Мария Романова

Великая княжна в изгнании. Рассказ о пережитом кузины Николая II

Посвящается моему брату Дмитрию

DUCHESS MARIE GRAND

A PRINCESS IN EXILE

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Введение

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

А.С. Пушкин

Моя вторая книга посвящена становлению личности в эмиграции. Так как я писала ее, основываясь на собственном опыте и наблюдениях, весь процесс показан лишь с одной точки зрения, хотя ни опыт, ни наблюдения мои ни в коем случае нельзя назвать уникальными. О том же самом могли бы поведать многие мои соотечественники, которым зачастую приходилось гораздо хуже, чем мне. И все же надеюсь, что мой опыт, каким бы трагическим он ни был на определенном историческом этапе, кому-то пригодится. В противном случае едва ли стоило браться за перо.

После слома общественного строя, после того, как целый пласт людей почти в полном составе изгоняют из страны и превращают в бездомных, как в материальном, так и в духовном смысле, изгнанники не сразу находят свое место в жизни. Надеюсь, что, описав случившееся со мною и с теми, кто окружал меня в первый период изгнания, я наглядно представила некоторые из трудностей, с которыми мы сталкивались, и то, как мы их преодолевали. Понимаю, что, пытаясь рассказать о пережитом сейчас, я нахожусь в невыгодном положении. События еще слишком свежи, чтобы относиться к ним беспристрастно; масштаб многих личностей можно будет в полной мере оценить позже. Кроме того, не представлялось возможным, как в моей первой книге[1], найти объединяющую атмосферу и фон для постоянно меняющихся сцен и обстоятельств жизни в изгнании. Столкнувшись с тяжкими испытаниями, люди реагируют более или менее сходно; на первое место выходит борьба за существование. Но мне хотелось записать свои воспоминания, пока они еще свежи в памяти, чтобы их оценили по достоинству как главу нашей истории. Моя первая книга посвящена жизни, которая сегодня кажется такой далекой, словно все происходило не со мной. Мои детство и юность проходили в обстановке, которой больше нет. Над страной, где я выросла, пронесся такой ураган перемен, что она стала совершенно другой. Воспитание не подготовило меня к материальным тяготам и той жизни, которая последовала за бегством из России в 1918 году, когда постоянно приходилось приспосабливаться к совершенно новому порядку вещей. Моя жизнь в изгнании делится на три периода. Первый продолжался приблизительно три года; я провела его буквально как во сне, то есть ходила как лунатик, с закрытыми глазами. Жизнь шла вперед, а я наблюдала за всеми переменами словно со стороны; казалось, ничто не способно тронуть меня по-настоящему. В тот период самыми важными были мои личные потери; новые веяния если и задевали меня, то лишь поверхностно. Ближе к концу тех первых лет я начала сознавать, что почва, по которой я ступаю, весьма ненадежна. Оказалось, что со всех сторон меня окружают пропасти, которых я не замечала раньше. Второй период можно назвать пробуждением, постепенной переоценкой ценностей, сильными эмоциональными реакциями. Во мне проснулось желание учиться и чего-то достичь. Если первые годы протекали по большей части пассивно, то последующие годы состояли в основном из борьбы, как сознательной, так и бессознательной. В те годы меня бросало из стороны в сторону, они были полны недолгих надежд и горьких разочарований, временных успехов и жестоких поражений, потрясения прежних основ и строительства новой, независимой частной жизни. Наши способности проверялись и испытывались на прочность; от нас ждали и требовали невозможного. Но редкие награды стоили тяжких трудов. Успешно пройти испытание или достичь цели – вот новый и чудесный опыт! С радостью, возникавшей в результате таких успехов, ничто не может сравниться. Из второго периода, который продолжался восемь лет, я вышла побитой, одинокой – и совершенно преобразившейся. Третий период, который начался моим отплытием из Франции в 1929 году, очень отличается от первых двух. Я совершенно сознательно порвала со своими европейскими корнями и, хотя снова устремилась в неизвестность, к совершенно новому образу жизни, верила в собственные силы. Я научилась смотреть жизни в лицо. Меня часто спрашивают, какие чувства я сейчас испытываю к России и какое будущее вижу для нее. Моя книга не ответит на этот вопрос – по крайней мере, однозначно. Россия по-прежнему полна неожиданностей. Одно можно сказать наверняка: старая Россия прекратила свое существование и уже не возродится. Однако в истории случаются резкие перемены, после которых жизнь постепенно восстанавливается. Пока маятник революции не качнулся назад; жестокость не сменилась тем уровнем свободы и порядка, который в конце концов послужит продолжением царского периода. Ни утраты в годы революции, ни тяготы изгнания, ни течение времени не способны изменить моего отношения к родине. Возможно, я больше не увижу Россию, но я так же искренне, как и всегда, желаю ей благополучия и процветания. Ничто не поколеблет моей веры в ее конечный успех. Когда-нибудь она отринет силы зла, захватившие ее сейчас. Кто знает, не Россия ли будущего, облагороженная, очищенная и ставшая мудрее благодаря страданиям, представит ошеломленному и хрупкому миру новые формулы, которые он ищет и которые ему так отчаянно нужны.

Глен-Невис, Лонг-Айленд,

июнь 1932 года

Часть первая

Как во сне

Глава I

Убежище в Румынии

В конце июля 1918 года, бежав из Петрограда и проведя несколько мучительных месяцев в Одессе, где тогда свирепствовала «испанка», мы наконец перешли границу. Холодной и зловещей ноябрьской ночью мы с мужем очутились в румынском поезде. Позади лежала Россия, а о том, что ждало нас впереди, мы не смели даже гадать. Я находилась в каком-то ступоре.

Почти не помню, как мы добрались до Кишинева, столицы Бессарабии, где находился военный губернатор Румынии. Мои последние жизненные силы ушли на прощание с нашими русскими провожатыми. Я понимала, что мы расстаемся навсегда. В Кишинев мы прибыли очень поздно; с вокзала нас отвезли в резиденцию губернатора, где мы должны были расположиться на ночь. Кажется, на следующий день мы должны были проследовать дальше, в Яссы, небольшой молдавский городок, в котором после германской оккупации Бухареста вынуждены были жить король и королева Румынии. Смутно помню, что дом губернатора стоял на холме. Ранее здесь находилась усадьба одного богатого местного купца; дом представлял собой довольно вычурное строение с массивной мраморной лестницей, занимавшей большую часть внутреннего пространства. Нас ждал ужин.

Поскольку хозяева, генерал Войтаяно и его супруга, были в отъезде, роль хозяйки дома исполняла их дочь. Мне было так плохо, что я не могла даже думать о еде, и попросила, чтобы меня проводили в мою комнату. У меня стучали зубы. Я продрогла до костей, все тело у меня болело. Раздеться мне помогла моя старая русская горничная, которую я привезла с собой из Одессы. Выпив чашку горячего бульона, который кто-то передал нам в дверь, я легла спать. Последнее, что я помню, – холод от накрахмаленных льняных простыней; казалось, будто я лежу между двумя мраморными плитами. Несколько дней спустя я очнулась совсем в другой комнате, расположенной на другом этаже, куда меня изолировали от остальных обитателей дома. В углу негромко переговаривались Сергей Путятин, мой муж, и невысокий бородатый господин в форме. Верхняя часть моего тела была закутана в огромный компресс; я чувствовала очень сильный и неприятный металлический привкус во рту, который ничто не могло устранить до конца моей болезни. Я позвала мужа; он и бородатый господин, который оказался доктором, подошли к моей постели. Последовало несколько долгих, утомительных дней. Маленький румынский врач настаивал, чтобы в моей комнате поддерживали температуру примерно 35 градусов по Цельсию; меня кутали в несколько толстых одеял. Внешний мир перестал для меня существовать. Голова у меня раскалывалась; на грудь словно давил тяжелый груз; все тело ломило, и я без конца ворочалась в постели, не находя покоя. По ночам мне снились страшные сны. В остальном меня донимала лишь жара, причинявшая мне новые страдания. Все время хотелось пить, было трудно дышать. Тогда я боролась за жизнь, но борьба происходила бессознательно; я ничего не сознавала и не думала об опасности. Кризис миновал, и я быстро начала выздоравливать. Мне говорили, что я была на волосок от смерти. Когда вернулась ясность сознания, я вспомнила тревоги и заботы тех дней, которые предшествовали болезни. Положение было в самом деле серьезным. Большевики арестовали моего отца; он находился в тюрьме с начала августа – а мы уехали в ноябре. Сына пришлось оставить у родителей мужа, так как он был еще слишком мал, чтобы подвергаться с нами риску побега. Лишь спустя два месяца свекрам удалось пересечь линию фронта между большевиками и германскими войсками в городке Орша, в том самом месте, где мы пересекли границу. Мы тогда еще находились в Одессе. Мои подсчеты оказались верными: у свекров имелись все необходимые документы, поэтому их путешествие оказалось не таким опасным, как наше. Кроме того, пожилые люди не так привлекали к себе внимание и передвигались медленнее, что было безопаснее для младенца. Они благополучно добрались до Киева; решено было, что они останутся там, пока мы не подыщем в Одессе достаточно большое жилище, чтобы вместить нас всех на осень; впрочем, вскоре от этого плана пришлось отказаться. Денег на то, чтобы снимать целый дом, у нас не было. Кроме того, стало очевидным, что оставаться в Одессе надолго нельзя, потому что тамошнее политическое положение оставалось крайне нестабильным. О том, чтобы устроиться на работу мужчинам, не могло быть и речи. Вот почему мы решили, что оставаться там не стоит. Военные действия придвинулись гораздо ближе к городу, чем мы ожидали. В результате мы снова оказались отрезаны от остальной семьи; родители мужа с нашим маленьким сыном не могли попасть в Одессу из-за банд украинских авантюристов, которые орудовали между Одессой и Киевом. А мой деверь Алек, который вместе с нами бежал из Петрограда, оказался в Румынии раньше нас, хотя мы и не знали, где именно он находится.

Выздоровев, я сразу узнала о прекращении военных действий – о Перемирии. Новость имела важное значение не по одной причине. Во-первых, наконец закончилась жестокая резня, которая продолжалась так долго, что к ней все привыкли. Для нас же окончание войны могло иметь важнейшие последствия. События в России просто не могли не вызвать отклики цивилизованного мира; положение было слишком опасным, чтобы не придавать ему значения. Вместе с тем мы понимали, что скоро всюду начнутся преобразования; все страны будут возвращаться к мирной жизни. Но как эти преобразования повлияют на нас? Как нам вернуться к мирному существованию? Тогда мы еще не сознавали, что понятие «мир» для нас едва ли что-то значит, а наша борьба за существование только начинается.

Настало время обратить внимание союзников на страдания тех, кто остался в России. Первые мои мысли всегда были о моем отце; я ни на миг не переставала беспокоиться о нем. В глубине души я понимала: у него мало возможностей выйти на свободу из большевистской тюрьмы. И все же я надеялась. Более того, я была уверена, что союзники, услышав мой рассказ, не откажут нам в помощи. Я, конечно, помнила о том, что правительство Керенского, последнее, признанное союзниками, сделало все возможное, чтобы дискредитировать мою семью в глазах мира, и неодобрительно относилось к любым проявлениям сочувствия по отношению к свергнутой династии. И все же я продолжала надеяться, хотя спасти отца могло только чудо.

Пока я выздоравливала от «инфлюэнцы» и по-прежнему находилась в своей спальне, в Кишинев вернулись военный губернатор и его жена. Они тут же зашли ко мне. Генерал Войтаяно привез нам из Ясс сообщения от короля и королевы. Как только германцы оставят Бухарест, их величества намерены вернуться в столицу; они пригласят нас туда в качестве своих гостей, вначале в отель, а потом, как только сами устроятся, в их дворец. Кроме того, они поручили генералу передать нам немного денег, но тогда мы еще могли отказаться от подарка, поскольку перед отъездом из Одессы заняли небольшую сумму у друга. Если не считать того, что мы выбрались из России всецело благодаря королю и королеве Румынии, их приглашение стало лишь первым из череды добрых поступков. Из всех правящих семей, которые еще находились на престолах и состояли с нами в близком или дальнем родстве, только с их стороны мы встретили подлинное сочувствие и понимание. Генерал Войтаяно и его семья также превосходно заботились о нас.

После моего окончательного выздоровления нас отправили в Бухарест; правда, в те дни я еще едва держалась на ногах от слабости. Расстояние было небольшим, но мне дорога показалась бесконечной. Земли, по которым мы ехали, только что освободила германская армия; сообщение было нерегулярным, железнодорожные вагоны не отапливались, в них не было света. Тепло мы получали лишь от маленькой железной печки в конце вагона; когда холод в купе становился невыносимым, вокруг печки собирались мы все, независимо от положения: кондукторы, адъютанты губернатора, сопровождавшие нас, проводники, крестьяне в овчинных тулупах, которые переходили из соседних вагонов, и мы сами.

В Бухаресте мы поселились в отеле – впоследствии нам предстояло сменить их множество. Высокие зеркала на лестнице, обставленные вялыми пальмами в горшках, красные ковры, еда, ресторан с оркестром, множество офицеров в форме и женщин в вечерних платьях – все казалось мне невозможной роскошью, чем-то из исчезнувшего мира. Странно было видеть и русских офицеров, которые беспрепятственно ходили по улицам в военной форме, с погонами, при оружии; ведь на родине даже отдельные предметы формы представляли собой смертельную опасность, даже если были спрятаны в шкафу. Мы отвыкли от самой возможности свободно гулять. В России любой шаг за пределы дома напоминал вылазку на вражескую территорию; каждый встречный смотрел с подозрением или враждебно. На улицах почти не было транспорта; мусор не убирали, никто не следил за порядком. В Бухаресте нам показалось, будто все сияет чистотой, поражало изобилие товаров в витринах, веселье и оживленные толпы на улицах, автомобили и кареты. На каждом углу дежурили вежливые, предупредительные полицейские. В Бухаресте царили оживление и беззаботная веселость. Город переполняли всевозможные зарубежные миссии. Война окончилась, но мир еще не начался. Несмотря на отдаленность от европейских столиц, в Бухаресте ощущалась связь с Европой, которую мы отчасти утратили в России в начале войны и которая была совершенно отрезана от нас после революции.

В столицу вернулись король и королева Румынии; их встретили с большой пышностью. Однако сразу по приезде королева серьезно заболела инфлюэнцией. Несмотря на это, она попросила меня навестить ее. Не желая ее утомлять, я пробыла у нее лишь несколько минут. Ее спальня показалась мне довольно любопытной: в византийском стиле, стены и окна обильно украшены каменной резьбой; на полу – медвежьи шкуры. Широкая, низкая постель, в которой лежала королева, стояла под резным же каменным пологом. Из-за того, что в комнате было темно, я лишь смутно различила очертания светловолосой головы на мягких подушках, накрытых кружевами. Я постаралась как можно лаконичнее поблагодарить королеву за гостеприимство.

Король с двумя старшими дочерьми несколько раз навещал нас в отеле. Наша с ним предыдущая встреча состоялась десять лет назад, в 1908 году, когда они с королевой Марией приезжали на мою свадьбу с принцем Вильгельмом Шведским. Король состарился и слегка оплыл в области талии. Волосы, которые он стриг коротко по немецкой моде, начали седеть. Он выглядел усталым; в то же время ему очень хотелось скрыть свою усталость даже от себя самого. Позже я пришла к выводу, что такие добросовестные и честные люди, как он, встречаются крайне редко. Немец по рождению, король Фердинанд был предан своей семье и родине, но решительно повернулся к ним спиной, когда настало время выбирать, на чьей он стороне, и стало ясно, что интересы Румынии – с союзниками. Свой долг он исполнял без излишней помпы, просто и безыскусно. Наверное, лишь немногие подозревали, чего ему это стоило. Он всегда принимал близко к сердцу интересы Румынии, отличался мудростью, самоотверженностью и скромностью.

Внешностью король решительно не блистал; думаю, он это понимал и, наверное, страдал от своего несовершенства. Он был низкорослым, ноги по сравнению с непропорционально длинным торсом казались особенно тонкими и короткими. Сразу бросались в глаза его торчащие уши; ему недоставало красноречия; он не умел держаться в обществе, был застенчив и легко тушевался. Зная о своих недостатках, он никогда не пытался находиться в центре внимания, предоставляя эту честь королеве Марии, которая, благодаря своим обаянию, красоте и остроумию, без труда завладевала аудиторией. Король находился в ее тени, но подсказывал, как ей поступать. Вскоре она, действуя под руководством короля, оказалась крайне полезной для своей страны. Поехав в Париж для участия в мирной конференции, она, по своему собственному выражению, «нанесла Румынию на карту», неустанно напоминая союзникам о страданиях и жертвах, понесенных Румынией во время войны. Ей удалось добиться для страны разных преимуществ, получить которые было бы трудно даже опытным дипломатам.

Но огни рампы в конце концов ее ослепили; она была слишком эгоцентрична, чтобы обладать дальновидностью, и слишком яркой, чтобы довольствоваться какой-либо ролью, кроме главной. Необходимость блистать – не единственная цель для королевы в эпоху демократии. Хотя в остальном у них с королем было мало общего, их объединяло служение своей стране. Увидев их снова через много лет, я была поражена его внешней непривлекательностью и вместе с тем добротой.

Дочери Фердинанда, принцессы Елизавета (позже она вышла за короля Греции Георга II) и Мария (которая стала королевой Югославии), тогда были совсем юными. Старшая была блондинкой с маленькой головкой и идеальными чертами лица, но, пожалуй, чересчур полной. Она была любознательной девочкой, чрезвычайно одаренной во всех искусствах. Среди прочих талантов она обладала очень красивым голосом, превосходно шила и рисовала; ей было присуще замечательное цветовое чутье и богатая фантазия. Принцесса могла бы стать превосходным иллюстратором; она умела многое, но из-за лишнего веса отличалась вялостью. Ей не хватало силы воли для того, чтобы развить свои способности.

Как я заметила потом, чаще всего она сидела в своей комнате и почти ничего не делала, хотя время от времени ее ненадолго захватывало лихорадочное увлечение каким-нибудь видом деятельности. Иногда принцесса вышивала; сидя на широком низком диване, она обкладывалась бесконечными мешочками, из которых виднелись мотки разноцветных шелковых, золотых и серебряных нитей; натянув на пяльцы грубый холст или тонкую вуаль, она вышивала по канве или по собственным эскизам образцы румынских орнаментов, в которых угадывались восточные мотивы. В другой раз она нанизывала бусы из бисера, какие носят крестьянки. Она работала при помощи только иглы, придумывая рисунок и цветовые сочетания по ходу дела. Конечный результат всегда получался просто восхитительным. Иногда ее вдруг охватывало желание изобрести какое-то новое блюдо. Елизавета была прирожденным поваром, и приготовленная ею еда была отменной. В ее гардеробную приносили крошечную керосинку и ставили на мраморную столешницу умывальника. За одними ингредиентами она посылала на кухню, какие-то пряности доставала из шкафов, где они хранились среди туалетных принадлежностей, духов и душистого мыла. Она подсыпала и помешивала, подливая понемногу жидкость, пробовала смесь на вкус, снимала с керосинки и снова ставила потомиться. Было удовольствием как наблюдать за тем, что она готовила, так и пробовать ее произведения.

Елизавета любила литературу, много читала и самостоятельно получила превосходное образование. Но самое большое пристрастие она питала к одежде и духам. Как однажды заметила ее мать, в каком-то смысле Елизавета была поистине восточной принцессой. С отцом ее связывали большая нежность и взаимопонимание.

Принцесса Мария, или Миньон, как ее называли в семье, обладала милым, округлым детским личиком и большими голубыми глазами. Она также была довольно полной для своего возраста, но более активной, чем ее старшая сестра. Особых талантов у нее не было, зато она обладала легким характером, отличалась крайним добродушием и относилась к себе с юмором. Они очень дружили с матерью.

В таком окружении мы впервые поняли, что значит изгнание.

Глава II

Новости о Дмитрии

В Румынии мы встретили многих знакомых и друзей, которых уже не чаяли снова увидеть. Подобно нам, некоторые из них силою обстоятельств были разлучены с близкими, родителями или детьми; они, как и мы, бежали из России, бросив все свои владения и имущество, кроме одного-двух платьев и смены белья. Мы все были похожи и равны перед лицом общих испытаний. Но тогда мы еще не до конца осознавали все, что нам довелось пережить. Мы воспринимали события по мере их наступления, не особенно размышляя об их значении.

Наконец у меня появилась возможность отыскать брата Дмитрия, узнать о его местонахождении и послать ему весточку. По крайней мере, беспокоиться о нем не было причин, хотя я что-то узнала лишь год назад. После участия Дмитрия в заговоре против Распутина в начале 1917 года царь отправил его на границу с Персией. Благодаря своей храбрости и опале Дмитрий вызывал всеобщее сочувствие – в то время, когда семья Романовых утратила весь свой престиж. После революции Временное правительство сообщило ему, что его ссылка окончена. Он получил разрешение вернуться; говорят, предложение исходило от Керенского, тогда министра юстиции. Трудно сказать, было ли приглашение ловушкой, расставленной для единственного популярного младшего члена императорской семьи, или серьезной попыткой восстановить справедливость. Как бы там ни было, возвращаться мой брат отказался. Отправленный в ссылку императором, он по-прежнему с уважением относился к приказу своего монарха, пусть и свергнутого. Дмитрий собирался оставаться в том месте, куда его сослали, и в том же полку до конца войны.

Сначала все шло неплохо, но постепенно большевистская пропаганда проникла даже в тот отдаленный угол. Началось разложение, за которым, как везде, последовал развал дисциплины, мятеж, издевательства над офицерами и убийства. Дмитрий вынужден был уйти из армии. А вскоре стало очевидно, что оставаться в России ему опасно. Весной 1917 года он перешел границу и добрался до Тегерана, столицы Персии. В Тегеране ему пришлось много пережить. Некоторые русские, даже назначенные на свои посты прежним режимом и сохранившие их, повернулись к Дмитрию спиной, надеясь таким образом доказать свою лояльность новому правительству. У него было очень мало денег, ему некуда было идти, у него не было друзей.

Первым на помощь Дмитрию пришел британский посланник, сэр Чарльз Марлинг. Они с женой один или два раза приглашали брата в свою дипломатическую миссию на конец недели. После второго приглашения Дмитрий остался жить у Марлингов и провел под их крышей почти два года. Марлинги были людьми необыкновенными. Сэр Чарльз, не опасаясь последствий, приютил в миссии бездомного великого князя в то время, как его правительство, желая наладить отношения с новыми властями России, отказалось иметь какие-либо дела с нашей семьей. Леди Марлинг всей душой поддерживала мужа. Как и следовало ожидать, сэру Чарльзу пришлось дорого заплатить за свое великодушие; его так и не назначили послом, хотя назначение ожидалось. Именно из британской дипломатической миссии в Тегеране я получила последнюю весточку от Дмитрия. Одним из первых дел, какие я предприняла по прибытии в Бухарест, стала телеграмма в Министерство иностранных дел в Лондоне; я просила сказать, где мой брат.

С королевой Марией мы снова увиделись лишь после того, как она полностью выздоровела. Нас пригласили на чай и музыкальный вечер; помимо нас, в числе приглашенных были главным образом представители зарубежных дипломатических миссий. Тогда же из Лондона прибыли известия о моем брате; правда, в тот вечер я узнала о Дмитрии совершенно случайно.

Придя, я мельком увидела королеву за приоткрытой дверью ее большой, обитой деревом гостиной. Одетая в оранжевое чайное платье свободного кроя, она ходила по комнате, расставляя цветы, и в ее красивых светлых волосах плясали отблески света от больших расписных абажуров. Если не считать короткого визита во время болезни, я не видела королеву Марию десять лет; в тот день меня поразили ее моложавость и живость. Она тепло и по-родственному приветствовала меня, с самого начала я почувствовала себя с ней непринужденно. Кстати, рядом с ней всем было легко; она радовалась, если вокруг нее возникала атмосфера непосредственности; такая атмосфера окружала ее, словно богатая соболья мантия. Сама того не сознавая, она тратила много сил на поддержание такой теплой обстановки. В ней она получала так нужное ей поощрение, без которого не могла жить.

То же самое можно сказать обо всех обладателях большого обаяния; это источник особой жизненной силы, которая должна постоянно изливаться на окружающих, не важно на кого; все же остальные качества, пусть и важные, приглушались.

Гости рассаживались, где хотели; подали чай. Я очутилась на диване рядом с генералом Гринли, главой британской военной миссии. Мы уже встречались прежде, и генерал по какой-то причине был особенно рад меня видеть.

– Мадам, очень рад за вас после новостей, полученных сегодня из Лондона; вы, наверное, очень счастливы, – сказал он, как только у него появилась такая возможность.

– Каких новостей? – спросила я, и сердце мое забилось чаще.

– Разве вы не знаете? – удивился мой собеседник. – Наверное, я проявил бестактность, но, раз уж начал, можно и продолжить, если вы обещаете не выдавать меня.

– Так что же? – с замиранием сердца спросила я.

– В дипломатической миссии получена телеграмма для вас из Министерства иностранных дел. Ваш брат, великий князь Дмитрий, прибыл в Лондон.

Мне хотелось обнять доброго генерала и расцеловать его; большей радости я не знала много месяцев (и еще много времени после того у нас не было столь радостных известий).

Когда вечером я вернулась в отель, меня ждала телеграмма, к которой была приложена записка от британского министра. Дмитрий и пригласившие его Марлинги находились в Лондоне. Расстояние, которое так долго нас разделяло, значительно сократилось; можно было уже планировать встречу. Узнав новость, король и королева предложили, чтобы Дмитрий приехал ко мне в Бухарест, и я немедленно написала ему, передав приглашение. Однако ответ меня разочаровал. Покинув в 1917 году Россию, Дмитрий подал прошение о присвоении ему звания почетного офицера британской армии, которое было даровано ему незадолго до перемирия; не имея в данный момент назначения, он обязан был оставаться в Англии, пока не получит какой-нибудь пост или не будет демобилизован. Я сразу же стала придумывать, как нам встретиться.

После того как королева вернулась к исполнению своих обязанностей, я решила поговорить с ней о моем отце и трех его кузенах – все они находились в одной и той же тюрьме. Поскольку они оставались в Петрограде, возможно, легче было начать с них, чем с тех моих родственников, которых увезли в Сибирь. Кроме того, я, естественно, принимала судьбу отца ближе к сердцу. Тогда я еще не знала, что предпринимать что-либо для тех, кто находился в Сибири, было уже поздно. Разумеется, мой рассказ произвел на королеву Марию сильное впечатление. Она прекрасно понимала, каков может быть исход, и обещала сделать все, что в ее силах, чтобы помочь. Но, увы, если не считать короля и королеву Румынии, судьба моих родных больше никого не интересовала. Меня ошеломили столь полное равнодушие, совершенное безразличие. Стало ясно: мы больше никому не интересны, мы уже не представляем опасности и наша судьба – вопрос, который занимает только нас самих. Жестокость подобного отношения казалась мне чудовищной, и мне стоило больших трудов смириться с нею. Никто уже не считал Россию великой и сильной державой, на время она выпала из общей картины, по отношению к ней выказывали пренебрежение, общие усилия и жертвы были забыты.

Тогда королева Мария решила действовать самостоятельно. Она занялась помощью тем Романовым, которые находились на побережье Черного моря и к которым поэтому можно было добраться по воде и переправить их в Румынию. Вдовствующая императрица Мария, мать Николая II; две ее дочери, Ксения и Ольга, с семьями; великий князь Николай Николаевич, бывший главнокомандующий русскими войсками, и его брат с семьями находились в Крыму, где всех поселили в одном доме. До немецкой оккупации южных провинций России они терпели ужасные лишения; их пощадили лишь случайно, чудом.

По рассказам, командир отряда матросов-большевиков, которые сами вызвались охранять моих родственников, много месяцев, никем не подозреваемый, вел чрезвычайно умную и опасную двойную игру. Видимо, для того, чтобы сохранить доверие своих подчиненных, он старался обращаться с пленниками как можно грубее. В то же время он защищал их от гораздо более тяжелой участи. В начале лета 1918 года, когда, после подписания договора в Брест-Литовске, германские войска дошли до Крыма, он признался пленникам в своем замысле и вернул им все ранее конфискованные драгоценности и ценные вещи.

Впрочем, такая романтическая история не совсем соответствует действительности. Матрос-революционер, охранявший членов императорской семьи, собирался выдать их на казнь лишь представителям верховной власти. Он боялся: если допустит, что пленников казнят по приказу мелкого, провинциального севастопольского совета, центральные власти обвинят его в узурпации их права на мщение, и ему придется дорого заплатить за свою ошибку. Если он и спас моих родственников, то не по доброй воле. Судя по свидетельствам очевидцев, он ужасно боялся наступления немцев.

Германские власти предложили моим родным защиту и выразили готовность помочь вдовствующей императрице добраться в Данию, к ней на родину, но их помощь с негодованием отвергли, ведь в то время война еще не закончилась. Затем офицеры царской армии добровольно вызвались охранять вдовствующую императрицу и великого князя Николая Николаевича, своего любимого военачальника. Таким образом, узники благополучно пережили промежуток между отходом германских войск и прибытием союзников. Именно в то время, когда оживились подонки из местного населения, рассчитывая на грабежи и убийства, королева Мария распорядилась доставить членов семьи Романовых в Румынию.

Еще несколько наших родственников оставались к востоку от Черного моря, на Кавказе: великая княгиня Мария Павловна, вдова моего дяди великого князя Владимира Александровича, и два ее сына, Борис и Андрей. Королева Мария предлагала им добраться до побережья, после чего собиралась вывезти их в Румынию. Однако первая группа, чувствуя себя в сравнительной безопасности под охраной своей гвардии и не желая покидать Россию, отказалась от приглашения румынской королевы. Великая же княгиня Мария Павловна много раз откладывала свой отъезд, опасаясь тягот путешествия. Наконец, все они покинули Россию, но вынуждены были уезжать в гораздо большей спешке.

Мы с нетерпением ждали обещанной оккупации союзными войсками северного побережья Черного моря. Родители мужа не могли покинуть Киев, и мы очень беспокоились за них, ведь немцы давно ушли оттуда. В то время сообщение с Киевом было настолько затруднено, что им пришлось ждать, пока союзники очистят область и позволят им уехать. Мы ждали, что они приедут к нам в Бухарест, где мы наконец снова сможем оказаться вместе. Но союзники медлили с оккупацией, потеряв много драгоценного времени. Французы оккупировали Одессу нескоро и без большого желания; результат оказался разочаровывающим. Генерал, командовавший операцией, действовал топорно и бестактно; его штабные превышали свои полномочия и оскорбляли местное население, которое относилось к ним с подозрением. Французские же солдаты соскучились по дому; они с ненавистью относились ко всему, что связано с войной; вполне естественно, они не испытывали ни интереса, ни сочувствия к бедам других. К тому времени люди привыкли к кровопролитию, жестокости и ужасам; ничто больше не вызывало их возмущения, их чувства онемели.

Ранее в 1918 году несколько русских офицеров, которым удалось избежать первой волны большевистских массовых казней, собрались на реке Дон, где образовалось ядро будущей Белой армии. Вскоре к ним присоединились беженцы с севера и военные из подразделений, посланных на поддержку румын до революции. Они и многие другие, кто вырвался из-под власти большевиков, не могли вернуться домой, боясь репрессий, пробирались на Дон, кто группами, кто поодиночке. Они перенесли неописуемые тяготы, которые трудно представить в наш современный век. История их подвигов останется нерассказанной и почти совсем неизвестной в остальном мире. Несмотря на свои страдания, они радовались одному: возможности борьбы с красными. Но для борьбы у них почти ничего не было. Они обносились, истрепались. Не хватало ни еды, ни боеприпасов, ни медицинских принадлежностей, а главное – денег. Союзники начали им помогать. Так называемая иностранная интервенция продолжалась два года, но безрезультатно. Однако к этому вопросу мы вернемся позже.

Глава III

Придворная интерлюдия

В начале января 1919 года мы переехали во дворец Котрочень, но Рождество и Новый год провели еще в отеле. В канун Нового года британская военная миссия, с членами которой мы очень подружились, пригласила меня и моего мужа к ужину. Среди гостей мы встретили в том числе начальника штаба короля Фердинанда с супругой. Ближе к концу ужина генерал Гринли выпил за здоровье короля Румынии, а румынский генерал предложил тост за короля Георга; оркестр исполнил гимны обеих стран. Затем генерал Гринли снова встал и предложил тост за меня. Оркестр исполнил старый гимн Российской империи. Тогда я услышала его впервые после революции. Когда я стояла за столом и слушала знакомую мелодию, по моему лицу текли слезы. Британские офицеры поняли мою боль, все они по очереди подходили ко мне и чокались со мной.

Дворец Котрочень находится невдалеке от Бухареста. Он представляет собой большое здание, построенное вокруг прямоугольного внутреннего двора, в центре которого стояла дворцовая церковь. Нам отвели целые апартаменты; комнаты были удобными и приятно обставленными, мы снова чувствовали себя достойными людьми. Если бы не постоянная, неизменная тревога за отца, о котором я давно ничего не слышала, если бы не полное отсутствие вестей от него и невозможность ему помочь, жизнь наша могла бы показаться даже приятной.

Во дворец я переехала с тем же единственным, довольно потрепанным, чемоданом, который вывезла с собой из России; туалетные принадлежности были теми же самыми, с никелированными крышками, которыми я пользовалась во время войны. Мои немногочисленные поношенные платья были перешиты из довоенного гардероба – значит, им было более четырех лет. Шелковых чулок не было, я носила толстое хлопчатобумажное нижнее белье. Кроме того, у меня осталось несколько разрозненных носовых платков со срезанными инициалами. Муж мой выглядел примерно так же; покидая Петроград, мы взяли с собой лишь то, что могли унести на себе. Кроме того, мы старались не брать ничего, по чему нас могли бы опознать в случае обыска.

Еще находясь в отеле, я послала за портнихой, которая принесла несколько парижских моделей, среди которых мне особенно понравилось коричневое платье, связанное из шелковых нитей. По ее словам, платье было сшито в новом модном доме Шанель, восходящей звезды на парижском модном небосклоне. Цены намного превосходили мои возможности, поэтому я ничего не купила. Да я и разучилась носить красивые платья, ведь мое общение с миром моды прервалось много лет назад. Но имя Шанель я помнила. До войны девушка по имени Шанель держала шляпный магазин на улице Камбон; я гадала, уж не она ли это.

Узнав о скудости моего гардероба, королева Мария поделилась со мной чем могла. Платья, которые были мне длинны и велики, подогнала по фигуре королевская портниха. Кроме того, королева поделилась со мной туфлями, чулками и бельем. Посмотревшись в зеркало, я увидела другую личность, о которой почти забыла. Путятин также получил несколько костюмов от короля.

Жизнь в замке Котрочень быстро вошла в колею и весьма походила на довоенную. Мы вспомнили о старых привычках, хотя приобрели и новые. После войны возникло много трудностей, проблемы требовали немедленного решения. Королева энергично взялась за дело и откликалась на все новые требования; не щадя себя, она трудилась с утра до вечера. Мне еще не доводилось видеть представительницу королевской семьи, которая бы так радовалась деятельности, как она. Для нее не существовало ни неприятных, ни утомительных официальных задач. Румынии вскоре предстояло значительно расширить свою территорию; честолюбивые замыслы королевы оправдались сверх всяких ожиданий. Королева Мария уже представляла себя в византийской тиаре и мантии, которыми ее наделят в древнем городе Алба-Юлия, хотя тогда новые границы ее владений еще не были определены. О таком миге она мечтала всю свою жизнь.

Мы с королевой Марией проводили вместе много времени; она как могла старалась отвлечь меня от тревожных мыслей, помочь мне пережить трудное время неопределенности и неуверенности. Чем чаще мы с ней виделись, тем больше она мне нравилась. Она была искренней во всем, что делала и говорила, и в ее поведении не было никакой рисовки. Прежде всего она была женщиной, ярким существом, полным жизни, здоровья и добродушия. Даже в своем детском тщеславии она оставалась искренней; то было тщеславие очень красивой женщины. Она явно восхищалась собой и часто, говоря о себе, как будто упоминала и описывала какое-то другое очень красивое и привлекательное создание. Она словно постоянно смотрела на себя со стороны. В то же время она была неизбалованной, пылкой и способной на великую преданность. Несмотря на любовь к роскоши, она без жалоб терпела большие неудобства и лишения, когда, перед германской оккупацией, двор, вместе с правительством и армией, вынужден был перебраться в Яссы. Она никогда ни на что не жаловалась и разделяла все тяготы со своим народом. Кроме того, она отличалась бесстрашием и постоянно подвергала себя опасности, навещая охваченные эпидемией деревни и госпитали, где лежали солдаты, болевшие тифом и холерой.

Королева Мария была очень привязана к своим детям, но как будто не понимала, что с ними делать и как обращаться после того, как они вырастали и демонстрировали свой характер. В тот период ее очень беспокоило поведение ее старшего сына Кароля, к которому она питала особую любовь. За несколько месяцев до того, не известив родителей, Кароль женился на Зизи Ламбрино, дочери румынского генерала, которая родила ему сына. После долгих уговоров он согласился официально оставить ее, но продолжал тайно встречаться с нею.

Наконец от Зизи избавились. Их с сыном поселили на удобной вилле, назначив обоим содержание. Через несколько лет Кароль женился на моей двоюродной сестре Елене, старшей дочери короля Греции Константина I, но их супружеская жизнь не заладилась. У Кароля начался новый роман с женой румынского офицера Магдой Лупеску, ради которой он отказался от прав на престол и был выслан за пределы Румынии.

Трудно было понять, о чем думает Кароль; он был человеком скрытным. Он имел очень мало общего с родителями; мне показалось, что они его побаиваются. Хотя они пошли на решительные меры, узнав о его первом браке, который провозгласили незаконным, в остальном избегали вмешательства в его личные дела и пристрастия. Кароль держался особняком и относился к родственникам вызывающе. За его отношением крылось либо неподдельное презрение, либо своего рода комплекс неполноценности. Со мною он держался так же, как со своими родителями и сестрами; хотя мы на протяжении многих месяцев ежедневно встречались за обедом и ужином, мне никогда не удавалось услышать от него что-то интересное. Несмотря на его враждебность, я не могла не заподозрить, что в его поведении, помимо вызова, содержится что-то еще. Много лет спустя моя догадка подтвердилась. В 1925 году мы с ним встретились в Париже. Кароль направлялся в Лондон, на похороны королевы Англии Александры, где должен был представлять своего отца. По какой-то причине он решил нанести мне визит. Наша беседа продолжалась много дольше, чем ожидали мы оба. Воодушевила ли его атмосфера моей скромной парижской квартиры, или я предстала перед ним в ином свете после того, как начала жить независимо? Как бы там ни было, наш тогдашний разговор был чрезвычайно интересен. Кароль продемонстрировал ум, практичность и высокий уровень культуры. Тогда я поняла: несмотря на то, что он был сыном немца и англичанки, он вырос очень самобытным, подлинным представителем своей полуцивилизованной-полувосточной страны, привыкшей потакать своим желаниям. Вот почему, несмотря на то, что он не раз нарушал общепринятые нормы, у него имелось немало сторонников, и его карьера развивалась успешно.

Кароль и моя кузина Елена развелись во время его романа с мадам Лупеску. Когда Кароль вернулся в Румынию, чтобы вступить на престол, общественное мнение ничего так не желало, как воссоединения короля с супругой. Несмотря на давление со всех сторон, примирение так и не состоялось. Поэтому, хотя принцесса Елена не хотела покидать своего сына Михаила, ей пришлось уехать из страны. Она была чрезвычайно популярна в Румынии; понимая щекотливость ее положения, народ сочувствовал ей; о ее страданиях складывали легенды. Тем не менее Каролю позволили жить по-своему.

Однако я забегаю далеко вперед. Зимой 1919 года беспокойство родителей Кароля вызывала Зизи Ламбрино.

Жизнь при дворе была очень тихой, а атмосфера во дворце – серьезной. Король занимался важными реформами; их необходимо было провести во избежание таких же катастроф, как в России. Поскольку Румыния была аграрной страной, ее мирное развитие зависело от настроений крестьянства, того крестьянства, которое сражалось в армии и теперь вернулось домой. Поэтому решено было экспроприировать землю у крупных землевладельцев и перераспределить ее среди сельского населения. Сам король показал пример и первым отдал громадные владения – свои и своих родственников.

Королева создавала различные организации для заботы об инвалидах, вдовах и сиротах. Кроме того, ее беспокоила почти подавляющая неграмотность населения.

Для намеченной работы она вынуждена была пользоваться советами и поддержкой опытных иностранцев, так как ее подданные – если не считать одного или двух по-настоящему преданных помощников – оказались для нее почти бесполезными. Она вставала рано и все утро занималась делами. К обеду вся семья и свита собирались в большой столовой внизу. Кроме того, к обеду всегда приглашали нескольких человек из «внешнего круга». После обеда король и королева некоторое время беседовали с приглашенными, а члены семьи удалялись в свои комнаты.

Затем мы с королевой отправлялись на долгую автомобильную прогулку, во время которой посещали особенно бедные деревни; за нашей машиной следовала еще одна, нагруженная едой и одеждой, которую мы раздавали крестьянам, уделяя особое внимание нуждам детей. Королева часами беседовала с подданными; она свободно говорила на румынском языке и терпеливо выслушивала долгие рассказы о бедствиях и страданиях. Жизнь крестьян была тяжелой; помимо того, что все были очень бедны, многие потеряли все во время войны.

Зимой наши вылазки часто бывали затруднительны из-за состояния дорог; иногда мы застревали в грязи, а иногда попадали в метели, но ничто не останавливало королеву. Мы возвращались домой затемно, замерзшие и промокшие. Переодевшись, мы вместе пили чай в маленьком кабинете королевы, обитом мореной сосной. За чаем мы часто вели тихие разговоры. Потом она ложилась на диван и читала мне вслух что-то собственного сочинения. Королева писала по-английски, на том же языке говорили члены семьи. Писательство стало ее последним увлечением, и она посвящала весь свой досуг этому занятию. Она неподдельно восхищалась своей страной и ее дикой красотой, а также терпением и мягкостью крестьян; изливая свои чувства на бумаге, она надеялась вызвать интерес к Румынии в мире.

Ужинали мы в малой столовой, поскольку за столом собирались только члены семьи. Королева Мария спускалась к нам редко; ужин ей относили на подносе в ее комнату. Она обычно использовала это время для чтения. Из Англии и Франции ей регулярно присылали большие пакеты с книгами, они стояли стопками на полу ее спальни и кабинета. После прочтения их рассылали в библиотеки королевских резиденций. Несмотря на многочисленные интересы и обязанности, королева успевала прочесть все новинки литературы. После ужина мы поднимались к ней и вместе пили кофе. Затем король обычно удалялся в свои покои, мы же оставались у королевы на весь вечер; одни играли на фортепиано, другие вышивали, а кто-то читал.

Королева Мария была полностью счастлива и довольна своей работой и повседневными занятиями, однако молодым принцессам такая жизнь казалась немного монотонной. Они редко выходили по вечерам; исключениями служили редкие визиты в театр и на чай во дворце, в различных представительствах и миссиях. Однажды мы все вместе посетили большой фестиваль, устроенный румынами в честь союзнических миссий союзников и войск, которые тогда находились в Бухаресте. Королева Мария, принцессы и даже я нарядились по такому случаю в румынские костюмы.

Позже, зимой, королева пригласила известного парижского довоенного комедиографа месье де Флера, который тогда служил атташе при французской миссии, почитать нам свои пьесы. По такому случаю де Флер обычно менял серо-голубую форму на типично французский черный костюм с коротким верхом и таким же типичным мягким шейным платком, который он повязывал бантом под подбородком.

Иногда королева приглашала нас на верховые прогулки, которые обычно превращались в испытание. Ей нравилось скакать быстро, как ветер; она редко пускала лошадь шагом и никогда не ездила рысцой; обычно мы около часа «гуляли» бешеным галопом; нам стоило больших усилий не отставать от нее.

По возможности я старалась жить одним днем, не думая о будущем. В голове моей царила полная неразбериха.

Глава IV

Два удара молнии

Вести из России совсем не обнадеживали; страну охватил террор; каждый день мы получали сообщения об арестах, пытках и казнях. Многих наших друзей, как мужчин, так и женщин, большевики бросили в тюрьмы, откуда они уже не вышли. Особенно ужасным было положение на севере. Меня постоянно преследовала мысль о том, что отцу угрожает опасность. Я часто просыпалась среди ночи и в ночной тишине воображала жуткую картину во всех подробностях… приходилось включать свет, но заснуть снова я не могла. Вскоре мне пришлось оставлять свет на всю ночь.

Я старалась не думать, старалась сосредоточиться на том, что меня окружало, на мелких повседневных событиях, но ничего не помогало. Больше всего я тосковала по брату.

Однажды в феврале 1919 года, сидя, как обычно, рядом с королем за обедом, я заметила, что у него озабоченный вид; но он ничего не говорил, а мне дисциплина не позволяла спросить, в чем дело. После обеда он попрощался с гостями и пригласил моего мужа зайти к себе в кабинет. Не зная, что происходит, я тревожилась. Когда муж вернулся, я забросала его вопросами. В конце концов он вынужден был признаться, что король показал ему телеграмму из Франции, в которой говорилось: в Париже ходят слухи, что в тюрьме погибли три двоюродных брата моего отца, которые находились в заключении вместе с ним. Конец телеграммы был составлен неразборчиво или был оторван, поэтому неясно, что с моим отцом и каковы могли быть обстоятельства смерти родственников. Почти все сведения доходили до Румынии в искаженном виде. Сенсационные репортажи часто противоречили друг другу и опровергались вскоре после их публикации.

Я страшно тревожилась и все же не желала верить в самое плохое. Однако весь тот и следующий день я не могла найти себе места. Никаких дальнейших сведений, подтверждавших или опровергавших телеграмму, еще не поступало.

Вечером второго дня мы ужинали рано; после ужина королева и ее дочери собирались на какое-то гала-представление в театре. Мы с мужем не ехали с ними, так как у нас не было ни настроения развлекаться, ни подходящей к случаю одежды. Когда ужин окончился, девочки пошли к себе в комнаты, чтобы завершить туалет. Потом они вернулись в будуар своей матери, где оставались мы. Все вместе вышли на просторную площадку второго этажа, где уже собрались фрейлины и камергеры. Королева Мария и принцессы надели вечерние накидки; мы поцеловались на прощание. Королева собиралась первой войти в лифт, когда к ней поспешно подошел дворецкий и вручил ей письмо на подносе.

– Из британской дипломатической миссии, ваше величество, – сказал он.

– Ах да, – равнодушно сказала королева и, вскрыв конверт, достала письмо. Не желая мешать ей читать, все замолчали. Едва взглянув на письмо, она воскликнула: – Мария, это телеграмма для вас, от Дмитрия! – и начала читать вслух: – «Папа и трое дядей»… – Неожиданно королева замолчала. Она не поднимала головы. В чем дело? Лицо ее едва заметно побледнело, сделалось напряженным. В полной тишине никто не шевелился. Я беспомощно смотрела на нее, озиралась вокруг. А потом я поняла…

Ноги подо мною подкосились. Я позволила уложить себя на резной деревянный сундук, стоявший у стены. Голова у меня кружилась, в ней не было ни одной мысли. Королева поспешила ко мне и обняла меня; помню тепло и мягкость ее собольего воротника, когда я положила голову ей на плечо, но больше ничего память не сохранила.

– Думаю, мы лучше оставим ее на вас, – сказала королева Путятину; я услышала ее голос как сквозь вуаль, как пациент, еще не до конца пришедший в себя после операции, слышит голос хирурга.

Потом она и остальные ушли, со щелчком закрылись двери лифта, и на площадке вдруг стало очень пусто.

Муж повел меня вниз. Руки и ноги у меня налились такой тяжестью, что я едва могла идти. Остаток ночи я провела в кресле, не двигаясь. Кажется, я даже не плакала. В голове было пусто.

На следующее утро меня пришли навестить королева Мария и ее младшая дочь Илеана. Они молча сидели рядом со мной. Я по-прежнему не могла говорить. Лишь позже ко мне вернулась способность плакать. Я горько рыдала, что мне помогло; иначе, наверное, я сошла бы с ума.

Во дворцовой церкви провели заупокойную службу по моему отцу; на ней присутствовали королевская семья, придворные и высшие сановники. После церемонии королева опустилась на колени у могилы своего маленького сына Мирчи, который умер во время войны, перед тем, как им пришлось оставить Бухарест. Стоя на коленях рядом с ней, я гадала, удастся ли нам узнать, как и где похоронили отца. По сей день место его захоронения остается тайной; вероятно, она так и не будет раскрыта.

Трагедия повлияла на всех; несмотря на враждебность Румынии ко всему русскому, я получала много выражений соболезнования как от знакомых, так и от незнакомцев, но я никого не принимала – не могла.

В те дни меня очень поддерживала Илеана, которой тогда было лет десять. Дети обычно избегают как физических, так и нравственных страданий, но она стала исключением. По собственной воле приходила ко мне в комнату и проводила со мной час или больше, стараясь отвлечь меня. Она показывала мне свои книжки с картинками, игрушки, говорила со мной о том, что ее занимало. И пока она была рядом, я старалась взять себя в руки.

По прошествии первых нескольких дней я начала преодолевать физические последствия потрясения. Подавленность и пустота, которые я ощущала вначале, постепенно проходили; в сердце осталась тупая, тяжелая боль, но в остальном я снова стала почти нормальной. Я решила: поскольку мы не у себя дома, я не имею права потакать личному горю. Поэтому я вышла к обеду и заставила себя возобновить ту жизнь, какую вела до катастрофы.

О том, почему телеграмма брата, адресованная мне, попала в руки королевы, стало известно лишь позже. Почтовое сообщение между Западной Европой и Румынией не отличалось регулярностью. Моя переписка с Дмитрием шла через британскую дипломатическую миссию, а телеграммы направлялись из Министерства иностранных дел министру и доставлялись мне через миссию. Обычно их посылали во дворец на мое имя, но в тот раз министр, прочитав сообщение, счел разумнее послать письмо королеве, сопроводив письмо запиской, которую она в спешке не заметила, вскрыв конверт.

Через неделю или две иностранная пресса, особенно французские газеты, начали печатать репортажи о петроградской трагедии. В некоторых приводились подробности, которые оказались измышлениями журналистов; позже оказалось, что они совершенно ложны, но тогда они представлялись вполне правдоподобными. Их мне не показывали, и, если бы не принц Кароль, я еще долго пребывала бы в счастливом неведении. Но однажды он поздно спустился к обеду, когда все уже сидели за столом. В руке он держал целую кипу вырезок. Он небрежно положил их рядом с моей тарелкой; пробежав глазами заголовки, я ужаснулась, представив себе содержание.

Вскоре после первого несчастья мы узнали о другом, не менее страшном. В июне предыдущего, то есть 1917, года, в тот самый день, когда мы крестили нашего малыша, мы не знали, что великая княгиня Елизавета Федоровна (тетя Элла), мой сводный брат Володя Палей и их спутники (дядя, три молодых кузена и двое слуг) погибли ужасной смертью в Алапаевске. Их сбросили в старую шахту, причем почти все они были еще живы. Столкнув пленников в шахту, палачи забросали их камнями и стреляли в них. Одни погибли сразу, другие жили еще несколько дней и умерли от ран и голода. Позже я поняла, что отец так и не узнал об ужасной смерти своего 21-летнего сына от второго брака; безусловно, это утешало – если в таком несчастье что-то может служить утешением.

Тетя Элла, у которой мы с братом жили в Москве, так и не оправилась от потрясения после трагической гибели мужа от бомбы террориста в 1905 году. В 1908 году, вскоре после моего первого брака, она основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия и стала ее настоятельницей. Как ни парадоксально, уход в обитель дал ей общение, которого она была лишена всю прежнюю жизнь; возможно, именно это требовалось ей для развития. Из немногословной, суховатой женщины с несгибаемыми принципами она, под влиянием нового окружения и обязанностей, превратилась в глубоко понимающего и чуткого человека. В Москве ее знали и любили за самопожертвование и добрые дела. В первые революционные годы никто не докучал ей, главным образом благодаря популярности у простого народа. Даже большевики, пришедшие к власти, вначале не трогали ее; она продолжала жить той же жизнью и не покидала обители. Все шло там как обычно; тетя Элла и сестры трудились, велись службы. Мирная обстановка в Марфо-Мариинской обители, тетины спокойствие и безмятежность умиротворяли тех, кто ее знал. Росла ее популярность; все больше людей стремились увидеть ее, рассказать о своих горестях и несчастьях или просить ее совета. Двери обители были открыты для всех. Тетя Элла прекрасно понимала, чем рискует. Подобное положение не могло продолжаться долго.

Однажды в начале лета 1917 года в Марфо-Мариинской обители появился отряд большевистских солдат. Они показали ордер на арест, выданный Московским советом. Куда ее отправят – не ее дело. На ордере, как положено, стояли советские печати. Тетю предупреждали о такой возможности, но она бесстрашно встретила вооруженных людей. К тому времени ее окружили охваченные ужасом насельницы монастыря; лишь тетя Элла оставалась совершенно спокойной. Она сказала большевикам, что перед уходом хочет помолиться в монастырской церкви. Судя по ее тону, она не сомневалась, что ее желание будет исполнено. Так и случилось.

Во главе группы плачущих монахинь тетя Элла направилась в церковь; за ними следовали солдаты. На крыльце тетя развернулась к ним и пригласила их войти. Не глядя друг на друга, солдаты вошли в храм и робко сняли фуражки. Помолившись, тетя передала последние указания сестре, которая должна была занять ее место во главе обители, тихо попрощалась со всеми, и ее увели. Сопровождать ее позволили еще двум монахиням. Машину, в которой ехали три женщины, со всех сторон окружали солдаты-большевики.

Их отправили в Алапаевск в Сибири, где тетя присоединилась к своим родственникам. С ними вместе она встретила свой конец. Из двух сопровождавших тетю монахинь погибла одна, вторую послали в Москву. Последние дни перед казнью были ужасными, но мой сводный брат Володя и тетя Элла, каждый по-своему, подбадривали и поддерживали товарищей по несчастью. Тетя Элла никогда не одобряла второй брак моего отца и не интересовалась детьми от этого брака; как ни странно, в последние дни судьба свела их вместе. Володя был человеком совершенно необычным, и они с теткой перед тем, как вместе погибнуть, подружились, о чем он успел упомянуть в нескольких восторженных письмах. Естественно, мы узнали обо всем гораздо позже.

О судьбе моей мачехи и двух единокровных сестер я ничего не знала. Мы наводили справки, но безрезультатно.

Горе настолько ошеломило меня, что я уже не в силах была реагировать на новую трагедию. Две трагедии как будто слились для меня воедино. Мне казалось, что я уже испила свою чашу. Хотя официально наступил мир, для нас слово «мир» ничего не значило; нормальная жизнь, которая шла вокруг, нас словно не касалась. Нас по-прежнему сковывал ужас. Все, во что мы верили, было опровергнуто. Все, что мы оставили в России, было стерто с лица земли, исчезло, как будто никогда не существовало. А мы по-прежнему принадлежали к тому старому, исчезнувшему миру; наши связи с ним еще не могли порваться.

Моя тоска по Дмитрию стала невыносимой. Я решила: как только родители мужа с нашим маленьким сыном выберутся из России и благополучно устроятся в Бухаресте, я поеду повидаться с братом. Я воспользуюсь этим случаем, чтобы связаться со старшим сыном, и заберу свои драгоценности из Швеции, куда мне удалось их переслать перед бегством из Петрограда. Денег на то, чтобы добраться до Лондона, нам хватало. Тогда никто из нас, русских, не считал, что наше изгнание будет долгим. В крайнем случае, большевики падут через несколько месяцев, и тогда мы, конечно, вернемся в Россию – но и в промежутке надо было как-то жить. Получив свои драгоценности, я продам несколько мелких украшений, и благодаря этому мы продержимся какое-то время, пока ждем.

Мы возобновили переписку с родителями мужа; они находились в Одессе и ждали удобного случая, чтобы пересечь границу. Мы ждали их со дня на день. Тем временем я подала документы на французскую визу, но пришлось долго ждать, прежде чем я наконец получила ее. Приехав в Румынию, я не представляла, как сильна общая неприязнь к нам, Романовым. Родство с нами и особенно покровительство нам стали компрометирующими обстоятельствами. Единственным исключением было отношение к нам короля и королевы Румынии. Они ни разу не позволили мне хотя бы заподозрить, что мое присутствие в их доме навлекло на них недовольство правительства. А их щедрость не ограничивалась мною; они не боялись предлагать свое гостеприимство другим членам моей семьи. Однако лишь позже, получив возможность сравнивать, я в полной мере оценила их доброту.

Судьба Румынии во многом зависела от великих держав: Америки, Англии, Франции. Все они с воодушевлением приветствовали русскую революцию; две последних страны надеялись, что новое демократическое правительство успешно продолжит войну против Германии; и все три державы ожидали, что новый режим не будет иметь ничего общего с династией Романовых. Демократия вела битвы и одерживала победы. Европа приспосабливалась к новым условиям, а Румыния приспосабливалась к Европе. В начале апреля королева Мария должна была ехать в Париж; на ее поездку возлагали большие надежды. К тому времени мы тоже надеялись уехать; она предложила взять нас с собой, но на сей раз румынское правительство выразило бурный протест. Королева Румынии не может приехать в Париж в обществе русской великой княжны! Ей пришлось уступить. Помню, как тактично она сказала мне об этом, и тем не менее удар был тяжелым.

Тогда я впервые перенесла прямое унижение в новых условиях. В будущем унижения станут частыми. Легче было стойко выносить выпавшие на нашу долю катастрофы на родине. Во-первых, я сознавала, что мы сами во многом виноваты в том, что с нами случилось; во-вторых, нас словно подхватило ураганом, а обижаться на стихию невозможно. Но странно было встретить за границей так мало понимания, особенно со стороны тех, кто, будучи причастен к политике, знал истинное положение дел, знал, в каком хаотическом состоянии тогда находилась Россия. Мы сами с политической точки зрения никакой опасности не представляли. Мы не были сплочены, главу семьи и его прямых наследников уничтожили. Мы ничего ни от кого не требовали и почти ничего не ожидали.

С исторической точки зрения остракизм, которому нас подвергли, казался вполне естественным. Мы пережили свою эпоху и были обречены. В мире не было места для воспроизведения Византийской империи, чьи идеалы не подходили новым временам; правилам и нормам, которые мы олицетворяли, суждено было исчезнуть. И все же я еще не могла принять подобную точку зрения, ведь я принадлежала к династии, еще так недавно влиятельной; в тех устаревших правилах и нормах я выросла. У меня ушло много времени, прежде чем я научилась хладнокровно относиться к ударам, нанесенным моей гордости. Я страдала, когда меня унижали, – но полученные нами унижения казались поистине мелкими по сравнению с тем, что мы уже преодолели и что получили в другом, более широком смысле.

Нас вырвали из нашего блестящего окружения; нас прогнали со сцены, еще облаченных в наши причудливые костюмы. Нам пришлось снять их, сшить себе другую, повседневную одежду, и главное – научиться ее носить. Прежняя гордыня, вполне уместная и правильная в прошлом, в настоящем казалась нелепой. Гордиться надо было чем-то другим, а главное – выработать новое отношение к жизни, ибо без него невозможно было приспособиться к новым условиям. Лишь гораздо позже я ясно и беспристрастно поняла эту истину, постепенно привыкала к новым представлениям и старалась сжиться с ними. Конечно, в нужном направлении я начала двигаться, как только оставила Россию, хотя вначале мне часто недоставало удобной поддержки прежнего пьедестала, с которого меня сбросили.

Глава V

Парижские воспоминания

Королева уехала из Румынии без нас. Без нее дворец Котрочень казался очень тихим и пустым, всякая бурная деятельность прекратилась. Через несколько дней после ее отъезда в Бухарест прибыли родители моего мужа с нашим сыном. Бедные старики были измучены многочисленными переездами и неурядицами, но малыш был здоров. И все же встреча с ними, несмотря на всю радость, не уменьшила моего желания увидеть Дмитрия. Пока мы не устроились окончательно, решено было, что мои свекры останутся в Румынии. Сына мы снова поручили их заботам, зная о том, как они привязались к нему и как хорошо о нем заботились. Королева Мария, которая должна была отсутствовать лишь несколько недель, обещала не оставлять их.

Нашу встречу с Дмитрием задерживали многочисленные отсрочки и трудности. Нам пришлось ждать не только паспортов, но и возобновления нормального пассажирского сообщения между Румынией и Западной Европой. Кроме того, в ответ на посланный в Париж запрос о возможности получения английской визы мне сообщили, что ее мне, скорее всего, не дадут. И все же, несмотря на такой неблагоприятный ответ, я решила ехать. Выехали мы лишь в апреле. Мы с мужем поехали вдвоем, нас сопровождала лишь старая русская горничная. Алек, мой деверь, оставался с родителями в Бухаресте.

Как странно путешествовать с удобствами, не боясь погони, преследования, не тревожась, что в любую минуту в наше купе кто-нибудь вломится! Все же я пережила несколько неприятных моментов ночью, когда нас будили чиновники, которые проверяли наши визы при пересечении различных границ. С тех пор, как последний раз находилась в безопасности, я стала куда менее храброй.

В Париже мы поселились не в отеле, где было слишком дорого для нас. Мы приняли приглашение одной русской пары, наших бухарестских знакомых, у которых имелся дом в Пасси. Нашим хозяином был талантливый скульптор, дипломат в отставке и бывший богатый русский землевладелец. Кроме того, он интересовался философией и метафизикой. Его жена, очень красивая женщина, разделяла интерес мужа к оккультизму. Позже их дом превратился в центр спиритических сеансов, куда приходили многочисленные посетители, в том числе обладатели весьма громких имен. Результаты спиритических сеансов поражали воображение. О наших знакомых заговорил весь Париж; более того, какое-то время, кроме них, больше ни о чем не говорили. Потом поползли слухи, что зятья хозяина систематически обманывают и его, и посетителей с помощью весьма сложных трюков, которые выполнялись с помощью бечевки и клейкой ленты. Потусторонние явления разогревали интерес присутствующих; удовлетворить их любопытство становилось все труднее. В конце концов обманщиков разоблачили, их фокусы стали слишком сложными, и они попались. История стала поводом для небольшого скандала.

Впрочем, когда мы жили в Пасси, оккультизм еще не начал играть для наших хозяев такую важную роль, как впоследствии. Наши знакомые великолепно нас принимали, и мы оставались у них до тех пор, пока не решился вопрос с нашими английскими визами.

Тот период нашей парижской жизни отличался особой грустью. До войны я обыкновенно приезжала во Францию только для того, чтобы повидаться с отцом, и поездки были веселыми и радостными, но сейчас Париж хранил для меня лишь воспоминания о нем.

В 1902 году, после морганатического брака и ссылки, отец с женой обосновались в Париже, где они купили дом. Выбранное ими владение находилось за городскими воротами в модном пригороде под названием Булонь-сюр-Сен. Чтобы туда добраться, нужно было проехать через Булонский лес. Изначально дом, окруженный садом, был небольшим, но каждый год к нему что-то пристраивали. Отец и мачеха вели там жизнь частных людей, виделись с теми, кого хотели видеть, и делали, что хотели. После нескольких лет, проведенных в Швеции, когда я вынуждена была постоянно находиться на публике, у отца я отдыхала и наслаждалась покоем, на две или три недели избавляясь от всех формальностей; кроме того, я радовалась, что могу хотя бы на время стать частью счастливой семьи, так как они в самом деле были счастливы.

Сразу по прибытии в Париж я ощутила сильное желание поехать в Булонь-сюр-Сен. Хотя я понимала, что поездка причинит боль, мне казалось, что в некотором смысле она и умиротворит меня. Я так долго думала о чудовищных обстоятельствах, сопутствующих последним месяцам и смерти отца, что надеялась: вид старого дома, когда-то знакомое окружение и воспоминания прогонят ужасные картины, созданные моим воображением. Мне хотелось, чтобы память об отце была связана с мирной жизнью, милым домом, с вещами, которые по-прежнему хранили его отпечаток. И я поехала в Булонь.

С первого взгляда за те пять лет, что меня не было, там ничто не изменилось; снаружи дом и сад выглядели точно как раньше. Дорожки выметены, кусты подстрижены, только цветов на клумбах не было. Я позвонила. Из своей сторожки выглянул старый привратник Гюстав. Он узнал меня, как и его толстуха жена Жозефина, которая появилась в дверях, услышав звонок. Они сказали, что гости теперь бывают редко; несколько месяцев назад заезжал Дмитрий. Именно они сказали ему, что его отец в тюрьме.

– Наш бедный милый великий князь, – сказала Жозефина.

Я вошла в их сторожку; мы посидели, поплакали и поделились друг с другом своими бедами. Пожилой паре тоже хватило тревог: их единственный сын, который прошел самые тяжелые годы войны без единой царапины, сейчас находился в туберкулезном санатории. Им удалось сообщить мне известия о моей мачехе. По их словам, после смерти отца она бежала из Петрограда и сейчас находилась либо в Финляндии, либо в Швеции. Мои единокровные сестры находились с ней вместе.

Потом я вышла в сад. Весной зелень еще не успела запылиться, под моими ногами скрипел гравий. Я сразу же погрузилась в старую атмосферу; казалось, вот-вот откроется дверь на каменную террасу, и выйдет отец в старом твидовом пальто, он спустится в сад, а за ним – две маленькие девочки.

Гюстав с ключами проводил меня ко входу в дом и отпер дверь. Когда я вошла, Гюстав тактично удалился. Внутри все очень отличалось от того, к чему я привыкла, даже размер комнат – казалось, они стали меньше. Все коллекции отца и все ценные вещи за несколько месяцев до начала войны перевезли в Россию. Его ссылка была отменена в 1913 году. Вернувшись, отец начал строить дом в Царском Селе, в который переехал с семьей весной 1914 года.

Дом в Булони выглядел точно так, как пять лет назад, когда его покинули. Стеклянные витрины опустели, на стенах почти не осталось картин, а мебель накрыли чехлами. Всюду царила мертвая тишина. Из холла я прошла в столовую. Там почти ничего не изменилось, не было лишь двух красивых китайских ваз, стоявших ранее на каминной полке. Комната была маленькой, места в ней хватало только членам семьи. Когда отец и мачеха устраивали большие приемы, стол накрывали в соседней комнате. Но именно здесь мы каждый день собирались на обеды и ужины. Весеннее солнце проникало внутрь через высокие окна. Я смотрела на вытертую желтую шелковую обивку стульев, на полированный круглый стол, и мало-помалу ко мне возвращались знакомые сцены.

Вот место, на котором всегда сидел отец. Он был очень пунктуален, и, если мы не заходили за ним в кабинет ровно в половине первого, с последним ударом часов, он шел в столовую и один садился за стол. Перед обедом обычно гуляли в Булонском лесу, а потом я заходила к себе в комнату, чтобы умыться. Когда я присоединялась к отцу в столовой, он проявлял легкое раздражение, потому что не любил, когда перестоится суфле из пармезана. Рядом с отцом стоял пустой стул его жены, он всегда пустовал до середины трапезы. Мачеха никогда не успевала вовремя, и он махнул на нее рукой как на безнадежный случай. Она либо одевалась наверху, у себя в спальне, либо делала покупки в городе. После поездки за покупками она возвращалась, нагруженная аккуратно перевязанными пакетами и картонными коробками, которые сваливала на кресло у окна. Меня неизменно дразнили из-за моего любопытства – мне всегда не терпелось узнать, что в пакетах. Потом мачеха съедала несколько ломтиков холодного окорока и салат. Боясь набрать вес, она всегда мало ела за столом, но перекусывала между трапезами. Обед продолжался. Девочки, сидевшие по обе стороны от своей гувернантки, старались вести себя очень хорошо. Володя, мой сводный брат, производил много шума и задавал бесчисленные вопросы; любая попытка разговора в его присутствии была обречена на провал, уговорить его помолчать было бесполезно.

За ужином собиралось еще меньше народу, так как дети ужинали до нас. Отец любил, чтобы к ужину мы переодевались в вечерние платья. После ужина он читал нам с мачехой вслух.

Из столовой я перешла в малую библиотеку, где мы, бывало, сидели за маленьким столом и вышивали, пока отец читал.

Но больше всего воспоминаний о нем вызвал его кабинет рядом с библиотекой; там я представляла себе отца гораздо отчетливее, чем в других помещениях дома. Кабинет был узким, с тремя большими окнами по одной стене. У первого окна боком стоял его письменный стол, у второго – его любимое кресло и маленький кожаный диван. Кресло не накрыли чехлом. На спинке, в том месте, куда отец клал голову, осталась вмятина. Я живо представила, как он держит книгу своими красивыми тонкими и длинными пальцами и смотрит поверх своих очков в темной оправе, отвечая на какой-либо вопрос. Здесь мы, когда бывали одни, обычно пили чай. Если после обеда я уезжала в город, вернуться мне надлежало к половине пятого; кроме того, по пути домой я должна была заехать в «нашу» кондитерскую, где мне вручали пакет, завернутый в вощеную бумагу, с любимыми сэндвичами и булочками, заказанными утром.

Усевшись на кожаный диван, я все глубже и глубже погружалась в прошлое. Я вспоминала брата тонким семнадцатилетним юношей; он очень гордился новым смокингом, который ему сшили перед его самой первой «взрослой» поездкой в Париж; я видела отца, который перед зеркалом учит его повязывать галстук. Помню, как веселился отец, узнав о бурном начале парижской жизни Дмитрия. Брат очень радовался, что его считают взрослым, однако сохранил пристрастие к детским шуткам. Как-то, спрятавшись за кустами в саду, он с ног до головы окатил меня водой из шланга, когда я собиралась поехать в Париж.

Как-то вечером, после моего последнего отъезда из Швеции, именно в этой комнате как-то вечером я едва не упала в обморок, услышав, что в Париже объявился доктор М., шведский придворный врач, от чьего назойливого влияния я во многом и бежала. Слухи не подтвердились, но несколько дней я жила в крайне тревожном ожидании.

С 1902 по 1908 год мы с отцом почти не виделись; в то время мы были детьми и жили в России у дяди и тетки. Я начала регулярно видеться с отцом только после того, как вышла замуж. Отец боялся, что за те годы, что мы жили врозь, я отвыкла от него или меня настроили против него. Он осторожно беседовал со мной по душам, стараясь выяснить, не искоренили ли те ростки, что он насадил во мне, когда я была маленькой.

Всего отец провел в ссылке двенадцать лет, и, хотя никогда не выказывал раздражения, временами на него тяжело давили вынужденное бездействие и праздность. Хотя и обрел счастье в семейной жизни, он скучал по родине. Несмотря на то, что из России его изгнал император, его племянник, верность моего отца по отношению к нему была выше всяких похвал, он никогда не выражал горечи. Обычай, подкрепленный многолетней практикой, не допускал для членов российской императорской семьи неравные браки; отец понимал, какую цену ему придется заплатить за то, что он послушал свое сердце, и потому он смирился с последствиями.

Много лет спустя отец сохранял ту же внешнюю сдержанность и оставался лояльным, когда все остальные вокруг него вслух критиковали правителей России. После того как его попытки исправить положение провалились, он встретил конечную катастрофу и все, что она влекла за собой, хладнокровно и с достоинством… Но нет, я ведь приехала сюда для того, чтобы уйти от воспоминаний об ужасных последних месяцах!

Между кабинетом и большой гостиной находились короткий коридор и лестница, которая вела на второй этаж. Большой гостиной пользовались, только когда в доме были гости. Вечером по воскресеньям мачеха «принимала» с пяти до семи. Я встречала многих интересных людей, которые заходили к ней на неофициальные чайные приемы. Однажды, помню, я сидела рядом с Полем Бурже, романистом, и мы говорили о Леонардо да Винчи, чьей биографией я тогда особенно интересовалась. Поль Бурже предложил прислать мне несколько книг на эту тему. Он сдержал слово и на следующее утро прислал мне несколько очень красивых томов. Но он, очевидно, скоро пожалел о своем жесте, испугавшись, что мне нельзя доверить ценные книги, потому что в тот же вечер он попросил меня их вернуть, из-за чего у меня не хватило времени просмотреть их даже бегло.

Первого января, по старому русскому календарю, в доме отца устраивали большой прием. С поздравлениями приходили дипломаты, представители высшего общества, писатели, композиторы и художники. На вечерах пели выдающиеся певцы, в том числе Шаляпин.

В этой комнате я пережила величайшее в жизни унижение. Живя в Швеции, я искала выход для своей бьющей через край энергии. Среди прочего, я брала и уроки пения. Уроки продолжались всю зиму, и весной, когда я отправилась навестить отца, должно быть, я вообразила себя уже признанной певицей. Как-то вечером после небольшого званого ужина в Булони одного очень музыкального молодого русского попросили сыграть и спеть, что он и сделал к полному удовлетворению слушателей. Когда он пел, я аккомпанировала ему на фортепиано. Закончив петь, молодой человек повернулся ко мне и, видимо не зная, о чем говорить со мной, спросил, умею ли я петь. Я ответила «Да» с таким воодушевлением и готовностью, что он предложил поменяться со мной местами. С великой самоуверенностью, ни на минуту не сомневаясь в своих способностях, я выбрала песню Шумана и начала. Но, стоило мне открыть рот, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Мне не хватало силы голоса, а толстый ковер и тяжелые шторы еще больше приглушали издаваемые мною звуки. Гости скованно сидели на стульях и слушали из вежливости. Покосившись на отца, я увидела, что он отвернулся, – ему было неловко. Не знаю, как я допела до конца. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Остаток вечера я не смела приближаться к отцу. Ему хватило великодушия ничего не говорить мне потом, но его молчание было достаточно красноречивым. Едва ли нужно добавлять, что я не только больше никогда не пела на публике под аккомпанемент фортепиано, но в будущем старательно избегала говорить в присутствии отца о моих вокальных опытах.

К Рождеству Володя сочинял пьесы для своих сестренок, которые они разыгрывали. В большой гостиной воздвигали сцену с ширмами из детской. Кулисами служили одеяла и простыни. Воздвигнутая таким образом хитроумная конструкция в самый ответственный момент обычно падала на головы актерам. Несколько дней подряд Володя строго натаскивал сестер, которые в то время были совсем маленькими. Мои мысли обратились к Володе, моему талантливому младшему сводному брату, которого тоже больше не было. Я поднялась в его комнату. Здесь стоял его письменный стол в чернильных кляксах, исцарапанный перочинным ножом. К стенам были приколоты детские карандашные рисунки и карикатуры, на полках лежали его любимые книги и ноты. Я даже открыла один шкаф, где еще висели его старые костюмы, из которых он вырос…

Я долго пробыла в тихом, пустом доме и вышла оттуда с красными, заплаканными глазами, однако умиротворенная. Отец снова стоял передо мною, окруженный очарованием прежних дней. Что бы ни случилось со мной в будущем, эти воспоминания принадлежат мне, и только мне, они останутся со мной до конца жизни, иногда восхищая, иногда предостерегая.

Перед моим уходом Гюстав напомнил, что в 1914 году я оставила сундук во флигеле, где обычно жила, приезжая в Булонь, поэтому я зашла осмотреть свои прежние комнаты.

Я нашла коробку с красками и несколько принадлежавших мне книг, которые пролежали в доме с весны 1914 года. Я вспомнила время, когда, больная простудой, трудилась над миниатюрой, изображавшей дом в Булони, который я видела из окна моего флигеля. Потом я прикрепила ее к крышке коробки для сигар и подарила отцу. Смею надеяться, что мои опыты в изобразительном искусстве были не такими безнадежными, как пение; та сигарная коробка всегда стояла на столе в столовой.

Именно в ту малую гостиную ко мне пришел король Испании Альфонсо XIII, как считалось, с официальным визитом. В тот день мы виделись с ним и с королевой, с которой я была знакома прежде, на званом обеде. Этикет требовал, чтобы он нанес мне визит вечером того же дня, но после обеда я не вернулась в Булонь. Я встретила в городе кузину, которая рассказала, что Альфонсо собирался нанести мне визит, поэтому поспешила домой и увидела, как он садится в машину. Не застав меня дома, он оставил свою визитную карточку и, наверное, вздохнул с облегчением. Впрочем, поскольку я вернулась, он чувствовал себя обязанным подняться ко мне. Формальности не устояли перед нашими молодостью и задором, и с того дня мы стали друзьями.

Через несколько дней после его визита я отправилась на утреннюю прогулку в Булонский лес в сопровождении моего верного старого фокстерьера, раскормленного и умного, по кличке Мушка. Вдруг я заметила короля Альфонсо, который прогуливался по аллее Акаций с испанским послом, под охраной полицейских в форме и в штатском. Я решила устроить им сюрприз, неожиданно выскочив к ним. Спрятавшись за деревьями, я осторожно двинулась вперед. Но когда я уже собиралась их напугать, из зарослей спокойно вышел олень. Старик Мушка, который никогда в жизни не видел оленя, разразился яростным лаем; олень пустился бежать, а Мушка, забыв свою всегдашнюю уравновешенность, бросился за ним в заросли. В результате мне пришлось выйти из укрытия раньше времени. Король Альфонсо, посол, полицейские и я рассыпались под деревьями; мы свистели и звали, пока не вернулся очень взволнованный, тяжело дышавший фокстерьер.

В той же маленькой квартирке я провела несколько тревожных недель после моего отъезда из Швеции. Тогда велась активная переписка между моим отцом и королем Швеции, между моим отцом и царем, между мною и различными родственниками, которые считали своим долгом дать мне совет. Отец совещался с послом Извольским и тогдашним министром иностранных дел Сазоновым, который собирался в Россию из Лондона. Как я тогда была молода и как слепо и безоговорочно верила в будущее!

Именно здесь мне пришлось помучиться с новой французской горничной, которую я наняла после того, как русской горничной Тане пришлось на время уехать лечиться. Новая горничная оказалась личностью устрашающих пропорций, мрачная и решительная. Я послала ее к парикмахеру, чтобы тот научил ее укладывать мои волосы. После двух уроков она решила, что знает все, что ей нужно. В результате как-то вечером перед приемом она вооружилась щипцами для завивки и решительно приступила к делу. Волны, которые она соорудила, стояли дыбом у меня на голове, однако это ее не смутило.

– Такая прическа очень идет мадам. У мадам как будто корона на голове, – заметила она, самодовольно похлопывая «волны» и обозревая в зеркале результаты своего труда. Когда выяснилось, что она сожгла мне половину волос, она реагировала крайне равнодушно.

Все мои вещи и покупки она презрительно критиковала. Судя по всему, она считала меня скупой. Одобряла она лишь то, что приобретала для меня сама.

– Ну вот, – говаривала она с видом превосходства, показывая пару подвязок, – они очень, очень красивые, потому что очень, очень дорогие.

Откровенно говоря, она так меня запугала, что я предупредила ее: через месяц она может быть свободна. На следующее утро она ворвалась ко мне, уже в шляпке и пальто; ее лицо перекосилось от ярости.

– Я не останусь в этом доме больше ни секунды! – театрально воскликнула она и выбежала за дверь.

Вскоре я увидела в окно, как она садится в такси и уезжает. Перед уходом она постаралась переложить и перепрятать мои вещи так, чтобы труднее было найти; почти все утро я бродила по квартире, отыскивая их.

Девушка, которая пришла ей на смену, была австрийкой. Я привезла ее с собой в Россию, а когда объявили мобилизацию, она поспешила уехать, прихватив с собой много моих вещей, что из-за всеобщего волнения обнаружилось лишь гораздо позже.

В конце концов, опыт рождается из противоположностей; их было много в моей жизни, но все, радостное и трагическое, важное и суетное, разыгрывалось в другой плоскости. Повседневная жизнь была мне неизвестна; я не знала, как развиваются отношения между обычными людьми. Мне показалось: правильно, что теперь я должна все узнать сама, понять, чему меня научит новая жизнь.

Глава VI

Париж до и после

После паломничества в Булонь я совершила еще одно, на сей раз в православный храм на улице Дарю, который был центром русской общины еще до войны. На рождественских и пасхальных службах присутствовали сотрудники российского посольства во главе с послом; по воскресеньям в церкви собирались нарядные прихожане. Послушать красивое пение приходили иностранцы.

Каждое воскресенье мы посещали обедню, но входили через боковую дверь в ризницу, где и стояли на протяжении всей службы (в православных храмах алтарь отделен от нефа высокой алтарной преградой, в которой есть двери, предназначенные для священников). В день тезоименитства императора служили торжественный молебен; по такому случаю отец надевал парадную форму и все награды и заходил в храм через центральный вход, он стоял рядом с послом. Их окружала группа французских чиновников и иностранных дипломатов. Прихожане по такому случаю надевали свои лучшие наряды. Мы любовались ими через приоткрытую дверь.

Я вошла через центральные двери, так как не желала пользоваться отдельным входом. Конечно, я понимала, что в храме собрались в основном русские, но меня окружали незнакомые лица, лишь священнослужители были прежние. Старый священник, который много лет был духовником нашей семьи и крестил моих единокровных сестер, еле заметно кивнул, узнав меня в толпе. В то время даже представители одного с нами круга относились к нам с подозрением; хотя они были такими же изгнанниками, как мы, на людях они делали вид, будто не узнают нас. Позже отношения восстановились, но тогда все выбилось из колеи, многие сильно изменились. Даже знакомая парижская атмосфера казалась чужой и враждебной. Не зная, как ко мне отнесутся, я не давала знать о своем приезде никому из наших прежних знакомых. Кроме того, я боялась, что, подробно расспрашивая о нашем побеге, мне слишком живо напомнят о прошлом. Меньше всего мне хотелось вызывать жалость к себе.

Хотя жизнь королевы Марии в Париже протекала совсем не так, как наша, она оставалась единственной, с кем я часто виделась. Тогда она находилась в зените славы и успеха и наслаждалась ими в полном объеме. Над входом в отель «Ритц», где она остановилась, развевался румынский флаг; днем и ночью на тротуаре перед отелем дежурил отряд полицейских. Одетая в новые парижские наряды, пронизанная сознанием собственной важности, красивая, лучащаяся радостью, королева Мария очень отличалась от той, какую я знала во дворце Котрочень. Она без конца ездила на приемы, устраивала званые обеды и ужины, давала аудиенции и в целом развлекалась. Ее фотографировали, о ней писали в газетах, у нее брали интервью, ей грубо льстили, ею пользовались, о ней повсюду говорили. Парижане были довольны. После скудости военных лет это яркое, живое создание являло собой пир для их глаз. Толпа собиралась всюду, куда бы королева ни шла; люди охотно улыбались в ответ на ее лучезарные улыбки.

С помощью кусков старой парчи, индийской вышивки, разных безделушек и мелочей королева Мария преобразила свои апартаменты в отеле, они отражали ее индивидуальность. Парижские магазины, падкие на рекламу, состязались друг с другом, посылая ей самые последние и модные новинки; на ее туалетном столике стояли громадные флаконы духов, всюду можно было видеть корзины и вазы с самыми роскошными цветами.

К тому времени я успела обзавестись более или менее приличным гардеробом и могла появляться в «Ритце», но я была в трауре и носила черные платья, отделанные крепом, и шляпку с черной вуалью. Глубокий траур не позволял мне ходить на вечерние приемы.

Как-то вечером в апартаментах королевы Марии я встретила графиню Ноэль, видную французскую поэтессу. Она была невысокой и худой, с нервными, быстрыми жестами. Беседы с ней отличались занимательностью и яркостью при условии, что она вела в разговоре – то есть говорила она одна. Когда я вошла, королева Мария отдыхала в шезлонге, а графиня сидела у ее ног. Решив, что мы уже встречались, королева не стала нас знакомить. Мадам де Ноэль продолжала говорить. Вскоре разговор зашел о Жоресе, французском социалисте, убитом в начале войны, и графиня выразила сочувствие ему и социалистическим теориям. После этого она заговорила о политическом положении в России и сделала несколько крайне неприязненных замечаний о моей семье. Она заметила, что большевики по справедливости развязали террор, учитывая, что ему предшествовало. Я не могла оставаться равнодушной к подобным словам иностранки; страшные события были еще слишком свежи в моей памяти.

– Мадам, – дрожащим голосом сказала я, – думаю, вы не понимаете, что я – дочь великого князя Павла, которого вы все здесь, по вашим словам, так любили. Всего три месяца назад моего отца убили большевики.

Моя собеседница сильно смутилась; королева попыталась спасти положение, сменив тему разговора.

Подобные случаи происходили тогда очень часто. Люди, жившие в безопасности цивилизованного мира, смотрели на наше положение издалека и судили нас поверхностно, забыв о том, что мы стали действующими лицами в величайшей трагедии новой истории, что наши семьи были практически стерты с лица земли, что мы сами едва успели спасти свою жизнь. Хотя они не имели намерения специально нас задеть, их бестактность тем не менее больно ранила.

Столкнувшись с непониманием, столкнувшись с унижением, мы постепенно приучились смотреть на произошедшее с разных точек зрения, но такой подход требовал времени, усилий и терпения. В Париже перемена в нашем положении стала особенно ощутимой. В России после революции мы все превратились в представителей преследуемого класса. В Румынии ко мне относились как к родственнице королевы. Но в Париже мы считались обычными гражданами, которые жили или должны были жить, как все, и эта «обычность» стала для меня чем-то совершенно новым.

Никогда прежде я не носила с собой денег и не выписывала чеков. Мои счета всегда оплачивали другие – в Швеции главный конюший, в России управляющий конторой моего брата. Я приблизительно знала, сколько стоят драгоценности и платья, но понятия не имела, сколько должны стоить хлеб, мясо, молоко. Я не могла купить билет на метро; я боялась входить в ресторан одна; я не знала, как и что там заказывать и сколько давать чаевых. Дожив до 28 лет, в практических вопросах я была ребенком, и мне пришлось всему учиться с самого начала, как ребенку приходится учиться переходить дорогу, прежде чем он может посещать школу самостоятельно.

Когда нам наконец дали британские визы, я радовалась не только скорой встрече с Дмитрием, но и возможности уехать из Парижа. Оказалось, что в Париже пока невозможно обрести равновесие.

Глава VII

Воссоединение в Лондоне

Поездка в Лондон тринадцать лет назад, около полугода спустя после окончания войны, очень отличалась от того, что происходит сейчас. Поезд из Парижа в Булонь-сюр-Мер на берегу Ла-Манша шел медленно, старомодные неудобные вагоны были переполнены. Город Булонь-сюр-Мер, где сохранилось еще немало военных сооружений, выглядел тихим и заброшенным, словно замок Спящей красавицы времен войны. Ла-Манш мы пересекали на старом, грязном пароходе. Почти всю дорогу мы вместе с другими иностранцами стояли в длинной очереди, дожидаясь, пока нам проштампуют паспорта. Попав в каюту, где сидел чиновник, все подвергались безукоризненно вежливому, но подробному устному допросу, из-за которого чувствовали себя какими-то шпионами. Но в Англии ничто не напоминало о недавних военных действиях; перед нами открывались спокойные, мирные пейзажи, не нарушаемые ни заграждениями из колючей проволоки, ни деревянными бараками. Все казалось красивым и опрятным.

Впервые в жизни я увидела дуврские утесы. Прежде я никогда не бывала в Англии. Впрочем, дорога до Лондона почти не оставила у меня впечатлений; я не могла думать ни о чем, кроме встречи с Дмитрием, которая ждала меня впереди. Чем ближе мы подъезжали к Лондону, тем страшнее мне становилось. Наконец, поезд подошел к вокзалу Виктория. Задолго до остановки я высунулась из окна купе, оглядывая платформу. Поезд остановился. К нам знакомой походкой враскачку приближалась высокая фигура в хаки.

– Дмитрий! – закричала я.

Он развернулся на мой голос. Дмитрий! Ничего не видя вокруг, я пробежала к выходу и спрыгнула на платформу. Наши руки соприкоснулись. Мы молча смотрели друг на друга, внезапно смутившись. Потом Дмитрий осторожно снял фуражку, и мы обнялись. По-прежнему не произнося ни слова, мы смотрели друг на друга. Брат сильно изменился; он больше не был белокожим изящным юношей, которого я провожала на пустом вокзале зимней ночью в 1916 году. На его обветренном лице появились морщины, плечи стали шире. Он возмужал и как будто стал выше ростом.

Первые секунды встречи были заряжены почти невыносимым напряжением. Обстановку разрядил мой муж, который спустился ко мне на перрон и ждал, когда я их познакомлю. Дмитрий порывисто развернулся к новому зятю и тепло пожал ему руку. Как оказалось, один раз они встречались на войне, после какого-то жаркого боя, в миг, когда еще не прошло радостное возбуждение недавней опасности. В такие моменты случайным знакомым кажется, будто они стали друзьями на всю жизнь. Воспоминания о таких моментах никогда не исчезает совсем. Я успокоилась, когда Путятин и Дмитрий принялись вспоминать войну. Они сражались честно, рисковали жизнью ради правого дела. Оба с оружием в руках защищали свою родину. Страдания, которые пришлось перенести потом, трагедии и потери в годы нашей разлуки невозможно было передать никакими словами; слова были бы неуместными, даже отвратительными. Дмитрий носил траурную повязку на рукаве, на мне была креповая шляпка с вуалью; лишь они свидетельствовали о наших шрамах, которые мы показывали друг другу и миру.

С вокзала Дмитрий повез нас в «Ритц», где он поселился после приезда в Лондон. Как я узнала потом, средства у него имелись: сразу после революции он продал свой петроградский дворец. С тех пор российский рубль обесценился, и изначально крупная сумма сильно уменьшилась. Ему пришлось тратить основной капитал. И все же, при расходовании с умом, ему на какое-то время должно было хватить средств на сравнительно скромную жизнь.

В первый совместный вечер мы оба так волновались, что тщательно избегали сколько-нибудь серьезных тем и говорили о пустяках, радуясь, как дети. Заглушая боль, мы непрестанно смеялись и шутили. Если бы мы перестали притворяться веселыми даже на миг, нас раздавила бы тяжесть того, что находилось внутри нас. В первый день мы без слов приняли условия игры. Позже, когда острота первой встречи немного притупилась, нам удалось рассказать друг другу, сначала лишь урывками, а затем подробнее, обо всех наших злоключениях. Впрочем, наше отношение к новой действительности так и не изменилось: мы старались ее высмеивать. Самую важную часть нашей жизни по-прежнему составляло прошлое, наше собственное прошлое; мы напоминали людей, которых грубо разбудили от приятного сна. Мы словно ждали, когда можно будет снова заснуть и соединить разорванные нити. Вспоминая отца, мы говорили о нем как о живом человеке, с которым расстались на время; так же говорили о тете Элле и особенно об императоре и императрице, в чью смерть тогда мало кто верил. Политические и нравственные предпосылки, которые вызвали катастрофу в России, мы никогда друг с другом не обсуждали. После революции нам в основном приходилось слышать пылкие и односторонние оценки, но спорить с ними нам не хотелось, и мы ничего не хотели и не собирались к ним добавлять. Наоборот, нам обоим казалось: лучше подождать, когда песчаная буря обобщений уляжется. Тогда мы сможем яснее понять свое положение и сформулировать непредубежденные собственные мнения.

Дмитрий не только возмужал физически, он очень развился и умственно. Произошедшие с ним перемены и радовали, и огорчали меня. Мало у кого жизнь начиналась так легко и блестяще, как у него. Он владел огромным состоянием, не связанным ни с какой ответственностью; отличался необычайной красотой и обаянием. Кроме того, все знали, что он – любимец царя. Еще до того, как он окончил обучение и вступил в Конногвардейский полк, в Европе не было ни одного молодого принца, более ярко блиставшего в обществе, чем он, – как на родине, так и за границей. Казалось, его жизненный путь вымощен золотом. Все его обожали и потакали ему. Его жизнь была такой ослепительной, что отец, бывало, качал головой, тревожась о том, что готовит для него будущее. Однако, несмотря на его поразительный успех и юношеское воодушевление, которое сочеталось с поверхностной искушенностью, в глубине души он оставался просто ребенком, мальчиком, которого лишили дома, у которого выбили почву из-под ног. Мучаясь от одиночества, в глубине души он был застенчивым и немногословным, очень страдал от вульгарности и распущенности и мечтал наполнить свою жизнь чем-то большим и настоящим.

Сердце мое разрывалось от боли, когда я видела, как ему, лишенному блистательного прошлого, на каждом шагу приходилось сдерживать свое природное великодушие. Тяжело было смотреть, как жизнь безжалостно выдирает яркие перья из его крыльев, которые он только расправил для высокого полета…

Хотя в революцию его жизнь не подвергалась непосредственной опасности, постигшие его испытания казались тяжелее именно из-за того, что он не наблюдал вблизи мерзости революции. В отличие от нас, остававшихся в России, он не был свидетелем распада, разрушения всех принятых норм, предательства, трусости. Мы все видели и все прошли, ничто не могло нас удивить. Мы были готовы к материальным трудностям. А его путь только начинался. После двух с лишним лет, проведенных рядом с Марлингами, под их надежной защитой, он вынужден был все начинать сначала в одиночку. Кроме того, люди, которые окружали его, находились в том же положении, что и он, люди с расстроенной психикой. Их переживания были ему непонятны, но окружающие охотно делились с ним своими личными катастрофами. А для того чтобы прочно стоять на ногах, крайне важно в создавшемся положении не жалеть себя. Дмитрий держался особняком, молча принимал удары и подмечал нюансы и различия.

Его прежнее существование в России делилось на весьма насыщенную службу в Конногвардейском полку и светскую жизнь; во время войны, находясь в Ставке императора, он наблюдал многое из происходившего изнутри. В Персии у него появился досуг, когда он усиленно развивался: он много читал и изучал те предметы, которые выпали из его блестящего, но несколько одностороннего военного образования. Он очень внимательно следил за происходившим в недавнем прошлом. Снова встретившись, мы поняли, что наше душевное развитие шло примерно одинаково. Мы пытались решить одни и те же задачи, и каждый из нас по-своему приходил к тем же выводам. Не различалась и наша точка зрения на революцию. Мы готовы были признать свою долю ответственности за ошибки прежнего режима. Полнейшее взаимопонимание по большинству вопросов стало для нас источником великого утешения.

Хотя Дмитрий не подвергался непосредственным опасностям в революцию, он не был избавлен от порожденных ею тревог. В Персии, где он очутился вскоре после того, как на родине все начало разваливаться, он был практически отрезан от России, особенно от Петрограда, где жили мы с отцом. В прошлом году он не получал от нас никаких вестей. Скудные сведения, которые ему удавалось раздобыть, поступали от беженцев из России; они были неточными и запоздалыми. Хотя мне удалось в письме сообщить ему о свадьбе, с тех пор прошло много времени, и он не знал о нашем бегстве за границу.

Ближе к концу 1918 года сэра Чарльза Марлинга отозвали из Персии, так как его собирались назначить на новый пост, и Дмитрий, которого ничто не держало в Персии, решил вместе с Марлингами ехать в Англию. Тогда добраться до Англии можно было только через Месопотамию. Дорога оказалась долгой, жаркой, утомительной. Наконец они попали в индийский Бомбей, где сели на британское транспортное судно, на котором в Англию возвращались войска. В то время в Бомбее свирепствовал тиф; эпидемия разразилась и на борту судна. Дмитрий заразился одним из первых. Он болел тяжело, как и многие другие. На небольшом переполненном судне почти не от кого было ждать помощи. Лекарств почти не было; разумеется, не было сестер милосердия. На все судно имелся лишь один молодой врач. Дмитрию повезло больше, чем другим, потому что за ним ухаживал его русский ординарец. Леди Марлинг и ординарец по очереди, днем и ночью, дежурили у его постели. Сам Дмитрий сохранил смутные воспоминания о своей болезни. Он упорно цеплялся за жизнь, и казалось, что выкарабкается. Но потом произошел случай, после которого он не только потерял мужество, но и утратил всякое желание продолжать борьбу.

Однажды жаркой ночью, когда он задремал в своей тесной, душной каюте, ему приснился странный сон. В дальнем углу каюты в воздухе висела маленькая человеческая фигурка, которая показалась ему знакомой. Вглядевшись в полумраке, он узнал меня. Дмитрий увидел, как я маню его пальцем. Во сне он решил, что я, наверное, умерла и явилась за ним. Что-то в нем тогда надломилось; ему показалось, что он медленно уплывает. Ощущение нельзя было назвать неприятным. Он потерял сознание. Леди Марлинг, которая сидела рядом с ним, вдруг заметила, как он побледнел. Дышал он поверхностно, пульс замедлился и едва прощупывался. Она сразу же послала за врачом. Вбежав в каюту, врач мгновенно понял, что у пациента коллапс. Нельзя было терять ни секунды. Очевидно, у молодого врача не было под рукой никаких подходящих средств для реанимации – а может, он просто растерялся. Он сделал единственное, что в тот миг пришло ему в голову: схватил Дмитрия за плечи и сильно встряхнул.

– Очнись, очнись! – что было сил кричал он.

Не приходя еще в себя, Дмитрий услышал голос, который доносился откуда-то издалека. По его словам, именно тот призыв вернул его к жизни. Но процесс выздоровления затянулся и был крайне болезненным. Он утратил желание жить, и в следующие дни доктору и леди Марлинг пришлось бороться за него. Несколько раз они оставляли надежды на его выздоровление. И все же постепенно и очень медленно он начал приходить в себя. Когда Дмитрий рассказывал, что с ним было, мы сравнили даты и пришли к выводу: должно быть, его сон совпал с худшими днями моей «инфлюэнцы». Когда судно пришло в Порт-Саид, Марлинги решили сойти на берег и вместе с Дмитрием провести несколько недель в Каире, где он мог поправляться в удобной обстановке. Он по-прежнему был так слаб, что его пришлось нести на берег на носилках.

В Каире он начал быстро выздоравливать и вскоре смог передвигаться самостоятельно. В нем проснулся интерес к стране, которую он посетил впервые. В начале января 1919 года Марлинги и Дмитрий покинули Египет. Они приплыли в Марсель и на поезде поехали в Париж. Уже несколько месяцев Дмитрий ничего не знал о происходящем в России. Воспоминания о том странном сне не давали ему покоя. Едва попав в Париж, он тут же отправился в дом отца в Булони и побеседовал со старым привратником. Хотя Гюстав почти ничего не знал, то немногое, что было известно, очень встревожило брата. Гюстав сообщил, что великий князь Павел Александрович в тюрьме, княгиня Палей и девочки в Петрограде, о моей судьбе и о судьбе молодого князя Палея ничего не известно. Дмитрий был потрясен; ему казалось, будто земля уходит у него из-под ног. Он уже знал, что Россия охвачена террором; возможно, отец еще жив, но Дмитрий не надеялся увидеть его, ведь он находился в большевистской тюрьме. О моей судьбе он не смел и думать. Хотя революция лишила его многого, вплоть до того дня она оставалась просто словом, пусть и страшным, как было для меня до того дня в Пскове, когда я услышала об отречении императора. И вдруг он с ужасом осознал подлинный смысл происходящего. Брат не помнил, как вышел из сторожки Гюстава, как вернулся в отель. Он был ошеломлен; ему казалось, что всему настал конец. Страна, семья, все самое дорогое в его жизни ушло безвозвратно! Он остался совсем один, без крыши над головой.

Подробности, которые он постепенно узнавал по приезде в Англию, его не успокаивали. Вдобавок весть об убийстве царской семьи получила более или менее официальное подтверждение. Он впал в отчаяние и не знал, что бы с ним было, если бы месяц спустя ему не передали мою телеграмму из Румынии. Он избегал напрямую говорить о тех днях, и я поняла, что он выстрадал, лишь благодаря догадкам, вскользь оброненным фразам и позднейшим рассказам леди Марлинг. Потом распространилась весть о гибели нашего отца. Сначала Дмитрий прочел о ней в газетах; затем известие подтвердило Министерство иностранных дел. Не представляю, что бы он делал в то время без Марлингов. Даже родные отец и мать не могли бы проявить к нему больше сочувствия и больше заботиться о нем.

Мы с Дмитрием говорили часами, сидя в маленькой бело-красной гостиной, которая разделяла наши комнаты в отеле. В такие минуты нам удавалось забыть почти обо всем, о зловещей действительности и о том, что нас окружало. Став бездомными, мы радовались тому, что мы вместе. Однако вскоре оказалось, что жить в отеле нам с мужем не по карману. Пришлось искать жилье подешевле. Я нашла небольшую меблированную квартиру на Беркли-стрит, в которую мы переехали, но по-прежнему приходили обедать в «Ритц» и часто виделись с Дмитрием.

Глава VIII

Драгоценности и проза жизни

Жизнь в Лондоне, где я оказалась впервые, принесла облегчение после печальных и ужасных дней в Париже. Так как я не знала, как жилось в Лондоне до войны, и не могла сравнивать, я отдыхала в атмосфере, где все дышало миром и почтением к традициям. Мало-помалу прежние знакомые, с которыми мы виделись в континентальной Европе, узнавали о моем приезде и навещали меня; но королевская семья, наши близкие родственники, хотя и знали нас весьма поверхностно, не уделяли нам особого внимания, даже наоборот, скорее избегали нас. Несомненно, на то у них имелись веские причины. Англия еще не знала, чем обернется русская революция. По общему мнению, в случае падения большевиков к власти вернулись бы те, кто возвысился после падения прежнего режима – социалисты Керенского. К ним и к их политическим воззрениям Англия относилась неоднозначно, однако снисходительно. Нам же не предлагали ни помощи, ни поддержки; к счастью и для нас, и для наших английских родственников, мы находились еще не в том положении, чтобы просить их о помощи.

Когда я приехала в Лондон, Марлингов там не было. Сэра Чарльза назначили послом в Копенгагене, и он уже отбыл к месту службы, взяв с собой семью. Однако вскоре леди Марлинг вернулась в Лондон по делам, и мы с ней познакомились. Тогда она была всецело захвачена своей благотворительной деятельностью – она помогала русским беженцам в Финляндии. Мы очень привязались друг к другу, и впоследствии несколько лет Люсия была нашим лучшим другом. Пять лет назад она погибла в автомобильной аварии; нам с Дмитрием очень ее недостает. Я не знаю более великодушного человека, чем она; только под ее крышей мы находили домашний приют.

Прибыв в Лондон, я наладила связь с княгиней Палей. После гибели отца ей удалось уехать в Финляндию, куда она заранее отправила моих единокровных сестер. Сразу после бегства из России ей пришлось перенести очень серьезную операцию по поводу рака груди. Как я услышала впоследствии, болезнь развивалась последний год довольно неожиданно, но до самого последнего времени она не страдала. После всех испытаний, выпавших на ее долю, после ареста и гибели отца, после побега она чувствовала себя беспомощной и больной; но операция как будто прошла успешно. Мы с ней начали переписываться, однако увиделись лишь год спустя.

Весной того же года в Лондон из Стокгольма приехали шведские кронпринц и кронпринцесса; они привезли подробные известия о моем старшем сыне и о моих драгоценностях. Леннарту исполнилось десять лет. Главным образом он находился на попечении своей бабушки, королевы, которая его обожала. К счастью, мне не приходилось беспокоиться о его материальном благополучии. Перед отъездом из Швеции я передала ему значительную часть моего состояния, которую перевели в Швецию из России перед самой войной. Кроме того, я оставила ему дом, который построила в Стокгольме. Я понимала, что после моего второго замужества о воссоединении с сыном какое-то время не могло быть и речи, но кронпринц обещал, что мне позволят видеться с ним, когда все успокоится и можно будет выбрать подходящее место для встречи.

Впервые после развода я снова вступила в контакт с представителями шведской королевской семьи. О кронпринцессе у меня сохранились самые приятные воспоминания. И все же, когда она дала знать о своем намерении повидать меня лично и привезти мне мои драгоценности, ее слова застали меня врасплох. Мы встретились в моей маленькой квартирке, и я была потрясена, увидев, как она изменилась после нашей последней встречи. Она очень похудела и постарела. Будучи по рождению английской принцессой, она пережила много тягот во время войны, ведь шведы не особенно сочувствовали союзникам. В таких сложных условиях кронпринцесса взяла на себя много обязанностей, возникших в связи с войной. В числе прочего она основала бюро для розысков британских узников германских лагерей и распределение между ними продовольствия. При первой встрече мы обе смущались. Кронпринцесса выказала мне много доброты во время своего пребывания в Лондоне, и нам удалось обсудить многое, о чем в прошлом даже не заикались. Тогда мы с ней виделись в последний раз. Год или два спустя она умерла после непродолжительной болезни, оставив много детей. Шведский народ горько оплакивал ее; шведы научились любить и ценить ее. Драгоценности же она привезла из Швеции в том же виде, в каком их доставили туда из России. Мы замаскировали их, чтобы спрятать от большевиков на тот случай, если наш петроградский дом будут обыскивать. Проявив изобретательность, мы спрятали драгоценности в чернильницах, пресс-папье, в свечах под фитилями. К счастью для меня, шведы, получив посылку с непонятными предметами, поверили в то, что, как им сказали, там спрятаны мои драгоценности. Я крайне изумилась, когда получила их назад. Драгоценности извлекли из тайников – некоторые с большим трудом – и поместили в банк. И вот, поняв, что деньги заканчиваются, мы решили продавать драгоценности, которые оставались нашим единственным средством.

Тогда я совершила первую крупную ошибку, что стало лишь началом целой вереницы ошибок, сделанных из-за неопытности и остатков иллюзий. Мы еще воображали, что большевистский режим вот-вот падет – либо рухнет сам по себе, либо в результате борьбы с красными. Мы не строили планы на далекое будущее, не стремились обосноваться в Лондоне более или менее постоянно, считая его лишь временным пристанищем. Деловые люди, среди них знаменитый полковник Бойл, которому удалось организовать наш отъезд из Одессы, советовали мне устроить аукцион у «Кристи» и продать мои драгоценности разом; так у меня образовался бы капитал, который позволил бы мне жить если не в роскоши, то, по крайней мере, безбедно. Но я и слышать не желала о подобных мерах и решительно возражала советчикам. Драгоценности я ценила главным образом благодаря связанным с ними воспоминаниям; подавляющая их часть перешла ко мне по наследству, и мне всегда казалось, будто мне лишь доверили их на время, до конца жизни, и мой долг передать их дальше, моим потомкам. Все эти тиары, браслеты и броши в старомодных оправах были единственной осязаемой нитью, которая связывала меня с прошлым величием, с жизнью моих дедов и прадедов. Всякий раз, вынужденная расставаться с тем или иным украшением, я вспоминала его историю, и, когда передавала его в руки покупателя, с ним уходил кусочек прошлого. Я оценила мудрость данных мне советов, когда было уже поздно и количество моих драгоценностей до такой степени сократилось, что невозможно было что-либо спасти. Вскоре парижский рынок оказался перенасыщен русскими драгоценностями. Как правило, их владельцы напрасно надеялись на их большую ценность. Парижские ювелиры точно знали, кому принадлежат самые ценные гарнитуры или коллекции камней; когда они выставлялись на продажу, ювелиры сговаривались не перебивать друг другу цену. Таким образом, самые драгоценные вещи уходили практически за бесценок. Постепенная продажа моих украшений, которая продолжалась несколько лет, остается одним из самых болезненных переживаний моей жизни в изгнании.

Я начала продавать свои драгоценности с рубинов, которые не были связаны у меня с важными воспоминаниями. Помню день, когда мы с мужем стояли перед ювелирным магазином на Бонд-стрит; с нами пошел полковник Бойл. В кармане мужа лежали рубины, завернутые в вату и папиросную бумагу. Меня смущала мысль, что придется входить в магазин и предлагать что-то на продажу; прежде такого со мной никогда не случалось. Наконец, я набралась храбрости и вошла. Бойл последовал за мной. Мы попросили пригласить владельца. Последовала сцена, которая впоследствии повторялась столько раз, что со временем стала для меня вполне привычной. Путятин извлек из кармана драгоценности, их развернули, и ювелир подверг их тщательному осмотру. Он морщился, словно осмотр был ниже его достоинства. Его пальцы, его глаза пробегали по камням, по податливым, нежным холмикам, как муравьи по цветочной клумбе. Все происходило в полном молчании. Если мы считаем, что камни обладают большой ценностью, мы, разумеется, сильно заблуждаемся. Так нам неизменно говорили повсюду. Они оказывались либо слишком большими, либо слишком маленькими, граненными там, где их не следовало подвергать огранке, и наоборот, и никогда у нас не было полного гарнитура. Времена сейчас тяжелые, никто ничего не покупает… Однажды в крупном ювелирном магазине в Париже, когда я продавала одно очень дорогое для меня украшение, в зал вышел отец владельца, дрожащий старик, о чьем существовании никто не подозревал. Несомненно, его позвали, чтобы я не сомневалась в порядочности фирмы. Сын почтительно, но решительно объяснил мне, как мало выгоды он получит от сделки; он готов купить у меня вещь, но только ради того, чтобы доставить мне удовольствие. Временами он поглядывал на отца, ища поддержки, и старик молча и серьезно одобрительно кивал, хотя было ясно, что он не понимал ничего из происходящего. Семейная сцена разыгрывалась из-за вещи, которую им очень хотелось купить. После многочисленных вздохов, заверений в почтении и жалоб на нынешние трудности они назвали мне непомерно низкую цену. Я вышла от них в отчаянии, кипя от отвращения. Ту вещь я им так и не продала, хотя прежде они получили от меня много других. В конце концов я продала украшение знакомым по очень низкой цене; к последствиям этой продажи я вынуждена буду еще вернуться позже, так как они оказались весьма важными.

Но, возвращаясь к нашему первому опыту: увидев, как нерешительно мы ведем переговоры, полковник Бойл вмешался, и дело пошло. Рубины были проданы; мы получили деньги.

Теперь мы могли строить планы на ближайшее будущее. Мы найдем место, где можно будет поселиться всем вместе, и муж поедет в Румынию за нашим сыном.

Как-то летом мы вернулись после выходных, проведенных за городом, и стали разбирать почту. Я увидела письмо от свекрови. Она регулярно писала нам раз в неделю, сообщая о мальчике, и до последнего времени его состояние неизменно было превосходным. Предыдущее письмо, правда, было не таким радостным, но в нем не было ничего тревожного. Хотя письмо было адресовано мужу, я вскрыла его сама. С самой первой фразы я поняла: что-то случилось. Меня охватил ужас. Наскоро пробежав первую страницу с длинным вступлением, я перешла ко второй странице и прочла в самом конце ее страшное известие. Наш сын умер.

Как безжалостно смерть преследовала нас! Неужели она истребит нас всех?

Нашему сыну исполнился ровно год. Он стал четвертым близким мне существом, которого я потеряла в течение нескольких месяцев. Письмо с известием о его смерти почти не содержало подробностей, и о том, как все произошло, мы узнали лишь впоследствии. Мальчик был здоровенький, регулярно набирал вес и хорошо развивался. Но летом, когда началась жара, он подхватил кишечную инфекцию. Вначале болезнь не внушала беспокойства, но внезапно, за один день, ему стало резко хуже, начались судороги, и он умер. Ничто не могло описать отчаяния его бабушки и дедушки. В силу какого-то психологического искривления характера я стеснялась новой беды и скрывала страшную новость от всех лондонских друзей, знал только Дмитрий. Я боялась новых изъявлений сочувствия и стремилась их избежать. Мне не хотелось казаться олицетворением трагедии.

Груз у меня на сердце стал тяжелее, хотя я и без того была так подавлена смертью отца, что чувствительность моя притупилась. Много лет после того я не могла даже реагировать на радость. Казалось, во мне что-то выгорело.

Глава IX

Домашние хлопоты

Прошло лето; наступила осень. Ничто меня не интересовало. Безразличная ко всему, я избегала общества; я по-прежнему носила траур и не желала думать ни о чем, кроме своих горестей. Хотя после смерти сына я не строила никаких определенных планов, осенью мы решили поселиться вместе с Дмитрием. Мы считали, что так, во-первых, удастся сократить расходы, а во-вторых, нам будет веселее. Из маленькой квартирки мы переехали в снятый мною дом не в самом престижном квартале Лондона.

Мне пришлось вести хозяйство, то есть делать то, чем прежде я никогда не занималась. Надо было обсуждать со слугами то, в чем я совершенно не разбиралась. И нанять прислугу тоже нужно было мне, и составить меню… Мне казалось, что я должна проверять, вытерта ли пыль с крышки фортепиано и натерт ли паркет. Справлялась я из рук вон плохо. Я ничего не смыслила в домашнем хозяйстве, и все подробности ужасно беспокоили и раздражали меня. Дом оказался слишком велик для нас; когда наступила зима, серая и промозглая лондонская зима, оказалось, что дом невозможно прогреть. Конечно, в нем не было центрального отопления, а открытые камины не способны были прогреть просторные помещения. Часть комнат пришлось закрыть, чтобы не переплачивать за уголь – цены на уголь меня очень тревожили. По ночам мы лежали не только на холодных, но и на сырых простынях; по утрам в спальне было так холодно, что вылезать из постели было сродни подвигу. Дни и вечера мы проводили в той комнате, которую могли протопить, то есть в кабинете Дмитрия, где мы топили не переставая. В то время мое мнение о прославленном английском комфорте было не слишком высоким. Приятным исключением в тех условиях служила горячая ванна, но даже это кратковременное удовольствие вскоре оказалось для меня испорчено. Ванная комната была оклеена обоями, и через несколько недель обои начали отклеиваться, отставать от стен. Скоро они повисли клочьями. Наша хозяйка, жившая в соседнем доме, считала нас какими-то татарами-кочевниками и зорко следила за всем, что у нас творилось. При виде ванной она пришла в ужас и велела принимать ванны при открытом окне. Я оказалась не готова к последствиям; последовав ее распоряжению, тут же подхватила тяжелый бронхит. После того, как мы съехали, хозяйка подала на меня в суд за то, что я устроила у нее в доме турецкую баню.

С прислугой я не справлялась. Со слугами-англичанами мне еще повезло, но у нас было и двое русских слуг, и иностранцы либо ссорились с местными, либо, напротив, слишком хорошо ладили. Старая горничная, которую я привезла с собой из Одессы, очень старалась помочь, но в силу возраста пользы от нее было немного. Не зная ни слова ни на одном языке, кроме родного, она постоянно всего боялась и демонстрировала крайнюю беспомощность. Более того, и сообразительностью она не блистала.

Однажды, когда мы еще жили в «Ритце», у нее разболелись зубы, и мой муж повез ее к зубному врачу на автобусе. Перед тем, как оставить ее, он записал для нее на бумажке название и адрес отеля. Однако она отказалась от записки, заявив, что без труда отыщет дорогу домой по рельсам. Так как прежде она ни разу не видела автобуса, она приняла его за трамвай и страшно перепугалась, узнав, что автобус не ходит по рельсам.

Ординарец брата, который находился в его доме какое-то время до начала войны и стал его камердинером, вдруг решил, что именно он будет управлять слугами, причем управлять в соответствии с собственными представлениями. Пока мы жили в Кенсингтоне, он считал наш дом дворцом, а себя – мажордомом. Все должно было делаться в соответствии с освященными временем старинными традициями; он не одобрял нашей, как он считал, неуместной простоты. Он не мог понять, что традиции стали роскошью, которая значительно превосходила наши теперешние возможности. И все же он по-своему был предан Дмитрию и мне, хотя его преданность была примитивной и ревнивой. Путятина он терпеть не мог и, несмотря на многочисленные суровые выговоры брата, никогда не скрывал своего отношения; он не мог простить Путятину мезальянса, каким он считал наш брак.

Какое-то время я храбро, хотя и неуклюже, противилась его попыткам управлять домом, а потом сдалась; даже если результаты его правления становились для нас дорогостоящими, мне жилось проще. Я лишь начинала осваиваться в роли экономки, и, поскольку с тех пор у меня всегда был отдельный дом, пусть и маленький, мне неизменно приходилось вести хозяйство. Все повторялось. Должна признаться: хотя за долгие годы я многому научилась, не думаю, что когда-нибудь научусь быть экономкой.

Справившись с домашними хлопотами, я могла заняться другими делами. Вначале их оказалось на удивление мало. С 1914 года я жила в атмосфере, совершенно противоположной праздности. Во время войны я тяжело работала, учась в подлинном смысле слова и многое узнавая о жизни. В годы революции наша жизнь свелась к борьбе за существование. Все это требовало крайнего напряжения сил. На целых пять лет пришлось забыть о всякой утонченности; я не слышала музыки, не видела ни одной картины, не была в картинной галерее или в театре, не следила за современной литературой. Простота моего существования была почти аскетической. Я совершенно охладела ко всему мирскому; условия и обстоятельства, к которым я вынуждена была применяться, я находила мелочными и суетными. Я не видела больше смысла в бурной деятельности; я разучилась строить планы; мой горизонт сузился настолько, что угрожал меня задушить. Слишком я была подавлена горем, слишком измучена, чтобы попытаться преодолеть новые барьеры, которые вновь воздвигались вокруг меня. Поскольку я не могла поступить иначе, я принимала их, вернее, старалась принять. Кроме того, мне казалось, что от принятия этих ограничений во многом зависит мое семейное счастье, а мне хотелось радоваться хоть чему-то, хотя бы мелочам.

Но как я могла распорядиться своим свободным временем? Изучать живопись, возобновить рисование? Нет, эти увлечения остались в другом периоде моей жизни, в периоде, который умер. Едва ли мне хватило бы смелости его оживить. Как это случается часто, в силу своего положения я очень скоро нашла себе занятие, пусть и не совсем интеллектуальное, но на время удовлетворившее мою жажду деятельности.

Хотя тогда я по-прежнему считала наше изгнание временным, тем не менее меня беспокоило наше будущее и отсутствие средств существования; меня тревожило, что никто из нас не работал. В простоте своей я воображала, что исправить положение достаточно легко; я пойду работать сама. Что касается Дмитрия и моего мужа, которые получили военную подготовку и служили в армии, для них было очень мало возможностей найти такой род занятий, который поддержал бы нас в настоящем и впоследствии позволил бы нам жить с комфортом. Для женщины все несколько проще, она может работать руками.

С детства меня учили шить, вышивать и вязать; я решила, что настала пора применить полученные навыки. В том году в Лондоне вошли в моду вручную связанные свитеры и даже платья. Вот где я увидела для себя отличную возможность! Я купила шерстяную пряжу и спицы, а вместе с ними карточку с инструкциями, как связать свитер. Первый свитер, который я связала, оказался таким большим, что никуда не годился. Я произвела новые расчеты и начала заново; на сей раз с размером я угадала лучше, но осталась недовольна качеством вязки. Поэтому второй свитер я оставила себе. Постепенно я набралась опыта и наконец сочла свою работу достаточно хорошей, чтобы предложить ее на продажу. Я поинтересовалась, где можно продать мое вязанье, и мне дали адрес, куда я явилась, сунув под мышку бумажный пакет со своим свитером. Хотя владелица магазина понятия не имела, кто я такая, цель моего прихода ее изумила. Я развязала пакет, разложила перед ней свое произведение и, пока она его осматривала, стояла, затаив дыхание. Она купила свитер за двадцать один шиллинг и заплатила мне наличными, кроме того, попросила принести ей еще. Я всегда слышала, что первые заработанные деньги волнуют так, что с этим мало что сравнится. Я радовалась, что мое произведение понравилось владелице магазина и она захотела получить другие свитеры, но деньги меня не волновали. Более того, я чувствовала себя виноватой; работа казалась мне нетрудной и недостойной такой высокой цены; мне казалось, что я обкрадываю других, которые нуждаются больше, чем я. Забыв положить деньги в сумочку, я вышла из лавки, так и сжимая их в руках.

Я продолжала вязать свитеры на продажу; связала даже несколько платьев. На свитер у меня уходило четыре-пять дней, на платье – от восьми до десяти. За платье я получала чуть больше двух фунтов. Вязала я целыми днями. Я вставала рано и работала до завтрака; брала с собой вязанье к столу и вязала между переменами блюд; я вязала в поезде и за чтением.

Я выдумывала все новые уловки, которые экономили время. Вся жизнь превратилась в «ряд лицевых, ряд изнаночных», и мои муж и брат все больше ненавидели мои спицы. Несмотря ни на что, я никогда не зарабатывала больше шести с лишним фунтов в неделю, что представлялось совершенно бесполезным; мои заработки были каплей в море. В конце концов я бросила это смехотворное занятие и обратилась к другому.

Мой гардероб, который после пребывания в Румынии состоял из случайно собранных вещей, настолько обветшал, что нуждался в серьезном внимании. Хотя мы по-прежнему жили очень скромно, я больше не могла избегать контактов с людьми, как до тех пор. Хотя я не шла на сближение первой, люди начинали постепенно проникать в мою жизнь. У Дмитрия появилось много новых друзей; старые знакомые делались настойчивее, и я вынуждена была выйти из полного уединения летних и осенних месяцев. Насколько я помню, к тому времени я уже желала восстановить отношения с прежними знакомыми, но, пока не прошло года со смерти отца, я отказывалась от приглашений на званые ужины и походов в театр. Прошел год, и у меня больше не было предлога избегать встреч. Общение, пусть даже и в неофициальной обстановке, не только доставляло радость; встречи требовали и материальных затрат. Попросту говоря, мне нужна была одежда. Но мне казалось, что я не имею права обременять наш бюджет счетами от портних. Поэтому я решила попробовать шить себе одежду самой.

Я нашла журнал, посвященный шитью дамского платья, и внимательно его изучила. Затем приобрела несколько бумажных выкроек и отрез материи. Сейчас я уже не могу сказать, с какого платья я начала и как оно выглядело в готовом виде; помню лишь, что, когда я сделала первый разрез большими портновскими ножницами, мною овладело дурное предчувствие. Ножницы и большую коробку булавок я купила вместе с материей. Так как у нас не было достаточно большого стола для раскроя, я кроила на полу; у меня не было и швейной машинки, и все швы приходилось выполнять вручную. Моей русской горничной не хватало сообразительности, и она не могла подгонять куски. Пришлось призвать в помощь мужа. Стоя перед зеркалом, я объясняла ему, что он должен сделать, но иногда ему приходилось действовать на свой страх и риск, ведь я не видела себя со спины. Я так волновалась, что даже не замечала боли от бесчисленных уколов булавками. За первой попыткой последовали другие; наконец, мне удалось скопировать черное вечернее платье модного дома Калло с юбкой из многослойного тюля, которое на время дала мне приятельница. Впервые я надела это платье, когда меня пригласили на официальный званый ужин. Войдя, я украдкой смотрела на лица других приглашенных женщин. Заметили ли они во мне что-то странное? За вид спереди я была более или менее спокойна, но как спина? На всякий случай я старалась как можно реже поворачиваться к другим гостям спиной. Но все сошло неплохо; к концу ужина я забыла, что на мне платье, сшитое мною собственноручно, тогда как остальные гостьи пришли в произведениях Уорта, Вионне или Калло.

Позже я стала довольно опытной в такого рода рукоделии; в течение ряда лет я сама шила почти все свои платья и все нижнее белье. Кроме того, я шила платья и белье также на заказ, для приятельниц. Я дошла до того, что сумела сшить нарядную домашнюю куртку для мужа; он носил ее не только из уважения к моему труду, но и потому, что в ней ему было удобно. Дмитрию я сшила роскошный халат, расшитый стайками синих птичек на черном фоне. Этот халат он носил много лет; всякий раз, видя его в нем, я бывала польщена. Куда меньше мне повезло с попыткой сшить для него пижаму. Я собиралась сшить шесть пар, но после первой пары, которая получилась удачной, что-то пошло не так: рукава и брючины оказались слишком коротки. Дмитрий, конечно, носил мои пижамы, но никогда не упускал случая привлечь мое внимание к их недостаткам.

Позже я даже научилась шить шляпы, но не зашла дальше подготовительных этапов. При изготовлении шляпок, которые носили в то время, требовалось много клеить и нанизывать на проволоку, что испытывало мое терпение и подточило мой энтузиазм.

Все эти наивные попытки заработать деньги прямо или косвенно путем экономии ничем не кончились. В редкие минуты просветления, когда меня одолевала тревога, я понимала, насколько мы беспомощны. В глубине души я постоянно думала о работе, но о такой работе, которая бы по-настоящему приносила прибыль. К тому времени пришлось продать второй ювелирный гарнитур, с бирюзой.

Тем временем Дмитрий, чтобы не оставаться праздным, занялся изучением политической экономии и социологии. За последний год он очень повзрослел и посерьезнел и потому живо впитывал знания. Его очень интересовало то, чем он занимался и что читал; в то время он много работал. Муж совершенствовался в английском.

Прежде чем окунуться в жизнь, где не было места более высоким интересам, я сделала одну последнюю попытку. В начале зимы 1919 года группа русских эмигранток в Лондоне попросила меня организовать мастерскую, в которой шили бы белье и заготавливали бинты для белых добровольческих армий, которые сражались с большевиками на юге России. Я согласилась. Нашли подходящее место, где мы могли работать, хранить и упаковывать вещи, которые изготавливали сами или получали в подарок. Мы собирались почти каждый вечер, кроили и шили одежду, скатывали бинты. Подавляющее большинство тех, с кем я работала, не принадлежали к титулованной части русского общества; одни были такими же недавними беженками, как я, другие успели обосноваться в Лондоне до или после войны. Меня они не стеснялись и в моем присутствии свободно говорили обо всем, а я поощряла их, задавая вопросы. Я пользовалась случаем, потому что мне интересны были их мысли. Я выслушивала разные точки зрения, стараясь вникнуть во все оттенки смысла; я наблюдала. Я изучала психологию моих соотечественниц, желая с их помощью объяснить прошлое и найти надежду на будущее. Однако я не могла обнаружить ничего достойного внимания, ничего нового. Все были так же ошеломлены, как и мы; как и мы, они не строили никаких планов, не собирались отбрасывать прошлое, жили иллюзиями и проедали последние деньги. Они ничем не могли мне помочь.

Однажды, правда, у меня появилась возможность поговорить с человеком, который всю жизнь находился по другую сторону баррикад; но, когда удобный случай представился, я не сумела им воспользоваться.

Чтобы объяснить происшествие, я должна вернуться в прошлое. Как-то ночью в феврале 1905 года, когда в Москве уже начались революционные беспорядки, дядя Сергей и тетя Элла, у которых мы тогда жили, взяли нас с Дмитрием в оперу на благотворительный спектакль. Тогда мы жили в давящей атмосфере страха. В тот вечер группа террористов, замышлявших убийство моего дяди, разместила нескольких своих боевиков на улице, по которой мы ехали в театр. Один из них должен был подать знак при приближении кареты, а другой – бросить бомбу. Первый, увидев в карете нас, детей, испугался, не подал знак и таким образом спас нашу жизнь. Два дня спустя дядя выехал один; в него бросили бомбу, и он был убит.

Впоследствии Савинков, тот самый человек, который пощадил нас, стал очень известен в кругах революционеров. Однако к 1917 году он, будучи идеалистом, понял, что большевики собираются захватить власть. Будучи социалистом, он переметнулся на сторону буржуазии. В конце концов ему, как представителю преследуемых классов, пришлось покинуть Россию, и он очутился в Лондоне. Вышло так, что я была шапочно знакома с человеком, который как-то встретился с ним и в его присутствии упомянул мое имя. Савинков задумчиво заметил: как странно, что дети, чью жизнь он когда-то спас, выросли и стали политическими беженцами, как и он. Он выразил желание встретиться со мной, что мне передали. Его желание было тем поразительнее, что русские, к какой бы политической партии они ни принадлежали, неизменно превращались в пылких сектантов и резко обрывали связи со сторонниками других убеждений, отличавшихся от их собственных. Особенно ярко такое отношение проявлялось к нам даже со стороны представителей буржуазных фракций, которые находились в оппозиции к некоторым идеям прежнего правительства.

Я со своей стороны обрадовалась возможности встретиться с Савинковым. Хотя он был пламенным революционером и наши взгляды на большинство вопросов были прямо противоположными, я не сомневалась, что его тогдашний поступок намекает на возможность человеческих отношений, которые позволят преодолеть пропасть между нами и найти почву для взаимопонимания. Я надеялась, что в память о прошлом он сможет говорить со мной свободнее. Мне не терпелось кое-что узнать о психологии человека, входившего в организацию, члены которой питали такую ожесточенную враждебность к нам как к династии, хотели уничтожить нас, пусть и ценою ужасного риска для себя. Мне было интересно, какие оправдания он находит тому, что творилось в России. Но перед тем, как согласиться на встречу, я решила посоветоваться с мужем. Путятин пришел в ужас при мысли о том, что я собираюсь встретиться с одним из убийц моего дяди. Он, конечно, был прав, но я смотрела на происходящее с другой точки зрения. Муж обвинил меня в праздном любопытстве. В то время мне не хватило красноречия объяснить, почему я хочу встретиться с Савинковым и поговорить с ним. Переговоры оборвались; мы так и не встретились. Позже, мучимый желанием действовать и тщеславием, Савинков по приглашению Советов вернулся в Россию. Но там он долго не прожил. Всего через несколько месяцев после того, как он уехал, пришло известие о его смерти. Большевики писали, что он покончил с собой, но преобладало мнение, что он попытался устроить заговор против режима, в чем он обладал некоторым опытом, и с ним покончили.

Глава X

Эмигранты императорской крови

В первые недели нашего пребывания в Лондоне практически не было других беженцев из России, кроме нас. Потом они начали прибывать, как правило, более или менее многочисленными группами. Первыми приехали вдовствующая императрица Мария Федоровна, ее дочь и внуки. Вдовствующая императрица пользовалась покровительством части британской королевской семьи, ведь она была теткой короля Георга, сестрой его матери, королевы Александры. Императрица Мария Федоровна и еще несколько представителей моей семьи оставались на юге России, пока у них была такая возможность. В Англию их доставил британский дредноут «Мальборо». В то время все ждали нового наступления большевиков на Крым; хотя моих родственников, которые еще оставались там, охранял полк русских офицеров-добровольцев, оставаться в стране им было небезопасно. Несмотря на все пережитые ими испытания, уезжали они неохотно. В Ялту посылали пароходы и грузовые суда, на которых вывозили гражданское население; императрица не позволяла капитану своего корабля поднимать якорь, пока не убедилась, что не забыли никого из ее знакомых.

Ее прибытие в Лондон было окутано тайной; принимающая сторона делала все, дабы избежать публичности. Ее высадили с военного корабля в каком-то порту, где, насколько я помню, ее встретила сестра, королева Александра. Они обе отправились в Лондон поездом. Нам сообщили о времени их прибытия лишь в последнюю минуту. По пути на платформу нас на каждом углу останавливали сотрудники полиции, которым мы обязаны были сообщить наши имена. Нам удалось попасть на перрон с большим трудом. Мы вышли на платформу, когда поезд уже подходил. Сцена, свидетелями которой мы стали, напоминала приемы прежних дней, однако как все отличалось! Не было ни блеска, ни пышности, а самому приему недоставало радушия, пусть даже формального. На переднем плане стояли король и королева с семьей; чуть позади – группа их приближенных. Мы держались в тени. Никаких толп; на вокзале было пусто и очень тихо. Поезд остановился. В первом вагоне у одного окна стояла королева Александра, у второго – императрица Мария Федоровна. Члены королевской семьи поднялись к ним. Обменялись приветствиями; затем все вышли на платформу, во главе с двумя королевами и императрицей. Затем к ним присоединились мы, и императрица, после того, как мы поцеловали ей руку, обратилась к нам с несколькими словами.

Мария Федоровна не слишком изменилась за те два с половиной года, что я ее не видела. Как всегда, она была одета в маленький черный сшитый на заказ костюм и шляпку с блестками. На шее она носили короткое боа из перьев. Она не выглядела ни испуганной, ни расстроенной; она сохраняла полнейшее спокойствие и даже сдержанно улыбалась. Сравнивала ли она свой нынешний приезд с прошлыми визитами? Заметила ли пустоту на платформе, неловкость встречающих, смешанные чувства, с которыми ее приняли? От нас не ускользнула ни одна мелочь, и наши впечатления оказались болезненными.

Королева Александра увезла сестру в свою резиденцию Мальборо-Хаус, где сестра поселилась с ней вместе по ее настоянию. Две сестры, одной за семьдесят, другой под семьдесят, сохраняли девичью преданность друг другу. Она тянулась с детства, когда они жили в Дании, во дворце их отца. Долгие годы сестры ежедневно обменивались письмами или телеграммами; обеим недоставало непосредственного общения во время войны и особенно во время революции, и королева очень беспокоилась за сестру. И вот они снова оказались вместе. Внешне обе выглядели гораздо моложе своего возраста; в светлых волосах королевы и темных императрицы почти не было седины, а их глаза не утратили яркости. Обе были невысокие, гибкие и живые. Они были на удивление активны, быстро двигались и сохраняли интерес к тому, что происходило вокруг них. Те их окружающие, которые не занимались политическими интригами, в ком еще сохранились человеческие чувства, ценили привязанность сестер друг к другу и не сомневались, что обе очень рады воссоединению. Но шли недели и месяцы, и их отношения начали меняться. Две пожилые дамы, день за днем вынужденные находиться в обществе друг друга, не могли не заметить: хотя возраст во многом пощадил их, особенно в части внешних признаков, на самом деле они все же старушки, уставшие от жизни. Их уже почти ничто не объединяло, кроме возраста. Пятьдесят с лишним лет они вели совершенно разный образ жизни с разными, иногда даже противоположными интересами, у них были разные точки зрения на многое. Хотя в прошлом они регулярно встречались, их встречи были короткими и насыщенными другими интересами; кроме того, они могли приезжать и уезжать, когда хотели. Теперь же они оказались привязаны друг к другу. Императрица тяжело переносила глухоту королевы, королеву раздражало вмешательство слуг императрицы в ее упорядоченный распорядок жизни. Пусть и тактично, они жаловались друг на друга; каждая намекала на перемены во внешности сестры. Им недоставало прежнего единства; они не могли понять, какая кошка пробежала между ними, хотя их привязанность оставалась глубокой, как всегда. Публика перешептывалась; разлад между сестрами всех очень огорчал. К счастью для них обеих, по политическим причинам было решено, что императрице лучше покинуть Англию и поселиться в Дании, у себя на родине.

И все же зиму и весну 1919/20 года они провели вместе, и мы с Дмитрием часто посещали их в Мальборо-Хаус. В их обществе не верилось, что в мире многое изменилось. Хотя к тому времени уже просочились известия об убийстве царя и его семьи, и даже официальные лица как будто в том не сомневались, мир еще не получил убедительных и окончательных доказательств трагедии. Слухи достигли ушей императрицы, но она не желала им верить. О своих сыновьях и внуках она говорила, как если бы они были живы, и ждала от них известий. Ее убежденность и вера была столь прочными, что многие считали, будто она получила утешительные сведения. Поползли слухи, один причудливее другого, распространяемые и дополняемые подробностями по мере того, как они передавались из уст в уста. Иногда говорили о каком-то офицере, который приехал из Сербии, а там встретил друга, который, в свою очередь, видел императора собственными глазами. Потом называли человека, который достоверно знал, что императорская семья спасена и спрятана группой сибирских крестьян, принадлежавших к какой-то секте, которые жили в чаще непроходимой тайги, где царская семья находится в полной безопасности. Царя и его близких якобы видели в Китае, Сиаме или Индии. Знакомые знакомых видели письма, получали телеграммы, беседовали с очевидцами и так далее. Наконец, подобные истории приелись; никто не обращал на них серьезного внимания.

Ксения, старшая дочь императрицы, которая приехала в Англию вместе с матерью, жила в маленьком доме, где теснились ее многочисленные сыновья и женская прислуга; все они приехали с ней из России. Улыбающаяся, всегда оживленная и немного смущенная, она бродила по дому, ища хоть немного уединения. С ней мы виделись очень часто; мы ездили в гости к ней, а она к нам.

Князь Юсупов, женатый на ее единственной дочери, покинул Россию одновременно с императрицей и тоже обосновался в Лондоне. Они с женой жили в апартаментах, которые он купил и обставил до войны и в которых останавливался во время прежних частых приездов в Лондон. Феликс пытался восстановить дружеские отношения с моим братом, но его усилия не увенчались успехом. Дмитрий давно знал, что Юсупов нарушил обет молчания, данный при убийстве Распутина. Он не только делился со всеми случайными собеседниками подробностями той ужасной ночи, но даже зачитывал вслух записки, которые набросал после случившегося. Подвальная комнатка в его петроградском особняке осталась точно в том же состоянии, в каком она находилась в ночь убийства. Он обычно показывал дрожащим поклонницам белую медвежью шкуру на полу, которая, по его словам, пропиталась кровью Распутина. К счастью, пятна были уже не видны, когда, не зная, куда иду, я очутилась в подвале и ужинала за тем же столом, где он пытался отравить своего гостя. Легкомысленное отношение к событию, о котором сам он никогда не говорил, вызывала у Дмитрия отвращение; он не мог простить Юсупова за болтовню. Молчание, которое он сам не нарушал, заставляло меня верить, что он так никогда и не пережил эту трагедию, в которой сам он принял участие лишь в надежде предотвратить неминуемую революцию. Дмитрий избегал Юсупова, но мы с мужем продолжали с ним видеться.

Юсупов оказался в те дни самым счастливым и финансово обеспеченным из нас, беженцев. Ему удалось вывезти из России произведения искусства и украшения на весьма значительную сумму; но он, как и мы, жил на доходы от того, что ему время от времени приходилось продавать. В то время он серьезно воображал себя значительной исторической фигурой и постоянно стремился укрепить свое положение. Он лелеял надежду, что сыграл в России важную политическую роль. Его расчеты основывались на дурной славе после убийства Распутина, которую он по ошибке принимал за всеобщую любовь. Он любой ценой стремился к тому, чтобы о нем говорили.

После приезда в Лондон он объявил себя благотворителем русских изгнанников, и в этом отношении добился успеха. В красивом старинном особняке, за который очень много платил, он устроил мастерскую, где занимались тем же, что и в моей мастерской, только в гораздо большем масштабе и в более роскошной обстановке. Однако в его мастерской работали беженцы, чей труд оплачивался. В зале, украшенном золоченой лепниной, стояли раскройные столы и швейные машинки; окна выходили на одну из самых аристократических лондонских площадей. Возглавить организацию попросили одну обладательницу громкого имени и славы. Несмотря на аристократическое происхождение, дама не обладала практическим опытом. Юсупов расшвыривал тысячи фунтов из собственного кармана – часто неразборчиво.

Один или два раза в неделю по вечерам Юсупов устраивал у себя приемы. Эти сборища были довольно неофициальными, там было весело, и приемы затягивались далеко за полночь. Гости состояли из русских, в основном представителей одного с ним круга, но попадались и чужаки, у которых было очень мало общего с его друзьями. Чужаки, на которых общество производило сильное впечатление, обычно знали свое место и старались не привлекать к себе внимания; однако иногда возникали ситуации крайне болезненные для друзей, принявших гостеприимство Юсупова. Однажды перед самым ужином Феликс, который спешил переодеться, положил в стол несколько небольших пакетов с драгоценными камнями и забыл запереть ящик. Когда прием закончился, он вспомнил о пакетах и, заглянув в ящик, обнаружил, что они пропали. История распространилась со скоростью света, и, пока не нашли злоумышленника, гостям, которые присутствовали на вечере, было не по себе. Юсупову как будто нравилось смешивать своих гостей; ему нравилось видеть смущение, с каким чужаков приветствовали его друзья, и наблюдать, как из вежливости к хозяину они пытаются преодолеть барьеры предубеждений и социальные различия. Сам он председательствовал на своих странных сборищах и умело занимал гостей. Его красивая молчаливая жена оставалась лишь зрительницей; судя по всему, она ни о чем не подозревала.

Приемы у Феликса были предназначены скорее для мужчин, чем для женщин, но, поскольку жизнь беженцев была лишена почти всех развлечений, их часто и с удовольствием посещали представители обоих полов. Когда закончился мой траур, дом Юсупова стал почти единственным местом, куда мы ходили по вечерам. Знание моим мужем английского языка в то время было еще недостаточным для того, чтобы он мог свободно общаться с англичанами – моими друзьями и друзьями Дмитрия, и он предпочитал находиться среди людей, которые говорили на его родном языке. Несмотря на молчаливое неодобрение Дмитрия и некоторое смущение с моей стороны, мы с мужем вошли в «ближний круг» Юсупова. Впоследствии мои отношения с Феликсом пережили несколько разных этапов, пока совершенно не прекратились.

Глава XI

«Враги народа»

Все эти месяцы сердцами мы по-прежнему были с Россией, и для нас не было ничего важнее, чем новости о России или вести, приходящие непосредственно оттуда. Нам не верилось, что правление большевиков затянется. Вначале наши надежды питала борьба с красными, которая в одних случаях шла под руководством и при участии союзников, а в других случаях ее вели сами русские. Для союзников внезапный крах в 1917 году русских армий и заметный рост большевистского влияния в стране означали укрепление Германии, и они сражались с красными постольку, поскольку те напрямую угрожали им самим и их интересам. Для русских же борьба с большевиками превратилась в крестовый поход. Борьба поглотила много человеческих жизней, массу сил и огромные суммы денег, и все же всякий раз, когда казалось, что победа близка, что-то неизменно шло не так. Англичане в Мурманске, Колчак в Сибири, генерал Деникин на юго-западе России и генерал Юденич в Эстонии и Финляндии поочередно уничтожали силы большевиков, свергали Советы, учреждали местные правительства. Армии Колчака рассчитывали войти в Москву в июне 1919 года; в октябре Деникин подошел на 200 миль к Москве; Юденич, также в октябре, находился в 10 милях от Петрограда. В то время войска красных нельзя было считать серьезной организованной армией, и все же в тот самый миг, когда они, казалось, вот-вот будут наголову разбиты, они сплачивались, останавливали белых и шли в контрнаступление. Называют самые разные причины упорных неудач белых. Одни говорят об отсутствии стратегического взаимодействия между русскими военачальниками, между военными и гражданскими властями, о неорганизованности и несогласованности действий; другие считают главной причиной провала предательство и ошибки союзнических государственных деятелей и военачальников из-за того, что они не понимали, что происходит в России и что ей нужно.

Борьба велась ожесточенная, безжалостная с обеих сторон; в ней принимали участие не только регулярные армии, но и все гражданское население того или иного региона. Обе стороны отличались жестокостью и мстительностью. В конечном провале Белого движения важную, если не решающую роль сыграло гражданское население. Крестьяне еще не испытали на себе в полной мере лишений нового строя; они верили, что большевики дадут им землю. Надеясь, что их желание исполнится, они не хотели больше никаких перемен. Им внушали, что за белых воюют офицеры, то есть бывшие землевладельцы, чьи имения крестьяне поделили между собой. Они не хотели, чтобы их заставили все возвращать, и боялись репрессий. Красная пропаганда не упускала случая воспользоваться создавшимся положением. Напрасно белые печатали прокламации, в которых крестьян заверяли, что им позволят оставить землю, что она принадлежит им; крестьяне им не верили. Подавляющее большинство крестьян относилось к белым враждебно и сопротивлялось им по мере сил.

Мы жили сообщениями из России и, затаив дыхание, следили за ходом борьбы с большевиками, то преисполняясь надеждой, то впадая в уныние. В России лилась кровь, коммунисты стремились стереть с лица земли целые классы населения. Америка и Европа, которая зализывала свои раны, наблюдали за происходящим, не вникая, а пожар большевизма распространялся все шире и шире, и его искры разлетались по всему миру.

В моей памяти запечатлелись несколько дат, принадлежавших к тому периоду. В октябре мы услышали, что генерал Юденич уже в Гатчине, милях в тридцати от Петрограда. Мы с Дмитрием, надеясь вскоре узнать о падении столицы, не могли усидеть на месте. Мы расхаживали по улицам, ожидая специального выпуска газет. Ждали мы напрасно: новости так и не появились. Провал генерала Юденича после того, как он подошел так близко к цели, стал для нас ужасным ударом.

В ноябре праздновали первую годовщину окончания войны. Лондон ликовал. Целый день войска парадом ходили по улицам, развевались флаги, играли военные оркестры. Мы все трое принимали участие в войне, но нам не было места на празднике победы – точнее, в том, что тогда считалось победой. Вечером в ресторанах и отелях царило шумное веселье, мы же оставались в своих комнатах, и на душе у нас было тяжело.

В январе 1920 года адмирал Колчак, который так успешно наступал в Сибири и с которым мы связывали наши надежды, потерпел военное, политическое и моральное поражение и подал в отставку. В феврале стало известно, что его предали чехи, бывшие военнопленные, интернированные в Сибирь. Они объединились в полки и присоединились к армии Колчака с целью добиться безопасности для себя. При полном равнодушии генерала Жанена, главы французской миссии, адмирал Колчак был передан большевикам и казнен. Колчак сражался дольше остальных; его действия казались самыми надежными. Когда и он в свою очередь потерпел поражение, начало казаться, что никакие действия извне России не имеют в ней шансы на успех.

В определенный период времени армии Колчака занимали Екатеринбург и Алапаевск, где убили царскую семью, тетю Эллу, Володю и их спутников. Несомненно, стремительное наступление белых ускорило развязку. Большевики боялись, что члены императорской семьи, попав во вражеский лагерь, создадут для них дополнительные трудности, тем более что Колчака поддерживали союзники. Несмотря на то что после убийства прошло много месяцев, началось следствие, которое вели настолько тщательно, насколько позволяли тогдашние обстоятельства. Несмотря на трудности, в конце концов удалось с достаточной очевидностью установить, что тогда происходило.

На протяжении почти полутора лет царь, его жена и пятеро детей содержались сначала под арестом, а затем в заключении, в строгой изоляции. Они оставались во дворце лишь в первые месяцы революции. К тому времени, как власть оказалась в руках большевиков, они находились уже в Сибири, где до прибытия представителей Советов их жизнь, пусть и в отсутствие почти всех удобств, была сносной; то есть настолько, насколько может быть сносным существование людей, лишенных всего, в первую очередь, свободы. С приходом к власти большевистских комиссаров все изменилось. Условия содержания царской семьи стали более строгими; их подвергали постоянным унижениям и оскорблениям, не говоря уже о психологической жестокости, которая практиковалась ежечасно и граничила с настоящими пытками[2]. Последние месяцы жизни они провели в маленьком доме в Екатеринбурге, в котором им позволили занять всего две комнаты. В одной жили император, императрица и наследник, а во второй – четыре дочери. Двери комнат, выходившие в коридор, запрещалось закрывать даже ночью. В коридоре постоянно дежурили охранники, которые следили за каждым шагом узников.

Дом был окружен высоким деревянным забором, из-за которого невозможно было взглянуть на небо; в комнатах постоянно царил полумрак. Открывать окна запрещалось; узникам не позволяли ни дышать воздухом, ни делать упражнения. Скудно питаясь и подвергаясь систематическим унижениям, они давно оставили всякую надежду на счастливое окончание их страданий. Вдруг им сказали: из-за попытки их освободить их переводят в другое место.

Неизвестно, что они подумали об этой новости. Их привели в подвал. Императрица не могла стоять – неясно, из-за психического состояния или общего физического истощения. Император попросил для нее стул. Сам он стоял, держа сына на руках, так как мальчик, ослабленный из-за лишений, не мог ходить. Когда в подвал спустили всех членов семьи, их личного врача и слуг, в помещение вошли охранники, закрыли двери и расстреляли всех. Хотя последний этап мучений был кратким, не все жертвы погибли сразу.

В ходе следствия на том месте, где сжигали тела, нашли кости, остатки одежды и драгоценные камни. После тщательного изучения и идентификации было доказано, что останки принадлежат членам царской семьи и тем, кто погиб вместе с ними. Останки сложили в ящики и впоследствии переправили в Европу.

Тела погибших в Алапаевске извлекли из заброшенной угольной шахты. Их поместили в гробы и специальным поездом отправили в тыл. Усилиями родственников (Надежды Маунтбеттен, маркизы Милфорд-Хейвен, и ее брата, герцога Гессен-Дармштадтского) тела тети Эллы и погибшей вместе с ней монахини ее обители были отправлены в Иерусалим, где они сейчас покоятся. Останки других жертв, среди них Володи, поместили в церкви Русской православной миссии в Пекине. Следов еще одного члена семьи – великого князя Михаила, брата царя, – так и не нашли. Его вместе с его секретарем отправили в Сибирь примерно в то же время, что и других родственников, но держали отдельно. По слухам, большевики вывезли великого князя и его секретаря из дома, куда их поместили, и расстреляли в ближайшем лесу. Никаких следов обнаружить не удалось; великий князь Михаил и его спутник исчезли навсегда.

Зимой 1920 года в Лондон прислали ящики с вещами, принадлежавшими Володе и моим кузенам; их нашли в доме в Алапаевске, где они провели последние месяцы жизни. Володиных вещей оказалось немного: двойная кожаная рамка с фотографиями его родителей, небольшой бумажник с денежными купюрами, пожелтевшие письма из дома, несколько безделушек. Рамка и бумажник заплесневели, от них пахло землей. Мы знали, что в плену Володя, писатель и поэт, много работал, но никаких рукописей в ящиках не оказалось.

Вместе со списком предметов прислали фотографии тел, извлеченных из шахты. Когда я увидела первый снимок, уже не могла смотреть на остальные.

В начале весны 1920 года княгиня Палей, которая после бегства из Петрограда находилась сначала в Финляндии, а потом в Швеции, написала мне, что весной она приедет в Париж по имущественным делам моего отца. К тому времени она уже оправилась после операции. Мне не терпелось ее увидеть, и мы с мужем решили ехать в Париж.

Мы с княгиней Палей встретились в «Ритце», где она остановилась. Когда я подошла к двери ее номера, колени мои дрожали так сильно, что я не знала, сумею ли переступить порог. С трудом войдя, я никого не увидела в гостиной. За приоткрытой дверью спальни двигалась какая-то фигура в черном.

– Кто там? – услышала я испуганный голос.

– Это я, Мариша, – ответила я.

Тогда она вышла. Ее лицо было смертельно бледным, полупрозрачным. Она очень постарела; в черной вдовьей одежде, отделанной крепом, она как будто стала меньше ростом, усохла. Мы бросились друг другу на шею и молча зарыдали. В тот день мы говорили мало; никакие слова не могли выразить наших чувств или принести утешение.

Я приходила к ней каждый день ее пребывания в Париже. Горе совершенно изменило ее, она стала сломленным, жалким созданием. У нее не было сил ни говорить, ни думать. Куда подевались ее прежние величественная самоуверенность и уравновешенность? Страх и несчастья придавили ее; она полностью и безоговорочно отдалась своему горю.

Под ее внешней искушенностью в ней всегда ощущалось что-то дикое, первобытное, что теперь проступило явственнее.

Между приступами рыданий она страстно винила себя в том, что стала невольной причиной смерти своих близких, потому что не пыталась вытащить их из страны, когда еще было время – сразу после революции. Эта мысль мучила ее днем и ночью.

Постепенно, с трудом, по кусочкам, которые я сложила вместе уже после, она поведала мне о последних месяцах жизни отца.

Ночь 12 августа 1918 года, ровно через десять дней после того, как мы с мужем пустились в рискованный путь к свободе, в дом в Царском Селе, где тогда жил отец с семьей, вошел отряд красноармейцев. Обыскав дом и конфисковав всю еду и спиртное, какое сумели добыть, они арестовали отца. Ордер на арест был подписан Урицким, председателем ЧК. Эта организация (сокращение от слов Чрезвычайная комиссия) была создана в декабре 1917 года для «борьбы с саботажем и контрреволюцией». Деятельность таинственной ЧК вселяла ужас. То была всемогущая организация, и ее наспех вынесенные приговоры тут же приводились в исполнение. Казни проводились без суда и следствия. Впоследствии ЧК возглавила «красный террор», само слово стало синонимом страха и смерти.

Протестовать против ареста было бесполезно. Отец и мачеха поспешно оделись – мачеха считала, что в такой миг не имеет права разлучаться с ним. Их повели в местный Совет, который располагался в одном из дворцов. Там они провели бессонную ночь на скамьях в кабинете. Рано утром обоих на машине увезли в Петроград и доставили в штаб-квартиру ЧК, где отца подвергли довольно краткому допросу. Его допрашивал человек, судя по всему, не имевший никакого опыта в подобных делах. Там мачеху отделили от отца. До тех пор ей, благодаря ее силе и упорству, удавалось его защищать, но затем произошли решительные изменения к худшему, и она в полной мере осознала всю опасность их положения. Несколькими днями ранее в тюрьму посадили трех кузенов отца. Вне себя от тревоги, мачеха пыталась придумать новые способы, как ему помочь. Наконец, она решила добиваться встречи с Урицким, самим влиятельным председателем ЧК, в надежде, что ей удастся воззвать к его человечности. Урицкий согласился ее принять. Она напрасно просила его объяснить, в чем обвиняют отца; он отвечал, что Романовы – «враги народа» и им всем придется заплатить за триста лет угнетения. Урицкий сообщил, что через три или четыре месяца отца сошлют в Сибирь, но сейчас он отправится в тюрьму, к другим великим князьям. Однако ей дадут пропуск, она сможет посещать мужа и приносить ему еду.

Их первое свидание состоялось в тот же вечер на тюремном дворе, где мачеха ждала в надежде хоть мельком увидеть, как отца переводят в тюрьму. Следующие четыре месяца отца держали в одиночной камере. Мачехе и личному врачу отца позволяли навещать его в определенные дни, но при свиданиях всегда присутствовал кто-то еще. Свидания проходили в комнатке рядом с тюремной канцелярией, которая обычно была переполнена другими узниками и их посетителями. В дни, когда свидания не разрешались, мачеха носила в тюрьму тяжелые корзины с продовольствием и посудой и несла назад посуду, оставшуюся от прошлой передачи.

Она не жалела сил, пробуя все для спасения мужа; она воспользовалась всеми своими связями, часами ожидая важных тогда людей, терпеливо глотая унижения, даже оскорбления. При ее искренности и порывистости ей иногда было крайне трудно удержаться от сердитого ответа. Она надеялась: если даже невозможно будет добиться освобождения отца, по крайней мере можно будет перевести его в тюремную больницу, где условия более приемлемы. Неустанно обходя большевистских начальников, бедная женщина пыталась хоть что-то выяснить о судьбе своего сына Володи, от которого не было вестей с июля. Молчание, на которое она натыкалась повсеместно, должно было разбудить ее подозрения, но она упорно верила, что ее сын бежал.

Отец, после своей болезни во время войны, очень ослаб; он должен был находиться под постоянным наблюдением лечащего врача и соблюдать диету. Доставать еду было трудно; то немногое, что было, покупалось по грабительским ценам. Все свободное время мачеха продавала вещи, чтобы выручить хоть сколько-то денег, и доставала то, что мог есть отец. Хотя она обосновалась в Петрограде, чтобы быть ближе к отцу, часто ездила в Царское Село к своим дочерям, моим единокровным сестрам, которые там оставались. Ирина и Наталья, которым тогда было пятнадцать и тринадцать лет, жили в постоянной тревоге. Они не только волновались за отца, которого обожали, но и сами жили в окружении опасностей. В дом часто вламывались пьяные солдаты, обыски обычно устраивали по ночам. Мачеха не знала, что делать.

В сентябре убили печально известного Урицкого, председателя ЧК. Последовали страшные репрессии и массовые казни. Княгиня Палей дрожала. Отец рассказывал, что по ночам он слышит тяжелые шаги в тюремном коридоре. Открывались и закрывались двери камер. Днем, когда узников выводили на прогулку, он замечал исчезновение знакомых. Каждую ночь отец ожидал услышать шаги у собственной двери и щелчок ключа в замке, увидеть за дверью, которую внезапно распахивают, группу солдат, которые явились за ним. Он ждал, что услышит свой смертный приговор. Тревога истощала его физически. Но он сохранял выдержку и никогда не выказывал раздражения. Наоборот, видя тревогу мачехи, он старался поддержать ее дух, вселить в нее надежду. Он даже находил в себе мужество смеяться над своим ужасным окружением. Он словно не замечал неудобств, оскорблений и унижений.

Тем временем дом отца в Царском Селе, который, из-за его больших размеров, семья оставила несколько месяцев назад, конфисковали под отдел советского искусства и устроили там музей. Из личных вещей мачехе позволили взять только иконы и фотографии. Потом ее и моих единокровных сестер выгнали из дома моего кузена Бориса, в котором они с отцом поселились после того, как вынуждены были покинуть собственный дом. Княгине Палей пришлось собраться за несколько часов. Они с девочками переехали в Петроград, где устроились в двух комнатах, сохранив одну служанку.

В начале декабря отца наконец перевели в тюремную больницу. Мачеха вздохнула с облегчением. Его держали в чистой палате с белыми стенами и настоящими окнами – приятная перемена после четырех месяцев в темной камере. Единственную трудность составляло расстояние – больница находилась далеко от той части города, где жила княгиня Палей. Походы туда и обратно с тяжелыми корзинами истощали ее силы. Почти всю дорогу ей приходилось идти пешком, трамваи ходили только в центре города. Кроме того, у нее начались боли из-за опухоли в груди. Один или два раза она позволила девочкам пойти вместо себя – они так хотели помочь! – но после того, как Ирину сбила машина, которая даже не остановилась, мачеха больше не смела отпускать их одних. Однако ей позволили навещать отца чаще, проводить с ним больше времени и говорить с ним в его палате без свидетелей. Надежда ее росла; она удвоила усилия в попытке освободить его из тюремной больницы и поместить в частную лечебницу.

В то время несколько человек предлагали помочь отцу бежать. Тюремная больница охранялась не слишком строго, и отец вполне мог оттуда уйти; но он отказался от своего шанса на свободу, боясь, что, бежав сам, он станет причиной гибели своих кузенов, которые находились в тюрьме. Княгиня Палей воспользовалась предложениями о помощи для дочерей, моих единокровных сестер. Она отправила их к друзьям в санаторий в Финляндии, не сомневаясь, что там они будут в безопасности.

В Рождество, придя на очередное свидание с отцом, мачеха стала свидетельницей большого переполоха. Вскоре она узнала причину. Власти обнаружили, что надзор в больнице слишком слабый, и поменяли всю администрацию. В тот день они с отцом виделись в последний раз. Что бы она ни делала, ей больше так и не удалось получить разрешение навестить его. Она была в отчаянии, но продолжала таскаться по снегу в больницу два или три раза в неделю с тяжелыми корзинами. Она ждала снаружи, на холоде, надеясь увидеть его хотя бы мельком через окно, не обращая внимания на охранников, которые пытались прогнать ее ругательствами и ударами прикладов. Время от времени наградой ей служила записка, которую выносили сестра милосердия или санитарка. Визиты врача тоже прекратились, и отцу было совсем нехорошо. Так прошло больше месяца.

Наконец 28 января в больнице ей сказали, что отца там уже нет, что его увезли в штаб-квартиру ЧК. Как ни странно, новость не особенно ее напугала. Пока его не бросили снова в тюрьму, она считала, что он в безопасности; возможно, это могло означать даже полное освобождение. В то время ее занимали лишь его здоровье и мысль о том, как доставить ему провизию, в которой он так серьезно нуждался. Но на следующий день все ее страхи вернулись с новой силой. С раннего утра она пошла к ЧК и тюрьме, где ей не удалось ничего узнать. Все больше отчаиваясь, она добивалась приема у чиновников, которые отвечали презрительно и уклончиво. Так же прошел и следующий день. Рано утром 30 января 1920 года к мачехе домой пришел знакомый. Он велел ей немедленно звонить жене Горького, к чьей помощи княгиня Палей часто прибегала в последнее время, и узнать новости у нее. Жена Горького успокоила ее, сообщив, что сам Горький скоро приедет из Москвы, куда перевели правительство; якобы он добился полного освобождения всех великих князей. Услышав это, знакомый показал княгине Палей утреннюю газету. В ней она прочла длинный список казненных накануне ночью; среди них были «бывшие великие князья» Павел Александрович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович и Дмитрий Константинович. Мачеха упала в обморок. Когда она пришла в себя, жена Горького подтвердила это известие.

Все было кончено. После месяцев тревоги, лихорадочной деятельности, усилий, страданий, надежд наступила ужасная пустота. Отец погиб, она больше ничего не могла для него сделать, он больше не нуждался в ней, она осталась одна, бесполезная, потерянная. Она находилась в ступоре, все стало ей безразлично.

Лишь гораздо позже, уже перебравшись в Финляндию, мачеха подробно узнала, что происходило в тюремной больнице в период от Рождества до 28 января, когда ей не разрешали видеться с отцом, и особенно что происходило 28 и 29 января, когда всякая связь прервалась. Врач, который тоже был заключенным, рассказал княгине Палей, что там происходило. Мне не хватило мужества расспросить мачеху о последних часах жизни отца; я узнала о них лишь из ее книги, вышедшей на французском языке в 1923 году. Процитирую отрывок из книги княгини Палей, в основном дословно, местами с сокращениями.

Смена руководства в больнице повлияла на положение всех заключенных, особенно тяжелым стало положение моего отца. Его подвергли многим неудобствам, он больше не находился в отдельной палате.

«В полдень 28 января к больнице приехал солдат из ЧК на автомобиле, чтобы увезти моего мужа. Тюремный комиссар послал за доктором и приказал ему передать „заключенному Павлу Романову", чтобы тот готовился к отъезду. Врач вошел в палату, которую великий князь теперь, среди прочих, делил с одним полковником царской армии.

– Государь, – сказал врач, – мне велели передать вам, чтобы вы собирались и одевались; вы покидаете больницу.

– Я свободен? – радостно спросил мой муж.

– Мне приказали передать, чтобы вы собирались; вас везут в ЧК.

– Возможно, вас освободят, – сказал сосед великого князя, полковник.

Великий князь покачал головой.

– Нет, – сказал он, – это конец. Я знаю, теперь все кончено. Такое чувство у меня уже давно. Доктор, обещайте, что передадите моим жене и детям, как я их люблю. Я бы хотел перед смертью попросить прощения у всех, кому я причинил вред или боль. А теперь, – бодро продолжал он, – помогите мне собрать вещи, нам пора.

Его отвезли в ЧК. Вечером следующего дня он попросил одного грузина, которого освобождали, позвонить по телефону его жене и передать, где он находится. Из страха, а может, потому, что он не мог найти телефон, грузин не выполнил просьбы.

В десять часов вечера великого князя отвезли в Петропавловскую крепость. Других великих князей перевели туда прямо из тюрьмы. Их разместили в Трубецком бастионе, где в прежние времена содержали политических заключенных. О том, что было дальше, доктор узнал от старого охранника Петропавловской крепости. В три часа ночи к ним вошли два солдата. Великим князьям велели раздеться до пояса; их вывели во внутренний двор за собором, в котором хоронили всех Романовых со времен Петра Великого. Там они увидели длинный и глубокий ров, в котором уже лежали тринадцать тел. Солдаты выстроили великих князей в линию перед могилой и расстреляли их. За несколько секунд до выстрелов старый тюремщик услышал голос моего мужа: „Господи, прости им, ибо не ведают, что творят“».

Существуют и другие, не менее драматичные, рассказы о последних мгновениях жизни моего отца, но, поскольку их источники менее надежны, пересказывать их нет смысла.

Через неделю после трагедии петроградские друзья и родственники мачехи помогли ей бежать. Тогда она была не в состоянии самостоятельно принимать решения; друзья решили, что для нее лучше отправиться в Финляндию, где уже находятся ее дочери. Княгиня Палей перешла границу с поразительной легкостью.

Она сразу же поехала в санаторий в Раухе, где находились девочки. Ее встретили врач и женщина, на чьем попечении мои сводные сестры находились последние недели. Они не только не посмели передать девочкам страшную новость, но и не отважились сказать им о приезде матери.

«Чтобы смягчить удар, прежде чем войти к ним, я сняла черную вуаль. Я открыла дверь и заглянула внутрь. Услышав скрип двери, они подняли головы и, заметив меня, бросились ко мне с криками удивления и радости.

– Мама, мама… – и потом, через секунду: – Но где папа, почему его нет?..

Дрожа всем телом, я прислонилась к двери и ответила:

– Папа болен, очень болен.

Наталья громко разрыдалась; у Ирины побелели губы, ее глаза напоминали раскаленные угольки.

– Папа умер! – вскричала она.

– Папа умер, – медленно повторила я чуть слышно, обнимая девочек.

Долго мне не хватало мужества рассказать детям, что их отца убили; я уверяла их, что его смерть была мирной, без страданий».

Примерно через две недели княгиню прооперировали. Когда ей стало лучше, она постаралась сосредоточить мысли на детях, на сыне Володе и на маленьких дочерях. Теперь ей предстояло жить ради них. Хотя зловещие слухи о судьбе Володи доходили до ее ушей, она отказывалась им верить. По возвращении из Выборга, где ее оперировали, мачеха получила письмо от великой княгини Елизаветы Маврикиевны, вдовы великого князя Константина Константиновича, чьи сыновья Иван, Константин и Игорь погибли одновременно с Володей. Великая княгиня приложила к письму отчет из Сибири, полученный ею из британской военной миссии при армии Колчака. В отчете излагались подробности убийства. Вплоть до того дня мачеха еще как-то держалась; узнав же о гибели сына, она сломалась. Все кончено, ее жизнь кончена. Она молилась о смерти.

Постепенно к ней вернулось самообладание, ее поразительная жизненная сила преодолела подавленность, и она снова начала интересоваться жизнью. Она вынуждена была жить ради дочерей, которые нуждались в ней, но ее раны так и не исцелились; они оставались свежими, как в первый день.

Глава XII

Образ мыслей изгнанницы

Несмотря на печальные часы в обществе княгини Палей и все болезненные воспоминания, которые они навеяли, Париж в тот раз произвел на меня лучшее впечатление. Постепенно я выходила из состояния полного равнодушия, в которое погрузилась после смерти отца. Хотя, еще бессознательно, я тосковала по деятельности, а в Лондоне я никак не могла найти выхода для возвращающихся ко мне сил. В Париже я поняла: моей апатии способствовала та жизнь, какую я вела в Лондоне. Лондон как будто застыл, не в силах найти выход из положения, в каком оставила его война. Париж был другим, по сравнению с Лондоном он бурлил и кипел. Конечно, много сил тратилось впустую, и все же французы двигались в нужном направлении; они понимали, как необходимо вернуть прежнее процветание. Я не сомневалась: в такой атмосфере мне легче будет встряхнуться и воспользоваться свободой, дарованной в качестве компенсации за то, что я потеряла. В Лондоне любовь к традициям, которая так приятно поразила меня по прибытии, едва не швырнула меня почти на прежнее место, несколько двусмысленное, ставшее для меня неприемлемым. Я могла бы и дальше вести растительное существование под очень тонким слоем позолоты, пока у меня оставались деньги… Но я не хотела притворяться, предпочитая откровенность и риск из-за полностью поменявшихся обстоятельств.

Тогда мне в голову пришла мысль о переезде в Париж; однако не знаю, переехала бы я, если бы мне в нужный момент не предложили квартиру. Небольшая, всего в четыре комнаты, она была удачно расположена; она принадлежала одной приятельнице, которая жила в ней до войны, а теперь хотела избавиться от нее, но предпочитала продать ее кому-то знакомому. Я купила квартиру. Мы вернулись в Лондон, чтобы сдать наш просторный, но неудобный дом в Южном Кенсингтоне, и летом окончательно покинули Англию. Через несколько месяцев нашему примеру последовал Дмитрий, но поселился отдельно в отеле: мы решили, что так будет лучше по многим причинам. Впрочем, мы по-прежнему могли встречаться, когда хотели. Париж начинал постепенно заполняться русскими.

Княгиня Палей, проводившая с дочерьми лето в Швейцарии, тоже решила обосноваться в Париже, несмотря на то что Париж для нее, куда больше, чем для меня, полнился болезненными воспоминаниями о прошлом. Именно в Париже прошли двенадцать счастливейших лет ее жизни; в Париже они с моим отцом жили в полном взаимопонимании. Там родились ее дети, и там она достигла духовных высот, о которых не могла и мечтать. Прошло уже больше года со смерти моего отца, и она вынуждена была, несмотря на уныние, заниматься решением материальных проблем, чем она, вплоть до первого приезда во Францию весной, совершенно пренебрегала.

Дом в Булони нужно было продать, поскольку он стал слишком велик для нее и девочек; кроме того, из-за накопившихся долгов булонский дом стал для владелицы тяжким бременем. Продав его, мачеха могла надеяться на небольшой капитал, который позволил бы ей с детьми жить безбедно. Внимание, которое пришлось уделять таким прозаическим вопросам, вывело ее из оцепенения, и она в конце концов оказалась куда более деловитой, чем кто-либо из нас.

Приехав в Париж осенью 1921 года, она вначале сняла квартиру; дочерей устроили в школу, которую они посещали очень неохотно. Конечно, они понимали, что образование, полученное ими прежде, было слишком отрывочным и недостаточным. Но им было трудно, после всего пережитого, возвращаться в классы. В 1918 году, когда мы с ними расстались, они были еще малы, теперь подросли. Разница особенно ощущалась в старшей, Ирине. Она всегда отличалась серьезностью и впечатлительностью; трагедия революции, страдания и гибель отца и брата произвели на нее такое сильное впечатление, которое не могло изгнать ничто. Ирина горевала молча и сдержанно; она почти не выказывала внешних признаков горя, но нельзя было не заметить, что эта семнадцатилетняя девушка относится к жизни совсем не так, как ее сверстники. Младшая, Наташа, хотя тоже унесла с собой из России много трагических воспоминаний, оказалась более гибкой и принимала неизбежное проще.

И все же, в силу глубоких потрясений, сестрам не сразу удалось приспособиться к новой жизни. Они так глубоко ушли в себя, особенно Ирина, которая влияла на сестру, что как будто находились в состоянии внутреннего мятежа против всего мира. Они отталкивали людей и избегали даже старых знакомых. Я несколько раз пыталась вывести их из такого почти патологического состояния, но безуспешно. Однажды, почти год спустя, думая их отвлечь, я устроила в их честь неофициальный танцевальный вечер, на который пригласила молодых русских, их ровесников. Но мой поступок им нисколько не понравился; они пришли заплаканные и только после того, как мать их строго выбранила, и за весь вечер обе ни разу не улыбнулись. Я очень злилась на себя за то, что, сама того не желая, подвергла их такому испытанию. Однако спустя какое-то время они переросли свое отношение, начали радоваться жизни, как другие молодые создания их возраста; но они так и не утратили серьезного отношения к существованию, и в их глазах часто мелькала печаль, которая так и не ушла до конца. В 1923 году Ирина вышла за князя императорской крови Федора Александровича Романова, второго сына великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны. Наташа, вторая сестра, в 1927 году вышла замуж за Люсьена Лелонга, видного парижского кутюрье.

На вырученные деньги княгиня Палей купила домик на улице Фезандри, недалеко от Булонского леса. Последние годы жизни она провела в окружении фотографий и немногочисленных сувениров, вывезенных из прежнего булонского дома. Раз в год, на Рождество, она собирала нас всех вместе вокруг елки для праздника в память о прошлом. Хотя первая, самая бурная фаза ее горя прошла, отметины остались. Свою внешность, о которой прежде так тщательно заботилась, она совершенно забросила. Она растолстела и по утрам бродила по дому в разношенных тапочках и старом халате; волосы висели прядями вокруг еще красивого, но обрюзгшего лица. Но ее энергия по-прежнему поражала; она неизменно и упорно отстаивала свои интересы и интересы детей, цепляясь за то немногое, что у нее еще оставалось.

Я переехала в Париж, наивно полагая, что сразу по приезде передо мною откроется новая жизнь. Но я ошибалась, здесь я тоже столкнулась с определенными трудностями приспособления. Я не знала, чего хочу на самом деле, я блуждала в потемках и не замечала даже те возможности, которые находились буквально у меня под носом. Зато наше новое жилье куда лучше соответствовало нашему нынешнему положению в жизни, чем большой дом в Лондоне.

Осенью я подыскала мужу место в банке, и почти весь день его не бывало дома. Я надолго оставалась одна. Окна спальни и гостиной в нашей квартире выходили на тихую улицу Курсель; в этих двух комнатах я и проводила все дни. В спальню я поставила раскройный стол и швейную машинку, так как по-прежнему шила платья себе и на заказ. В гостиной я сидела с вышиванием. Склонившись над пяльцами, я думала и думала. Так проходили недели и месяцы. Время шло, и я была все менее довольна собой. Вместо того чтобы развиваться, я пятилась назад; я не делала ничего ни для себя, ни для других, напрасно растрачивая драгоценные годы. Если в Лондоне моя жизнь была ограниченной, в Париже она стала еще более ограниченной.

Никто и ничто не могли вывести меня из апатии, и я ничего не могла с собой поделать; думая о будущем, я часто впадала в отчаяние. Мало-помалу, почти бессознательно, я усвоила образ мыслей и настроения изгнанницы.

Мы очень мало выходили, а встречались почти исключительно с русскими, принадлежавшими к одному с нами кругу. Я почти ни с кем не была знакома, так как прежде у меня не было возможности встречаться с представителями русского общества. До первого замужества я была слишком молода и почти не выходила в свет, а мое возвращение в Россию совпало с началом войны, во время которой я посвящала все время работе в госпиталях и находилась вдали от светской жизни. Кроме того, война всех разметала. Атмосфера, которая нас окружала, никак не была связана с народом и интересами той страны, в которой мы жили; мы существовали раздельно. Мы избегали встречаться с иностранцами не только потому, что находились теперь в разных материальных плоскостях или не могли ответить гостеприимством на гостеприимство, но потому, что их образ жизни и мышления внушали нам отвращение; мы предпочитали их презирать. В духовной области мы считали себя самодостаточными и были довольно высокомерными в своей ограниченности.

Среди тех, кто составлял наш круг общения, не было ни одной семьи, не потерявшей одного или нескольких родственников во время катастрофы; многие чудом избежали гибели. Большинство из знакомых пострадали материально больше меня, но мы никогда не говорили о потерях; в нашем кругу на них даже не намекали, и мы никогда не рассказывали друг другу страшных историй о том, как мы бежали из России. Все старались наилучшим образом воспользоваться нынешним положением, а само положение облегчалось тем, что оно было у всех более или менее одинаковым. Никто не закатывал истерик, никто не жаловался. Нам даже удавалось веселиться, пусть и несколько отстраненно.

Мы, наверное, являли собой любопытные случаи с точки зрения психологии, зато с точки зрения интеллекта никакого интереса не представляли. Все наши разговоры по-прежнему вращались вокруг одной темы – прошлого. Это прошлое напоминало покрытый пылью бриллиант, который мы подносили к свету в надежде увидеть игру солнечных лучей. Мы говорили о прошлом, мы оглядывались на него. Вместе с тем мы не искали в прошлом уроков для себя, а лишь неустанно и бесцельно бродили по старым местам, ища, кого бы обвинить в наших горестях. Хотя даже отдаленно не могли себе представить собственное будущее, мы были уверены в том, что вернемся в Россию, правда, при вполне определенных условиях. Мы как будто жили бок о бок с жизнью, но боялись с ней сталкиваться; мы лишь скользили по поверхности, мы избегали глубже проникать в причины и смысл вещей, не желая признаваться себе в собственных недостатках. Новые проблемы мира и его новые требования словно не касались нас. Мы довольно быстро приноравливались к меняющимся внешним условиям, но редко умели приспособиться к новой эпохе по существу. Мы отставали от времени, хотя лишь немногие из нас это замечали. Проблемы, которые мы обсуждали, решались без нашей помощи и невзирая на нас. Тем не менее мы по-прежнему вели жаркие споры. Мы ждали, что в России все переменится – сначала через несколько месяцев, потом через несколько лет… Мы все дальше и дальше уплывали от того, во что превращалась Россия, не будучи способными следить или понимать доскональность переживаемых ею перемен.

Прошло уже много лет; достаточно для того, чтобы нас сменило новое поколение, которое, хотя и выросло на иностранной почве, по-прежнему считает Россию своей родиной. Одни из них ничего не помнят о родине, другие сохранили яркие, пусть и беглые, воспоминания о высоком небе и широких просторах, о запахе осенней листвы в больших лесах, о звоне колоколов деревенской церкви, об ощущении и запахе дома. Война и революция для них – история, воспоминания о России не омрачены политической борьбой. Прежние противоречия родителей их не занимают, они живут в другом времени, и им предстоит решать новые проблемы эпохи. Жизнь для них – суровая реальность, они рано познали тяготы борьбы, которая ведется всерьез. Они свободны от предрассудков, полны храбрости и смело ищут собственные истины, полные собственного нового и здорового идеализма.

Ну а я? Вынуждена признаться, что мои наблюдения по-прежнему меня не удовлетворяли; я не видела ничего конструктивного даже в личной жизни. Все больше и больше я замыкалась во внутреннем мире собственных мыслей. Мне недоставало ответов на многие вопросы и, поскольку я не могла отыскать эти ответы в ведущихся вокруг меня разговорах, пришлось искать другие источники информации. Я давно догадывалась, что причины выпавшей на нашу долю катастрофы коренятся в нас самих, но как мне извлечь эти корни и все выяснить, пусть даже только для себя самой? Вопрос слишком обширен и сложен, а ждать суда истории я не могла себе позволить.

Как и в Лондоне, я делала отчаянные попытки выйти из умственного застоя, в котором я очутилась, – не из-за недостатка у меня сил, как прежде, но из-за растущего веса моего окружения. Сначала мои попытки были безуспешными, но наконец представился удобный случай, и ничто не могло помешать мне им воспользоваться.

Однажды зимой 1921 года, под вечер, когда я, как обычно, сидела в зеленом кресле, склонившись над шитьем и глубоко погрузившись в мысли, я вздрогнула, услышав звонок у входной двери. Слуга передал мне карточку; на ней было имя, которое я узнала, хотя и не была знакома с его обладателем. Гостем был русский, известный своей энергичной деятельностью в пользу Красного Креста; он руководил несколькими организациями, помогавшими беженцам. Я пригласила его войти. Он сел передо мной и, после нескольких вступительных фраз, начал стыдить меня за то, что он назвал праздностью и инерцией. Он не мог понять, как, после моих трудов на войне, я довольствуюсь сидением на месте, запертая в своей квартире. Почему я ничего не делаю для беженцев? Я ничего не могла сказать в свою защиту. Мой гость очертил задачи, которые мне, по его мнению, следовало взять на себя; они были многочисленными и настолько интересными, что немедленно подхлестнули мою фантазию. Ему без труда удалось убедить меня помогать, и я с воодушевлением приступила к делу. Тот разговор привел меня в благотворительность, которой я с большим или меньшим успехом занималась следующие несколько лет. Благодаря этой деятельности мое затворничество вскоре закончилось, передо мною открылся широкий путь. Правда, в семье произошедшую со мной перемену встретили без сочувствия.

История эмиграции – уникальная глава в истории России. В конце 1920 года было полностью разбито последнее антибольшевистское движение на юге России, возглавляемое генералом Врангелем, и Гражданская война в России закончилась. Целые воинские соединения, всего около 60 тысяч человек, эвакуировали в Галлиполи, откуда их впоследствии перевели в Балканские страны, главным образом в Сербию. Там они устраивались, по-прежнему объединенные в полки. Они вместе шли на строительство железных и автомобильных дорог, трудились на шахтах, валили лес. Генерал Врангель, который пользовался у военных огромным авторитетом, жил так же, как они, и благодаря своему личному магнетизму сплачивал бывших подчиненных. Они с женой вели спартанский образ жизни, не думали о себе, поддерживали свою маленькую армию в изгнании и заботились о ее нуждах, поддерживая дисциплину и воинский дух, пока солдаты естественным порядком не абсорбировались страной, предложившей им убежище. Добровольческая армия по большей части состояла из кадровых офицеров, которые воевали с 1914 года, и из представителей интеллигенции. Выходцы из низших классов находились в меньшинстве. Первым двум категориям было крайне тяжело привыкать к тяжелому физическому труду, они очень страдали. И все же они принимали свой жребий с огромной стойкостью и в своих несчастьях держались вместе.

Даже сейчас, через много лет, они сохраняют командный дух. Я знаю о группе бывших военных, обосновавшейся в Париже, – их примерно 80 человек. Все они служили в одном полку. Они трудятся носильщиками и швейцарами на одной из железнодорожных станций и живут в деревянном бараке неподалеку. Почти все они без труда могли бы зарабатывать на жизнь умственным трудом, и у них было немало случаев получить работу, более подходящую их способностям, однако они предпочитают по-прежнему тяжело трудиться, но не нарушать единства. Результаты их упорства достойны упоминания. Благодаря умелому управлению своими доходами им в конце концов удалось купить дом в парижском предместье, который они превратили в свой клуб и в котором открыли русский военный музей. Им уже удалось собрать важную и уникальную коллекцию экспонатов.

Гражданских, эвакуированных одновременно с армией Врангеля, высадили в Константинополе. Позже их распределили по различным лагерям в предместьях и на Принцевых островах. Надо сказать, что они стали не первой волной беженцев из России; город и его окрестности были переполнены 300 с лишним тысячами больных, одиноких и страдающих существ. Английские, французские и особенно американские организации делали все, что в их силах, чтобы позаботиться о беженцах, помочь больным, обеспечить людей едой и одеждой, спасти детей. Они добивались прекрасных результатов, однако катастрофа достигла таких размеров, что почти невозможно было удовлетворить все потребности.

В таких условиях довольно часто происходили душераздирающие трагедии. Семьи разлучались в спешке и беспорядочной эвакуации; маленьких детей отрывали от матерей, и кто-то так и не нашелся. Одни родственники, прибыв в Константинополь, узнали, что их близкие остались в России. Судьба их была неизвестной и часто ужасной. Беженцев сотнями косили «испанка», тиф, брюшной тиф и дифтерия. Особенно страдали дети. Помню, я услышала об эпидемии дифтерии, которая разразилась в лагере беженцев на одном из островов; там умерли почти все дети. В моих знакомых семьях теряли двух, трех, четырех детей.

Из Константинополя беженцы постепенно растекались по всей Европе. Одни обосновались на Балканах; группы, приезжавшие с севера, отправились в Германию, где жизнь была дешева благодаря обесцениванию марки. Считается, что после эвакуации из Сибири количество русских, которые вынуждены были покинуть родину, превосходило полтора миллиона человек. Хотя их вторжение стало бременем для европейских стран, которым и без того приходилось непросто после войны, принимающие стороны делали все, что в их власти, чтобы помочь беженцам. Особенно важной и действенной была помощь в области образования. Русские, в свою очередь, принесли в приютившие их страны свои художественные и культурные представления, свою врожденную любовь к прекрасному, которую не смогли уничтожить ни трагедии, ни их нынешнее ужасное положение.

Судьба русских изгнанников остается трагической. Сейчас у них нет места, которое они могут назвать домом; где бы они ни обосновались, их всего лишь терпят. Боятся конкуренции с их стороны; в случае безработицы они первыми теряют места, на которые с таким трудом устроились. В большинстве случаев они не в состоянии заниматься тяжелой физической работой, так как не обладают необходимыми силой и навыками. В то же время у них нет и местных дипломов, которые позволили бы им заняться интеллектуальным трудом в чужой стране. Из всех проблем в жизни изгнанников труднее всего было с образованием для детей. Те из них, кто видел лучшие дни, – а большинство из них ранее вели совершенно другую жизнь по сравнению с той, что им предстояла, – не могли примириться с мыслью, что дети их будут расти необразованными и не сумеют поэтому лучше устроить свою жизнь в будущем. Однако образование было не по карману большинству из них. Большую помощь предоставляли зарубежные благотворительные организации, и русская молодежь должна быть им очень благодарна; но лишь сравнительно небольшому их количеству удалось воспользоваться этой помощью, многие вынуждены были пробиваться самостоятельно.

И Париж в свою очередь наводнили беженцы. Большинство из вновь прибывших искали работу, и рано или поздно те, кто всерьез стремился зарабатывать на жизнь, добивались успеха. В те годы Франция не опасалась безработицы, наоборот, всюду требовались рабочие руки. Но, пока беженцы привыкали к новому месту и у них еще имелись какие-то средства, им требовалась моральная и материальная поддержка, особенно людям пожилым и больным, которые нуждались во внимании. Для помощи им создавались различные организации; в большинстве случаев их возглавляли сами русские, особенно те, кто имел желание и возможности предоставлять помощь даром.

Отложив иглу и крепдешин, я проводила долгие часы на заседаниях благотворительных комитетов, устраивала столовые, договаривалась о бесплатных представлениях, продавала билеты, просила деньги. Вокруг себя я не видела ничего, кроме нужды и горя, от которых кровь стыла в жилах. Невозможно помочь всем нуждающимся, это было за пределами человеческих сил и изобретательности. От собственной беспомощности я часто впадала в отчаяние.

Хотя работа была необходимой, она сопровождалась большими трудностями. Если не считать сознания, что я исполняю свой долг, я почти не получала от нее удовлетворения. Важную роль в отношениях беженцев по-прежнему играло сектантство; революция лишь подчеркнула классовую подозрительность и взаимное недоверие, которые перекочевали в изгнание. Многие из нас со страхом смотрели на тех, кто не принадлежал к нашему кругу; они отвечали нам подозрением. С подобным отношением я часто сталкивалась в благотворительной работе. Наивная враждебность интеллектуалов-прогрессистов по отношению к бывшим аристократам, основанная на старых предубеждениях и предвзятости, делала совместную работу почти невозможной. Так, либеральные деятели, не говоря уже о социалистах, хотя и те и другие были противниками советского режима, не сидели на одних и тех же заседаниях с великой княгиней; никто не смел даже предложить нам работать в одном и том же комитете. Хотя я могла бы быть полезной во многих отношениях, ко мне обращались главным образом в материальных целях: мою деятельность всегда ограничивали политическими соображениями. Все это усложняло мое положение и заставляло действовать с огромной долей такта.

Странную позицию по отношению ко мне часто занимали даже те, кому я стремилась помочь. Меня глубоко задело одно происшествие, пусть и незначительное, так как дело было в самом начале моей деятельности, когда я сохраняла нелепую впечатлительность. Весной 1921 года я устроила благотворительный базар в частном доме, принадлежавшем моим друзьям. Дом оказался свободен лишь в определенные даты, которые в том году совпадали с последними днями православной Страстной недели. Такие сроки сильно возмутили набожных соотечественников. На продажу выставили различные вещи, созданные руками самих беженцев; по-другому они никак не могли бы показать их широкой публике. Благотворительный базар был рассчитан на три дня. Его подготовка отняла у меня много времени и сил, тем более что мне никто не помогал. Утром в Великий четверг я пошла в храм, чтобы причаститься. Русская православная церковь всегда считалась одним из столпов царского трона; теперь же ее представители подчеркнуто демонстрировали равнодушие к нам, чтобы сохранить сочувствие публики. Священники парижского храма побоялись даже отслужить заупокойную службу по членам императорской семьи с упоминанием их регалий. Поскольку до полудня мне нужно было еще многое подготовить в доме друзей, так как базар открывался после обеда, мне важно было покинуть храм как можно скорее. Но храм оказался переполнен прихожанами, которые тоже пришли к причастию, и я боялась не успеть, если буду стоять в общей очереди. Поэтому я передала священнику просьбу пропустить меня одной из первых и объяснила причину. Он согласился, и в нужный момент послал служку, чтобы тот провел меня в толпе, мимо длинной очереди желающих причаститься. Идя за своим провожатым, я замечала направленные на меня недружелюбные взгляды. Когда же мы оказались в начале очереди, прихожане начали роптать. Их возмущенные голоса звучали совсем неуместно в такой обстановке. Хотя у меня имелись оправдания, я еще долго не могла простить себя за то, что попросила о привилегии.

Кстати, благотворительный базар прошел с большим успехом, отчасти благодаря красоте дома, а отчасти потому, что публика впервые напрямую столкнулась с беженцами и увидела, какие красивые вещи они способны создавать. И все же на мою бедную голову обрушились потоки критики. Желая показать посетителям и особенно моим соотечественникам, что я нахожусь в таком же затруднительном положении, что и они, и не уклоняюсь от работы, я выставила на продажу несколько моих собственных изделий, но русские все поняли превратно. Меня обвинили в желании перетянуть все внимание на себя. То происшествие было не единственным; они случались регулярно, что, в конце концов, было вполне естественным, ведь многие из тех, с кем мне приходилось сотрудничать, в свое время подвергались суровым испытаниям и страдали от переутомления. Я не опускала рук, несмотря ни на что. Я видела мужество, бодрость и терпение всех этих тяжело живущих и часто бездомных людей и многому у них училась.

Тем временем жизнь в Париже, несмотря на наш скромный быт, оказалась куда дороже, чем в Лондоне. Невозможно было заниматься благотворительностью и не жертвовать нуждающимся собственных денег; невозможно было сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как голодают люди, привыкшие жить в тех же условиях, что и мы. Кроме того, мы стали легкой добычей знакомых, которые собирались открыть дело, чтобы встать на ноги, но у них ничего не выходило. Нас эксплуатировали авантюристы, умевшие ловко заманивать нас в то или иное предприятие, выгодное только им. Таким способом мы растратили много, очень много денег. Думая, что муж лучше меня разбирается в денежных вопросах, я все переговоры поручала ему, но добросердечие и неопытность раз за разом его подводили. Одно украшение продавалось за другим; запас драгоценностей, который вначале казался неисчерпаемым, таял с тревожной скоростью; средства истощались, а дохода у нас не было. Работа, и только работа могла спасти нас, спасти от бесцельных измышлений, от полного краха и от нашего неудовлетворительного существования.

Глава XIII

Мать и сын

Первая зима в Париже в целом была не богатой на события, если не считать моего решения заняться благотворительностью. На первый взгляд, даже такое решение не изменило моего существования. Вечерами я по-прежнему шила, и мы продолжали видеться с теми же людьми.

К тому времени мне очень хотелось снова увидеться с сыном. Ему должно было вскоре исполниться двенадцать лет, и, хотя я понимала, что перевезти его ко мне невозможно, мне очень хотелось возобновить с ним отношения. Даже если не считать того, что я снова вышла замуж и шведский двор не желал, чтобы сын знакомился с моим мужем, мои нынешние условия не соответствовали той жизни, к которой его готовили, и мне нечего было ему предложить. Все это я прекрасно понимала, что не упрощало положения.

Мой бывший свекор, король Густав V, на несколько дней приехал в Париж с частным визитом, и нам устроили встречу, первую после того, как я покинула Швецию. Главной целью встречи было обсуждение возможности воссоединения с сыном. Никогда не забуду, с какой добротой отнесся ко мне король во время той встречи и с какой радостью он меня принял. Нежно поцеловав меня, он заговорил со мной по-шведски, как в прежние времена. По правилам шведского языка в разговоре, особенно со старшими, следует обращаться к ним в третьем лице, называть по имени или титулу. Пока я была замужем за его сыном, я всегда обращалась к королю «отец», но после всего, что произошло, о таком я не могла и помыслить и очень смущалась. Вместо того чтобы продолжать беседу, я спросила по-английски:

– Государь, как вы хотите, чтобы я вас называла? – особо подчеркнув слово «государь».

– Конечно же, «отец», – ответил король и добавил: – Если, конечно, ты не против. Ты знаешь, как я любил твоего отца; теперь, когда его у тебя больше нет, буду рад, если ты станешь обращаться ко мне, как прежде к нему. Надеюсь, что твое отношение ко мне не переменилось.

Я была так тронута и побеждена его добротой, что не могла найти слов, чтобы выразить свои чувства. Последнее время титулованные родственники не баловали нас своим вниманием, и слова короля я оценила больше, чем могу выразить словами.

Начало было положено; наша встреча окончилась положительно. Король дал свое согласие на мою встречу с сыном. Однако встреча должна была происходить на нейтральной территории; о моем приезде в Швецию не могло быть и речи, а мальчика нельзя было послать в Париж. Поэтому договорились, что удобнее всего нам будет встретиться в Дании. У нас обоих там было много родственников; сопровождать меня вызвался Дмитрий. Мы с ним могли остановиться у Марлингов, в британской дипломатической миссии в Копенгагене. Леннарт должен был приехать со своей старой шведской няней и моим бывшим конюшим Рудебеком и жить либо у Марлингов, либо в отеле. Такие условия всем понравились, и я радовалась, что наша с Леннартом встреча пройдет у Марлингов. От того, как пройдет наша первая встреча, зависело многое в будущем, и я понимала, что такт и чуткость леди Марлинг чрезвычайно мне помогут.

В начале лета 1921 года мы с Дмитрием отправились в Данию; мы наслаждались каждой минутой поездки. Мы прибыли в Копенгаген заранее, чтобы я подготовилась к встрече с сыном. В день его приезда мы с Дмитрием поехали в порт, и чувства настолько переполняли меня, что, когда корабль из Швеции подошел к причалу, мне пришлось прислониться к стене. На палубе стояла крепкая фигурка в матросском костюме и махала нам. Каким большим он мне показался! Рядом с ним стояла его верная няня в сером костюме и маленьком черном чепце; ее лицо было очень знакомым и пробуждало столько мучительных воспоминаний! Я сразу же вспомнила, как она ходила по детской в нашем доме «Дубовый холм» и сочувственно смотрела на меня добрыми глазами; она никогда ничего не говорила, но, судя по ее поведению впоследствии, она была намного добрее и человечнее, чем многие другие.

Корабль пристал к причалу; Дмитрий взял меня под руку и повел вперед. Они спускались по сходням. Я обняла сына, а потом и старую няню; я целовала их снова и снова, слезы текли по нашим лицам, а Леннарт, демонстрируя превосходную выдержку для двенадцати лет, спокойно беседовал с дядей. Такие минуты, несмотря на их радость, относятся к самым мучительным в моей жизни.

Леди Марлинг не могла предложить свое гостеприимство всем спутникам Леннарта, и, поскольку предполагалось, что он не будет жить отдельно от тех, с кем приехал, им всем пришлось поехать в отель. Однако, поскольку миссия находилась через дорогу от отеля, я проводила каждое утро с сыном в его комнатах. Мы обедали в миссии, а после обеда все, в том числе дети Марлингов, ехали кататься или на экскурсии. Вдовствующая императрица Мария Федоровна проводила лето на своей вилле на побережье в окрестностях Копенгагена, и мы часто ездили к ней в гости. Эти визиты были особенно радостными, так как, несмотря на изгнание и все, что с нами случилось, она вплоть до мелочей сохраняла вокруг себя прежнюю обстановку. В ее нынешнем положении отсутствовала всякая пышность; она жила скромно, даже бедно; но, попав туда, можно было почувствовать дух прежнего времени, всего, что считалось тогда самым лучшим. В ее простоте и полном отсутствии озабоченности своим нынешним окружением было столько достоинства, что, несмотря на поношенное черное платье, сразу делалось ясно: перед тобою императрица Российской империи. У нее мы без труда забывали о том, что ее скромное жилище – совсем не дворец. Смирившись со своей судьбой, она казалась мне еще внушительнее и величественнее. Она вела себя точно так же, как и прежде, демонстрировала тот же заботливый интерес ко всем нашим делам, выказывала то же безразличие, ту же старомодную, но милую наивность по отношению к тому, что происходит в новое время.

Наше пребывание в Копенгагене превратилось в настоящее собрание шведов. Тогда в Дании проходил военный конноспортивный праздник, который посетили многие шведские офицеры; среди них нашлось несколько моих знакомых. Приехала моя любимая фрейлина, Анна Гамильтон, которая вышла замуж и стала матерью троих или четверых детей; она провела со мной несколько дней. Все они проявляли ко мне внимание; рядом с ними я была очень счастлива.

Но время пролетело слишком быстро, и радостные дни подошли к концу. Я вынуждена была расстаться с Леннартом именно тогда, когда между нами установились новые, но по-прежнему нежные отношения. Сохранятся ли они до нашей следующей встречи? Мы только начали понимать друг друга. Мне так тяжело было наблюдать за тем, как он снова уходит, возвращается в среду, которую я однажды и навсегда покинула, где для меня больше не было места даже как для его матери. Я не видела, как он живет в своей стране, кто его окружает, как он развивается и как обстановка влияет на него. У меня отняли родину, где я могла бы принимать его, страны, которую, как я надеялась, он полюбит, страны, которую я бы с такой радостью показывала ему. Поэтому мы вынуждены были встречаться, как цыгане, то в одном, то в другом безликом отеле. У меня не было дома, я ничего не могла ему дать, кроме того, что сама вынесла из жизни; мы разговаривали, сидя на твердом, обитом плюшем диване в гостиной отеля или в такси во время экскурсии. Испытание было суровым; оно лишало меня дара речи, слова застревали у меня в горле, мне казалось, что я говорю какие-то банальности. И я, которая с таким сожалением следила за бегом времени, в этом случае с радостью пропустила бы несколько лет, чтобы увидеть Леннарта взрослым и свободным.

В течение следующих семи лет, что я провела в Европе, мы с сыном виделись лишь еще два раза. Подготовка наших встреч требовала столько времени и отличалась такой тщательностью, что больше напоминала организацию политических конференций, чем простые встречи матери и сына. Такие приготовления крайне все осложняли. Правила придворного этикета так давно перестали для меня существовать, что теперь, когда их снова мне навязывали, мне казалось, будто меня отбросило в другую эпоху.

Во второй раз мы с Леннартом встретились в Висбадене, в Германии. Должно быть, тогда ему было около четырнадцати лет. Никогда не забуду тогдашние печальные воспоминания о жарких, ужасных днях, которые мы провели вместе, и о моих отчаянных попытках чем-то его занять. Я ни на миг не чувствовала себя собой и боялась, что у него останутся неприятные воспоминания о нашей встрече и он не сможет думать обо мне без ужаса. В таких условиях, казалось, лучше вовсе не встречаться, а ждать более естественного случая.

Среди экскурсий, предпринятых нами тогда в Висбадене, была поездка в Дармштадт, резиденцию великого герцога и герцогини Гессен-Дармштадтских. Эрнест, великий герцог, был братом покойной императрицы Александры Федоровны и великой княгини Елизаветы Федоровны (тети Эллы). В детстве мы часто сопровождали дядю Сергея и тетю Эллу в поездках в Дармштадт, о которых у меня сохранились самые приятные воспоминания. Помимо радости снова увидеть великого герцога и его жену, я знала, что увижу в их доме много старых вещей, которые напомнят мне о прошлом. Обе сестры, императрица и тетя Элла, обожали брата и дом своего детства. Кроме того, мне выпала уникальная возможность показать Леннарту место, которое, по крайней мере отдаленно, было связано с моим прошлым, с моим детством, с днями, когда мне не приходилось бездомной скитаться по миру.

Как я и предвидела, поездка оказалась и мучительной, и радостной одновременно. Возвращение в те места, которые когда-то были для меня родными и где я очень долго не бывала, сродни прочтению эпилога романа. Декорации те же самые, персонажи тоже; но история ушла вперед, дети выросли, а родители немного состарились.

Революция в Германии лишила великого герцога его официального положения и определенного количества владений, хотя ему оставили почти всю его личную собственность. Став простым гражданином, он по-прежнему пользовался уважением своих бывших подданных, был совершенно свободен в своих передвижениях, а главное, он и его близкие оставались у себя на родине, в прежнем окружении.

Правда, декорации утратили большую часть прежнего блеска. Дом как будто стал слишком большим, несоразмерным нынешним требованиям. Не было лакеев в ливреях, которые, бывало, стояли в залах, не было ни охраны, ни часовых у парадных ворот. Тропинки дворцового парка заросли сорняками. Всему, даже самому городу, недоставало живости. Как будто все, в том числе дворец и город, долгое время были заперты в сундуке. Люди на улицах напоминали сонных осенних мух, да и сами хозяева довольствовались лишь тем, что укрыли мебель чехлами.

Великий герцог и его жена казались вполне довольными жизнью и нынешним уединением. Дядя Эрни, как мы его называли, всегда был человеком активным, он интересовался различными видами искусства и по-прежнему находил для себя занятия. Наши разговоры вращались в основном вокруг ужасной судьбы двух его сестер, но он не мог ничего добавить к тем сведениям, которыми я уже обладала, а он, со своей стороны, знал то же, что и я.

В следующий раз после Висбадена я увиделась с сыном лишь через три года. Время летело быстро, и он приближался к тому возрасту, когда будет свободен. Ему исполнилось семнадцать. На сей раз нашу встречу устроили в Брюсселе, куда он приехал из Италии, после визита к своей бабушке, королеве Швеции. Старушка его очень любила и много лет стремилась держать возле себя. После моего отъезда из Швеции она не питала ко мне добрых чувств; вполне естественно, в ее присутствии мое имя не упоминалось. Однако в окружении Леннарта оставалось несколько человек, не позволявших ему забыть меня, – и самой важной из них была его старая няня. С тех пор как я покинула Швецию, она регулярно писала мне и продолжала рассказывать обо мне Леннарту, чтобы он меня не забыл. И вот ее подопечный вырос, а няня вышла на пенсию и жила в маленькой квартире в Стокгольме, где Леннарт часто ее навещал. Он по-прежнему любил ее, как в детстве. Няня куда больше способствовала его духовному развитию, чем кто-либо другой из его окружения. В Висбадене она еще была с ним, но теперь он в самом деле больше не мог путешествовать в сопровождении няни. На сей раз он приезжал с графом Левенхауптом, пожилым придворным, который был одним из моих самых верных друзей в Швеции.

Для того чтобы не потерять ни часа драгоценного времени, какое нам позволили провести вместе, я приехала в Брюссель накануне дня встречи. По прибытии в отель меня сразу отвели в апартаменты, снятые заранее. Горничная распаковала вещи, и мы вместе передвинули мебель в гостиной, чтобы апартаменты выглядели не так официально. Я привезла с собой несколько безделушек и диванных подушек, которые разбросала вокруг, а потом отправилась в город, чтобы купить цветы. Окончив приготовления, я решила немного отдохнуть, так как у меня сильно разболелась голова. Как только я устроилась в шезлонге, услышала стук в дверь. Вошел посыльный и подал мне карточку на подносе. Меня хотел видеть граф Левенхаупт. Я обрадовалась, но и немного удивилась тому, что он приехал в Брюссель за день до своего подопечного. Через несколько секунд дверь открылась, и вошел Левенхаупт. Мы с ним не виделись много лет, с тех пор, как я уехала из Швеции, и первые несколько минут нашей встречи мы оба не могли удержаться от слез.

– Когда же приедет Леннарт? – спросила я, как только мы немного успокоились.

– Принц Леннарт здесь, – ответил граф.

– Здесь! Но как же я его не видела?! Где он?

– Он во дворце, наносит визит своей кузине, кронпринцессе Астрид.

И Леннарту, и мне в голову пришла одна и та же мысль: приехать на день раньше. Граф Левенхаупт видел, как я вхожу в отель с багажом и направляюсь к стойке портье, но в силу своей тактичности он не отважился подойти ко мне без предупреждения. Кроме того, он хотел дать мне немного отдохнуть с дороги (путешествие из Парижа занимало пять часов), а Леннарт пока нанес визит кузине. Граф действовал из самых лучших побуждений, и все же его чрезмерные вежливость и официальность меня удивили.

В ожидании Леннарта мы с Левенхауптом говорили о нем. С самого детства Леннарт дружил с детьми Левенхаупта, и граф очень привязался к нему. Он говорил со мной свободно и больше рассказал мне о детстве Леннарта, чем мне удалось узнать от других за много лет. Мне было горько, потому что пришлось узнавать о сыне от постороннего человека. И приятно, что он рос в окружении друзей.

Наконец появился и сам Леннарт. За те три года, что мы не виделись, он вырос, стал молодым человеком; вместе с приливом радости я поняла, что настал миг, которого я ждала с таким нетерпением. Кроме того, оказалось, что мне не нужно бояться разочарования. Еще три года – и мы сможем встречаться совершенно свободно. К моему большому удивлению и еще большей радости, я узнала, что и Леннарт точно так же с нетерпением ждет этого времени.

Несмотря на долгие разлуки, несмотря на многочисленные неблагоприятные обстоятельства, он каким-то загадочным образом тянулся ко мне. Инстинктивное чувство, которое он питал ко мне, напомнило мне о моем собственном прошлом; такое же чувство я испытывала к отцу после его второго брака и ссылки в Париж. Что бы ни говорили окружающие, какое бы влияние на меня ни оказывали, я не переставала его любить; чем дольше мы находились в разлуке, тем дороже он для меня становился.

Я часто невольно смотрела на Леннарта с изумлением. Неужели этот большой мальчик, этот молодой человек – мое дитя? Он же воспринимал меня как нечто само собой разумеющееся. В тот раз нам без труда и быстро удалось наладить отношения, как будто мы всегда были вместе; что еще приятнее, он относился ко мне не как к матери, а как к другу, почти ровеснице. Правда, я была моложе тех, кто обычно его окружал; очевидно, он нашел меня более моложавой, чем ожидал. Когда мы вместе выходили, Леннарт внимательно наблюдал за реакцией окружавших нас людей; он радовался моим парижским нарядам, которые выглядели особенно ярко на довольно убогих и унылых брюссельских улицах.

Я внимательно разглядывала его. В нем угадывалась большая неопытность и наивность его возраста, усиленные ограничениями, свойственными его воспитанию. Вместе с тем он испытывал склонность к независимости, очевидно появившуюся в его одиноком детстве. Он вел себя непосредственно и радостно, в то же время не забывая о правилах, в которых его вырастили. Настоящий шведский принц!

Я гадала, каким будет его жизнь в наш современный век, когда никто, и меньше всего сам принц, не знает, когда ему придется столкнуться с действительностью в самых тяжелых ее проявлениях. В то время Леннарт был не больше готов к реальной жизни, чем когда-то я. Много лет я горевала из-за того, что его душу и разум формируют другие и что я не могу ничем помочь ему в его развитии, но теперь впервые я поняла, что, учитывая обстоятельства, даже лучше, что я осталась за пределами его ближнего круга. Позже мой опыт способен по-настоящему ему пригодиться; опираясь на него, он станет более уверенным в себе… Возможно, мне все же позволят внести свой вклад в его счастье.

Теперь, когда он стал молодым человеком и хозяином своих поступков, простое ощущение, что мы свободно можем ездить друг к другу, когда и как пожелаем, служило утешением. Для меня было очень важно в 1932 году приехать в Лондон на его свадьбу, познакомиться с его привлекательной молодой невестой-простолюдинкой, хотя меня несколько огорчила его чрезмерная независимость, из-за которой он отказался венчаться в церкви.

В Брюсселе у меня появилась возможность встретиться с королевой Елизаветой и королем Альбертом. По прибытии я написала королеве записку с просьбой принять меня, и она пригласила нас с Леннартом к ужину. Я давно относилась к ней с восхищением; она полностью соответствовала моим понятиям о том, какой должна быть настоящая королева. Все, что она делала, вызывало у меня восторг. Она сама устраивала свою жизнь, невзирая на свое положение. Что еще реже встречается в наших кругах, она преобразила свое положение в соответствии со своими идеалами, общими идеалами человека и королевы. Издали я преклонялась перед ее скромностью и отличным вкусом, который она демонстрировала при любых обстоятельствах. Вместе с тем при всей серьезности ее интересов мне нравилась ее человечность. Приятно было смотреть на ее улыбающиеся портреты и на ее превосходно сшитые платья.

К сожалению, мой визит во дворец был слишком коротким, и мы с королевой не успели познакомиться как следует. До и после ужина мы довольно скованно сидели на диване и говорили о вещах пусть и не совершенно скучных, но о таких, которые не могли считаться особенно важными ни для нее, ни для меня. Друг с другом мы вели себя куда стеснительнее, чем с людьми посторонними.

В тот раз, возвращаясь в Париж, я думала о Леннарте без тревог.

Часть вторая

Ложный рассвет

Глава XIV

Рождение «Китмира»

В 1921 году окончился первый, до некоторой степени романтический, период нашего изгнания, и интерес, который мы привлекали к себе вначале, начал увядать. Нас, русских беженцев, стало слишком много, и нас начали воспринимать как данность. Хотя сами мы того не сознавали, жизнь предъявляла свои права.

Мой брат, который следом за нами переехал в Париж из Лондона, вначале обосновался в маленькой двухкомнатной квартирке недалеко от моей. Он вынужден был искать работу, ибо его средства подходили к концу. В денежных делах он столкнулся с теми же трудностями, что и я. Он тоже не жалел денег на благотворительность; его тоже эксплуатировали и убеждали инвестировать в безнадежные предприятия. Но то, что происходило с ним, я всегда принимала ближе к сердцу, чем мой собственный неприятный опыт, и я так волновалась за него, что он начал скрывать от меня свое подлинное финансовое положение. В первые годы в Париже мы с ним виделись нечасто. Наши интересы в то время очень различались, и он держался в стороне еще и потому, что ему не нравилось наше окружение. Если мне хотелось его повидать, по утрам я шла к нему пешком, и мы вместе завтракали. Нет, мы не стали чужими; мы понимали друг друга лучше, чем кто бы то ни было; и именно потому, что наше взаимопонимание было настолько идеальным, мы избегали заговаривать на определенные темы, особенно на те, которые мы принимали ближе всего к сердцу и которые больше всего нас беспокоили. Я столкнулась с трудностями в личной жизни, чего меньше всего ожидала; из-за них будущее виделось еще более неопределенным и доставляло еще больше тревог. Но я всегда считала, что обсуждать сложности семейной жизни – все равно что бередить рану, ничего хорошего из этого не выйдет. Жалобы третьей стороне, пусть и человеку близкому, лишь делали положение невыносимым. Поэтому я старалась держать свои трудности при себе.

Дмитрий тоже переживал весьма болезненный, переломный период; он так же неохотно говорил о своих трудностях, как я – о своих. Поэтому мы в основном говорили об общих знакомых и повседневных мелочах.

Наконец, Дмитрий поступил на место, которое ему предложили – в крупной фирме по производству шампанского в Реймсе. Со временем его услуги стали настолько ценными, что его приняли в совет директоров. На время, пока мой деверь Алек подыскивал себе постоянное занятие, Дмитрий взял его к себе секретарем.

Я же все время думала лишь о платной работе, ведь с каждым месяцем делалось все очевиднее, что мы не может продолжать жить «на авось». Но мои весьма ограниченные способности исключали многие виды деятельности, а те, которые были доступны для меня, либо не нравились мне, либо не стоили усилий с финансовой точки зрения.

Осенью 1921 года я познакомилась с мадемуазель Шанель, которая после войны считалась самой преуспевающей парижской модисткой; помимо того, она добилась выдающегося успеха в делах. В Европе женщин, обладающих хваткой, отказывались воспринимать всерьез, но блестящие таланты Шанель выделяли ее из толпы. Шанель не была ни профессиональным дизайнером, ни профессиональной закройщицей; однако у нее была ясная голова и она обладала деловым чутьем. Рожденная в провинции, в скромной семье, она пробовала себя в разных профессиях; среди прочего, она тренировала лошадей в скаковых конюшнях. Наконец, она открыла в Париже небольшую шляпную лавку; ее финансировал один очень умный друг. Сам будучи деловым человеком, он дал ей хороший старт.

Во время войны Шанель стала шить дамское платье, причем совершенно случайно; она выбрала себе род занятий не потому, что испытывала к нему особое призвание, а потому, что в этой сфере могла в доступных ей пределах воспользоваться всеми предлагаемыми возможностями. Живи она в других условиях и получи необходимую подготовку, она стала бы крупным руководителем в любой области, какую бы ни выбрала.

В то время, когда мы познакомились, она была ненамного старше меня, но о ее возрасте я как-то не задумывалась и не обращала особого внимания на ее внешность. Решительный подбородок и уверенная посадка головы – вот что поражало в ней с первого взгляда. Она буквально сбивала с ног своей мощной жизненной силой, которая оказывалась вдохновляющей и заразительной. Мадемуазель Шанель была новатором и революционером в своей области. До нее шитье дамского платья в Париже было искусством, которым занимались немногие посвященные; они ревностно охраняли свои секреты. Они изучали вкусы сравнительно небольшой группы придирчивых и умных клиенток; поэтому мода нескоро доходила до большинства, а когда доходила, обычно изменялась и обезображивалась до неузнаваемости. Не существовало ни сезонной моды, ни моды на определенный фасон. Платья создавали для прелестной графини Такой-то или принцессы Такой-то, и пошитые для них платья превосходно на них сидели. Превыше всего ценилась индивидуальность – в ущерб бизнесу. Мадемуазель Шанель первой стала удовлетворять запросы публики в широком смысле слова и выработала стандарт, соответствующий любому вкусу. Она первая упростила моду, сделала ее демократичной по чисто экономическим причинам. После войны все стремились к простоте и естественности. Шанель применила эти принципы к одежде и попала в яблочко. Она олицетворяла свое время и, хотя с презрением относилась к массовому вкусу, прилежно угождала ему.

Эта необычная женщина встретилась на моем пути в нужное время. Я познакомилась с ней, надеясь, что она поможет мне полезными советами; но, хотя мы часто беседовали, обсуждая различные перспективы для меня, прошло много времени, прежде чем мы пришли к какому-то результату. Моя проблема решилась случайно и довольно неожиданным образом.

Меня очень привлекали и характер мадемуазель Шанель, и ее предпринимательский дух, и фантазия; я часто заходила к ней в студию, расположенную на третьем этаже здания на улице Камбон, где разместилось ее коммерческое предприятие. Тогда она достигла вершины своих творческих способностей. Каждый день в голову ей приходила новая оригинальная мысль, которую тут же воплощали в жизнь; ее с жадностью подхватывали и те, кому были по карману дорогие оригиналы, и другие, которым приходилось довольствоваться копиями. Большей частью своей популярностью она обязана тому, что создаваемые ею платья было очень легко шить; их копировали и воспроизводили, едва они выходили от ее портних. В то время Шанель привезла с Фарерских островов разноцветные свитеры и решила повторить их узор для вышивки на шелковых блузках. Однажды, зайдя к ней, я застала мадемуазель Шанель за спором с мадам Батай, которая делала вышивки для ее модного дома. Обе рассматривали готовые образцы алой крепдешиновой блузы. Шанель, стремясь сбить цену, говорила так быстро и плавно, приводила столько доводов в свою пользу, что мадам Батай дрогнула. Я запомнила конец их разговора, больше похожего на монолог:

– Говорю вам, мадам Батай, я не могу платить шестьсот франков за эту работу! – сказала мадемуазель Шанель.

Лоб мадам Батай, плотной особы в облегающем черном платье, покрылся испариной; она тщетно пыталась вставить хоть слово в поток доводов своей собеседницы.

– Мадемуазель, но позвольте привлечь ваше внимание… – тяжело дыша, начала мадам Батай.

– К чему, мадам Батай? – тут же перебила ее Шанель. – Жаль, что вы не можете объяснить, почему назначили такую нелепо высокую цену! Повторяю, я не могу с ней согласиться.

– Вышивка выполнена нитями из настоящего китайского шелка! Вы знаете, сколько сейчас стоит килограмм…

– Мне все равно, каким шелком вы вышиваете – настоящим или искусственным, – возразила мадемуазель Шанель, – и меня это не касается. У меня одна цель: продать блузку. Сейчас она слишком дорого стоит; следовательно, вы должны снизить цену. Вот и все.

Мадемуазель Шанель одним проницательным взглядом уже сумела оценить стоимость собственного изобретения и того успеха, какой оно будет иметь.

– Но, мадемуазель, – запинаясь, сказала мадам Батай, и лицо у нее пошло красными пятнами.

– Ma chere, – снова решительно перебила ее Шанель, – по-моему, вы не меньше меня заинтересованы в том, чтобы продать как можно больше таких блузок! Поймите это и проявите благоразумие. Снизьте цену. Не только вы занимаетесь вышивкой в Париже, и все будут только рады поработать на меня. Можете принять мое предложение или не принимать – как вам угодно.

Шанель махнула рукой, в которой по-прежнему сжимала куски вышивки, давая понять, что беседа окончена. Мадам Батай скрылась за дверью.

– Мадемуазель Шанель, – услышала я неожиданно для себя свой голос, – если я сделаю вышивку на этой блузке дешевле на 150 франков, вы отдадите заказ мне? – Я не знала тогда и не представляю сейчас, что подтолкнуло меня сделать такое предложение.

Шанель круто развернулась ко мне.

– Ну конечно, – сказала она, – но вышивка на блузке сделана на машинке! Вы умеете вышивать на машинке?

– Совсем не умею, – призналась я. Шанель была озадачена. – Но, раз можно вышивать на машинке, я куплю такую машинку и научусь на ней работать, – быстро добавила я.

– Что ж, попробовать всегда можно, – с сомнением проговорила мадемуазель Шанель.

Меньше чем через три месяца я принесла ей блузку, вышитую на машинке, и назначила цену в 450 франков. Более того, я была готова принимать дальнейшие и регулярные заказы. Мне повезло, что такие блузки по-прежнему были в моде. Рассказ о том, как все получилось, достоин того, чтобы передать его в подробностях.

В тот день, выйдя от Шанель после нашего разговора, я словно летела по воздуху. Мысль, которая так неожиданно пришла мне в голову, подействовала на меня, как бокал шампанского. Меня настолько захватило вдохновение, что я словно опьянела. Почему я раньше об этом не подумала? Ведь вышивание – почти единственное, что я умею делать! Меня этому учили; я воспользуюсь навыками, приобретенными много лет назад в Стокгольмской школе искусств. Я выбежала на улицу, поймала такси и поехала в компанию «Зингер», где производили швейные машины. По пути я восстанавливала в памяти принципы композиции применительно к текстильным изделиям. Я живо вспоминала свою учебу; кончики пальцев словно гладили плотную бумагу для рисования; я слышала тихое поскрипывание угольного карандаша. Пальцам не терпелось приобщиться к работе. Мне казалось, что вот-вот ко мне вернутся давно забытые муки и радости творчества.

Но, попав в «Зингер», я столкнулась с разочарованием: у них не было машинки, которая делала бы требуемые стежки. Мне пришлось искать ее в других местах. Так или иначе, было уже поздно делать что-то в тот же день, и я вынуждена была вернуться домой, где для того, чтобы помочь своим замыслам, мне оставалось лишь изучать телефонный справочник и выписывать адреса фабрик, где производили вышивальные машины. Успеха я добилась не сразу, а нужное место нашла лишь через несколько дней благодаря знаменитому торговому справочнику «Боттэн». Я сразу же помчалась туда. Нужная мне фабрика находилась в тесном переулке, в одном из беднейших округов Парижа. Там, к моей радости, мне показали множество вышивальных машин – от простейших, которые отвечали моим требованиям, до самых усовершенствованных и сложных. Еще до приезда туда я решила, что буду работать по-американски, то есть начну с самых низов. Чтобы понять, чего требовать от моих будущих служащих, я считала себя обязанной подробно изучить машину, которую намеревалась купить, и научиться на ней работать. Управляющий сообщил, что всем, кто покупает машину, полагается курс обучения при фабрике. Я тут же купила машину и договорилась насчет уроков. Я записалась под вымышленным именем и на следующее утро приехала на урок в старом платье и новеньком фартуке, предварительно сняв все украшения, которые я обычно носила. Управляющий повел меня в мастерскую и поручил заботам начальницы цеха, плотной блондинки в фартуке, покрытом масляными пятнами. Она презрительно оглядела меня, не говоря ни слова. За машинками работали примерно двадцать девушек; все они на какое-то время перестали работать и посмотрели на меня. Мне выделили место, и начальница цеха нехотя и косноязычно объяснила, что мне нужно делать. Главная трудность для начинающих заключалась в том, что нужно было выполнять узор маленьким крючком, который в вышивальной машине занимает место иглы. Крючок приводился в действие рукояткой под машинным столом; ею нужно было управлять правой рукой, а левой удерживать работу на месте. Мне дали лист бумаги с карандашным узором, чтобы я упражняла руку и глаз. Это было похоже на то, как учишься водить машину; приходилось думать о нескольких вещах одновременно. Как только появлялась сноровка, все становилось легко, но вначале маленький крючок не желал повторять узор. У меня ушло довольно много времени на то, чтобы крючок шел как надо.

Я упражнялась много дней, согнувшись над машиной и надавливая ногами на педаль, так как мотора не было. В цеху без окон было очень мало света, пахло пылью и машинным маслом. Девушки, почуяв во мне дилетантку со стороны, хотя они и не подозревали, кто я такая, отнеслись ко мне враждебно. Когда я справилась с предварительной подготовкой и мне выдали куски материи и нити, начальница цеха упорно не подходила ко мне, чтобы оценить мою работу или дать мне совет, если он был мне нужен. Приходилось доставать работу из машины, то есть обрезать нить, и нести кусок к ее месту; кроме того, она постоянно роняла мой образец на пол, чтобы я его поднимала. Позже, когда я начала покупать одну машину за другой, в мастерской наконец поняли, кто я такая, и мы с работницами не раз смеялись над их прежним отношением ко мне.

Вечерами мой муж и его родители обсуждали будущее устройство вышивальной мастерской; вначале она, конечно, должна была быть совсем небольшой. Свекровь вызвалась мне помогать. Придумали и название нового предприятия; мы решили назвать его «Китмир», в честь легендарного пса из иранской мифологии. Еще одна встреча с этим именем была довольно любопытной. Тогда мы дружили с Г.П. Бахметевым, бывшим до революции послом России в Вашингтоне, и его женой, урожденной американкой. Два старика жили в уютном доме на улице Университе, на левом берегу Сены. Бахметев был человеком старой школы и отказывался идти на компромиссы с новым миром. Его верность прежним традициям поднималась до высот религии. Перед отъездом из Вашингтона Бахметев упаковал в чемоданы официальные портреты своих правителей, которые прежде украшали стены посольства, и увез их с собой. Он боялся, что к ним отнесутся без должного почтения, если оставит их. Конечно, портреты нельзя было считать произведениями искусства; тем не менее они висели на стенах его парижской гостиной, откуда сурово взирали на всех из своих резных позолоченных рам.

Мадам Бахметева разделяла все убеждения мужа; они так долго жили вместе, что стали похожи даже внешне. В Париже супруга бывшего посла старалась помочь изгнанникам. Вместо детей, которых у нее не было, мадам Бахметева изливала свою любовь на животных, которых у них было много. Среди них было три пекинеса, и одного из них, черного песика, звали Китмиром.

Мы начали подыскивать подходящее помещение. Мне казалось, что все делается слишком медленно. Я горела воодушевлением, и меня охватило желание поскорее приступить к делу! В своем воображении я уже видела себя во главе важного концерна; я диктовала письма, отвечала на телефонные звонки, раздавала приказания и сидела в кабинете за ореховым письменным столом, окруженная образцами, штуками шелка и альбомами с узорами. Я всегда стремилась иметь больше работы, чем можно было выполнить. Все мои желания наконец исполнились; у меня появилось все, кроме орехового стола, хотя я злилась из-за того, что приходилось проявлять терпение.

Глава XV

Шанель как она есть

Казалось, что работа, которая позволяла мне вести активный образ жизни и к которой я могла применить свои инициативу и фантазию, появилась в нужный момент, когда мне требовалось найти достаточно интересное занятие, чтобы мои мысли отвлеклись от меня самой. Я слишком долго размышляла, пришло время действовать. Мне нужно было доказать себе, что я умею действовать, нужно было приобрести уверенность и оценить свои силы; кроме того, мне нужно было заново обрести независимость и свободу действий, которых я достигла во время войны и в значительной степени утратила потом.

Чем дальше шло дело, тем больше я убеждалась, что не могла бы и придумать ничего лучше выбранной мною работы. Во-первых, моя мастерская задумывалась как оптовое предприятие, поэтому она не должна была конкурировать с многочисленными швейными и другими небольшими мастерскими, которые открывали многие русские женщины, по необходимости начавшие работать в Париже; во-вторых, я собиралась продавать свои изделия модным домам, а не частным клиентам, что поставит меня в гораздо более независимое положение по отношению к друзьям и знакомым, у которых уже не придется выпрашивать заказы. В-третьих, у меня уже была гарантированная клиентка, мадемуазель Шанель, и поэтому, думала я, мое предприятие едва ли чем-то рисковало. И наконец, наняв на работу русских девушек, я надеялась, что сделаю доброе дело.

Я крайне наивно верила в светлое будущее. Из-за своей глубокой неопытности я ни на миг не задумывалась обо всех трудностях, которые меня поджидали; подозревай я о них, несмотря на все мое желание действовать, возможно, мне не хватило бы смелости приступить к делу. Я же приступила к работе с воодушевлением и отвагой, словно молодой полководец перед первым боем!

У меня ушло около месяца, чтобы освоить вышивальную машину, приобрести некоторую техническую сноровку и скорость. Затем я велела прислать машину ко мне на квартиру. Когда ее привезли и поставили посреди гостиной, я, усевшись на диван, посмотрела на нее издалека. Она стояла на ковре между двумя креслами и столом, заваленным безделушками и фотографиями, – тяжелая, приземистая и чужая; стальные части ее тускло и холодно поблескивали… Лишь один или два раза в жизни мое прошлое со всеми его предшествующими отношениями предстало передо мною не в виде отдельных сцен, но как одно целое, в виде карты со всеми событиями, которые складывались в одну огромную картину, хотя и рассматриваемые под новым углом. Примерно то же чувство возникает, если смотреть на знакомый пейзаж с самолета. Тогда наступил именно такой миг, отчего я почувствовала себя маленькой и беспомощной. Я собиралась выйти из знакомого пейзажа и построить совершенно новый образ жизни. У меня закружилась голова, как будто я вот-вот упаду с большой высоты. Вышивальная машина символизировала для меня новую жизнь. Если старый уклад позовет меня, если прежние связи окажутся слишком прочными, если силы изменят, – мне конец. Но если я сумею преодолеть первые трудности и собственные недостатки, тогда мир будет принадлежать мне! Попытаться стоило. Следующие несколько дней, когда я входила в свою гостиную, мне казалось, будто машина по-прежнему молча отталкивает меня, но ко мне вернулась смелость.

Тем временем я наняла двух или трех русских девушек и отправила их на фабрику, чтобы они обучились управляться с машинами. Вскоре нашлось подходящее помещение для мастерской; оно находилось на задах роскошного частного дома на улице Франциска I; попасть в мастерскую можно было через отдельную калитку с улицы. Позже я узнала, что дом занимала дама, которая пользовалась дурной славой; о ней в Париже ходило много слухов. Однажды знакомый, который первый раз пришел навестить меня в мастерской, по ошибке позвонил у главного входа. Когда он спросил меня, слуга, открывший дверь, сухо ответил, ткнув пальцем через плечо:

– Если вы пришли к великой княжне, обойдите сзади!

Соседка не раз заставляла нас поволноваться. Однажды она вышла на балкон своего дома и выстрелила в себя. Выстрел услышали на улице, и прислуга немедленно бросилась наверх. Однако оказалось, что она лишь легко ранена; она быстро поправилась.

Помещение, в котором мне предстояло устроить мастерскую, было довольно необычным, но поначалу оно идеально отвечало нашим требованиям. К тому времени как мы подписали договор аренды, девушки окончили курсы при фабрике. Я перевезла в мастерскую машину из своей квартиры и купила еще две, вместе со всем необходимым оборудованием. Мы могли приступать к работе.

Было начало января. Мадемуазель Шанель готовила весеннюю коллекцию моделей, которую она обычно показывала пятого февраля, поэтому нельзя было терять времени. Все обдумав, я подготовила узоры и выполнила образцы. Кроме того, много драгоценного времени ушло на покупку материалов, так как оптовые магазины находились в центральных округах Парижа. Я часами советовалась с мадемуазель Шанель, которая объясняла, что она хочет, и давала указания. Вначале я привезла ей кальки с узорами, затем узоры перевели на ткань и снова представили ей. Помимо собственно работы, приходилось уделять время бесконечным техническим подробностям. Я буквально утопала в мелочах, потому что поначалу еще не умела отделять главное от второстепенного. Только моя свекровь, старая княгиня Путятина, помогала мне самозабвенно, не жалея сил. Но она, как и я, была новичком. Оглядываясь назад, я понимаю, что Шанель не помогала мне с техническими подробностями ни вначале, ни позже; она заказывала товар, ожидала, что он будет готов в срок, но не беспокоилась из-за организации. Я, со своей стороны, не разбиралась в производственных процессах и даже не подозревала, что успех моего предприятия в большой степени зависит от организации.

Однако первые образцы были сделаны, шелка подобраны, образцы получили одобрение. Мы приступили к последним, самым важным этапам работы. Материю нужно было раскроить, нанести на нее узоры по трафарету, а затем сделать вышивку. Первую часть, раскрой, делали у Шанель; остальное приходилось выполнять нам самим. Самым трудным из всего была подготовка узоров на больших листах бумаги для последующего изготовления трафаретов. Все мои помощницы были самоучками; никто не подсказал мне, что для подобных задач уместнее нанимать профессионалов, которые справятся гораздо быстрее и лучше нас.

Дрожа от волнения, мы проделывали все необходимые операции. Не удался лишь один кусок. Лист выскользнул, и полочки бежевого жакета оказались безнадежно вымазаны краской, которой наносили узоры на трафарет. Удалить пятно оказалось невозможно, что очень нас огорчило, поскольку пришлось просить у Шанель новый кусок материи.

Наконец вышивки были выполнены и отправлены Шанель; наш заказ состоял из нескольких коротких и длинных блузок и жакетов. Некоторые из них я делала собственными руками. Особенно мне запомнилась светло-серая блуза с вышивкой разными оттенками того же цвета с вкраплениями красного. Эта блуза пользовалась спросом; когда ее заказывали, вышивку я предпочитала делать сама, поскольку узор на ней считался одним из самых трудных. Однажды я увидела свое произведение на даме из высшего общества; она обедала в «Ритце» за соседним со мной столиком. Должна признаться, что мне было очень трудно не глазеть на нее; я с трудом удержалась от того, чтобы не провести пальцем по знакомому узору.

Шанель сама «ставила» наши вышивки на готовые изделия. Я с большим интересом следила за каждым этапом в изготовлении наших творений; ничто не заставило бы меня пропустить те минуты, когда готовые блузки примеряли на моделях. У меня на глазах они оживали.

Почти каждый вечер я приходила в студию к Шанель и сидела у нее, пока она работала. С вышивкой всегда нужно было что-то доделывать, и я предпочитала находиться поблизости на какой-то срочный случай.

Следующие несколько лет я наблюдала за тем, как творческий гений Шанель находит свое воплощение через ее пальцы. Она никогда ничего не рисовала на бумаге и делала платье либо в соответствии с замыслом, который уже созревал у нее в голове, либо по мере подготовки. Живо вспоминаю, как она сидит на табурете, обычно рядом с каминной полкой, а в камине пылает огонь. У нее всегда было жарко натоплено. На ней простой спортивный костюм – темная юбка и свитер; рукава закатаны до локтей. Она часто носила одно и то же платье по нескольку дней кряду. Подобно пресловутому ученику кондитера, которого тошнит от сладкого, Шанель терпеть не могла одежду и не заботилась о том, чтобы шить ее для себя. Даже вечером, на выход она могла накинуть бесценную меховую шубу на платье, которое больше напоминало лохмотья, чем творение знаменитого модного дома. Даже стремление все время быть на виду не могло ее заставить одеваться красиво.

В первые годы ей нравилось работать только с одной закройщицей, сварливой старой седовласой женщиной в очках, которая питала собачью преданность хозяйке, но иногда упрямо ей противоречила, хотя на словах соглашалась. Манекенщицы, которые примеряли полуготовые платья, ждали на площадке перед дверью в студию. Их вызывали по одной. Иногда они стояли на площадке часами, раздетые или полуодетые, в халатах или просто простынях, наброшенных на голые плечи. Девушка входила в комнату и приближалась к мадемуазель Шанель, которая сидела на табурете с ножницами в руке.

– Bonjour, mademoiselle.

– Bonjour, Jeanne. – Только в тот миг Шанель поднимала голову и смотрела в лицо модели; остальное время она была сосредоточена только на ее фигуре.

Когда девушка приближалась, Шанель, слегка склонив голову набок, получала первое впечатление. Потом начиналась примерка, медленная и тщательная процедура. Закройщица стояла у нее за спиной и подавала ей булавки. Все молчали, кроме самой Шанель, которая вела непрерывный монолог. Иногда она давала распоряжения или объясняла новую деталь, иногда критиковала и распарывала уже готовую вещь. Старая закройщица молча выслушивала все; ее лицо оставалось непроницаемым, кроме, может быть, глаз, которые то смягчались, то метали молнии. Ясно было одно: все свои огорчения старуха потом выместит на манекенщицах. Шанель, сосредоточенная на работе, здесь что-то отрезала, там подкалывала, запрокидывала голову, чтобы лучше видеть, и говорила, говорила, никого не замечая. Я сидела в углу и жадно наблюдала за происходящим.

У меня на глазах важные сановники сидели молча, когда обсуждались вопросы большой важности, и выслушивали приказы, отданные людьми, которые по праву рождения или положения имели право командовать. Но никогда прежде я не была знакома с человеком, каждому слову которого повиновались. Авторитет Шанель объяснялся ее сильным характером; она выковала его сама, выйдя из низов. Тогда я впервые подумала о том, какое большое значение имеет характер.

В пять часов или немного позже приносили поднос с кофейником и несколькими чашками. Его ставили на табурет для ног, поскольку остальные поверхности были завалены самыми разными предметами. Иногда на подносе лежали сэндвичи с ветчиной на разрезанных пополам кусках черного хлеба. К тому времени большая часть работы обычно бывала уже сделана; Шанель откладывала ножницы и, встав с табурета, потягивалась. Если особой спешки не было, манекенщиц, стоящих на площадке, отпускали домой. Дневная работа заканчивалась. Но часто кофе поглощался в спешке, а потом работа возобновлялась. Во время «кофейной паузы» можно было расслабиться; на ковре вокруг подноса рассаживались сама Шанель и несколько ее подобострастных подчиненных, иногда и зашедший к ней приятель. Шанель по-прежнему неустанно разглагольствовала. Она обсуждала все и всех с большой уверенностью; иногда она впадала в раж и судила о людях или событиях не думая. Шанель не стеснялась в выражениях, но легко меняла мнения. Она все говорила и говорила, не давая собеседникам рта раскрыть. С ее суждениями следовало соглашаться. Она обладала поразительным даром убеждения; она могла заставить вас согласиться с ней по любому вопросу, каким бы ни было ваше предыдущее мнение о нем и что бы вы ни думали, выйдя из студии.

Чем ближе был день показа, тем больше нервничала Шанель. Самые удачные ее творения создавались в стрессе последних дней. Часто казалось невозможным успеть к сроку и все выглядело так, словно многие платья оставались незаконченными. Тем не менее каким-то чудом в назначенное время все бывало готово. Накануне великого дня Шанель устраивала частный показ внизу, в «салоне», для себя и персонала; там она в последний раз осматривала платья и решала, как, в каком порядке их выгоднее представить. То, что не вписывалось в коллекцию, безжалостно отбраковывалось.

Частный показ напоминал генеральный прогон спектакля. Это была своего рода пантомима, в которой манекенщицы были актрисами, а платья – ролями. Игра выражалась через одежду; чем идеальнее было сочетание манекенщицы, платья и аксессуаров, тем ярче был общий результат и тем более неотразимая картина складывалась в голове потенциальных покупателей. Психологическая сторона была очень важна для Шанель. От ее внимания не ускользала ни одна мелочь. Она была так сосредоточена, что, если не считать нескольких последних замечаний, забывала даже говорить.

– Это платье нельзя включать в коллекцию, оно ни с чем не сочетается; отнесите его наверх, ко мне в студию, и уберите в шкаф. – Или: – Слишком коротко, плохо сидит на спине и плечах, нужно перешить. – Или: – Блузка не сочетается с юбкой, придется подобрать другую; отнесите весь ансамбль наверх. – Под конец она добавляла: – Принесите цветы; это вечернее платье нужно подчеркнуть чем-то ярким. А то, второе, старит; подколите на талии.

Религиозное и почтительное молчание нависало в салоне; вдоль стен в ряд сидели продавщицы. Время от времени они кивали друг другу; поднимали брови, выражая восхищение, или осторожно шептали что-то на ухо соседке. Модели дефилировали по комнате, шурша короткими прямыми юбками. На всех лицах была печать большой важности, что меня поначалу смешило. Весь спектакль с участием манекенщиц, продавщиц и даже самой мадемуазель Шанель, казался мне странным и нереальным.

Открытие нового сезона в известном парижском модном доме всегда сопровождается рядом ритуалов и представляет собой типичное событие для парижской жизни. Первые несколько дней коллекцию показывают исключительно иностранным покупателям, главным образом американцам, которые в больших количествах приезжают, чтобы купить французские модели для своих фирм. Выпускают особые пригласительные карточки, без которых на показ не пускают. Каждый покупатель старается разместить заказы как можно раньше, чтобы добиться столь же ранней доставки и, если можно, опередить конкурирующие компании. В первый день на показ приглашают только представителей крупных зарубежных домов, но все остальные из кожи вон лезут, стараясь тоже раздобыть приглашение на этот день. Не получившие приглашения пытаются проникнуть внутрь силой. Показы Шанель, хотя она тогда была еще не в зените славы, становились все популярнее, и вход на улице Камбон осаждала толпа возмущенных покупателей, которые требовали их впустить. Позже к парадному входу приставляли полицейских, и в дни премьер у Шанель улица Камбон являла собой внушительное зрелище. Помню один случай, когда мне не удалось приехать за час до начала показа. Я не только не могла войти, я даже не могла приблизиться к двери, где меня впустил бы швейцар, который знал меня в лицо. Я вынуждена была зайти на почту через дорогу и позвонить по телефону управляющей; та прислала за мной швейцара, который и провел меня сквозь толпу.

В назначенный день я поехала на улицу Камбон, чтобы присутствовать на своем первом показе, который так много для меня значил. Я поднялась к Шанель в студию, где собрались несколько ее друзей; когда настало время начинать, мы все заняли места на верхних ступеньках лестницы, откуда видели, что происходило в салоне. Покупатели, в основном мужчины, сидели в два ряда вдоль стен. Показ начался ровно в три часа. От волнения мне трудно было дышать. Когда вышла первая манекенщица в платье с моей вышивкой, я едва не закричала в голос. Дефиле продолжалось почти до шести часов, но уже задолго до конца Шанель наметанным глазом заметила, что вышивки произвели фурор, о чем она мне и сказала. Я не смела ей верить, пока не получила осязаемое доказательство. Как только показ закончился и публика начала расходиться, я уже не могла усидеть на месте и, спустившись вниз, смешалась с толпой в надежде услышать замечания. Продавщицы, набрав в руки охапки новых платьев, носились туда-сюда между покупателями и примерочными. Снова и снова я слышала, как покупатели требовали вышивки. Их внимание привлекла оригинальность узоров и новизна техники. Больше я не сомневалась в успехе. Я просидела у мадемуазель Шанель допоздна; мы обсуждали важный день во всех подробностях. Все казалось слишком замечательным, чтобы быть правдой!

Когда я наконец решила возвращаться домой, уже стемнело. В такси у меня от счастья вдруг сдали нервы.

Слезы потекли по лицу, и я не могла их остановить. Глаза у меня были еще мокрыми, когда я вышла из такси и расплачивалась с водителем; он взял деньги, посмотрел на меня и, увидев мои слезы, заметил:

– Allez, ma petite dame; il ne faut pas pleurer ainsi – tout s’arrange dans la vie[3].

Позже, в трудные минуты, я часто вспоминала слова добродушного парижского таксиста.

Глава XVI

Мой обычный день

Успех вышивок до такой степени превзошел мои ожидания, что едва не потопил меня. Из-за неопытности я переоценила собственные силы, а также рабочие способности моей маленькой мастерской. Хлынули заказы, которые мы не были в состоянии исполнить, ведь нас было всего трое или четверо. Несколько недель пришлось работать почти без отдыха, особенно нам со свекровью. Иногда я сидела за вышивальной машиной почти всю ночь, нажимала педаль и думала только об одном: на следующий день доставка. Пожилая княгиня не отходила от меня; она либо подносила мне заготовки, либо вносила последние, завершающие штрихи, выполнять которые было, пожалуй, тяжелее всего. Перед началом работы, чтобы вышивка держалась, нужно было приметать материю к жесткому, специально обработанному муслину. После окончания работы муслин удалялся с помощью горячего утюга, который превращал его в толстый слой черной сажи. Облако сажи висело в воздухе, забиваясь нам в легкие, ноздри и волосы и оседая на всем. Свекровь, с покрасневшими глазами и обожженными утюгом пальцами, отвлекалась от работы только для того, чтобы подойти к маленькой керосинке, на которой постоянно стоял кофейник, и разлить по чашкам крепкий черный кофе, чтобы мы не засыпали.

Наступило лето. Окна наши выходили на темную тихую улицу. Парижский сезон еще не закончился. Где-то, может быть в Булонском лесу, женщины в вышитых мною блузках и платьях танцевали или сидели под деревьями, наслаждаясь вечерней прохладой.

Когда я наконец приходила домой и ложилась в постель, я и во сне вела стальной крючок по бесконечному фантастическому узору.

По утрам я возвращалась в мастерскую, где свекровь уже помогала уборщице вымести скопившуюся сажу до прихода вышивальщиц и начала работы. К середине дня я часто так уставала, что расстилала на полу в своей комнатке шубу и, улегшись на нее, немедленно засыпала. Однажды туда по ошибке зашел старый друг моих свекров и наткнулся на меня во время импровизированной сиесты. Испуганная, я поспешно села и пристально посмотрела на незваного гостя. Он в свою очередь ошеломленно смотрел на меня. Потом глаза его затуманились; не извинившись и не произнеся ни слова, он развернулся и вышел.

И все же, несмотря на тяжелую работу и усталость, я была куда счастливее, чем долгое время до того. Я чего-то достигала и делилась, во всяком случае, до какой-то степени, плодами своих трудов с моими соотечественниками-беженцами. К сожалению, наши усилия оказались успешными лишь в одном отношении: мы стали замечательными вышивальщицами. Вместе с тем нам недоставало деловой хватки; кроме того, мы совершенно не умели рассчитывать силы. Хотя из-за обилия заказов пришлось нанимать новых работниц, я по-прежнему брала только любительниц-самоучек, которые не имели другой подготовки, кроме короткого курса на фабрике. К тому времени многие говорили, что я добьюсь лучших результатов, если возьму на работу профессионалов, и все же я упорно цеплялась за прежний замысел: мне хотелось прежде всего, насколько возможно, помогать моим соотечественницам. Кроме того, стало понятно, что руководить профессиональными работницами тоже должны профессионалы, а я не знала, где таких искать и как обращаться с такими специалистами.

К производственным проблемам стоит добавить еще одну большую трудность. Когда мы прикидывали расходы, связанные с будущим предприятием, наши расчеты включали только арендную плату, покупку оборудования и зарплату для нескольких работниц. Мы не планировали бюджет и приступили к делу, не имея капитала. В результате чем больших успехов мы добивались, тем дороже обходилась нам мастерская. Естественно, пришлось снова продавать драгоценности, а ведь я начала работать именно для того, чтобы этого избежать. И вот я рассталась с большинством украшений, кроме жемчугов и изумрудов; и то и другое я надеялась сохранить. Вскоре, однако, я пришла к выводу, что с изумрудами придется расстаться. Но, желая быть умнее, чем я была в Лондоне, когда начинала продавать украшения, я решила избавиться от всей коллекции разом. Подробности сделки стали чрезвычайно болезненными. Изумруды были знаменитыми, и торговцы решили дешево заполучить их. Я все поняла, как только приказала оценить их, еще до того, как предложила на продажу. Хотя в конце концов я вынуждена была продать их по цене гораздо ниже их стоимости, полученная за них сумма не была маленькой. Немедленно разлетелась весть о том, что я получила много денег, и на нас вновь накинулись многочисленные интриганы. На мужа, как стая ястребов, набросились бывшие деловые партнеры моего свекра; они до тех пор не отставали от него, пока он не обещал вложить деньги в их предприятие, которое они затеяли в Голландии. Путятин был игрушкой в их опытных руках. Кроме того, новая игра доставляла ему массу удовольствия, а я была настолько невежественна в делах, что не возражала против его планов, которые сулили нам такую выгоду в будущем. Мало-помалу голландское предприятие поглотило все деньги, а моей мастерской не досталось ничего. Думаю, не стоит добавлять, что голландское предприятие вскоре обанкротилось, а я потеряла почти все деньги. После такого финансового удара мне трудно было оправиться; положение мое становилось все более отчаянным. Тем временем моя мастерская продолжала работать на пределе своих возможностей.

Как только открылся «Китмир», Путятин уволился из частного банка, в котором проработал больше года, и устроился бухгалтером в моей мастерской. Он радовался всякому предлогу избавиться от конторской работы, которая сильно отличалась от всего, чем он занимался прежде и что считал глубоко противным для себя. Он еще меньше разбирался в делах, чем я; с юных лет он готовился к войне или воевал, и война для него означала главным образом приключения и радостное волнение. Он не видел смысла в скучной повседневной деятельности; монотонная конторская работа не возбуждала его тщеславия. Он как будто играл роль в комедии, которая ему не нравилась; он просто не воспринимал происходящее всерьез.

Тем не менее он усваивал все с поразительной легкостью. В Лондоне он быстро выучился бегло говорить по-английски; в Париже стремительно овладел французским, который он когда-то знал, но забыл из-за недостатка практики; он замечательно вел переписку на обоих языках. В банке он трудился в бухгалтерии, где тоже чрезвычайно быстро овладел всеми премудростями. Он справлялся с работой в кратчайшие сроки. На новом месте, в моей мастерской, он получил необходимые книги и начал так хорошо, что бухгалтер мадемуазель Шанель, который пришел, чтобы дать ему несколько советов, заявил, что ему нечего сказать. Конечно, Путятину больше нравилось в «Китмире», где он был свободнее в своих передвижениях; и все же такая работа ему не подходила. Он был беспокоен, он жаждал деятельности, скучал по риску. Такие особенности его характера делали его жертвой мошенников, которые убеждали его, что у него талант к бизнесу. На него очень влияли слова тех, кого он считал своими друзьями; на самом же деле они манипулировали им в собственных интересах. Вскоре «Китмир» стал для него предлогом делать только то, что ему хотелось в данный момент.

Наш второй сезон, полгода спустя, стал еще успешнее первого – и принес еще большие испытания. Я снова брала слишком много заказов, и, хотя мы набрали еще работниц, рабочих рук по-прежнему не хватало. Продавщицы Шанель обрывали телефонные провода, требуя доставить вышивки в срок. Нам неоднократно повторяли, что клиенты жалуются и даже отменяют заказы. Когда я ходила к мадемуазель Шанель, мне приходилось выслушивать много неприятного в свой адрес. Продавщицы же так набрасывались на меня, что иногда мне приходилось прятаться от них в большом гардеробе в студии Шанель.

Мы стали получать заказы от покупателей, которые мечтали получить копии вышивок с моделей дома Шанель. Нам разрешили копировать вышивки для зарубежных покупателей, но мы не имели права продавать копии во Франции. Заказы от покупателей приносили большую прибыль, поскольку обычно они платили больше, чем модные дома.

Почти все покупатели приезжали из Америки, и именно через них я наладила там первые деловые связи. Насколько я помню, первый заказ поступил от нью-йоркского модного дома Курцмана. Покупатель заказал у нас несколько дюжин готовых блузок с вышивками. Задача была совершенно новой, а решать ее предстояло в короткий срок. Где искать мастериц, которые изготовили бы блузки? В конце концов я сшила их сама с помощью горничной-англичанки.

Через несколько недель я получила от Курцмана несколько вырезок из нью-йоркских газет и не сразу поняла, о чем в них писали. Позже я узнала, что это была обычная «реклама». Судя по всему, дом Курцмана сообщал своим клиентам, что они первыми будут продавать мои вышивки в Америке. Чтобы сделать их как можно более заманчивыми для публики, реклама была составлена весьма прихотливо. Вокруг объявления была рамка, в четырех углах которой красовались мои инициалы под короной. В тексте меня как создательницу блузок называли по имени, с титулом. Я была потрясена и огорчена. Я совершенно не разбиралась в особенностях рекламных объявлений и не могла понять, почему они упоминали мое имя в связи с продаваемыми мною товарами; кроме того, я боялась осуждения. Люди подумают, что мои товары покупают не благодаря их собственным достоинствам.

Еще одной клиенткой после рождения «Китмира» стала известная нью-йоркская портниха по имени Фрэнсис Кляйн. Она была одной из моих лучших покупательниц и хранила верность «Китмиру», пока я стояла во главе компании. Переехав из Парижа в Америку, я познакомилась с мисс Кляйн в Нью-Йорке. Мы разговорились, и речь зашла о моей бывшей мастерской. Очень быстро и верно оценив мое положение, она нарисовала ретроспективную картину нашей деятельности. Благодаря ей я увидела себя в совершенно новом свете – фигурой довольно печальной и достойной жалости. Она считала, что я упрямо боролась с явно неодолимыми препятствиями. У меня почти не было шансов победить, хотя мое предприятие само по себе было многообещающим. Будущее показало, что она была права.

Могу припомнить множество одновременно трогательных и забавных происшествий. Поскольку сама я была никудышной продавщицей, договариваться с покупателями я обычно поручала свекрови, а позже – управляющей. Однако один раз, когда я осталась одна, пришел американский покупатель, и мне пришлось самой его принять. Я спросила, что он хочет посмотреть, но вскоре заметила, что вышивки, которые я ему показывала, нисколько его не интересуют. Тогда я спросила, что у него на уме.

– Я вам отвечу, – сказал он. – Говорят, что во главе компании стоит великая княжна; как по-вашему, получится у меня с нею увидеться?

– Ну конечно, – ответила я, изо всех сил стараясь не рассмеяться. – Великая княжна – это я.

Бедняга не был бы так потрясен, если бы в него ударила молния. Порывшись в карманах дрожащими руками, он извлек пачку сигарет «Лаки Страйк».

– Мне… хочется что-нибудь вам подарить. Вот, возьмите, пожалуйста, американские сигареты! – Еще долго я хранила невскрытую зеленую пачку «Лаки Страйк» у себя на столе.

Некоторые покупатели пытались обойти правила и приобрести вышивки, не заказывая оригинальную модель в доме Шанель. Особенно мне запомнился один толстый джентльмен с сигарой в углу его рта; он долго убеждал меня участвовать в его незаконной махинации. Сообразив наконец, что его слова тщетны, он попробовал другое средство убеждения. Достал из бумажника пачку долларовых банкнот и хлопал ими у меня перед носом, словно колодой карт.

Еще один покупатель, который имел право приобрести копию, но не имевший времени ждать, приобрел кальки с узорами для двух жакетов и несколько образцов поменьше и заплатил столько же, сколько за завершенную работу. Я была не совсем уверена в полнейшей законности сделки, но покупатель ушел очень довольный.

Я по-прежнему сама закупала почти все необходимое для своей мастерской. Я объезжала оптовые магазины и склады в поисках материалов для вышивки, а также подходящих шелковых тканей, выбирала и материю для образцов. Несмотря на потерю времени и усталость, мне нравились такие вылазки. Они помогали мне попасть в совершенно новый для меня мир, вполне привычный для Франции, в мир, полный своей странной поэзии.

Моя фантазия разыгрывалась на огромных складах, где я рулонами закупала китайский шелк на деревянных бобинах. На полу громоздились кипы шелка-сырца, привезенные с Востока, помеченные китайскими иероглифами. На полках лежали богатейшие, лучшей выделки шелка для вышивки. В глазах рябило от ярких цветов; я словно шла по громадной палитре. Мне нравилось перебирать шелка пальцами, подбирать сочетающиеся и контрастные оттенки. Иногда находки пробуждали во мне воспоминания о прежних днях. Как-то я набрела на бледно-желтую пряжу, похожую на ту, которой пользовались в московских монастырях, когда я училась у монахинь древнему искусству вышивания ликов святых одноцветной шелковой нитью; оттенить впалые щеки можно было, изменив направление стежка. Кроме того, попадались настоящие золотые и серебряные нити, которые никогда не выцветали; ими вышивали выпуклые короны и нимбы, подкладывая в качестве основы картон и бумагу. Пользовался ли кто-то еще этими драгоценными материалами? При виде их я иногда мечтала вернуться к терпеливому и сосредоточенному труду над пяльцами.

Любила я и магазины, в которых торговали шелками с лионских мануфактур. Стены в старинных залах, где пахло плесенью, украшали образцы старых материй, произведенных несколько веков назад на станках; некоторые образцы можно было посмотреть в альбомах. Иногда я радовалась находкам, как старым друзьям; я видела их на парчовых шторах и чехлах для мебели во дворцах в Царском Селе и Петергофе. Кусок за куском парчи и шелка, простых и причудливых, разворачивались перед моим восхищенным взором – какое богатство вкуса, художественной мудрости и опыта накоплено поколениями! Многие из тех предприятий продолжали жизнь на старых парижских улочках и следовали прежним принципам ремесла. В их методах ничего не менялось веками; они не рекламировали свои услуги, их не беспокоила конкуренция, они продолжали любовно хранить старинные обычаи.

В местах, где я закупала шерстяные ткани, дела велись более современным способом. Тамошние продавцы были моложе и живее, и сразу ощущалось, что в этих компаниях царит некий дух предпринимательства.

Благодаря новым обязанностям моя жизнь сильно изменилась, но характер мой не мог поменяться так же резко. Я по-прежнему огорчалась из-за мелочей. Сознавая это, я старалась избегать ситуаций, в которых мое невежество проявлялось бы слишком явно. Если же приходилось сталкиваться с чем-то неприятным, я тщательно прятала неуверенность под наигранной бесстрастностью. Разумеется, я никого не обманывала, кроме самой себя, и почти все, с кем я вела дела, пользовались моей наивностью. Подобные открытия всегда причиняли мне боль и удручали меня.

На поверхности я довольно хорошо ознакомилась с новыми видами деятельности; я проникла в новый слой жизни и наблюдала его проявления. Я получила возможность изнутри наблюдать за внутренними механизмами, за пружинами и винтиками одного из самых важных парижских видов деятельности: производства предметов роскоши. Я сама стала его частью. Но со временем, когда я начала лучше разбираться в происходящем, мною все больше овладевали противоречивые чувства. Я гордилась, что сама создала себе работу, но деловые принципы оставались для меня чуждыми. Всю свою жизнь я была покупательницей предметов роскоши, а теперь, так сказать, очутилась по другую сторону прилавка. Несмотря ни на что, такое положение меня смущало. Я не могла привыкнуть к тому, что говорили о покупателях у них за спинами. И еще в одном мои взгляды оставались такими неискушенными, даже нелепыми, что придется их объяснить. Меня воспитывали в убеждении, что уделять слишком много внимания и денег своей внешности, одежде не совсем правильно, более того, безнравственно; здесь же я поощряла дурные инстинкты: и тщеславие, и экстравагантность! Но я вскоре убедила себя, что напрасно жалею постоянных покупательниц дорогого модного дома, ведь они прекрасно умеют за себя постоять. В те годы, когда я занималась вышивкой, я узнала о женской психологии больше, чем мне бы хотелось.

Мадемуазель Шанель, с которой я по-прежнему продолжала тесно сотрудничать, очень способствовала тому, чтобы мои взгляды на жизнь стали практичнее. Правда, мне пришлось расстаться со многими иллюзиями, зато я все больше смотрела на происходящее прямо, а не через призму прошлого. Хотя бы за это я должна быть ей благодарна. Шанель сделала для меня еще кое-что важное: научила уделять больше внимания собственной внешности. В прошлом средства не позволяли мне покупать экстравагантные наряды, о чем я не особенно жалела. Во время войны, тем более во время революции у меня не было времени подумать о том, как я выгляжу. Первые два года в изгнании я ходила исключительно в трауре. Я разучилась думать о платьях, хотеть хорошо выглядеть. Опытные горничные, на чьи услуги я полагалась в прошлом, ушли из моей жизни. Мадемуазель Шанель, со свойственной ей откровенностью, напомнила мне, как опасно пренебрегать своим внешним видом.

– Учтите, не стоит, появляясь на людях, выглядеть как беженка. Не воображайте, что таким образом вы пробудите в ком-нибудь сочувствие; наоборот, спустя какое-то время вас начнут избегать. Если хотите преуспеть в делах, прежде всего нужно выглядеть процветающей, запомните это, – говорила она.

Поскольку меньше всего мне хотелось возбуждать жалость, я прислушалась к ее совету. Мало-помалу она одела меня и научила пользоваться косметикой, которой я раньше почти не пользовалась. Кроме того, она прислала ко мне шведскую массажистку и заставила сбросить лишний вес.

– Вы понимаете, что теперь как будто помолодели на несколько лет по сравнению с нашей первой встречей? Тогда вы выглядели как женщина за сорок, – сказала она мне через несколько месяцев после того, как я начала следовать ее советам.

Единственным, что приводило ее в отчаяние, оставались мои волосы. Я не умела сама делать прическу, а волосы были такими густыми, что голова моя всегда выглядела растрепанной, сколько бы времени я ни тратила на укладку. Сама Шанель в то время уже коротко стриглась.

– Нет, я в самом деле не могу больше видеть вас с этим непривлекательным пучком на затылке, его необходимо состричь! – воскликнула она однажды, когда я вошла к ней в студию.

Не успела я сообразить, что она собирается делать, как она вынула из моей головы шпильки, схватила ножницы и стала меня стричь. Когда она закончила и я посмотрелась в зеркало, результат привел нас обеих в ужас. Но ущерб уже был причинен, и с того дня волосы у меня короткие. Однако моему парикмахеру удалось привести мою голову в более или менее приличный вид лишь через несколько недель.

Что касается моей мастерской, Шанель призывала меня вести дела более профессионально; ее отталкивало все любительское, носившее налет благотворительной организации. Она совершенно справедливо придерживалась того мнения, что бизнес и благотворительность смешивать не стоит. Но мне еще предстояло усвоить урок. Тогда она могла бы помочь мне единственным способом: подыскать человека, который наладил бы дело в моей мастерской, то есть подыскать профессионала, о котором она столько говорила. Ее же советы сводились к общим принципам, которые я была не в состоянии воплотить в жизнь без должной помощи.

Мне казалось, что Шанель высоко ценила то, что я предлагала ей лично; хотя обычно она была скупа на похвалу, временами поощряла меня. Моя фантазия в области вышивки развивалась и оказалась довольно плодотворной, хотя в конце каждого сезона я чувствовала себя такой опустошенной, что была уверена: больше мне не удастся придумать ничего нового. Но когда подходило время и требовались новые идеи, они послушно появлялись.

Каждый новый сезон я была обязана полностью обновить мою «линейку», поскольку с точки зрения коммерции плохо придерживаться одного определенного стиля. Всякий раз я обращалась за вдохновением к какому-либо периоду в искусстве, но идеи, которые я черпала в документах и альбомах, необходимо было преобразовать и модернизировать, чтобы удовлетворить требованиям моды и соответствующей среды. Поэтому мне приходилось довольно много заниматься исследованиями. Постепенно я собрала приличную библиотеку, куда входили книги, альбомы, рисунки и узоры; все они имели отношение к моей новой профессии.

Один сезон я вдохновлялась восточными коврами, другой – старинными персидскими изразцами. Я основывала свои коллекции на орнаментах с китайских ваз и коптских тканей. А однажды я вручную скопировала целые куски с индийских украшений – ожерелий и браслетов. Помню, я вышила пару мулов, вдохновленная персидской миниатюрой. Наряды с этими мулами, несмотря на высокую цену, стали одним из больших успехов «Китмира».

Помимо узоров, я возвращала в обиход старые виды тканей, преображая их. Среди них была синель, которая пребывала в забвении с конца прошлого века. Я применяла синель не только для вышивки, но и для шляп, вязанных крючком, которые Шанель стала продавать первой и которые после распространились по всему миру. Первые модели таких шляпок я разработала вместе с одной приятельницей, работавшей у Шанель. Затем мои вязальщицы воспроизвели их в бесконечных вариациях. Были сделаны тысячи таких шляпок; на протяжении многих сезонов их успешно продавали и во Франции, и за рубежом.

Глава XVII

Принципы коммерции

Примерно через полтора года после открытия «Китмира» стало ясно, что занимаемое нами помещение слишком мало, и мы вынуждены были переехать в более просторное место. Мы арендовали целый дом на улице Монтань, где первый этаж был отведен под контору и выставочный зал, а два верхних этажа – под цеха и склады. К тому времени, помимо машинной вышивки, мы выполняли еще вышивку бисером и ручную вышивку. Пришлось наконец нанять для каких-то операций профессиональных работниц. Меня уже не мучили угрызения совести из-за того, что я беру на работу не моих соотечественниц; некоторые из них начали доставлять мне неприятности. Так, несколько девушек, научившись вышивать за мой счет, в свободное время, дома, украдкой копировали мои модели и продавали их на сторону. Потом те же девушки в разгар сезона неожиданно ушли от меня и открыли собственную мастерскую.

В «Китмире» работали пятьдесят с лишним вышивальщиц в цехах и полный штат дизайнеров и техников. У входа в дом прикрепили вывеску с названием «Китмир» золотыми буквами на черном фоне. У меня наконец появился просторный кабинет со столом красного дерева, камином, зеркалами и столами, на которых я раскладывала мои узоры и рассматривала книги и альбомы. У меня было несколько удобных кресел и даже синий ковер – не все идеально новое и свежее, ведь часть обстановки я выкупила у предыдущих арендаторов, но после скромности, почти нищеты прежнего места это казалось крайней роскошью. Такое же впечатление производил на меня склад, где мы хранили запас вышивок для показа покупателям. Вышивки хранились в своего рода галерее, пристроенной к дому сбоку; свет проникал внутрь через стеклянные панели в потолке, благодаря чему вышивки смотрелись особенно выигрышно. Сердце мое наполнялось гордостью всякий раз, как я смотрела на черную с золотом вывеску, через довольно величественный вход попадала во двор и переступала порог нового «Китмира».

Еще в то время, когда мы работали на улице Франциска I, другие парижские модные дома также присылали мне заказы; но вначале я им отказывала, боясь неудовольствия Шанель. Позже условия значительно изменились; мои близкие считали, что в нашем положении мы имеем право держаться более независимо. Нам советовали расширить поле деятельности, так как полная зависимость от Шанель могла быть небезопасной; если ей изменит успех или она откажет мне в своей благосклонности, мое предприятие, которое изрядно разрослось, окажется в очень невыгодном положении. Будущее доказало не только неправомерность подобных расчетов, но и способствовала тому, что мы совершили тактическую ошибку.

Вначале, когда я обсуждала с Шанель мои новые планы, она как будто соглашалась со мной в принципе. Правда, она тут же представила мне список портних, которых просила меня исключить из числа будущих клиентов. Конечно, она включила в свой список самых лучших! Я уступила ее желанию, но вскоре поняла, что мне придется обслуживать либо ее одну, либо рынок в целом. Промежуточный вариант исключался. В конце концов я решила с ней объясниться. К сожалению, моя тактика привела наше взаимовыгодное сотрудничество к концу. Ее возмущала моя, как она считала, неблагодарность; она не одобряла моих планов расширения. Шанель запретила мне впредь заходить к ней в студию, откровенно объявив, что боится, как бы я не узнала какие-то ее секреты и, сама того не желая, не передала их ее конкурентам. Поскольку мы и раньше виделись не так часто, постепенно наши отношения сошли на нет. Она уже не считала меня такой же непогрешимой, как прежде, и начала работать с другими вышивальщицами, которым отдавала больше заказов, чем мне. Более того, мы начали поставлять свои изделия в другие модные дома. Требования у всех были разные, и наша продукция стала более разнообразной и менее индивидуальной.

Новый порядок вещей не принес мне особых выгод. Работы и забот стало больше, а новых партнеров оказалось так много, что нечего было и думать налаживать со всеми личные отношения. Значительно вырос оборот, чего нельзя было сказать о прибыли; компания стала такой большой, что я уже не справлялась в одиночку. Останься я с Шанель на условиях изначального договора, я бы, несомненно, проводила время куда приятнее. Зато я не приобрела бы такого опыта, пусть и горького, который в конечном счете стал преимуществом.

Теперь к каждому сезону мы обязаны были подготовить не менее двухсот образцов. Обычно они представляли собой куски материи стандартной ширины и примерно двух ярдов в длину. Вышивки на них входили в окончательную концепцию украшения платья, для чего важно было разбираться в швейном деле. Я объясняли свои идеи дизайнерам, часто сама набрасывала эскизы, которые затем в деталях разрабатывались чертежницами. Материя и способ вышивки обычно являлись частью оригинальной концепции.

Образцы необходимо было подготовить за целый месяц до того, как портнихи начинали отшивать коллекцию к новому сезону. Их убирали в коробки и развозили по модным домам, где их осматривали владельцы, дизайнеры и закройщики. Ко мне в мастерскую не приходили никакие клиенты, кроме агентов и зарубежных покупателей. Я нанимала особых продавцов, которые размещали вышивки, показывали их клиентам и налаживали связи между покупателями и мастерской. Самые крупные модные дома я посещала лично.

На встречи с самыми известными кутюрье нужно было записываться заранее, так как попасть к мастеру модной одежды бывало так же сложно, как к государственному деятелю, даже если он хотел увидеть мою работу. Все окружающие модного кутюрье активно возражали против работы с новым предприятием, особенно с таким, как мое; их соображения диктовались личной выгодой. Большинство работников, даже самых квалифицированных, привыкли сами заключать сделки с оптовиками; они размещали свои закупки в соответствии со щедростью продавца. Они не желали принимать меня, любительницу, в свой круг и потому всячески старались вытеснить оттуда. Позже, немного во всем разобравшись, я решала щекотливую задачу с помощью небольших подарков нужным людям.

В назначенный день и час я приходила в модный дом; до меня туда приезжали мои продавцы с коробками; их отводили в уголок, где они дожидались моего прихода. Обо мне докладывали наверх; известие не сразу достигало главы учреждения или дизайнера, к которому я приходила. Всякий раз оказывалось, что он не может принять меня в то время, которое назначил сам, и мне приходилось ждать – пятнадцать минут, полчаса, иногда гораздо дольше. В ожидании я наблюдала за деятельностью, которая разворачивалась вокруг меня. Обычно меня проводили в салон; встречи проходили не в сезон, поэтому в зале мрачными группками сидели продавщицы и ничего не делали. Входил покупатель. Продавщицы немедленно преображались; они как будто надевали на лица маски, ласково улыбались, плавно и изящно жестикулировали. Иногда я ждала встречи в комнате, предназначенной для манекенщиц, и там обстановка была совершенно другой. Сама комната была голой и неприбранной, всюду валялись пудреницы, флаконы румян, баночки с кремом, грязные пуховки, засаленные полотенца. Сложные прически и густо намазанные лица девушек составляли странный контраст с их поношенным нижним бельем. Часто они отличались чрезмерной худобой, цвет лица имели землистый; обращали на себя внимание их острые локти и торчащие позвонки. Не обращая никакого внимания на моих продавцов, они сидели в одном белье или в грязных комбинациях, которые почти ничего не закрывали, и обменивались цветистыми репликами. Когда ту или иную девушку вызывали на показ, она нехотя одевалась и выходила. Возвращаясь, манекенщицы стаскивали с себя образцы и швыряли в общую кучу на пол.

Наконец, мне сообщали, что меня сейчас примут. Меня вели по коридорам, черным лестницам, цехам. Последняя задержка происходила у входа в святилище. Помощница тихо стучала в дверь и, просунув внутрь голову, шептала мое имя. Получив разрешение, меня приглашали войти с теми же предосторожностями, как будто я приходила в больницу, чтобы навестить смертельно больного пациента. Важная персона приветствовала меня и после нескольких ничего не значащих слов приказывала помощнице распорядиться, чтобы внесли коробки. На цыпочках входили мои продавцы. Бесшумно и проворно сняв крышки с коробок, они доставали образцы и, по одному поднимая их на уровень глаз важной персоны, почтительно ждали вердикта. Я, сидевшая в кресле сбоку от вершителя судеб, от которого зависело все, тоже ждала его приговора. В таких условиях мои творения представали передо мною в совершенно ином свете, казались уродливыми. Как я вообще могла подумать, что они могут кому-то понравиться? Во время всего испытания я сидела как на горячих угольях.

Образцы, получившие одобрение, записывались в журнал и оставлялись; другие бросали в кучу на пол; после показа продавцы складывали их в коробки и уносили.

Иногда, помимо владельцев заведения, в комнате присутствовал целый совет, куда входили модельеры и закройщики. Они сидели вокруг стола, на котором лежали образцы, делали замечания и обменивались впечатлениями, как будто меня в комнате не было. Настоящие инквизиторы! Я старалась не подавать виду, что их замечания меня задевают.

Попадались и деликатные клиенты; хотя я ценила их такт, именно те, другие, помогали мне надеяться, что я соответствую своему новому положению, что я выиграла место в их странном мире и из ничего создала нечто реальное.

После того как образцы показывались модным домам, большим и малым, кутюрье делали выбор, а для меня начиналась работа другого рода. Портнихи приспосабливали мои замыслы к своим или их посещало собственное вдохновение, которое необходимо было воплотить в жизнь в кратчайшие сроки. Узоры переделывались, менялись цвета и материи. Готовились новые образцы. Мои продавцы поспешно обходили клиентов, принося заказы и объяснения, как их необходимо выполнить. Иногда важные клиенты посылали за мной, чтобы посоветоваться по поводу той или иной работы или внести новые предложения. Я снова тратила время на ожидание в углу. Работа в моей мастерской начиналась рано утром и заканчивалась поздно ночью. Но наконец наступал день, когда дизайнеры определялись со своими желаниями. Их творения поступали в цеха, а после их показывали публике. На том моя часть работы заканчивалась. Когда после показов начинали поступать заказы, их посылали подрядчикам в провинции; теперь над моими вышивками корпели сотни работниц. Я могла позволить себе отдых.

Но я не могла долго оставаться вдали от «Китмира». Хотя к тому времени я поняла, как осложнила свою жизнь, открыв мастерскую, на самом деле я ни о чем не жалела. Мое тщеславие получало подпитку; мне приятно было состязаться с ветеранами мира моды, и я была полна решимости добиться успеха.

Самая большая награда пришла довольно неожиданно. В 1925 году в Париже проводили Международную выставку декоративного искусства. Подготовка началась за много месяцев до ее начала. Среди участников выставки, которые имели отдельные павильоны, была и Советская Россия. Узнав об этом, я решила, что публике нужно показать какую-то деятельность и с нашей стороны. Пусть знают, на что способны мы, беженцы, вынужденные жить на чужбине, особенно те, кто никогда прежде не работал и из которых в основном состояла моя мастерская. Ценой огромных усилий и расходов мне удалось получить стенд в главном павильоне выставки, и я заполнила большую витрину моими вышивками. Поскольку у меня была французская коммерческая лицензия, я обязана была выставляться в своем классе, поэтому меня окружали все лучшие вышивальные дома Парижа. Тем не менее, когда мы с моими дизайнерами закончили украшать витрину, я впервые осознала, что мои творения не так уж плохо выглядят.

Выставка шла много месяцев; к тому времени, как она закончилась, я совершенно забыла о моем стенде. Через какое-то время поступила просьба забрать вышивки, что мы и сделали. Через несколько недель на наш адрес пришел циркуляр из расчетного отдела выставки; главу учреждения просили приехать. Управляющий немедленно отправился туда. Я ждала неприятного сюрприза, но в тот раз ошиблась. Управляющий вернулся с потрясающим сообщением. Мы получили золотую медаль и почетный диплом выставки.

Когда доставили награды, я обрадовалась еще больше. Очевидно, руководители выставки понятия не имели, кто я такая, потому что документы были выписаны на имя «месье Китмира».

Глава XVIII

Биарриц после войны

В конце пошивочного сезона я могла покинуть Париж, но уезжала оттуда нехотя и редко брала долгий отпуск. Я боялась, что в мое отсутствие что-нибудь пойдет не так; кроме того, могла судить об успехе своих творений только по количеству повторных заказов. Если их поступало много, я имела право считать, что мои усилия в подготовке коллекции не были напрасными.

Главным образом я уезжала в отпуск ради мужа, который нуждался в перемене обстановки. И Дмитрий, и он очень уставали из-за того, что долгое время не могли покинуть большой город. Весной 1920 года, когда мы еще жили в Лондоне, сначала Дмитрий, а потом Путятин купили себе по мотоциклу с коляской. В Париже они приобрели машину «ситроен»; Путятин носился в ней по улицам и выезжал за город. Он водил машину, словно гоночную, выжимая из нее все лошадиные силы до последней. Даже более прочный и солидный автомобиль едва ли мог бы выдержать такое обращение, и через три или четыре месяца бедная машина окончательно выдыхалась; она дребезжала и скрипела, как старая кофемолка. Убедив всех, что машина больше не в состоянии служить, Путятин покупал новую машину, с которой обращался точно так же. Мне удалось кое-как привыкнуть к его вождению; но моему брату, который реже ездил с ним, делалось решительно не по себе, когда Путятин садился за руль. Мы с Дмитрием сидели сзади и испуганно вцеплялись в сиденья; нас швыряло из стороны в сторону, а водитель гнал машину вперед, не обращая внимания ни на какие препятствия.

Потом я предложила мужу отправляться на автомобильные прогулки не со мной, а с кем-то из своих русских друзей. Впрочем, какая-то тайная сила их хранила, и, хотя они обычно исчезали на несколько дней, всегда возвращались целыми и невредимыми.

Во время летнего отпуска мы, как правило, ездили в Биарриц и оставались либо там, либо в Сен-Жан-де-Люз, в нескольких милях южнее на побережье. Две-три недели мы проводили на берегу океана, иногда в обществе моей мачехи, княгини Палей, и двух моих единокровных сестер, иногда с друзьями. Но я уже достигла того возраста, когда курортная жизнь меня не прельщала; я не могла наслаждаться бесцельным, бессмысленным отдыхом. Хотя редкие недели, которые я проводила на том или ином курорте, почти не отражались на моей работе, все же во время отдыха я общалась с задерганными и взволнованными представителями рода человеческого послевоенного периода; можно сказать, что отпуска обогащали мой опыт.

Большинство отдыхающих год за годом собирались на нескольких модных курортах Атлантического побережья. Приезжие из всех частей света составляли своего рода обширный клан; даже те, кто попадал туда впервые, немедленно вписывались в тамошнее общество. Членов «клана» связывали одинаковые основные интересы – развлечения и азартные игры. Однако клан разбивался на группы, в которые объединялись в соответствии с личными вкусами и склонностями; они разнились от сезона к сезону. Разгорались жаркие ссоры, плелись интриги, завязывались дружбы, начинались романы – и все на протяжении нескольких недель, чтобы после забыться. Все актеры, которые так серьезно играли свои роли в пьесе, разъезжались по четырем частям света. Вернувшись через год, они все начинали сначала с тем же воодушевлением, но с другими партнерами или другими соперниками, как распоряжался случай.

Красивые пейзажи Страны Басков представляли собой лишь фон. Их почти никто не замечал. Для большинства пейзаж напоминал знакомую раму – хотя такую, без которой картина была бы неполной. Сама картина была вполне заурядной. Обладатели случайно полученных состояний, у которых вначале не было ничего общего, случайно собирались вместе и вели искусственное существование, у которого не было ни настоящего, ни будущего. Этот мирок был слишком мал, чтобы за ним можно было просто наблюдать со стороны. Сразу по прибытии каждый гость оказывался в центре.

Хотя в Биаррице часто собирались люди самые необычные, на курорте даже в самых заурядных субъектах проявлялось нечто особенное.

Одной из моих парижских приятельниц была англичанка, с которой я проводила много времени и с которой у нас было много общего. Однажды она пригласила меня прокатиться в Биарриц и провести с ней две недели в отеле. За день до поездки она сообщила: произошло нечто важное, и она вынуждена задержаться в Париже. Она попросила меня ехать на ее машине, с ее горничной в Биарриц, она же приедет через несколько дней. Я предлагала подождать ее, но она так настаивала, что я вынуждена была согласиться. Я ехала в одиночестве, но с удобством, а моя приятельница присоединилась ко мне раньше, чем я ожидала. Она сняла самые просторные апартаменты в отеле и превратила их в свой замок. Передвинули мебель, на диваны и кресла, заваленные подушками, постелили ковры из шкур. Арендовали рояль. Все лампы поставили под столы, «чтобы сделать освещение мягче», а сами столы загромоздили вазами, заполненными по преимуществу белыми цветами. Весь день в самых разных курильницах дымились благовония. Обстановка напоминала роман Элинор Глин. Каждое утро мы выходили, чтобы купить еще духов и благовоний; все поверхности были ими уставлены. Кроме того, мы регулярно меняли в вазах свежесрезанные цветы. Воздерживаясь от лишних вопросов, я помогала во всех приготовлениях и ждала. Мне не терпелось узнать, что будет.

Но ничего не происходило. Если не считать походов за покупками, мы с приятельницей почти не виделись; даже ела она часто одна в своей комнате. Лишь один раз, вечером, к нам пришла женщина с испуганным лицом и пела нам. Время от времени заглядывали наши знакомые из Биаррица; потом они, улыбаясь, намекали, что мы живем как-то странно. Я по-прежнему ждала.

И вот однажды ночью началась гроза. В тот вечер я спускалась к ужину, а когда вернулась под проливным дождем, то обнаружила, что моя хозяйка заперлась в шкафу. Горничная, которая караулила за дверью, объяснила, что ее хозяйка не выносит гроз. Я кричала из-за двери, что гроза прошла, и хозяйка вышла из своего укрытия, но по-прежнему пребывала в огромном волнении.

На следующее утро я вышла рано, первым делом осведомившись о настроении моей приятельницы. Предыдущая ночь сильно подействовала на нее, но я не придала большого значения ее состоянию и спокойно ушла. После обеда, когда я вернулась в отель и поднялась к нам, меня ждал сюрприз. Апартаменты были пусты. Из комнат все убрали; мебель из отеля, включая лампы, вернули на свои места; в коридоре и вестибюле стояли сундуки. Только забытый рояль остался стоять посреди гостиной. Моя хозяйка исчезла. Однако через несколько минут мне передали от нее записку. В ней она кратко сообщала: поскольку начался сезон гроз – о чем ей напомнили накануне, – она больше не может оставаться в Биаррице ни одного часа и немедленно уезжает в Париж.

По счету она заплатила. Поскольку я намеревалась пробыть в Биаррице еще около недели, переселилась из больших апартаментов в номер поскромнее, где моя жизнь снова вошла в нормальную колею.

Даже у собак в Биаррице как будто выработался кодекс поведения, который отличал их от сородичей в других местах. Помню короткошерстного, коротконогого черно-белого метиса с хвостом, загнутым крючком, которого все называли Панчо. Он был ничей и вел полностью независимое существование. В час коктейлей он сидел в самом модном баре; он всегда знал, в каком доме устраивают званый ужин. Панчо оказывался там точно в нужный час. Иногда он временно поселялся на какой-нибудь вилле, где кухня была лучше, чем в других частных домах. Ближе к вечеру он выходил на поле для гольфа, но считал, что туда удобнее ездить, чем бежать на его коротких лапах. Он тщательно выбирал средства передвижения. Иногда запрыгивал в пролетку, если нанявший ее человек ему подходил. Иногда он выбирал автомобиль, но водитель должен был быть человеком, которого он считал близким себе по духу. Казалось, он точно знал, в какую сторону его повезут, и никогда не ошибался. Когда в гольф-клубе заканчивалось время чая, он возвращался тем же способом. Его знал весь Биарриц; многие хотели с ним подружиться, но он держался крайне независимо. Защитники ему не требовались, а то, что ему было нужно, он брал себе сам.

В последний раз я видела Панчо сравнительно недавно, и он находился в положении, которое должно было быть для него крайне унизительным. В мою последнюю поездку в Париж я выходила из «Ритца» после позднего званого ужина. Вандомская площадь была совершенно пуста, если не считать женщины с собакой на поводке; она гуляла по тротуару туда-сюда перед отелем. Несмотря на темноту, характерный изогнутый крючком хвост собаки показался мне знакомым.

– Панчо! – окликнула пса моя спутница, часто бывавшая в Биаррице.

Женщина с собакой услышала ее и подошла к нам. Панчо постарел, но выглядел холеным, и хвост его был причесан. На нем была шлейка, подходившая по цвету к поводку. Подойдя к нам, он поджал хвост, а когда моя спутница с ним заговорила, пес отвернулся.

– Как Панчо очутился в Париже? – спросила я.

Моя подруга рассмеялась.

– Разве вы не знаете? Такие-то – помните их? – некоторое время назад взяли Панчо к себе домой. Это их служанка. Сначала он несколько раз сбегал, но они каждый раз его возвращали. Они посадили его на привязь. И тогда Панчо, вероятно, смирился. Иногда он еще убегает, но возвращается по своей воле. Он сильно состарился и, наверное, думает, что надежнее иметь крышу над головой. Бедный Панчо!

Да, бедный Панчо, думала я, похлопывая старого пса по голове.

Обитатели Биаррица, если не считать случайных кружков, разделялась на две большие группы: в более многочисленную входили те, кто приезжали только на лето; во вторую группу входили постоянные обитатели – владельцы вилл, которые проводили на них большую часть года. Некоторые из них обосновались в Биаррице много лет назад; они возмущались, что их вытесняют новички, чье количество возросло после войны. Принадлежавшие к первой группе ни в коем случае не собирались обосновываться в Биаррице, даже если приобретали там недвижимость. Они приезжали туда в первую очередь ради полезных знакомств; достигнув цели, перемещались в другие места. Биарриц в послевоенные дни был раем для честолюбцев, и там за очень короткий срок были сделаны несколько успешных карьер. Там свободно общались друг с другом испанские гранды, английские аристократы, титулованные французы, американские миллионеры, южноамериканцы без определенных занятий, люди всех национальностей и любого общественного положения.

Примерно в тридцати милях от Биаррица, по другую сторону испанской границы, в городке Сан-Себастьян в своем летнем дворце в сезон жила испанская королевская семья. Испанское общество следовало за двором и селилось вокруг него. Время от времени король и королева приезжали в Биарриц, но многие представители колонии Сан-Себастьяна проводили дни и особенно ночи в своих автомобилях, с безумной скоростью гоняя туда-сюда между Сан-Себастьяном и Биаррицем и превращая дороги в угрозу для остального человечества. Король и королева посещали Биарриц в основном днем и всегда неофициально.

Проходя под вечер по одной из узких, крутых улочек, окаймленных магазинами, я заглядывала в витрину одной знаменитой чайной и часто видела, как королева Испании пьет чай за столом в окружении группы дам. Хотя почти все лавки, включая кондитерские, представляли собой филиалы лучших парижских заведений, их здешние помещения были так малы и заставлены, что роскошные товары казались нелепо неуместными. В чайной хватало места лишь для одного-двух столиков, помимо того, что занимала королева и ее спутницы. Иногда я входила и присоединялась к ним; мы немного беседовали за чашкой чая или шоколада.

У королевы Эны были голубые глаза, светлые волосы и здоровый цвет лица; ее можно назвать самой человечной представительницей своего рода, несмотря на долгие годы, проведенные при самом суровом европейском дворе. Ей удалось добиться идеального равновесия между естественностью и простотой, с одной стороны, и обязанностями, налагаемыми ее положением, с другой. Существование испанских монархов в стране, где в любой миг могут вспыхнуть беспорядки, было нелегким. Им никогда не позволяли чувствовать себя в безопасности. Поэтому королева не питала слишком много иллюзий относительно стабильности их положения.

Мои деловые начинания забавляли и интересовали ее; в один из ее приездов в Париж она нанесла мне визит. Я показала ей все, что можно было посмотреть. Когда осмотр был закончен и мы остались одни в моем кабинете, она повернулась ко мне и с задумчивой улыбкой заметила:

– В конце концов, Мария, кто знает? Пройдет несколько лет, и я, возможно, окажусь в вашем положении.

Теперь, восемь лет спустя, она тоже живет в изгнании.

Король и королева обычно приезжали в Биарриц ради поло. Иногда сам король принимал участие в игре, иногда оба были зрителями. После игры часто устраивали чай; приглашения утром рассылали из Сен-Себастьяна по телефону. Если в тот день играл Альфонсо, к чаю подавали жареную курицу или ломти ростбифа.

Иногда нас приглашали в Сан-Себастьян. Из-за того, что нам, русским, приходилось получать визы, которые выписывали, как правило, очень долго, королева присылала за нами свою машину, которая должна была отвезти нас в Сан-Себастьян и привезти обратно. Так мы избегали осложнений на границе. Королевская семья останавливалась во дворце под названием «Мирамар», который принадлежал вдовствующей королеве Кристине. По прибытии нас встречали несколько камергеров и фрейлин и провожали в комнату, где нас ждали хозяева. С молодыми монархами мы подружились еще в 1919 году в Лондоне, в первый год нашего изгнания.

Между нашей первой встречей в Париже в 1912 году и встречей в Лондоне пролегло много событий. Королева Эна потеряла на войне брата; тогда она, по-моему, впервые оказалась на родине после его гибели. Я находилась в глубоком трауре по отцу. Когда королева приехала в Лондон, я пошла нанести ей визит в отеле и застала ее одну. Короля не было. В тот вечер после ужина в нашем кенсингтонском доме зазвонил телефон.

– Алло, Мария, это вы? – спросил незнакомый голос с иностранным акцентом и характерным раскатистым «р».

– Да, кто говорит?

– Это я, Альфонсо; жаль, что я пр-ропустил вас сегодня, я хочу с вами повидаться. Когда можно приехать – сейчас? – Было одиннадцать вечера.

– Альфонсо, мы будем очень рады вас видеть. Пожалуйста, приезжайте! – ответила я.

– Хочу сказать, как я вам всем сочувствую. Я не похож на многих других, которые поворачиваются к вам спиной, когда что-нибудь происходит, – от волнения он говорил все громче, почти кричал. – Я их презираю! Можно ли что-нибудь сделать для вас? Что я могу сделать? Сейчас я еду к вам, и мы все обсудим. A tout a I’heure[4]. – И он хлопнул трубку на рычаги.

Через полчаса он сидел в нашей мрачной лондонской гостиной, жестикулировал, смеялся, полный жизни и сочувствия. Воспоминание о том телефонном разговоре и вечере, который он провел у нас, возвращалось ко мне всякий раз, как я его видела.

Но, отправляясь во дворец «Мирамар»», мы прежде всего наносили визит его матери. Кроме того, испанский двор всегда отличался строгостью своего почти средневекового этикета.

После того как я присела и поцеловала ей руку, королева Кристина, миловидная и живая маленькая старушка с умным узким лицом и седыми волосами, поцеловала меня в щеку. Она держалась очень просто и сердечно и вместе с тем не позволяла забыть, что она – королева старой школы, которая никогда не выходила за пределы дворцовых стен. Строгие правила, которыми она была окружена, казались для нее такими же естественными, как воздух, которым она дышала. Дворец возвели на месте просторной виллы; обстановка, как и во многих других резиденциях, относилась к концу викторианского периода.

За обедом собиралось свыше двадцати человек, хотя, кроме нас, других гостей не было; все остальные были членами королевской семьи. Трапеза, пусть и короткая, была официальным событием; за столом говорили мало и сдержанно. После обеда королева Кристина недолго беседовала с присутствующими и уходила к себе, предоставив нам и своим детям развлекаться. Мы либо ходили на моторном катере вдоль побережья, либо играли в теннис в парке. Когда прием заканчивался, подавали машину, которая везла нас в Биарриц.

Хотя король и королева Испании не играли активной роли в жизни Биаррица, они придавали ей блеск издалека. Благотворительные балы, игры в поло и прочие светские мероприятия были пышнее и посещались охотнее благодаря надежде их встретить.

Когда сезон заканчивался, Биарриц менялся почти за один день и, лишаясь блеска, становился провинциальным и очаровательным. Самым приятным временем был апрель, когда океан и небо выглядели так, словно их только что подвергли основательной весенней уборке. Помню, как-то на Пасху я приехала туда выздоравливать после гриппа. Бары и рестораны были закрыты; улицы пустынны. Не слышно было гудения клаксонов, не видно выхлопных газов. Впервые за все годы, что я ездила в Биарриц, я могла подышать чистым морским воздухом.

Той же весной я познакомилась с особой, которой суждено было занять важное место в моем окружении. Благодаря ей начался новый этап моей жизни. После того, как я прожила несколько дней в отеле, одна моя приятельница пригласила меня к себе на виллу. В разговорах она часто упоминала одну молодую американку, чьи родственники более или менее постоянно жили в Биаррице. Девушка, о которой шла речь, должна была скоро приехать; моя хозяйка очень хотела, чтобы мы с нею познакомились.

Однажды утром в открытые ворота парка въехала высокая, стройная всадница на серой кобыле; на ней был твидовый костюм для верховой езды. Остановив лошадь на лужайке перед домом, всадница окликнула мою приятельницу. Ее встретили с радостью и пригласили войти. Девушка спешилась и бросила поводья конюху, который следовал за ней. Ее внешний вид настолько поразил меня, что через несколько мгновений я присоединилась к хозяйке и гостье в вестибюле. Я поняла, что передо мною не кто иная, как та американка, о которой я столько слышала.

После первой гармоничной картины, какую она явила в парке, больше всего при встрече мне понравился ее теплый, низкий голос и щедрая улыбка широкого, но прекрасно очерченного рта. Я последовала за ними в библиотеку, и, пока они болтали и смеялись, куря сигареты, я разглядывала нашу гостью. Она успела снять свою мягкую фетровую шляпу, и густые, волнистые темно-каштановые пряди упали на ее высокий прямой лоб. Узкое лицо не казалось угловатым, под длинными ресницами сверкали темно-серые продолговатые глаза, в которых плясали веселые огоньки. Впрочем, привлекательность таилась не только в красивой внешности, но и в радостном дружелюбии новой знакомой, в ее joie de vivre[5]. Звали ее Одри Эмери; три или четыре года спустя ей предстоит занять важное место в моей жизни. После знакомства мы с ней время от времени встречались как в Париже, так и в Биаррице – до события, о котором я напишу позднее.

В предвоенные, более скромные времена Биарриц пользовался особой любовью у маленькой избранной группы русских, которые выбирали те места главным образом за мягкий климат и безмятежность. Обычные туристы и отпускники тогда предпочитали Ривьеру. После переворота в России те изгнанники, которые сохранили какие-то средства к существованию и которым поэтому не нужно было работать, вернулись на Ривьеру и побережье Страны Басков, где жизнь была гораздо дешевле и проще парижской. В число тех, кто обосновался в Биаррице, входили два моих родственника – князь Ольденбургский и герцог Лейхтенбергский.

Князю Ольденбургскому было под восемьдесят; его дед, немецкий принц, в начале XIX века женился на одной из дочерей императора Павла I и перешел в российское подданство, хотя и сохранил свой немецкий титул. С тех пор его потомки не покидали Россию; семья была тесно связана с династией Романовых благодаря многочисленным бракам; они полностью обрусели, а о прошлом напоминало только имя.

Старый князь отличался неуемной энергией; всю жизнь он покровительствовал науке, устраивал всевозможные общественные работы, продвигал планы народного образования и стремился усовершенствовать систему здравоохранения. Казалось, он никогда не уставал и всегда был «на ногах», утомляя своих помощников и подчиненных. Его деятельность не всегда отличалась превосходной координацией, и ленивые петербургские бюрократы, которых он постоянно теребил своими новыми планами и замыслами, высмеивали и критиковали его. Однако во время войны его организаторские способности и огромная энергия нашли признание и одобрение. Несмотря на свойственное ему добродушие, он бывал вспыльчив и резок, и те, кто не знал его близко, откровенно боялись его.

Он покинул Петроград до того, как к власти пришли большевики. Перед тем как приехать во Францию, он с женой, парализованной после инсульта, провел какое-то время в Финляндии. В конце концов князь купил виллу с участком в окрестностях Биаррица, где в окружении верных слуг и бывших помощников вел жизнь сельского помещика.

Ничто не могло помешать мне навестить дядюшку, что я и делала всякий раз, как бывала в Биаррице. Хотя его «поместье» находилось всего в нескольких милях от города, попадая к нему, я забывала о том, что я во Франции. Обстановка у старого князя напоминала русскую усадьбу в старые добрые времена, когда крайняя простота сочеталась с патриархальным достоинством. Дух его остался таким же, как прежде. Ничто не могло сломить его жизненную силу – ни возраст, ни испытания прошедших лет; он по-прежнему оставался активным и живым, и память у него была превосходная.

В маленькой черной ермолке, заложив руки за спину, он быстро шагал по дорожкам парка, и полы его старомодного сюртука хлопали на ветру. Он неустанно надзирал за посадками и прополкой, отрывисто и ворчливо раздавая приказания. Несмотря на то, что его владения уменьшились почти до нуля, фантазия у него работала по-прежнему. Он покупал африканские кустарники и цветы и пытался акклиматизировать их на французской почве. По его приказу на участке возвели коптильню, где коптили окорока и рыбу, как в России. Правда, глаза его теперь всегда были печальными. Из его жизни ушла подлинная ответственность, он больше не мог исполнять свой долг. У него больше не было обожаемого монарха, его услуги стали не нужны. В его жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний. Но их он хранил при себе. Они не принадлежали ему одному, они принадлежали эпохе, когда доказательством лояльности служило молчание. Никто не смел вторгаться в это молчание. Он заговаривал о прошлом лишь для того, чтобы вспомнить какие-то мелкие события, например, подробности визита, который он наносил в Биарриц к Наполеону III и императрице Евгении в конце шестидесятых годов прошлого века, или посещение им бала во дворце, который теперь носит название «Отель дю Пале». Кроме того, он рассказывал о светской жизни в те времена, когда сам он был молодым офицером.

Его жена, княгиня Евгения Максимилиановна, которая прежде отличалась высокой культурой и большим умом, превратилась в безнадежного инвалида. Она даже не могла говорить. Она сидела в кресле, укрытая теплым пледом; рядом с ней в другом кресле сидела еще одна старушка, ее давняя подруга, и без конца вязала. За вязанием она громко говорила, внушая всем, будто княгиня в состоянии ее понимать. Молчание, которое иначе царило бы в комнате, было бы для нее невыносимым. Князь выдерживал эту обстановку лишь несколько секунд.

Гордый старик председательствовал за столом в столовой, где собирались оставшиеся при нем верные соратники, как будто возглавлял конференцию. Все они вместе трудились; теперь они вместе доживали свой век. Их число с каждым годом уменьшается; скоро они исчезнут совсем.

Другим моим родственником, жившим в Биаррице, был герцог Лейхтенбергский, потомок пасынка Наполеона Евгения Богарне. Дед герцога, женившийся на русской великой княжне, также обосновался в России, где его дети посвятили жизнь военной карьере. Нынешний герцог был старше меня лишь на несколько лет, и мы, естественно, часто виделись; в свое время к нам с братом перешли его гувернантка и его наставник.

Прослужив несколько лет в кавалерийском полку, Сандро вынужден был выйти в отставку по болезни. Из-за слабых легких он почти постоянно жил в По, также в Стране Басков. В революцию он женился и бежал из России. Затем приехал во Францию и несколько лет прожил в Париже, где, как и многие из нас, перенес ряд превратностей судьбы. Наконец на жалкие остатки некогда огромного состояния он купил небольшой участок в Биаррице и переехал туда на постоянное жительство. Поскольку у них с женой не было детей, они удочерили маленькую русскую девочку, осиротевшую в годы революции, а позднее основали приют для детей, чьи родители умерли или пропали без вести после катастрофы. Они вкладывают душу в свою работу, собирают пожертвования и лично занимаются всеми организационными вопросами. Обстановка в их доме довольно скромная, но очень уютная, и они находят большую радость в полезном и спокойном существовании, которое сейчас ведут.

Глава XIX

Семейный кризис

Два с лишним года прошли почти в непрерывных трудах с очень короткими перерывами на отдых. Мой запас драгоценностей почти иссяк, мастерская еще не начала приносить доход. У нас появились долги. Вместе с тем мои обязанности крайне возросли, прежде всего по отношению к тем, кто у меня работал и так или иначе зависел от меня. К тому времени я поняла, что со своими обязанностями должна справляться сама и могу рассчитывать только на себя. Настоящее было достаточно нестабильным, и я не видела иной перспективы, кроме финансовой катастрофы.

Хотя почти все свое время и силы я посвящала вышивальной мастерской, я не считала, что имею право забросить благотворительность. Эта сторона моей деятельности также занимала значительную часть времени и влекла за собой дополнительные обязательства. Я прекрасно понимала, что, слишком много взваливая на себя, я, скорее всего, наношу вред своим интересам и интересам тех самых беженцев, которым я пыталась помогать, но считала невозможным руководствоваться холодным рассудком. В силу необходимости я открыла собственное предприятие, но меня всю жизнь воспитывали в отрицании слишком эгоистичного существования. Русские, с которыми я общалась по благотворительным делам, представляли лучшую и самую стойкую часть эмиграции. Они отодвинули в сторону политические и личные интересы и всецело посвятили себя помощи ближним. Именно они, в отличие от тех, кто по-прежнему продолжал партийную борьбу, напоминали мне счастливые первые недели войны, когда все мы, независимо от политических взглядов и классовых различий, объединились с одной и той же целью. Я продолжала работать с ними даже в те годы, когда в работе больше не было блеска, потому что, бросив их, считала бы себя предательницей. Трагедия и страдания с одной стороны, вышивка, шитье и деловые интересы с другой… самые разные силы разрывали меня на части и постепенно превратили в совершенно другого человека по сравнению с тем, кем я была прежде.

Пережитое в последние несколько лет полностью разбудило меня. Я всем своим существом откликалась на все трудности новой жизни, которую, как я понимала, только начинала познавать. Я лелеяла воспоминания о прошлом и ценила его со всеми страданиями и романтикой, со всеми его недостатками и достоинствами, но я решительно и бесповоротно обрезала все связи с ним. Прошлое умерло. Мир перешел в другую эпоху, и я вместе с ним. Мне хотелось изучить и лучше понять эту новую эпоху, именно в ней лежало мое будущее.

Хотя с тех пор, как я покинула Россию, прошло почти пять лет, сердцем и разумом я по-прежнему оставалась на родине и неустанно думала о ее судьбе. Боль от личных потерь притупилась; я смогла оценивать свое положение бесстрастно, чему научилась в последние годы. Я отказывалась участвовать в каких бы то ни было партийных распрях. Я не верила, что группки политиков в изгнании, которые уже доказали полную свою некомпетентность, способны хоть как-то повлиять на судьбу России. Несмотря на все перенесенные Россией страдания, ее невозможно стереть с карты. Наш долг как русских заключался в том, чтобы отбросить личные счеты, отказаться от тщетных иллюзий и ждать того дня, когда наша страна преодолеет выпавшие ей на долю испытания. И хотя мы не можем вернуться и принять участие в ее восстановлении, мы можем быть полезны России даже издалека – при условии, что разум наш освободится от предвзятости. Мне казалось, что такая подготовка к будущему – единственно верный курс, пусть даже на это уйдет целая жизнь и мы не удостоимся никаких осязаемых наград.

Разумеется, подобные мысли приходили мне в голову не одновременно. Процесс шел медленно; когда же мысли мои созрели, я поняла, что их невозможно изменить. Но и здесь я тоже оказалась одна. Эволюция, которая подарила мне такое огромное внутреннее удовлетворение, не способствовала моему семейному счастью. Ее действие оказалось прямо противоположным.

Я очутилась перед выбором, который с течением времени делался все более трудным. Хотя я и вступила во второй брак по любви, наш союз был неравным. Более того, мы поженились в обстановке великого кризиса. Как только опасность перестала угрожать нашей жизни и нам пришлось вливаться в устоявшееся общество, стала более заметной разница в наших вкусах и темпераментах.

Жизнь в изгнании, которая последовала после пережитого нами катаклизма, – наверное, самое жестокое испытание, какое только можно вообразить. Мы не знали, что принесет завтрашний день. Подобное существование не делает скидок, в нем нет места колебаниям и нерешительности. Надо было жить изо дня в день, сжав зубы. По сравнению со своими товарищами и другими представителями его круга мой муж вел довольно легкую жизнь; его не поставили к стенке и не вынудили заниматься тяжелым физическим трудом. Его семья оставалась на моем попечении, у него не было определенных обязанностей, и он воспринимал жизнь в изгнании как своего рода долгий отпуск. Я постоянно вынуждена была видеть в своем доме людей, которым он сочувствовал и которыми окружил себя. Они жили в совершенно другой плоскости, чем я. Их интеллектуальные запросы были скудны; самым главным в жизни для них были удовольствия и отдых, в чем мой муж с готовностью к ним присоединялся. Между этой группой молодых людей, к которой естественно принадлежал Путятин, и мною было очень мало общего. Для того чтобы сохранить воодушевление, мне нельзя было вникать в их повседневную жизнь, знать их взгляды и политические пристрастия, что в наших условиях оказалось совершенно невозможным. Я оказывалась в центре разных мелких происшествий и интриг, которые отнимали слишком много сил. Хотя я пыталась выказывать свое неудовольствие таким порядком вещей и намекала на серьезные последствия, к моим словам не прислушивались. Из-за недостатка красноречия мне трудно было изложить свою точку зрения; кроме того, я терпеть не могла ссоры, поэтому наивно надеялась на чудо, которое изменит неизбежный ход событий. Временами, придавленная своими трудностями, я находилась на грани срыва, но понимала, что поддаваться нельзя – слишком многое поставлено на карту.

Наконец наступил день, когда я поняла, что больше не выдержу. Терпение мое подошло к концу, мне надоело постоянно уступать. Я непременно хотела следовать единственным курсом, который делал жизнь в изгнании сносной или достойной. После нескольких бурных и мучительных дней, разрываемая сожалениями, угрызениями совести, но на сей раз не утратив решимости, я покинула Париж в одиночку, чтобы обо всем подумать в спокойной обстановке. Сначала я поехала к Люсии Марлинг в Шотландию, а потом мы вместе с ней отправились в Гаагу, где тогда служил послом сэр Чарльз. К тому времени я была совершенно измучена работой, многочисленными обязанностями и тревогами и нуждалась в отдыхе. Даже моя мастерская, оставленная на попечение свекрови, была на время забыта.

На время освободившись от своих обязанностей, я позволила себе роскошь просто отдыхать в комфорте и удобстве. Я понимала, что рано или поздно мне придется принять важные решения, однако пока я не могла о них думать, я не могла думать ни о чем. Последние недели в Париже превратились в кошмар, слишком болезненный и унизительный для того, чтобы казаться правдой, и единственным доказательством того, что все происходило на самом деле, были длинные письма, которые приходили почти ежедневно. Всякий раз они выбивали меня из колеи. Вместе с тем я понимала: если проявлю слабость и вернусь сейчас, меня заставят возобновить прежнее существование, невзирая на все обещания, данные в письмах. Нет, мы не ссорились. Просто мы слишком по-разному относились к жизни. Для стирания различий требовалось нечто большее, чем простое примирение. Но я так устала, что не могла даже думать о продолжении наших отношений. Мне хотелось одного: уединения, места, где я могла бы пожить сама, подумать о том, что нравится мне самой, а не о том, что мне постоянно навязывают.

Гаага во всех отношениях представляла такой контраст с Парижем, что там я чувствовала себя в полнейшей безопасности. Огромное здание британской дипломатической миссии за внушительным серым каменным фасадом располагалось на тихой узкой улице. В комплексе зданий, возведенных во времена испанского владычества, имелись внутренние дворики, сводчатые погреба и огороженный парк. Говорили, что в одной комнате на втором этаже даже водится привидение; по рассказам, призрак так напугал сынишку одного из послов, что тот до конца жизни заикался. Но после того как управлять в доме стала Люсия Марлинг, в нем исчезло все угрожающее. Жены британских дипломатов обладают особым даром создавать вокруг себя английскую атмосферу, где бы они ни селились; а Люсия вдобавок имела талант наделять окружающее пространство своим характером. Она превращала любое жилище в уютный дом и центр для самых разных видов деятельности. В силу благородства своей души она предлагала гостеприимство всем одиноким созданиям, которым, как она считала, требовались поощрение или помощь; она никогда не бывала так счастлива, как когда могла быть кому-то полезной. Когда мы с братом хотели немного подшутить над ней, мы говорили, что она готова нарочно создать трудности для своих друзей, чтобы иметь удовольствие им помогать. В первые недели моего пребывания у нее она была так расстроена из-за моей подавленности, что каждый вечер перед сном заходила ко мне с приготовленным ею горячим напитком и требовала выпить его при ней.

Жизнь в Гааге была тихой по необходимости; единственными развлечениями были лишь те, что мы придумывали сами, а в середине лета их было мало. Каждое утро мы уезжали из города с детьми и проводили несколько часов в дюнах, у моря; после обеда мы совершали автомобильные экскурсии, посещали маленькие голландские городки, исторические здания, музеи и картинные галереи; вечером мы иногда принимали друзей или ходили на небольшие званые ужины. Самым приятным временем был час, который мы проводили вместе перед тем, как переодеваться к ужину. Мы сидели в комнате, которую Люсия называла своим персидским будуаром; там она собрала вещи, привезенные ею из Тегерана. Мы уютно устраивались на восточных диванах и углублялись в долгие разговоры. Жизнь в Гааге, пусть и невдалеке от всех европейских столиц, казалась безнадежно провинциальной, как в деревне. Люсия, со своей жаждой деятельности, не находила ничего, что способно было ее радовать; ей недоставало независимой и вместе с тем ответственной жизни, какую она вела в Персии, и помощи русским беженцам, которой она занималась в Дании.

В то лето королева Голландии отмечала двадцать пятую годовщину своего правления, и на несколько дней Гаага ожила: улицы украсили национальными флагами, а жители в праздничных костюмах толпились на тротуарах, чтобы приветствовать королеву и ее мужа, принца-консорта, которые торжественно проехали по городу. После все вернулось в обычное состояние, и полицейские на углах улиц снова занимались в основном тем, что регулировали движение, состоявшее в основном из велосипедистов.

Принц-консорт остается в моих воспоминаниях благодаря тому, что, сам того не желая, впервые напомнил мне о течении времени и подал знак о приближении того, что называют «средним возрастом». Он приходился мне дальним родственником и один или два раза приезжал ко мне с визитом в миссию. Во время одного из таких визитов мы заговорили о наших детях. Разница в возрасте его дочери Юлианы и моего сына составляла всего десять дней. Хотя тогда им было всего по четырнадцать лет, принц-консорт заговорил о возможности когда-нибудь сочетать их браком. Его слова меня поразили. Пройдет еще шесть – восемь лет, и, возможно, я стану свекровью! Да, я понимала, что время идет; и все же мои мысли, в частности о заранее устроенных династических союзах, претерпели значительные изменения.

К концу лета я совершенно успокоилась. Отпуск продолжался достаточно долго, и дела требовали моего скорейшего возвращения в Париж. Тем временем я приняла решение и строила планы на ближайшее будущее. Четырехмесячное отсутствие за пределами повседневного окружения позволили мне взглянуть на происходящее со стороны и оценить положение более здраво. Я поняла, что слишком далеко зашла в стремлении проявлять деликатность и щадить чувства тех, кто от меня зависел. То, что я считала деликатностью, воспринимали как слабость, а отталкивая трудности, я лишь позволила осложнениям наслаиваться друг на друга, что теперь угрожало катастрофой. Жизнь в изгнании была слишком серьезной и слишком суровой для того, чтобы соглашаться на полумеры или компромиссы. Пришлось заняться всем самой, хотя такая необходимость внушала мне глубокое отвращение. Несмотря ни на что, я по-прежнему льнула к не такому далекому прошлому, когда заключенный мною брак казался осуществлением всех моих заветных желаний. Было бы куда проще по-прежнему жить одним днем, не беспокоясь о будущем, не мечтая ни о чем высоком и не создавая себе идеал. Для того чтобы разъезд с Путятиным получился действенным, расставание необходимо было продлить. Перед возвращением в Париж я отправила его в Вену, где у нас были кое-какие деловые интересы. Нужно было разобраться с обанкротившимся голландским предприятием, которое поглотило деньги, вырученные от продажи моих последних ценных украшений. Расследованием никто не занимался, нужно было разобраться во всем. Вот случай для Путятина показать себя в довольно запутанной истории и взять на себя ответственность за сделанные им капиталовложения. Кроме того, ему нужно было на время отдалиться от своего окружения, от тех, с кем он себя отождествлял. Понимая, как нелегко ему придется, я с трудом приняла такое решение. Еще труднее было настаивать на своем позже, понимая, что он очень несчастен. Однако тогда другого выхода не было. Остальное принадлежало будущему; я ничего не предчувствовала и готова была ждать, пока сами обстоятельства не укажут направление, в котором нужно следовать.

Я нехотя покинула Гаагу, и возвращение мое в Париж нельзя было назвать радостным. Помимо вышивальной мастерской, где возобновить работу оказалось нетрудно, предстояло заняться куда более сложными вопросами. Квартира казалась пустой, а жизнь – совсем другой. Я часто виделась со свекрами, которые жили в доме на улице Монтань, где находились мои мастерские и моя контора. Насколько я понимала, они не знали об истинных причинах разногласий между мною и их сыном, а я предпочла ничего не объяснять. Они ни о чем меня не спрашивали, но вели себя достаточно красноречиво для того, чтобы я чувствовала себя несчастной. Ради свекрови, к которой я неподдельно привязалась, я часто готова была позволить Путятину вернуться.

Я с новым рвением принялась за дело. Маленький кружок, в котором я находилась пять с лишним лет, распался сам по себе, и я вышла за его пределы. Я крепче держалась за жизнь и лучше понимала ее. Собственная сентиментальность по отношению к прошлому вскоре стала для меня непонятной. Как я столько лет выносила существование, которое ничего мне не давало?! Однако до поры до времени я не предпринимала шаги к разрыву отношений, которые еще привязывали меня к Путятину. Мне не хотелось делать последний шаг, и я продолжала чего-то ждать, хотя и догадывалась, что жду напрасно.

Я ждала два года, несмотря на множество осложнений. Замужняя женщина во Франции, – пусть даже она, как я, возглавляла собственное предприятие, – не имела права подписывать контракты или даже открывать банковский счет без позволения мужа. Путятин оставался в Австрии, и мое финансовое положение все больше и больше запутывалось. Наконец, я решилась на развод. Моя привязанность к его близким оставалась неизменной, и они еще ряд лет пребывали на моем попечении. До того, как Путятин женился на американке, мы время от времени по-дружески встречались. Бракоразводный процесс проходил в два этапа, в русской православной церкви и во французском суде. Юридический процесс тянулся долго, но наконец все устроилось, и я снова стала свободна.

Часть третья

Новый день

Глава XX

Старая Россия и новые русские

Когда я начала жизнь сначала и снова налаживала связь с внешним миром, произошел один случай, напомнивший мне прошлое, когда я очутилась в сходном положении. В самом начале войны я в одиночестве неожиданно оказалась в самом центре совершенно незнакомого окружения; мне пришлось делать то, чем я прежде никогда не занималась. Двое совершенно незнакомых людей сжалились над моими неопытностью и наивностью: отец Михаил и доктор Тишин. С того дня, как я покинула Россию, я ничего не знала ни о них, ни о других, с кем вместе работала на войне. И вдруг однажды, когда я приехала в контору, секретарша сообщила, что мне по телефону звонил доктор Тишин. Он сказал, что работал со мной в псковском госпитале, и просил о встрече. Секретарша не знала, правда это или нет; множество людей под разными предлогами добивались встречи со мной. Россия как будто оказалась на другой планете; меньше всего я ожидала получить известие из того туманного мира от доктора Тишина. Я попросила передать, чтобы он приехал, как только сможет, и ждала его с бьющимся сердцем. Наконец доктор вошел ко мне в кабинет. Если бы я не ждала его, то ни за что бы не узнала, так сильно он изменился с 1917 года, когда я видела его в последний раз.

– Неужели я так плохо выгляжу? – спросил он, заметив мое потрясение.

Боюсь, я промолчала. Хотя, судя по моим подсчетам, ему еще не было сорока лет, он выглядел настоящим стариком. Доктор потерял волосы; у него почти не осталось зубов. Он не был худым, но его полнота казалась нездоровой, лицо и глаза потускнели. В нем не осталось ни прежней энергии, ни оживленности. Казалось странным, что у этого незнакомца голос и манеры доктора Тишина. Пока я пыталась преодолеть потрясение, он начал рассказывать, что с ним случилось с лета 1917 года. После многочисленных и опасных приключений он очутился на краю бывшей Российской империи, где стал главным врачом одной провинциальной больницы; там он проработал последние несколько лет. Но его работа и условия жизни были такими тяжелыми, что у него развилась необычная форма базедовой болезни, и большевистские власти вынуждены были отпустить его за границу для консультации с зарубежными специалистами. Немецкие врачи не стали его обнадеживать. Оперировать его никто не брался. Должно быть, он понимал, что обречен. Ему хотелось остаться во Франции. Если бы он мог найти работу! В таком случае ему не пришлось бы возвращаться в Россию. Теперь он женился, и у него была маленькая дочь, которую назвали Марией; большевики позволили жене и дочери сопровождать его, что стало еще одним доказательством безнадежности его состояния, ибо в противном случае они, по их обычаю, оставили бы его жену и дочь как заложниц.

Выслушав доктора, я, в свою очередь, рассказала о себе и о том, что со мной случилось. Мне было что поведать и о последних полутора годах в России, и о годах изгнания. Должно быть, я немного увлеклась. Но во многом благодаря ему и отцу Михаилу я сумела посмотреть в лицо новой жизни – так я ему и сказала.

– Не знаю, что стало бы со мною без вас и без отца Михаила. Вы дали мне первые настоящие уроки жизни. Довольны ли вы своей ученицей? – Я огляделась по сторонам, посмотрела на бюро и на столы, заваленные документами и выкройками, на образцы вышивки, на все мелочи, которые говорили о моей новой деятельности. Но он не следил за моим взглядом.

– Ваше высочество, хотя вы о том и не подозреваете, вы, в свою очередь, научили нас многому из того, что мы не знали. С тех пор я часто думаю обо всем. Шесть лет, прожитые там, во многом перекроили меня. Вы живете за пределами России и поэтому не знаете; вы ничего не знаете… – с грустью проговорил он.

Я готовилась рассказать ему о своей работе, о новом подходе к жизни. В своем воодушевлении я собиралась разглагольствовать о своих взглядах на будущее, уверенная, что встречу в нем благодарного слушателя; но слова застряли у меня в горле, когда я поняла, что будущее его не интересует. Он хотел говорить об одном – о прошлом.

Я видела доктора Тишина лишь еще один раз. Не зная языков, он не сумел найти работу и вынужден был вернуться в Россию. Он исчез из моего мира так же внезапно, как появился; он вернулся в таинственную страну, какой была Россия, и больше я ничего о нем не слышала. Но встреча с ним пошла мне на пользу, несмотря на краткость его визитов и сопровождавшее их грустное настроение. Он напомнил мне о днях свободы, о бескорыстных усилиях, о прекрасных иллюзиях, давно сгинувших в водовороте жизни; он принес глоток свежего воздуха в нашу застойную и бесцветную беженскую атмосферу. Он к ней не принадлежал; он ничего не знал о ее мелочности и тюремной узости.

Впрочем, не совсем правильно говорить, что я больше не слышала о докторе Тишине. Вскоре после его отъезда я услышала о нем из вторых уст. Перед тем как им пришлось возвращаться, украли кое-какие ценности, которые они с женой привезли с собой, и они не могли уехать. Нехотя он попросил у меня взаймы деньги на билеты, и я с радостью пошла ему навстречу. Как только они вернулись, я получила назад свои деньги в долларах и с процентами. Все было проделано через посредника, поскольку общаться со мной напрямую из России для Тишина было опасно, он навлек бы на себя подозрения тамошних властей.

Упоминаю о мелком происшествии с займом, потому что оно еще раз подчеркнуло разницу между его складом ума и складом ума большинства беженцев. Обычно люди просили в долг, не собираясь возвращать его. Большинство наших спутников по изгнанию считали, что деньги появляются у нас, представителей бывшего правящего дома, из какого-то необъяснимого природного источника, а нам не приходится и пальцем шевельнуть. Кто-то считал, что мы обязаны раздавать наши средства, как будто их выслали из страны по нашей вине.

Хотя мои попытки независимо заработать на жизнь возбуждали некоторое любопытство, их редко воспринимали всерьез. Одни считали мою работу довольно бессмысленным времяпровождением, другие даже объясняли ее стремлением к саморекламе. Несмотря на то что беженцам самим приходилось работать, работать тяжело и в трудных условиях, они и представить себе не могли, что мы находимся в том же положении, что и они. От нас многого ждали, но, что бы мы ни делали, никто не был доволен. Поскольку мы буквально тонули в океане горя, сделать мы могли немного. Хотя многие по-прежнему проявляли непоколебимую храбрость и предпринимали отважные попытки начать жизнь заново, их нервы постепенно сдавали в условиях стресса. Нравственные принципы подрывались бедствиями, борьбой за то, чтобы удержаться на плаву, нестабильностью в настоящем и постепенной потерей веры в будущее. Те, кому удалось что-то сохранить, уже потратили или продали все, чем владели. Парижские лавки были переполнены украшениями, старинными кружевами, золотыми и эмалированными табакерками и собольими шубами. Деньги, вырученные от их продажи, тратились нерасчетливо; жизнь показывала свою низменную сторону. Тысячи офицеров работали на автомобильных заводах, сотни водили такси на парижских улицах.

Однажды я повстречала одного своего пациента времен войны. Когда мы прощались, я хотела пожать ему руку, но, прежде чем успела его остановить, он выскочил за мною на тротуар. Прохожие с изумлением наблюдали, как таксист снял фуражку и поцеловал мне руку. Бывало, останавливая проезжавшее мимо такси, я узнавала в шоферах знакомых офицеров.

Кто-то поступал на работу официантами и домашней прислугой. Париж был усеян ресторанчиками, чайными и магазинами, которые открывали беженцы, обладавшие хоть какими-то деловыми способностями; другие устраивались музыкантами, певцами, танцорами. Как обычно, основную тяжесть взваливали на себя женщины; если мужчины не могли найти работу, женщины часто содержали всю семью. Стирая пальцы и сажая зрение за шитьем, вышиванием, вязанием, они в то же время поддерживали моральный дух семьи, сплачивали близких, воспитывали детей и заботились об их образовании. Наблюдать за тем, как они год от года теряют надежды и как сужается их кругозор, было и печально, и трогательно. Их с корнем вырвали из родной почвы, и они нигде не могли обрести опору. Они мечтали об одном – о возвращении на родину, но их надежды с течением времени таяли. С каждым годом их связь с Россией делалась все более призрачной; однако они упорно видели ее такой, какая она была в прошлом. Большинство из них не желало признавать, что после их отъезда в России многое изменилось самым решительным образом.

Впрочем, новое поколение, дети, выросшие и воспитанные за границей, очень отличаются от своих родителей. Привыкшие к трудностям, они более реалистично смотрят на жизнь. Дети изгнанников в очередной раз продемонстрировали миру, как талантливы русские. Их успехи во всех образовательных учреждениях поражают воображение. Если бы не нынешняя безработица в Европе, можно было бы не беспокоиться за их будущее. При этом лишь немногие из них стремятся обосноваться за границей навсегда и принять иностранное гражданство. Большинство смотрит в сторону России, другой, новой России, которой они когда-нибудь пригодятся. Образование в России в течение последних пятнадцати лет было таким односторонним и скудным, что эти молодые люди окажутся очень полезными своей родине. Они накапливают знания и опыт, чтобы быть готовыми, когда их призовут.

Что касается политической жизни русских эмигрантов, 1924 год был отмечен двумя событиями, вызвавшими большое волнение.

В конце августа великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат покойного императора, который после гибели царской семьи оказался старшим в генеалогическом порядке членом императорской фамилии, провозгласил себя императором Всероссийским. Политическая деятельность Кирилла началась двумя годами ранее, в 1922 году, когда он принял на себя бремя Блюстителя Всероссийского Императорского Престола. Однако его поддерживали не все, потому что ему не удалось составить программу, приемлемую для монархистов, которых в эмиграции было много и которые ставили интересы России выше реставрации монархии. Лишь для небольшой фракции монархистов, так называемых легитимистов, которые по-прежнему видели в традициях единственную опору в рушащемся мире, император стал символом, вокруг которого они могли сплотиться. Теперь у них появился номинальный глава, с которым они связывали свои надежды. Их движение никогда не представляло для меня интереса.

Второе событие оказалось более значимым, так как вызвало более широкую и бурную реакцию. Великий князь Николай Николаевич, во время войны популярный главнокомандующий русской армией, объединил под своим началом и нравственным водительством разрозненные остатки белой армии за границей и принял общее руководство наиболее многочисленной русской военной организацией в эмиграции – Русским общевоинским союзом. После революции великий князь Николай Николаевич, с которым по-прежнему связывали большие надежды, упрямо держался в тени, отказываясь принимать участие в любых политических комбинациях или попытках объединить эмигрантов. В 1924 году его убедили изменить свое отношение, но он по-прежнему соблюдал крайнюю осторожность. Вокруг него сплотилась большая и важная группа, так как его программа, очень простая, нравилась разумной и мыслящей части эмиграции, в том числе монархистам. Он отстаивал принцип первенства закона и порядка в будущей России, не оговаривая заранее какой-либо определенной формы правления. К его решению в целом отнеслись с облегчением, так как личность великого князя вызывала уважение и восхищение. Однако и его сторонники не добились более плодотворных результатов, чем сторонники Кирилла. Вокруг великого князя Николая Николаевича сплотились представители старшего консервативного поколения, чьи идеи нисколько не поколебала революция. Молодых и более талантливых они оттесняли. Такая свита стоила великому князю поддержки более либерально настроенных кругов эмиграции.

Я куда больше сочувствовала второй группе, которая не представляла собой партии и не имела особой политической окраски. Но лично я общалась с великим князем лишь однажды, да и то два или три года спустя, когда эмиграции грозил новый раскол, вызванный соперничеством двух наших митрополитов. Конфликт вскоре принял преувеличенные пропорции из-за стремления обеих сторон преувеличить его религиозные и политические последствия. В начале раскола некоторые друзья просили меня пойти к великому князю и воззвать к его авторитету, дабы он усмирил враждующие стороны.

Великий князь и его жена тогда жили в Шуаньи, усадьбе милях в сорока от Парижа. Там они вели крайне скромное и уединенное существование, настолько уединенное, что почти никого не принимали. За их безопасностью ревностно следили французская полиция и телохранители из числа русских офицеров. Их уединение было настолько полным, что в обычной обстановке невозможно было пройти дальше входа в парк; лишь получив приказ из дома, часовой открывал гостю ворота. И парк, и дом отличались крайней непритязательностью. Когда я вошла и меня проводили в кабинет великого князя, я заметила, что стол в столовой, с которого еще не убрали после обеда, был закрыт коричневой клеенкой, мебель была скудной и выцветшей. Великая княгиня Анастасия (дочь старого князя Николая Черногорского и сестра Елены, королевы Италии) встретила меня в кабинете одна. После весьма формальных поцелуев мы сели. В ходе разговора я поведала о своем поручении. Великая княгиня не стала меня обнадеживать. Она довольно оптимистично намекнула, что ее муж уже вмешивался в ход конфликта и добился желаемого результата. Я же знала, что его вмешательство ни к чему не привело. Потом вошел великий князь; он сел на низкий стул рядом с женой, буквально сложившись пополам.

На нем был грубый твидовый охотничий костюм и высокие военные сапоги из черной кожи. С нашей последней встречи, которая состоялась во время войны, он сильно постарел; волосы и короткая бородка стали почти белыми. Не проявляя никакого интереса к тому, что я говорила, он смотрел на меня со скучающе-снисходительным видом. Как хорошо мне было знакомо такое покровительственное отношение! Так почти все мои старшие родственники относились к нам, более молодым членам семьи. Он как будто без слов подтверждал, что от такой никудышной личности, как я, не может исходить ничего достойного внимания. Тем не менее я выполнила поручение. Помню, я просила его не ограничиваться одними лишь средствами убеждения, которые ни к чему не приводили, но приказать. В данном случае лишь прямой приказ мог привести к желаемому результату. Николай Николаевич обронил несколько поверхностных фраз, и судя по тому, что он говорил, я поняла: он уверен в успехе собственной политики и считает, будто я не понимаю, о чем говорю. Я ничего не добилась.

Случилось то, чего мы все боялись. Разногласия между митрополитами, которым позволили беспрепятственно продолжать ссору, самым катастрофическим образом подействовали на моральный дух эмигрантов. Вплоть до того времени церковь оставалась единственным учреждением, свободным от политических интриг, и была единственной духовной гаванью, доступной изгнанникам. Если прежде распри эмигрантов можно было объяснить политическими убеждениями, из-за церковного раскола все лишь усугубилось. Различия во мнениях порождали вражду; жизнь многих изгнанников погрузилась в хаос. Эмиграция разделилась на два лагеря, хотя различия между ними непринципиальны.

В то время я значительно чаще, чем мне бы хотелось, общалась с духовными лицами. Поскольку в Париже стало так много православных, старый храм уже не вмещал всех. На окраине Парижа купили участок, на котором стояла старая неиспользуемая протестантская церковь. Эту церковь предстояло преобразовать в православный храм. Я вызвалась заняться убранством храма в память о членах моей семьи, убитых в революцию. За образец мы взяли план семнадцатого века; Стелецкий, известный русский художник и авторитет по старинному церковному искусству, предложил бесплатно написать фрески и иконы. На то, чтобы завершить начатое, у нас ушло два с лишним года, и мне пришлось так трудно, что я невольно жалела, что взялась за это. Церковники неуклюже вмешивались в убранство, не считаясь с принципами художественной целостности, в которых они ничего не смыслили; художник, раздраженный постоянным вмешательством, доведенный до грани нервного срыва, снова и снова угрожал бросить работу. Меня вызывали, чтобы сгладить недоразумения, которые случались слишком часто. Тем не менее, несмотря на трудности, работа была выполнена, и сейчас маленькая церковь служит ярким образцом русского религиозного искусства. Церковь стоит на холме, окруженная деревьями; в ней царит совершенно русская атмосфера.

Глава XXI

Свадьба в семье

После разъезда с мужем у меня не возникло ощущения, будто я осталась совсем одна. У меня был брат, которого я любила всю сознательную жизнь. Наша прочная связь вызвана особыми обстоятельствами наших детства и юности, и ничто не способно ее ослабить. Но брат не позволял себе воспользоваться моим покровительством. Он сам сражался с жизнью и принимал удары, о которых не говорил мне. Он вел себя сдержанно, а я не смела его расспрашивать. О его состоянии приходилось судить по внешним признакам. Более того, в последние годы моего брака с Путятиным мы с братом виделись нечасто, в нашем доме ему было не слишком хорошо. Ему не хотелось находиться в той обстановке, в какой мы жили; вместе с тем он боялся за меня. И прежде моя преданность ему и готовность броситься на помощь не раз ставили его в неловкое положение. Он всячески избегал напряженности в наших отношениях.

Через несколько месяцев после того, как Путятин уехал в Вену, Дмитрий переехал в мою квартиру, и, хотя я могла предложить ему лишь очень маленькую и темную комнату, казалось, он вполне доволен. Я, конечно, очень радовалась тому, что брат снова со мной. Тем временем срок аренды моей квартиры истекал, и я подыскивала другое место для жилья. Так как из-за работы я должна была почти все лето проводить в Париже, мне хотелось найти что-то за пределами города, но недалеко от моей конторы на улице Монтань. Поиски места, которое соответствовало бы всем моим требованиям, заняли много времени, но наконец я нашла домик в Булонь-сюр-Сен, расположенный, как ни странно, на той же улице, где прежде жил отец, и по соседству с его домом. Мачеха продала дом католической школе, но окрестности за прошедшие годы не изменились, и, когда я переехала на новое место, мне в каком-то смысле показалось, будто я вернулась домой.

Дом представлял собой типичную французскую виллу: небольшую, белую, под черной крышей, с серыми ставнями и уродливым веерообразным навесом над парадным крыльцом. От дороги дом отделяла низкая металлическая ограда с калиткой и узкой травяной лужайкой. Две тропинки по обе стороны лужайки вели от ворот к входу. Помимо ограды, от дороги меня отделяла живая изгородь, она же закрывала мой участок от соседей с обеих сторон. Перед домом на лужайке росли несколько красивых старых деревьев. Ветви одного дерева касались окна моей спальни, и я по утрам любовалась свежей зеленью листвы. Даже зимой, когда деревья облетали, я радовалась, что передо мною нечто живое. Если мне хотели подарить цветы, я, бывало, всегда просила розовый куст, чтобы потом можно было посадить его в моем миниатюрном садике.

Хотя финансы мои к тому времени почти иссякли, я старалась сделать свой дом как можно уютнее. Впервые с 1913 года, когда я покинула Швецию, у меня появился собственный дом. В нем было три этажа. На первом слева от входа находилась столовая, обставленная мебелью красного дерева в стиле Луи-Филиппа; я купила ее за бесценок на так называемом парижском «блошином рынке». Обивка стульев и кресел была из английского ситца в цветочек на зеленом фоне; такими же были шторы. За столовой располагалась кухня. Справа от входа находилась комната, которая потом стала кабинетом, ее я ради экономии решила не обставлять. Она пустовала вплоть до того дня, когда я вынуждена была покинуть дом. На втором этаже по одну сторону от лестницы располагался мой будуар, а по другую – мои спальня и ванная. Будуар был самой большой комнатой в доме, и в нем я проводила почти все время. Стены там были в оттенках розового и серого, а мебель – из карельской березы в стиле русский ампир. Свою крошечную спальню я сделала голубой. На третьем этаже находились гостевая спальня и ванная; временно их занимал Дмитрий. На том же этаже находились комнаты прислуги.

Я очень спешила; мне не терпелось поскорее очутиться в своем доме. Парижские дизайнеры и мастера по внутренней отделке славятся своей медлительностью, но, если бы между ними устроили состязание, мои взяли бы приз за полное неуважение к времени заказчика и собственным обещаниям. Покраска четырех или пяти комнат и обивка нескольких мебельных гарнитуров заняли не один месяц. Ни договоры, ни угрозы не производили ни малейшего действия. Сначала я часто приезжала в Булонь, пока там шли работы, воображая, что личный присмотр поможет все ускорить. Всюду стояли банки с краской, но маляров я не видела; в другие визиты я вообще не находила признаков какой-либо деятельности. Придя в ярость, я посылала за дизайнером, но получала лишь новые обещания, которые, как я знала, не будут выполнены. Подходил к концу срок аренды моей парижской квартиры, а до переезда по-прежнему было далеко. К счастью для меня, одна приятельница пригласила меня на несколько недель в Рим. Когда я вернулась, хотя отделка дома еще не закончилась, я решила въезжать. Первые несколько дней из мебели у меня была только кровать, но постепенно и очень медленно обстановка начала приобретать очертания. Хотя дом был небольшим, места у меня стало больше, и вначале я там терялась. Я так долго прожила в безликом окружении, что странно было снова оказаться в уютном доме и самой выбирать вещи. Когда отделка была закончена, в комнате на верхнем этаже поселился Дмитрий.

Мы оба были очень заняты, однако мне было очень приятно сознавать, что брат живет под одной со мной крышей. По утрам мы вместе завтракали в маленькой столовой. Весной и летом мы постоянно держали распахнутыми низкие окна, выходившие в сад. Было покойно и мирно; городские шумы к нам не проникали. Мы как будто очутились в деревне. Переодевшись, мы ехали в город. Под вечер, закончив дневную работу, я возвращалась домой, надевала халат и ложилась с книгой на диване в будуаре. Дмитрий, вернувшись из города, поднимался ко мне. Устраивался в кресле напротив дивана, и мы обсуждали все, что случилось за день.

Мы жили в полной гармонии и никогда не были так близки друг к другу, как тогда.

Так прошло больше года. Мало-помалу я начала замечать, что Дмитрий все чаще подавлен, молчалив и суров. Я старалась не обращать внимания на эти особенности, но и закрывать на них глаза не могла. Он же предпочитал отмалчиваться. Обычно веселый и полный жизни, Дмитрий все больше терял интерес к окружающему. Он начал жаловаться на здоровье и ходил к врачам, которые не находили у него никаких физических недомоганий. Он стал беспокоен и меланхоличен, и я очень страдала, видя его в таком состоянии. Но лекарства и курсы лечения не помогали; необходимо было придумать что-то другое. Спустя какое-то время я начала догадываться, что Дмитрий не выдержал тяжелой обстановки последних лет. Чем больше я за ним наблюдала, тем больше убеждалась в своей правоте. Он перенапряг силы, и больше так не могло продолжаться. Я поняла: ему поможет только полная перемена, которая приведет к стабильности в его жизни. А чтобы полностью изменить жизнь, ему нужно жениться! Придя к такому выводу, я мысленно стала перебирать всех девушек, которые, по моему мнению, могли стать для брата достойными спутницами жизни. Все чаще я думала об одной девушке, об Одри Эмери, той красавице, с которой я познакомилась в Биаррице некоторое время назад и с которой очень подружилась.

Правда, мои мысли могли не понравиться брату. Я решила, что лучше не буду ничего ему советовать. Однако вскоре произошло событие, вселившее в меня надежду. Друзья пригласили нас с Дмитрием к себе на чай в Версаль; мы поехали вместе в его открытом «бьюике». Среди гостей оказалась Одри Эмери; в тот день она подстриглась и еще не привыкла к своему новому виду. Она сразу же пожалела о своем решении и весь вечер то смеялась, то ужасалась. Когда настало время ехать домой, Дмитрий подошел ко мне и довольно робко спросил, не против ли я вернуться с кем-то еще, так как он хотел бы отвезти Одри Эмери. Давно уже я не видела Дмитрия в таком хорошем настроении, как в тот вечер.

Но его приступы депрессии возвращались все чаще. Наконец, однажды вечером, когда он вернулся домой более подавленный, чем обычно, я решилась на откровенный разговор. К моему изумлению, он с готовностью откликнулся. Еще больше я удивилась, когда оказалось, что мы думаем об одном и том же. Жизнь, которую он вел, стала для него невыносимой. Он мечтал о чем-то безопасном и постоянном, о доме. Я решила, что он не стал бы беседовать со мной так откровенно, если бы уже не сделал свой выбор, и я с дрожью ожидала его решения. Но, очевидно, боги еще раз решили пойти мне навстречу. Дмитрий выбрал Одри Эмери.

В тот миг я испытала такое мощное облегчение, что не способна была выговорить ни слова, и Дмитрий, неверно истолковав мое молчание, встревоженно заглянул мне в лицо. После того как я опомнилась и поделилась с ним своей радостью, мы начали обсуждать положение. Кое о чем я не подумала заранее. Дмитрий был обескуражен. Он считал, что, поскольку ему почти нечего предложить своей избраннице, едва ли он имеет право делать ей предложение.

Я очень редко жалела о том, что у нас отняли, но в тот миг, может быть, как никогда прежде, в голове у меня с отчетливой ясностью пронеслось все, чего нам теперь недоставало. Во мне поднималась слепая ярость. За что нам такая судьба? Почему нам сломали жизнь?! А потом, сама не знаю почему, вспомнила одну сцену, и воспоминание изменило ход моих мыслей. Четвертого августа 1914 года Дмитрий уезжал на фронт. Мы пошли в церковь, в дворцовую часовню, и завтракали в бывшем кабинете дяди Сергея, где тогда расположилась я. С нами были генерал Лейминг, бывший наставник Дмитрия, и его жена. Мы не имели более преданных друзей, чем они. Мадам Лейминг сидела во главе стола и разливала кофе. Притворяясь беспечными, мы о чем-то бессвязно говорили, почти не слушая друг друга. Дмитрий сидел на большом диване, обняв за шею своего любимца – пса породы лапландский вальхунд. Я часто посматривала на него, стараясь сохранить в памяти все подробности его внешности. Может быть, я вижу его в последний раз! Иногда мы дружно умолкали, и в такие минуты мысли мои были особенно яркими и четкими. Я видела окружавшие нас комфорт и безопасность, большой дом, сверкающие автомобили в гараже, лошадей в конюшне, слуг, которые обслуживали нас, миллион мелочей, призванных сделать нашу жизнь приятной и милой. Тогда я думала о них, потому что Дмитрию предстояло все это покинуть, и потому, что они вдруг показались избыточными, ненужными. Осталось главное: он должен жить.

Пока Дмитрий говорил со мной о своем будущем, мне в голову снова пришла та же мысль. Речь идет о жизни; он должен жить, все остальное не важно.

Хотя я не слишком хорошо знала Одри, что-то подсказывало мне, что она сумеет закрыть глаза на мелочи и оценить то, что Дмитрий ей предложит, пусть даже его дары не имеют никакого отношения к материальной стороне жизни. Так я и сказала Дмитрию: хотя я понимала его угрызения совести, считала, что он должен набраться уверенности и действовать; я не сомневалась в успехе. Результат нашего разговора проявился почти немедленно, у Дмитрия заметно поднялось настроение. Он снова ожил и нацелился на победу.

После короткого периода ухаживания Дмитрий, исполнившись мальчишеского задора, был готов сделать предложение, но по-прежнему не был уверен в ответе. Никогда не забуду вечер, когда он наконец решился, хотя и боялся получить отказ. В тот вечер я оставалась дома, поужинала и собиралась ждать его возвращения. Однако он так задержался, что я решила ложиться спать. Только я легла в постель, как услышала, что к дому подъехала машина. Щелкнул замок в калитке, я услышала шаги Дмитрия. Под его ногами скрипел гравий. Затем открылась и закрылась входная дверь. Я выскочила из постели, накинула на плечи халат и, пока Дмитрий поднимался по лестнице, ждала его на пороге спальни. Сначала я увидела только его голову, потом показалось лицо. Оно светилось детским счастьем. Когда он подошел ко мне, я заметила, что он смущен, и выражение его лица было трогательнее любых слов. Мы пошли ко мне в комнату, я снова легла, а Дмитрий свернулся калачиком у меня в ногах. Он мог не говорить, я и так поняла, что его предложение приняли, но я хотела узнать подробности, и он повторял их снова и снова. Что он сказал и что она ответила, где они стояли и сидели. Расстались мы уже под утро. Оставшись одна, я никак не могла уснуть.

Одри с родителями уехали в Биарриц; вскоре после того за ними последовал Дмитрий. Именно там осенью должна была состояться их свадьба. За два месяца, оставшихся до венчания, предстояло о многом позаботиться, и у меня появилось много хлопот в дополнение к обычным делам. Несколько раз я ездила в Биарриц на выходные. Я ближе познакомилась с невестой брата, и именно тогда мы заложили основу для дружбы, которая теперь нас так объединяет.

Одри решила: чтобы лучше понимать Дмитрия и его близких, она перейдет в нашу веру, примет православие. Ее необходимо было подготовить, и я взяла на себя задачу познакомить ее с новой верой. Дело оказалось гораздо сложнее, чем я думала вначале. Наши священники не говорили по-английски, и очень немногие говорили по-французски достаточно хорошо, чтобы Одри их понимала. Наконец отыскали одного молодого семинариста из Парижа, который, как мне сказали, немного говорил по-английски. Так как времени оставалось мало, пришлось попросить его подготовить Одри; я не познакомилась с ним заранее, не поговорила с ним. Разумеется, я присутствовала на уроках, так как они проходили в моем кабинете. Первый урок запомнился мне надолго. Семинарист пришел в сопровождении русского священника. Они сели рядом напротив Одри, которая заняла место за моим столом. Оба заговорили одновременно, священник на ломаном французском, а семинарист – на не вполне понятном английском. Конечно, все мы сохраняли самый серьезный вид. По-прежнему вижу, как Одри переводит озадаченный взгляд с одного на другого, силясь понять, что они говорят. Задача оказалась непростой даже для меня; посмотрев же на нее, я поняла, что она не понимает ни слова. Иногда Одри в отчаянии смотрела на меня поверх их голов. Мне недолго удавалось сохранять серьезность; вскоре я уже давилась от приступа несдерживаемого смеха и вынуждена была выйти, прежде чем Одри что-либо заметила.

Приближался день свадьбы. Венчание назначили на 21 ноября, а гражданская церемония должна была состояться в Париже, перед отъездом в Биарриц. Брак зарегистрировали в мэрии Булонь-сюр-Сен, к которой мы были приписаны. Одри, ее родственники, княгиня Палей, мои сводные сестры, свидетели (среди них посол Геррик) и несколько гостей собрались у меня дома и оттуда проследовали в маленькую мэрию, где, наверное, никогда не видели такого многолюдного сборища. По приглашению служителя мы сели на скамьи в главном зале и стали ждать мэра. Когда объявили о его приходе, все мы, как полагается, встали. Вошел низкорослый, коренастый человек; он был смущен и, ни на кого не глядя, торопливо прошел на свое место. Под сюртуком своего скромного коричневого костюма он носил эмблему своей должности – сине-бело-красный пояс. Началась церемония. Мэр, не привыкший к иностранным именам и титулам, ни одного из них не произнес правильно.

В тот же вечер мы уехали в Биарриц. Мы с Дмитрием остановились в отеле. На следующий день приехавший из Парижа митрополит крестил Одри в православную веру. Крестными стали наш кузен, герцог Лейхтенбергский, и я. Церемония была долгой и утомительной, и мне было жаль Одри, которая ни слова не понимала.

Утром в день свадьбы я встала с чувством, которое трудно описать. До тех пор из-за обилия дел мне некогда было подумать о себе, но в тот день все изменилось. В полдень мы пошли к обедне, на которой пел знаменитый хор парижского Русского кафедрального собора. Некоторые наши друзья из Биаррица и многие гости, приехавшие на свадьбу из Парижа, специально пришли в церковь, чтобы послушать музыку. Церковь в то утро выглядела празднично. Ее уже украсили к венчанию, которое должно было состояться ближе к вечеру. Сияло яркое осеннее солнце; его лучи проникали в витражные окна и расплескивались яркими разноцветными пятнами по полу и стенам. Едва войдя в храм, я почувствовала нечто особенное; воздух вибрировал от эмоций. Голоса священников дышали ими, и хор в своем пении словно изливал душу. По ходу службы ощущение стало более явственным. На несколько секунд мы перестали быть просто беженцами. Атмосфера подействовала даже на тех, кто зашел просто из любопытства; несмотря ни на что, они были растроганы. Когда, при Вознесении Святых Даров, мы преклонили колени, иностранцы последовали нашему примеру; у многих в глазах стояли слезы.

Во время обеда, пока гости оставались в отеле, я пошла в дом к матери Одри. Одри просила меня помочь ей надеть фату из старинных кружев, эту фату надевали на свадьбу моя мать и я. Кружево принадлежало к немногим реликвиям, которые я вывезла из России. Перед побегом я зашила фату и еще несколько кусков кружева в подушку, на которой спала в дороге. И Одри, и я так растрогались, что едва могли говорить; в горле у меня стоял ком. Я понимала, что чувствует Одри в тот миг, но не могла признаться ей в том, боясь совершенно сорваться.

Когда я вернулась в отель, уже пора было переодеваться. Дмитрий находился у себя в номере; все утро мы с ним избегали оставаться наедине, мы даже почти не разговаривали. Перед венчанием я, по русскому обычаю, должна была его благословить, так как заменяла ему родителей. Мы оба боялись этой минуты. Но она настала, как бы мы ни старались ее отодвинуть. Приготовившись, я вошла в гостиную, которая разделяла наши апартаменты, и стала ждать. В окно я видела, как волны бьются о скалы; солнце уже село. В тот миг огромный океан показался мне безжалостным и равнодушным, как сама судьба, и бесконечно одиноким. Вошел Дмитрий в черном костюме, с белым цветком в петлице. Мы застенчиво улыбнулись друг другу. Я сходила к себе в комнату за иконой. Дмитрий встал передо мной на колени, и я перекрестила иконой его наклоненную голову. Потом он встал, и мы обнялись. Какое-то время я в отчаянии прижималась к нему. Ком в горле стал таким большим, что душил меня.

В дверь постучали, пора было отправляться в церковь. Я надела шляпку перед зеркалом, даже не глядя на себя, и кое-как застегнула пальто. Мы вышли из отеля и пересекли небольшую площадь, на другой стороне которой находилась церковь. Перед входом уже собралась толпа приглашенных; при нашем приближении они расступились. На ступенях нас ждали друзья Дмитрия, почти все его старые товарищи, офицеры его полка. Войдя в переполненную церковь, я ловила на себе взгляды; все следили за выражением моего лица. Дмитрий остановился на пороге, ожидая начала псалма. Но хористы долго не могли начать от волнения. Они запели лишь спустя какое-то время, и голоса у них дрожали. Только один раз осмелилась я посмотреть на брата, когда он стоял в дверях с бледным и серьезным лицом. Неожиданно ком у меня в горле растворился, и по лицу потекли слезы.

Гул подсказал, что приехала невеста. В храм ее вел отчим. Вот она оказалась рядом с Дмитрием. Они вместе медленно пошли по проходу. Началась церемония венчания. Паству охватили те же чувства, что и на утренней службе. Все в церкви, казалось, понимали, какие воспоминания охватили нас, русских.

После службы в доме моей новой невестки состоялся прием. Потом я вернулась в отель и, поужинав с другими гостями, села на парижский поезд. Новобрачные поужинали с матерью Одри и сели на тот же поезд на следующей станции после Биаррица. Как только поезд тронулся, они послали за мной, и мы выпили шампанского из толстых железнодорожных стаканов.

На следующее утро я проводила новобрачных на вокзал, на медовый месяц они отправились в Англию. Мы позавтракали в душном вокзальном ресторане, а потом гуляли по перрону, пока им не пришла пора садиться в вагон. Я ушла лишь после того, как их поезд скрылся из виду.

Глава XXII

Загородная идиллия

Еще долго после женитьбы брата я чувствовала себя совершенно потерянной, как будто у меня отобрали какую-то важную часть меня самой. Это было не совсем одиночество, ведь к долгим разлукам с Дмитрием я уже привыкла; но образовавшуюся пустоту мне никак не удавалось заполнить. Подсознательно я относилась к нему в некотором смысле как к своему сиамскому близнецу, как к части себя. Я не ревновала к его жене, но пришлось долго внушать себе, что теперь я нахожусь вне их жизни, что я почти ничем не могу с ними поделиться.

До свадьбы я много раз думала о том, как теперь должна к ним относиться. Я решила предоставить молодоженов самим себе и держаться в стороне. Меньше всего мне хотелось, чтобы Одри, которая была намного моложе меня, думала обо мне как о свекрови. Я искренне считала, что держу слово, данное самой себе, но теперь уже в том не уверена. Хотя я старалась держаться от них подальше, они наверняка чувствовали, как мой беспокойный дух нависает над ними, даже когда меня нет рядом. Когда мы были вместе, нам бывало тягостно и неловко.

Мне предстояло найти занятие, которое заполнило бы пустоту, образовавшуюся после того, как брат женился. Разъехавшись с Путятиным, я почти два года прожила довольно беспорядочно; такой была естественная реакция на предшествующий период. Наши знакомые в то трудное время казались мне представителями обреченного класса; хотя их действия и поведение были выше всяких похвал, они никак не вдохновляли меня, не способствовали поднятию жизненной силы. Жизнь в Швеции и особенно годы войны приучили меня к постоянной смене лиц; среди знакомых я выбирала тех, кто был мне интересен. В ближний круг Путятина входили довольно однотипные люди. Там почти не было новых лиц; к иностранцам относились с подозрением, и мои знакомства не поощряли. Хотя благотворительная работа стала для меня источником нового ценного опыта, деятельность моя была довольно ограниченной. Так как я все больше проникалась проблемами России, я должна была выслушивать разные точки зрения и обмениваться мнениями и идеями с людьми, которые в этом разбирались. После расставания с мужем я решила учиться. Однако это легче было сказать, чем сделать. Я не была знакома с влиятельными людьми, для встреч с ними приходилось рассчитывать на удачу. Единственное, что было мне доступно, – более широкий круг общения и надежда на лучшее.

Однако, как только расширила круг знакомств, я отклонилась от первоначального замысла. Меня так долго сковывали всевозможные ограничения, что вскоре меня закружило в водовороте, который почти ничего мне не дал. Через два года, в течение которых я редко обедала или ужинала дома, я перезнакомилась с представителями всего космополитического мира, тяготевшего к Парижу и французским летним курортам. Но сдержанность моя сохранялась, и, хотя я развлекалась, в основном оставляла за собой роль зрительницы. Неприязнь к фамильярности удерживала меня от более многочисленных знакомств. Те немногие друзья, которыми я обзавелась в тот период, очень помогли расширить мои знания о мире и приобрести некоторую толику самоуверенности, которой мне прежде недоставало, но немногочисленные новые друзья не оправдывали довольно пустого существования, которое вскоре начало меня тяготить.

Освободиться от бесполезного времяпрепровождения мне помог дом, в котором мне было спокойно и хорошо. По вечерам я все чаще оставалась дома с книгой, что было куда приятнее, чем поиски развлечений. Отправляясь утром на работу, я с нетерпением ждала, когда вернусь домой и останусь одна. Этот новый этап совпал с женитьбой брата. Пустоту, оставленную его отъездом, можно было заполнить только новыми, жизненно важными интересами. Если новым знакомствам не суждено было оказать на меня существенное влияние для переустройства моей жизни, надо попробовать узнать нечто важное из книг, пусть даже книги не совсем идеальное средство.

Перемена образа жизни принесла мне большое внутреннее удовлетворение, даже счастье. Дом стал для меня своего рода крепостью, где я жила своей жизнью, которую выбрала, и куда не могло проникнуть ничто, что не находилось бы в гармонии с состоянием моей души. Вечером, когда я возвращалась из конторы и за мной, щелкнув, затворялась калитка палисадника, мне казалось, будто от меня отвалились все заботы мира. Я поднималась к себе, сбрасывала «городскую» одежду, надевала неглиже или пижаму и возвращалась в сад. Дома по обе стороны улицы были окружены деревьями; я сидела на крыльце и смотрела сквозь ветви на заходящее солнце и жадно вдыхала сладкий аромат сырой земли и травы от недавно политой лужайки. Иногда в такие минуты ко мне приходило подлинное вдохновение, и я очень жалела о том, что не писатель и не могу достойно выразить словами мысли, которые приходят мне в голову. Я пыталась их поймать, перевести в слова, но все бесполезно. Оставалось довольствоваться мечтами. Одна из них состояла в том, чтобы когда-нибудь написать книгу, книгу, в которой я могла бы излить душу. Но, конечно, о таком невозможно было и думать; я даже не могла передать свои мысли словами. Полет моей фантазии внезапно прерывался шарканьем на крылечке у меня за спиной и объявлением, что ужин готов. Потом следовал безмятежный вечер, но время летело так быстро, что, не успевала я опомниться, как наступало два часа ночи. Ничто меня не беспокоило. В такие часы мне казалось, что между мною и миром нет иной связи, кроме двух тонких телефонных проводов, прикрепленных к подоконнику моей спальни, перекинутых через ближайшее дерево, протянутых по саду и запутавшихся в переплетении столбов на улице. Да и звонил телефон крайне редко.

Тишина и покой вокруг меня казались особенно полными по выходным. В такие дни я не выезжала в город, только в церковь время от времени, и часы пролетали незаметно, принося с собой лишь довольство.

Поскольку в домашнем хозяйстве я была так же беспомощна и так же не интересовалась им, как и в первые лондонские дни моего изгнания, я поручала все дела старому русскому дворецкому, который прослужил у меня несколько лет. Он был «типичным представителем» и управлял моим маленьким хозяйством учтиво и проворно. Ему замечательно подходило его имя – Карп. Он всегда напоминал мне старого карпа, своего тезку, жившего в пруду перед Марли, беседкой, построенной Петром Великим в петергофском парке. Некоторые карпы имели крошечные золотые колечки на плавнике; считалось, что они жили еще при Петре. Если бы мой старый Карп носил серьгу, сходство между ним и рыбами было бы полным.

Карп не был недавним беженцем, как мы; он жил за границей уже много лет и когда-то служил в парижском особняке одного из моих дядей. Судьба заносила его почти в каждую страну и каждый город на карте, он пережил бесчисленные приключения, но по-прежнему сохранял все характерные черты русского крестьянина, в чем и заключалось его главное обаяние.

Держался он безукоризненно, манеры имел приятные и чарующие, но сразу становилось ясно, что понять его до конца невозможно; свои подлинные мысли он держал при себе. Его познания человеческой натуры были безграничными, он обладал своеобразным чувством юмора. Трудно было думать о нем как о старике; он принадлежал к типу ныне исчезнувших русских слуг и, казалось, живет вечно.

Его обрюзгшее лицо всегда было гладко выбрито, на кончике носа он носил очки в металлической оправе, за которыми сверкали добрые и проницательные глаза.

Ничто не могло прервать поток его речи; даже если у меня за столом сидели гости, он не мог удержаться, чтобы время от времени не отпустить замечание. Все, что он говорил, было так занимательно, а смесь французского и русского, на какой он общался с иностранцами, была такой забавной, что я никогда не пыталась его остановить. Когда мы с Дмитрием сидели за столом одни, он неустанно развлекал нас забавными историями из своей жизни, а опыт у него был поистине неисчерпаемым. В конце мы буквально лопались от смеха.

Я никогда не видела человека, который бы так любил животных, как Карп. Переехав в Булонь, я привезла с собой шотландского терьера и белую персидскую кошку. Вскоре к ним добавились огромный датский дог и подаренный мне шофером щенок-дворняжка – даритель уверял, будто это овчарка. Но Карпу и этого оказалось мало. Он упросил меня взять пару серых персидских котят, предложенных мне подругой, которые впоследствии произвели обширное потомство. Под предлогом свежих яиц к завтраку он купил несколько цыплят, но пробовать яйца мне доводилось редко, потому что скоро стало очевидно, что Карп собрался разводить кур лишь с целью размножения. Скоро по всему саду бродили огромные выводки. Потом появились кролики и, наконец, целая стая красивых белых голубей. Однажды Карп принес под мышкой ручного фазана; птица не только ела у него с руки, но и горделиво расхаживала по комнатам. На кухне и в кладовой висели клетки с канарейками и другими певчими птицами. Меня постепенно вытесняли из собственного дома.

Карп ходил среди своих животных, словно Адам в райском саду. Совершенно счастливый, он вычерчивал и строил для своих многочисленных подопечных странные конструкции из проволоки, кусков бечевки и обломков ящиков. Он поддерживал среди них полнейший мир, но датский дог, хотя и обладал самым послушным характером, доставлял Карпу много беспокойства из-за своих размеров и игривости. По какой-то причине Карп решил, что у дога слабое здоровье и он не может спать в конуре на улице. Пса пришлось пустить в прихожую, но он сразу решил, что диван удобнее каменного пола. Он поднимался наверх, ухитрялся открывать мою дверь, и, когда я возвращалась ночью домой, частенько заставала его на своей кровати, где он располагался с удобствами. Вскоре мне это надоело, и я велела Карпу изгнать дога из моей спальни.

На следующий вечер, вернувшись домой, я застала дога в прихожей; он беспокойно расхаживал туда-сюда. При помощи многочисленных узлов Карп привязал к подножию лестницы металлический каминный экран из моего будуара. К верхушке экрана он приделал палку с веревкой, напоминавшие удочку. На конце веревки была большая губка, издававшая сильный и довольно неприятный запах. Он объяснил, что окунул губку в мазь, которой лечил экзему у дога; запах своего лекарства пес очень не любил.

Конечно, сложная конструкция не давала догу подниматься наверх, но и мне она доставляла массу хлопот. Прежде чем подняться наверх, мне приходилось долго развязывать узлы.

В целом Карп уделял гораздо больше времени и внимания заботам о животных, чем своим прямым обязанностям; в результате дом и сад пришли в страшное запустение. В конце концов я избавилась почти от всего зоопарка, оставив только собак и белую кошку. Я нанесла Карпу смертельную обиду.

Хотя Карп служил мне охотно и постоянно уверял в своей вечной и верной преданности, я понимала, что любил он не меня, а дом и сад, где мог потакать своим любимым буколическим занятиям. На самом деле я была куда больше привязана к нему, чем он ко мне. Все, однако, было бы еще неплохо, если бы не его подруга жизни, которая влияла на него самым плачевным образом. Не зная об их отношениях, я по совету Карпа взяла ее на работу кухаркой. Когда все выяснилось, было уже поздно. Случались странные вещи: счета постоянно росли, начали пропадать вещи, а выговоры не производили ни малейшего действия. И все же я решилась расстаться с Карпом лишь через несколько лет, а расставшись, ужасно по нему скучала.

Еще одним важным человеком в моем доме была Мари-Луиза, моя горничная. Умная, проворная и честолюбивая девушка очень поддерживала меня. Она была искренне предана мне и оставалась со мной даже в те времена, когда я не всегда была в состоянии платить ей жалованье. Однажды она доказала свою привязанность самым решающим образом, и я узнала о том, что она сделала, лишь несколько лет спустя, когда она вышла замуж и оставила меня.

В числе моих протеже была одна русская девушка, которой пришлось бежать из России в одиночку, бросив родителей. Она попала в Париж совсем юной и вынуждена была сразу зарабатывать себе на жизнь. Я жалела ее и старалась делать все, что в моих силах, чтобы помочь ей хоть чем-то. Она очень привязалась ко мне, но иногда ее привязанность была чрезмерно назойливой. Впрочем, привязанность не мешала ей всячески эксплуатировать меня и мое влияние. Один или два раза, узнав о ее неблаговидных поступках, я подолгу отказывалась видеться с ней, но она проявляла упорство и нахальство; в конце она всегда возвращалась, выдумывая тот или иной предлог для своего поведения. Любопытная по отношению ко всему, что меня касалось, особенно по отношению к моим личным делам, она прекрасно знала о моих финансовых трудностях. Однажды в мое отсутствие она явилась к Мари-Луизе и попросила у нее взаймы десять тысяч франков. Она сказала, что деньги нужны ей для того, чтобы помочь мне, и она вернет их через две недели, когда ей самой заплатят за партию сшитого ею белья. Мари-Луиза поверила ей и поспешила в банк, продала какие-то ценные бумаги и передала ей деньги. Сумма составляла большую часть многолетних сбережений. Не приходится и говорить, что я тех денег так и не увидела. Долгое время Мари-Луиза, уверенная в том, что деньги попали ко мне, довольствовалась обещаниями скорого возврата и даже не думала о том, чтобы обсудить дело со мной. Но прошло почти два года, а деньги так и не вернулись. Наконец она пришла ко мне, и правда выплыла на свет. Мы передали дело адвокату, но хитрая обманщица была уже далеко.

Глава XXIII

Развитие эмигранта

Как только я обосновалась в своей булонской «загородной усадьбе» и перестала искать новые знакомства, люди сами потянулись ко мне. В шедшем тогда процессе моего развития большую роль играли книги и разговоры. Чем больше я узнавала и слышала, тем интереснее мне становилось. Но, чем дальше я заходила, тем больше убеждалась в скудости моих познаний. Мне многому предстояло научиться, и я не желала впадать в уныние. Наконец в моей жизни снова появилась определенная цель.

Благодаря новым интересам я научилась отчетливее формулировать собственные мысли; с течением времени, благодаря одиночеству и сосредоточенности, на меня нахлынул такой прилив идей, что я буквально вынуждена была дать им какой-то выход, и перо и бумага казались наилучшим выходом. Однако эти приступы были еще прерывистыми и обычно давали очень мало результатов. Мой разум еще не мог придумать форму, в какой изливались бы мысли, и фантазия блуждала произвольно. Прежде мне и в голову не приходило, что писательство – это труд. Я считала литературу чем-то сродни религии, а писательство – своего рода даром, подарком небес, которым награждаются немногие избранные. Считая себя простой смертной обладательницей довольно ограниченных способностей, я не смела подниматься в сферы, населенные только небожителями.

Незадолго до того меня попросили регулярно писать статьи для одного шведского журнала. Мне и в голову не приходило, что я могу писать статьи сама. Я поручила задачу еще одной моей русской протеже, пожилой даме, обладавшей эрудицией и способностями, которых, как мне казалось, я была лишена. Перед тем как отсылать статьи, я вычитывала их и довольствовалась тем, что вставляла несколько фраз здесь и там или меняла одно-два слова. Вознаграждение, весьма приличное на французские деньги, я делила между автором и несколькими другими людьми, нуждавшимися в помощи.

Зимой 1927 года, после женитьбы брата, я познакомилась с группой французов, интересовавшихся литературой и политикой. Мы встречались в непринужденной обстановке; к моему огромному изумлению, новые друзья выказывали большой интерес к тому, что пережила я. Они часами слушали рассказы о моем детстве и юности, интересовались подробностями времен войны и революции. Они вызывали меня на разговоры, а я рада была поделиться с такими внимательными слушателями. Вскоре я взглянула на свою жизнь под новым углом; все ее события показались мне звеньями одной цепи, с перерывами в последовательности событий. Конечно, я не считала, будто моя жизнь имеет какое-либо политическое или историческое значение, ведь сыгранная мною роль была несущественной, и все же жаль было не записать подробности событий, пережитых мною лично.

Мое воображение жадно ухватилось за такую возможность. Наконец у меня появилась тема, причем такая, которая мне очень нравилась! Поощряемая теми же друзьями, я села за письменный стол; теперь я уже не могла не писать, ничто не могло меня остановить. На поверхность всплывали давно забытые картины из прошлого, подробные картины, раскрашенные яркими красками. Ко мне возвращались звуки и запахи, я прикасалась кончиками пальцев к знакомым предметам. Я снова переживала прежние эмоции, и они так же действовали на меня, как встарь. Иногда я вслух смеялась, а иногда по лицу моему текли слезы, оставляя большие пятна на странице.

Я писала медленно и обдуманно, чрезвычайно наслаждаясь; такая форма радости до тех пор была мне неведома. Летели часы. Я писала по-французски, а законченные куски читала друзьям вслух. Но я писала для себя, не думая ни о публике, ни о публикации. Моя работа продвигалась медленно, по прихоти вдохновения; я сохраняла детское благоговение перед такими минутами и никогда не форсировала события. Казалось святотатством пытаться писать, когда я не нахожусь под влиянием особенных чар. И, поскольку я не могла управлять своими настроениями, иногда я целыми неделями не записывала ни одного слова. Но я не спешила.

Издатели шведского журнала, куда я отсылала статьи, снова и снова предлагали мне написать для них воспоминания, но я упорно отказывалась даже подумать над их предложением. Как-то раз в Париж приехал один из издателей и обратился ко мне лично. Его настойчивость объяснялась тем, что он услышал о моих попытках написать мемуары. Он сразу предложил заплатить за уже написанные главы; сумма, которую он мне посулил, тогда считалась довольно крупной. В тот период мне очень нужна была именно такая сумма, и я согласилась. Он немедленно положил чек в банк, и я передала издателю мои сочинения, едва ли нечто большее, чем грубые черновики.

На том дело не закончилось. Поскольку у меня не было других источников дохода, пришлось подписать контракт, по которому я обязана была посылать в издательство мемуары частями, в виде регулярных статей, за которые мне будут соответственно платить. Но все дело мне не нравилось; мне казалось, что я торгую тем, что не имею права продавать. Кроме того, сразу стало ясно, что публикация моих воспоминаний вызовет бурю критики и я наживу себе много врагов. Я не ошибалась: с того времени, когда я подписала контракт, до того момента, когда мемуары вышли в Америке в виде книги, мои сочинения подвергли самой резкой критике, причем в основном те, кто их даже не читал, ведь ранее воспоминания выходили только в переводе на шведский.

Я продолжала писать не спеша, так как выслала редакторам много материалов авансом. Но, окончив первую часть, посвященную детству и юности, о чем мне было приятнее всего писать, я продолжала с трудом. Вдохновение посещало меня нечасто, и я еще не научилась дисциплинировать свой мозг, готовя его к такой конкретной работе.

В начале лета того же года Юсупов, имевший виллу недалеко от моего булонского дома, снова попытался завлечь меня в свой кружок. Феликс и его жена переехали из Лондона в Париж примерно в то же время, что и мы, в 1920 году, но, хотя время от времени мы встречались, наши отношения так и не возобновились по-настоящему.

Юсупов по-прежнему проявлял такую же чрезмерную щедрость к своим менее удачливым соотечественникам, как и в Лондоне в начальный период нашего изгнания. Он по-прежнему держал открытый дом, в котором жили, столовались и развлекались его многочисленные друзья и знакомые. Но даже значительное состояние, которое ему удалось вывезти из России, не могло вечно выдерживать неумеренных трат, и его капиталы стремительно истощались. Феликс любил богатство и понимал его ценность главным образом как силу, которая давала ему власть над человеческими душами. Он был соткан из противоречий. Он ничего не тратил на себя, у его жены почти не было новых платьев, а их автомобиль был довоенный, с высокими колесами, старый «панар». Однако их дом был по-прежнему полон бесчисленных и бесполезных слуг. Помимо того, что он раздавал деньги направо и налево отдельным людям, он основал одну или две организации в помощь беженцам, связанных с художественным творчеством. Он предпочитал работать независимо, терпеть не мог правил и распорядка и никогда не искал общественной поддержки. Идя на поводу своих замыслов и желаний, он не хотел входить в состав комитетов и не прислушивался к советам. Но, несмотря на его стремление доминировать, он не был хорошим организатором; иногда он работал с лихорадочной энергией, однако его усилия по большей части ни к чему не приводили.

Он был крайне одарен с художественной точки зрения, особенно в области дизайна интерьеров. Там он демонстрировал чрезвычайный вкус, фантазию и оригинальность. Во всех его жилищах можно было любоваться идеальной планировкой, цветовой гаммой, равновесием архитектурных деталей и обстановки. Но во многом другом он никогда не доводил дело до конца, отвлекаясь в поисках новых идей, как только они приходили ему в голову. Он предпочитал небольшие размеры и заставленные комнаты с низкими потолками. Гараж, примыкающий к его булонской вилле, он преобразил в очаровательный маленький театр, стены которого расписал фресками Яковлев, русский художник, который впоследствии получил широкую славу во Франции.

Именно театр подсказал ему предлог для обращения ко мне. Он придумал поставить несколько любительских спектаклей на русском языке и хотел, чтобы я вошла в состав его труппы. Я с радостью согласилась. К тому времени мне очень недоставало человеческого общения. Кроме того, любительские постановки обладают каким-то странным очарованием; поскольку я никогда в них не участвовала, я не сумела устоять.

Помощницей режиссера согласилась стать известная актриса, ветеран русской сцены и моя близкая подруга. В труппу набрали симпатичных людей, и предприятие обещало стать весьма занятным. Мы встречались и обсуждали пьесы. Ни у кого из нас не было опыта игры на сцене, поэтому мы не могли начать с чего-то серьезного. Выбрали несколько юмористических скетчей и сразу же распределили роли. Мне дали роль легкомысленной блондинки из рассказа Чехова. Роль не слишком мне подходила, я должна была тараторить не естественным для меня высоким голосом. Мы учили роли и репетировали несколько недель.

В день премьеры актеры находились в состоянии лихорадочного возбуждения. Зрители, в основном друзья и родственники актеров, ждали начала почти в таком же истерическом состоянии, что и мы. Как ни странно, мы вдруг превратились в школьников, которые собираются удивить радостных родителей своей рождественской пантомимой. Помощницу режиссера буквально трясло; помню, что, когда мне настало время выходить на сцену, она последовала за мной в кулисы, крестя меня в воздухе на уровне головы. Колени у меня дрожали, язык, казалось, сделан из фланели, но своих строчек я не забыла. Однако это почти все, что можно сказать о моих актерских талантах. Еще долго после представления моя приятельница, та самая русская актриса, регулярно приходила ко мне домой дважды в неделю; я решила, что читка пьес вслух и уроки дикции не повредят моему русскому, который пребывал в запущенном состоянии из-за недостатка практики.

Благодаря репетициям я очень часто бывала на вилле Юсупова. Как-то Ирина, жена Феликса, показала мне снимок нелепого, полуобветшалого строения, которое она назвала «нашим домом на Корсике». Хотя я привыкла к неожиданным причудам Феликса, я ей не поверила.

– Дом на Корсике? Эта лачуга принадлежит вам?!

– Конечно, – рассмеялась она. – Вот погоди, увидишь Корсику и особенно Кальви, где мы купили дом; если тебе нечего делать в сентябре, поезжай с нами – но будь готова столкнуться со всеми мыслимыми неудобствами.

В то время мне очень нужно было полностью переменить обстановку, и я приняла приглашение.

Ирина, ее младший брат Василий и я уехали из Парижа в превосходном настроении в конце августа; Феликс должен был присоединиться к нам позже. Мы отправились в Ниццу, а оттуда сели на пароходик, который доставил нас на Корсику. Обещанные неудобства начались с того мига, как мы сели на пароход, и продолжались, пока мы не вернулись в материковую Францию. Из корсиканского порта, где нас высадили, до Кальви вела длинная и пыльная дорога, которую мы проделали в старом «форде». Но дорога того стоила. За поворотом вдруг показался Кальви, который в розовом утреннем свете напоминал сказочный замок.

Кальви стоит на большой скале, нависающей над глубоким заливом. Городок окружен мощной стеной, возведенной в Средние века и отреставрированной французами; стена придает ему вид маленькой крепости. Дома, в основном старые и в разных стадиях обветшалости, теснятся на крутых склонах и неровных каменных террасах. Некоторые из них, в которых во времена генуэзского владычества жили богатые купцы и чиновники, еще сохранили дворцовое достоинство. Кальви гордится собой; считается, что именно здесь родился Колумб, хотя легенда не подтверждена никакими доказательствами. Везде чувствуется атмосфера старины и удаленности; подверженный всем средиземноморским штормам, городок не сохранил в своих стенах ни одного дерева или куста, что придает ему странно суровый вид.

Пять лет назад городок редко посещали туристы; даже в сердце Африки невозможно было чувствовать себя в большем удалении от мира и его удобств, чем в Кальви. Ирина оказалась права. Там почти нечего было есть, не было нормального водопровода, а санитарные условия были ужасающими; тем не менее мы прекрасно провели там время.

Я не собиралась оставаться на Кальви дольше двух недель, но мои планы внезапно расстроило одно происшествие. Много лет я страдала от болей в левой ноге; однажды, быстро шагая по единственной ровной тропинке, которая идет параллельно городским стенам, я почувствовала, как в моей левой лодыжке что-то хрустнуло. Нога подвернулась, и я упала ничком. Боль была мучительной. Врача в Кальви не оказалось. Решив, что у меня сильное растяжение и не в силах сделать хоть шаг, я проводила время либо в постели, либо на матрасе на полу гостиной. О том, чтобы уехать одной, не могло быть и речи. Пришлось ждать, пока хозяева соберутся домой и возьмут меня с собой. В те дни, когда была прикована к постели, я написала рассказ о Карпе, стараясь по возможности сохранить его язык и выражения. Работа доставляла мне огромное удовольствие; слова лились почти сами собой, и мне почти не приходилось ничего исправлять. Вечерами я читала остальным то, что я написала за день; слушатели смеялись так, что дрожали окна домика.

Вернувшись в Париж, я показала ногу нескольким врачам, но они не сумели поставить мне диагноз. К тому времени боль почти прошла, но хромота осталась. Лишь полтора года спустя, в Америке, я узнала, что порвала ахиллово сухожилие. Если бы меня прооперировали вовремя, я смогла бы ходить нормально; теперь же, судя по всему, мне предстоит до конца жизни оставаться с сильным увечьем.

Все новые впечатления, как милые и занятные, так и болезненные, пошли мне на пользу; они отвлекали меня от мыслей о моем материальном положении, которое с каждым месяцем становилось все более угрожающим. Теперь я расплачивалась за неопытность и безрассудство первых лет изгнания, и спасти меня от окончательной катастрофы могло лишь везение. Не знаю, сколько бессонных ночей я провела, ворочаясь в постели и думая о том, что со мной случится.

Моя мастерская давно уже переросла меня. Я больше не могла вникать в подробности сама и вынуждена была рассчитывать на других. Мне не везло с выбором управляющих: они оказывались либо слишком неумелыми, либо, наоборот, слишком проницательными. Любители, хотя и честные, были еще менее опытными, чем я; профессионалы же, опираясь на свои знания, плели интриги и занимались махинациями, о которых я не имела ни малейшего понятия, но за которые в конце концов мне пришлось отвечать. Поскольку я вела оптовое дело, оказалось, что я зажата между двумя категориями опытных профессионалов: с одной стороны – клиентов, с другой – подрядчиков и посредников, у которых закупала материалы. Все пользовались моей неопытностью. Клиенты неизменно не доверяли мне или притворялись, будто находили в моих изделиях брак, чтобы сбить цены; они бесстыдно торговались со мной и всегда одерживали надо мной верх. Оптовики же продавали мне свои товары по наивысшим ценам. Я была единственной любительницей в области вышивки в Париже, и быстрый рост моей мастерской вызывал зависть конкурентов, преимущественно старых компаний, которые давно утвердились на своем поприще. Еще трудней мне приходилось из-за того, что я была женщиной, к тому же разведенной.

Главное же, наверное, заключалось в том, что мне никогда не хватало капитала для развития компании, и после ее расширения я вынуждена была вкладывать в нее каждый заработанный сантим. Я все глубже залезала в долги, однако не желала признавать поражения. В то время я познакомилась с одной русской женщиной, которая, как казалось, очень заинтересовалась моими делами и предложила взять ее компаньоном. Располагая солидным капиталом, она была в состоянии внести крупную сумму. Мне пришлось согласиться. Очень скоро после того, как деньги были внесены, моя компаньонка начала выказывать недовольство. Так как ожидать прибыли было еще рано, я подозревала, что у ее раздражения есть иная причина. Я оказалась права; она рассчитывала, что может за деньги купить мою дружбу. Поняв, что ее расчеты не оправдались, она разозлилась на меня. Найдя какой-то предлог, она подала на меня в суд. Чтобы выплатить ей хотя бы часть суммы, пришлось продать последнюю ценную вещь, которая у меня оставалась, – мамино жемчужное ожерелье, которым я очень дорожила. «Китмир» находился при последнем издыхании.

Навалились и другие неприятности. Вдруг, за один сезон, вышивка вышла из моды. Я отчаянно и упрямо шла против течения, хотя куда разумнее было бы сразу же капитулировать. Какое-то время компания еще держалась на плаву, а потом мне пришлось признать свое поражение. «Китмир» в конце концов вошел в состав старой и почтенной вышивальной парижской компании. В знак признания прежних заслуг мастерской позволили сохранить название, и, хотя она больше не была независимой, сохранила многих клиентов, для которых по-прежнему остается «Китмиром».

Глава XXIV

В Америку с гитарой

Зимой 1928 года должен был появиться на свет новый член нашей семьи. Дмитрий и Одри сняли дом в Лондоне; они собирались оставаться в Англии до рождения ребенка. В конце осени я поехала их навестить, но из-за работы вынуждена была вернуться в Париж. Мы ждали по обе стороны Ла-Манша. Когда подошел срок, я не смела покидать дом, боясь упустить обещанный телефонный звонок из Лондона. Наконец, мне начали звонить друзья Одри – один за другим. Они сообщали, как идут дела. Дмитрий так нервничал, что боялся звонить мне сам. Ближе к вечеру все немного успокоились. Потом мне позвонили среди ночи.

– С вами хочет поговорить Дмитрий, – произнес веселый мужской голос. Последовала пауза, пока он передавал трубку.

– У нас мальчик, – сказал Дмитрий, – все хорошо.

Он ответил на мои вопросы дрожащим голосом и вернул трубку друзьям. Окончив разговор, я долго не могла уснуть. У Дмитрия родился сын! Мой племянник появился на свет в изгнании; о России он будет знать только с наших слов.

Мальчика собирались назвать Павлом, или Полом, в честь деда; крещение должно было состояться в Лондоне через две или три недели. Мое присутствие было необходимо, так как брат с женой попросили меня стать крестной для маленького племянника. В тот день, когда я должна была переправляться через Ла-Манш, разыгрался такой шторм, что я чуть не повернула назад, но семейные связи пересилили, и я села на паром, несмотря на разгул стихии.

Меня встретил Дмитрий, мы поехали к ним домой. Насколько позволяла моя хромота, я сразу поспешила наверх, в комнату Одри, так как, едва войдя, услышала ее приветственные возгласы. Она еще не вставала, но показалась мне олицетворением радости в шелках и кружевах; ее густые каштановые кудри разметались по розовой крепдешиновой подушке. На кровати рядом с ней стояла колыбель, в которой лежал очень маленький мужчина.

Крещение должно было состояться через день или два; я поняла, как счастлив Дмитрий, по тому, с каким удовольствием он во всех подробностях рассказывал о событии. Он лично украсил дом цветами. Иногда он поднимался к Одри, где находилась я, составляя ей компанию, и требовал, чтобы я спустилась и восхитилась его работой.

– Ну скажи, разве ты не считаешь, что это очень мило? – снова и снова спрашивал он, бурля воодушевлением и водя меня по комнатам, заполненным цветами.

– По-моему, все очень красиво, ты в самом деле все прекрасно сделал. – Но мои слова не казались ему достаточно превосходными.

– Нет, в самом деле, разве тебе не кажется, что именно таким все и должно быть в этом случае? Признай, что владею искусством аранжировки; во всяком случае, мне самому так кажется.

Я смеялась и хвалила его. Все в самом деле выглядело очаровательно; довольно унылый лондонский дом наполнился яркими красками и радостным предвкушением. Священник и прислужники приехали загодя. В углу гостиной поставили большую серебряную купель и наполнили ее теплой водой (в соответствии с ритуалами православной церкви крещение проходит путем погружения в воду). Рядом с купелью поставили стол, на котором разложили все необходимое. Зажгли высокие восковые свечи. Собрался хор, священник надел облачение. Все было готово.

Небольшая группа приглашенных друзей ждала на площадке. Няня снесла вниз ребенка, завернутого в одеяльца, и передала мне. Все перешли в гостиную. Крестные родители, князь Владимир Голицын и я, заняли места рядом у купели, в руки нам дали свечи. На протяжении почти всей церемонии мне пришлось держать и запеленатого крестника, и свечу. Только во время собственно крещения младенца взял крестный отец, и мои руки отдохнули.

Стоя у купели, я жалела, что не могу увидеть Дмитрия хоть краем глаза. В ранней юности мы с ним часто крестили крестьянских младенцев в селе Ильинское; если мы сами не были крестными, то заменяли на церемонии наших дядю и тетю. Младенцев обычно крестили в коридоре крошечного родильного дома, построенного дядей для крестьянок окрестных деревень. Священник, вечно спешивший в другое место, вел службу быстро, кое-как бормоча слова молитв. В коридоре было душно и пахло сосной; снаружи воздух дрожал от жары, а нас переполняло радостное волнение. Мы с Дмитрием старались не смотреть друг на друга, боясь расхохотаться, но иногда наши взгляды встречались, и мы не выдерживали. Помню, как стою у купели, грубые одеяла царапают мне голые руки, а меня сотрясает в приступе молчаливого, безудержного смеха.

Я была уверена: если бы Дмитрий меня увидел, он тоже вспомнил бы те сцены в больничке в Ильинском. Но Дмитрия в комнате не было, так как по православному обычаю родители не могут присутствовать на крещении своих детей; может быть, это и к лучшему.

Самый мучительный момент церемонии наступил, когда священник, распеленав младенца, взял опытными руками извивающееся тельце, накрыл ладонью ротик, носик и уши моего племянника и трижды окунул его в купель с головой. У меня за спиной послышались сдавленные возгласы. Ребенка, вопящего от возмущения и удивления, – к голове прилипли темные волосики, с него текла вода – закутали в одеяло; возмущенная няня насухо вытерла его у меня на руках. Думаю, ей не слишком понравился православный обряд. Когда ребенка вытерли, на него надели распашонку, подгузник, а сверху – кружевную, расшитую крестильную рубашку. К тому времени его личико стало багровым от крика.

После окончания церемонии встревоженная няня унесла Павлика в крестильной рубашке, одеяле и всем остальном наверх, а гости выпили шампанского за его здоровье. Через несколько дней Одри настолько окрепла, что уже могла поехать за город, и все мы, в том числе Павлик на руках у няни, покинули Лондон в большом лимузине.

В Лондоне, когда Одри еще лежала в постели, и особенно во время нашего пребывания за городом, мы с ней подолгу бывали вместе. Одри буквально светилась, наполняя теплом и светом все вокруг; все близкие включались в волшебный круг ее счастья. Я сидела у нее в ногах и слушала бесконечный рассказ о том, что она пережила; ее рассказы мне не надоедали.

Она радовалась тому, что стала частью природного процесса созидания; она сравнивала себя с весенней землей, которая выпускает к солнцу нежные зеленые побеги. Для нее это и была настоящая жизнь, что-то первобытное, чего не смогла коснуться цивилизация, и она наслаждалась этой простой реальностью. Когда я выходила от нее, мне казалось, что я покидаю зачарованный мир. Хотя с тех пор рамки ее мира значительно расширились и претерпели изменения, я по-прежнему отношусь к ней так же, как тогда. Одри принадлежит к числу тех редких созданий, которые придают окружающей жизни более яркий оттенок.

Дмитрий был счастлив, наконец-то у него появился свой дом. Осознавая важность нового распорядка своей жизни, он уверенно закладывал основы будущего, и я им восхищалась.

Пока я жила у близких, поглощенная их интересами, я могла не думать о себе; но, стоило мне вернуться в Париж, меня снова одолевали тяжелые мысли. «Китмир» умирал медленной смертью у меня на глазах, и я ничего не могла с этим поделать, только наблюдать за его судорогами. Меня окружали трудности и осложнения.

Иногда мне казалось, будто я попала в ловушку, будто судьба запланировала мое уничтожение, давя меня под тяжестью именно тех подробностей существования, которые были для меня наименее важными. В такой обстановке я по-прежнему страдала от невозможности духовного развития. Все силы отнимала борьба за существование, почти не оставляя места ни для чего другого. Мечты о личном счастье я давно оставила и не ждала от жизни никаких подарков; мои мысли были постоянно сосредоточены не на личном будущем, но на будущем моей родины, в которое я когда-нибудь надеялась внести свой вклад, чем-то помочь. Но шли годы, силы мои постепенно таяли; я боялась, что растрачу всю свою энергию напрасно.

В голове роились идеи; замыслы следовали один за другим, но все их приходилось со вздохом откладывать. Наконец, мне предложили план, который казался лучше остальных.

Париж «сошел с ума от духов». Все магазины, большие и маленькие, особенно те, которые были связаны с шитьем и продажей дамских платьев, запускали собственные линии духов, кремов для лица и аксессуаров для макияжа. Я вполне могла бы последовать их примеру! Но, так как парижский рынок был насыщен, начинать дело лучше в Лондоне. Для начала требовалось очень мало денег, а в случае успеха я могла надеяться основать компанию. Со временем можно будет продавать мои духи в Америке; возможно, у меня появится предлог и удобный случай поехать туда лично.

Весной 1928 года я поехала в Лондон, где завязала знакомства в сфере распространения. Благодаря новому замыслу ко мне вернулись силы; я вновь исполнилась уверенностью в себе. Я много времени проводила в конторе парфюмерной фабрики, рассматривая бесконечные ряды стеклянных флаконов. Из каждого по очереди осторожно капали по капле мне на перчатку, на запястье, на меховой воротник, на верхнюю губу. Вскоре я превратилась в живой прибор для дегустации духов; позже я уже не могла отличить один запах от другого. Но такое занятие очень меня привлекало. Духи чем-то напоминали музыку: и там и там существовала определенная изначальная гармония, которую можно было украшать и обогащать бесконечными вариациями. Несмотря на трудность выбора, я все же остановилась на двух разных ароматах, которым дала название. Выбрали также форму флаконов, этикеток и упаковки. Когда образцы были готовы, я взяла их с собой в Лондон; фирма, к которой я обращалась ранее, выразила свое одобрение; ее представители были настроены весьма оптимистично. Перспективы казались такими радужными, что я решила провести часть лета в Лондоне, чтобы находиться ближе к событиям. В каком-то смысле я с радостью на время покинула Париж, пусть даже пришлось уехать из домика в Булони. Париж был сценой проигранной битвы. Незадолго до того мне пришлось расстаться со старым дворецким Карпом, который много лет был центром моего дома, и Булонь еще была полна грустных воспоминаний. В Лондоне я сняла две комнатки в большой квартире, которая располагалась в старомодном многоквартирном доме. Там предоставляли гостиничное обслуживание, поэтому места для моей горничной не было, но тогда что-то лучше было мне не по карману, а о «Ритце» не могло быть и речи. Мои окна выходили на грязную стену соседнего дома и крышу с закопченными трубами. Чтобы причесаться, приходилось садиться на кровать, занимавшую почти все пространство комнаты; я не могла ни развесить свою одежду, ни как-то украсить комнату, сделав ее светлее.

Выпуск духов, который начинался так многообещающе, начал буксовать, что сбивало меня с толку. Неожиданно возникали трудности, которые приходилось разрешать, и вскоре я поняла, что за короткий срок мало что удастся сделать.

Не думаю, что когда-нибудь я чувствовала себя более одинокой, чем в той лондонской квартирке. В Париже я жила одна, но находилась в благоприятной атмосфере, в обстановке, созданной мною самой. В Лондоне у меня не было ничего своего; более того, мне показалось, что я снова вот-вот лишусь тех немногочисленных удобств, которые приобрела годами тяжелой работы. Меня не покидало чувство, что я неудачница. Все, к чему я прикасалась, в конце концов обращалось в пыль. За что бы я ни бралась, ничего не получалось. Не имея подходящих орудий, я не могла в одиночку сражаться против всего нового мира.

Я сохранила в памяти одно небольшое происшествие, характерное для того периода. Два или три раза за лето я на несколько дней ездила в Париж, всегда одна. Однажды я вернулась в Лондон в воскресенье вечером, поздним поездом. Я с большим трудом нашла носильщика на вокзале. Таксист довез меня до дома, поставил мои чемоданы у порога и уехал. Было уже поздно, и я не ожидала, что кто-то из слуг не спит. Я открыла дверь своим ключом, внесла чемоданы в холл, а затем по одному перетащила их наверх, к себе в комнаты. В квартире, когда я вошла, было темно и сыро, как в могиле.

Хотя меня одолевали мрачные мысли, мне никого не хотелось видеть; я избегала друзей и знакомых, предпочитая день за днем проводить в полном уединении. Писать я даже не думала. В самом деле тогда я переживала самые черные часы моей жизни.

Постепенно из хаоса мыслей возникло и сформировалось нечто новое. Я уже не сомневалась в том, что потерпела неудачу, тягостную неудачу. То, к чему я стремилась, выходило далеко за пределы моего ограниченного опыта. Почему не взглянуть правде в глаза? Почему не добраться до причины моих трудностей и не начать снова с самого начала? Так как в Европе я испробовала все возможное и не добилась успеха, надо ехать в другое место. Я давно думала об Америке, там я могла бы учиться. Я буду не единственной представительницей моего класса, которая в Америке начинает жизнь заново; так поступали многие до меня и поступают сейчас.

Чем больше я думала, тем правильнее мне казался мой замысел. Я должна поехать в Америку. Правда, у меня имелось одно серьезное препятствие: отсутствие денег. Как и когда мне ехать, я не знала; но я должна была ехать и не могла думать ни о чем другом.

В августе или сентябре, во время очередной поездки в Париж, я случайно встретила одну из моих американских приятельниц. За чаем она вскользь предложила мне осенью приехать в Америку и навестить ее. В обычной обстановке я не воспользовалась бы ее предложением из одной лишь деликатности, но в том случае отбросила угрызения совести и согласилась. Вскоре она прислала мне официальное приглашение. Мне дали то, что я больше всего хотела. Все обдумав, я решила, что поеду в Америку в октябре или ноябре на два-три месяца. Возьму с собой рукопись и образчики духов. Хотя на плечи мне по-прежнему давил груз забот, у меня появился луч новой надежды.

Уехать из Европы оказалось труднее, чем мне представлялось; вмешалось несколько серьезных дел, из-за которых пришлось по меньшей мере дважды откладывать день отъезда.

В 1918 году советская власть конфисковала дом моего отца в Царском Селе; в нем устроили музей. Сразу после конфискации оттуда растащили все, не имевшее прямой исторической ценности, например, столовое серебро, фарфор, меха и личные вещи. Некоторые из них даже попали в Америку и появились в каталоге одной из нью-йоркских галерей. Коллекции же антикварной мебели, картин, серебра, стекла и фарфора ряд лет оставались нетронутыми. В начале 1928 года мачеху предупредили, что Советы продали коллекции группе французских и английских торговцев произведениями искусства; ей сказали, как и когда их будут перевозить; назвали даже количество ящиков, в которых упаковали коллекции. Вооружившись полученными сведениями, она поехала в Англию, нашла корабль, нашла ящики и наложила на них судебный запрет. Затем она подала в суд на тех, кто покупал коллекции. Вопрос представлял для мачехи не только личный интерес. Хотя было известно, что Советы продавали за границу отдельные предметы как из частных, так и из государственных коллекций, в первый раз коллекции продали целиком. Княгиня Палей надеялась создать прецедент, по которому подобные сделки стали бы невозможными. Как и многое, что она делала прежде, она действовала отважно, не жалея сил и денег, которых у нее было не так много. Процесс должен был начаться осенью, и, поскольку я обещала стать свидетельницей с ее стороны, я не могла уехать, пока все не закончится. После нескольких отсрочек процесс наконец начался в ноябре, но присутствовать на нем мне не довелось. Когда я отправилась к ней, на побережье Англии и Франции разразился такой шторм, что суда несколько дней не ходили по Ла-Маншу, в те самые дни, когда мое присутствие требовалось в Лондоне.

Вопреки всем нашим надеждам, процесс княгиня Палей проиграла; она подала апелляцию и снова проиграла. Она была страшно разочарована и понесла тяжелый финансовый ущерб. Впоследствии Советы наводнили зарубежные рынки историческими и иными сокровищами – как отдельными предметами, так и целыми коллекциями, которые конфисковали у владельцев под тем предлогом, что они составляют государственное историческое наследие.

Той же осенью до Парижа начали доходить тревожные вести о состоянии здоровья вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Николая II, которая последние несколько лет жила в Дании. Ей было уже за восемьдесят; до тех пор она держалась замечательно. Крепкое здоровье внезапно изменило ей, и на протяжении последних недель она несколько раз находилась на грани смерти. На случай ее кончины мне необходимо было находиться в Европе, чтобы успеть на похороны. В какое-то время ей стало лучше настолько, что я назначила день своего отъезда, но улучшение оказалось недолгим. 13 октября она скончалась; через два дня я поехала в Данию.

Когда я прибыла в Копенгаген, гроб с останками императрицы уже перевезли с ее маленькой виллы в Видов-ре, где она умерла, в русскую православную церковь в городе. Чтобы все, кто хотел, успели приехать, императрицу хоронили почти через неделю после смерти, а до того в церкви дважды в день проводили службы. В день моего прибытия я побывала и на утрене, и на вечерне.

Гроб императрицы, такой маленький, что, казалось, предназначен для ребенка, стоял на небольшом возвышении. Он был накрыт российским флагом и штандартом бывшего императорского военно-морского флота. Не было ни почетного караула, ни корон, ни гербов, указывавших на титулы и звания; все приготовления отличались крайней простотой. Церковь, однако, была так заполнена цветами, как будто ее украшали к свадьбе. Помоста, на котором стоял гроб, не было видно из-под цветов; их было так много, что они лежали на полу и образовали огромное разноцветное пятно. Венки висели на стенах, на подоконниках лежали букеты.

В церкви собрались многие придворные покойной императрицы. Кто-то входил в ее свиту, с кем-то она занималась благотворительностью и общественной работой. Теперь они, печальные люди с усталыми, серыми лицами, съехались со всей Европы на похороны своей императрицы, последней коронованной главы династии Романовых.

Похороны прошли на следующий день после моего приезда. Рано утром того дня из Биаррица приехал Дмитрий. Церемония началась с отпевания, на котором присутствовали только русские; позже приехали датская королевская семья, король Норвегии, кронпринц Швеции, герцог Йоркский – последние двое представляли своих монархов – и ряд делегаций. Русская православная церковь снова стала местом блестящего собрания, ее заполнили люди в парадной форме. Мужчины надели русские ордена и медали, княгини – алую ленту ордена Святой Екатерины, жалованного им царем. За десять лет изгнания мы в первый (и последний) раз присутствовали на церемонии, которая живо напомнила нам прошлое. Больше наши награды и ордена надевать не придется.

Похороны монархов в России проходили пышно; церемония требовала присутствия почетного караула, состоящего из придворных и военных высших чинов, офицеров и солдат, которые день и ночь стояли в карауле у гроба все время, что тело находилось в церкви, а также во время похорон. В почетный караул императрицы вставали также придворные дамы и фрейлины. Во время церемонии у гроба императрицы Марии Федоровны выстроился датский почетный караул. За ними выстроились, пусть и не в форме, русские офицеры, они настояли на том, что отдадут своей государыне последний долг. Они встали парами за датчанами, по обе стороны от гроба. Среди них находились и две последние фрейлины императрицы. Последними стояли два казака, телохранители покойной императрицы, которые последовали за ней в изгнание.

Перед смертью императрица выразила желание, чтобы ее похоронили в Дании лишь на время. Она хотела покоиться в России, рядом со своим мужем, и взяла с дочерей слово: как только позволят обстоятельства, ее останки перевезут. До тех пор ее гроб поместили в саркофаге королевской усыпальницы в соборе Роскилле, милях в двадцати от Копенгагена, где, начиная с X века, хоронили датских королей[6].

Вечером после похорон король и королева Дании дали ужин в честь гостей королевской крови, которые по такому случаю собрались в Копенгагене. В знак почтения не было музыки, а все дамы были в черном. Все гости, и дамы, и мужчины, – при орденах. Такого сбора я не видела пятнадцать лет. Кто-то из собравшихся совсем не знал других, кто-то не встречался с довоенных лет. В прошлые годы мы вели примерно одинаковый образ жизни, у нас были схожие интересы; в настоящем они сильно разнились. Для представителей Скандинавских стран почти ничего не изменилось, но для немцев и особенно для нас, русских, изменилось все, и очень сильно. За исключением вежливых фраз, которые произносят люди, давно не видевшие друг друга, нам, казалось, почти не о чем говорить. Я ловила на себе любопытные взгляды. Все знали о моих деловых начинаниях и считали их успешными; вместе с тем многие не одобряли моих статей, которые начали выходить в шведском журнале. Неожиданно для себя я очень оробела, хотя все эти люди принадлежали к совершенно другому периоду моей жизни; не напрасно у нас с ними было общее воспитание. Я прекрасно понимала, почему мои поступки кажутся окружающим странными, хотя они логически вытекали из обстоятельств, вынуждавших меня сделать тот или иной шаг. Впрочем, в глаза все улыбались и стали расспрашивать обо мне Дмитрия только после того, как я ушла.

Я уехала с болью в сердце и со странными смешанными чувствами. Как будто у меня больше не было определенного места в мире, помимо того, что я могла создать себе сама. Я отдалилась от своей родни, однако не могла принадлежать ни к какому классу общества, кроме того, в котором родилась. Поэтому я чувствовала себя очень одинокой и в то же время получила дополнительный импульс к поискам собственного пути.

На обратном пути я провела целый день в Берлине. Чтобы занять время, я поехала в Потсдам, любимую резиденцию германских императоров, и посетила дворцы – некоторые из них я никогда прежде не видела. Потсдам выглядел совершенно пустынным, там почти не было посетителей. Я побеседовала с гидами, которые охотно мне отвечали. В ходе разговора часто упоминали кайзера и его жену, но избегали пошлых комментариев. О них говорили как о ком-то, давно ушедшем в историю. Небо в тот день было затянуто облаками; иногда моросил дождь. Между дождями я гуляла по тихому парку; ноги мои утопали в сырых желтых листьях.

Когда я вернулась в Париж, мне показалось, будто я совершила паломничество в прошлое. Теперь мне предстояло увидеть Новый Свет со всем, что, как я надеялась, он будет для меня означать. Мой отъезд был назначен на восьмое декабря. Я довольно усердно готовилась к поездке и понимала, что придется многим пожертвовать, но в те дни мною владели бесшабашность и страсть к приключениям. Будущее позаботится о себе само! В последний момент мне сообщили, что компания, через которую я распространяла свои духи в Англии, нашла предлог не платить причитающееся мне вознаграждение. По сей день они мне так и не заплатили, и мы по-прежнему ведем тяжбы.

В зимний день мы с моей горничной-француженкой Мари-Луизой покинули Париж. Нас провожали несколько моих друзей. Когда мы добрались до Гавра и поднялись на корабль, уже стемнело. В каюте я нашла телеграммы и цветы от тех, с кем расставалась. Корабль отчалил ночью; рано утром мы зашли в Плимут. Чувствуя себя одинокой и напуганной, я не спала всю ночь и в Плимуте выглянула в иллюминатор на унылое штормовое небо и на злые волны, которые совсем не придали мне храбрости.

В первые два или три дня пути штормило, и я, из-за своей хромоты, не отваживалась выходить из каюты. Я так боялась океана, что забыла даже о морской болезни. Я знала, что по прибытии в карантин меня ждет испытание, которого боятся все европейцы в свою первую поездку в Америку, – то есть встреча с прессой. Много дней я готовила ответы на всевозможные вопросы. Но, когда страшный миг настал и в мою каюту вошли восемь или десять репортеров, оказалось, что они довольно безобидны и симпатичны. Они лишь сделали несколько снимков.

Пока пароход швартовался, я встревоженно разглядывала длинный причал под навесом. День был туманный, и из всего Нью-Йорка я увидела только причал. Меня встретила пригласившая приятельница и отвезла к себе. На следующий день мы уехали на калифорнийское ранчо, где отметили Рождество. Поэтому Нью-Йорк я увидела лишь по возвращении.

Лишь мельком увидев Чикаго, в поезде я всю дорогу не отходила от окна. Я любовалась видами и никак не могла наглядеться. Американские просторы разбередили мои чувства. Я дышала полной грудью, упиваясь свободой, и думала о своей родине. Вот какими были мои первые впечатления от Америки.

В Калифорнии мы провели три недели. Окна выходили на бескрайний Тихий океан и зеленые холмы. Я словно попала на другую планету. Хотя жить на ранчо было приятно, я не находила себе места. В конце января мы вернулись в Нью-Йорк. Собравшись наконец с мыслями, я поняла: несмотря на друзей, мне не удастся проникнуть в нужные мне круги. Стоило мне заговорить о делах, мои собеседники лишь вежливо улыбались. Они не догадывались, а я не говорила, насколько шатко мое положение. В Америке в каком-то смысле оказалось даже труднее, чем в Европе. Я была в гостях, меня развлекали – но не более того.

Оставалась моя рукопись, о которой я вначале помалкивала. Когда я все же призналась друзьям, что пишу мемуары, они посоветовали, прежде чем кому-то ее показывать, перевести с французского на английский. Один человек готов был выполнить перевод за шестьсот долларов, но шестиста долларов у меня не было. Казалось, рушится моя последняя надежда. Кроме того, мне так и не удалось никому показать привезенные с собой образцы духов. Я понимала, что скоро придется возвращаться в Европу и заниматься делами, которые в мое отсутствие еще больше запутались. Я снова потерпела поражение! Ожидания, которые я связывала с Америкой, не оправдались…

Беспокоила меня и нога. Мне было трудно ходить, но из-за многочисленных забот я не думала о ней. Хорошо, что друзья заметили мою хромоту и отвезли к врачам. Тамошние доктора дружно предлагали мне сделать операцию. Смирившись, я решила делать операцию в Нью-Йорке. Помимо всего прочего, операция означала шесть недель передышки. Через несколько дней после того, как приняла решение, я легла в больницу.

Никогда в жизни я не видела столько доброты, сколько оказали мне в те дни в больнице, и потом, во время выздоровления; я не подозревала, что возможно такое великодушие. Мое выздоровление проходило в доме, где исполняли все мои желания.

В начале апреля еще одна моя подруга, которая знала о существовании рукописи, предложила показать ее человеку, говорившему по-французски. У нее были обширные связи, и она все устроила. Рукопись послали редактору, который должен был высказать свое о ней мнение. Но я ни на что не надеялась и не ждала благоприятного отзыва. 18 апреля, накануне дня моего рождения, я получила толстое письмо от того самого редактора. Вскрыв конверт, я увидела, что письмо сопровождается комментариями по отдельным страницам рукописи, но мне не хватило смелости их прочесть; слишком многое было поставлено на карту. Дождавшись, когда моя хозяйка вернется домой, я протянула ей письмо:

– Бетти, прочти, пожалуйста, я просто не могу читать это сама.

Она достала листки из конверта и начала с письма. Я лежала на диване; нога моя была в гипсе. Вскоре она подняла голову и серьезно посмотрела на меня. Сердце у меня упало.

– Знаешь, отзыв великолепный! – воскликнула она. – Слушай.

Она прочла письмо вслух; в нем содержался благоприятный отзыв. Потом мы изучили комментарии; редактор понял все, что я хотела сказать своими воспоминаниями. Еще несколько дней я боялась: вдруг проснусь, и окажется, что все было лишь сном.

Редактор назначил мне встречу. Он настоял, чтобы я продолжала писать, считая, что я без труда найду издателя. Подруга, которая нашла его, занялась всеми деловыми приготовлениями. Мне оставалось лишь одно: писать. Как раз в то время мое выздоровление замедлилось из-за осложнений, вынудивших меня вернуться в постель, где я провела больше месяца. Но я нисколько не была против. Тогда я не думала о проблемах и пребывала в состоянии блаженства. С утра до вечера, а иногда и ночью, я писала. Я работала лихорадочно; руки мои часто дрожали от волнения. Я дошла до военного периода моих воспоминаний, самого важного в моем развитии, и мне хотелось завершить мою «книгу», как назвал сочинение редактор, как можно скорее. Теперь я писала по-русски, поскольку выражать свои мысли на русском языке мне было легче, чем на любом другом.

Я снова начала строить планы. Казалось, первая волна удачи влечет за собой другие. В мае я получила несколько предложений, в том числе от главы крупной компании по пошиву дамской одежды. Он предлагал мне занять пост консультанта по стилю и модельера. С трудностями было покончено! Я решила поехать в Европу, разобраться с делами и вернуться в Америку. Пост даст мне желанную независимость, я смогу влиться в американскую жизнь. Я смогу зарабатывать и одновременно искать издателя для моей книги! Больше я пока ни о чем не думала, довольствуясь тем, что есть.

Моя хозяйка уехала в Европу, а поскольку я еще недостаточно окрепла для путешествия, она оставила мне свою квартиру, где я пробыла до середины июня. Потом, проведя полгода в Америке, я наконец вернулась в Париж. В сентябре мне предстояло выйти на новое место работы в Нью-Йорке. За лето я должна была покончить с делами в Париже и Лондоне.

Шли недели; мне приходилось разрывать связи и вырывать корни, выросшие в Европе; оказалось, что они гораздо многочисленнее и гораздо крепче, чем я ожидала. Я оставляла брата и все, к чему была привязана. Пришлось продать свой домик, отдать вещи на хранение, найти новых хозяев для собак и кошки. Друзья, не знавшие, каково мое положение, всячески отговаривали меня от переезда в Америку; хотя повлиять на мое решение они не могли, их слова тем не менее подрывали мой дух. Вернувшись в Париж, я узнала, что у мачехи рецидив рака. Операцию сочли бесполезной; по всей вероятности, жить ей оставалось несколько месяцев.

Шаг, который я собиралась сделать, был окончательным, но в тот раз я хотя бы представляла себе последствия своего поступка. Я понимала, как сильно рискую: почти в сорок лет я собиралась в корне переменить свою жизнь. Я достаточно повидала Америку и понимала, что моя жизнь там будет совершенно иной, но ничего другого я не желала. Иногда меня охватывал страх. Хватит ли мне выносливости, чтобы все выдержать? Не свидетельствуют ли мои постоянные прошлые неудачи о том, как мало я подготовлена к встрече с голыми фактами? Тем не менее я знала: если не поеду, я потеряю самоуважение.

Поездка была запланирована на начало августа; мне предстояло в Марселе сесть на итальянское судно. Начались расставания. Самым мучительным стало прощание с княгиней Палей. Она оставалась последней ниточкой, которая связывала меня с прошлым поколением, и я знала, что больше никогда ее не увижу. Сама она не догадывалась о тяжести своего состояния и по-прежнему ходила без особого труда, но ее внешний вид говорил сам за себя. Струсив, я не поехала прощаться с ней в Наташином доме в Сен-Клу, где она тогда жила. Мы встретились в кабинете Наташи в модном доме Лелонга в Париже. Сама Наташа, которая обещала присутствовать при встрече, вынуждена была уйти, чтобы мать не заметила слезы, которые она не в силах была сдержать. Мачеха умерла в начале ноября 1929 года. Хотя она все эти годы мечтала о смерти, когда пришло ее время, она с присущей ей силой отчаянно боролась за жизнь. Шаг за шагом, дюйм за дюймом она сдавала позиции, но уступила лишь в последний момент, когда ее энергия совершенно иссякла.

Когда я уезжала, почти никого из знакомых в Париже не было, провожать меня на вокзал пришли только моя сводная сестра Наташа, ее муж и несколько русских друзей. На сей раз я не позволяла себе никакой роскоши, я ехала без горничной и взяла с собой очень мало багажа. В кармане у меня было триста долларов, все мои деньги, помимо долгов. В руке я несла пишущую машинку. Пойдя на единственную уступку, я взяла с собой русскую гитару. Когда я покидала Париж, на сердце было тяжело от грусти и тревоги, но внешне мне удавалось держаться. Лишь когда я потеряла из виду Наташу, оставшуюся на платформе, и осталась одна в купе, я разрыдалась.

В Марселе мне сообщили, что корабль задерживается, и я обрадовалась отсрочке, благодаря которой провела во Франции еще несколько часов. Только тогда я поняла, как страстно привязана к стране своего изгнания. Но наконец настала пора подниматься на борт. Я увидела, как французский берег исчезает вдали. Кто мог сказать, увижу ли я его снова?

В пути я усердно трудилась за пишущей машинкой, она стала моим единственным спасением и прибежищем. Однажды вечером, когда я стояла у иллюминатора своей каюты и смотрела на заходящее солнце, мимо нас прошел другой корабль; он находился так близко, что я различала фигуры на палубе. Мне вдруг безумно захотелось прыгнуть за борт и подплыть к нему. Он увезет меня назад, в Европу!

Это маленькое происшествие снова привело меня в чувство. Я внушала себе, что струсила, что я не имею права ни оглядываться назад, ни напрасно тратить силы на тщетные сожаления. Я собираюсь построить для себя новое будущее. На сей раз я должна добиться успеха.

Примечания

1

Романова М.П. Воспоминания великой княжны. М.: Центрполиграф, 2023.

2

См. статьи в L’lllustration, написанные П. Жильяром, швейцарским наставником царевича, а также написанную им книгу. Позднейшие подробности известны благодаря официальному следствию, которое вел судья по фамилии Соколов. Он опубликовал результаты следствия в книге, которую перевели на французский язык. (Примеч. авт.)

3

Полно, полно, милочка, не надо плакать; все в жизни как-то образуется (фр.)

4

До скорого свидания (фр.).

5

Жизнерадостность (фр.).

6

В 2006 г. гроб с останками императрицы был перевезен в Санкт-Петербург и захоронен в соборе Святых Петра и Павла Петропавловской крепости рядом с могилой ее мужа Александра III.

Content

Мария Романова
Великая княжна в изгнании. Рассказ о пережитом кузины Николая II

Введение

Часть первая Как во сне

Глава I Убежище в Румынии

Глава II Новости о Дмитрии

Глава III Придворная интерлюдия

Глава IV Два удара молнии

Глава V Парижские воспоминания

Глава VI Париж до и после

Глава VII Воссоединение в Лондоне

Глава VIII Драгоценности и проза жизни

Глава IX Домашние хлопоты

Глава X Эмигранты императорской крови

Глава XI «Враги народа»

Глава XII Образ мыслей изгнанницы

Глава XIII Мать и сын

Часть вторая Ложный рассвет

Глава XIV Рождение «Китмира»

Глава XV Шанель как она есть

Глава XVI Мой обычный день

Глава XVII Принципы коммерции

Глава XVIII Биарриц после войны

Глава XIX Семейный кризис

Часть третья Новый день

Глава XX Старая Россия и новые русские

Глава XXI Свадьба в семье

Глава XXII Загородная идиллия

Глава XXIII Развитие эмигранта

Глава XXIV В Америку с гитарой

Примечания