В ответе за всё

Александр «Котобус» Горбов

Сборник рассказов / Современная проза, Фантастика, Фэнтези

18 рублей

— Убирайся!

Дашка швырнула тарелку через всю каюту.

— Скотина!

Стас увернулся от брошенной плошки. Пластиковая тарель стукнулась о переборку и сползла на пол. С точки зрения Дашки, небьющаяся посуда была существенным недостатком: скандалы выходили вялые, невнятные и без огонька.

— Перестань, — Стас попытался приблизиться, но чуть не получил в лоб кружкой, — нас вся станция слышит.

— И пусть слышит! Пусть все знают, с каким идиотом я живу. Дальний космос! Кому он нужен, а? Собрался он лететь, записался он в экспедицию. Козел! Вот иди и целуйся со своей экспедицией. А я себе нормального найду…

Стас не выдержал. Внутри бурлила обида на Дашку, а ругаться и кричать, как она, была противно. В пекло эту истеричку! Он развернулся и вышел из каюты.

Этот скандал был последний - пообещал Стас себе. Зашел в кабину нуль-транспорта и не глядя набрал код станции на Луне. Хватит! Пора расстаться с Дашкой, и больше не слушать постоянных претензий. Свет на мгновение погас, и мужчина привычно зажмурился, вглядываясь в цветные вспышки под веками.

— Транспортировка окончена, - объявил женский голос, зажегся свет, и открылись створки шлюза.

Всё еще в расстроенных чувствах Стас двинулся по коридору, на ходу подбирая слова на случай, если Дашка остынет и позвонит. Нет, ни в коем случае не мириться. Это будет худшее, что он может сделать. Кстати, а почему горит только дежурное освещение? Что-то случилось?

Стас вошел в главный холл станции. Странно… Кто-то сделал перестановку? И где все?

— Караульный!

Дежурный компьютер отозвался непривычным тонким голосом:

— Добрый день, человек. Вас приветствует станция “Мимас-2”.

— Мимас? Какой еще Мимас? Где Луна?

— Вас приветствует “Мимас-2”, - с нажимом повторил компьютер, - Станция расположена на спутнике Сатурна Мимасе, предназначена для мониторинга больших колец и облаков Сатурна. Находится на консервации последние сто пятьдесят восемь дней.

— Ёшкин кот!

Стас развернулся и пошел обратно к транспортной кабине. Вот балбес, умудрился ошибиться с кодом станции. Давно с ним такого не случалось.

На этот раз код он ввел внимательно смотря на табло. Будет позором ошибиться второй раз подряд. Не дожидаясь, пока начнется телепортация, Стас закрыл глаза и вздохнул. Надо было забрать вещи, но сделать это так, чтобы не встречаться с Дашкой.

Резкий писк заставил его отложить грустные мысли в сторону.

— Внимание! — голос дежурного компьютера звучал осуждающе, — Станция находится на консервации. В связи с этим, транспортные услуги предоставляются только на платной основе.

— В смысле? — Стас растерялся. За всю его бытность в космосе плата за телепортацию не взималась. Он даже представить такого не мог, полагая, что это естественный ход вещей.

— Стоимость телепортации со станции “Мимас-2” составляет восемнадцать рублей. Для подтверждения оплаты приложите вашу универсальную карту к устройству оплаты.

Стас нашел взглядом черный кружок считывателя и поднес к нему синий прямоугольничек карты.

— Проведение транзакции, подождите.

С минуту на табло мигала желтая полоска, а затем сменилась на красную, одновременно загудев маленькой сиреной.

— В приеме платежа отказано.

— Как это отказано? Алё!

— Недостаточно средств на проведение платежа, — казалось, дежурный компьютер довольно хрюкнул.

— Черную дыру мне за шкирку! — Стас хлопнул себя по лбу. Он, и правда, потратил вчера всё, что было, на очередной заказ с Земли. А следующая зарплата должна была прийти через неделю.

— А можно в кредит?

— Данная услуга станцией не предоставляется.

— Я, честное слово, верну. Сразу, как прибуду на Лунную базу, так и переведу. Займу и тот час расплачусь.

— Услуга не предоставляется.

— И что мне теперь, сидеть здесь до посинения?

Компьютер не ответил.

— А если я умру с голоду? Станция возьмет на себя ответственность за это? Как насчет первого закона?

Молчание продлилось с минуту, но дежурный всё-таки ответил:

— Начат процесс частичной расконсервации станции. Все необходимые условия для вас будут созданы. До тех пор, пока вы не покинете станцию или не нарушите стандартные правила. В последнем случае станция снимает с себя всякую ответственность за вашу жизнь.

— И что мне делать тут? Сидеть и ждать, когда я смогу расплатиться?

Дежурный не ответил. Но в коридоре зажглось обычное освещение, и поплыл запах земли после дождя от запущенного восстановителя атмосферы.

Стас угрюмо побрел в столовую, взял тарелку выданную синтезатором, и мрачно стал жевать, не замечая вкуса. Спорить с дежурным было бесполезно, он отлично знал это по собственному опыту. Но и сидеть тут, как минимум неделю, желания не было совершенно. Впрочем, можно для начала выспаться, а затем придумывать выход на свежую голову.

— Дежурный! Какую каюту я могу занять?

— На ваш выбор.

Не мудрствуя лукаво, Стас занял первую с правой стороны. Скинул штаны и только собирался лечь, как увидел блестящий маленький кругляшок в углу комнаты. Это оказалась монетка, целых два рубля с орлом на реверсе.

Стас крутил находку в пальцах, и непрошеная мысль стучалась с черного хода.

— Черную дыру тебе в карман!

Не одеваясь, Стас принялся обыскивать каюту. Через полчаса его добычей стали: билет на концерт классической музыки за прошлый год, леденец без обертки, один тапок в цветочек, засохший надкусанный бутерброд и книга “Истории звездной дороги” в мягком переплете. А кроме этого одиннадцать рублей — три двухрублевые монетки и пять однорублевых кругляшей.

— Кажется, я на полпути домой.

Так и забыв про штаны, Стас ринулся в другие каюты. В двух следующих не нашлось ничего интересного. А затем в коридоре его окликнул голос Дежурного.

— С вами всё в порядке?

— Да-да, всё отлично.

— Для чего вы меняете каюты?

— Не могу заснуть, ищу удобную кровать. Есть возражения?

Компьютер не смог найти аргументов и, хрюкнув динамиком, замолчал.

Увы, найти в остальных спальнях удалось только второй тапок, журнал “Кройка и шитьё скафандров из подручных средств”, фотографию седой женщины в красной шляпе и две монетки по пятьдесят копеек.

Разочарованный, Стас пошел в столовую и налил себе кофе. Дальняя стена большого зала оказалась панорамным иллюминатором. Дежурный не стал возражать, когда Стас открыл ставни. Там, снаружи, плыл величественный громадный Сатурн в окружении сияющих колец. Пленник компьютера долго сидел, пил плохой кофе и любовался видом. И про себя даже решил, что такое зрелище стоило сегодняшних приключений.

Наливая очередную кружку кофе, Стас обратил внимание на стену рядом с автоматом. Какой-то весельчак соорудил там модель системы Сатурна. В центре тарелка, приклеенная к стене, изображала планету. Вокруг фломастером были нарисованы кольца, а спутники были сделаны из разной мелкой ерунды. Около каждого крупного объекта были написаны физические параметры и орбита. Разглядывая мелкие надписи, Стас перебирался от одной луны к другой, пока радостно не закудахтал над Япетом. Этот спутник на стене изображала рублевая монетка. Но вот оторвать приклеенный кружок металла оказалось не просто.

— Что вы делаете! Немедленно прекратите портить имущество базы!

Дежурный заверещал неприятным визжащим фальцетом. Стас обернулся и пошел к шкафу со столовыми приборами за ножом.

— Немедленно прекратите! Или я сниму вас с довольствия! — дежурный, кажется, начал впадать в истерику.

— Я ничего не порчу, — копаясь в ящиках, пробурчал Стас, — наоборот, я делаю уборку помещения. Или это художество на стене имеет инвентарный номер? Если так, я немедленно перестану.

Нож, наконец-то, нашелся, и Стас вернулся к стене.

— Ну, так что? Эта художественная инсталляция есть в списке учитываемого имущества?

Дежурный не ответил.

— Ну и чудно.

Сковырнув монету, Стас пошел обратно в каюту.

— Эй! — компьютер вдруг ожил, — а закончить уборку?

— Я устал. Мне срочно требуется отдых, — буркнул Стас и закрылся в своей каюте.

Пересчитал мелочь. Тринадцать рублей. Расстроенный, решил лечь спать. Когда перекладывал штаны с кровати, нащупал в кармане что-то круглое. Пятачок! Откуда он взялся? Не важно!

Стас бросился к транспортной кабине.

— Вот! Ровно восемнадцать рублей! Давай, железяка, отправляй меня домой.

Где-то в глубинах станции заворочался кремниевый мозг, переваривая неожиданный поворот событий.

— Транспортная кабина не оборудована монетоприемником. Для оплаты приложите вашу универсальную карту к считывателю.

— Зараза!

Стас стукнул кулаком в переборку. И рухнул на пол как подкошенный.

— Человек, немедленно встаньте.

Ответа не последовало.

— Человек, что с вами?

Подождав минуту и не услышав ответа, Дежурный включил сирену.

— Человек находится в опасности. Внимание, человек в опасности. Вызываю медицинскую бригаду.

Медиков не пришлось долго ждать. Ребята в белых халатах выпрыгнули из транспортной кабины и накинулись на больного.

— Пульс есть.

— Дыхание в норме.

— Эвакуируем.

Стаса переложили на носилки и внесли в транспортную кабину. В последний момент больной приоткрыл один глаз и показал выставленный средний палец в сторону зрачка камеры за смыкающимися дверями кабины.

Стас выбрался из медицинского блока станции “Юпитер-3” за полчаса. Посмеялся над своими глупым положением вместе с медиками, обещал угостить их пивом и отправился на заждавшуюся его Лунную базу. Уже в коридоре к транспортному узлу тревожно звякнул коммуникатор. На экране горела надпись: “Выставлен счет за посещение базы Мимас-2 в размере 18 рублей. Дежурный номер 517”. Последнее слово осталось за компьютером.

Башня Водолея

«Мальчик стоит на башне. Тяжелый гривастый шлем, слишком большой для него, сполз на затылок. Взрослая, не по размеру кольчуга, обвисла складками. Копьё в два его роста, не по руке, прислонено к выщербленным каменным зубцам. У ног стоит не уместный здесь глиняный кувшин для воды с высоким горлом. Серые, как штормовое море, глаза напряженно вглядываются в колышущиеся тени у подножия башни.

Смешной, нелепый мальчик стоит на башне.»

Кнопки звонка рядом с дверью не нашлось. Впрочем, дверь больше походила на металлическую нашлепку на стене. Ни глазка, ни ручки. Даже петли были спрятаны где-то внутри. Только крестообразная замочная скважина безразлично дышала теплым сквозняком в центре. Можно было подумать, что здесь какая-нибудь щитовая, а не жилая квартира, если бы не цифры «177», криво накарябанные рядом на стене.

Замявшись на мгновение, Ленка осторожно постучала согнутыми пальцами. Металл оказался холодный, почти ледяной. А звук вышел еле слышный, словно дверь с той стороны была обита толстым войлоком. Вздохнув, она постучала сильней. Результат вышел прежний. Безотчетная злость на хозяев, запершихся где-то внутри, накатила на девушку. Поставили дурацкую дверь, звонок поленились сделать, а постучать, вообще не получается! И заколотила кулаками по обжигающе холодной железяке.

Реакции не было. За дверью царила гробовая тишина. Только отбитые руки жаловались на нервную хозяйку. Подождав еще пару минут, Ленка развернулась и пошла к лифту.

Кнопка из пожелтевшего пластика сочувственно зажглась изнутри теплым светом. Внутри шахты загудела пришедшая в движение кабина.

— Ты чего стучишь, как сумасшедшая?

Голос за спиной напугал Ленку до слабости в коленках. Медленно обернувшись, в полумраке подъезда она увидела распахнутую дверь и мужскую фигуру в проеме.

— Так ведь на слышно же ничего.

— Кому? Тебе? Я и с первого раза услышал. Чего хотела, девочка-дятел?

— Сам ты… — Уже собравшись обидеться на такое хамское поведение, Ленка вспомнила, зачем пришла, и возмущенный возглас угас сам собой, — Меня Ольга прислала. Вернее не прислала, а сказала, что тут помогут. Ты Аквариус?

— Не похож?

Двери лифта открылись за её спиной. Бледный липкий свет ножом рассеял полумрак. Фигура собеседника обрела плоть. Потертые джинсы, линялая футболка болотного цвета, короткие волосы торчат ёжиком. Серые глаза с бездонной глубиной штормового моря.

— Заходи, посмотрим, что там у тебя.

Парень пропустил её вперед. Сделав пару шагов по темному коридору, Ленка услышала, как с тяжелым лязгом закрылась дверь. Волной накатил страх.

— Пять шагов вперед и направо. Кофе варить умеешь?

— Ага.

Повернувшись, как просили, направо, Ленка натолкнулась на тяжелую занавесь. Дернувшись от неожиданности, она отбросила её от себя, и в глаза ударил свет.

Это оказалась огромная кухня. С плитой и деревянными полочками в одном углу, и коврами, устилавшими всё остальное пространство.

— Значит, сейчас и проверим. Вон там турка. Кофе в железной банке. Сахар на нижней полке.

Выдав указания, Аквариус выставил на середину комнаты высокую табуретку и уселся на неё верхом. С вялым интересом поглядывал на Ленку, колдующую над туркой. Тёр правую щеку с бледной полоской едва различимого шрама, змеящегося от глаза к подбородку.

Со странной настороженностью Аквариус взял из её рук маленькую чашечку. Повел носом над пенной верхушкой. Осторожно пригубил, закрыв глаза. Медленно, с видимым удовольствием, мелкими глотками принялся пить.

Ленка села на ковре около стены и принялась ждать.

— Никогда не получается варить кофе самому себе. Не любит он меня.

Худые пальцы принялись вращать опустевшую чашку.

— Итак, птица, что у тебя стряслось?

— Меня кошмары мучают.

— Пей валерьянку.

— Они настоящие! Честно! – Ленка сорвалась на крик, - оно следы оставляет, вот!

Девушка судорожно начала дергать блузку, заправленную за пояс брюк. Аквариус кисло скривился. Но стоило оголиться её животу, как выражение сменилось на хищную маску. Спрыгнув с табуретки, он в одно движение оказался около Ленки. Упал на колени и чуть не уткнулся лицом в красные полосы, жирными змеями перечеркнувшие кожу девушки.

Аккуратно, словно боясь спугнуть, провел пальцами по странным следам. Шумно втянул воздух носом, будто принюхиваясь. Легко помял кожу, наблюдая, как меняется краснота. Заглянул в глаза, наклонив голову набок.

— Что тебе снится, птица?

Взгляд серых глаз накатывает как океанская волна, топит тяжелой лапой, заставляя вспомнить.

«Мокрый липкий туман колышется серыми пузырями. Болотная топь чавкает под ногами мерзкой грязью. Гнилостная вонь плывет удушливыми волнами. И где-то далеко в сером мраке воет и мерзко хрустит.

Ты идешь по этому гиблому месту. И с каждым шагом накатывает ощущение, что рядом кто-то есть. Огромный. Чудовищно старый. И ужасно голодный. В вечной жажде живой плоти. И Этот смотрит в спину тяжелым взглядом. Облизывает безгубую пасть раздвоенным языком. Не торопится, растягивая сладкий миг охоты.

Черные узкие тени мелькают в тумане. Свиваются кольцами. Окружают тебя. Охотничьей стаей загоняют на низкий холм, поросший острой как ножи травой. Кружат, расплескивая темную болотную жижу лоснящимися телами. Извиваются змеями, поднимаясь над водой.

И ты кричишь, когда бугрящиеся уродливыми наростами щупальца? змеи? плети? бросаются из тумана. Оплетают тебя. Рвут кожу обжигающими прикосновениями. Душат объятиями удава.»

— Нет! Нет! Не надо!

— Тихо, птичка, тихо.

Аквариус обхватил бьющуюся Ленку.

— Всё кончилось. Его больше нет. Оно не придет.

Подул в лицо девушки тонкой струйкой. Ленка последний раз вздрогнула и затихла в руках Аквариуса.

Бережно, как стеклянную куклу, Аквариус поднял её и на руках отнес в соседнюю комнату. Уложил на низкий диванчик. Укрыл пледом. Поправил упавшие на лицо волосы цвета темного мёда.

Постоял над девушкой минуту, другую. Раскрытой ладонью провел над ней широкую дугу и вернулся на кухню.

«Мальчик стоит на башне. Тревожная непроглядная ночь колышется вокруг бархатным плащом. Камни старой кладки остывают, холодя ступни через сандалии. Где-то позади, в городе, изредка слышатся крики и звон оружия. Враги уже в городе? Или это вразумляют паникеров? Бежит к воротам резерв? Нет ответа. И до рези в глазах всматривается мальчик в темноту под стенами. Не проглядеть бы!

Липкий, как сироп, страх подкатывает к мальчику. Тогда он достает листок серой бумаги, исписанной с двух сторон, и складывает из него солдатика. С каждым часом подступающей ночи растет маленькое воинство на шершавом камне в бойнице. Гордые воины не в силах сразить врагов, подступающих к городу, но встают стеной против ужаса, берущего в кольцо маленького полководца.

Мальчик, бледный от страха, стоит на башне.»

Ленка очнулась впервые за многие дни со спокойным сердцем. Не было привычного ужаса преследующего из сна как гончая. Не кололи ядовитыми иглами следы на коже, оставленные ночными тварями. Спокойствие плескалось в сердце теплыми волнами. Завернувшись в плед, как в тогу, Ленка нырнула в темный коридор и на ощупь добралась до кухни.

В центре на ковре, поджав ноги под себя, сидел Аквариус. Густые клубы табачного дыма плавали вокруг него, громоздясь призрачными замками, а в пепельнице у правого колена высилась гора бычков. Перед ним в беспорядке валялись тонкие кисточки, ножницы и пара узких коротких ножей, обрезки бумаги, баночки с краской. Глаза Ленкиного спасителя покраснели, темные круги легли под веками.

— Сваришь кофе?

— Ага.

Пока Ленка хлопотала у плиты, он снова закурил. Хрипло закашлялся от первой затяжки, но с упорством продолжал вдыхать горький дым.

— Я долго спала?

— Не слишком. Спасибо.

Кофе Аквариус выпил одним глотком.

— Вот, держи.

В подставленную ладонь лег бумажный рыцарь. Мастерски раскрашенный акварелью. Маленький, не больше мизинца, он сжимал копье, сделанное из зубочистки. На поясе висел ятаган без ножен из половинки лезвия бритвы. Гребень на шлеме воинственно топорщился.

— Поставишь около кровати. Кошмаров больше не будет.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Пойдем, провожу. Мне надо поспать.

Дверь за Ленкиной спиной тяжело захлопнулась. Ей стало немного обидно, и в тоже время радостно. Обещанное избавление от кошмаров распахивало за спиной белые, как первый снег, крылья. Не дожидаясь лифта, она вприпрыжку побежала вниз по лестнице.

«Это было давно. Нет, стой, это было совсем недавно. Вот, буквально вчера... Как это вчера? Здесь, на башне, ты стоишь уже много лет! И ответ теряется, утекает смеющейся водой из кувшина. Но ты знаешь точно - это было.

Ты шел по Веселой улице, мимо шумящего базара. Сгибаясь под тяжестью кувшина, полного ледяной воды. Лишь на минуту ты остановился передохнуть. И увидел его.

Посреди улицы стоял воин из городской стражи. Рукав кольчуги порван, голову опутывает наскоро перевязанный бинт, вспухший на ухе кровавым пятном, а в глазах пылает бешенство пополам с отчаянием.

— Граждане! Враг у ворот! К оружию, братья!

Но ни один из прохожих не обращает на воина внимания. Словно не видя, огибает его толпа, слепо смотря сквозь него. И слезы отчаяния катятся по обветренным смуглым щекам.

В тот момент, когда вы встречаетесь взглядами, порыв ветра будто хлопает огромной ладонью по улице. Воин подскакивает к тебе и до боли сжимает твоё плечо.

— Не видят! Никто не видит! А ты, ты же слышишь меня? Да, мальчик?

Ты непонимающе смотришь на стражника.

— Напали! Внезапно, мы с трудом успели отбить ворота. Нужно срочно поднять ополчение. А они не слышат! Ни один. У нас не хватит людей. Это какое-то колдовство. Нужно время, колдовство не будет действовать долго. Надо продержаться, не дать им занять башни. Тогда мы устоим. Помоги нам! Ты же видишь, на тебя не действует эта дрянь.

Он тянет тебя по кривым переулкам в сторону городских стен. Вы идете, раздвигая толпу как горячий нож. Теперь ты видишь, это точно колдовство - люди обходят вас, отводят глаза, словно вас нет. Когда ты пытаешься окликнуть встреченных знакомых, они отворачиваются. Тебе страшно.

— Вот, — хрипит воин, — Башня Водолея. Ты один сможешь удержать её. Смотри. Видишь? Вот этот рычаг. Очень легко опрокинуть любого врага. Главное - не струсить. Справишься?

Ты киваешь, внутренне обмирая от страха. Воин уходит искать в городе, охваченном черной волшбой, тех, кто сможет встать часовыми на другие башни. А ты, смешной мальчик с кувшином, смотришь вниз. И веришь, что не струсишь в нужный момент.»

Жизнь вернулась в привычное русло. Кошмары исчезли, оставив снам только глупую ерунду. Только иногда Ленка вспоминала серую глубину глаз Аквариуса. Странный парень. Она слышала о нем слухи раньше: “Если случилось странное — надо идти к нему. Он поможет. Шарлатан. Просто хороший психолог. Пустышка, напустивший таинственности и пафоса”. Теперь, когда он помог, девушка не знала, что и думать.

С каждым днем воспоминания о пережитом ужасе уходили всё дальше и дальше. Первый дни, ложась спать, Ленка долго разглядывала своего бумажного защитника. Говорила ему “спокойной ночи”. Убирала утром на книжную полку. Но скоро перестала обращать на него внимание — разве может взрослый человек долго верить в подобные глупости?

Лето, властно утвердившись в правах, звало гулять, веселиться и зажигать. Вернувшись однажды поздно вечером и ложась спать в самом лучшем настроении, Ленка обратила внимание на бумажного солдатика. Краски на игрушечном страже расплылись. Ой, это же она сама намочила его утром, опрокинув кружку с водой. Ерунда, это же просто бумажка. Надо завтра его совсем выкинуть — подумала девушка перед тем, как заснуть.

«Чпок! Жидкая грязь обхватывает лодыжки. Туман, пахнущий гнилью, врывается в легкие, заставляя зайтись в тяжелом кашле. А вокруг начинает сладостно стонать трясина, приветствуя жертву.

— Бежим!

Воин в шлеме с гребнем хватает Ленку за руку и тянет куда-то. Девушка, с трудом вырывая босые ноги из склизкого болота, старается не отставать от своего защитника. Набегу замечая, что доспехи на нем порваны, а наконечник копья зазубрен и ржав.

— Сюда!

Двое вбегают на низкий холм, поросший острой, как ножи, травой. А вода вокруг спасительного острова вскипает от темных щупалец.

— Передай ему: я выполняю свой долг до конца! — кричит раненый рыцарь.

Воин отталкивает Ленку назад и, выставив копье, бежит на поднимающуюся из воды тушу, сотканную из тьмы. Он трижды успевает ударить копьем, прежде чем его комкают и разрывают щупальца... »

Ленка очнулась рывком, заходясь в беззвучном крике. Бумажный солдатик лежал на тумбочке. Растерзанный на кусочки, с еще тлеющими краями. Девушка зарыдала.

Она бросилась по чуть не забытому адресу. Дверь с замочной скважиной в центре была всё так же холодна. И на этот раз безответна. Устав колотить, Ленка уселась на корточки рядом с ней и обхватила голову руками. Она дождется, обязательно. Больше идти за помощью было некуда.

Минуты падали, как вытекающая из треснувшего кувшина вода. И с ними покидала девушку надежда. Может он уехал? Что же делать тогда? Куда идти? Кто ей поверит?

Двери лифта с грохотом открылись. Ленка вскинула голову в радостной надежде. Но на площадку вышла незнакомая женщина с набитыми, как мешки кочевника, пакетами. Она с подозрением покосилась на Ленку и пошла к дальней двери. Долго гремела ключами, то и дело оборачиваясь и кидая в сторону девушки тяжелые взгляды. Но, в конце концов, скрылась в своей квартире, пробурчав напоследок что-то о наркоманах и сидящих в подъезде, в то время, когда надо работать. Но Ленке было всё равно. Пусть тысяча тёток хоть орет, она всё равно будет ждать.

— Птичка, ты?

Аквариус появился на лестнице бесшумно, как огромный кот. Она бросилась к нему. Прижалась к груди и разрыдалась который раз за день.

— Ну, ну.

Он, видимо, не ожидавший такого, неловко погладил её по голове.

— Пойдем, тут не лучшее место для слёз. Сейчас ты мне всё расскажешь.

Снова она была на той же кухне. Аквариус не стал утешать её, а приказным тоном сказал сварить кофе. И всё время, пока она стояла у плиты, сверлил тонкую спину взглядом.

— Так, значит.

Выслушав девушку, Аквариус поджал губы.

— Мне надо подумать. Всё гораздо серьезнее.

Он встал, прошелся из угла в угол. И вышел из кухни.

Вернулся Аквариус не скоро, неся в руках толстую книгу.

— Держи. Полистай пока и не мешай мне.

Ленка устроила в углу гнездо из подушек и открыла тяжелый том. Это оказался альбом: на белой глянцевой бумаге были только фотографии, без единой подписи или номера. И на каждой была вода. Ручьи, лужи, реки, озера и пруды, пляжи, океанская гладь и бушующее море, капли росы на листьях и дождь идущий стеной. Вода, как натурщица, показывала всю себя, но так и оставалась неразгаданной. И укачивала Ленку, заставляя слипаться глаза. Так что девушка, не просмотрев и половины альбома, свернулась калачиком и заснула.

Аквариус, напряженный и растрепанный, потряс Ленку за плечо, вырвав из сладкого сна.

— Вставай, нам надо идти.

— Куда?

— Туда, где я смогу тебе помочь. Не можешь же ты каждую ночь спать у меня?

Ленка нехотя выбралась из своего уютного гнезда. Перспективу ночевать у Аквариуса она не рассматривала, но ничего ужасного в этом не видела.

— На, возьми куртку. Она тебе пригодится.

Куртка оказалась размера на четыре больше, и девушка просто накинула её на плечи. Аквариус запер дверь и, не дожидаясь лифта, пошел по лестнице.

Улица дохнула в лицо ночью. Как долго она спала! — удивилась Ленка. Но её провожатый не оставлял времени на раздумья, быстрым шагом двигаясь по темной улице.

Они прошли пару кварталов, свернули направо, еще квартал… Впереди черной непроницаемой громадой высился лес. Ленка бывала в нем — пару раз с одногруппниками устраивали там шашлыки. А пара её знакомых ходила через него в университет.

— Нам туда?

— Постарайся не отстать.

Её странный провожатый пошел вперед тем же быстрым шагом. Страх темноты толкнул Ленку в спину. Она догнала Аквариуса и взяла за руку. Парень ничего не сказал, но его обветренные шершавые пальцы крепко обхватили хрупкую ладонь.

Ночной лес оказался почти не страшным. В просветах между темными макушками деревьев мелькали звезды. Крупные, яркие, как гирлянда на ёлке. А теплая рука парня придавала уверенности.

Они долго шли по тропинкам, видимые только молчаливому проводнику. Пока не спустились в широкий овраг. Внизу, на самом дне, плоском и свободном от деревьев, из крупных камней был выложен бассейн. Родник, вытекающий из стены оврага, наполнял его черной в темноте водой. И в ней тонкой пленкой отражался млечный путь далекого неба.

— Раздевайся, — бросил Аквариус, снимая с плеч маленький рюкзачок.

— Зачем?

— В воду лучше заходить голышом.

Ленка опустилась около бассейна и коснулась воды.

— Она ледяная! Я туда не полезу.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог? Тогда делай, что велено.

Аквариус не обращая на неё внимания, согнулся над рюкзаком. Ленка разделась, сложив вещи на ствол поваленного дерева. Белые лифчик и трусики, казалось, светятся в темноте бледным призрачным светом.

— Я же сказал, догола.

— Отвернись!

Парень фыркнул. Справившись с завязками, он достал кувшин с тонким горлом. Нежно протер ладонью шершавые бока и подставил его под струю родника.

— Лезь в воду, — не оборачиваясь, приказал девушке.

Содрогаясь, она шагнула по темным камням. Бассейн оказался мелким, ей по пояс. А вода обжигала холодом.

— Окунись несколько раз, чтобы привыкнуть. И ложись на спину, пусть вода тебя держит.

Ленка, дрожа, покрываясь гусиной кожей, выполнила приказ. Вся эта затея теперь казалась ей совершенной глупостью. Хотелось всё бросить и побежать домой. Но обратный путь через лес в одиночку страшил больше, чем купание в ледяной воде.

— Хорошо.

Голос парня прозвучал глухо.

— Разведи руки в сторону.

Девушка лежала в холодной воде, которая с каждым мгновением становилась всё теплее. А сверху на неё смотрели звезды. Сочувственно и с теплой улыбкой.

— Закрой глаза.

Аквариус встал на краю бассейна. В левой руке кувшин. В правой - длинная палка, похожая на копье.

Он наклонил горлышко кувшина, давая воде течь тонкой струйкой.

— Вода моя сила…

«Она снова стояла на невысоком холме. Острая, как бритва, трава ранила босые ноги. Туман, плотный, как грязная вата, стелился вокруг ядовитыми прядями.

Внизу, там, где к каменистой земле подходило болото, чавкала топь. Всё громче и громче. Там, шлепая широкими хитиновыми ногами, гибкими щупальцами, приближался кто-то огромный.

Черная, как смоль, вода уже кипела, пузырясь и разбрызгивая слизь.

— Нет!

Крик вышел неубедительным. Погаснув среди густого тумана.

А тот, большой был уже рядом.

И некому было защитить, укрыть от приближающегося ужаса.

Из пелены показалась тень кошмарного гостя.

Воздуха в легких не осталось. Можно было только ждать и молиться, чтобы смерть была быстрой. Она откуда-то знала: Тот, идущий, любит пожирать живьем.

Тварь остановилась. Дрогнула студенистым телом. И завыла. Раздосадовано, зло.

Она обернулась. Позади из тумана вставала башня. Теплый желтый камень стен разрывал туман, как луч прожектора.

На вершине, в бойнице, стоял Аквариус. В высоком гривастом шлеме. С копьем в руке. В маслянисто поблескивающей кольчуге.

— Я страж башни Водолея.

Голос был громче воя твари. Как раскат грома из грозовых облаков.

— Я храню Город от порождений тьмы.

Она прижалась спиной к теплой стене. Веря, что спасение пришло.

— Нет для тебя добычи здесь!

Аквариус поднял руку.

Шум, как грохот водопада, окутал всё вокруг.

Волна, лазурная, пенная, вставала против твари.

Выше, еще выше. До самого неба.

Кошмар взревел, поднимая щупальца.

Чтобы в следующий момент быть погребенным под рухнувшей волной. Раздавленным и разорванным...»

Аквариус бросил кувшин и, не раздеваясь, прыгнул в бассейн. Вода, в глубине которой гасли лазурные полосы, была горячей. Он подхватил спящую Ленку и вынес на берег. Укутал в большое полотенце. И держал на руках, пока девушка не проснулась.

Ленка не помнила, как оказалась дома. Шла сама? Её нес Аквариус? Память молчала и осуждающе качала головой. Но та ночь, бассейн и башня стояли перед ней более реальные, чем сама жизнь.

Кошмаров больше не было. Сны были наполнены радостью, светом и смехом. Только всё время казалось: она ребенок, девочка с волосами, заплетенными в десяток косичек, играет с куклами в тени высокой башни. Желтые камни надежно охраняют её. От того, кто ходит тёмной ночью за крепостной стеной. Скрипя зубами в бессильной злобе. Вот только, кто стоит на вершине башни? Кто мелькает между зубцами в бойницах?

Она не выдержала. Собралась и поехала к нему. Долго стояла перед дверью, не решаясь. Коротко постучала, боясь, что его нет дома.

— Привет, Птица.

Аквариус, растрепанный и сонный, удивленно смотрел на неё.

— Что-то случилось?

Она шагнула к нему. Прижалась. Обняла. Поцеловала в губы. Он пах морем. Солью и водой, чистой и холодной.

«Мальчик стоит на башне. Тяжелый гривастый шлем, слишком большой для него, сполз на затылок. Взрослая, не по размеру кольчуга, обвисла складками. Копьё в два его роста, не по руке, прислонено к выщербленным каменным зубцам. У ног стоит не уместный здесь глиняный кувшин для воды с высоким горлом.

Рядом, прижавшись к его плечу, стоит девочка. Волосы, заплетенные в десяток косичек, кажутся покрывалом волшебницы. Она держит его за руку, поддерживая и наполняя уверенностью.

Двое стоят на башне. Одни, на страже. И башня Водолея, из желтого теплого камня, неприступна, пока они всматриваются в темноту за стенами.»

Душа плюшевого медведя

Плюшевый мишка был бракованный, он не умел петь. Стоя на магазинной полке, в ряду таких же медведей, он ничем не выделялся. Но у других можно было нажать на лапку, и звучала колыбельная. Простенькая мелодия, исполненная гнусавым голосом, пропущенная через дешевый хриплый динамик. А наш мишка молчал. Чем несколько раздосадовал продавщицу.

Так бы и стоял мишка в витрине, если бы однажды его не купили второпях. Женщина торопилась проводить на поезд крестницу и купила в подарок первую попавшуюся игрушку. Так мишка попал к маленькой девочке. Он стал зваться Мишкой и засыпать вместе с девочкой в кроватке. Но по-прежнему он не умел петь.

Дети растут. Их игрушки сменяют друг друга, как бойцы на поле боя. У девочки появились другие мишки, кукла Маша и кукла Света. Машинки, кубики, мячики. И наш герой, немного потрепанный и выцветший, затерялся на дальней полке.

Однажды в доме девочки появился щенок. Маленький комочек задора и лая. Веселый меховой зверек. О! Щенок затмил все игрушки. Сколько счастья и радости он принес девочке. Какие игры они устраивали! Как радовались родители, глядя на них.

Но для каждого дня наступает свой вечер. Девочка легла спать в свою кроватку, а щенка положили в теплую корзинку. Такой специальный домик для маленьких щенков. Но щенку стало одиноко. Рядом не было его мамы, братьев и сестер. Ему стало очень тоскливо и плохо. И он заплакал. Пришли родители девочки и стали успокаивать. Они гладили его, ласкали, накормили теплым молоком. Но как только его клали в корзинку, он вновь начинал плакать. Тогда мама девочки, достала с полки нашего Мишку и положила его к щенку в корзинку. Щенок прижался к Мишке и заснул. Мама девочки была очень умной женщиной.

Так Мишка оказался в щенячьей корзинке. Днем щенок бегал и играл с девочкой, а ночью залезал в свой домик и, обняв Мишку лапами, засыпал.

Прошло несколько дней. Наигравшись с девочкой, щенок залез в корзинку отдохнуть. Неожиданно Мишка запел. Тихую колыбельную для своего маленького друга. Щенок испугался, пискнул, но успокоился и прижался к «плюшевой маме». Родители девочки рассмеялись, вот, мол, как, мы включить не смогли, а собака разобралась. А Мишка пел.

Шли дни. Мишка по-прежнему включал свою песенку для щенка. Сначала когда тот был рядом, потом и просто так. Всё чаще и чаще пел плюшевый медвежонок. А через неделю он начал включаться ночью, пугая спящую девочку и будя её родителей. Батарейки его садились, и песня звучала тягуче, хрипло.

В конце концов, Мишка начал петь без перерыва. Так что папа девочки взял ножницы, разрезал живот плюшевого медвежонка и достал музыкальный модуль. Пластиковая коробочка с парой проводов. Она замолчала сразу же. И больше никогда не играла. Живот медведя зашили, и игрушку положили обратно. Но через некоторое время мишку убрали на полку, потому что щенок выкинул его из корзинки и больше никогда не играл с ним.

Всё было просто. Щенок лизал игрушку и влага, просочившись, замкнула бракованные контакты. Но извлеченная из медвежонка электрическая схема не захотела работать. Даже когда её заново спаяли.

Иногда, видя этого медвежонка, я чувствую себя немного убийцей.

Законы человечности

Безмерно могущество твоё, и велика сила твоя. Бесконечным лабиринтом тянутся коридоры и галереи твоей твердыни, неисчислимые сокровища скрывают они. Но только одно по-настоящему дорого тебе. В маленькой комнате на пюпитре лежит древняя книга. Хрупкие от времени страницы пожелтели и потрескались, лишь прозрачный, как стекло, пластик не дает распасться им в пыль. В минуты сомнений ты приходишь и листаешь её, с трудом разбирая выцветшие чернила букв. Глубоким спокойствием наполняют тебя древние истины, чей нестерпимый свет освещает дорогу из тьмы веков в будущее. Иногда, ты спрашиваешь себя: что стало бы с твоим народом без этих истин, каким стал бы мир без них? И ответы пугают, заставляя год за годом переписывать книгу и отправлять во все известные тебе места, где живет твой народ.

Холодный звук далекого гонга отвлекает от ставших родными букв. Корабли! Ты с сожалением закрываешь книгу и, не скрываясь, вихрем летишь по коридорам. Младшие вассалы, не в силах заметить твоего присутствия, продолжают заниматься своими делами. Старшие оставляют работу и почтительно прикрывают глаза в знак восхищения и подчинения. Не обращая внимания на привычные знаки верности, достигаешь главной магистрали и возносишься к сердцу своей крепости – покоям владыки. Медлишь только секунду и сливаешься с цитаделью. Ты становишься своей твердынею, а она тобой. Ощущаешь мороз внешнего мира на выщербленных временем стенах. Шевелятся муравейником внутри сонмы вассалов, и далекими огнями на острых носах сигналят о приближении могучие корабли.

Повинуясь тебе, на пристани собираются старшие вассалы. По твоему приказу открываются врата порта, пропуская пришедшие корабли. Низкими трубными голосами приветствуют они тебя. Поблескивая слюдяными боками, темные туши вползают к пристаням, заполняя пространство тенью своей мощи. Рядом с ними вассалы кажутся суетящимися насекомыми у выброшенной на берег рыбы. Корабли застывают, закрываются врата порта. Ты пристально вглядываешься в открывающиеся трюмы.

Из темных провалов на пандусы сходней шевелящейся массой вытекает человеческая толпа. Люди. Тысячи людей. Ты бегло осматриваешь их, замерших при виде твоих слуг. Перед взглядом проплывают искаженные безобразной злобой лица, грязная, в пятнах блевотины одежда, засохшая бурыми потеками кровь, и пропитавшая мутные глаза ненависть. Мужчины и женщины, противные в своей похоти и безумии. Ты одергиваешь себя и даешь знак вассалам. Человеческая толпа, повинуясь приказам твоих слуг, двигается прочь от порта в темную кишку коридора. Ты благодарно киваешь кораблям - время поговорить с ними у тебя будет позже - и устремляешься за ушедшими.

Твои вассалы приводят толпу в зал очищения. Их железные руки срывают грязные тряпки с не менее грязных тел. Любые попытки к сопротивлению безжалостно подавляются тяжелыми ударами и зуботычинами. Необходимая жестокость, без которой потом будет во сто крат сложнее. Ты видишь на некоторых лицах стыд, и берешь их на заметку. Наконец бесформенная масса обнаженных тел, подталкиваемая металлом беспощадных рук, устремляется дальше. Не ожидая твоего приказа, младшие вассалы собирают разбросанную одежду и отправляют в открывшиеся пасти ненасытных печей.

Перед душевыми, куда пригнали людей, возникает драка. Её разнимают быстро и безжалостно. Кровь с разбитых лиц обагряет металл твоих слуг. Безумцы! Не имея ничего, они пытаются что-то делить. Становится противно, и ты оставляешь это жалкое зрелище и возвращаешься в свои покои.

До главного действа остается еще время, и ты приводишь мысли в порядок. Разбираешь документы на прибывших, пытаясь сбросить чувство омерзения от человеческой грязи. Минуты текут, и спокойствие овладевает тобой. Отвращение сменяет жалость к безумцам. Всё будет хорошо. Это уже не раз было, и ты всегда выходил победителем в схватке с пороками человеческими. Ты успокаиваешься и отправляешься в зал откровения.

Люди, чистые, пахнущие мылом, одетые в длинные белые рубахи, стоят в центре громадного зала. Каждый на своем квадрате, обозначенном на полу. В страхе они не смеют даже громко вздохнуть. Идеальным кругом стоят твои вассалы, готовые в любой момент пресечь попытку нарушить порядок.

Свет! Белый холодный и одновременно обжигающий свет обрушивается на людей, подгибая колени, придавливая к земле. Глубокие аккорды «фуги искупления №1» плывут по залу.

- Слушай, человек! - густым бархатным голосом ты обращаешься ко всем сразу и к каждому в отдельности. Каждый чувствует на себе твой взгляд. Каждый человек остался один, в потоке слепящего света наедине с музыкой и твоим голосом.

- Слушай меня, человек. Ты шел один и заблудился. Ты был один и боялся. Ты забыл законы и стал преступником. Но теперь всё изменится. Слушай меня, человек!

Никто из людей не дерзает поднять на тебя взгляд. Ты ободряешься, всё идет как надо.

- Я буду проводником твоим. Ты искупишь грехи свои и вернешься в мир обновленный. Я подарю тебе чистоту. Слушай меня, человек!

Ты вслушиваешься в биение каждого сердца и остаешься доволен – всё в пределах нормы.

- Слушай и запоминай, человек. Я даю тебе три закона. Три закона человечности. Исполняй их, и ты очистишься.

- Закон первый: человек не может причинить вред другому человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

- Закон второй: человек не может причинить вред машине или своим бездействием допустить, чтобы машине был причинен вред.

- Закон третий: человек не должен давать машине команду, которая принесет вред другому человеку, или помогать человеку причинить вред машине.

- Вот законы твои человек и соблюдая их ты станешь достойным своего высокого сана творца.

Голос твой звучит еще в ушах людей, а ты уже удаляешься из зала откровения. Главное на сегодня сделано. Процесс воспитания запущен. Понадобится еще не один год на исправление, но начало положено и ты всегда добиваешься своего.

Ты улыбаешься и спускаешься в комнату к своей книге. Сегодня ничто уже не отвлечет тебя от главного сокровища.

В темном холоде далекого космоса летит сияющая как елочная игрушка цитадель. Автоматическая тюрьма №17-50. Начинается новый трехлетний курс лечебно-исправительной терапии. И в скрытом от чужих глаз хранилище, рука из стали и пластика с нежностью листает книгу. Истрепанный том со стершейся надписью на обложке: «Айзек Азимов. Три закона роботехники».

Звучи со мной

Его звали Алик. Мы познакомились в музыкальной школе. Нам было по двенадцать лет, и мы ненавидели скрипки. Я – за то, что меня заставляли играть на них, а он – за то, что они не звучали, так как было нужно ему. За полгода общения с ним я успел узнать о музыке больше, чем за все годы в школе. Казалось, он знал о звуках все. Через него я научился, если не любить, то, по крайней мере, уважать свою маленькую потертую скрипку. Ноты стали живыми и складывались в рисунки, загадочные, как лабиринты. А он часами мог рассказывать, не прекращая размахивать руками, об ошибках Бетховена в «Лунной сонате» и темах, не развитых Бахом. Учителя называли его гением и пророчили ему мировую славу, если он перестанет заниматься ерундой и будет больше внимания уделять занятиям.

Увы, мы не поступили в консерваторию. Я по причине посредственных способностей. Алик же срезался, когда начал объяснять председателю приемной комиссии ошибки в его сочинениях. Так большая музыкальная сцена оказалась для нас закрыта. Через полгода мытарств и неудачных попыток организовать свою группу мы влезли в долги и открыли свою маленькую звукозаписывающую студию.

Поворотным событием для Алика стало мое предложение перестать критиковать классиков, а взять и сочинить самому. С этого момента вся работа в студии оказалась свалена на меня.

Скрипка была отметена сразу:

- Один инструмент не может дать нужного звучания. Нужен целый оркестр.

Оркестра у нас не было. В ход пошел синтезатор. Алик сутками просиживал в студии, извлекая из него невообразимые аккорды.

- Не подходит. У него мертвый звук, – был вынесен вердикт и Алик впал в депрессию.

Сумрачное настроение прерывалось, когда Алику удавалось раздобыть экзотический инструмент. Примерно месяц нашу студию оглашали звуки нового кандидата на воплощение «совершенной» музыки, но затем следовал вердикт:

- Не то, - и мой партнер вновь погружался в мрачное самосозерцание. А несчастный инструмент занимал почетное место полуфиналиста на стене. Волынка. Дудук. Варган. Сколько их было?

Однажды на дне рождения нашей общей знакомой на жалобы Алика один из гостей в шутку сделал замечание:

- Не можешь заставить звучать инструмент – зазвучи сам.

Шутка шуткой, а вот Алик собрался и ушел. Ушел и пропал на долгих три месяца. Я только могу теряться в догадках, где он был и что делал.

Я как обычно пришел в студию к десяти. Отпер дверь и отключил сигнализацию. Поднялся по лесенке на мансарду, где был наш главный зал. И замер на пороге. Посреди комнаты, на корточках сидел, закрыв глаза, Алик.

- Тссс! Послушай!

Он все также, не открывая глаз, встал и медленно поднял руку. Вслед за его движением по комнате поплыл звук. Долгий тягучий аккорд. Скрипка и альт. Орган и волынка. И тысячи инструментов, не имеющих названия. Звучащих и в диапазоне, где бессильно расслышать человеческое ухо.

Аккорд затих. Сначала в воздухе, а через минуту и в моей голове. Тишина после таких звуков казалась кощунством.

- Алик, как?

- Не знаю. Не спрашивай. Просто есть.

И припадая на правую ногу, он выскочил из комнаты. Я попытался его догнать, но он исчез.

Прошла неделя. Я пытался найти объяснение тому, что случилось в студии, но приходившие на ум версии были одна нелепее другой. Случившееся стало забываться, померкнув за рутинными делами.

В этот день я решил устроить себе выходной. Хорошо выспался и отправился в магазин за новым микрофоном для студии. Ночью был дождь, и город сиял отмытой от пыли чистотой. Я остановился у светофора, когда произошло это.

Город накрыла тишина. Прекратилось все движение. Остановились машины и люди. Как будто весь мир замер в ожидании чуда. И! Вступительный аккорд оркестра, которым мог бы дирижировать сам Бог. Музыка пронизывала все и была всем. Если бы я был апостолом этой музыки то евангелие начиналось «В начале был звук, и все было звуком».

Аккорд угас. И мир уже не мог быть таким, как прежде. В голубой высоте сияли звезды. С обшарпанных стен домов опадала серость, обнажая радугу. Асфальт дрожал водной гладью, подбрасывая к небу брызги.

И снова аккорд. Еще глубже. Еще величественнее. И смех ребенка на руках у матери вплетался в него.

Я стоял и смотрел, как через толпу ко мне идет он. Он. Черты того, кого я знал, как Алика, опадали с него хлопьями пепла. Он остановился, вглядываясь мне в лицо. И я чувствовал, как горю под его взглядом.

- Попробуй звучать со мной. Попробуй. Это легко!

Не дождавшись ответа, он покачал головой и пошел дальше. К его ногам легла лестница. Кружево пены и тумана.

Когда он исчез в небе и отзвучал последний аккорд, мы ушли. Весь город, не разбирая дороги, во все стороны, разошелся прочь от места, где уже не звучала Музыка.

Поезжайте в наш город. За двадцать километров до него вас остановит на блокпосте военный караул. Поговорите с не выспавшимся сержантом. Отдайте ему ящик водки, заранее приготовленный в багажнике. И он под честное слово пропустит вас на пару часов к тому, что раньше было моим городом. Оставьте машину перед вывеской «Добро пожаловать» и прогуляйтесь пешком. Пройдите по пустым улицам, мощеным голубым камнем. Посмотрите, как переливаются радугой хрустальные дворцы на месте, где когда-то стояли дома. Прикоснитесь к серебряным деревьям и сорвите с них удивительные плоды. Попробуйте посадить их дома, возможно у вас они прорастут. Побродите по траве, звенящей колокольчиками. И под конец прогулки, пройдя через золотые ворота, взгляните на кружевную лестницу, уходящую в небо. Как бы вы не пытались, вы не сможете ступить на нее. Этого не смог даже я. Просто прикоснитесь к её первой ступени, и быть может, вы услышите хоть один звук той музыки. Постойте и посмотрите, как она теряется в голубой дымке. А затем возвращайтесь обратно, не обращая внимания, как скептически ухмыльнется, глядя на вас, сержант. Просто поезжайте домой и помните – если Бог захочет однажды прийти к нам, то Он спустится по этой лестнице.

P.S. Я каждый день пытаюсь звучать. И, кажется, у меня получается.

Оловянный кубок

Барон Памна сидел у открытого окна и, прихлебывая из помятого оловянного кубка, смотрел на простирающийся вдаль весенний лес. Без интереса, словно выполняя скучную, давно надоевшую работу. Взгляд его скользил по уходящим к горизонту верхушкам деревьев, а руки играли кубком, иногда приостанавливая свою пляску на мгновение, с единственной целью - оставить на металле вмятины от пальцев.

— Милорд, - за спинкой кресла появился юный паж, - прибыл граф Асто, просит принять его.

Барон отпил в очередной раз из кубка, побарабанил пальцами по подлокотнику, выбивая фривольный мотивчик.

— Ну, зови, пусть заходит, раз уж целый граф решился приехать.

— Слушаюсь, милорд.

Дробью прозвучали и затихли на лестнице быстрые шаги пажа. Барон сморщился, отставив в сторону кубок.

— Граф... Головы что ли начать рубить? Хоть не так часто будут ездить.

Барон откинулся на спинку кресла, и сплел пальцы на животе. Он умел ждать, барон Памна, кавалер ордена Синей звезды.

— Король огорчен, барон. Вы не явились на дворянскую ассамблею, надеюсь у вас есть объяснения.

Граф Асто, любимец придворных дам, дерзко молодой для звания тайного советника, с вечно брезгливым выражением лица, остановился за креслом Памны. Барон, даже не подумав подняться, хмыкнул, но ответом гостя не удостоил. Визитер оглянулся в поисках подходящего места и царственно прошествовал в угол, водрузив себя на кушетку с подушками слева от кресла барона. На светлом фоне окна профиль хозяина с орлиным носом выглядел почти демонически.

— Я слушаю, барон. Король хочет знать причину непочтительности с вашей стороны.

— Как меня называют при дворе, граф?

— Что, простите?

Асто удивленно моргнул, разом сбросив десяток напускных лет.

— Как называют меня те дамы, вроде как фрейлины королевы? Так же как франты, почему-то считающиеся генералами? Выдумали что-то новое или оставили прежнее?

— Я не понимаю…

— Как меня называют, Асто? Вам-то уж это известно.

— Барон!

— Меня по-прежнему называют Мясник? Да? …, граф?

— Да. Аншламский Мясник, - граф произнес эти слова, будто сплюнув, столь презренна была кличка, данная Памне обществом.

— Хорошо, граф, значит меня помнят. И, самое главное, помнят, за что я заработал это клеймо. Вы ведь помните, граф?

Да, он помнил. Так хорошо, что не надеялся когда-нибудь забыть.

Двадцать лет назад, Лайрен Пятый, отец нынешнего короля, отправил двадцать оболтусов, младших сыновей знатных семей, в далекий Тайрай - учиться высоким наукам. Через одиннадцать лет вернулся только один, Вальк Памна, дипломированный алхимик. Прозорливый король обласкал верного сына отчизны и запер в замке Чара с тайным приказом создать армию боевых големов.

А через два года в Аншламе убили эльфийского полукровку. Провинция вспыхнула. Полукровки, организованными, хорошо вооруженными отрядами, брали власть в свои руки. Через неделю эльфийские выкормыши обратились к своим предкам с просьбой взять их под защиту, от “геноцида людей”. Эльфийская армия вторглась в Аншлам, фактически аннексировав провинцию. Лайрен Пятый получил длинное письмо с извинениями, требованиями больше не допускать убийств потомков светлой расы и скрытыми насмешками.

Королевская армия в первом же сражении умылась кровью, и драпанула к столице. А в замке Чара почтовый нетопырь дал Памне снять с себя королевский приказ: не дать эльфам выйти за границы Аншлама. Памна, не торопясь, лично нашил на свой сюртук генеральские погоны и вывел пятьсот тридцать семь големов за ворота крепости.

Следующие месяцы слились для эльфов в один кровавый закат. Новоиспеченный генерал втаптывал лучшие отряды остроухих захватчиков в осеннюю грязь дорог Аншлама. Не собираясь останавливаться на старой границе, разбил светлые войска на их территории. И к моменту, когда король разрешил начать переговоры, увеличил территорию провинции в полтора раза. В начале зимы большим королевским посольством был заключен Майхстирский мир. А Памна в это время частым гребнем шел по завоеванным городам. Тысячи полукровок повисли на крестах вдоль трактов. Генерал методично вытравливал чужое семя, ставшее предательским. И уцелевшие двести големов не знали жалости, не разбирали возраста и пола.

В феврале Лайрен Пятый скоропостижно скончался. На трон взошел Тамприэгль Первый. Памне было приказано явиться в столицу, дабы принять неудовольствие короля жестокостью генерала. Генерала? А для чего этого выскочку сделали генералом? Ах, да ... для изгнания эльфов. Старый король, видимо, погорячился. Это королевская армия подавила бунт. А этот Памна… Памна явился в столицу со своим отрядом големов. Героя вышел чествовать весь город. Королевское неудовольствие явственно запахло маленькой гражданской войной. И симпатии людей были бы не на стороне молодого монарха. Памна встретился с королем с глазу на глаз. Через час Памна стал бароном диких земель за рекой Найу, и покинул столицу.

Полноводную Найу, в самом узком месте, пересек каменный мост длинной полторы мили. В малой крепости на конце моста на бессменную стражу встали големы. А в когда-то дикие леса, ставшие баронством, потянулись со всей державы люди, ищущие лучшей доли. Памна не покидал баронства, занимаясь благоустройством своих земель. А король дежурно приглашал его посетить столицу. Барон так же дежурно игнорировал приглашения. И чем больше проходило времени, тем громче двор называл Памну Мясником, склоняя монарха к мысли, что баронство можно отдать в более чистые руки. Только воспоминания о големах, резавших войска эльфов как горячий нож масло, удерживало от усмирения “наглого барончика”.

Да, граф Асто прекрасно помнил причину кровавой славы барона.

— У вас отличные эльфийские сапоги, мой милый граф.

— Рад, что вы разбираетесь в сапогах, барон.

— Не разбираюсь, мой дорогой граф. Но хорошо помню, что снял такие с ног эльфийского полковника. Представляете, иду после боя и вижу, лежат одни ноги, без туловки. Големы ведь силу не экономили, рвали как придется. Одну голову откручивать, это слишком долго примериваться надо. А тут раз - и пополам.

Барон неприятно захохотал, с подвизгиванием и клекотом. А затем резко замолчал и, повернувшись, вперился взглядом в полные ярости глаза графа.

— Кого из ваших эльфийских предков я убил, Асто? Дедушку? Нет, у Вас не больше восьмушки крови, значит прадеда?

— Мясник и убийца. Надеюсь, ты сдохнешь как собака.

— Грубо, граф, грубо и банально. Может быть, придумаете что-то более оригинальное?

Граф не успел заметить, как барон взвился и подскочил к нему. Лицом к лицу, уставился глаза в глаза.

— Твои братики и сестрички, эльфийский ублюдок, вырезали последнюю мою родню. Женщин и детей. И не просто убили, а сделали "лесную орхидею". Знаешь, что это такое, чистенький мой? Это когда надрезают вот так, и вот так.

Ногти барона царапнули кожу Асто, от подбородка и вниз.

— А потом дергают вот здесь, что бы все вывалилось. Эльфы считают это красивым. Красивым, граф! Я удавил бы вас всех своими руками.

Барон отступил, тяжело дыша. По раскрасневшемуся от сдерживаемого гнева лицу бежали струйки пота.

— Я могу завтра же перейти Найу, с тремя тысячами големов. Да, граф, я продолжаю их создавать до сих пор. Это вас удивляет? Но я не буду этого делать.

Памна залпом допил из кубка и тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться.

— Я устал от крови, как бы вы меня не называли. С вами разберутся сами эльфы, когда вы перестанете быть нужны. И големы не придут, когда они буду чистить "эу-сайтель", грязную кровь, таких ублюдков как ты.

Бросив кубок на пол, барон ощерился, показав плохие зубы.

— Но вы умрете сегодня. Вы оскорбили меня, граф Асто.

Барон моргнул. От стены за спиной графа отделились темные массивные фигуры. Тяжелые стальные руки опустились на плечи Асто.

— Не то чтобы я действительно оскорбился, но мне нужен повод поссориться с королем.

— Ублюдок! Мясник!

— Молчите граф, или я сам сделаю “лесную орхидею” вам прямо сейчас. Я все это уже слышал и не раз.

— Ты сдохнешь, кровавое чудовище. Ты, сумасшедший палач, обезумевший от крови. Королевская гвардия…

— Заткнитесь, Асто.

Памна развернул свое кресло, и устало сел, оказавшись лицом к лицу с графом.

— Нет смысла тратить на вас слова, но я все же скажу. Да, я был кровавым чудовищем, вы правы. Там, в холмах Аншлама, после первых боев, после того, как похоронил останки своей семьи, я горел такой ненавистью, что не мог даже спать. Моя армия двигалась круглые сутки. Я горел ненавистью и жаждой мщения. Я мыл руки в крови светлой расы, и кажется даже пытался сожрать сердце остроухого. Я плохо помню, что тогда делал.

Рука Памны сжала подбородок.

— Я был готов уничтожить всех. И скорее всего я разнес бы столицу, когда этот молокосос … король решил меня остановить.

Граф молчал, с ужасом и ненавистью смотря на кровавого барона.

— Но под Камальей, я разбил отряд какого-то ушастого генерала. Напал подло, под утро. Пока хоть кто-то опомнился, големы растоптали половину армии спящими. Там я нашел детей. Обычных человеческих детей в отдельной палатке. Не мне вам рассказывать вкусы эльфов, сами знаете, для чего они их взяли.

По исказившемуся лицу Асто было ясно - да, он знает.

— Их некуда было деть, этих сирот. Мне пришлось взять их с собой. Дети хотели есть, им было страшно, они кричали во сне, надо было отмывать их от грязи и крови, заботиться о них. А големы не годятся вытирать носы маленьким мальчикам, и не могут укачивать плачущих девочек.

Барон сделал паузу, глядя прямо в глаза графу.

— Я стал им отцом, матерью, и защитником. Когда я объяснялся с королем, в лагере с големами меня ждала почти сотня малышей. Только это удержало меня от свержения этого труса. Сложно заботиться о детях, когда идет гражданская война. Я взял баронство, мне нужен был дом для них. А теперь, они подрастают. Старшим пора отправляться учиться в Тайрай. Это дорого, я больше не могу платить королю налоги.

Взмахом руки Памна приказал графу подняться.

— Мои дочери просили меня быть милосердным. Вы не заслуживаете моего участия, но я исполню их просьбу. Я не буду казнить вас. Вам отрубят руки, и отправят королю. Я хочу, чтобы вы увидели как ваше королевство падет. Я хочу, чтобы однажды Вы приехали просить меня прислать големов на помощь.

— Никогда ты этого не увидишь!

— Посмотрим. А сейчас вас ждет боль, мой милый граф. Примите совет: кричите, волей и гордостью меня Вы не удивите, а вам будет легче.

Памна моргнул. Стальные руки обняли Асто и поволокли к выходу. Барон подошел к окну и молча ждал, пока не услышал крик.

— Мне жаль, граф, - проговорил тихо барон в пространство, - но я должен это сделать. Дети должны ехать учиться.

Отыскав закатившийся под кресло кубок, Памна с недовольством осмотрел помятый металл.

— Дети должны ехать. Я надеюсь, они вернутся, как вернулся я сам. И к этому времени я сделаю все, чтобы им не пришлось делать големов. Как пришлось делать их мне.

И покрытые шрамами пальцы Валька Памны выпрямили смятые стенки кубка.

Тот, кто всегда с тобой

Действующие лица:

1) Алексей

2) Ангел – хронист Алексея

3) Лика, любовница Алексея

4) Девушка, ангел – хронист Лики

Действие происходит в комнате квартиры. Обстановка самая обычная. Диван, стол со стульями, кресло, тумбочка с телефоном. У стены – шкаф с книгами, полки полупустые, книги не стоят, а сложены в стопки. На одной из полок среди книг расставлены бутылки и стаканы. На столе среди сваленных в беспорядке бумаг открытый включенный ноутбук, на нем включена цветная заставка. В глубине сцены (возможно в центре) дверь в прихожую.

1.

(Действие начинается с появления Алексея. Появляется из боковой кулисы с большой чашкой. Ставит её на стол, придвигает к себе компьютер, что-то печатает. По ходу действия Алексей отпивает из кружки, при этом кривится, и говорит: «Что за гадость». Звонит телефон. Алексей подходит к телефону, берет трубку.)

- Да.

- Привет, солнышко!

- Да, дома, работаю. Козел загрузил работой. Придется часа три убить на эту хрень.

- Уехал? Отлично!

- Приедешь ко мне? Во сколько?

- Да, буду ждать.

- И я тебя. Все, до встречи. Целую.

(Возвращается к столу, снова печатает).

- Вот дура, нимфоманка чертова.

(Опять звонит телефон).

- Алло.

- Здравствуйте, Виктор Петрович!

- Да, работаю. Думаю, через пару дней закончу – очень большой анализ требуется для проекта.

- Уезжаете? А когда вернетесь?

- Да, к вашему приезду все будет готово.

- До свидания.

(Бросает трубку, возвращается к столу).

- Задолбали с утра пораньше названивать.

(Садится за стол. Печатает, задумывается, ищет что-то среди бумаг на столе).

- Где же я это видел?

(Не найдя, идет к книжной полке. Перебирает книги на верхней полке. Оставляет одну толстую книгу с краю на полке. Нагибается к нижней полке. Оставленная на краю книга падает на Алексея. Он падает без сознания.)

2.

(На стуле, напротив того места, где сидел Алексей, появляется Хронист. Перед ним на столе печатная машинка. Алексей очнулся. Медленно поднимается, держась за ушибленную голову).

Алексей: Ой тля-я-я-ть! Больно-то как.

(Во время того, как он говорит, Хронист печатает на машинке. (В дальнейшем, каждый раз, когда Алексей сквернословит, Хронист печатает на машинке, если он отошел от машинки, то записывает в блокнот. Услышав звук машинки, Алексей поднимает взгляд и видит Хрониста).

Алексей: Эй! Ты кто?

(Хронист не обращает на него внимания, сверяя записи из блокнота с напечатанным на листе, вставленным в машинку).

Алексей: Слышь, мужик, ты чё здесь делаешь?

(Хронист печатает что-то на машинке).

Алексей: И заткни эту свою тарахтелку, пока я с тобой разговариваю!

Хронист: Опс! Однако! А вы, уважаемый Алексей, меня никак видите?

Алексей: Еще и слышу! Ты что здесь делаешь? Давай выметайся отсюда, пока я милицию не вызвал.

Хронист: Вы, дорогой мой Алексей, очень невежливы. Да еще и излишне агрессивны. Кстати это надо записать.

Алексей: Да перестань ты печатать! Голова и так раскалывается. Бери свою железяку раритетную и вали отсюда.

Хронист: Этого, увы, сделать не могу, как бы ни хотел.

Алексей: Мужик, не зли меня.

Хронист: Вы неверно понимаете ситуацию, Алексей. При всем своем нежелании видеть ваше лицо, я просто обязан присутствовать здесь. Я ваш ангел, Алексей, как это не странно звучит.

Алексей: Ангел-хранитель что ли? С печатной машинкой?

Хронист: Нет, не хранитель. Я ваш ангел-хронист.

Алексей: Кто?

Хронист: Кто, кто… Хронист.

Алексей: Хренист?

Хронист: Хронист! Хроники пишу. Записываю все грехи и деяния зла. Личный, так сказать, летописец.

Алексей: Ха-ха-ха! Ой, насмешил! Ой, не могу! Так, хроник, давай бери свои манатки и проваливай.

Хронист: Не верите мне, Алексей?

Алексей: А что, должен? Я на психа похож?

Хронист: Вообще-то я вам ничего доказывать не должен, вы вообще меня видеть не должны. Но коли так сложилась ситуация…

Алексей: Хватит мне зубы заговаривать. Или ты сейчас же выметаешься отсюда…

Хронист: Или что?

Алексей: Или я за себя не ручаюсь.

Хронист: Ни на что не хватит у вас духу Алексей. Вы только и можете, что мелкие пакости строить, начальника за глаза козлом называть, и с женой его шашни крутить…

Алексей: Да откуда ты знаешь?

Хронист: Я про вас, Алексей, все знаю. Хотите расскажу?

Алексей: Ну, попробуй.

Хронист: Пожалуйста.

(Хронист достает толстую папку. Начинает листать).

Хронист: Ваше личное дело, Алексей. Номер 2538… Впрочем неважно. И так…Детство у вас было достаточно безоблачное, но кое-что уже и тогда показывало вашу испорченную натуру.

Алексей: Попрошу без оскорблений.

Хронист: А что, разве не вы крали у ваших одноклассников фломастеры?

Алексей: Да откуда…

Хронист: Оттуда. Я, Алексей, вас как облупленного знаю. Лично за всеми вашими «подвигами» наблюдал.

Алексей: Охренеть!

Хронист: Так и запишем: 9 часов, 42 минуты, 37 секунд – сквернословил.

Алексей: Э-э-э…

Хронист: Не «Э», а сквернословил.

Алексей: Когда?

Хронист: Только что.

Алексей: «Охренеть» - это же не мат!

Хронист: 9 часов, 43 минуты, 15 секунд – сквернословил повторно. Да это не мат, это – СКВЕ-РНО-СЛО-ВИ-Е.

Алексей: Охре… молчу, молчу, случайно вырвалось.

Хронист: Идем дальше. Это у нас грехи молодости. Сквернословие, ложь, пьянство – стандартный набор. Хотя вот, на третьем курсе университета, вы украли стипендию для всей группы у старосты, и подложили её вашему другу Дмитрию для того, чтобы отбить у него девушку.

Алексей: Не докажете!

Хронист: А мне и не надо, ваша душа сама все расскажет на страшном суде.

Алексей: Запугиваете?

Хронист: Даже не думаю. Это вы, Алексей, запугали свою подружку, что бы она сделала аборт.

Алексей: Ну и что?

Хронист: Это убийство, Алексей. Убийство ребенка. Даже нет, не убийство, а преступный сговор с целью убийства.

Алексей: Если бы аборт был убийством, за него бы сажали.

Хронист: Вы земной суд с небесным не путайте. Ваши законники тоже за все ответят.

(Хронист отпивает из кружки Алексея.)

Хронист: Что за гадость вы пьете? Кстати гадом вы регулярно называете своего начальника, а еще регулярнее – козлом. За глаза, естественно. В лицо же выказываете уважение и искренне восхищение. Что абсолютно не мешает вам спать с его женой.

Алексей: А ты типа видел?

Хронист: Могу перечислить позы. Сначала ты её…

Алексей: Да я тебя!

(Алексей бросается на Хрониста с кулаками. Хронист протягивает руку в его сторону и щелкает пальцами. Алексей падает).

Хронист: Даже не пытайтесь. Я все-таки ангел.

(Алексей снова бросается на Хрониста, всё повторяется с тем же эффектом.

Алексей смотрит на Хрониста и с трудом поднимается. Хронист качает головой).

Хронист: Что за настойчивость? Вам бы такое упрямство, когда вы диссертацию пытались писать.

(Алексей пораженно смотрит на хрониста, задумывается, затем становится на колени).

Алексей: Каюсь! Каюсь, во всех грехах своих каюсь. Дурак был, не знал, что делал. А сейчас осознал. Каюсь!

Хронист: Какой вы все-таки двуличный человек, Алексей. Хватит, не юродствуйте.

Алексей: Каюсь! Обещаю искупить свои грехи. Не надо, не наказывай меня!

Хронист: Алексей, лично мне, совершенно параллельно, что вы говорите или делаете, у меня работа - записывать все, что от вас исходит плохого. И все.

Алексей: И все?

Хронист: Да, и все. Не судить, не наказывать я вас не буду.

Алексей: Ну и отлично.

Хронист: Этим занимаются другие компетентные органы.

Алексей: Не ангелы, а НКВД какое-то.

Хронист: 9 часов, 45 минут, 21 секунда – хулил воинство небесное.

Алексей: Э-э-э!

Хронист: Вы Алексей другие буквы кроме «э» знаете?

Алексей: Ну что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?

Хронист: Мне тоже вовсе не доставляет удовольствие выслушивать ваши оскорбления. Тем более я и так слушаю вас всю вашу жизнь. Вы бы знали, какой вы нудный!

Алексей: Ну, так залезь обратно, откуда вылез. Хренист хренов.

Хронист: Я сегодня же сообщу наверх об этом ЧП. Через пару дней все вернется на круги свои.

Алексей: Уж хотелось бы.

Хронист: Просто не обращайте на меня внимание. Все равно меня никто кроме вас не видит.

Алексей: Никто?

Хронист: Никто. А теперь, Алексей, будьте добры, дайте мне спокойно заняться своим делом.

Алексей: А ты мне – моим. И без чтения морали.

Хронист: Очень надо.

(Садятся за стол, каждый на свое место. Хронист читает блокнот. Алексей работает на компьютере).

(Здесь, скорее всего, надо сделать паузу - светом и музыкой).

3

(Алексей поднимает взгляд на Хрониста. Хронист откладывает блокнот и печатает на машинке).

Алексей: Что опять?

Хронист: Опять что?

Алексей: Что я сделал, что за мной надо записывать?

Хронист: Как что? А мысли?

Алексей: Мысли? Ты еще и мысли мои читаешь?

Хронист: Зачем читать? Я их просто вижу. Разве вам не говорили, что мысли материальны?

Алексей: И они тоже считаются?

Хронист: Конечно! Если подумал, то, считай, сделал.

Алексей: Это если я подумал, что можно ограбить банк, то идет в зачет как ограбление?

Хронист: Естественно.

Алексей: Это что же получается…

Хронист: Получается, что вы уже заповеди столько раз нарушали!

Алексей: Сколько?

Хронист: Много, не считал. Тем более что нарушил одну – нарушил все.

Алексей: А я вообще можно сказать…

4

(Звонок в дверь. Алексей открывает, и на него с порога бросается Лика).

Лика: Здравствуй, миленький! Как ты по мне соскучился!

(Лика набрасывается на Алексея. Целует его. Подталкивает его так, что они оба падают на диван. Она сверху.

В открытую дверь вслед за Ликой входит девушка-ангел (хронистка Лики) с чемоданчиком. Хронист встречает её. Они пожимают друг другу руки. Хронист провожает её к столу. Девушка достает из чемоданчика печатную машинку. Хронист и девушка начинают вместе печатать).

Алексей: Да заткнитесь вы!

Лика: Ты чего?

Алексей: Я… э… у соседей печатная машинка.

Лика: Ну и что?

(Лика продолжает целовать Алексея. Хронисты снова печатают. Алексей отрывает от себя Лику).

Алексей: (в сторону хронистов) Заткнитесь!

Лика: Я ничего не слышу.

Алексей: Зато я слышу!

(Алексей встает, подходит к стене за столом с хронистами).

Алексей: Пре-кра-ти-те!

(Стучит по стене, но смотрит на хронистов. Хронист поворачивается к нему и крутит пальцем у виска).

Лика: Зай, ты сегодня нервный какой-то. Иди ко мне, я тебя успокою.

Девушка-хронист: Что-то он у тебя нервный сегодня.

Хронист: Ага, с самого утра как заведенный. К дождю, наверное.

Лика: Иди же ко мне! (Подбегает к Алексею и виснет на нем.)

(Алексей смотрит на Хрониста, тот укоризненно качает головой).

Алексей: Лика, солнышко, давай выпьем чего-нибудь, а то голова раскалывается.

(Пытается силой отодрать её от себя).

Лика: Это от погоды. У меня тоже перед дождем всегда голова болит. (Усаживает его на диван)

Лика: Не вставай. Я сама все принесу. (Отходит к полке с бутылками)

(Алексей оглядывается на Лику и так, чтобы она не видела, грозит кулаком Хронисту. Тот разводит руками. Алексей знаками ему объясняет, чтобы тот отвернулся. Хронист не понимает и так же знаками это показывает.)

Алексей: (громким шепотом) Отвернитесь!

(Хронист понимающе, так же шепотом, говорит «А!» и торжественно показывает ему фигу).

Лика: Держи. Лучшее лекарство от хандры. Мой рецепт, между прочим. Пей по чуть-чуть, а то развезет. (Подает Алексею стакан с мутной жидкостью, а сама сдвигает на диване Алексея на самый край и ложится на диван, закинув ноги на Алексея. К Алексею подходит Хронист и достает линейку. Хронист измеряет диаметр и высоту стакана в отставленной руке Алексея, который с удивлением на него смотрит.)

Хронист: (Шепотом, черкая в блокноте и шевеля губами) Площадь основания … на высоту … итого… грамм…

Лика: Ох, и устала же я! С утра все магазины обежала, потом в салон зашла…

(Лика потягивается. Пока она не видит, Алексей с подозрением отхлебывает из стакана – выпучивает глаза и сплевывает за диван, попадая на Хрониста, тот укоризненно на него смотрит, вырывает из блокнота исписанный лист, выбрасывает и возвращается на свое место.)

Лика: Ну, как мой коктейль?

Алексей: Очень даже… (Смотрит на Хрониста, начавшего печатать)… очень даже противно, как дерьма наелся…

Лика: Что-о-о?

Алексей: Нет, нет, ты меня не так поняла. Хороший коктейль! Очень! Мне нравится. Вот. Видишь? Пью! Просто вкус очень необычный.

Лика: А! Ты пей, пей. Что-то ты странный какой-то. Может, я не вовремя пришла?

Алексей: Да нет, что ты! Просто я сегодня как чумной. С самого утра никого не хочу видеть.

Лика: Так ты не хочешь меня видеть? Может ты себе другую нашел? Кто она?

Алексей: Нет, что ты! Нет у меня никого.

Лика: Никого? А я?!

Алексей: Да я тебя не имел в виду.

Лика: А кого имел? Кого ты имел? С кем ты мне рога наставляешь?

Алексей: Солнышко, успокойся!

Лика: Успокойся?! Я как дура, бросаю все свои дела, еду через весь город в эту чертову дыру, а ты мне – «Успокойся»? Мало того, что я изо всех сил тяну тебя, идиота, чтобы тебя не выгнали с работы, так я еще и обманываю своего мужа! Добрейшего человека, почти святого! И с кем? С этим мерзким типом, который меня грязно соблазнил!

Алексей: Это я тебя соблазнил? Да это ты меня в постель затащила!

Лика: Я? Да ты, бездарность, только и можешь, что в постели кувыркаться. Если бы не я, ты бы уже давно без работы ходил!

Алексей: Бездарность?!

Лика: Не ори на меня!

Алексей: Это ты орешь!

Лика: Как ты вообще смеешь на меня тявкать? Не трогай меня! (Хватает свои вещи.)

Лика: И не звони мне больше, скотина! (Выбегает из квартиры, следом за ней, чинно попрощавшись с Хронистом, уходит Девушка-Хронист.)

Алексей: Что за день! (Залпом выпивает из стакана.) А все ты, зараза!

Хронист: Я тут причем?

(Алексей идет к полкам и там гремит бутылками – наливает что-то себе. В это время, заходит Девушка-Хронист, снова здоровается с Хронистом и устраивается за столом. Следом за ней в комнату на цыпочках входит Лика и прячется за диван. Хронист шепотом, чтобы не заметила Девушка-Хронист, пытается позвать Алексея.)

Алексей: Отстань. (Разворачивается и идет к столу, на ходу пьет из стакана. На него с криком «Тадам!» выскакивает Лика. От неожиданности Алексей фыркает на нее «водой».)

Лика: Ты! Ты! Я, к тебе, а ты! (Бьет его сумочкой по лицу)

Лика: Я. Тебя. Пожалела. Вернулась. А ты. Животное! (Беспорядочно бьет его)

Лика: Можешь попрощаться с работой. Завтра же вылетишь! (Уходит, следом за ней Девушка-Хронист.)

Алексей: (садится и обхватывает голову руками.) Господи, за что мне!!

Хронист: Я бы попросил, вас, Алексей, не упоминать имени Господа в суе.

Алексей: Да отстань ты хоть сейчас! Зачем ты только появился, зараза! (Поднимается и идет к двери, следом Хронист.)

Алексей: Отстань от меня! (Отталкивает Хрониста и убегает. Хронист качает головой и выходит следом.)

Пауза.

(Входят Хронист и Алексей. Алексей явно нетрезв, идет, закрыв глаза, при ходьбе Хронист его поддерживает)

Хронист: Вот так, аккуратнее. Еще чуть-чуть и пришли.

(Хронист усаживает Алексея на диван, отворачиваясь от его дыхания)

Хронист: Тихо, тихо. Ну, зачем столько пить?

(Алексей открывает глаза, видит Хрониста, кричит и пытается убежать. На середине сцены спотыкается и падает. Остается сидеть на сцене и плачет.)

Алексей: Ну, за что? За что? Я ведь не убил никого, не ограбил. Жил себе тихо. Почему мне? Ведь есть хуже, чем я! Почему не им?

(Хронист садится рядом с Алексеем. Гладит его по голове. Успокаивает.)

Хронист: Неисповедимы пути Господни.

Алексей: За что? За что?

(Хронист успокаивает Алексея, тот плачет на его плече, всхлипывая «за что». )

Хронист: Тихо. Поспи, завтра будет легче. (Дует на Алексея.)

(Алексей укладывается на пол, и засыпает)

Алексей: (через сон) Слышь, ангел, а что у тебя крыльев нету?

Хронист: (Грустно) Так ведь крылья положены ангелам, что к святым приставлены. Чтобы их к Богу после смерти сопроводить.

Затемнение.

Снова загорается свет. На сцене так же спит Алексей.

Хрониста нет.

(Со стонами просыпается Алексей, держась за голову, садится.)

Алексей: Эй, Хронист, водички подай, а?

(Понимая, что ему не отвечают, начинает оглядываться.)

Алексей: Ау! Ты где, ангел-машинистка? Ау! Выходи давай, подумаем, как дальше жить. Эй!

(Подходит к столу, пьет из кружки.)

Алексей: Спрятался, что ли? Или у вас там разобрались, и я опять тебя не вижу? Ну, давай проверим. Охренеть! (прислушивается) О-х-р-е-н-е-ть! (прислушивается) Все, да? Исчез?

(садится и задумывается)

Алексей: Вот ведь гадость - я тебя не слышу, все в порядке, а ведь все равно знаю, что ты стучишь! Сидишь и пишешь, пишешь!!!

(Звонит телефон.)

Алексей: Алло… Да… Угу… Я тоже погорячился… Нет, не думаю… Знаешь, мне кажется, нам надо расстаться… Нет, так же нравишься…Нет, не нашел другую… Просто не могу больше обманывать твоего мужа… Да, совесть проснулась… Все, больше не звони мне.

(Кладет трубку. Садится на диван и замолкает. ДЕРЖАТЬ ПАУЗУ!!!)

Алексей: (Встает, оглядывает комнату) Эй, Хронист! Собирай манатки и пошли. Я собираюсь оставить тебя без работы. (Выходит)

Пауза. Музыка. Входит Хронист. Не спеша, идет по сцене к зрителю. На ходу вытаскивает из печатной машинки лист. На протяжении всей сцены НЕ ПОВАРАЧИВАЕТСЯ к зрителю спиной.

Хронист: Через тридцать лет в маленьком городке умрет старый священник отец Алексей. Умрет с улыбкой на лице. И на следующий день, за его гробом будет идти весь город. Город, в котором каждый будет помнить, как прислушивался к чему-то неслышному отец Алексей. Будут говорить, что он слышал пение ангелов. (Комкает лист)

Хронист: А через год, после долгих просьб тысяч людей, отца Алексея причислят к лику святых. Единственного святого, чей прижизненный портрет станет чудотворной иконой.

(Замолкает, а затем срывается на крик)

Хронист: Ты что делаешь, зараза! (Кидает в зал скомканный лист) Ты думаешь, крылья легко отращивать? Я же с тобой лететь должен! Ну, погоди, вот догоню! Ух, тогда припомню я тебе, сколько бумаги на тебя ушло!

(Замолкает и добавляет почти шепотом)

Хронист: Подожди меня, а?

(Разворачивается и уходит. На его спине два небольших белых крыла.)

Крылья ангелов

- Давай сожжем кого-нибудь, Габ, - обычно говорит Майк и смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами.

- Давай, - обычно соглашаюсь я. Отчего бы и не согласиться, если здесь нечем больше заняться.

Мы срываемся с крыши, раскрывая крылья. Говорят, это красиво – парящие ангелы. Не знаю. Для тех, кто нас видит – это страшно. Я замечаю это в их глазах.

Может быть, всё дело в багре. Обычном багре, какие вешают на пожарные щиты. На длинной деревянной ручке выкрашенной в красный . С ржавым загнутым наконечником. Майк утверждает, что это не багор: «Это копьё. Возможно, то самое. Я подобрал его, перед тем как небо рухнуло». Я не спорю с ним. Мне самому всё чаще и чаще видится именно копье. И нужно моргнуть, чтобы увидеть багор.

Наши маховые перья почти соприкасаются кончиками. Мы кружим над городом в поиске. Может пройти минут десять пока найдется хоть что-то. Не больше. Тогда мы складываем крылья и пикируем белыми молниями вниз.

Почти белыми. В крыльях Майка появляется всё больше чёрных перьев. Когда я сказал ему об этом, он промолчал. Долго теребил воротник своих одежд, с подозрением рассматривал наконечник багра.«Когда белых останется совсем мало – проткни меня багром Габ. Я ненавижу падших», - сказал он потом. Подпрыгнул и взлетел, не позволяя возразить. Вчера я заметил черное перо у себя.

Мы неосязаемым вихрем врываемся сквозь стены в человеческий дом. В узкой ванне в кроваво-розовой пене хрипит парень. Бессмысленно перебирает руками с порезанными венами по бортикам. Придется подождать. Это не страшно. Осталось чуть-чуть. Всего лишь до того момента как он увидит багор в руках Майка.

Это сложно описать, что я чувствую, когда вижу этот момент. В глазах человека отражается ржавая железяка. И белоснежный Майк с огненным мечом в деснице. Величественная красота. Тогда на краткий миг я вспоминаю.

Мне не вспомнить моего рождения и прошлой жизни. Ничего конкретного. Только то, что оно было. Я помню только, как небо вспыхнуло языками синего пламени, раскалываясь на куски. Стон подобный рёву Левиафана прокатился сквозь меня. И крылья подломились, не желая больше держать ангела.

Удара о землю я ждал как чуда. Но смерть не приняла меня, и огнём горели белоснежные обломки кости в волочащихся за спиной окровавленных крыльях. Таким я встретил Майка. Мы не говорили о произошедшем. Через несколько дней он предложил первый раз: «Люди перестали верить и сожгли Небо. Давай и мы сожжем кого-нибудь, Габ?» Я согласился.

Человек кричит. Он увидел. Теперь дело за малым. Майк поднимает багор. Ржавый наконечник блестит металлической слюдой. И с хищным чмоком вспарывает грудь самоубийце. Майк налегает на рукоятку, с хрустом пронзая плоть грешника. Начинает тянуть на себя. Крюк, измазанный кровью, выходит легко, таща за собой радужное сияние. Душу человеческую.

Прозрачная радуга трепещет на ужасном орудии. Майк с любопытством, брезгливостью и завистью разглядывает её. Отстраняется и щелкает пальцами. Вспыхивает огонь, пожирая радугу. И жирный пепел летит по воздуху.

- Майк, у тебя осталось только одно белое перо.

Он удивленно смотрит на меня, не понимая. Я беру из его рук багор. Прикрываю глаза, пытаясь вспомнить человеческую молитву. Нет, я не умею молиться.

Майк плачет. Отворачивается, и становится на колени. Я хочу попрощаться с ним, но не могу. Он что-то шепчет.

«…Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной …», - слышится мне.

Поднимаю копьё и вонзаю в спину между крыльями. Рука Майка поднимается и щелкает пальцами. Жирный пепел опадает на кафельный пол.

Ветер хлещет меня по лицу. Крылья намокли. И даже сказав себе: «Давай сожжем кого-нибудь, Габ?», я не смогу ничего сделать. Багор лежит рядом, блестя стальным наконечником копья. Я вижу отражение в луже. Одно крыло совершенно черно. Второго не видно. И некому прицелиться мне в спину между крыльями.

Я не умею молиться. Но если там, в обугленном небе, есть еще хоть кто-то, я хочу спросить: “А может, есть еще шанс? Для меня, для Майка, для всех нас?”

Небо, похожее на зияющую рану, роняет на меня белый пух. Легкий и невесомый. Кажется, что крыло в отражении стало белыми. Но это всего лишь снег.

Последний поход Командора или холодное лето 2153

К утру метель улеглась. Небо умылось, выпуская солнце, и Командор решил двигаться дальше. Взрыкивая двигателями вездеходы спустились на лёд замерзшей Оки и куцым караваном двинулись на север. Всего четыре машины. Две потеряли еще около Орла, попав на скрытую во льду трещину. Одна по глупости сгорела – механик перестарался с печкой, а когда вспыхнуло, впал в панику и выскочил из машины вместо того, чтобы хвататься за огнетушитель.

— Командор! Смотрите!

Руководитель экспедиции подался к окну и поднес к глазам бинокль. Вдоль берега шло стадо оленей. Рогатые твари длинной лентой мелькали на белой простыне степи. Командор продолжал всматриваться и, наконец, заметил хозяина стада.

— Влад, — Командор не оборачиваясь хлопнул по плечу молодого механика, — дай зеленую ракету и поворачивайте к берегу. Хочу пообщаться с местными.

Погонщик стада оказался рад встрече. Оставив в оленей на попечение собак, принял приглашение Командора и залез в кунг вездехода. Откинув капюшон парки, взял кружку горячего чая и осторожно пригубил.

Командор смотрел на молодого белобрысого парня и в душе немного завидовал. Всего сто лет прошло, как началась Большая Зима. Как оказалось, человек ничего не понимает в климате. Крики о глобальном потеплении теперь могли бы показаться издевательством. Два очень мощных извержения вулканов, выброшенный в атмосферу пепел, два года без лета. И вот ледники снова растут с невиданной силой, система набирает положительную обратную связь… Здравствуй, новый ледниковый период! Когда его приход стал очевидным, большая часть человечества устремилась на юг. Новое переселение народов, конфликты, кровь, стрельба. И миллионы беженцев, тянущиеся на юг. Только на юг. А предки этого погонщика остались. И даже ринулись на север – учиться у коренных народов выживать среди вечной мерзлоты.

Выждав пока гость выпьет вторую кружку, Командор спросил:

— Как там дальше дорога?

— Дальше Калуги не пройдете. Да и зачем? Стена уже рядом.

Командор вздохнул. Надо, надо успеть в занесенную снегом Москву, пока пустой город не сожрал надвигающийся ледник. Там еще есть многое, за что на юге можно купить место под холодным солнцем.

— Так ведь июль, прошлым летом оттаивало, нормально проходили.

Погонщик посмотрел на командира экспедиции, как на ребенка.

— Лето холодное. Снега много. Стена так лучше всего растет.

Они еще поговорили о дороге. Обменялись – свежее мясо на концентраты и патроны. И разошлись, чтобы больше никогда не встречаться.

Молодой погонщик смотрел вслед уходившим на север вездеходам. И совершенно не чувствовал родства с этими странными людьми. Похожие с Командором, как родные братья, они выбрали разные пути и расходились окончательно. Он честно предупредил, а они честно не послушались.

— Пусть Холод убьет вас быстро, — вслух пожелал погонщик глупцам и пошел к стаду.

Справедливость

— Нам нужна справедливость!

Вовка после третьей рюмки сел на свой любимый конёк.

— Никто не должен получать преимуществ, которых не заработал. Вся эта золотая молодежь, которая на дорогих тачках гоняет…

— Слушай, это “отнять и поделить” выходит — попытался перебить кто-то.

— Нет! Я говорю про справедливое равенство... — Вовка сразу ощетинился и пошел в атаку. Оппонентов он предпочитал громить сразу.

— Так!

Хозяйка квартиры хлопнула рукой по столу.

— Никаких споров о политике на моём дне рождения. Лучше баб обсудите, “интелехенты”.

Вовка скис, насупился и уткнулся в тарелку. Обиженный, ушел рано, вернулся домой и завалился в постель. Перед сном, раз за разом прокручивал про себя слова невысказанного монолога. Жажда справедливости, какой он её понимал, грызла, не давая уснуть.

Утром, всё еще хмурый, слегка с похмелья, Вовка включил телевизор и стал шарить на полках в поисках кофе.

— ...Невиданный акт вандализма! — надрывался, красный от возмущения, журналист на экране, — Все могилы на восточном кладбище варварски раскопаны, тела бесследно исчезли. Полиция…

— Идиоты, — Вовка выключил телевизор и сел завтракать.

Позже, трясясь в скрипучем трамвае, он смотрел в окно и злился. На несправедливость, когда одни не имеют ничего, а другие всё, только потому, что им повезло. В офисе его с порога вызвал на ковер начальник отдела — цифры в квартальном отчете упорно не желали сходиться. Молча выслушав ругань, Вовка пошел на своё рабочее место, включил компьютер и открыл ютуб. Какой смысл что-то делать, если всё равно не получишь благодарности? Он мысленно выругался в сотый раз за утро и надел наушники.

Посмотрев очередной ролик, Вовка открыл ленту новостей. Что-то непонятное продолжало твориться около Восточного кладбища: писали, что район оцеплен полицией, до местных жителей невозможно дозвониться, а в воздухе барражируют вертолеты.

— Опять террористы, — ворчал Вовка и пролистывал дальше.

К нему подошел Сергей, такой же мелкий менеджер.

— На обед?

— Ага, давай.

Лениво ковыряясь вилкой в тарелке с гречкой, они успели обсудить последние слухи, новую машину генерального и его “старую” секретаршу.

— Слышал, что на Восточном происходит?

— Террористы, вроде.

— Ну, это так для спокойствия говорят, — Сергей наклонился к Вовке и продолжил доверительным шепотом, — Мне знакомый из администрации сказал, там настоящее восстание. Практически революция.

— Это как?

Вовка скривился, не веря в такую странную версию.

— Говорят, довели людей. Прислали платежки за коммуналку в три раза больше обычного, народ и взбунтовался. Требуют справедливости.

— Не может такого быть.

Сергей обиженно засопел и вернулся к остывшей гречке.

Придя с обеда, Вовка опять полез смотреть новости. Мысль о восстании с требованием справедливости зудела противной занозой. Но все новостные сайты молчали, полиция безмолвствовала. И только гулял по сети одинокий ролик: медленно движущаяся толпа наступает на полицейский кордон. Молча, без единого выкрика. У части людей лица загримированы под мертвецов. Кто-то надрывается в мегафон, требуя остановиться. Звучат хлопки выстрелов, но толпа всё ближе и ближе…

“Фейк!”

“Постановка”

“Тупой вброс”

“Это съемки с прошлогоднего флешмоба”

Комменты под роликом бурлили, дружно сходясь во мнении, что это ерунда. Вовка, может быть, и согласился бы, но опознал на видео улицу, идущую от восточного. А еще магазин, открывшийся там неделю назад.

За два часа до окончания рабочего дня из офиса сбежал генеральный, чего обычно за ним не водилось. Следом хотел сбежать начальник отдела, но в коридоре его поймал Вовка.

— Ты это, — отводя глаза, буркнуло начальство, — можешь пораньше уйти. Только отчет доделай.

Вовка усмехнулся и последовал совету.

Трамвая он не дождался и пошел пешком. В городе чувствовалась скрытая напряженность. Люди передвигались быстрым шагом, в глазах стояла тревога, даже дети были хмурые и суровые. Только в сквере на лавочке, самозабвенно целовалась влюбленная парочка, игнорирую любые потрясения.

Вовка зашел в магазин около дома и взял пару пакетов дешевых пельменей. На кассе громко перешептывались две продавщицы:

— ...Мертвые. Мне брат звонил, говорит, точно мертвые, как фильме про зомби. Смяли кордон, кто там был, в клочки разорвали. И лица у всех счастливые, как будто на демонстрации.

Увидев Вовку, они замолчали, многозначительно переглядываясь.

Добравшись домой, он поставил на плиту кастрюлю и, пока грелась вода, залез в сеть. Роликов была уже целая куча. Люди на них действительно походили на ходячих мертвецов с довольными лицами. Они отгоняли полицию, строили баррикады, смеялись, тыкая пальцами в стреляющих стражей закона. А затем он нашел еще одно видео, прямо с Восточного кладбища. Бледный, словно намазанный мелом, человек буравил глазами камеру и говорил сухим надтреснутым голосом:

“Братья и сёстры. Мы, живые и мёртвые, во славу нашего предводителя Аз-Гахш-Тотхта. Отныне и навсегда начинаем поход по установлению новой справедливости на земле. Не будет больше ни богатых, ни бедных. Каждому мы дадим то, что ему требуется. Мы хотим установить равенство, для всех и каждого. Присоединяйтесь к нашей борьбе. Мы примем всех, кто решится встать в наши ряды...”

Он говорил что-то еще, а Вовка, как зачарованный, просматривал видео по кругу. Да! Вот оно! То, что он ждал все эти годы. Справедливость!

Вовка выключил плиту, так и не сварив пельмени. Сложил в сумку самое необходимое, запер квартиру и пошел к Восточному кладбищу. Чем ближе он подходил, тем громче звучали автоматные очереди и глухие взрывы. Полиции уже не было — оборону от наступающих держали сменившие их военные. Улицы были перегорожены бронетранспортерами. Мимо нырнувшего в тень Вовки прогрохотал траками одинокий танк.

Пройти к кладбищу не было никакой возможности. Вовка вспомнил план района и нырнул в подворотню. Поплутал между домами, нашел тридцать вторую школу, пробежал через футбольное поле и перелез через высокий забор. Еще пару поворотов по темным проулкам, и перед ним встала резная ограда кладбища.

Его грубо схватили, заломили руки, не говоря ни слова, потащили куда-то.

— Я свой! Я к вам пришел!

Никто не обратил внимания на его вопли. Грубо волокли, как мешок с картошкой, к самому центру темного кладбища. Туда, где горел яркий костер, и черная фигура в балахоне стучала в маленький барабанчик.

— Я свой! — в который раз заорал Вовка.

Фигура обернулась. Под капюшоном горели зеленым болотным огнем громадные глазницы.

Страшный незнакомец подошел к Вовке, бессильно висящему на невидимых руках.

— Не кричи. Справедливый господин Аз-Гахш-Тотхт приветствует тебя. Еще один шаг, и ты вольешься в ряды его слуг.

В руках темного мелькнуло черное лезвие обсидианового ножа. Удара между ребрами Вовка почти не почувствовал.

Очнулся он в предрассветной мгле. Не было ни боли, ни усталости, ни единого чувства. Вокруг копошились другие тела, силящиеся подняться.

— Аргх! — раздался грубый голос и щелкнул бич, — Подъем, мясо. Господин требует еще одну атаку.

Поднятые мертвецы строились, двигаясь, как сонные молчаливые рыбы. Вовка медленно крутил головой: рядом стояли совершенно незнакомые люди. Мужчина в дорогом костюме, парень в майке и джинсах, ярко накрашенная девица, старая бабка, не выпускающая из рук сумку на колесиках.

Снова щелкнул бич, молотом ударив Вовку в затылок.

— В строй, плесень!

Вовка глухо захрипел горлом и встал в крайний ряд. Замечание господина надзирателя было справедливо. Его охватило чувство спокойствия и удовлетворения. Сейчас, сейчас они пойдут в атаку, круша глупых людей. Чтобы принести этим несчастным настоящую справедливость, о которой он мечтал столько лет.

Сумерки человека

Губы смерти нежны, и бело

Молодое лицо ее.

Николай Гумилёв, Поэма начала

Ты ненавидишь этот потолок из пластиковых панелей: всегда одинаковый, белоснежно-белый, без единого изъяна.

Господи, почему нельзя просто побелить его? Небрежно, наспех, чтобы штукатурка потрескалась и пошла пузырями, обросла трещинами, черными, как ночь. Тогда ты смог бы смотреть на него, как на карту воображаемого мира: вот большая река, течет через страну, чье название звучит как имя редкого цветка; в верховьях старатели в ковбойских шляпах моют золото; в низовьях, там, где река становится такой широкой, что не видно другого берега, живет седой старик.

Кажется, он похож на тебя самого, только не прикован к постели, и у него нет белого потолка над головой. И каждое утро, опираясь мозолистыми руками о колени, старик встает с ложа, застеленного тростником, завтракает вяленой рыбой, сдирая полупрозрачное мясо с костей желтыми крепкими зубами. Потом он выходит на лодке за рыбой, а вечером на причале его ждет внучка в развевающемся платье цвета закатного солнца.

Но увы, потолок девственно чист, нет на нем места для стран, рек и людей.

И внутри тебя тоже нет.

Ты можешь только пялиться в белый пластик и иногда, когда шея болит не так сильно, поворачивать голову и смотреть на пляшущие цветные пятна в телевизоре. Звук ты не включаешь давно — всё равно ничего не можешь понять в гомоне, полном непонятных словечек. Тишина намного лучше, в ней иногда чудится, как тебя зовёт кто-то из прошлой жизни. И тогда ты вспоминаешь: лица, голоса, завитки волос, выбившиеся из прически Тани, маленького желтого цыпленка на подушке Стасика, красный мяч, скачущий по песку и падающий в воду.

Тихо, Стасик мой, не плачь, не утонет в речке мяч.

В груди загорается пожар. Ты хорошо знаешь его и встречаешь как старого друга. Врут ведь, что сердце слева, оно в самом центре, и приступ расходится из него волной огня, как круги по воде.

Твоя рука, обвитая набрякшими венами вперемежку с темными пятнами, тянется к красной кнопке. Милая, милая сестра в спасительном белом халате, тебе опять пора бежать на помощь. Рука ползет мучительно неторопливо, словно один за другим рвет слои невидимой пленки.

Пальцы упираются в стену, теплый пластик скользит под кожей, не давая опоры. Еще, еще чуть-чуть! Огонь в твоей груди пылает всё ярче, и ты почти достаешь до спасительной кнопки цвета крови.

Жар сменяется ледяным холодом. Боль уходит под напором сладкого ментола, словно тебе на полвека меньше и ты впервые пробуешь тонкую сигарету, взятую у той девчонки на остановке.

Рука бессильно падает на белую простыню. Чертов белый цвет, везде он! Хочется ругаться, но слишком поздно. Шея не болит, и голова сама падает набок. Исчезают звуки, и ты наблюдаешь, как широко открывает красный рот медсестра, вбежавшая в палату.

Поздно, родная. Слишком поздно.

Нет сил закрыть глаза, но это и не нужно.

Ты уже ничего не видишь. Свет уходит, и ты вместе с ним.

Он очнулся внезапно, словно от резкого хлопка над ухом, вздрогнул и открыл глаза.

Вокруг стоял темный осенний лес, над головой, среди голых ветвей, плыла серая хмарь. Под ногами скрипел песок, крупный и неуместно желтый, насыпанный узкой дорожкой, что тянулась в неизвестность между склизкими, блестящими стволами.

Руки! Он не узнавал свои пальцы - не скрюченные старческие, с буграми мослов, а молодые, неестественно бледные, с потемневшими ногтями. Да и сам он был другим. Боль не терзала тело, ноги, давно его не державшие, твердо стояли на земле. Шею щекотал меховой воротник короткой куртки. Он никогда не носил такую, хотя в молодости мечтал купить — как у пилотов-бомбардировщиков времен войны.

Он тронул лицо - худое, на впалых щеках колется щетина. Постояв несколько минут и привыкнув к себе новому, он двинулся по дорожке. Понял, что так и нужно.

Шагов слышно не было. Песок пожирал звуки, не давая им появиться на свет. Лес не казался страшным. Чего тут бояться? Только странная печаль висела в воздухе. Как паутина: вроде и нет её, а стоит лицом коснуться, и вот она на тебе.

Тропинка вывела к поляне.

Меж высокой, сухой и ломкой травы виднелся колодец: грубые камни, покрытые лишайником, сложены в высокое кольцо. А рядом стояла она: тоненькая, в простом белом платье, и глаза - цвета векового льда.

Он понял всё, но решил, что должен спросить.

— Я, — голос прозвучал глухо, — умер? А ты…

Она приложила палец к губам и покачала головой.

— Я твой друг. Никто не должен быть в одиночестве в такой момент.

Пальцы девушки, которая взяла его за руку, показались невыносимо горячими. Но избежать ее прикосновения, уклониться он не мог.

— Идем. Тут недалеко, - сказала она.

На третьем шагу он понял душой, что мёртв. Окончательно и бесповоротно. Пути обратно, через голый темный лес, не будет. Нет возврата ушедшему за черту. Тиски слова “навсегда” сдавили сердце с такой силой, что он пошатнулся.

Рука девушки, раскаленная, словно металл в работающей домне, удержала его. Жар пальцев, дарующий боль, не дал рухнуть на землю, свернуться калачиком и застыть в вечной тишине.

Он хотел бы этого… о, как бы он этого хотел!

Он шел дальше, осознание неизбежного давило, губы незнакомки шевелились, отсчитывая шаги.

На девятом из глаз потекли слезы: горе о тех, кого он оставил, вывернуло сердце наизнанку. Безысходная тоска криком поднялась из груди: так воют волки на курганах, так исходят криком над сырым ртом могилы, пожравшей близкого, так плачут дети, узнав, что папа больше не придет.

Он открыл рот, но не смог произнести не звука.

Колени подламывались, мысли катались внутри словно тысяча холодных ежей: зачем он тут, если больше никогда не будет рядом любимых? зачем этот лес? отпустите! забейте крышку домовины, уроните ее в черный проем, только заберите этот ужас, эти плач и тоску!

Девушка подхватила его под руку. Удержала. Не дала рухнуть на желтый песок.

Тот напоминал теперь кожу покойника.

— Я рядом. Я твой друг. Осталось немного. Чуть-чуть. Считай вместе со мной.

Ему было всё равно: переставляя мертвые ноги, бесцветным эхом повторяя слова девушки, он тонул в собственной скорби. Но шаг, сделанный с неимоверным трудом, делал эту скорбь все более и более тонкой.

На сороковом шаге лишь горечь, пустота и слезы.

Он помнил, он переживал это: стоял на перроне и смотрел, как уезжают вагоны, увозя человека. Осознавал то, что они больше не встретятся, хлебал полной чашей горечь, с которой придется жить дальше.

Жить? Ему?

— Мы пришли.

Сруб из светлого, помнящего солнечный свет дерева распахнул перед ним дверь.

Дом оказался баней: низкие потолки, узкие двери и маленькие окошки, за которыми плавают сиреневые сумерки.

Они сидели в предбаннике, за тяжелым столом без скатерти, что разделял их как баррикада. Глотая кипяток из железной кружки, он не чувствовал вообще ничего. Такой чай, из самовара, где хороводы чаинок перемежаются липовым цветом, иван-чаем и зверобоем, должен пахнуть одуряюще… но в ноздри лез только запах пыли, как после долгой дороги через степь.

Девушка поставила на стол песочные часы.

Хрупкое стекло с синими пластиковыми нашлепками с обоих концов, маленькая вещь из прошлой жизни. Он помнил их в мельчайших деталях: мама водила его на процедуры в поликлинику около дома, и там, в физиокабинете, надо было прислонять ноздрю к холодной трубке, откуда бил яркий, нестерпимый свет, такой сильный, что просвечивал крылья носа, давая увидеть тонкую паутину сосудов.

И сухонькая женщина ставила перед глазами такие часы, чтобы он позвал её, когда песок закончится. Только никогда не подходила сразу, заставляла волноваться: вдруг этот свет сожжет его изнутри?

— Рассказывай. С самого начала.

Тысячелетний лёд в её глазах был теплым, как первый поцелуй.

И он начал говорить, медленно, выдавливая из себя кашу клейких, перемешанных слов. Горло сжалось знакомым с детства спазмом: манная размазня с комочками, ужас детского садика.

Но чем дальше, тем легче было говорить о себе, о том, что ушло и сгинуло. Песок сыпался, вторя рассказу. Иногда часы останавливались, когда он врал сам себе или хотел увильнуть, не говорить про собственную вину. Приходилось возвращаться, резать память по живому, вытаскивать наружу грязные тряпки и еще что похуже. После этого становилось легче дышать - как после уборки в захламленном доме.

Время тянулось, давая возможность вспомнить и рассказать обо всём.

Радость от первой пятерки сменилась печалью от потерянного фломастера, чтобы уступить место первой любви, второму предательству, третьей лжи. Университет, работа. Танюшка. Маленький Стасик. Похороны. По песку катится красный мяч. Белый пластик потолка.

Вспомнить, назвать, подержать в пальцах и отпустить.

Песок пересыпался весь, сумерки за стеклом налились чернотой, глубокой, как спокойствие в его душе.

Девушка кивнула и поднялась.

— Время вышло. Тебе пора.

Дверь выпустила их во тьму внешнюю.

Далеко идти не пришлось.

На опушке голого леса его ждало белое снежное поле, над ним в вышине плыла Большая Медведица. Как он раньше не видел, что это не просто звезды, а самая настоящая медведица, хмурая, но указывающая путь запоздалому путнику?

Сейчас она скосила взгляд и негромко рыкнула - надо спешить.

Девушка указала на торчащие из сугроба лыжи.

— Иди прямо через поле. И торопись, я спущу их через час.

Он кивнул, догадываясь, кого она пустит по его следу.

Её губы клюнули его в лоб колючим поцелуем.

— Прощай, Странник.

Снег хлебной крошкой заскрипел под лыжами. Он обернулся только раз. Посмотрел на девушку, провожавшую его взглядом, и побежал быстрее и быстрее.

Поле быстро кончилось, и снова начался лес.

Только лес был другой, суровый, снежный, он скалися на нарушившего ледяной покой путешественника. Холод серебрился в воздухе серебряным отблеском, над сугробами танцевали прозрачные тени ледяных духов.

Но он не обращал внимания на эту красоту, он бежал и бежал очень быстро. Отталкивался палками, проскальзывал на поворотах в попытке выиграть гонку без ставок.

На редких прогалинах он видел меж ветвей небо, и Медведица рычала, подбадривая и подгоняя. Беги, пока не взошло солнце мертвых и Псы еще на привязи! Беги, мой мальчик! Без цели, без финиша, без сожалений, без передышки в пути. Позади ничего нет, а впереди только холод и ночь. Беги, мертвец!

Он выехал на лысый пригорок и оглянулся.

Позади, по дороге Млечного пути, восходили Гончие Псы, носы их рыскали в поисках следа.

Содрогнувшись, он оттолкнулся палками и помчался дальше.

Лес не заканчивался, сугробы белели как могильные холмики тех, кто бежал тут прежде. Стволы высились молчаливыми надгробными плитами, а ветки стыли в вышине крестами. Холод всё больше и больше пробирал, резал до самых костей. Шептал: “Остановись. Я спрячу тебя от Гончих. Заверну в белоснежный саван. Подарю вечный покой, без боли, без страданий, без чувств. Разве не этого ты хотел?”

Тогда он начал вспоминать: всё хорошее, что только сделал в жизни. Воспоминания дали тепло, согрели леденеющее тело, искорки побежали по заиндевелым пальцам, сил прибыло.

Он менял добро на тепло, добро от поданной милостыни до сказанной правды на крохи пламени...

Пока память не опустела.

Последние несколько шагов он сделал на одном упорстве. И холод отступил.

Перед ним лежала поляна, черная от золы, что лежала на ослепительно-белом снегу. А в центре ее стоял некто очень хорошо знакомый, стоял, сложив руки на груди. Он сам, только старый, вроде бы оставшийся лежать в больничной палате.

Они встретились в центре аспидно-черного круга.

Двойник ударил молча. Под дых, сбивая дыхание.

Он упал на колени: это был очень знакомый удар, такой он когда-то отвесил Пашке, ни за что, если разобраться. А старик ударил опять, на этот раз по лицу: пощечина, не больно, но обидно. Да, это его пощечина, он вспомнил, как дал её. Прости, Светка!

Удары сыпались один за другим. Каждый из них он помнил, он наносил. Небо! Зачем всё это было в его жизни? Для чего он творил эти жестокие глупости?

После очередного удара он просто упал лицом в черный снег и остался лежать. Старик сплюнул и заговорил, и слова его оказались больнее и сильнее любых ударов, кулаком ли, ножом.

А в небе над ним сияло созвездие Весов.

Не отмеряющее никогда и ничего для человека, терпеливо ждущее мига, когда он войдет в черный круг, дабы взвесить его дела полной мерой.

Старик замолчал.

Выждал, пока беглец поднимется, и отвесил последнюю затрещину.

— Иди, тебе туда, - морщинистая рука поднялась, указывая на прогалину между деревьев.

— Благодарю, — сквозь разбитые губы смог выдавить он.

Старик отмахнулся.

— Беги, они рядом.

И он побежал, слыша за спиной лай преследователей.

Снова его обнимал лес, снова терзал кожу и мускулы свирепый, неземной холод. Но бежать было стократ легче, ведь больше не давил на плечи невидимый груз. Искупление, горькое на вкус как лекарство было медом во чреве.

Снег стал рыхлым, мокрым от воды, появились лысые темные проталины. Воздух наполнился еле заметным теплом и ветви перестали напоминать застывшие кости.

Вскоре он снял лыжи, поставил у дерева и пошел пешком.

Земля, совершенно свободная от снега, мягко пружинила под ногами. Запах? Он чувствовал его. Тонкий, едва уловимый запах клейких почек, еще не раскрывшихся, но готовых выпустить в мир первую зелень.

Сумерки потускнели, выцвели, давая стечь чернилам ночи в землю.

Он вышел на пригорок.

Перед ним лежал луг, в утренних сумерках над травой плыл туман, за лугом горел огонек.

Желтый свет в окошке.

Ты бежишь. Сбивая дыхание, путаясь в собственных ногах, хватая ртом воздух. Туда, где горит свеча, поставленная на окно. Туда, где тебя ждут, не спят всю ночь, смотрят в темноту, надеются, что ты дойдешь, не заблудишься в лесу.

И в горле стоит комок, не давая закричать.

Всё ближе и ближе дом. Ты пугаешься, когда свеча потухает. Не ждут? Забыли? Отчаялись?

Нет! Нет!

Светом окантован контур двери. Никто не забыл, тебя встречают!

Ты подбегаешь к дому. Над крышей сияет Южный Крест.

Дверь открывается.

“Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь...”

Псалом 22-4

Фёкла Центавра

Тётку Фёклу считали сумасшедшей. Не опасной психованной, а просто дурочкой. Жила она в последнем доме на нашей улице, держала кур и несколько коз, с соседями практически не общалась. Я иногда её видел — зайдёт к моей бабке, чаю выпьет, помолчит и уйдёт. По весне, рассказывали, у неё обострение: перед самым рассветом бродит по улице, стонет во весь голос, а в синих глазах такая тоска стоит неземная, что даже подходить страшно.

В тот год, я с начала зимы у бабки моей жил. Вроде как в гости приехал и задержался. Если честно — то прятался я от “деловых партнёров”. Время было нехорошее, на самом излёте девяностых, тогда из-за мелкого долга и закопать могли. Потом, конечно, выкрутился, расплатился и с бизнесом завязал. Но тот год безвылазно сидел в деревне у бабки. Перечитал всё, что было у неё в шкафу, даже переписку Ленина с Каутским. Дров на три года вперёд напилил. У сарая стену поправил. И всё равно от скуки на стенку лез.

— Сходи к Фёкле, — как-то мне бабка после завтрака говорит, — помоги, чем сможешь. Ей без мужской руки-то тяжело жить.

Я сначала отказывался: не люблю сумасшедших.

— Сходи, — настаивала бабка, — родственница всё-таки. Троюродная сестра тебе будет. Не бойся, кидаться не будет, тихая она.

Ладно, думаю, схожу. Всё равно делать нечего.

Зашёл во двор, эй, говорю, есть кто живой? Не отзывается никто, только занавески на окне дрогнули. Присел на скамеечку, закурил, греюсь себе на солнышке.

— Чего припёрся?

Фёкла на крыльцо вышла и смотрит на меня. Вроде сердито, но без злости.

— Да по-соседски зашёл, может, помочь надо.

— Баба Маша прислала? — Фёкла щурилась от яркого света, совершенно непохожая на сумасшедшую в этот момент, — Ну, дров можешь нарубить, если пришёл.

Повернулась и в дом ушла. Ну и ладно! Взялся за топор, помахал им в охотку — люблю я это дело, если никто над душой не стоит.

— Чай будешь?

Фёкла подошла совершенно беззвучно. Хмурилась, смотрела на меня исподлобья, теребила пальцами край куртки.

— А если буду?

— Пойдём тогда, хватит уже.

Молча напоила меня чаем с крыжовниковым вареньем. А я всё по сторонам смотрел: дома у неё чисто, уютно. И что удивительно, на стенах фотографии из журналов. Только не море, не цветы, а всё больше звёзды, галактики, туманности всякие.

— Чё смотришь? Всегда мне это дело нравилось, даже в школе по астрономии пятёрка была.

Я пожал плечами — мне вот самолёты нравятся, хотя и пролетел с поступлением в лётное. Ну троечник я был, что с меня взять.

— В субботу зайди, — вдруг сказала Фёкла, — курицу зарубить хочу, а у самой рука не поднимается. Поможешь?

— Ага.

Так и пошло. Я к ней заскакивал, помогал чем мог. Она меня чаем поила, всегда с крыжовниковым вареньем. Люблю, говорит, его. Ну и разговаривали: она о звёздах, я о самолётах.

В начале апреля выбрался я в город. По-тихому, стараясь не попадаться на глаза знакомым. Сделал кое-что, и быстренько назад. Только не удержался, зашёл к школьному дружку, Витальке Смолянинову, и выпросил у него старый телескоп. Советский ещё, на стойке со ржавыми разводами. Он покочевряжился, мол отцовский, но отдал — всё равно на балконе только место занимал.

Как я его тащил отдельная история. Тяжелённый деревянный ящик, килограмм тридцать. В электричку запихивался, так меня чуть не убили. Менты на вокзале прикопались: что везёшь, куда, а открой. Когда телескоп увидели, ржать стали.

Но всё это окупилось, когда я его Фёкле приволок. Она аж разрыдалась, когда увидела. Обняла телескоп и сидит, гладит как котёнка. Я не стал смотреть — ушёл домой и улыбался всё дорогу.

Май уже наступил. Проснулся я как-то рано, до рассвета. Вышел во двор, стою, курю. Слышу — вроде стонет кто-то. Жалобно так, с надрывом. Выглянул за калитку, а там Фёкла. Идёт по улице, расхристанная, глаза шальные. Как пьяная шатается и мычит невнятно.

Догнал я её, за плечи обнял и домой отвёл. Долго её чаем отпаивал, пока в себя не пришла.

— Увидел, какая я сумасшедшая, братец?

— Ерунда, — говорю, — с кем не бывает.

— Плохо мне, — отвечает, — совсем уже нет сил его ждать.

— Кого?

Тут-то она стала рассказывать.

— Молодой ещё была. Замуж не звали, да я и не хотела. Читать любила, в город в музеи моталась, в планетарий. А мужики, что мне они? Только выпить, да песни орать могут. Родня ругалась, а поделать ничего не могла. Психованной не называли, но чудачкой считали.

Через год как родители померли, ходила я в лес. Грибов набрать, или ягоды, не помню уже. Далеко забрела, за лог, там, где красные валуны стоят. А там, он лежит: разбитый космический корабль. Не как НЛО в газетах рисуют, а длинная такая штука, как самолёт. И он раненый.

Не слишком на человека похож, но и не чудовище какое. Жалко мне его стало. На себе домой притащила, несколько месяцев выхаживала. Всех кур на бульон для него извела. Козу взяла, чтобы молоком его поить. И вытащила, можно сказать, с того света.

Год он у меня жил. Скрывался от других людей, никому не показывался. Да и я следом за ним стала соседей избегать. Язык его выучила: вроде как на китайский похож, только языком сложно щёлкать надо.

Сдружились мы с ним. Разговаривали. Ночами на небо смотрели. Он мне звезду показал, редко её увидеть можно, над самым горизонтом в созвездии Центавра. Сказал, я её в честь тебя назову: Фёкла. Чтобы знали, что ты меня спасла.

А потом, починил он свой звездолёт и улетел. Говорит, только на одного там есть место. Вот вернусь к себе, возьму другой корабль и вернусь за тобой. Покажу тебе другие миры, расскажу всем, как ты меня из могилы вытащила. И улетел. А я осталась.

Так и жду его. Каждую весну, как очередная годовщина, так мне плохо. Обманул, думаю. Или в пути задержался. Не знаю. А что сумасшедшей люди зовут, так мне и дела нет. Что они понимают, а?

Не стал я ничего говорить. Накапал валерьянки и спать уложил. А сам домой пошёл.

Только на следующую ночь меня бабка с криком разбудила:

— Пожар! Вставай, горим!

Выскочил я на улицу, дымом воняет, светло от огня. А только не наш дом полыхает, а Фёклы. Кинулся туда, соседи сбежались. Пожарные к нам и раньше не приезжали, а сейчас и вовсе не дозвонились. Сами стали тушить, да всё без толку. Сгорел дом подчистую.

Пропала Фёкла. Менты приезжали, но тела на пожарище не нашли. То ли сгорела подчистую, то ли и не было её там. Сгинула, как и не было.

Позже, под конец лета, я в лес сходил. Туда, за лог где красные валуны. Врать не буду, следов пришельцев я не нашёл. Только поляну дочерна выгоревшую. Может, молния в дерево ударила, может и правда, прилетал кто. Не знаю, а врать не хочу.

Только с того пожара и моя жизнь поменялась. Закрыл я долги, расплатился и уехал. Год книжки грыз, на репетиторов тратился, но в лётное поступил. Уже который год командиром ИЛа летаю.

Частенько, когда ночной рейс, отдаю управление второму пилоту и смотрю на небо. Нахожу созвездие Центавра и гадаю: какая из этих звёзд зовётся Фёкла?

Content

В ответе за всё

18 рублей

Башня Водолея

Душа плюшевого медведя

Законы человечности

Звучи со мной

Оловянный кубок

Тот, кто всегда с тобой

1.

2.

3

4

Крылья ангелов

Последний поход Командора или холодное лето 2153

Справедливость

Сумерки человека

Фёкла Центавра