусть тоже пойдет с нами, — указал он на меня.

Доктор взглядом спросил меня: «Ну, что вы скажете на это?» — и, уловив в моем взгляде готовность пойти, быстро натянул на себя тулуп и вышел наружу. Мы двинулись за ним.

Глебко вошел к себе возбужденный.

— Настя, вставай! Встань, Настя!

Настя протирала заспанные глаза.

— Вставай и готовь к столу! — весело крикнул Глебко. — Видишь этого человека, это он спас меня!

Он подбежал к печке.

— Гришка! — тормошил он там кого-то. — Слезай, Гришка, и посмотри, кто у нас!

Проворный мальчик спустил ноги с печи и, блуждая черными глазенками, глядел на нас так, будто мы ему приснились.

— Вот этот человек, — подвел Глебко Беккера сперва к жене, а потом к ребенку, — помните, я рассказывал вам, — вот это — он. Это он спас меня от смерти. Настя, покажи-ка тулуп!

Не дожидаясь, он сам подбежал к сундуку и вытащил оттуда овчинный тулуп с двумя пулевыми пробоинами в полах.

— Помните его, товарищ доктор? Это ведь ваш тулуп?

* * *

На заре мы возвратились с доктором в свою часть. Беккер был пьян — не столько от водки, которой угостила его Настя, сколько от воспоминаний. Тихвинский фронт стоял пред его глазами.

Днем мы снова шагали с нашей частью по глубокому снегу, сквозь вьюгу. Рядом со мной шел военный врач третьего ранга Михель Беккер и, не умолкая, рассказывал мне. Некоторые фразы относило ветром. Лишь отдельные слова, разрозненные, но близкие моему сердцу и чистые, как чувства Беккера, носились в воздухе, разрозненные слова, за которыми скрыты были дела, жертвы, беззаветная преданность советских людей:

— Тихвин…

— В Тихвине…

— Под Тихвином…

1943

Перевод С. Родова.

Примечания

1

Хедер — религиозная еврейская школа.

2

Благовещенский рынок в Харькове.

3

Воровская картежная игра.

4

Еврейский треугольный праздничный калач.

5

Собаколов.

6

День совершеннолетия по еврейскому религиозному закону.

7

Принявший христианскую веру.

8

Еврейская школа для бедных детей.

Content

Начиналась жизнь

ФАЙВЛ СИТО

СЕНЬКА ГОРОБЕЦ — МОЙ ЛУЧШИЙ ПРИЯТЕЛЬ Повесть

1. ТЫ БУДЕШЬ ХОРОШИМ ЖУЛИКОМ…

2. ЛИСА

3. ШЛЯПА

4. КСТАТИ О ДЕЛЬФИНАХ

5. КЛОЧКОВСКАЯ, ДВА

6. ЕЩЕ РАЗ О КЛОЧКОВСКОЙ, ДВА

7. АРКАШКА

8. В ТЮРЬМЕ

9. МЫ БОЛЬШЕ НЕ КАРМАНЩИКИ

10. ВЕЛИТ ТЕБЕ КОЛЛЕКТИВ!

11. КОМАНДИРЫ

12. А ЛУНА СМЕЕТСЯ!

13. ЛЯМЗА, ВЕРЬ ЕЙ!

14. ЗАВ УСМЕХАЕТСЯ

15. ФЗШ

В ПОДВАЛЕ Рассказ

1

2

3

4

5

МОЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ Рассказ

НАЧИНАЛАСЬ ЖИЗНЬ Повесть

ЗВЕНО ПЕРВОЕ

ОСЕНЬ

ТРОЕ ПЕРВЫХ

УЧИТЕЛЬНИЦА РОХЛ

ЭТО ТЫ ВЗЯЛ?

КОРМИЛЬЦЫ

ПОЧКИ НАБУХАЮТ

УЧИТЕЛЬНИЦА ГИНДА

ОДИН УБЕЖАЛ, А ПРИБЫЛО ШЕСТЬДЕСЯТ

ПРОШЕЛ ГОД

ЗВЕНО ВТОРОЕ

ЮДКА ГРАК

ДВЕ ЗАПИСОЧКИ

МАТЬ И ТОВАРИЩ

МАЛЕНЬКИЕ МУЗЫКАНТЫ

РАСКАЯНИЕ

РАССКАЗ КУЗНЕЦОВА

СПАРТАК

ТРИ НОВЫХ ГЕРОЯ

ПРАЗДНИК

ПЕРВАЯ ПОЛУЧКА

ЗВЕНО ТРЕТЬЕ

У СЕЛЬФАКТОРА

ЙОШКА КРОЙН

НИТЕЛОВКА

ПИСЬМА

ПРЕЛЮДИЯ

РЕКА-СВИДЕТЕЛЬ Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ВСТРЕЧИ Рассказ

РАЗЛУКА Рассказ

1

2

3

ТОВАРИЩИ Рассказ

СВЕКРОВЬ Рассказ

ВЬЮГА Рассказ

Примечания