Франклин Фоер

Последний день Джо. Инсайд из Белого дома о будущем Америки

© Фоер Ф., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Пролог

Инаугурация – это образ в его сознании. Она состоялась там несколько десятилетий назад и чем-то напоминала зимний день, когда истеблишмент страны сгрудился вокруг него, обхватив руками паренька из Скрэнтона. Это была триумфальная сцена, но в то же время и мстительная фантазия, поскольку либеральная элита Вашингтона уже давно закатывала на него глаза – за его болтливость, за его слишком народные истории, за его вопиющую неуверенность в себе, – и он это знал.

Постоянная недооценка Джо Байдена была его дизелем. Это побудило его продолжать гнаться за этим образом на протяжении трех президентских кампаний. Он придерживался его до семидесяти лет, несмотря на то, что лишь немногие из его коллег считали его правдоподобным, – и несмотря на то, что его неспособность отказаться от своих амбиций иногда граничила с недостойным поведением.

Он верил, что судьба – слово, которым пестрят его монологи, – иногда требует, чтобы он шел к успеху уродливым путем. На каждом этапе его взрослой жизни радость шла в ногу с травмой. И когда 20 января 2022 года образ в его голове воплотился в реальность, казалось вполне уместным, что инаугурация, которой он так долго желал, так дико отклонилась от его ожиданий, и ее преследовала смерть.

В мечтах он торжественно вступает на сцену, возведенную на западном фасаде Капитолия, через двери, которые держат открытыми морские пехотинцы. Но когда этот день наступил, стекло в этих дверях было разбито. За две недели до этого правые военизированные формирования били по ним флагштоками и похищенными полицейскими щитами, стремясь не допустить его вступления в должность. С инаугурационного помоста открывался вид на ступеньки, где полицейские, пытавшиеся отбиться от наседавшей толпы, поскальзывались в лужах крови.

Вместо демократической феерии его инаугурация была окружена проволочными заграждениями и барьерами из джерси, охранялась бронетехникой и двадцатью шестью тысячами бойцов Национальной гвардии, которые прибыли в Вашингтон на мероприятие, решив не допустить повторения насилия шестого января.

Даже если бы людям разрешили пройти через контрольно-пропускные пункты, окружающие центр города, он бы не пришел. Всю зиму он укрывался дома, опасаясь, что может умереть, вдохнув частицы болезни, витающие в воздухе. Глобальная пандемия достигла своего смертоносного пика. 19 января, накануне инаугурации, число жертв COVID превысило четыреста тысяч человек. Несмотря на разработку эффективных вакцин, у правительства было мало доз, – и не было эффективного плана по их распределению. Чтобы заполнить пространство незанятого торгового центра, организаторы инаугурации вывесили на лужайке двести тысяч флагов, символизирующих отсутствующих. Байден не мог обратиться к обожающей его толпе, только к развевающимся на ветру полотнищам.

Это была не та картинка, которая была у него в голове. Это была постапокалиптическая картина – и нация, которую он унаследовал.

* * *

Электорат обратился к Джо Байдену как к бальзаму. Вскрытие его победы объясняет его успех тем, что избиратели надеялись, что добродушный дедушка сможет привнести спокойствие и порядочность, немного развеять скуку и придать компетентности после четырех неустойчивых, изнуряющих лет Трампа.

Но ожидания избирателей в отношении Байдена не совпали с его собственными.

Родившийся в разгар Второй мировой войны и выросший в напряженные первые дни холодной войны, он считал себя втянутым событиями в борьбу за сохранение демократии. Чтобы противостоять авторитарному врагу, ему нужно было сдерживать растущую силу Китая и отгонять реваншистские амбиции России. Он должен был наглядно продемонстрировать, что американская система не является древним пережитком, каким ее изображают соперники. Он сказал, что докажет, что демократия по-прежнему способна приносить пользу своим гражданам, что она не утратила способность совершать большие дела.

Это была гораздо более сложная и рискованная задача, чем помощь стране в преодолении ее ближайших кризисов, что было достаточно сложной работой. Но это соответствовало героической самооценке Байдена, его вере в своб способность доказать, что скептики истеблишмента ошибаются, и он велик. Он верил, что сможет спасти американскую демократию, преобразовав страну, – приняв монументальное законодательство, порвав с экономической ортодоксией, переориентировав внешнюю политику на вызовы будущего.

Для Байдена процесс и суть были взаимосвязаны. Хотя он любил хвастаться тем, что является ученым-конституционалистом, – на основании семнадцати лет, проведенных Байденом в качестве адъюнкт-профессора на юридическом факультете Университета Уиденера в Делавэре, – на самом деле в его карьере была одна основная профессия: он был политиком. Он умел считать носы, торговать лошадьми и покрывать аудиторию толстым слоем лести.

Джо Байден

За прошедшие десятилетия его профессия, никогда не пользовавшаяся настоящим уважением, сильно поредела. Нация избирала одного за другим президентов (Барака Обаму, Дональда Трампа), которые позиционировали себя как антиполитики, фигуры, возникшие вне системы, без большого опыта работы в Вашингтоне и с неизменным презрением к нему. И Обама, и Трамп пришли к власти с верой в то, что они возглавляют массовые движения, независимые от политических партий. Оба по-разному извлекали выгоду и усиливали старый стон о том, что политики – это проблема, коррумпированная, невосприимчивая, лишенная необходимой смелости.

Но общество не просто отвергало профессию, оно одновременно отказывалось от целого набора практик. Политика – это средство, с помощью которого общество опосредует различия во мнениях, обеспечивая мирное сосуществование. Это этика, которая требует терпимости к конкурирующим истинам и допускает возможность социальных изменений. Это свод правил, согласно которым сторона, не одержавшая верх в процессе принятия демократических решений, признает свое поражение.

Мятеж, спровоцированный отказом Трампа признать итоги голосования 2020 года, стал самым тревожным свидетельством гибели политики. Наблюдая за таким ужасающим поведением, можно было задаться вопросом: возможно ли сотрудничать с политической партией, которая потворствует Трампу, не говоря уже о том, чтобы сосуществовать в одном обществе с людьми, которые за него голосовали?

Байден решил доказать вечную актуальность политики. По сути, это был выход из сложившейся ситуации. Он хотел показать, что заключение сделок, создание коалиций и убеждение другой стороны по-прежнему являются эффективными способами достижения цели. Но в некоторые дни его президентства казалось, что никто в стране больше не верит в его веру. Казалось, что он наивно полагается на добрую волю злонамеренных противников, что он верит в спасение институтов, не подлежащих восстановлению. Казалось, что его вера в свою профессию может обречь его на исторический провал в тот момент, когда Америка меньше всего могла позволить себе оступиться.

Но в истории Джо Байдена постоянно повторяется одна закономерность. Как только его начинают считать ушедшим временем, списывать со счетов из-за его потускневшей оторванности от жизни, он добивается величайших успехов. Он шокирует тех, кто только думает, что знает его.

* * *

Впервые я задумался об этой книге летом 2020 года, когда казалось, что Джо Байден может стать президентом. Я хотел написать хронику первых ста дней работы его администрации, когда она будет пытаться укротить пандемию и ликвидировать наследие Дональда Трампа. Но эта веха пришла и ушла. Мне с трудом удавалось ухватиться за оценку президентства Байдена, которой я доверял. Каждый раз, когда я задумывался о прекращении проекта, мне казалось, что это преждевременное завершение. Я боялся, что к моменту публикации книги ее суждения окажутся устаревшими.

Но через два года я понял, что у меня есть история и вера в свои выводы. В современном президентстве первые два года правления – это узкое окно, в котором президенты могут реализовать свои самые высокие амбиции. Почти железным правилом политики является то, что действующие президенты наказываются электоратом на первых промежуточных выборах, теряя большинство в Конгрессе и тем самым уничтожая возможности для грандиозных законодательных достижений.

В начале 2022 года казалось, что окно Джо Байдена может закрыться без особых доказательств его усилий. Несмотря на успешное внедрение вакцины и принятие масштабного законопроекта о стимулировании экономики, его грязное президентство выглядело так, будто его лучше всего запомнят по его неудачам – катастрофическому выводу войск из Афганистана, унизительному провалу его законопроекта Build Back Better и росту инфляции. Сравнения с Джимми Картером, эталоном президентства, застрявшим в канаве, казались обоснованными, если еще не полностью заслуженными.

Но затем искупление и глубокое наследие пришли неожиданно, разбросавшись по второй половине второго года его правления, когда он организовал самый плодотворный законодательный сезон за всю свою историю и сплотил мир для защиты Украины.

Во время долгого периода бездействия Байдена я опасался, что он упустил свой шанс предотвратить худшие последствия изменения климата, – и что другая возможность защитить планету представится только через много лет, когда будет уже слишком поздно. Но летом 2022 года Конгресс принял Закон о снижении инфляции – банально названный законопроект, который изменит жизнь американцев. Его инвестиции в альтернативную энергетику дадут толчок развитию отраслей, которые избавят экономику от зависимости от ископаемого топлива.

Это достижение было созвучно с новой экономикой, которую начал утверждать его президентский срок. Если предыдущее поколение президентов-демократов относилось к рынкам с почтением, не желая бросать вызов монополиям, равнодушно относясь к профсоюзам и в целом поощряя глобализацию, то Байден пошел в другом направлении. С помощью ряда законопроектов – не только инвестиций в альтернативную энергетику, но и закона CHIPS и законопроекта об инфраструктуре – он создал государство, которое будет функционировать как инвестиционный банк, тратя деньги на катализацию благоприятных отраслей для реализации своего видения, где Соединенные Штаты контролируют командные высоты в экономике будущего.

Критика геронтократии заключается в том, что когда политики становятся пожилыми гражданами, они ориентируются только на краткосрочную перспективу, потому что они будут жить только в краткосрочной перспективе. Однако Байден, самый пожилой президент в истории, настаивал на том, чтобы тратить деньги на проекты, которые могут не осуществиться при его жизни. Его теория дела – что демократия будет успешной только в том случае, если она будет приносить пользу своим гражданам, – заставляла его добиваться расходов на такие негламурные, но необходимые вещи как системы зарядки электромобилей, разрушающиеся порты и полупроводниковые заводы, которые позволят декарбонизировать экономику, трудоустроить следующее поколение рабочих и предотвратить национальный упадок.

В случае с Украиной его креативная дипломатия мобилизовала альянс и американскую общественность, которые еще недавно демонстрировали безразличие к автократии. Он убедил их принять участие в бескорыстных актах солидарности, заплатив более высокую цену за санкции против российской агрессии. Спокойно вооружив украинцев, он помог им противостоять вторжению, избежав при этом худших опасностей, связанных с ведением войны по доверенности против ядерной державы. Это было бравурное проявление государственной мудрости.

* * *

Будет правильно признать, что я начал этот проект, разделяя скептическое отношение вашингтонского истеблишмента к этому человеку. Я считал его болтуном, опасно фетишизирующим двухпартийность.

Но по мере того как я рассказывал о нем с близкого расстояния, – через несколько сотен интервью с его окружением в Белом доме, его кабинетом, его старейшими друзьями и членами Конгресса, – мое уважение к нему росло. Я оценил его способность отбросить свое эго и понять психологию иностранных лидеров, с которыми он общался, и сенаторов, которых он обхаживал. На переговорах с этими фигурами он умел быть проницательно сдержанным, признавая тот факт, что иногда лучше не быть в центре внимания. Он заставлял себя сидеть сложа руки и позволял доверенным лицам выполнять его приказы.

Меня особенно удивила его способность воспринимать критику в краткосрочной перспективе для достижения целей, которые он считал самыми важными. В нем было терпение, рожденное опытом, о котором я даже не подозревал. Оно помогало ему добиваться величайших успехов и поддерживало его в самые низкие моменты. Несмотря на фиаско с выводом войск из Афганистана, он никогда не извинялся и не перекладывал вину на своих помощников. Он упрямо принимал решение, которое запятнало его наследие.

Все это не исцелило раскол нации, хотя после двух лет президентства Байдена политологи, предсказывающие гражданскую войну, стали звучать скорее алармистски, чем пророчески. При небольшом охлаждении политического климата двухпартийные сенаторы приняли ряд законов, подтвердив инстинкты Байдена, что пошатнувшиеся институты можно привести в рабочее состояние, что в Америке все еще возможен консенсус. А на промежуточных выборах, несмотря на неспособность Байдена усмирить инфляцию, отрицатели выборов Трампа в основном потерпели неудачу в своей попытке захватить контроль над правительствами штатов. Байден не победил авторитаризм раз и навсегда, но на время отодвинул угрозу. Трудно представить, чтобы в сложившихся обстоятельствах какой-либо президент добился большего.

Прежде всего наблюдение за работой Джо Байдена заставило меня вновь проникнуться уважением к профессии, нелюбимой и в некотором роде непривлекательной, «сильной и медленной скуке твердых досок», как описал ее Макс Вебер. В конечном счете, это может быть его глубоким достижением, дающим поучительный пример утомительного благородства политического призвания. Негероический, но благородный человек, он останется в памяти как старый хакер, который мог.

Глава первая. Тёмная зима

Январь-март 2021

День первый

День инаугурации начался в 8: 30 утра по случаю, который неофициально, но нехотя ознаменовал передачу власти. Преданные Дональду Трампу люди собрались на объединенной базе Эндрюс в пригороде Мэриленда, чтобы в последний раз услышать разглагольствования своего лидера перед печатью президента и посмотреть, как он поднимается на борт самолета Air Force One, уносящего его в свой пляжный клуб во Флориде. Это была единственная инаугурация в новейшей американской истории, за исключением присяги Джеральда Форда, когда уходящий президент демонстративно отказался от участия в самой официальной церемонии.

Но при всей риторической силе, с которой Трамп бил по легитимности выборов, – при всей ярости, которую он разжег, при всем насилии, которое он вдохновил, – он ушел, устроив не больше сцен, чем обычно. «Надеюсь, это не долгосрочное прощание», – уныло сказал он. Тот факт, что он покидает Вашингтон по собственной воле, был самым близким к прямому признанию факта своего поражения.

Через несколько минут после того, как Трамп поднялся в самолет, Джо и Джилл Байден прибыли в собор Святого Матфея на мессу. Они прошли мимо своих друзей и родственников, мимо избранного вице-президента Камалы Харрис и ее мужа и заняли свое место на передней скамье, прямо за гравировкой на полу, напоминающей о месте, где покоился труп Джона Кеннеди во время его похоронной службы в этом здании.

Еще до ужаса 6 января Байден намеревался пригласить на мероприятие руководство конгресса страны. Но приглашения были направлены только после мятежа, и присутствие лидеров республиканцев Митча Макконнелла и Кевина Маккарти внезапно обрело запредельный смысл. Он предоставил своим противникам доступ к самому интимному моменту дня.

По окончании службы священник обратился к прихожанам: «Прошу избранного президента, вице-президента и руководство Конгресса остаться на своих местах». Все друзья и родственники погрузились в автобусы и отправились в Капитолий, но руководство страны ждало отдельного кортежа. В течение пятнадцати минут Митч Макконнелл, Нэнси Пелоси, Стени Хойер, Кевин Маккарти, Чак Шумер, Камала Харрис и Джо Байден общались в пустой церкви. Это был момент вежливого сосуществования, бессодержательной болтовни, надежды на то, что, возможно, Вашингтон действительно вернется к народным традициям, которые преобладали до Трампа, к чему-то, что можно назвать нормальным.

* * *

В 10: 00 утра, за два часа до официального начала работы, Рон Клейн прибыл в Западное крыло своей третьей администрации, чтобы занять пост, о котором, как знали его друзья, он давно мечтал: руководителя аппарата Белого дома.

Когда Клейну было двадцать восемь лет, в 1989 году, Джо Байден нанял его на должность главного юрисконсульта судебного комитета Сената. С тех пор он постоянно работал на Байдена. Хотя Байден с гордостью рассказывал о том, что учился в государственной школе, он гордился тем, что в его реестре есть люди из Лиги плюща, такие как Клейн. Они были его меритократическими трофеями, а Клейн – его вечным вундеркиндом, даже когда он приближался к шестидесяти. Слова лились из уст Клейна в виде абзацев. В расстроенных чувствах Байден иногда задавал вопросы, чтобы проверить своих сотрудников, оценить, насколько они разбираются в мелочах. Клейн, излучавший уверенность чемпиона школьных викторин, почти всегда знал ответ.

Байден не только восхищался Клейном, он даже мог увидеть в нем знакомые черты. Еще во времена последней демократической администрации окружение Барака Обамы недооценивало Клейна, как и его босса, за отсутствие качеств, которые ценились в толпе. Они считали, что он слишком старался, что ему нужно было лучше сдерживать свою словесную виртуозность на совещаниях, что он всегда смотрел на более крупную работу.

Обама и его приверженцы исповедовали ненависть к Вашингтону, а Клейна они считали порождением этого места. Он, конечно, чувствовал себя в Белом доме вездесущим. Те, кто работали с Клейном, узнавали его по звуку походки, когда он ранним утром проходил по коридорам. Он надевал свои парадные туфли, словно сабо, с ногами, громыхающими по задникам. Его мгновенные ответы на входящие сообщения электронной почты сопровождались датами, что наводило на мысль о бессоннице.

Утром 20 января Клейн, возможно, предпочел бы лично присутствовать на церемонии инаугурации человека, ради политической карьеры которого он так старался. Но он пропустил ее, застряв в здании по приказу главы администрации Трампа Марка Мидоуса.

С момента ноябрьских выборов большая часть администрации Трампа вела себя так, словно люди Байдена занимались враждебным захватом правительства. Они отказывались делиться самыми основными деталями, которые позволили бы новой администрации подготовиться к решению стоящих перед ней грандиозных задач. Надвигалась пандемия, а люди Трампа не давали доступа к государственным служащим и правительственным данным, которые могли бы дать Белому дому Байдена базовое представление о государственной программе вакцинации. Когда чиновники Байдена попросили торгового переговорщика Трампа рассказать о состоянии переговоров с Китаем, он отказался. Назначенцы Трампа в Управлении по управлению и бюджету нарушили сложившуюся поколениями практику и не позволили государственным служащим помочь членам команды Байдена подготовить бюджет, который они по закону должны были представить Конгрессу в феврале.

После всех этих мелких препятствий приглашение Медоуза встретиться выглядело как акт вежливости, от которого не стоит уклоняться.

Когда Клейн прибыл в Белый дом, он обнаружил, что тот пуст как никогда. Лишь несколько рабочих передвигали мебель. Он постучал в дверь Медоуза, затем подергал ручку. Она была заперта.

В конце концов появился помощник и попросил Клейна пройти в ситуационную комнату. Он передал ему телефон.

– Марк, где ты? – спросил Клейн.

– Вы знаете… Президент Трамп ушел поздно. Я опоздал. Просто сиди и жди.

Через полчаса Медоуз вышел в коридор, направился к Клейну и тепло поприветствовал его. Он провел Клейна в свой кабинет.

– У меня нет времени посидеть с вами, – извинился он. – Трамп подписал последнее помилование, и я должен доставить его в министерство юстиции до полудня, чтобы убедиться, что оно действительно.

На этом Медоуз велел Клейну звонить, если ему что-то понадобится, и ушел выполнять задание, более подходящее для стажера. Вся эта встреча выглядела как подходящая кода к самой бесславной передаче власти в истории Америки.

Следующие полтора часа Клейн просидел в Западном крыле. Его администрация стояла на пороге запуска одной из самых сложных государственных программ всех времен, распределяя сотни миллионов доз вакцины; ей нужно было предотвратить свободное падение экономики и восстановить правительство, которое пришло в упадок; она обещала закончить самую долгую войну в истории Америки. Но до этого оставалось девяносто минут. Все его правительственные устройства должны были быть активированы в 12: 01, поэтому человеку, который вскоре будет управлять зданием, приходилось бежать по часам, ожидая своей очереди.

* * *

Когда Байден вышел на западный фронт Капитолия сразу после одиннадцати тридцати, его взгляд остановился на Билле Клинтоне, Джордже Буше-младшем и Бараке Обаме – тех, кто занимал эту должность до него. Это были президенты, которых он знал, наблюдал вблизи. Они не были полубогами и не стояли принципиально выше его. Их присутствие успокаивало его. Позднее, рассказывая об этом помощникам, он говорил себе: «Если они смогли справиться с этой работой, то и я смогу».

На более раннем этапе своей карьеры, столкнувшись с таким важным моментом, как этот, Байден почувствовал бы тревогу, связанную с влиянием. Будучи молодым сенатором, он выступал с зажигательными речами, которые стремились к пышному лиризму Кеннеди, изобиловали словесной пиротехникой, моментами парящего красноречия. Они казались ему предметом гордости, свидетельством того, как он овладел ораторским искусством, тем самым, что когда-то его изнуряло. Желание доказать свое красноречие привело его к неприятностям в 1987 году. Стремясь выйти за пределы себя через ораторское искусство, он стал жить в чужой истории. Он непроизвольно плагиатил фразы британского политика Нила Киннока, как будто подсознательно подтверждая, что в его велеречивом стиле есть что-то неистинное.

Но, спускаясь по ступеням Капитолия, он смотрел в телесуфлер на гораздо более простые формулировки.

Прототипом президентского спичрайтера является молодой человек, мечтающий о том, чтобы его слова были увековечены в антологиях. Майк Донилон таким не был. Для начала, Донилон, обрюзгший, с неухоженными бровями, не был молодым. Как и Рон Клейн, он работал на Байдена с восьмидесятых годов. Большую часть своей карьеры Майк Донилон работал политическим консультантом – хакером, как он сам себя экономно называл. Донилон был невротически эгоистичен и занимался обыденными делами своей профессии. Он писал сценарии рекламных роликов, заказывал опросы и составлял записки. Но главным его умением было подражать своему боссу. Лишенный эго наблюдательный интроверт, он мог поместить себя в сознание Байдена и предугадать его мысли. Как однажды Байден описал Донилона: «Он понимал меня, не говоря об этом».

Когда Донилон сел за написание инаугурации, он начал делать наброски прежде, чем посоветоваться с Байденом. Главная тема была для него очевидна, потому что Байден неустанно повторял ее на протяжении всей кампании: единство. Призывы Байдена к единству часто высмеивались в Twitter как ностальгия по двухпартийности, которая царила, когда он только приехал в Вашингтон в семидесятых годах, но уже давно рассеялась. Когда Донилон писал речь для инаугурации, он стремился заострить внимание на главной темуе. Это не было стремлением избавиться от разногласий, не было призывом относиться к расизму цивилизованно. Байден должен был сплотить нацию, чтобы сформировать народный фронт против общих врагов – болезни и ненависти.

Байден и Донилон почти закончили речь перед 6 января – катастрофой, которая подтвердила выбор темы. Донилон выделил время для репетиции речи со своим другом историком Джоном Мичэмом и младшей сестрой Валери, которая настойчиво требовала от него быть прямолинейным. («Не говори «гипербола», когда имеешь в виду преувеличение», – любила укорять она.) Но Байден хотел подправить проект, чтобы учесть травму. Он хотел одновременно признать непрочность американской демократии и отметить, что она только что пережила величайшее испытание современности, о чем свидетельствует сам факт проведения церемонии инаугурации: «Итак, сейчас, на этой освященной земле, где всего несколько дней назад насилие пыталось потрясти самое основание Капитолия, мы собрались вместе как единая нация, под Богом, неделимая, чтобы осуществить мирную передачу власти, как мы делали это на протяжении более чем двух столетий».

Когда Байден объяснял свою концепцию единства, в его аргументации непреднамеренно присутствовал элемент автобиографии. Политик со стажем, он неявно приводил доводы в пользу политики как наилучшего механизма, позволяющего избежать смертельного раскола. Здесь успех зависит от способности убеждать, а не побеждать или наказывать несогласных. Он не столько жаждал, чтобы страна снова стала целой, сколько умолял ее избегать соблазнов насилия. «Разногласия не должны приводить к разъединению», – говорил он.

Тот факт, что он высказал предположение о правдоподобности воссоединения, – то же самое слово, которое Линкольн использовал для предупреждения о гражданской войне, – свидетельствует о масштабах задачи.

* * *

Все, что касалось прибытия в День инаугурации, – в разгар пандемии, в период после прихода Трампа, – требовало необычной организации. Эта работа выпала на долю Джен О’Мэлли Диллон, менеджера предвыборной кампании, которая теперь должна была стать заместителем главы аппарата Белого дома. Там, где Трамп и его администрация заразили Западное крыло болезнью, Байден поручил О’Мэлли Диллон разработать протоколы, которые бы смоделировали, как ответственно управлять рабочим местом.

О’Мэлли Диллон никогда раньше не работала в этом здании. Но она изучала архитектурные схемы, чтобы понять, как сотрудники могут перемещаться по нему в социально отстраненной манере. Была еще одна причина, помимо упорного отказа от ношения масок, по которой COVID распространился по Белому дому при Трампе. Это густонаселенное здание, особенно плохо проветриваемые помещения Западного крыла. Чтобы уменьшить вероятность распространения вируса, Диллон ограничила количество персонала в здании. Часть новых сотрудников будет продолжать работать из дома.

Пришедшие на работу получили список жестких инструкций. Им было велено обедать за рабочими столами за закрытыми дверями. Конференц-залы Западного крыла не должны были использоваться. Большинство совещаний проводилось через Zoom, даже если рядом сидел коллега. Количество участников совещаний в Овальном кабинете не должно было превышать пятнадцати человек, а на диванах могли сидеть только четыре человека. Перед каждой встречей в Овальном кабинете сотрудники должны были разработать и распространить новый план рассадки.

Передача власти – это высокий идеал Конституции, а также логистическая заноза в шее. У сотрудников Белого дома было шесть часов, чтобы перевезти вещи Байденов в здание, – «перевернуть дом», – но этого времени было недостаточно, чтобы полностью распаковать вещи, учитывая хаос.

В течение нескольких недель, предшествовавших инаугурации, в переходный отдел Байдена поступали звонки от сотрудников Трампа с призывами уволить главного швейцара Белого дома, который до этого работал менеджером номеров в вашингтонском отеле Трампа. В 11: 30 утра в день инаугурации советник Трампа в Белом доме сделал это. Отсутствие главного швейцара еще больше осложнило день. Когда Джо и Джилл Байден наконец прибыли в Белый дом в 15: 45, впервые войдя в здание в качестве президента и первой леди, они стояли у двери. По протоколу вход должен был распахнуться, но в течение мучительно неловкой минуты супруги тупо смотрели вперед, ожидая, когда их впустят в новый дом.

* * *

Байден впервые за четыре года вошел в Овальный кабинет. На своем столе он нашел письмо, оставленное Дональдом Трампом. Прочитав его, он положил его в карман, не описывая его содержание, но отметив его удивительную любезность.

В 17: 00 помощники разложили перед ним семнадцать папок, каждая из которых содержала исполнительный акт, ожидающий его подписи. Байден всегда утверждал, что испытывает брезгливость по отношению к имперскому президентству, которое так уменьшает его любимый Сенат. Во время предвыборной кампании он любил поразмышлять со своими помощниками о том, как он хотел бы восстановить баланс сил в Вашингтоне, вернуть Конгресс на его место. Он вынашивал идею еженедельных поездок на Капитолийский холм для проведения офисных часов в качестве акта президентского почтения.

Но теперь он приступил к тому, что советники называли «Днями действий» – десятидневному потоку односторонних распоряжений. По мере того как его перо скользило по листам, новый президент планомерно ликвидировал наследие старого президента, отменив запрет на поездки из некоторых мусульманских стран и приостановив строительство пограничной стены. Он вернул Соединенные Штаты в Парижское климатическое соглашение и Всемирную организацию здравоохранения.

Для борьбы с COVID Байден обязал использовать маски в межштатных поездках и на федеральной территории; он приказал своей администрации выпустить руководство по возобновлению работы закрытых школ. Для борьбы с изменением климата он подписал приказ, требующий от бюрократии учитывать последствия кризиса при принятии каждого политического решения; он отменил строительство трубопровода Keystone XL. Чтобы смягчить экономический кризис, он продлил мораторий на выселение и взыскание студенческих долгов.

Президентские историки рассуждали о том, что он может превзойти Франклина Рузвельта по количеству исполнительных действий. Подобные сравнения с Рузвельтом были не лишены смысла, но в то же время они казались странно доступными, особенно для Байдена. Несмотря на скромные ожидания комментаторов, Байден твердо верил, что сможет принять масштабные законодательные акты, которые позволят ему занять место в пантеоне великих президентов-демократов. Байден не ждал всю свою профессиональную жизнь, чтобы получить эту должность только для того, чтобы быть запасным вариантом.

* * *

В 18: 58 Джен Псаки вошла в кабинет директора по коммуникациям Белого дома Кейт Бедингфилд. Употребляя весь день кофе, Псаки взорвалась энергией. Бедингфилд и Псаки впервые работали вместе в 2006 году в качестве региональных пресс-секретарей Демократического комитета по выборам в Конгресс. Они были подружками невесты на свадьбах друг друга. Теперь Бедингфилд настраивала свою уже натренированную подругу на дебютный брифинг в качестве пресс-секретаря, да еще и в прайм-тайм. Пока Бедингфилд подбадривала ее, Псаки шаркала ногами, чтобы избавиться от ипса, а затем вошла в комнату для брифингов.

По правде говоря, Псаки не особенно любила традиционные пресс-конференции, которые, по ее мнению, были застывшими и отчаянно нуждались в обновлении. Если бы сейчас были нормальные времена, она, возможно, изменила бы формат. Но когда Байден впервые заговорил с ней о работе, он сказал ей, что жаждет вернуться к тому времени, когда Белый дом был авторитетом, когда общественность воспринимала его как поставщика достоверных фактов. Чтобы возродить этику, царившую до эпохи социальных сетей, она обратилась к устаревшему формату.

Стоя на трибуне, Псаки постоянно перелистывала страницы своего самодельного брифинга, из которого торчал шлейф заметок Post-it. И все же она самозабвенно признавалась, что у нее нет под рукой ответа на этот вопрос. Она пообещала, что изучит вопрос и вернется с ответом. «Позвольте мне вернуться», – повторяла она.

Размышляя о своем первом рабочем дне, Псаки поняла, что ее предшественник, похоже, нарушил традицию. Еще со времен администрации Форда каждый пресс-секретарь Белого дома передавал своему преемнику бронежилет из парчи, бронежилет, который со временем заменялся блейзером, с запиской с советами и напутствиями, засунутой в карман. Псаки не смогла найти куртку и, по сути, так и не нашла. Если бы администрация Трампа разграбила все остальное правительство, она вполне могла бы избавиться и от этой церемониальной реликвии.

* * *

В соответствии с указаниями чиновников от здравоохранения, не было ни инаугурационных балов, ни платьев, ни смокингов, только безвкусное празднование в прайм-тайм по телевидению, которое вел Том Хэнкс на ступенях Мемориала Линкольна. Джо Байден сделал короткое появление, а затем ушел наблюдать за праздником из теплой резиденции Белого дома, в то время как Камала Харрис осталась на холодной съемочной площадке.

В каждый момент этого дня Харрис сознательно стремилась приобщиться к истории. В то утро она оделась в фиолетовый цвет в знак уважения к Ширли Чисхолм, чернокожей конгрессвумен из Бруклина, которая баллотировалась в президенты в 1972 году. (Когда Соня Сотомайор приносила клятву вице-президента, Харрис положила руку на Библию, принадлежавшую Тургуду Маршаллу. Наблюдая за фейерверком в конце дня, она осторожно встала на то место на ступенях, где Мартин Лютер Кинг-младший произнес свою речь «У меня есть мечта».)

Если Байден чувствовал себя старшеклассником, вернувшимся с летних каникул, то Харрис была полна энтузиазма. Ее энтузиазм помог ей пережить сюрреалистические моменты этого дня. После церемонии инаугурации Майк Пенс, один из немногих официальных лиц Трампа, присутствовавших на мероприятии, загнал ее в угол в Капитолии и начал засыпать обыденными вопросами: «Когда вы переедете?.. Как вы проведете вечер?» – как будто он только что не был частью администрации, которая использовала все беспрецедентные тактики, чтобы не допустить наступления этого дня. Харрис улыбался во время этого разговора.

При обычной передаче власти Харрис провела бы ночь в особняке вице-президента на Массачусетс-авеню. Но ремонтные работы в здании не позволили ей въехать туда. Вместо этого она вернулась в свою квартиру в Вест-Энде, где проснулась тем утром. Это было странное лиминальное состояние существования, и весь день, – его обещания нормальной и спокойной жизни, функционирования демократии, как и было задумано, – казался грезой.

Глава вторая. Принять вызов

На второй день пребывания в Белом доме эмиссары старого врага сообщили, что он хочет поговорить. Враг не намекал, что именно он хочет обсудить, но помощники Байдена с таким же успехом могли бы проигнорировать его нежелательное присутствие. Для Владимира Путина было вполне в духе испортить медовый месяц.

По мнению Джейка Салливана, сорокатрехлетнего советника Байдена по национальной безопасности, этот разговор мог подождать. В рамках подготовки к президентству Салливан составил список телефонных звонков иностранным лидерам, которые Байден должен был сделать, чтобы исправить ущерб, нанесенный в годы правления Трампа, восстановить старые союзы, уделить немного внимания уязвленным дружеским отношениям в Европе. Список звонков требовал тщательного контроля, поскольку каждый из них мог занять неожиданно большой кусок расписания Байдена. Общение с иностранными лидерами было счастливым местом Байдена.

Когда Салливан сообщил Байдену о просьбе Путина, тот посоветовал не мешать Путину ждать своей очереди. Но реакция Байдена удивила его. Президент сказал ему: «Знаете, там, откуда я родом, когда вам звонит важный мировой лидер, друг или противник, если у вас нет чертовски веских причин не делать этого, вы отвечаете на звонок».

Конечно, было бы приятно оставить Путина в подвешенном состоянии, особенно после всего, что он сделал, чтобы испортить американскую демократию на последних выборах. Но звонок, утверждал Байден, – это возможность. Были все шансы, что Путин попытается устроить новый хаос, который сорвет обширные планы Байдена по переориентации американской внешней политики на стратегическую угрозу, исходящую от Китая. Если у Байдена была хоть какая-то надежда свести к минимуму опасность, которую представлял собой Путин, ему нужно было лично погладить путинское эго.

По мнению Байдена, администрация Обамы совершила ошибку, необоснованно задирая нос перед Россией. Его бывший босс называл старого соперника по холодной войне «региональной державой», действующей «из слабости». Байден не хотел совершать подобную ошибку. Он считал, что Путин реагирует как на демонстрацию силы, так и на знаки уважения. Хотя трудно сочетать оба эти понятия в одном действии, Байден сказал Салливану, что намерен потакать чувству собственной значимости Путина, ответив на звонок, и в то же время использовать его для строгого предупреждения.

* * *

Четыре дня спустя Байдену довелось общаться с российским лидером. Он начал с дела, имеющего экзистенциальное значение. Менее чем через две недели истекал срок действия договора о контроле над вооружениями, нового Договора СНВ. Байден сказал Путину, что он не хочет, чтобы это произошло. Какими бы ни были их разногласия, им необходимо уберечь планету от старой угрозы ядерного Армагеддона.

Разобравшись с легкой частью разговора, Байден перешел к источникам напряженности.

– Я хочу быть с вами откровенным, – сказал он ему.

В последние месяцы правления Трампа Россия якобы совершила ряд гнусных проступков. В результате взлома SolarWinds русские подсунули немного вредоносного кода в повсеместно распространенное обновление программного обеспечения, что позволило их спецслужбам получить доступ к серверам тысяч американских корпораций и правительственных учреждений: отравление диссидента Алексея Навального в августе и затянувшееся дело о вмешательстве в выборы, а также сообщения о том, что русские назначили вознаграждение за головы американских солдат в Афганистане.

Байден сказал Путину, что он не будет показывать пальцем, по крайней мере, пока. Разведывательное сообщество изучит обвинения в адрес России. Через месяц Байден получит отчет. Если доказательства против России окажутся убедительными, то наказание последует.

На взгляд Салливана, Путин, казалось, был ошеломлен таким резким тоном. Вместо того чтобы ответить на обвинения, российский президент, как ни странно, принял их как факт. Путин закончил разговор вежливым «спасибо». Но трудно сказать, как он воспринял этот разговор, поскольку неясно, чего он вообще надеялся добиться, назначая его. Постоянно возникало ощущение, что Путин подкалывает и подталкивает, ищет слабое место, которое он мог бы использовать в интересах какого-то скрытого от посторонних глаз зловещего плана, гамбита, который все изменит. Никакие знаки уважения не смогут этого предотвратить.

Видения спасения

Нэнси Пелоси наблюдала, как новый президент встал и принес гостям стаканы с водой. Конечно, гостями были председатели комитетов Конгресса, которые нужны были Байдену для проведения его первого масштабного законопроекта. Но, с другой стороны, он был главнокомандующим, а они сидели в Овальном кабинете. Просто расслабьтесь, подумала Пелоси. Но сын продавца автомобилей вошел в режим, который ему явно нравился. Не было такого понятия как «слишком толстый». Он сказал своим гостям: «Это ваш дом».

Когда он был вице-президентом, члены Конгресса любили втихомолку поносить Барака Обаму как замкнутого интроверта, который не играет с ними в гольф и не приглашает их посмотреть Суперкубок. Джо Манчин однажды поделился этой жалобой с Байденом. Обама только что позвонил сенатору от Западной Вирджинии, чтобы похвалить его за разработку законопроекта о контроле над оружием. Манчин признался, что это было его первое общение с президентом. Байден заверил его: «Очередь длинная».

Наконец Джо Байдену, ирландскому рассказчику, представился шанс сделать это по-своему, использовать величие Овального кабинета, чтобы создать для себя преимущество домашней площадки. Он попросил своего друга, историка и спичрайтера Джона Мичема (Jon Meacham), организовать Овальный кабинет так, чтобы он мог использовать его как сцену для рассказов.

В углу комнаты Мичем разместил портреты Александра Гамильтона и Томаса Джефферсона, чтобы Байден мог указать на них и сказать: «Если вы думаете, что сейчас у нас глубокие разногласия, вам следовало бы посмотреть, какой была политика в их время». Он поставил бюст Бобби Кеннеди рядом с Мартином Лютером Кингом-младшим, чтобы Байден мог возразить: «Видите, Кеннеди приказал прослушивать Кинга, но в итоге он стал защитником движения за гражданские права». Человеку свойственно расти.

Портрет, которому Байден отводил почетное место, – это массивная картина Франклина Рузвельта, написанная маслом на холсте, которая висела над камином, и которую он любил с гордостью показывать гостям. Когда он это делал, он действительно рассказывал историю о себе, о том, кем он мечтал стать.

* * *

Экономические условия в конце января 2021 года были объективно ужасными, но вряд ли сродни депрессии, которую унаследовал Рузвельт. Когда Рузвельт стал президентом, правительство не приняло достаточных мер для предотвращения экономической катастрофы. К моменту вступления Джо Байдена в должность Конгресс уже принял множество законопроектов по борьбе с ковидом, ставших одними из самых дорогих в истории. Он потратил почти 4 триллиона долларов на поддержку экономики, которая прекратила свое существование в марте 2020 года.

Спустя чуть больше недели после коллективного прекращения работы, начавшегося на второй неделе марта, газета The New York Times опубликовала на своей первой странице график, отражающий экономические последствия. На ней была изображена линия, стремительно летящая вверх по всей длине газеты: она иллюстрировала рост числа заявок на пособие по безработице. Около двадцати миллионов американцев внезапно потеряли работу.

Как только все государственные деньги начали циркулировать в экономике, а страна начала приходить в себя после первоначального ужаса, вызванного пандемией, предприятия начали нанимать сотрудников. Рецессию в ковиде вряд ли можно считать таковой, поскольку технически она длилась всего два месяца.

Рост числа рабочих мест продолжался примерно до того момента, когда Джо Байден стал президентом. Проблема в том, что физическое и экономическое здоровье нации были взаимосвязаны. Понятный человеческий импульс к сохранению ритуала, к общению с родителями, братьями и сестрами в День благодарения, позволил вирусу передаваться от поколения к поколению и от семьи к семье. Но когда пандемия вошла в свою самую смертоносную фазу, Дональд Трамп уединился в своем телевизоре и отрезал себя от тех частей мира, которые не разделяли его мрачных теорий или тлеющей ярости. Обитателю Белого дома нечего было сказать о нации, которой он якобы управлял, пока она мчалась к катастрофе.

К декабрю количество смертей от COVID начало расти. За рождественскую неделю умерло 19 тысяч американцев. Резкое увеличение числа случаев заболевания ковидом затормозило восстановление экономики. Из двадцати миллионов рабочих мест, потерянных в начале пандемии, вернулись только десять миллионов, и было неясно, когда вернутся остальные.

Масштабы человеческих страданий были запечатлены в полицейских сводках. В начале декабря газета The Washington Post сообщила, что по всей стране участились случаи воровства в магазинах. С полок магазинов похищались подгузники, детские смеси и сухие макароны. Продовольственным банкам не хватало средств, поскольку они постоянно опустошались из-за постоянного спроса.

Когда главный экономический советник Байдена Брайан Диз в первый день своей работы в начале декабря ознакомил Байдена с обескураживающим отчетом по занятости, он сказал ему, что, возможно, предприятия снова начнут массово сокращать работников. Он сказал избранному президенту, что существует вероятность экономического краха: «Дно просто может провалиться».

* * *

Главным объектом сравнения для Байдена был не Рузвельт, а Обама. К концу их президентства Байден настолько совпадал со своим боссом, что у пары появилось то, что журналист Джонатан Альтер назвал «секретным кодом». Когда Обама на встречах откидывал спинку стула, Байден воспринимал это как сигнал задать провокационные вопросы, на которые Обама хотел получить ответы, но не хотел поднимать их сам, опасаясь сменить тон встречи.

Но Байдену также не давали покоя ограничения, связанные с его работой, и если Обама иногда закатывал на него глаза, то он в ответ закатывал свои. В их колкостях был оттенок классового соперничества. Кукурузник с обеденного стола и эстетствующий профессор культурно терзали друг друга. Байден сказал другу, что Обама не знает, как правильно сказать «fuck you», с правильным удлинением гласных и необходимой твердостью согласных; именно так они должны ругаться в башне из слоновой кости.

Теперь Байдену предстояло пережить президентство Обамы, но в роли босса. Как и Обаме, ему нужно было принять масштабные меры экономического стимулирования после вступления в должность. Во время переходного периода команда Байдена поручила эксперту по имени Дэвид Камин подготовить устную сводку масштабных законопроектов Обамы о стимулировании экономики, Закона о восстановлении, чтобы усвоить все полезные уроки.

Со временем Байден начал сожалеть о неадекватности Закона о восстановлении, хотя и говорил об этом лишь вскользь. Он хотел бы, чтобы Обама прислушался к мнению экономических консультантов, которые говорили ему, что кризис требует стимулирования в размере около 1,7 триллиона долларов, если администрация надеется восстановить все рабочие места, которые испарились во время рецессии. Но вместо того, чтобы предложить адекватное проблеме решение, Обама вел переговоры с самим собой. Беспокоясь о том, что Конгресс никогда не примет столь масштабный законопроект, он согласился с помощниками, призывавшими его к меньшим масштабам. В итоге на Закон о восстановлении было потрачено 787 миллиардов долларов.

Недостатки законопроекта преследовали Байдена. Он часто говорил о пагубных последствиях безработицы, которые испытал на себе, когда его собственный отец потерял работу, и социально-экономический статус семьи понизился. Это было очень близко к его главному философскому постулату: работа наполняет жизнь смыслом, является основой самоощущения и источником достоинства.

На этот раз Байден сказал Дису, что собирается действовать с размахом. Если Обама ошибся в сторону недостаточной реакции, то Байден собирался ошибиться в сторону чрезмерной реакции. Он хотел как можно быстрее восстановить как можно больше рабочих мест, чтобы продвинуться в направлении полной занятости.

* * *

Законодательная стратегия президентства Байдена была определена в середине декабря, когда будущая администрация не знала самого элементарного факта о своемгрядущем. Она не была уверена, что демократы будут контролировать Сенат. Большинство казалось маловероятным, так как контроль над этим органом зависел от результатов двух повторных выборов в Грузии, которые состоялись одновременно 5 января. Учитывая остроту кризиса, помощники Байдена не могли позволить себе ждать результатов. Гораздо безопаснее было предположить, что республиканцы останутся у руля, что филибастер останется главным препятствием, – и что Байдену понадобятся одиннадцать их голосов для принятия его пакета мер.

Из своего дома в пригороде Мэриленда Анита Данн практически представила ему наброски плана. В истории кампании 2020 года именно Данн спасла операцию от катастрофы. После унизительного финиша Байдена на четвертом месте в Айове и падения на пятое место в Нью-Гэмпшире Байден попросил ее перестроить его работу, дать ему организацию и стратегию, которые могли бы его реанимировать, хотя это и маловероятно. Резкий поворот в судьбе кампании обеспечил ей особое место в маленькой вселенной Байдена, и она стала связующим звеном почти во всем.

То, что Данн представила Байдену, было единодушным мнением его окружения. Она изложила, как Байден мог бы смело втиснуть свои самые большие планы в один мегазаконопроект. Его соратники предлагали потратить примерно 1,3 триллиона долларов на борьбу с пандемией и ее экономическими последствиями, выделить деньги на страхование безработных и распределение вакцин, помочь истощенным штатам и местным органам власти, а также разослать чеки на 1400 долларов в большую часть страны. Вдобавок ко всему они хотели, чтобы Байден одновременно включил еще 1,1 триллиона долларов в расходы на восстановление инфраструктуры, стимулирование «зеленой» энергетики и субсидирование ухода за детьми. Одним махом, одним законодательным актом администрация добивалась как масштабного стимулирования экономики, так и реализации значительной части внутренней программы Байдена.

Рахм Эмануэль, занимавший пост главы администрации Барака Обамы, сказал: «Президентство – это как новый автомобиль. Он начинает обесцениваться с того момента, как вы выезжаете на нем со стоянки». Это подытожило общее мнение внутреннего круга. Хотя отправка прямых чеков нуждающимся семьям была необходима, это не было постоянным достижением. И это не было основой для победы на выборах. Люди потратят свои чеки, возможно, испытают чувство благодарности, а затем продолжат жить дальше. Если и был шанс принять монументальный законопроект о расходах, то он должен был включать в себя долгосрочные инвестиции, которые Байден предлагал во время предвыборной кампании.

Помощники готовились к тому, что Байден может негативно отреагировать на цифру в 2,4 триллиона долларов, которую они приложили к законопроекту. Но к тому времени, как Данн добралась до третьего слайда в своей колоде, Байдену уже было достаточно.

– Я не хочу быть мертвым по прибытии, – фыркнул он.

Размер этого пакета, по его прогнозам, заставит республиканцев, даже тех, кого он считал друзьями, вскинуть руки и наотрез отказаться от его уговоров. «Это слишком много для людей».

Все в Zoom знали, что Байдену не удастся отступить от своих убеждений относительно законодательной стратегии, поскольку он считает себя лучшим тактиком. Он был единственным в комнате, кто был протеже Майка Мэнсфилда и Хьюберта Хамфри.

– Я победил, потому что обещал победить вирус, – сказал он. Это, и только это было его главной задачей.

Когда он говорил об институте Конгресса, это звучало так, словно он описывал человеческое существо с чувствами и темпераментом, вещь, которую нужно уважать и любить. Его можно было подвести к более важным вещам, шаг за шагом, в нужное время и в нужном порядке. После принятия пакета COVID он быстро принимал законопроекты о масштабных инвестициях, которые выполняли его обещание «строить лучше». Первые месяцы его президентства, по его словам, должны были проходить в два этапа: «помощь» и «восстановление». Он будет выхаживать нацию, возвращая ей здоровье, а затем приступит к ее преобразованию. Поскольку Байден предпочитал простые декларативные названия, Данн назвал первый законодательный акт «Планом спасения Америки».

Некоторые важные решения, такие как выбор вице-президента, парализовали Байдена нерешительностью и затянулись до установленных им самим сроков. Другие он принимал в мгновение ока. На Zoom он нарушил детальные планы своих сотрудников и быстро принял самое важное стратегическое решение за все время своего пока еще не президентства.

* * *

Затем, 5 января, контуры президентства изменились. Оба кандидата от демократов в Джорджии – Джон Оссофф и преподобный Рафаэль Уорнок – одержали победу, обеспечив партии сорок девятого и пятидесятого сенаторов. Незначительное большинство – это все равно большинство, и это все изменило. Внезапно судьба первого законодательного предложения Байдена больше не зависела от прихотей небольшой группы республиканцев, которые могли пойти на сделку, а могли и не пойти.

Два дня спустя Чак Шумер простаивал в своем городском автомобиле на боковой улице в Квинсе. Он должен был сидеть в колумбийском ресторане, расположенном через квартал, пить кофе и болтать. Вместо этого он застрял на заднем сиденье в ожидании.

Шумер только что пережил одну из самых диких превратностей в американской политической истории. Он проснулся 6 января в качестве маловероятного лидера большинства. Тем же днем он едва избежал столкновения с восставшей толпой: это удалось благодаря тому, что один из сотрудников его службы безопасности схватил его за воротник и развернул, чтобы он побежал в другую сторону. Шумер пересказывал этот момент практически всем, с кем сталкивался после него. И хотя они могли скептически выслушать его рассказ, учитывая его репутацию любителя мелодрам, видеосвидетельства наглядно подтвердили его версию событий.

Какими бы ни были затянувшиеся травмы, он быстро вернулся к комфортной политической деятельности. Несмотря на то что выборы в Джорджии наделили его титулом лидера большинства, он продолжал ходить на провинциальные встречи во внешних районах. В ресторане за столиком сидела недавно избранный член Ассамблеи штата, ожидая его скорого прихода. Но ему нужно было остаться в тихом месте для первого разговора с избранным президентом после бунта в Капитолии.

Когда телефон наконец зазвонил, Байден сказал ему: «Сердце мое с вами». Поскольку было уже поздно, ни один из мужчин не хотел задерживаться на ужасах совсем недавнего прошлого, даже если события того дня значительно усложнили их работу. Медовый месяц Джо Байдена и дебют Чака Шумера в качестве лидера теперь будут заняты рассмотрением статей импичмента, заявленных против Дональда Трампа за его роль в подстрекательстве к беспорядкам.

Когда Джо Байден разговаривал с Шумером из своего дома в Делавэре, он сказал ему, что в комнате находится Рон Клейн. Он хотел, чтобы Клейн передал ему последние соображения о формирующемся пакете помощи COVID.

Шумеру не терпелось узнать, насколько далеко простираются амбиции нового президента теперь, когда он контролирует Сенат. Более того, он хотел узнать размер готовящегося пакета помощи COVID. Но когда Клейн назвал цифру, Шумер был потрясен. По его мнению, она была недостаточно высока. Клейн предложил потратить 1,3 триллиона долларов, что меньше, чем предполагал Шумер. Сенатор взял паузу, чтобы прийти в себя. Он сделал паузу, чтобы придумать, как выразить свое недовольство.

За последние девять месяцев Сенат уже принял несколько законопроектов о помощи в условиях COVID. Все их согласовывал Шумер. Первый лидер большинства, который руководил своей фракцией в духе баббе, подающего суп из мацы, любил хвастаться тем, как он общается со своими сенаторами. Поскольку он не доверял тонкостям письменного общения, он избегал отправлять своим сенаторам текстовые сообщения или электронные письма. Он разговаривал с ними по своему флип-телефону – устаревшему устройству, которое он вряд ли когда-нибудь обновит, настолько оно укоренилось в его повадках. Мало чем он мог гордиться, когда объявлял, что запомнил номера телефонов пятидесяти своих сенаторов.

За – все меры, которые так и не попали в предыдущие версии пакетов помощи COVID. Теперь, когда демократы владеют Сенатом, они захотят воплотить в жизнь все свои неудавшиеся идеи. Но как только Шумер услышал цифру, названную Байденом, он понял, что она недостаточно велика, чтобы охватить их все. Шумер сказал президенту, что, по его мнению, сумма пакета, скорее всего, составит 2 триллиона долларов.

– Хорошо, – сказал ему Байден, – я слышу вас громко и ясно.

Он сказал, что в следующий четверг выступит с речью, в которой представит свой план.

– Я собираюсь больше рассказывать историю, чем говорить о конкретных деталях того, что нам нужно сделать.

– Именно этим вы и должны заниматься как наш новый президент, – ответил Шумер. – Просто убедитесь, что это число гораздо больше.

* * *

Самым большим пунктом в списке пожеланий конгресса было нечто под названием «Налоговый кредит на детей», и его страстно желала получить конгрессвумен из Коннектикута Роза ДеЛауро – непримиримый, влиятельный член окружения Нэнси Пелоси, почти ровесница Джо Байдена, но с фиолетовыми полосками в волосах, образ которой The New Republic описал как «крутая арт-мама».

То, чего хотела ДеЛауро, было не что иное, как революция в социальной политике под прикрытием налоговой службы. С тех пор как Билл Клинтон реформировал систему социального обеспечения, правительство требовало, чтобы бедные семьи работали в обмен на денежную помощь от государства. Но в последние годы республиканцы с интересом восприняли идею предоставления семьям с детьми субсидий в виде налоговых льгот. Демократы, и не только ДеЛауро, увидели в этой идее потенциал и стремились активно продвигать ее. Вместо того чтобы выдавать эти деньги во время уплаты налогов, они предложили, чтобы правительство отправляло родителям ежемесячный чек. Они предлагали пособие, гарантированный доход для семей – вариант того, что предоставляют европейские государства всеобщего благосостояния.

Благодаря упорству ДеЛауро в законопроект был включен детский налоговый кредит. Семьи с низким и средним доходом, имеющие детей, смогут получать ежемесячные выплаты до 300 долларов. А законопроект стал обрастать другими положениями, включая 5 миллиардов долларов на кредиты и гранты для чернокожих фермеров, призванные исправить исторический расизм Министерства сельского хозяйства – бюро, которое активисты называли «последней плантацией».

Это был не просто законопроект, набитый свининой. Демократы продвигали американскую социальную политику туда, куда она никогда не осмеливалась заходить. И дело было не только в прямых денежных переводах. Деньги для чернокожих фермеров были по сути формой репараций. Большинство положений финансировалось в течение года или двух, но они были задуманы как демонстрационные проекты с целью закрепить их на долгосрочную перспективу. И в конце концов администрация предложила законопроект, который не смог исполнить пророчество Шумера. Его стоимость составила бы 1,9 триллиона долларов.

По мере того как они оттачивали пакет, Джаред Бернстайн, давний экономический советник Байдена, пересылал наброски предложения своему старому консультанту по диссертации Ирвину Гарфинкелю, руководившему Центром бедности и социальной политики в Колумбийском университете. Гарфинкель потратил годы на оттачивание модели для прогнозирования социальных последствий политики, и Бернстайну было интересно, как их планы могут отразиться в реальном мире.

Когда помощники собрались на совещание по координации распространения законопроекта, Бхарат Рамамурти, назначенный на должность заместителя главы Национального экономического совета, велел группе остановиться и проверить почтовые ящики. Пришли цифры из Колумбии. В спешке, связанной с отшлифовкой законопроекта, детали не давали им возможности заглянуть в них. Но письмо выдернуло их из электронных таблиц и позволило взглянуть на законодательство с панорамной точки зрения. Согласно колумбийским выкладкам, Американский план спасения сократит детскую бедность вдвое. У Рамамурти не нашлось слов, чтобы выразить свое изумление масштабами проделанной работы, и он смог только воскликнуть: «Вот дерьмо».

Составив законопроект, достойный его самооценки, Байден должен был как можно быстрее провести его через Сенат. Помимо экономических послаблений и идеалистических положений, в нем содержалось финансирование его планов по прекращению пандемии. Это был путь от смерти.

В ожидании удара

Это было спасением – чудом, способным избавить от чумы. Оно было здесь, одобренное к применению, манящее своей близостью. С вакциной жизнь могла возобновиться. Пожилые люди смогли бы обнимать внуков, а не смотреть на них через окна домов престарелых или махать им с цифрового расстояния. Дети смогут избежать интеллектуального оцепенения и социальной заторможенности школы Zoom. Рестораны могли бы снова принять клиентов. Экономика может полностью пробудиться от наведенной спячки.

Но факт существования вакцины еще не означал, что ее можно было получить. Во Флориде пенсионеры ночевали в шезлонгах на пляже, ожидая своей очереди на укол. Дети стареющих родителей часто сталкивались с тем, что правительственные сайты падали как раз в тот момент, когда они собирались записаться на прививку.

Обещанием администрации Байдена была компетентность. После хаотичных лет Трампа, когда президентская прихоть управляла бюрократией, новая команда будет применять спокойный опыт. Это будет сродни мобилизации в военное время, обещал Байден. И в первые сто дней администрация сделает сто миллионов снимков. Это была не самая амбициозная цель, которую он мог поставить. Но в ее относительной скромности, в желании избежать чрезмерных обещаний была логика, не позволяющая ожиданиям вырваться за пределы возможностей для их реализации.

Байден поручил задачу по выпуску вакцины Джеффу Зинцу. Он не был экспертом в области общественного здравоохранения и не имел опыта управления сложными цепочками поставок, в которых производились такие специализированные товары как иглы или липиды, используемые в вакцинах. В каком-то смысле он сам выбрал себя для этой работы или, по крайней мере, добровольно предложил свои услуги. Он курировал организацию переходного периода, в том числе работу по найму персонала и отбору членов кабинета. Но именно эту работу он хотел получить больше всего, именно такого рода задания он всегда жаждал.

Зиентс был архетипом новой породы вашингтонских ремонтников. Он вырос в Вашингтоне в семидесятые годы, был сыном психиатра и посещал Сент-Олбанс, школу для отпрысков истеблишмента. (Некоторое время его отец работал в этой школе). Несмотря на безупречные манеры брамина, Зиентс никогда не отличался безукоризненной благопристойностью. Когда он носил галстуки, они часто распускались вокруг воротника, даже на телевизионных мероприятиях. Его волосы обычно были распущены в небрежной манере, что свидетельствовало о его безразличии к подобным мелочам.

Вашингтон времен юности Зиенца сохранял аристократическое презрение к деньгам, или по крайней мере декларировал, что избегает таких низменных побуждений. Но Зиентс кипел предпринимательским рвением. В детстве он так ловко торговал бейсбольными карточками, что его коллекция выросла до 30 000 долларов. Будучи молодым консультантом по управлению, он руководил рядом исследовательских фирм, которые помог вывести на биржу. В 2002 году Fortune включил Зиентса в список сорока богатейших американцев моложе сорока лет, оценив его состояние примерно в 200 миллионов долларов.

Но он все еще оставался бизнесменом в Вашингтоне. Преуспев в частном секторе, он с жадностью устремился в государственный. Он устроился в администрацию Обамы на новую должность, которая называлась Chief Performance Officer. По сути, должностная инструкция предлагала консультанту по управлению прийти в федеральное правительство, чтобы улучшить процессы найма и модернизировать ИТ, снабдить чиновников лучшими данными. Но со временем круг его обязанностей расширился. Зиентс стал службой поддержки администрации. Он приобрел репутацию специалиста по устранению неполадок, который может спасти неработающую программу. Когда возникла задержка с выплатами по GI Bill, он ее устранил. Он сплотил команду для ремонта унизительно плохо функционирующего сайта healthcare.gov, тем самым спасая саму программу Obamacare.

Зиентс был приверженцем религии процесса. Любая проблема может быть решена с помощью хорошего управления или того, что можно назвать гипер-аналитической ретентивностью – неустанного составления списков, постоянного мониторинга приборных панелей, заполненных данными, постановки ежедневных целей, безжалостной расстановки приоритетов при принятии решений, отношения к мелким деталям с предельной тщательностью. «Все дело в исполнении», – любил восклицать он. Он готовился к каждому звонку, независимо от того, насколько младшим был человек на другом конце. Он запрашивал информацию о собеседнике и излагал цели разговора. Когда он слушал, то делал заметки на индексных карточках, используя заточенные карандаши, которые он держал в миске перед собой.

Было много причин, по которым работа «царя COVID» считалась невыполнимым испытанием. Целая политическая партия разжигала враждебность к маскам и экспертизе и сеяла слухи о том, что вакцинация может принести вред. Децентрализованная американская система не способствовала быстрым действиям и гармоничному проведению национальной политики.

Но особенно сложной эту работу сделало то, что Зиентс не мог просто составить план с нуля. Администрация Байдена унаследовала от Трампа не только пандемию, но и набор планов по борьбе с ней. Не так-то просто было бы отказаться от уже существующих систем сбора данных, контрактов с поставщиками и стратегий по внедрению вакцины. Зиентс был похож на подрядчика, которого вызвали завершить неудачный строительный проект в разгар урагана.

* * *

Зиентс любил окружать себя протеже, которых он взращивал на ранних этапах карьеры, и которые разделяли его темперамент. В качестве своего заместителя он выбрал одну из них, Натали Куиллиан. Во время предвыборной кампании она служила вторым лицом в организации. Теперь Зиентс выводил ее из изможденного послевыборного оцепенения и погружал в управление ответными мерами на пандемию, которая случилась раз в столетие.

Прежде чем Зиентс и Квиллиан приступили к разработке плана, им нужно было понять, что им досталось в наследство. Им были известны контуры операции «Искривление скорости» – плана администрации Трампа по субсидированию изобретения вакцин в обмен на право первой покупки продукта. Но как администрация Трампа планировала взять запасы вакцин, которые только что были одобрены к применению, и сразу начать использовать их?

Существуют устоявшиеся протоколы, по которым приходящая администрация узнает о планах уходящей. По закону новая администрация может создавать так называемые группы по изучению деятельности агентств. Это группы добровольцев, которые распределяются по всему правительству и встречаются с карьерными бюрократами, чтобы узнать, как обстоят дела.

Среди самых неотложных задач, стоявших перед группами проверки агентств, было получение копии плана распределения вакцин, который так хотел получить Квиллиан. Логика подсказывала, что этот план находится в Министерстве здравоохранения и социальных служб.

Когда команда Байдена по проверке деятельности агентства прибыла в HHS, ее члены надеялись, что почтенные традиции сотрудничества во время президентских перестановок возобладают. Их контактным лицом стала заместитель генерального хирурга, контр-адмирал Эрика Шварц. Ее военно-морское звание объясняло ее долгую карьеру в службе общественного здравоохранения. Ее резюме навело добровольцев Байдена на мысль, что им выпал счастливый случай. Однако это чувство оптимизма не пережило их первой встречи. С самого начала членым команды Байдена было сказано, что они могут разговаривать с карьерными государственными служащими только в присутствии назначенного Трампом куратора, и это требование, похоже, было призвано запугать бюрократов и не позволить им говорить свободно. Волонтерам Байдена даже не разрешали случайные разговоры с чиновниками, которых они знали годами, без предварительного разрешения департамента. Шварц сказал им: «Существует только одно правительство, и нынешняя администрация имеет право знать, чему учится следующая».

Смысл работы групп по изучению деятельности агентств заключался в том, чтобы за кулисами получить представление о правительстве, которое достанется новой администрации. Но Шварц сказал добровольцам Байдена, что они могут получить только общедоступную информацию, поскольку администрация Трампа не хочет нарушать исполнительную привилегию. Неважно, что администрация Трампа потребовала, чтобы команды Байдена подписали соглашения о неразглашении. Когда лидеры команды Байдена пожаловались Шварц на отсутствие сотрудничества, она сказала им, что они могут приехать в штаб-квартиру агентства и лично встретиться, чтобы обсудить свои вопросы, что показалось им крайне неосмотрительным, учитывая пандемию и неприятие ношения масок, которое они наблюдали в своих беседах с сотрудниками HHS.

Пока добровольцы Байдена пытались задобрить контр-адмирала Шварца, Натали Квиллиан продолжала убеждать их в необходимости выяснить план Трампа по распространению вакцин. Сначала она беспокоилась, что задает неправильные вопросы неправильным чиновникам. Возможно, планы разрабатывались не в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения. Поэтому она обратилась с запросом в Министерство обороны. Затем она начала предполагать, что администрация не делится своими планами, потому что они еще не закончены. К середине декабря она потеряла терпение от бесплодных поисков и пришла к неизбежному выводу. Она не могла найти план, потому что его не было.

* * *

В канун Нового года команда Зиенца связалась с CVS и Walgreens. Было удивительно, что люди Трампа не додумались обратиться к ним. Компании охотно присоединились к вакцинации и решили основные проблемы, которые, по мнению экспертов, могли помешать работе администрации. У них были складские помещения, сети распространения и персонал с опытом введения прививок от гриппа. Таким образом, аптеки стали центральным звеном плана Байдена.

Реальность пандемии была расовой. Негры, коренные американцы и латиноамериканцы умирали непропорционально часто. Зиентс и Куиллиан разработали план по устранению этого неравенства, распространяя прививки через общественные медицинские центры в бедных районах и привлекая церкви для распространения евангелия о вакцинации, ручаясь за ее безопасность и необходимость.

Всю первую неделю января команда Зиенца проводила симуляции, пытаясь предугадать первую неделю работы, оттачивая методы, которые они будут использовать, чтобы убедить бюрократов быстро изменить курс и реализовать новый план по борьбе с пандемией. Большинство планов сводились к здравому смыслу; борьба заключалась в том, чтобы реализовать их достаточно быстро, чтобы предотвратить смерть.

* * *

Протоколы COVID Белого дома ограничивали Зинтса двумя заместителями, которые могли работать с ним лично. В дополнение к Куиллиану он взял с собой Энди Славитта, заросшего щетиной бывшего руководителя системы здравоохранения из пригорода Чикаго. Впервые Зиентс работал с ним в администрации Обамы в составе небольшой команды, которая спасла сайт healthcare.gov.

Как и Зиентс, Славитт получил образование консультанта по управлению. Но он также мечтал стать иностранным корреспондентом. В первые дни работы COVID он направил эту репортерскую энергию в свой Twitter. В длинных сообщениях Славитт записывал все, что узнал за дни, проведенные в телефонных разговорах с правительственными чиновниками и эпидемиологами, и дополнял свое повествование пароксизмами грубых, но искренних эмоций. Зиентс поручил ему применить свои навыки объяснения, но в более официальном качестве. Среди прочих задач он должен был стать главным представителем команды COVID.

Славитт не особенно стремился к этой должности. Он дважды отказывался от нее, прежде чем наконец согласился переехать в Вашингтон. Ему казалось, что общественность застряла в цикле вечного разочарования. Трамп постоянно уверял нацию, что она находится на пороге поворота, но этого так и не произошло. Было утомительно просыпаться и узнавать, что дела обстоят хуже некуда.

Согласно плану Зиентса, в течение первой недели Славитт должен был информировать общественность о состоянии пандемии. Но прежде чем Славитт сможет предоставить информацию, ему нужно было получить ее от бюрократии. В свой первый день в Белом доме Славитт назначил встречу с генералом Гасом Перной, который возглавлял программу администрации Трампа по распределению вакцин.

Теперь, когда у Славитта на телефоне были Перна и несколько высокопоставленных специалистов из Центров по контролю и профилактике заболеваний, он завалил их списком основных вопросов: «Сколько доз было произведено? Сколько доз было отправлено?»

Когда они просматривали данные, Перна отметил, что только 46 процентов доз, доставленных в штаты, были использованы по назначению.

– Этого не может быть, – сказал ему Славитт. Он знал, что подобные проблемы существуют, но не в таких масштабах. И если Перна был прав, это означало ужасающий сбой в системе.

Славитт сидел ошеломленный. Вакцина была лучшей надеждой на то, чтобы остановить распространение вируса, от которого ежедневно погибали 3 500 человек, но подавляющее большинство доз вакцины лежали в морозильных камерах неиспользованными.

– Как такое может быть? – спросил он.

Приехавшие на вызов специалисты сказали ему, что хорошего ответа нет. Федеральное правительство поставляло вакцину в штаты, но механизма отслеживания прививки не было. Хорошо продуманная система нанесла бы штрих-код на каждую вакцину, но это не была хорошо продуманная система. Компания Walmart знает больше о своих запасах голубых джинсов, подумал Славитт.

Перна предположил, что больницы и штаты запасались вакциной впрок. Поскольку каждому пациенту требуется две прививки с разницей примерно в три недели, ни одно из медицинских учреждений не хотело остаться без вакцины. И они не верили, что федеральное правительство пополнит их запасы, если они закончатся. Трудно было восстановить доверие к системе, если система не доверяла сама себе.

По мере того как Славитт вникал в суть проблемы, он начал обдумывать решения. Администрация могла бы гарантировать штатам количество уколов, которые они будут получать каждую неделю, что ослабило бы чувство паники. Однако это было лишь лоскутное решение. Зиентс проповедовал, что единственный способ решить проблему нехватки и вызванного ею беспокойства – это изобилие. А это потребует от правительства решительных действий по увеличению запасов вакцин.

Несмотря на собственные сомнения, Зиентс согласился поручить задачу по расширению поставок вакцин известному оператору, прославленному драчуну с длинным списком врагов.

* * *

В марте 2020 года, когда COVID поразил Сиэтл, затем затронул внутренние пригороды Нью-Йорка и начал распространяться по всей стране, стало очевидно, что кампании необходимо пополнить свой список экспертов. Рон Клейн предложил привлечь врача по имени Дэвид Кесслер.

Кесслер уже несколько десятилетий официально не работал в Вашингтоне, но память о нем все еще не угасала. Когда Кесслер, которому тогда было тридцать девять лет, руководил больницей в Бронксе, Джордж Буш назначил его самым могущественным регулятором медицины в стране – директором Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Кесслер считал, что эта должность еще более могущественна, чем представлял себе его босс, и решил испытать ее на прочность. Однажды он конфисковал двенадцать тысяч галлонов апельсинового сока Citrus Hill, который компания обманным путем маркировала как «свежий» или «чисто выжатый». Впервые в истории FDA Кесслер приказал агентству регулировать продажу табака. Бросить вызов такой индустрии как табачная, представленной хорошо финансируемым, изысканно связанным лобби, – это акт монументальной наглости, которую, по словам критиков Кесслера, он источал из каждой своей поры. Кесслер не возражал против потасовок с чиновниками кабинета министров. На самом деле он действовал так быстро, что иногда пренебрегал консультациями с Белым домом. О его трудовой этике ходили легенды. Поскольку он никогда не мог найти время для дневной пробежки, он бегал по улицам Вашингтона посреди ночи.

В начале пандемии Байден попросил Кесслера, а также его бывшего ученика, бывшего генерального хирурга Вивека Мурти, начать виртуальный брифинг. Байден называл эту пару «моими докторами». В то время как Байден раздражался на экспертов, которые говорили на обскурантистском жаргоне, – и которые, по его мнению, использовали свой академический жаргон, чтобы принизить его, – он одновременно возносил ученых на пьедестал. И, похоже, он впитывал советы Кесслера и Мерти так, словно получал консультацию от своего собственного терапевта. Действительно, ему также было поручено защищать свое здоровье. Они разработали правила, определяющие, кто может войти в «пузырь» Байдена; они посоветовали ему, как строить свои публичные выступления; они организовали режим тестирования для предвыборной кампании.

Кесслер сделал своим бизнесом понимание того, что он может узнать о разрабатываемых вакцинах. Он работал с юристами избирательной кампании, чтобы составить соглашения о конфиденциальном раскрытии информации, которые он подписал с фармацевтическими компаниями, чтобы следить за клиническими испытаниями вакцин в режиме реального времени и передавать отчеты Байдену. В тот вечер, когда компания Pfizer сообщила об успешном испытании своей вакцины, Кесслер разговаривал по телефону с руководителями компании, выпытывая у них информацию, – этот факт привел Трампа в ярость, когда он узнал о нем.

В новой администрации Кесслера перевели в Министерство здравоохранения и социальных служб, но он фактически подчинялся Зиентсу. Он был не из тех, кого Зиентс обычно набирал в свои команды. Поскольку Зиентс превозносил достоинства «команд низкого эго», он не был склонен выбирать такого противоречивого человека как Кесслер, который каким-то образом умудрялся ставить под сомнение авторитеты, даже когда сам был авторитетом. Но благодаря своим связям с производителями вакцин и Байденом он стал неизбежным членом ближнего круга Зиентса.

* * *

Если и есть какое-то решение Трампа, заслуживающее всеобщего одобрения, так это создание операции «Варп Спид». Весной 2020 года администрация Трампа вложила миллиарды в разработку вакцин, субсидируя частные фирмы и давая им уверенность в том, что правительство США будет закупать плоды их науки выгодными партиями.

Но Кесслер и Зиентс начали понимать, что при всем благородстве цели проекта его портит тот факт, что он возник при режиме Трампа. Само название, заимствованное из «Звездного пути», было проблемой. Опросы показывали, что общественность с недоверием относится к идее вакцины, разработанной в спешке, которая пойдет в дело без тщательной проверки, обычно применяемой к фармацевтическим препаратам. Подчеркивая скорость, название излишне разжигало эту тревогу. Одним из первых официальных актов администрации Байдена стало прекращение использования названия Operation Warp Speed.

Кроме того, существовала проблема, связанная с тем, что правительство так глубоко вовлечено в промышленность. Когда государство делает большие ставки на определенные компании, оно играет в фаворитов. Такая модель легко превращается в кумовство – особенно когда главой государства является Дональд Трамп. По мере того как администрация Трампа защищала привилегированные компании, правительство наказывало их конкурентов.

В то время как Moderna, Sanofi, Johnson & Johnson и еще три компании брали государственные субсидии на свои исследования, Pfizer отказалась от этого. Она не хотела, чтобы государство вмешивалось в ее планы или контролировало процесс, когда она спешила разработать вакцину. Но администрация Трампа, особенно министр здравоохранения и социальных служб Алекс Азар, не простила отказ Pfizer.

Джо Байден в молодости

В июле 2020 года компания Pfizer предложила правительству продать еще сотни миллионов доз вакцины, которую она тестировала. (Администрация Трампа уже приобрела сто миллионов.) Но вместо того чтобы ухватиться за этот шанс, администрация Трампа отказалась. Монсеф Слауи, руководитель операции «Ускорение», сказал генеральному директору Pfizer Альберту Бурле, что правительству они не нужны. После того как правительство отказалось, Pfizer предупредила, что ее предложение недолговечно. Если дозы не понадобятся США, Pfizer продаст их Японии, которая надеялась запастись вакцинами для подготовки к отложенным Олимпийским играм, которые она должна была принять в 2021 году.

Что еще более зловеще, компания считала, что Азар лишает Pfizer поставок, необходимых для производства вакцин. Pfizer заказала одноразовые фильтры, необходимые для изготовления каждой дозы, но Азар воспользовался Законом об оборонном производстве, чтобы перенаправить эти фильтры в Moderna. Вмешательство Азара так сильно затормозило компанию, что Бурла забеспокоился, что Pfizer не сможет поставить даже сто миллионов доз, которые заказало ей правительство США.

9 ноября, менее чем через неделю после выборов, наименее любимый производитель вакцин Трампа опубликовал результаты клинических исследований, которые оказались бесспорным триумфом – эффективность вакцины оказалась выше, чем у прививки от гриппа. Pfizer подала документы в FDA для получения разрешения на экстренное использование, что стало началом конца полномасштабной пандемии. Несмотря на этот триумф, Трамп остался таким же злобным, как и прежде. Трамп чувствовал себя обманутым тем, что компания Pfizer сообщила о своем результате только после его поражения, тем самым лишив его истории успеха, которая могла бы спасти его президентство.

Несмотря на то что компания Pfizer была готова к массовому производству, она продолжала страдать от статуса «черной овцы», который ей присвоил Трамп. Компаниям, принявшим государственные деньги в рамках операции «Варп Спид», были предоставлены определенные привилегии. То есть Трамп использовал Закон об оборонном производстве, чтобы дать им «приоритетный статус». Если им нужно было заказать какую-то деталь для своих заводов, правительство пропускало их вперед очереди, позволяя опережать клиентов, которые могли сделать заказ задолго до них. Компания Pfizer тем временем должна была ждать своей очереди на оборудование, которое позволило бы ей быстро расширить производство. Администрация Трампа не проявила особого интереса к тому, чтобы оказать компании ту же помощь, что и ее конкурентам, даже когда число жертв вируса продолжало расти.

* * *

Новой администрации требовалось быстро нарастить производство Pfizer. Зиентс поручил эту работу Тиму Мэннингу, которого он назвал координатором цепочки поставок.

Сын пожарного из южного пригорода Чикаго, Мэннинг никогда не отходил от семейного бизнеса. Даже когда он работал полевым геологом в Нью-Мексико, очищая загрязненные участки подземных вод, он был добровольцем-пожарным и учился искусству спасения в горах. Однажды он пропал на несколько дней, прочесывая горы Сандиа в поисках выживших после авиакатастрофы. Опасности, большие и малые, стали его уделом, и в итоге он получил работу в FEMA.

За годы работы по ликвидации последствий ураганов и разливов токсичных веществ, случающихся раз в столетие, он научился делать все в стесненных условиях, за одну ночь перемещать по стране парки грузовиков для ремонта коммунальных систем и находить жилье для беженцев, спасающихся от всевозможных апокалипсисов. Его учили выходить за рамки повседневной практики управления.

У компании Pfizer был потенциал для создания вакцины, но ее заводы не были достаточно мощными, чтобы выпускать объемы вакцины, необходимые правительству. Мэннинг сотрудничал с компанией, чтобы быстро приобрести мобильные чистые комнаты, которые были похожи на мини-заводы: их можно было пристроить к своему предприятию в Каламазу, штат Мичиган, что позволило бы мгновенно расширить мощности. Но мобильные чистые комнаты были не такими уж мобильными. На самом деле они были довольно массивными и построены в Техасе. Мэннинг координировал доставку этих устройств по всей стране. Его команда получала разрешения, на которые обычно уходили месяцы; она отменила правила, по которым водители должны были отводить время на сон.

Производство миллиардов доз вакцин потребовало всей цепочки поставок. Флаконы из стекла, сделанные из песка. Иглы, выточенные из стали и закрытые защитными колпачками, отлитыми из смолы. Сбой в любом звене производственного процесса, любое замедление производства отразится на всей цепочке. Со своего места в Белом доме Мэннинг получил возможность видеть всю отрасль «с высоты божьего зрения». Он мог видеть узкие места, как только они появлялись. Еще со времен работы в FEMA Мэннинг прекрасно разбирался в эзотерических канонах права, регулирующих использование Закона об оборонном производстве. Он знал, как задействовать чрезвычайное положение, чтобы быстро получить экзотические продукты и определить приоритеты производства в разветвленной цепочке поставок.

Проблемы возникали тревожной чередой. В первую же неделю работы он получил сообщение о том, что цепочка поставок не может произвести ни вакцину COVID, ни достаточное количество вакцины против гриппа. Затем из-за холодов в Техасе закрылись нефтехимические заводы, что могло на несколько месяцев приостановить производство шприцев. Его работа заключалась в устранении неполадок, поддержании системы, ориентированной на достижение производственных целей, а иногда и в безжалостном контроле. Администрация заставила компанию Johnson & Johnson отдать приказ одному из своих субподрядчиков, Grand River Aseptic Manufacturing, начать работать без остановки, каждый час в день, без перерыва на выходные.

Но работы Мэннинга не могли решить основную проблему: администрация Трампа не закупила достаточного количества вакцин у Pfizer и Moderna, а компании утверждали, что у них есть обязательства перед другими странами, которые не позволяют им продавать больше.

* * *

26 января, в день, когда от вируса умерли 4013 американцев, Байден официально приказал Кесслеру и Зиентсу отправиться за покупками, чтобы приобрести вакцины, которые отказалась закупать администрация Трампа. Он хотел, чтобы они приобрели сто миллионов доз у Pfizer и еще сто миллионов у Moderna, биотехнологической компании из Массачусетса, которая в декабре получила разрешение на экстренное использование своей вакцины от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

В девять часов того же вечера пара назначила встречу с генеральным директором компании Moderna Стефаном Банселем, очень энергичным и уверенным в себе французом. Кесслер сыграл роль тяжеловеса: «Президент сказал, что эти дозы будут доступны к середине мая. Они будут доступны к середине мая».

– Мы не будем этого делать, – сказал ему Бэнсел. – Мы собираемся продавать их на коммерческом рынке.

По его словам, Соединенные Штаты упустили возможность купить их при предыдущей администрации. Теперь администрации Байдена придется ждать своей очереди вместе с остальным миром.

После всего, что правительство сделало для развития Moderna, компании, которая еще ни разу не выводила свой продукт на рынок, это был обидный отказ. А нежелание Bancel продавать сделало бы реализацию планов администрации практически невозможной.

Кесслер постарался придать своему голосу ледяной оттенок.

– Этого не случится.

Он ждал ответа в неловком молчании.

Закон об оборонном производстве наделял правительство широкими полномочиями, которые еще не были полностью опробованы в условиях кризиса. Кесслер не хотел размахивать явными угрозами. Но он надеялся, что подтекст и намек заставят Бэнсела задуматься о том, что правительство может наложить на него руки. И к концу разговора Бэнсел согласился продать дозы.

Прогресс проявился в речах Байдена. Сначала президент пообещал, что к июлю у страны будет достаточно вакцин для каждого гражданина; затем перенес эту дату на начало мая. Под руководством активного государства фабрики стали выпускать вакцины в большем объеме, чем прогнозировали аналитики.

В течение нескольких месяцев государство, которому общество так мало доверяло, сделало так, что любой взрослый человек мог зайти в аптеку и получить спасительный укол. И даже после этого программа работала настолько бесперебойно, что общество воспринимало ее как должное. Технократия – за что ее так часто осуждают – породила одну из самых хорошо продуманных и важных государственных программ всех времен.

Кивок головы

Доброго слова порой недостаточно, чтобы исправить человеческую склонность к чрезмерному усердию. Через девять дней после начала президентства Байдена Камала Харрис записала телевизионное интервью для местных новостных станций в Западной Вирджинии и Аризоне. Предполагалось, что ее авторитет придаст блеск Американскому плану спасения и поможет усилить поддержку законопроекта в родных штатах двух умеренных сенаторов-демократов, Джо Манчина и Кирстен Синема.

Но план откомандирования Харриса был небрежным. Никто не потрудился согласовать его с Управлением по законодательным вопросам Белого дома, не говоря уже о сенаторах, которым Харрис собиралась помочь. И это привело к грандиозному провалу. Манчин сообщил всему миру, что его застали врасплох, и ему это не очень понравилось.

Менее чем через две недели президентства Байдена Рон Клейн обнаружил себя унижающимся в телефонном разговоре с Манчином.

– Наша ошибка, – сказал Клейн.

– Послушайте, вы, ребята, проиграли моему штату сорок очков. Если вы действительно думаете, что приезд и выступление на телевидении в моем штате изменит мое мнение…

Эта мысль повисла в воздухе. Вместо того чтобы выдать свою обиду, Манчин попытался изобразить недоумение, удивляясь неуклюжести Белого дома.

Но, приняв извинения Клейна с показным великодушием, Манчин не смог удержаться, чтобы не подколоть его, когда Клейн извинился еще раз.

– Я хочу помочь президенту Байдену добиться успеха. Я хочу победить пандемию в моем штате. Я хочу, чтобы экономика в моем штате двигалась вперед. Но не пытайтесь меня одолеть, потому что у вас ничего не получится.

* * *

Байден был в ярости от того, что Белый дом без нужды оттолкнул Манчина – ужасное отношение к человеку, который вполне может оказаться решающим для судьбы администрации, и не только с этим законопроектом, но и с любым другим, который демократы надеются принять.

Промах Манчина произошел в разгар внутренних дебатов. Теперь, когда у Байдена есть большинство в Сенате, стоит ли Белому дому вообще заигрывать с республиканцами? Байден только что выступил с инаугурационной речью, в которой утверждал, что «история, вера и разум указывают путь, путь единства». Некоторые из его небольшого окружения, включая Рона Клейна, считали, что ему не стоит тратить время. Они продолжали слушать рассказы демократов на Капитолийском холме, особенно в Палате представителей, о яркой травме, полученной 6 января. Гнев демократов в Конгрессе разгорался с такой силой, что они не могли выдержать даже разговора в коридоре со своими коллегами с другой стороны. Поэтому совместная работа над монументальным законопроектом казалась дикой неправдоподобностью.

Даже если бы мятеж не произошел, Клейн относился бы к работе с республиканцами с крайним скептицизмом. Как и любой другой ветеран Белого дома Обамы, Клейн может вспомнить, как мучительно он добивался от Сьюзан Коллинз из штата Мэн и умеренных республиканцев реформы здравоохранения. Умеренные республиканцы бесконечно уговаривали проголосовать за законопроект. Но пока Obamacare месяцами висела на волоске, противники администрации использовали затянувшиеся переговоры, чтобы отточить критические замечания, которые закрепились в сознании общественности. Этого, пообещал Клейн, больше не повторится.

Не имея реальной надежды получить шестьдесят голосов, необходимых для преодоления республиканского филлибуста в Сенате, за Американский план спасения, Клейн хотел отказаться от притворства и прибегнуть к парламентской процедуре, известной как примирение. Возникшая из неясного бюджетного законопроекта 1974 года, примирительная процедура позволяла Сенату принимать законопроекты о расходах и снижении налогов без необходимости набирать шестьдесят голосов. Примирение позволяло законопроекту пройти через Сенат простым большинством голосов, при условии, что законопроект строго ограничивался пунктами с «фискальными последствиями».

Использование термина «примирение» для обозначения процедуры, позволяющей большинству протащить закон по партийной линии, содержит определенную иронию. С другой стороны, Сенат уже не был тем совещательным органом, который Джо Байден знал со времен своей юности. Он был сильно разбит, стал игровой площадкой для мстительных партизан, кладбищем для законов. Примирение никогда не задумывалось как рутинное средство для принятия законов, но оно стало таковым.

Вопрос о том, стоит ли идти на примирение, разделил квинтет помощников, занимавших вершину оргсхемы Белого дома. На вершине оргсхемы на самом деле было многолюдно. Помимо Клейна, туда входили еще два человека, служившие начальниками штаба Джо Байдена во время его вице-президентства, – Брюс Рид и Стив Ричетти. Вместе с Майком Донилоном и Анитой Данн они составляли группу, которая лучше всех знала мнение Байдена и имела все шансы его поколебать.

В других обстоятельствах подобная группа могла бы соперничать за расположение президента, сливая в прессу порочащие сведения друг о друге. Но в клановом духе Джо Байдена их связывали отношения сорокалетней давности. Рон Клейн был крестным отцом ребенка Рида. Донилон и Клейн вместе учились в Джорджтауне, где Клейн освещал в студенческой газете попытку Донилона стать президентом студенческого совета. Любая ревность, которую они питали друг к другу, была глубоко утоплена ради их общего отца.

Тем не менее, между ними были различия. В годы правления Трампа Клейн стал чуть более прогрессивным, чем остальные, – он был оплотом MSNBC, язвительным участником Twitter и в целом более конфронтационным в своей политике. Тактически и идеологически он начал расходиться с подходом, которого придерживалась администрация Обамы. Обама, казалось, относился к возрождающимся левым своей партии как к кучке профессиональных живоглотов, которые не ценят его с таким трудом добытые победы.

Клейн хотел установить более примирительные отношения с левыми. В ходе кампании у него сложились легкие отношения с Берни Сандерсом, который оценил, как быстро он отвечает на его звонки и как открыт для предложений. Назначая на административные должности, он помогал Элизабет Уоррен расставлять своих протеже на высшие посты. Он прямо заявил, что хочет избежать ссор с левыми в тот момент, когда администрации понадобится их поддержка.

Ричетти и Рид немного больше склонялись к центру (Рид был президентом Совета демократического лидерства, идеологического органа умеренного крыла партии, хотя и он эволюционировал в левом направлении). А Донилон считал себя хранителем бренда Байдена с его акцентом на оздоровление нации.

Поэтому, когда речь зашла о примирении, Донилон и Рид были против того, чтобы использовать его слишком быстро. Они считали, что Байдену необходимо хотя бы жестом показать, что двухпартийность – это аргумент, который отражает мышление самого Байдена. «Демократы не собираются побеждать на всех выборах в течение следующих сорока лет, – сказал президент. – Но нам нужно показать пример сосуществования с другой стороной, даже если это невозможно».

Он не хотел ждать вечно, но чувствовал, что сделку можно заключить. Он поклялся, что будет добиваться ее с широко открытыми глазами, осознавая давление, которое оказывают часы.

* * *

Говоря о своей жизни, Джо Байден рассказывал, что Сенат стал для него спасением. После того как его жена и дочь погибли в автокатастрофе в 1972 году, коллеги подняли его на ноги. Члены самого эксклюзивного клуба американской политики не позволили своему брату прозябать на свалке. Старый добрый Фриц Холлингс из Южной Каролины донимал его до тех пор, пока он не принял приглашение на ужин. Хьюберт Хамфри слушал, как Байден изливает душу, а потом счастливый воин разражался сочувственными рыданиями. Став вице-президентом и покинув своих любимых коллег на Капитолийском холме, Байден провозгласил: «Я всегда буду человеком Сената».

Иногда он, казалось, погружался в мечты о славных днях совещательного органа. Когда он увидел сенатора от Вирджинии Марка Уорнера на заседании, он воскликнул: «Джон!» Это был вполне объяснимый промах. Джон Уорнер был давним коллегой Байдена в Сенате, но ушел в отставку двенадцать лет назад.

Не так уж много сенаторов осталось со времен пребывания Байдена в Сенате. Сьюзан Коллинз была одной из немногих. На протяжении многих лет они вместе путешествовали по миру в составе сенатских делегаций и работали в комитетах. Когда Коллинз получила награду от группы ирландского наследия, Байден записал обморочное видео. «Я без ума от нее», – заявил он. Выдвигая свою кандидатуру на перевыборы в 2020 году, она обратила внимание на своих коллег-демократов, которые говорили о ней неприятные вещи. Ей бросилось в глаза, что Байден воздерживался от критики, даже когда поддерживал ее соперника.

В первые дни своего президентства Байден постоянно звонил ей. На публике он хвастался, что добился ее голоса за стимул Обамы, – утверждение, которое Коллинз считала не совсем точным, но она смирилась с этим. Ей было лестно, что президент Соединенных Штатов продолжал говорить о ней как о таком призе.

31 января казалось, что она может вознаградить его за непримиримое стремление к сотрудничеству. Коллинз организовала письмо, подписанное девятью другими республиканцами, в котором предлагала Байдену заключить сделку по облегчению бремени COVID. Собрать девять других подписантов было нелегко, но она хотела послать недвусмысленный сигнал: договоритесь с ней, и у вас будет достаточно голосов, чтобы сорвать филибастер.

Там, где президент предлагал 1,9 триллиона долларов, группа Коллинза предложила 618 миллиардов долларов. Байден пригласил ее группу в Овальный кабинет уже на следующий день.

В течение четырех лет Коллинз была на задворках. Будучи республиканкой из голубого штата, она не могла позволить себе принять Трампа, но и не осуждала его. С поражением Трампа она почувствовала, что снова в игре. В последние дни президентства Трампа, в отсутствие какого-либо руководства со стороны Белого дома, Коллинз объединилась с двухпартийной группой умеренных, чтобы принять пакет помощи против COVID стоимостью 900 миллиардов долларов. Ей казалось, что она возвращает Сенат к его разумным традициям.

Когда она прибыла в Белый дом, все в настроении президента говорило о том, что она права. Казалось, он был рад видеть ее во плоти. Играя роль любезного хозяина, Байден поощрял своих гостей рассуждать на сенатские темы, не обращая внимания на отведенное расписанием время. В течение двух часов он позволял Коллинз и ее коллегам говорить по своему усмотрению. Рон Клейн наблюдал за всем этим из угла комнаты.

Когда сенаторы разговаривали между собой в гардеробе или обменивались текстовыми сообщениями, они сомневались, что Джо Байден ведет свое собственное шоу. Из-за его преклонного возраста они шептались, что он был марионеткой, размахивающей руками, пока Клейн манипулировал им сверху. Помощники Митча Макконнелла были прямолинейны в своем анализе. Они окрестили Клейна «премьер-министром». Поскольку Клейн был заядлым пользователем Twitter, республиканцы изучали его ленту с помощью методов кремлеведения, выискивая в его лайках и ретвитах скрытый подтекст.

По правде говоря, не нужно было обладать экстраординарными способностями, чтобы уловить ход мыслей Клейна. Даже когда маска закрывала его рот, как это было в тот день в Овальном кабинете, он не скрывал своих реакций. Слушая пространные рассуждения республиканцев, он не мог поверить, что они выстроились в очередь, чтобы читать лекции новому президенту. Каждый день умирало более трех тысяч американцев; миллион рабочих только что подали новые заявки на пособие по безработице. И суть каждого их монолога сводилась к тому, что законодательный акт, который Коллинз помог принять в декабре, направил страну по совершенно правильному пути.

Пока Коллинз говорила, Клейн не мог не использовать свою голову, чтобы проверять ее факты в режиме реального времени. Когда Коллинз заявила, что ее новое предложение содержит столько же средств на борьбу с COVID, сколько и американский план спасения, лицо Клейна начало качаться из стороны в сторону. Он подумал: «В вашем плане нет ничего, что позволило бы секвенировать ДНК новых штаммов COVID, поступающих из Британии, Африки и Бразилии; президент вашей партии прекратил секвенирование новых случаев COVID в прошлом июне. Ее предложение оставит нацию в неведении относительно следующих волн вируса».

Он снова начал яростно трясти головой, когда Митт Ромни, следуя примеру Коллинза, пустился в пространный монолог о том, как разделить средства, выделяемые штатам и местным органам власти. Странно, подумал Клейн. В плане, который подписал Ромни, не было ни одного доллара помощи штатам и местным органам власти. Почему же он так горячо объяснял, как лучше потратить доллары, которые он вообще не хотел тратить?

Но когда Сьюзен Коллинз покидала встречу, она была в восторге. На краткий миг ей показалось, что сделка неизбежна. Затем она спросила своих коллег о помощнике в маске, который качал головой в знак несогласия. Она не узнала его, но пожаловалась на грубость. Ее сотрудники сказали ей, что она только что описала главу администрации президента.

По правде говоря, Клейн отразил настроение, которое, как позже признается президент, разделял и он. Хотя Байден не поддался порыву укорить республиканцев, он был удивлен тем, что они не стали всерьез испытывать его стремление к компромиссу. Их ждала сделка. Президент выкроил бы сотни миллиардов, если бы они предложили приемлемое место для встречи посередине. Но пандемия не располагала к длительному торгу. Его исследовательская миссия показала ему, что примирение – единственный жизнеспособный путь. Через несколько часов после визита республиканцев демократы в Конгрессе представили резолюцию, которая позволила бы им провести Американский план спасения через процесс примирения.

Несмотря на неубедительное предложение умеренных республиканцев, Байден все же хотел подружиться с одним из членов делегации с прицелом на будущее. На протяжении десятилетий Байден работал с республиканцем с Аляски Фрэнком Мурковски. В 2002 году его место заняла дочь Лиза. Байдену нравилось, как она сохраняет старые традиции Сената и старомодную аляскинскую независимость. Байден тихо попросил своих помощников включить в законопроект деньги для индустрии круизных судов и корпораций коренных жителей Аляски. Он сказал им: «Послушайте, она не может голосовать с нами в этот раз. Митч не позволит никому голосовать с нами. И я это понимаю. Но я все равно внесу туда что-нибудь, потому что в будущем она это запомнит».

Задача прояснилась. Байден должен был придерживаться стратегии, которая зависела от его способности загнать в угол собственную партию, а это означало, что его судьба действительно зависела от одного сенатора – того самого, который предупредил, что его не удастся загнать в угол.

Отвези меня домой

Визита Оэ Манчина не было в публичном расписании. Но после неудачного интервью Камалы Харрис на телевидении Западной Вирджинии Байдену нужно было привлечь внимание к сенатору. Когда Манчин вошел в Овальный кабинет, вице-президент и президент были заняты разговором. Манчин спросил, останется ли Харрис. «Нет, нет, мы останемся вдвоем», – ответил президент. Харрис встала и вышла из комнаты. Манчин почувствовал, что она не удостоила его взглядом, – ни рукопожатия, ни приветствия, – что удивило и ранило его; ведь они вместе работали в Сенате.

Манчину, симпатичному полицейскому с фигурой старого квотербека и шлемом седеющих волос, не нравились конфликты. На самом деле он считал их разрядку смыслом своего существования. Он жил на яхте, пришвартованной в яхт-клубе Capital Yacht Club, которую назвал Almost Heaven (Почти Небеса) в знак уважения к песне Джона Денвера о его родном штате. В эпоху поляризации его лодка была последним двухпартийным клубом в политике. Здесь можно было встретить Чака Шумера, отдыхающего с Ламаром Александром. Может появиться и Тед Круз. После 6 января Джо Манчин сказал друзьям, что будет стараться сохранить политический центр с еще большим рвением. Согласно старой поговорке, приписываемой Джорджу Вашингтону, Сенат – это блюдце, охлаждающее горячий чай в Палате представителей. Манчин видел себя в роли блюдца.

В феврале Манчин объявил, что будет голосовать против кандидатуры Ниры Танден на пост директора Управления по управлению и бюджету, потому что ему не понравились ее твиты. И особенно ему не понравилось то, что они были направлены против Сьюзан Коллинз, его хорошей подруги по другую сторону прохода. Его противодействие сорвало выдвижение Танден. Прогрессисты считают, что было немного странно слышать, как он с такой прямотой проповедует цивилизованность, когда в телевизионной рекламе, которая помогла ему стать президентом в 2010 году, он заряжал патрон в винтовку и стрелял в копию законопроекта о климате, который поддерживал Барак Обама.

Но дальнейшее пребывание Манчина в Сенате противоречило всем тенденциям американской политики. Западная Вирджиния, некогда бастион «синих», теперь яростно поддерживает Трампа. Его партия, некогда представлявшая собой коалицию консерваторов и либералов, теперь марширует влево. Однако он упорно держался за свое анахроничное место.

Тем не менее, когда он признался Байдену в своих опасениях по поводу Американского плана спасения, он говорил не только за себя. Возможно, у других умеренных демократов не хватило бы смелости сказать об этом вслух, но некоторым из них тоже не понравилось положение о повышении почасовой минимальной заработной платы до пятнадцати долларов. А некоторые из них даже разделяли опасения Манчина, что вливание в экономику сразу такого количества денег может разбудить давно спящего зверя инфляции.

Пытаясь расположить к себе Манчина, Байден заверил его, что разделяет глубокое стремление жителя Западной Виргинии к двухпартийности. Но в данном законопроекте это просто невозможно, сказал он ему. «Я работал с ними семь или восемь месяцев, пытаясь найти компромисс по Закону о доступном здравоохранении, и в конце концов не получил ни одного республиканца. Теперь у нас пандемия COVID, и это очень важно с точки зрения времени. Я не могу вести переговоры в течение шести или восьми месяцев».

Хотя Манчин не был согласен, он не собирался поднимать слишком большой шум. Байден разговаривал с ним с интимностью, которая внушала уважение. Манчину нравилось, что Байден пытался увлечь его за собой, а не принудить. Уходя вечером, он сказал другу: «С этим парнем я могу вести дела».

* * *

Но были и опасения, от которых Манчин не мог избавиться, как бы ему лично ни нравился Байден, и они не были иррациональными. Вместе со всеми другими демократами Манчин прочитал в газете The Washington Post статью Ларри Саммерса, бывшего министра финансов, бывшего президента Гарварда, давнего экономического оракула демократических администраций. Постинаугурационное сияние Байдена оградило его от критики со стороны коллег-демократов. Но Саммерс, который гордился своим контраррационализмом, написал запрещенную вещь: «План спасения» опасно раздулся.

С интеллектуальной точки зрения Саммерсу было сложно выступить с такой критикой, что он и признал в своей статье. Еще в администрации Обамы Саммерс был ведущим архитектором неадекватного Закона о восстановлении 2009 года и согласился с тем, что его пакет стимулирующих мер должен был быть больше. Но его беспокоило то, что администрация Байдена усвоила уроки той ошибки.

По расчетам Саммерса, Байден собирался потратить в шесть раз больше, чем требовалось экономике для восстановления: это он назвал «макроэкономическим стимулированием в масштабах, приближенных к уровню Второй мировой войны». Если бы в карманах работников появилось столько денег, они стали бы более разборчивыми в предложениях о работе, на которые соглашались, или вообще решили бы не работать. Чтобы привлечь работников, фирмам придется поднять зарплаты, а затем переложить расходы на потребителей в виде повышения цен. Американский план спасения, по его мнению, «вызовет инфляционное давление такого рода, какого мы не видели уже целое поколение, с последствиями для стоимости доллара и финансовой стабильности».

В статье был и другой аргумент, который привлек меньше внимания. Выдвигая столь масштабный законопроект, Байден усложнял себе задачу одержать следующую победу в Конгрессе. Он тратил свой капитал на законопроект, наполненный временными мерами, в то время как таким как Джо Манчин сложнее терпеть будущие расходы на долгосрочные инвестиции, необходимые для решения проблемы изменения климата и облегчения бремени жизни рабочего класса.

Ларри Саммерс был важен для Джо Байдена. Он был представителем элиты, чьего уважения Байден жаждал. В администрации Обамы Байден лоббировал его кандидатуру на пост председателя Федеральной резервной системы, который в итоге достался Джанет Йеллен. Но Байден также не мог не думать о том, что Саммерс всегда будет считать его интеллектуально неполноценным. Даже когда он ухаживал за Саммерсом, Байден говорил помощникам, что подозревает его.

Вместо того чтобы отмахнуться от критики или побороться с ней, Байден позвонил Саммерсу и обрушился на него. Его молодые помощники, многие из которых работали с Саммерсом в администрации Обамы, погрозили кулаками, когда узнали о вздорном опровержении президента. Байден поставил их старого наставника на место. Но какой бы катарсис ни вызвал звонок Байдена, аргумент Саммерса останется в памяти Манчина, – и это был правдоподобный анализ – независимо от того, захотят ли младшие помощники признать этот факт или нет.

* * *

Охваченный страхом, что он не может позволить себе потерять ни одного голоса в Сенате, что президентство Байдена может провалиться, так и не начавшись, Рон Клейн не мог выдержать более трех часов сна.

Но к первой неделе марта, когда истекал срок действия временного повышения пособий по безработице, принятого в начале пандемии, Чак Шумер придумал сделку, которая должна была устранить оставшиеся разногласия между фракциями и обеспечить победу законопроекта. Умеренные хотели, чтобы пособие по безработице было снижено с 400 до 300 долларов. Шумер мог дать им это. В обмен он убедил их согласиться с тем, что эти пособия будут освобождены от федерального подоходного налога, что повысит их стоимость и порадует прогрессистов. В начале пятницы, 5 марта, Шумер вынес законопроект на голосование в Сенат, уверенный, что он быстро пройдет.

Однако в то утро Манчин прочитал законопроект, и ему не очень понравилось то, что в нем было. Он сказал Шумеру, что может проголосовать за республиканскую поправку, предусматривающую гораздо более жесткие пособия по безработице, чем содержащиеся в законопроекте, – поправку, которая разрушила бы наконец-то достигнутый Шумером компромисс и поставила бы под угрозу само существование законопроекта.

Хуже того, Манчин высказал свои опасения уже после того, как Сенат начал голосовать по законопроекту. В кабинете Шумера в Капитолии с его масляными полотнами и креслами в стиле рококо по комнате начали летать ругательства. Пятидесятый и решающий голос за законопроект требовал изменений, которые взорвали бы программу Байдена. Не видя никаких быстрых решений, директор Шумера по политике Джерри Петрелла крикнул: «К черту. Давайте переведем эту чертову штуку в режим кворума». По сути Шумеру пришлось бы оставить голосование в подвешенном состоянии, пока он пытался утихомирить Манчина.

К полудню пятницы Сенат так и не смог собрать кворум. Парад демократов попытался мягко подтолкнуть его к отступлению. Республиканцы с ликованием обсуждали его затруднительное положение. Джон Тун, сенатор от Южной Дакоты, пошутил: «Надеюсь, к нему применима Женевская конвенция».

Байден воздерживался от личного давления. Но его терпению был положен предел. Он снял трубку и передал Манчину строгое послание. Он заявил очевидное: «Джо, если ты не согласишься, то ты меня просто кинешь. Ты нужен мне в этом деле. Найди свой путь к «да» в этом вопросе».

Чтобы спасти победу Манчина, Шумер согласился с тем, что законопроект прекратит выплату пособий по безработице на несколько недель раньше, чем предполагалось в последнем варианте законопроекта, – ровно настолько, чтобы Манчин смог отступить от края пропасти.

Когда на следующее утро законопроект был принят, – после самого долгого голосования в новейшей истории Сената, – Байден признал, что финал «не всегда был красивым». Хотя Манчин сопротивлялся порыву попросить о льготах для родного штата, Байден попытался его вознаградить. Через две недели после принятия «Плана спасения» Байден назначил жену Манчина сопредседателем Региональной комиссии Аппалачей (Appalachian Regional Commission), что является оплачиваемой должностью. Более месяца спустя Джилл Байден посетила Манчина в Западной Вирджинии в сопровождении актрисы Дженнифер Гарнер – это была президентская версия визита Шумера в «Почти рай».

Но не беспорядок привлек внимание. Это была агрессия Байдена. Он предложил один из самых дорогих, самых самозабвенно прогрессивных законодательных актов в истории Америки и быстро принял его без каких-либо значительных уступок. Байден довел до предела то, чего могли добиться его пятьдесят голосов в Сенате. Заголовок статьи в журнале Slate объявил законопроект «первым шагом к президентству в стиле Рузвельта».

Нормальные люди

В офисе с советниками COVID Байден хотел узнать, «что говорит этот ублюдок».

Все знали, кого он имел в виду. Байден взял на себя обязательство исключить слова «Дональд Трамп» из своего лексикона и (как хотелось бы) из публичного дискурса, как будто он непроизвольно увеличит власть своего предшественника, безобидно произнося его имя. Байден пошутил, что будет говорить только о «бывшем парне». Но вслух он задался вопросом, не нужен ли ему в конце концов Трамп.

– Как я смогу убедить всех этих людей, которые не голосовали за меня, принять вакцину?

Цифры были довольно удручающими. В декабре Kaiser Family Foundation провела опрос, показавший, что только 34 процента жителей страны лично хотят получить вакцину, причем между энтузиазмом демократов и нерешительностью республиканцев был огромный разрыв.

Масштаб проблемы означал, что Байден, по крайней мере, был готов обдумать идею обращения за помощью к «бывшему парню». Если бы избиратели Трампа посещали его митинги, как религиозные службы, то, возможно, они были бы готовы прислушаться к своему духовному лидеру, который финансировал разработку вакцины и сам делал уколы.

* * *

Энди Славитт знал, что кучка единомышленников-демократов, сплетничающих в Белом доме, вряд ли поймет избирателей Трампа, ревностно относящихся к вакцинам. Он отчаянно нуждался в переводчике, который смог бы более точно понять их мысли. 21 января он позвонил республиканскому опросчику Фрэнку Ланцу, с которым никогда не встречался. Славитт знал, что Ланц проводил фокус-группы с сомневающимися в вакцине, чтобы выяснить, как их можно убедить засучить рукава. Для Славитта это было маленькой победой, символическим преодолением межпартийной пропасти, когда Ланц сразу же откликнулся и предложил прилететь в Вашингтон для личной встречи.

В девяностые годы Ланц организовал правую революцию Ньюта Гингрича. Ланц помог разработать «Контракт с Америкой», один из самых мощных гамбитов в истории политического консалтинга. Но когда Ланц связался со Славиттом, тот сказал ему, что он уже не тот, что прежде. В январе 2020 года, возглавляя фокус-группу для газеты The Los Angeles Times, он перенес инсульт. За три недели до инсульта его врач предупредил, что катастрофа – лишь вопрос времени. У него был лишний вес, и он питался как подросток. Инсульт нанес ему шрам. Ланц иногда произносил слова невнятно. Одну из рук, которая иногда немела, он старался держать в кармане.

Этот опыт подтолкнул его к изучению вопроса о сопротивлении вакцинам. Он считал себя своего рода Полом Ревером, предупреждая мир о необходимости относиться к COVID с той же серьезностью, с какой он не обращал внимания на собственное здоровье. Ланц говорил своим студентам, что у них есть семьдесят два часа, чтобы сделать прививку, иначе он больше не будет с ними разговаривать.

Ланц попытался применить свои темные искусства во благо. Он начал понимать, что убеждает сомневающихся в вакцине, и что их пугает. В последние месяцы правления Трампа он все пытался найти кого-нибудь в Белом доме, кто прислушался бы к его выводам, но безуспешно.

Когда Славитт встретился с Ланцем, опросчик дал однозначный ответ на предложение Байдена привлечь Трампа. Сторонники «бывшего парня» руководствовались ощущением, что элита политизировала вирус, который они рассматривали как фальшивый кризис, раздутый СМИ и демократами для дискредитации Трампа. Но даже при таком параноидальном взгляде на мир они не слепо следовали за своим лидером. По мнению Ланца, предполагать, что они будут послушно выполнять указания Трампа, было снисходительно, это не учитывало сложности их мышления и привело бы к провалу.

Это совпадало с мыслями Славитта. Каждый раз, когда он включал телевизор, ему казалось, что он натыкается на слова экспертов и ведущих кабельных новостей, унижающих невакцинированных. Но подобные разговоры лишь заставляли невакцинированных сжиматься в своих собственных фильтрующих пузырях и становиться еще более невосприимчивыми к призывам сделать прививку. Используя результаты исследования Ланца, Белый дом организовал брифинг с руководителями кабельных новостей, призвав их смягчить свои высказывания.

Не все советники Байдена разделяли эту точку зрения. Некоторые хотели, чтобы президент говорил с невакцинированными более жестко, порицая их неуступчивость. Но каждый раз, когда они требовали более жестких формулировок, Байден их отвергал. А ведь в его представлении о работе он не мог списать их со счетов. Ему нужно было продолжать долгий путь убеждения.

* * *

Когда президент собирал свою команду против COVID, он в шутку указывал Энтони Фаучи, чтобы тот сел в кресло вице-президента.

В первые дни работы администрации доктор с трудом сдерживал свое воодушевление, как из привязанности к Байдену, с которым он работал в прошлом, так и из предчувствия катарсиса. Когда Фаучи впервые после инаугурации поднялся на трибуну в зале для брифингов Белого дома, он почувствовал, как его захлестнул прилив травматических воспоминаний. Джен Псаки спросила его: «Сколько времени вам нужно? Что вы хотите, чтобы я сказала?» Впервые за многие годы он больше не находился в неловком положении, когда ему приходилось поправлять администрацию, которой он служил.

В течение первого месяца Байден постоянно обращался к Фаучи, чтобы тот помог ему ответить на сложный вопрос: «Когда нация вернется к нормальной жизни?» В преддверии этого вопроса Кейт Бедингфилд вместе с представителями администрации по вопросам общественного здравоохранения подготовила проект ответа. Но затем Байден проигнорировал их и попросил поговорить с Фаучи, чтобы тот мог детально изучить данные и понять их самостоятельно.

У Байдена была своя теория, которая определяла его подход к ответу. Нация страдала от кризиса авторитета. Но были и очаги доверия, и в основном они существовали за пределами Вашингтона, в общинных отношениях с врачами, религиозными лидерами и соседями. Хотя Байден мало что мог сделать, чтобы обратить вспять проблему, которая назревала десятилетиями, он мог непреднамеренно нанести вред. Ему нужно было избежать греха чрезмерных обещаний.

В первые месяцы своего президентства он метался между бурным оптимизмом и необоснованным пессимизмом. В одном выступлении он превозносил успехи своей программы вакцинации, в другом – предупреждал общественность, чтобы она не тешила себя надеждами. В феврале он предупредил нацию, что она сможет вернуться к общению с близкими без масок только следующей зимой. Это может звучать жалко или ненаучно пессимистично, но Байден сказал, что он выполняет свою клятву «стрелять прямо с плеча».

* * *

Как вернуть нацию к подобию нормальной жизни? Самым главным требованием было решение проблемы разрушения детства. Больше года детей не пускали в классы, отговаривали от свиданий и в основном держали дома. В изоляции их охватил жуткий страх. У них были рациональные основания беспокоиться о смерти своих близких. Когда родители теряли работу, а таких были миллионы, семьи погружались в нестабильность и даже голод. Во время пандемии социологи из Гарварда проследили за 224 детьми в возрасте от семи до пятнадцати лет и обнаружили, что две трети из них проявляли симптомы тревоги и депрессии, – их было столько же, сколько гиперактивных или невнимательных.

Академическая неустроенность, вызванная COVID, коснулась и семьи Байдена.

На протяжении десятилетий планировщики Джилл Байден знали, что вторники и четверги – дни, когда она преподавала английскую композицию в Общественном колледже Северной Вирджинии, – неприкосновенны. В ее классе учились иммигранты, и она влилась в их жизнь. Они писали ей вопросы вроде: «Меня сегодня не будет в классе, потому что у меня угнали машину. Что мне делать?» Она помогла ученику, которого выгнали из дома, и он жил в мотеле.

Но в 2019 году Джилл Байден впервые за свою карьеру объявила, что пропустит семестр. Она сделала это ради предстоящей предвыборной кампании. Этот жест удивил ее давних советников. Будучи интровертом, по собственному признанию, она говорила: «Мне свойственно заходить в закусочную и читать в одиночестве». Мысль о том, чтобы подойти к незнакомым людям и сделать селфи, вызывала у нее тревогу, хотя она и могла оценить ее ценность.

Когда она хотела подбодрить мужа, то приклеивала к зеркалу в ванной отрывки из поэзии или вдохновляющие цитаты. Когда она готовилась к предвыборной кампании, ей казалось, что она должна записывать мотивационные послания для себя в своих внутренних монологах.

В прошлых кампаниях ей удавалось выкроить время для преподавания. Но в этот раз операция Байдена финансировалась плохо. В прошлых кампаниях она летала в Айову на частных самолетах. Теперь она, как и все остальные, стояла в очереди на рейс и прогуливалась по коридорам О’Хара во время пересадок. Но это была, скорее всего, последняя кампания ее мужа, и ради нее она готова была приостановить собственную карьеру.

И все же она заявляла своим сотрудникам: «Если мы победим, я буду преподавать». Идея о том, что первая леди должна преподавать дважды в неделю, была сопряжена с определенными сложностями, и, как и все остальное в Америке в 2020 году, пандемия усугубила эти сложности. В колледже ей пришлось пройти курс, подтверждающий ее способность вести занятия через Zoom. Каждое воскресенье вечером она выделяла время для выполнения собственных заданий – уроков по эффективному преподаванию через экран.

Джилл Байден называла своих сотрудников «командой девочек», хотя один из ее самых доверенных советников – Энтони Бернал. За день до инаугурации «команда девочек» увезла ее из дома в Уилмингтоне, который был заполнен родственниками, собаками, персоналом и грохотом грузчиков, собирающих вещи для Белого дома. Они отвезли ее в квартиру, арендованную для старшего персонала, которая была освобождена, чтобы обеспечить необходимую тишину для проведения первого дня занятий.

Ее роль в качестве первой леди всегда должна была быть другой. Джо Байден был самым пожилым президентом в истории Америки. Джилл Байден, которая на восемь лет моложе, взяла на себя обязательство служить активным доверенным лицом. В отличие от Мишель Обамы или Хиллари Клинтон, она не была объектом нападок республиканцев. Это давало ей возможность активно участвовать в содержательной работе Белого дома.

Образование было не просто ее призванием, это была ее политическая страсть. Она с гордостью причисляла себя к рядовым членам Национальной ассоциации образования, одного из самых влиятельных профсоюзов страны. Даже когда она переехала в Белый дом, она носила с собой (и использовала) карточку Mastercard, выпущенную ее профсоюзом, с печатью NEA.

Пока Джо Байден выбирал министра образования, Джилл слушала записи интервью с кандидатами, которые проводили в переходный период, и сообщала о своей реакции. Она дала понять, что не хочет, чтобы президент назначил энтузиаста чартерных школ. По ее мнению, президент обещал назначить защитника общественного образования, и она не считала, что сторонники чартерных школ подходят под это определение. Ни один из первоначальных кандидатов, найденных переходной комиссией, не привел ее в восторг, – как и остальных советников избранного президента, – поэтому она отправилась на поиски нового списка, в котором было одно имя, которое она встретила с энтузиазмом, – Мигель Кардона, суперинтендант школ в Коннектикуте, окончательный выбор Байдена на эту должность.

Прибыв в Белый дом, она поняла, что ее первое важное задание – помочь мужу выполнить предвыборное обещание. Он поклялся, что к сотому дню своего президентства вернет детей в классы. В некотором смысле это было самое сложное из всех его обещаний, связанных с пандемией. Школа стала острой перестрелкой в культурных войнах, вопросом, который вызвал раскол не только по идеологическим линиям, но и расколол его собственную коалицию, натравив либеральных родителей на либеральные профсоюзы. Даже если это никогда не было открыто заявлено, главной опорой плана Джо Байдена была Джилл Байден.

* * *

21 января Джилл Байден пригласила в Белый дом глав двух крупнейших учительских профсоюзов – Рэнди Вайнгартен из Американской федерации учителей и Бекки Прингл из Национальной ассоциации образования. Сидя с ними в Восточном крыле, в комнате, наполненной букетами свежесрезанных цветов, она сказала главам профсоюзов: «Я сказала, что собираюсь взять вас с собой в Белый дом. И в первый же день вы здесь».

Большая часть страны хотела бы увидеть, как доктор Байден их одернет. В кварталах, где живут представители высшего среднего класса, а также среди газетных обозревателей и телеведущих бытовало мнение, что профсоюзы действуют в духе эгоизма. Согласно их критике, учителя, по сути, являются необходимыми работниками. Но, в отличие от складских рабочих и медсестер, учителя позволяли своим тревогам мешать им выполнять свою работу. Вместо того чтобы развеять тревоги своих членов, профсоюзы потакали им ради воспитания духа воинственности.

В Чикаго мэр Лори Лайтфут потребовала от учителей своего округа вернуться в школу. Ее распоряжение было вызвано отчаянием. Дети огромного числа иммигрантов в городе не получали необходимого им обучения английскому языку – более того, казалось, что их успеваемость снижается. Большое количество учеников, особенно из самых неблагополучных семей, даже не заходили в школу. Но профсоюзы не поддались на ее уговоры и пригрозили забастовкой.

Сидя с главами профсоюзов, Джилл Байден даже не кивнула в сторону напряженности. Вместо того чтобы давить на руководителей профсоюзов, она воздала им должное, оставив высшую похвалу для Вайнгартен. Хотя правые считали Вайнгартен злодейкой, Джилл Байден похвалила ее как «генерала, который никогда не бывает далеко от линии фронта».

У Рэнди Вайнгартен была история с мужем Джилл Байден. В 2010 году она столкнулась с ним на заседании исполнительного комитета AFL–CIO во Флориде. В том году школьный совет в Сентрал-Фоллс, штат Род-Айленд, проголосовал за увольнение всех преподавателей школы с ужасающими результатами тестов, и Барак Обама публично одобрил это решение. Вайнгартен была в ярости от того, что администрация приветствовала увольнение девяноста трех учителей.

На встрече во Флориде Вайнгартен выплеснула свой гнев на Байдена. По мере того как Байден впитывал ее колкости, он все больше оживлялся, защищая своего босса. Гневно опровергая ее нападки, он двинулся через всю комнату в сторону Вайнгартен. Сейчас будет потасовка, подумала она. Но когда Байден встал рядом с ней, он наклонился и прошептал: «Я вас слышу. Дайте мне время, и я все улажу». Его гнев был послушным и исполнительским. Несмотря на преданность Байдена своему боссу, Вайнгартен почувствовала себя так, словно нашла настоящего союзника.

Через семь дней после того, как Вайнгартен появилась в Белом доме, Джо Байден позвонил ей домой в Нью-Йорк. Он сказал ей, что знает о том, что ей приходится нелегко в связи с возобновлением работы школ. Байден заверил Вайнгартен в том, что является ее неизменным другом. «Я не бросаю вас в школах. Я хочу, чтобы вы это знали».

Байден хотел заставить профсоюзы принять его цели, избегая конфронтации, которая может вылиться в забастовку. Он не собирался заставлять учителей возвращаться в школу. Его план заключался в том, чтобы дать им время и пространство, чтобы они смирились с этой идеей, чтобы они задохнулись в любви Джилл Байден.

Эта политика совпадала с его подходом ко всем остальным стычкам на почве культурной войны в период пандемии. Он в основном уклонялся от этих битв. Заставить «красную Америку» надеть маски было невозможно, поэтому в определенный момент он перестал настаивать. Он потратил месяцы на сопротивление обязательной вакцинации и никогда не рассматривал возможность создания вакцинного паспорта, который можно было бы использовать для подтверждения прививок в качестве обязательного условия для путешествий или допуска на спортивные мероприятия.

После того как Трамп разбудил фурий, задачей Байдена было восстановить как можно больше спокойствия. Несмотря на обширную повестку дня, Байдену удалось получить ярлык «скучный» как от друзей, так и от критиков, – что было совсем не далеко от того, чего он добивался. Политика, которая четыре года поглощала коллективное сознание нации, внезапно перестала быть таковой. Данные свидетельствовали о стремительном падении числа читателей СМИ и зрителей кабельных новостей. Когда Рон Клейн опубликовал в Твиттере ссылку на эти данные, он прокомментировал: «Sorry not sorry».

Во избежание конфликта, особенно конфликта с союзником, администрация Байдена сократила свою цель по возвращению детей в школу до части того, что было обещано во время предвыборной кампании. Об этом было объявлено на пресс-конференции вскользь. Джен Псаки объяснила, что на самом деле Байден имел в виду, что к концу первых ста дней его правления он хотел, чтобы более половины детей из дошкольных учреждений до 8 лет посещали хотя бы одно очное занятие в неделю. По сути, он признал, что для тысяч учеников остаток учебного года будет потерян из-за пандемии. Такова была цена мира.

Инцидент с капитаном Куком

10 февраля самые влиятельные лидеры мира наконец соединились. Си Цзиньпин, председатель КНР, начал беседовать с Байденом, как будто снова погрузился в беседу приятелей.

Действительно, у этой пары была своя история. В 2011 году Барак Обама отправил Байдена в Китай, чтобы тот поближе познакомился с Си. В то время Байден и Си были вторыми по рангу людьми в своих странах. Хотя Соединенные Штаты знали, что Си в конечном итоге станет главой государства, они не имели глубокого представления о его мыслях. Миссия Байдена была отчасти журналистской. Он наблюдал и слушал, чтобы понять психологию и идеологию своего подопечного.

В расписании визита Байдена были торговые встречи, но нашлось время и для общения. Помимо многочасовых встреч по сценарию, пара вместе отправилась в город Дуцзянъянь, чтобы посетить школу, восстановленную после землетрясения; они вместе поужинали в ресторане в Чэнду.

Быть попутчиком Джо Байдена – значило быть его слушателем в клетке. Когда его помощники отправлялись с ним в путь, они знали, что их ждет время историй, рассказов о дедушке Финнегане и лидере большинства в Сенате Майке Мэнсфилде, каталог виньеток, достаточный для того, чтобы несколько раз покрыть окружность земного шара.

В ходе подготовки Си к разговору с Байденом – их первому диалогу между главнокомандующими – его помощники явно изучали записи вице-президентских визитов Байдена; по крайней мере, так показалось сотрудникам Белого дома, слушавшим их. Пытаясь изобразить симпатию, китайский президент процитировал Байдену его высказывания: «Помню, во время одной из наших бесед много лет назад вы сказали мне, что ваш отец однажды заметил: «Хуже конфликта, который затевается, может быть только конфликт, который не затевается»».

Время, проведенное парой вместе в 2011 году, само по себе стало темой одной из хорошо забытых историй Байдена. Хорошая история Байдена со временем становится только лучше. Он любил говорить, что проехал с Си семнадцать тысяч миль, хотя в их совместной поездке была лишь малая часть этого расстояния. Его публичный портрет Си, похоже, имел такое же ощущение рыхлости. Когда он говорил о Си, возникало ощущение, что он говорит слишком свободно. Он любил говорить толпе: «В его теле нет демократических костей с маленьким «d», но он умный, сообразительный парень». В других случаях он называл Си «головорезом».

Но в частном порядке Байден заверил помощников, что он тщательно обдумывает свои публичные описания иностранных лидеров. Байден считал, что повествование – основа хорошей политики. Если бы он полагался на бромиды из аналитических центров для объяснения великой стратегии, он никогда не убедил бы общественность поддержать его позицию. Ему необходимо увлечь публику, представив ей ярких персонажей и убедительные анекдоты. Такие истории помогли бы ему и в дипломатии. Говоря так прямо, он посылал четкие сигналы своим противникам. Им не нужно было гадать, что он на самом деле о них думает.

Поэтому после того как Си попытался смягчить его рассказами о старых добрых временах, Байден сменил тему. Он не хотел, чтобы Си догадался о его истинных намерениях, особенно в том, что касается репрессий против уйгуров, мусульманского меньшинства, в провинции Синьцзян. Байден сказал Си: «Важно, чтобы вы понимали причины, по которым я критикую вас». Любой американский президент, по его словам, занял бы такую позицию. Защита равенства заложена в ДНК нации, даже если страна часто не дотягивает до своих высоких идеалов. Главное – упорно стремиться к этим идеалам.

Возможно, он слишком много объяснял свою критику. Китайские дипломаты позже удивили Джейка Салливана, сообщив, что считают разговор Байдена и Си теплым. Такая характеристика вызвала недоумение у Салливана, который не мог понять, как они могут считать время, проведенное Байденом за разглагольствованиями о тяжелом положении уйгуров, чем-то иным, кроме как резко критическим.

Справедливости ради стоит отметить, что суть разговора заключалась не в том, чтобы обрушить на него шквал обвинений. А в том, чтобы дать понять, что момент для этого настал. Помощники начали готовиться к встрече, которая, как они знали, станет одной из самых напряженных за последнее время между Китаем и Соединенными Штатами. Как и прошлые саммиты сверхдержав, она была запланирована в несколько экзотическом и прохладном месте: Анкоридж, Аляска.

* * *

Когда главный специалист Белого дома по Китаю Лора Розенбергер начала планировать встречу, постепенно пришло осознание: китайцы ничего не понимали. Они были убеждены, что администрация Байдена захочет оставить позади всю ярость лет Трампа и продолжить работу там, где остановился Барак Обама. Когда она сидела в посольстве Китая в Вашингтоне, ее коллеги постоянно демонстрировали копии планов встреч, которые две страны провели в 2015 и 2016 годах. Эти мероприятия были тщательно прописаны и завершались коммюнике, наполненными обещаниями провести дальнейшие тщательно прописанные диалоги.

Китайцы не использовали слово «перезагрузка», но именно так они расценили смену администраций. «Давайте смоем токсичные остатки прошлого», – призывали они. Под «токсичным остатком» они подразумевали слой осадка, покрывающий китайско-американские отношения, который накопился за годы правления Трампа.

Готовясь к встрече в Анкоридже, администрация Байдена надеялась ясно дать понять, что перезагрузка не представляется возможной. Отправив на встречу и Джейка Салливана, и Тони Блинкена, администрация сознательно намеревалась выступить единым фронтом. В прошлом китайцы любили использовать тенденцию к соперничеству между Белым домом и Фогги Боттом; Пекин искал самый дружелюбный голос в администрации и усердно культивировал его. Он охотилися на тщеславие чиновников, которые стремились лично монополизировать китайский портфель. При администрации Трампа таким дружелюбным голосом был Джаред Кушнер. На этот раз администрация Байдена хотела физически продемонстрировать, что у Китая нет союзника, которого можно было бы вырвать.

* * *

Когда Курт Кэмпбелл, чванливый дипломат и стратег, которого Байден лично привлек в Совет национальной безопасности для руководства политикой в Азии, закрывал глаза и думал о встрече на Аляске, он представлял себе хижины в дикой местности и тундру. Но в отеле Captain Cook, где администрация забронировала номера для совещаний, не было ничего уютного. Прибыв на Аляску, Кэмпбелл столкнулся с современной плитой из стекла и стали, возвышающейся над водой в центре Анкориджа.

Перемещаясь по отелю, Кэмпбелл издалека видел членов китайской делегации. Это были чиновники, которых он знал на протяжении десятилетий. Они вместе работали над бесчисленными спорными вопросами. Но атмосфера была иной, почти гладиаторской, и это наводило на него тоску.

Когда встреча началась, Кэмпбелл сидел за столом, через несколько мест от Салливана и Блинкена. Напротив них, разделенные несколькими футами гостиничного ковра, сидели два самых высокопоставленных дипломата Китая, Ян Цзечи и Ван И. Салливан и Блинкен, расположившись на фоне черного экрана, установленного по этому случаю, собирались начать обмен мнениями, который расходился со всем тем, чему они научились на пути к своим должностям.

И Джейк Салливан, и Тони Блинкен достигли политического совершеннолетия в разные эпохи истории Демократической партии. Они выросли в мире, сформированном Биллом Клинтоном и верой в то, что Китай должен стать желанным гостем на пиру глобального капитализма. Будучи вшитым в ткань международных рынков, Китай откажется от своих старых доктринерских взглядов. Он начнет уважать права собственности и развивать собственную буржуазию, которая неизбежно будет жаждать политических свобод.

В годы правления Обамы эта вера подверглась испытанию. Китай добивался сумасшедших успехов на рынках, но при этом пренебрегал предполагаемыми правилами капитализма. Он действовал так, как будто интеллектуальная собственность – это не вещь; он манипулировал своей валютой; государство продолжало субсидировать отечественную промышленность. Но вместо того, чтобы противостоять Китаю, Обама предпочел придерживаться мягкой критики. «Я выбрал стратегию, позволяющую нащупать иголку между слишком жестким и недостаточно жестким подходом», – написал Обама в своих мемуарах. Хотя он принял критику поведения Китая, финансовый кризис не позволил ему предпринять много действий. Он хотел избежать торговой войны, которая «напугала бы взбудораженные финансовые рынки». Вместо этого он стремился к сотрудничеству с Китаем в борьбе с изменением климата и в заключении оружейной сделки с Ираном.

Ко второму сроку правления Обамы Джо Байден начал сомневаться в разумности позиции администрации. Организованная рабочая сила считала Байдена самым отзывчивым ухом в Белом доме Обамы, и он начал повторять то, что слышал от профсоюзов, жаловавшихся на несправедливую торговую практику Китая. В 2014 году он пригласил Джейка Салливана и Бена Родса, заместителя советника Обамы по национальной безопасности, в свой кабинет в Западном крыле, чего он не делал регулярно. И он начал говорить. «Китайцы думают, что они во всем разобрались, – воскликнул он. – Они делают ставку на то, что их модель лучше». Он ткнул пальцем в грудь Родса и сказал: «Не ставьте против Америки».

Дональд Трамп вел свою президентскую кампанию как защитник американского рабочего класса от элиты, которая не сделала ничего, чтобы защитить нацию от хищника, которым является Китай. Во время его президентства поведение Китая, казалось, доказывало его правоту или по крайней мере опровергало старые теории о глобализации. Предполагалось, что торговля приведет к появлению более благодушного Китая. Вместо этого Китай, похоже, стал безнаказанно попирать права человека. Когда в 1997 году Китай отвоевал Гонконг у британцев, он пообещал сохранить политические свободы острова на ближайшие пятьдесят лет. Но теперь он нагло лишил их, нарушив свое обещание – «Одна нация, две системы».

Официальный лозунг правительства гласил: «Мао заставил китайскую нацию встать на ноги, Дэн заставил китайский народ разбогатеть, Си Цзиньпин заставит китайский народ стать могущественным». Правительство воплотило этот лозунг в жизнь, создав острова-крепости в Южно-Китайском море и время от времени унижая Соединенные Штаты. Во время последней поездки Обамы в Китай китайцы отказались приделать трап к самолету Air Force One, заставив его покинуть борт по раскладной лестнице в брюхе самолета.

Наблюдая за поведением Китая, Салливан начал задумываться о том, не был ли Трамп, несмотря на свою ксенофобию и ненавистническую риторику, хотя бы немного прав? Не было ли на самом деле так, что Китай, как выразился Трамп, «ест наш обед»? И если глобализация не приносит мира и демократии, то в чем тогда смысл? Если свободная торговля не продвигает американские интересы, то почему бы не проводить более меркантилистскую торговую политику?

В дымке самоанализа, преследовавшей Салливана, когда он оправлялся от поражения в 2016 году, он начал переосмысливать основы американской внешней политики. Он принял участие в работе исследовательской группы вашингтонского аналитического центра «Фонд Карнеги за международный мир», которая отправилась в глубинку и провела фокус-группы в Огайо, Колорадо и Небраске. Как американцы понимают внешнюю политику, проводимую элитой здесь? То, что рассказали исследователям эти группы, было тихой уничтожающей критикой элит, таких как, например, Джейк Салливан.

Внешняя политика существовала в возвышенной сфере большой стратегии, с остаточными следами эпохи, когда дипломаты носили фраки, в сфере, наполненной заумными таксономиями об идеалистах и реалистах. Эта дисциплина пыталась изолировать себя от внутренней политики, от беспокойства по поводу того, как ее политика влияет на рядовых граждан. В докладе Карнеги утверждалось, что необходимо разрушить интеллектуальные барьеры, разделяющие внешнюю и внутреннюю политику. В нем был предложен новый лозунг, который Салливан сделал своим собственным: «Внешняя политика для среднего класса».

Из этого лозунга вытекали очевидные следствия. Вместо того чтобы стремиться к свободной торговле ради нее самой, правительство должно придерживаться некогда модной доктрины, известной как промышленная политика. То есть правительство должно явно поддерживать свои родные фирмы и отечественные отрасли. Глобализация рассредоточила цепочки поставок по странам: виджет здесь, батарейка там. Вместо этого государство должно стремиться сконцентрировать эти цепочки поставок у себя дома или распространить их среди союзников. Это стало уроком пандемии, когда у Соединенных Штатов не было внутренних мощностей для производства собственных хирургических перчаток или аппаратов искусственной вентиляции легких. И это была суровая реальность дефицита полупроводников, поразившего Америку в первые месяцы правления Байдена, когда автопроизводителям пришлось временно закрыть заводы, потому что у них не было чипов для установки в автомобили, стоящие на сборочных конвейерах.

После 11 сентября Соединенные Штаты устремили свой взор на Ближний Восток, направив туда свое военное и дипломатическое внимание. Но как американский средний класс выиграет от войн в Йемене или Афганистане, особенно когда угроза терроризма отступит? Барак Обама понял это двенадцатью годами ранее. Он обещал «поворот в Азию» – это были термин и стратегия, придуманные Куртом Кэмпбеллом. Но вместо того, чтобы вывести страну с Ближнего Востока, он так и оставил ее там, безнадежно погрязшей.

Советники Байдена вступили в должность, намереваясь завершить «азиатский поворот», но с осознанием иронии, что его политика не слишком отличается от той, которую проводит Трамп, опираясь на ту же протекционистскую риторику и тот же тусклый взгляд на намерения Китая. Вместо того чтобы отменить тарифы, введенные Трампом против Китая, Байден оставил их на месте. Администрация Байдена реализовывала стратегию, которую Джейк Салливан и Курт Кэмпбелл описали в эссе, написанном ими для журнала Foreign Affairs осенью 2019 года: «Эпоха взаимодействия с Китаем бесславно завершилась». Анкоридж планировался как момент, чтобы сказать это Китаю в лицо.

* * *

У Антония Блинкена, потомка дипломатов, мягкий голос и безупречно вежливые манеры. Даже во время вспышек гнева он сохраняет полный контроль над собой, но говорит с легким колебанием, как будто молча перечитывая про себя слова, прежде чем они вырвутся из его уст. Приветствуя своих китайских коллег на Аляске, он хотел дать понять, что встречает их не слишком тепло. Вместо того чтобы сублимировать американскую критику в адрес Китая, он сказал: «Мы намерены прямо выразить наши опасения, прямо указать на наши приоритеты, с целью более четких отношений между нашими странами в будущем». По его голосу, в котором не было и следа слышимой злобы, трудно было сказать, что он продолжает обвинять сидящую за столом пару в угрозе глобальной стабильности с помощью кибератак и принуждения союзников США.

Во время разговора он посмотрел через всю комнату на Ян Цзечи. Бывший переводчик многолетнего лидера Дэн Сяопина, Ян служил послом в Вашингтоне. Ян умел быть обходительным, но за ним закрепилось прозвище «Тигр Ян».

В прошлом на подобных встречах он разражался диатрибами в адрес США. И хотя американцы этого не ожидали, он разорвал заготовленную речь, которую планировал произнести после приветствия Блинкена.

Чтобы понять Цзечи, Салливан ждал перевода. Но он уже догадывался, что будет дальше. Ян значительно превысил две минуты, отведенные ему на вступительное слово, он явно говорил экстемпорально, его лицо покраснело, а взгляд был прикован к американским коллегам.

Салливан передал записку Блинкену. «Мы должны ответить», – написал он. Это означало, что им придется нарушить тщательно согласованную повестку дня встречи. Блинкен согласился и начал черкать на листе картона.

Когда переводчик наконец получил возможность начать, он подтвердил интуицию Салливана. «Поскольку, господин министр и АНБ Салливан, вы произнесли несколько совершенно разных вступительных слов, мое тоже будет несколько иным». Он порицал эту пару за возвращение к «менталитету холодной войны», что, по его словам, попахивает лицемерием. «Проблемы, с которыми сталкиваются Соединенные Штаты в области прав человека, имеют глубокие корни. Они возникли не только за последние четыре года, как, например, движение Black Lives Matter. Они возникли не совсем недавно. Поэтому мы надеемся, что для наших двух стран важно, чтобы мы хорошо управляли своими делами, а не перекладывали вину на кого-то другого в этом мире».

Когда он закончил, помощники начали выпроваживать прессу из зала, поскольку встреча должна была перейти в закрытое заседание. Но Блинкен и Салливан одновременно подняли руки, прося камеры подождать. Залу потребовалось мгновение, чтобы осознать спонтанную смену плана. Блинкен сделал паузу, а затем обратился к китайцам. «Учитывая ваши развернутые замечания, позвольте мне, пожалуйста, добавить несколько своих».

Экстемпоральные моменты в международной дипломатии случаются редко. Не было времени прочесывать высказывания Блинкена, чтобы убедиться, что они не имеют непреднамеренных последствий. Приступив к длительной защите американской внешней политики, Блинкен ответил на критику Яна в адрес американского общества: «Есть еще одна отличительная черта нашего лидерства здесь, дома, и это постоянное стремление, как мы говорим, к созданию более совершенного союза. И это стремление, по определению, признает наши недостатки, признает, что мы не совершенны, мы совершаем ошибки, у нас бывают повороты, мы делаем шаги назад. Но что мы делали на протяжении всей нашей истории, так это противостояли этим проблемам открыто, публично, прозрачно, не пытаясь игнорировать их, не пытаясь делать вид, что их не существует, не пытаясь заметать их под ковер». Завершая свое выступление, он процитировал слова Байдена: «Ставить против Америки никогда не выгодно».

* * *

С импровизированными замечаниями Блинкен и Салливан летели. Адреналин, бурлящий в них, не успевал рассеиваться. И они завидовали тому, как после того, как пресса покинула зал, Ванг и Ян быстро успокоились, словно все противостояние было хорошо отрепетированным скетчем, позволяющим им входить в образ и выходить из него.

Вечером, когда пара вспоминала начало сессии, они начали беспокоиться, что, возможно, зашли слишком далеко. Их столкновение в Анкоридже совпало с другим эпизодом. В начале недели в одном из интервью Джордж Стефанопулос спросил Байдена: «Итак, вы знаете Владимира Путина. Вы считаете его убийцей?» Байден ответил: «Да». В то утро Путин выступил с опровержением в адрес Байдена: «Имя, которым вы называетесь, – это то, чем вы сами являетесь».

Блинкен и Салливан опасались, что администрация вступает на опасную территорию. Они не собирались бряцать саблями, но, возможно, это прозвучало именно так. Во всех стратегических документах, посвященных развитию отношений с Китаем, постоянно повторялась фраза «управляемая конкуренция». Но если риторика станет слишком горячей, будет ли их гнев звучать так, будто им действительно управляют?

Чтобы следующий день не вышел из-под их контроля, они предложили провести встречу с Ваном и Яном в более интимной обстановке, выгнав свиты помощников. У каждой стороны был бы свой переводчик и диктор. Если бы не было широкой аудитории, было бы меньше стимулов для театральных представлений.

Когда члены команды Байдена впервые обдумывали идею встречи в Анкоридже, они решили подождать до середины марта, рассчитывая, что к тому времени будет подписан закон об Американском плане спасения, и COVID будет законсервирован. Джо Байден любил говорить о том, что у китайцев сложилось впечатление, будто Соединенные Штаты – это больной бывший гегемон. Чтобы оспорить это предположение, требовались конкретные доказательства обновления. За закрытыми дверями Салливан и Блинкен хотели доходчиво объяснить Вангу и Яну, каким образом американская экономика не просто идет на поправку, а структурно перестраивается, чтобы конкурировать с Китаем.

Но было крайне сложно понять, действительно ли китайцы усвоили это послание – или любое из тех, которые американцы надеялись донести до них. В конце встречи Ян подошел к Блинкену.

– Мы ценим ваш прием. Согласно протоколу, следующая встреча должна состояться в Китае. Мы приглашаем вас и советника по национальной безопасности Салливана в Китай.

– Спасибо, – ответил Блинкен.

На протяжении всей встречи китайцы не переставали предлагать сотрудничество двух стран. Они предлагали «диалоги» по вопросам здравоохранения, удаления пластика из Тихого океана, управления лесами, заботы о пожилых людях – все, что угодно, кроме серьезных проблем, разделявших две страны. Курту Кэмпбеллу казалось, что китайцы пытаются затянуть Соединенные Штаты в путы, что китайцы действительно рассматривают Америку как усталую бывшую сверхдержаву, которую они могут занять пустыми коммюнике и иллюзией прогресса, пока Китай будет добиваться доминирования.

Вместо того чтобы принять приглашение Яна, Блинкен попытался вежливо отмахнуться.

Но когда каждая из сторон удалилась, чтобы подготовить резюме встреч для всеобщего ознакомления, Ян снова обратился к нему.

– Когда я пригласил вас приехать в Пекин, вы сказали: «Спасибо». Я хотел бы понять значение слова «спасибо».

Ян отодвинул переводчика на второй план и перешел на идеальный английский.

– Значит ли «спасибо», что вы согласны приехать?

– «Спасибо» означает, что я выражаю признательность за приглашение.

Янг продолжал.

– Это значит, что вы решили приехать?

После того как комната очистилась, американцы восхищались упорством Яна. Но это было свидетельством более глубокой проблемы. Как ни старался Блинкен донести мысль о возникновении новой реальности, китайцы продолжали настаивать на той версии реальности, которую они предпочитали. Их было не сдвинуть с места.

Пограничное сокрушение

Он не мог четко сформулировать свой ответ. С самого детства, когда он боролся с заиканием, Джо Байден стремился к самосовершенствованию. В детстве он смотрелся в зеркало и декламировал строки из Эмерсона и Йитса, пока слова не слетали с его губ без пауз, заминок и повторений. Теперь он стоял в Восточной комнате Белого дома и бичевал себя, готовясь к своей дебютной пресс-конференции, назначенной на 25 марта, более чем через два месяца после инаугурации.

Все в Белом доме понимали, что в первые месяцы новая администрация выиграла от относительно мягкого освещения. Пресса, страдающая от посттравматического стрессового расстройства, приветствовала относительный профессионализм коммуникационной операции Байдена. При таком благосклонном отношении Белый дом не спешил подвергать Байдена церемониальному допросу, который предоставил бы бесконечные возможности для непреднамеренных заголовков.

Еще одна проблема беспокоила советников Байдена, когда они колебались, стоит ли назначать пресс-конференцию. Стиль подготовки Байдена отнимал огромные куски его расписания. Несмотря на импровизационные высказывания, – или, возможно, из-за этого, – он не любил появляться перед камерами без тщательного обдумывания того, что он может сказать.

За пять дней до пресс-конференции он встретился с директором по коммуникациям Белого дома Кейт Бедингфилд, чтобы начать готовить свои ответы на вероятные вопросы репортеров. Байдену нравится нащупывать путь к ответам в ходе беседы, предпочтительно с ведущими советниками в комнате. Продумывая возможный ответ, он обычно понимает, что есть более тонкие моменты политики, которые он хотел бы лучше понять, поэтому привлекаются дополнительные эксперты. Внезапно он начинает не просто готовиться к ответу на вопрос, а копаться в региональных различиях в статистике бедности, и его утренний график приходит в смятение.

После того как Байден приходит к понравившейся ему формулировке, его советники печатают его слова, которые он редактирует дома вечером. Когда он возвращает документ, он весь испещрен его каракулями. Пострадав от обвинений в плагиате в начале своей карьеры, Байден стал одержим домашней работой. Во время поездок на поезде в Уилмингтон и обратно в годы работы в Сенате он штудировал книги для брифингов. Он больше никогда не хотел, чтобы его обвинили в поверхностности или заимствовании чужих слов.

Там, где Обама ненавидел подготовительные сессии, – советники в шутку вспоминают, что им приходилось гоняться за ним по коридору, – Байден настаивал на них. Однако его отношение к этим сессиям несколько двойственное. Он очень жаждет советов, но часто упрямо им сопротивляется. На пресс-конференции или в ответ на вопрос репортера он начинает ответ со слов «Я не должен был этого говорить…». Как будто его подсознание не может удержаться от рекламы: «Эй, если я скажу что-то, из-за чего у меня будут неприятности, не вините моих помощников, которые не хотели, чтобы я говорил это в первую очередь». Поскольку сотрудники Байдена не расстаются с ним десятилетиями, они точно знают, когда он может сболтнуть лишнего.

Утром перед пресс-конференцией Байден назначает последнюю подготовительную сессию. «Я хочу запустить свой мотор», – говорит он. «Обстреляйте меня вопросами». При всей своей уверенности и упрямстве он открыт для критики. Более того, он приглашает ее. «Не слишком ли быстро я говорю?» «Не спотыкаюсь ли я?» «Чувствую ли я себя комфортно?» В возрасте семидесяти восьми лет он все еще смотрит в зеркало, когда тренируется.

* * *

Опросы показывали, что у Байдена были все основания чувствовать себя превосходно, за одним исключением. Он получал ужасные оценки за свое отношение к иммиграции, а это означало, что пресса неизбежно будет тяготеть к этой теме.

Этот вопрос оказался тем местом, где он больше всего не соответствовал левой траектории развития своей партии. Группы активистов скандировали лозунги вроде «Отмените ICE». Но Байден всегда считал себя другом полицейских. Он вслух рассуждал о политических последствиях прогрессивной политики и о том, во что это может обойтись демократам в Ржавом поясе.

Но победа в демократической номинации потребовала от Байдена взять на себя обязательство полностью отказаться от иммиграционной политики Трампа. Во время предвыборной кампании он заявил, что ослабит положение, известное как Title 42. Назначенный Трампом глава Центров по контролю и профилактике заболеваний ссылался на чрезвычайную ситуацию в области общественного здравоохранения, которая позволяла агентам пограничного патруля высылать любого иностранца, въезжающего в страну, чтобы предотвратить распространение COVID. Чем бы ни оправдывалась эта политика, она была исключительно жестокой. Детей, которые в одиночку пересекали мексиканскую пустыню, отворачивали на границе и бросали обратно в мир контрабандистов, бандитов и разгромленных лагерей для беженцев.

Бедственное положение этих детей оскорбило чувство порядочности Байдена. Утешением для него стали планы по борьбе с неизбежным наплывом детей без сопровождения взрослых, которые он увидел в ходе переходного периода. Хотя Трамп разрушил государственную инфраструктуру по уходу за молодыми мигрантами, планы показывали, где можно быстро найти деньги на восстановление этой инфраструктуры. Слайд-презентации описывали, как новая администрация может справиться с наплывом, как со стихийным бедствием, задействовав FEMA, агентство, специализирующееся на оказании помощи перемещенным лицам.

Но президенту было неприятно видеть, как его предвыборные предложения воплощаются в политику. Как он и обещал, Министерство внутренней безопасности ввело стодневный мораторий на депортации, проводимые Иммиграционной и таможенной службой (ICE) – организацией, которую левые очерняли как чрезмерно усердную военизированную силу. Но Байден не предполагал, что реформы зайдут так далеко. Когда он узнал, что ICE может перестать преследовать торговцев фентанилом, сексуальных преступников и других правонарушителей, он взорвался от гнева. Планы были быстро изменены.

Университетское фото Джо Байдена

Тем временем его администрация пыталась справиться с наплывом несопровождаемых несовершеннолетних. Планы по преодолению этого наплыва были утеряны в ходе переходного периода. Советники, разрабатывавшие политику, не попали в администрацию – или заняли должности, не связанные с иммиграцией. Казалось, что все планирование так и не состоялось. Агенты пограничного патруля не были обучены заботиться о детях и были перегружены их количеством. Теоретически дети должны были находиться в учреждениях пограничного патруля всего семьдесят два часа, а затем ими должно было заняться Министерство здравоохранения и социальных служб (МЗС). У HHS был штат сотрудников, обученных справляться с психологическими сложностями напуганных детей, и инструменты для воссоединения их с членами семей, живущими в США. Но поскольку чиновники пренебрегли планом перехода, МЗС не смогло справиться с ситуацией. Дети неделями оставались в помещениях пограничного патруля, спали на спортивных матах, покрытых фольгой, и были лишены возможности принять душ.

* * *

Разгребать этот бардак было ужасным первым заданием. И министр здравоохранения Ксавьер Бекерра пытался избежать этого. Как бывший генеральный прокурор Калифорнии, он имел богатый опыт работы с иммиграцией, достаточный для того, чтобы понять, что это самый неблагодарный из всех политических портфелей. Поскольку Сенат не сразу утвердил кандидатуру Бекерры, он пришел к кризису с опозданием. Его сотрудники сообщили ему, что Министерство здравоохранения несправедливо обвиняют в этой проблеме, и он поклялся дать отпор.

Во время телефонного разговора с более чем двумя десятками чиновников Белого дома Сьюзан Райс, глава Совета по внутренней политике, настаивала на том, чтобы департамент Бекерры расширил число детей, находящихся под его опекой. Но Бекерра возразил. Для надлежащего ухода за детьми его департамент должен иметь одного опекуна на каждые восемь детей. Но если он выполнит просьбу Райс, это соотношение будет нарушено. HHS, по его мнению, не сможет должным образом заботиться о детях.

Райс попыталась убедить Бекерру. Передача большего количества детей в Министерство здравоохранения, возможно, и не идеальна, но это лучше, чем держать их в переполненных помещениях Пограничного патруля, где они жили на «Доритос»; в минуты тревоги и печали детей утешали офицеры с оружием.

– Я сделаю это, если получу письменную просьбу от президента, – наконец вызвался он.

Его пассивная агрессия раздражала Райса.

– Вы не получите просьбу в письменном виде. Президент Соединенных Штатов так не действует. Он отдал вам приказ.

– Меня там не было, – ответил Бекерра.

– Остальные были, – сказал ему Райс. – Ты должен выступить.

Позже на той же неделе, готовясь к встрече с Бекеррой и другими советниками, работающими над этим вопросом, Байден узнал о звонке, и это привело его в дурное настроение. «Кого я собираюсь уволить на этой встрече?» – сказал он.

Байдену казалось, что он должен недвусмысленно дать понять Бекерре, что тот должен взять под опеку больше детей.

Тем не менее, Бекерра, казалось, лишь с неохотой принял свои обязанности. «Я сделаю все, что от меня требуется», – сказал он президенту.

Камала Харрис сказала ему: «Хорошо, что вы выполняете свою работу».

* * *

С появлением большого количества детей Байден уже не был уверен, что захочет выполнять другие иммиграционные обещания. Во время предвыборной кампании Байден поклялся увеличить число беженцев, которых будут принимать Соединенные Штаты. Трамп ограничил это число 15 000 человек, что стало историческим отказом от миссии по приему «сгорбленных масс». 12 февраля администрация сообщила Конгрессу, что Байден сразу же увеличит это число. В течение следующих шести месяцев администрация переселит 62 500 беженцев, жертв политического угнетения, мишеней геноцида тиранов и случайных прохожих, перемещенных в результате войны.

Это был важный символический разворот. И все, что требовалось от Байдена, – это подписать документы, утверждающие финансирование. Но в своем язвительном настроении он сомневался, стоит ли это делать. На встрече в начале марта, на которой присутствовал Тони Блинкен, он кивнул в сторону своего давнего советника, страстного сторонника повышения лимита. «Они хотят, чтобы я увеличил число людей в стране, но это какое-то безумие».

Байден отмахнулся от каждого возражения против его аргументов. Он заявил, что избиратели никогда не поймут разницы между беженцами, спасающимися от тирании, и экономическими мигрантами из Центральной Америки. Поскольку его и так уже завалили вопросами иммиграции, увеличение лимита только усугубит ситуацию. Его упрямство отпугивало помощников, которые в противном случае могли бы бросить ему вызов, опасаясь тратить драгоценный капитал на безнадежную борьбу. 16 апреля Белый дом сообщил журналистам, что лимиты останутся на уровне, установленном Трампом, до конца финансового года.

Крики о предательстве раздались мгновенно. «Скажите, что это не так, президент Джо», – написал в своем твиттере мягкий сенатор Дик Дурбин. «Эта жестокая политика сейчас не более приемлема, чем при администрации Трампа», – пожаловался сенатор Ричард Блюменталь. Байдену досталось не от Александрии Окасио-Кортез, а от старых друзей и верных союзников.

Рон Клейн сказал, что хочет, чтобы Джо Байден изменил свое мнение; то же самое сказала и Сьюзан Райс. Но они не собирались активно направлять его в этом направлении, по крайней мере, в настоящее время. Они знали, что ему нужно пространство, поэтому не стали назначать никаких встреч для решения вопроса о лимите беженцев. Но было совершенно ясно, что Байден сам продолжит поднимать эту тему, обычно на встречах, посвященных пограничному кризису, обычно с нотками агрессии. Он стонал: «Вы можете поверить, что они хотят, чтобы я вернулся к тем высоким цифрам?» В такой момент Сьюзан Райс бросала взгляд через всю комнату, который говорил помощникам: «Не ловитесь на приманку».

Хотя гневные настроения Байдена делали встречи некомфортными, они также побуждали его администрацию действовать быстро, чтобы реализовать версию разумного плана, разработанного в переходный период, для более гуманного управления пограничным наплывом. Дети больше не застревали в пограничных тюрьмах неделями. По мере ослабления кризиса разговоры об иммиграции больше не заканчивались вспышками гнева.

В конце апреля Джейк Салливан почувствовал, что настал момент надавить на беженцев. Он не был запланирован на еженедельное совещание по вопросам границы. Но его помощник отправился на поиски Эми Поуп, давней сотрудницы Байдена, которая занималась вопросами иммиграции. Помощник Салливана передал Поуп документы, разрешающие увеличить количество беженцев. «Если у вас будет возможность…»

Поуп знала, что у нее будет такой шанс. То же бюро, которому было поручено заботиться о детях-мигрантах, также занималось расселением беженцев. Байден начал задавать вопросы о том, достаточно ли у него ресурсов для выполнения своей миссии.

– Я провела анализ, – сказала она ему. – Денег хватит на детей и на переселение беженцев.

– Как вы можете сказать мне, что те же парни, которые не могут справиться с приездом детей, справятся с 125 000 беженцев? – спросил Байден.

Поуп объяснил, что у ведомства есть возможность замедлить прием беженцев, если оно начнет перегружать страну.

– Кроме того, сохранение этого числа имеет символическое значение, – умоляла она. – Это важно для вашего наследия.

– Меня не волнует мое наследие, – ответил он.

В этот момент логика Байдена изменилась. По его словам, все, что его волновало, – это гуманное обращение с беженцами.

– Можете ли вы пообещать мне, что мы поступим правильно по отношению к этим людям?

– Обещаю, – сказала Поуп и протянула ему документы.

Без дальнейших разговоров он взял документ, который вызвал у него столько беспокойства, и подписал его.

Глава третья. Зеленые побеги

Апрель-июнь 2021

Война Байдена

Когда речь заходила о внешней политике, Джо Байден считал себя крутым специалистом. На протяжении десятилетий в случайных разговорах он ругал стратегов, дипломатов и обозревателей, которые выступали с докладами на таких мероприятиях как Совет по международным отношениям и Мюнхенская конференция по безопасности. Он называл их несклонными к риску, зависимыми от институтов, ленивыми в своем мышлении. Выслушав эти жалобы, один из друзей однажды задал ему очевидный вопрос: «Если вы так негативно относитесь к этим конференциям, то зачем же вы их так часто посещаете?» Байден ответил: «Если я не буду ходить, они станут чертовски скучными».

За двенадцать лет работы в качестве главного демократа в сенатском комитете по международным отношениям, а затем еще восемь лет в качестве вице-президента, на которого возлагались такие задачи как прекращение войны в Ираке, он приобрел раздутое чувство собственной мудрости в отношении мира за пределами Америки. Байден верил, что он может косить под общепринятую мудрость, в отличие от закостенелых существ внешнеполитического истеблишмента, с которыми он сталкивался в аналитических центрах или в Государственном департаменте. Он гордился этим умением. Если того требовал момент, Байдену хватало смелости быть противоречивым.

Он не доверял мандаринам, даже когда нанимал их в свой штат. Они пытались запутать все своими абстракциями и теориями. Однажды он сказал одному из своих сотрудников в Сенате: «Вы, ребята, занимающиеся внешней политикой, думаете, что все это довольно сложно. Но это просто как семейная динамика». Дипломатия – это то же самое, что убедить зануду-дядю перестать так много пить. Его мысль заключалась в том, что иностранные дела иногда болезненны, часто бесполезны, но на самом деле это эмоциональный интеллект, применяемый к людям с именами, которые иногда трудно произнести.

Прежде всего, была одна тема, которая провоцировала его, вызывала его противоречивость: долгая война в Афганистане. Его твердое мнение было основано на опыте. Вскоре после вторжения Соединенных Штатов в конце 2001 года Байден начал посещать эту страну. Он проводил ночи в спальных мешках на полу конференц-залов; он стоял в очереди рядом с морскими пехотинцами и младшими офицерами дипломатической службы, завернувшись в полотенце, ожидая своей очереди в душ.

Во время своей первой поездки в 2002 году Байден встретился с министром внутренних дел Юнусом Кануни в его кабульском офисе, представлявшем собой пустотелую оболочку здания. Кануни, старый боец моджахедов, сказал ему: «Мы очень ценим то, что вы приехали сюда, но вы должны знать, что американцы имеют неоднократно давали обещания, а затем нарушали их. И если это произойдет снова, афганский народ будет разочарован».

Байден был уставшим и раздражительным. Комментарии Кануни вывели его из себя: «Позвольте мне сказать вам, что если вы даже подумаете угрожать нам…». Байден был на взводе, и его помощники изо всех сил пытались его успокоить. Встреча прошла настолько неудачно, что американскому посланнику Залмаю Халилзаду пришлось уговаривать Байдена вернуться в министерство внутренних дел вечером того же дня, чтобы извиниться.

Согласно моральному кодексу Джо Байдена, неблагодарность – тяжкий грех. Соединенные Штаты отстранили от власти талибов, отправили молодых людей умирать в горах страны, предоставили новому правительству миллиарды в качестве помощи. Но афганские чиновники продолжали упрекать его в том, что США сделали недостаточно.

Во время двух разных визитов, в 2008 и 2009 годах, он ужинал с президентом Хамидом Карзаем, что привело к катастрофическим последствиям. У Карзая были законные претензии к операции США в его стране. Но он высказывал свои протесты со злобой и враждебностью, что спровоцировало Байдена. В середине первого ужина Байден уронил салфетку и выбежал из комнаты. «Этот ужин окончен», – проворчал он.

Несмотря на вспышки темперамента, Байден не держал зла, поэтому год спустя он вернулся на ужин с Карзаем. Но разочарование осталось с ним, и оно помогло прояснить его мышление. Он начал делать несентиментальные выводы об афганской войне – выводы, которым сопротивлялась остальная внешнеполитическая элита. Он видел, что афганское правительство было коррумпированным и неудачным предприятием. Он понимал, что кампания по государственному строительству в масштабах Афганистана была не под силу американцам.

После второго бурного ужина в Кабуле Байден пережил то, что один из помощников назвал «моментом fuck-this-shit». Он больше не мог представить себе успешное завершение войны и начал требовать вывода войск.

Будучи вице-президентом, он ставил генерала Дэвида Петреуса, одного из истинных сторонников войны, в угол в ситуационной комнате. После окончания совещаний Байден хватал Петреуса за плечи и не отпускал, умоляя генерала прислушаться к его доводам в пользу сокращения американского присутствия. Петреус просто стоял на месте, не в силах освободиться от хватки вице-президента и его бесстрастного монолога, в то время как его расписание на вторую половину дня рушилось.

В течение восьми лет на посту вице-президента Байден постоянно слышал одни и те же мольбы от генералов и планировщиков Госдепартамента: еще один год – вот и все, что нужно для создания стабильной политической системы; еще один год – и военные станут самодостаточными; еще один год – и коррупция исчезнет. Байден был убежден, что Соединенные Штаты могут оставаться там десятилетиями и ничего не изменится.

Байден также наблюдал за тем, как Барака Обаму уговаривали отправить тысячи дополнительных солдат, чтобы спасти обреченное дело. Его старый босс чувствовал давление военных. Пока Обама мучился над своей афганской политикой, Байден отозвал его в сторону и сказал ему: «Послушайте меня, босс. Может быть, я слишком долго пробыл в этом городе, но я знаю одно: эти генералы пытаются загнать нового президента в угол». Он приблизился к Обаме и прошептал: «Не позволяй им заглушить тебя».

За десятилетия Байден разработал теорию того, как он добьется успеха там, где Обама потерпел неудачу. Он не собирался позволять кому-либо заглушить его. Благодаря опыту, накопленному за всю жизнь, у него был план, как противостоять давлению, чтобы остаться. Америка не знала, как выиграть войну в Афганистане, но Байден знал, как победить в бюрократическом споре.

1 мая 2021 года – дата, закрепленная в Дохийском соглашении, которое администрация Трампа согласовала с талибами. Если талибы выполнят ряд условий, – воздержатся от нападений на американские войска и начнут политические переговоры с афганским правительством, – то в этот день США выведут свои войска из страны.

Соглашение имело все признаки работы администрации Трампа. Оно было беспорядочным, и участники переговоров не потрудились включить в процесс афганское правительство – номинальных правителей страны, о которой идет речь.

Что соглашение успешно выполнило, так это создало иллюзию мира, по крайней мере с точки зрения Вашингтона. Талибы остались верны своему обещанию не нападать на американских солдат. Их армия продвигалась по сельской местности, но воздерживалась от захвата провинциальных столиц. Договор дал американцам возможность почувствовать вкус мира, но при этом таил в себе угрозу эскалации войны. Если Соединенные Штаты останутся в стране после 1 мая, талибы могут возобновить боевые действия против американских войск.

И это поставило Байдена перед выбором: он мог выполнить соглашение Трампа об уходе из Афганистана или нарушить его, подобно тому как Трамп нарушил соглашение администрации Обамы с Ираном. Это был случайный срок. Первое крупное внешнеполитическое решение, с которым столкнулся Байден, было тем, к которому он, похоже, испытывал самые сильные чувства.

3 февраля Байден пригласил в Овальный кабинет своего министра обороны Ллойда Остина и председателя Объединенного комитета начальников штабов Марка Милли. В начале Байден хотел признать очевидную эмоциональную истину. Он сказал им: «Я знаю, что у вас есть друзья, которых вы потеряли на этой войне. Я знаю, что вы испытываете сильные чувства. Я знаю, что вы вложили в это».

Байден не был хорошо знаком ни с Милли, ни с Остином, хотя его сын Бо служил под началом Остина в Ираке, где они сидели рядом на католической мессе. На протяжении многих лет Байден посещал военные базы, где время от времени встречался с ними, иногда в сопровождении своего коллеги-сенатора Чака Хейгела. Во время этих поездок, сопровождавшихся долгими перелетами на самолете, Хейгел и Байден то и дело вступали в давний разговор о войне. Они обменивались теориями о том, почему Соединенные Штаты продолжают погрязать в конфликтах на Ближнем Востоке. Одна из проблем заключалась в психологии поражения, которое труднее всего признать командиру. Генералы жили в страхе, что их обвинят в поражении и они войдут в историю как те, кто размахивает белым флагом.

Отчасти именно из-за этой динамики Соединенные Штаты оказались втянутыми в Афганистан. Политики, не служившие в армии, не могли найти в себе силы перечить генералам, а генералы не могли признать, что проигрывают. Поэтому война продолжалась бесконечно долго, как кампания зомби. Байден, похоже, верил, что сможет разорвать этот замкнутый круг, что он сможет овладеть психологией поражения.

Именно поэтому он сказал Остину и Милли, что понимает их эмоциональную привязанность к Афганистану. Большая сила Байдена – его эмпатия, способность понять багаж человека, сидящего напротив него.

Байден хотел, чтобы его генералы не чувствовали себя загнанными в угол, даже когда он направлял их к желаемому результату. Он хотел, чтобы их услышали, чтобы они поняли, что он действует из лучших побуждений. Они никогда не согласятся с его решением, но он надеялся, что они почувствуют себя сопричастными к нему. Он сказал им: «Прежде чем я приму решение, у вас будет возможность посмотреть мне в глаза».

Крайний срок – 1 мая – был в некотором смысле подарком. Почти двенадцатью годами ранее, при администрации Обамы, дебаты по Афганистану затянулись на месяцы. Подробности обсуждений просачивались. Обама начал чувствовать давление, заставляющее его игнорировать собственные инстинкты и подчиняться своим генералам. Пентагон определил условия дебатов.

Байден этого не допустит. На этот раз решение должно было быть недвусмысленным. Оно было принято в тот момент, когда Байден все еще грелся в лучах инаугурации. Вместо того чтобы просить своих генералов разработать план, он хотел, чтобы они приняли участие в интеллектуальном упражнении. Он хотел, чтобы они ответили на четыре вопроса – Джейк Салливан назвал их «исходными данными», на основании которых будет принято окончательное решение. Он хотел знать: какова угроза терроризма во всем мире и в Афганистане? Сможет ли правительство в Кабуле выжить, если США выведут войска? Соблюдают ли талибы условия сделки, заключенной ими с Трампом? И наконец, что думают об Афганистане Россия, Китай, Индия, Иран и Пакистан?

Еще в администрации Обамы Байден был ярым участником дискуссий. На этот раз он попытался сыграть роль фасилитатора. Он представлял себя человеком, прекрасно понимающим опасность группового мышления. «Кто не согласен, высказывайтесь», – говорил он. Или, когда он высказывал свое мнение на собраниях, он добавлял: «Кто-нибудь, бросьте мне вызов».

И ему был брошен вызов. Как он и ожидал, его генералы представили мрачный портрет последствий войны. Милли предупредил его, что Кабул может оказаться под властью талибов, что сведет на нет все то хорошее, что американцы сделали в стране. Соединенные Штаты, по сути, передадут страну политическому движению, которое когда-то с радостью предоставило убежище терроризму. Он полагал, что контингента численностью около 2500 военнослужащих, максимум 4000, будет достаточно для сдерживания талибов и поддержки афганского правительства, пока Соединенные Штаты не заключат политическое соглашение с талибами.

После встреч Байден не выпускал Джейка Салливана из комнаты и только потом раскрывал свои внутренние мысли. «Насколько я понял, аргумент в пользу того, чтобы остаться…» Затем Байден пересказывал услышанное и спрашивал: «Этого достаточно?». Ответ всегда был «нет». Когда Байден подводил итоги дебатов, все твердили ему, что пребывание в Афганистане – это страховка от угрозы того, что страна может снова стать гаванью для террористов. Но в разговорах с Салливаном он был непреклонен: страховой взнос слишком высок.

4 марта Салливан закончил день со своим заместителем Джоном Финером и Йоханнесом Абрахамом, руководителем аппарата Совета национальной безопасности. Обычно он любил посидеть с ними и беззаботно проанализировать все кризисы, которые попадали к ним на стол. Но Салливан был не в духе. Он был красен лицом и сыпал оскорблениями.

Одним из приоритетов Салливана в процессе принятия решения по Афганистану было предотвращение утечек. В Белом доме, где почти никогда не говорят без разрешения, Салливан хотел поместить это решение в непроницаемый ящик. И все же слухи просочились. Кто-то – и он не стал показывать пальцем – рассказал репортеру Vox о дебатах в Овальном кабинете. В материале содержались подробности о том, как Милли горячо отстаивал свою кандидатуру. И было очевидно, что утечка информации исходила не от Милли, поскольку в ней его аргументы описывались как лишенные сути.

Утечки были свидетельством недобросовестного ведения дебатов. Оскорбительная цитата, произнесенная на условиях анонимности, была противоположностью процессу «Я дам вам шанс посмотреть мне в глаза», который обещал Байден.

Салливан вызвал к себе главного сотрудника СНБ Эмили Хорн. Если утечка не была достаточно смелой, чтобы поставить свое имя под цитатой, он должен был разоблачить трусость, выступив под запись, чтобы опровергнуть анонимный рассказ.

Было неприятно видеть, как Салливан вот так ломает характер, но в то же время это было явно театрально. Салливан преподнес предметный урок, показав, как он оторвет голову любому, кто будет вести внештатные беседы с журналистами.

Прошлая администрация разрушила межведомственный процесс, в рамках которого Белый дом традиционно консультировался с департаментами и агентствами, получая от них отзывы и опыт. В Афганистане Салливан стремился смоделировать, как новая администрация будет безукоризненно вовлекать все нужные стороны и проводить все нужные встречи, чтобы избежать всевозможных соперничеств. То, что Салливан – институционалист, молодой помощник, которому доверяют старшие лидеры, – был образцом Процессуального Гая, вполне соответствовало его характеру.

Но одержимость процессом рисковала сделать дебаты об Афганистане бездушными. Именно воинственный Милли вмешался со своими опасениями по поводу судьбы женщин и девочек в случае возвращения талибов к власти. Но это беспокойство имело лишь косвенное отношение к четырем вопросам, которые Байден попросил рассмотреть своих помощников. Байден не просто разочаровался в войне; он отверг весь проект государственного строительства с его акцентом на закладывание основ либеральной демократии в Афганистане. В биографии покойного Ричарда Холбрука, написанной Джорджем Пакером, есть момент в 2010 году, когда Байден говорит: «[Я] не пошлю своего мальчика туда рисковать жизнью ради прав женщин, это просто не сработает, это не то, для чего они там нужны».

В ходе предвыборной кампании 2020 года корреспондент CBS Маргарет Бреннан спросила Байдена, чувствует ли он ответственность за то, что может последовать за выводом американских войск из Афганистана. Он поднес указательный палец к большому. Раздраженным голосом он сказал ей: «Ноль ответственности».

* * *

22 марта Блинкен отправился в Брюссель, чтобы встретиться с министрами иностранных дел стран НАТО. Байден хотел, чтобы он поделился своими мыслями с союзниками и оценил их реакцию.

Афганистан занял особое место в истории трансатлантического альянса. Атака 11 сентября стала единственным случаем в истории НАТО, когда она воспользовалась статьей 5 своего устава, которая гласит, что нападение на одно государство-член является нападением на всех. Длительное участие НАТО в Афганистане стало отступлением от основополагающей миссии альянса.

Исторически сложилось так, что Соединенные Штаты играли роль пылких идеалистов, увлеченных перспективами продвижения демократии и государственного строительства, в то время как европейцы были закоренелыми реалистами, закаленными трагическим чувством истории и коммерческими инстинктами. Как выразился Роберт Каган, «американцы – с Марса, европейцы – с Венеры».

Но Блинкен был поражен переменой ролей. Он приехал в Брюссель, чтобы сообщить европейским друзьям Америки, что Байден хочет отказаться от старого плана переделки традиционных обществ по образу и подобию западных – послания смирения, сдержанности и благоразумия. Однако вместо восторженного приема Блинкен был встречен язвительными возражениями.

Более трех часов он просидел в штаб-квартире НАТО, бешено строча и записывая все, что слышал. Европейцы, особенно немцы, были в ярости от перспективы бросить женщин и девушек Афганистана. Они опасались возрождения гражданской войны в Афганистане, которая неизбежно приведет к тому, что беженцы переполнят европейские границы.

Европейцы были убеждены, что Соединенные Штаты должны остаться дольше. Они предложили идею, которая не понравилась Джо Байдену. Вместо того чтобы уйти в сентябре, Соединенные Штаты должны были обусловить свой уход политическим урегулированием на основе переговоров между афганским правительством и движением «Талибан»[1]. Другими словами, европейцы хотели, чтобы Соединенные Штаты использовали свое оставшееся присутствие войск для получения от талибов обещания мирно участвовать в плюралистическом Афганистане.

Когда заседание закончилось, Блинкен отправился в посольство США, чтобы позвонить президенту по защищенной линии. Байдену не терпелось узнать, что думают европейцы. Но описание Блинкеном европейского скептицизма было не таким, как он ожидал. В конце разговора Байден сказал: «Что ж, нам нужно будет учесть это при принятии решения».

Реакция европейцев потрясла Блинкена. Вернувшись в Вашингтон, он изложил свои соображения в служебной записке. Ярость европейской реакции изменила его мнение. Если вначале он был согласен с Байденом в том, что необходимо сорвать повязку и безоговорочно вывести войска, то теперь он уже не был так уверен. Отчасти его убедили существенные возражения европейцев. Но еще больше он беспокоился о здоровье трансатлантического альянса. Разве восстановление этого альянса не было главной целью администрации Байдена? Если они были искренни в этом, то как они могли игнорировать столь горячие возражения?

Блинкен предложил Госдепартаменту предпринять еще одну попытку договориться с талибами. США заявили бы, что их войска будут находиться в стране до тех пор, пока талибы не согласятся на политическое соглашение с афганским правительством. Блинкен утверждал, что Соединенные Штаты, возможно, даже захотят сыграть в азартную игру и остаться дольше, если талибы отвергнут это предложение.

На протяжении почти двух десятилетий Тони Блинкен и Джо Байден думали о войне в тандеме. Будучи директором аппарата сенатского комитета по международным отношениям, который возглавлял Байден, Блинкен ездил с ним в Афганистан и совместно допрашивал официальных лиц в Вашингтоне об увиденном. Им было хорошо работать вместе, потому что они были согласны во многом, в том числе и в необходимости прекращения войны.

Даже учитывая всю эту общую историю, Блинкен не думал, что у него будет много шансов одержать победу, когда он излагал свои аргументы Байдену в Овальном кабинете, за которым наблюдали Джейк Салливан и Рон Клейн. В самом деле, его встретили аргументами, которые он слышал много раз на протяжении десятилетий. Байден сказал ему, что вывод войск – это трудная вещь, которую необходимо сделать. Он не хотел попасть в ловушку, чтобы дать войне еще одну попытку. Предложение Блинкена означало бы просто сохранение США в Афганистане без реального выхода. Покидая встречу, Блинкен был уверен, что ему не удалось убедить Байдена.

Однако через несколько дней Байден удивил его. «Я думал об этом, – сказал он ему. – Нам нужно уходить, но давайте попробуем. Надавим на талибов. Посмотрим, удастся ли что-нибудь сделать». Байден не мог не высказать свой скепсис по поводу шансов плана на успех. Но, по его словам, было важно показать европейцам, насколько серьезно он относится к их опасениям.

Проводником Блинкена к талибам был Залмай Халилзад, который играл ту же роль в администрации Трампа. По сути, именно он был тем дипломатом, который разработал план вывода войск, который Байдену теперь пришлось реализовывать. Несмотря на то, что Халилзад был беспартийным республиканцем, ветераном администрации Джорджа Буша-младшего, Блинкен оставил его на посту специального представителя по примирению в Афганистане. У Халилзада были доверительные отношения с талибами, которые было бы трудно заменить. Кроме того, Байден знал Халилзада всегда – они были соседями по комнате во время первой поездки Байдена в Афганистан. Ему нравился этот парень.

Когда Халилзад отправился в Доху, чтобы встретиться с талибами от имени Блинкена, он в последний раз попытался уговорить их. После того как его аргументы провалились, он сказал им: «Я должен доложить об этом президенту. Когда мы выводим войска и не достигаем политического соглашения, мы видим риск эскалации и продолжения конфликта. Вы бы предпочли войну, а не соглашение?» Талибы ответили ему, что если США останутся дольше установленного срока, то сделка не будет иметь юридической силы.

На этом все и закончилось. Халилзад не стал настаивать на своем. Администрация Байдена больше не пыталась использовать присутствие своих оставшихся 2500 военнослужащих в стране, чтобы заключить более выгодную сделку. Сделка Трампа была заключена.

* * *

Пока Байден готовил свое окончательное решение, Джейк Салливан поручил СНБ подготовить два документа для ночного чтения президенту. В одном из них излагались наилучшие аргументы в пользу того, чтобы остаться в Афганистане, в другом – в пользу того, чтобы уйти.

Это отражало глубокую убежденность Байдена в том, что перед ним стоит бинарный выбор. Он чувствовал, что внешнеполитическая элита не оценила, к чему приведет пребывание в Афганистане. Если Байден откажется от Дохийского соглашения, нападения на американские войска возобновятся. Только вот за время годичного перерыва в боевых действиях талибы успели перезарядить свои батареи. За год они окрепли, создали новые альянсы, отточили свои планы.

Благодаря проведенному Дональдом Трампом сокращению численности войск Соединенные Штаты больше не располагали достаточно мощными силами для борьбы с наступающим противником. Поэтому, если Соединенные Штаты брали на себя обязательство остаться, они на самом деле брали на себя обязательство эскалировать войну, которая больше не имела никакого смысла.

В начале апреля Байден собрал своих помощников на последнюю встречу, прежде чем официально принять решение. Под конец заседания он попросил Салливана, Блинкена и директора национальной разведки Аврил Хейнс покинуть комнату. Он хотел поговорить с Остином и Милли, генералом в отставке и действующим генералом, наедине. Имело смысл рассматривать генералов как единое целое. Их отношения насчитывали десятилетия. Милли служил под началом Остина в Афганистане и Ираке. Однажды он вел Остина в ночной тур по передовым оперативным базам за пределами Багдада, – Милли обещал, что это будет «спокойный сектор», – но самодельное взрывное устройство разнесло в клочья их «Хамви». Когда дым заполнил машину, Милли забеспокоился, что Остин, ехавший на заднем сиденье, не выжил. Он начал яростно выкрикивать кодовое имя Остина. Наступила пугающая тишина, пока Остин не крикнул: «Все очень спокойно, Милли. Очень спокойный сектор». Когда представители переходной администрации Байдена позвонили Милли, чтобы узнать его реакцию на выдвижение Остина, он не мог поверить, что его партнером может стать его старый товарищ.

Милли был реалистом в отношении Афганистана. Когда началось обсуждение вопроса о выводе войск, он знал, что Байдена не переубедить в его глубоких убеждениях. Во время администрации Обамы Милли работал в Объединенном комитете начальников штабов, помогая готовить варианты, представляемые президенту.

Именно ему было поручено предоставить президенту лучшие советы военных. И президент горячо благодарил его за это. Они сблизились из-за общего ирландского происхождения. Байден сказал ему: «Мне семьдесят восемь, но мы могли бы вырасти в одном районе и пить пиво».

Вместо того чтобы сообщить Милли и Остину о своем окончательном решении, он сделал вид, будто работа над ним еще не закончена.

– Это трудно, – сказал он им. – Я хочу поехать в Кэмп-Дэвид в эти выходные и все обдумать.

Милли понимал, что это, скорее всего, неискренне, но его это не особенно волновало. Более того, как студент, изучающий военную историю, он даже уважал эту тактику. Все это время Милли было ясно, что Байден ведет последнюю бюрократическую войну. Даже когда Байден внимательно и уважительно впитывал его советы, Милли понимал, что им управляют. Он знал, что Байден пытается привлечь его к поддержке заранее подготовленного решения.

Байден не знал этого, но Милли на самом деле поделился своим анализом лет Обамы. Более молодой Марк Милли сидел на совещаниях в подвале Пентагона, слушая, как высшие генералы хвастаются тем, что Обама – молодой президент, которым они могут манипулировать. И ему это не нравилось. Теперь, когда Милли стал главным, он не хотел повторять эту ошибку.

Америка отказалась от вечных войн – термин, который Милли ненавидел. Тем не менее, Милли знал, что предпочитаемый им путь развития Афганистана не разделяется нацией, которую он защищал. Только что пережив Дональда Трампа и волну спекуляций о том, как военные могут участвовать в перевороте, Милли хотел продемонстрировать свою верность гражданскому правлению над военными. Если Байден хотел сформировать процесс, чтобы получить желаемый результат, что ж, так и должна работать демократия.

14 апреля Джо Байден объявил о своем решении нации в Зале договоров Белого дома – в том самом месте, где поздней осенью 2001 года Джордж Буш-младший сообщил общественности о первых американских ударах по талибам.

Байден произнес речь в два тридцать пополудни, вряд ли в прайм-тайм, что, пожалуй, больше соответствовало бы случаю. С другой стороны, Афганистан уже давно отошел на второй план в национальном сознании. Он почти не фигурировал в президентских дебатах предыдущего года. Конфликт стал фоновым шумом.

– Я уже четвертый президент Соединенных Штатов, возглавляющий присутствие американских войск в Афганистане: два республиканца, два демократа.

Ткнув пальцем в трибуну, он произнес: «Я не передам эту ответственность пятому».

По ходу своих размышлений он неизменно обращался к рядовым военным. Думая о них, он не мог не проецировать образ Бо Байдена: «На протяжении всего этого процесса моей северной звездой были воспоминания о том, как мой покойный сын Бо был направлен в Ирак – как он гордился тем, что служит своей стране; как он настаивал на том, чтобы отправиться вместе со своим подразделением; и какое влияние это оказало на него и всех нас дома».

Речь содержала пробел, на который в то время мало кто обратил внимание. В ней почти не упоминался афганский народ, не было даже выражения наилучших пожеланий стране, которую Соединенные Штаты вскоре покинут. Афганский народ был лишь побочным элементом его речи. (Байден даже не разговаривал с президентом страны Ашрафом Гани, пока не сообщил ему о своем решении накануне его объявления.) Безграничные запасы сострадания Скрэнтона Джо были направлены на людей, с которыми он чувствовал связь; его висцеральные связи были связаны с американским солдатом.

Байден объявил, что вывод войск будет завершен 11 сентября, в двадцатую годовщину теракта, втянувшего США в войну. Символика была полемичной. Марку Милли он не понравился. Как можно почтить память погибших, признав поражение в конфликте, который был развязан от их имени? В конце концов администрация Байдена перенесла дату вывода войск на 31 августа, косвенно признав свою ошибку.

Но выбор 11 сентября был показателен. Байден гордился тем, что покончил с несчастливой главой в американской истории. Война с терроризмом, возможно, и была справедливым делом, и демократы когда-то могли назвать Афганистан «хорошей войной», но она превратилась в бесплодную борьбу, расточительную и чрезмерную, безрассудно жестокую. Она отвлекала Соединенные Штаты от политики, которая могла бы сохранить экономическое и геостратегическое доминирование страны. Уходя из Афганистана, Байден считал, что перенаправляет взгляд нации в будущее.

Крепко обними Биби

Байден не знал всех способов, которыми мир может сговориться, чтобы сорвать его президентство, но с одним он был хорошо знаком. 10 мая ракеты, запущенные из сектора Газа, упали на земли Тель-Авива и Иерусалима. «Железный купол», защитный козырек израильской системы противодействия, взорвал большинство боеприпасов. Но несколько проскользнули сквозь щели системы. Последовало яростное возмездие.

Так начиналось всегда – последовательность событий, которая повторялась по кругу, играя на заднем плане карьеры Байдена; только на этот раз запас ракет в Газе, изготовленных при помощи Ирана, был больше, чем в прошлых стычках – следовательно, и возможности для продолжительной войны были больше.

Через два дня после первого ракетного удара помощники Байдена по национальной безопасности собрались в Овальном кабинете. Через комнату от Байдена сидел Бретт Макгурк, его главный советник по Ближнему Востоку в Совете национальной безопасности, с квадратной челюстью, туго подстриженными волосами, с именем и внешностью, напоминающими сержанта из фильма о Второй мировой войне. Не так давно он был вундеркиндом, воспитанным консервативным юридическим истеблишментом, клерком покойного Уильяма Ренквиста. В разгар войны в Ираке администрация Буша направила его в самую гущу этой трясины, где он консультировал послов и вел переговоры с премьер-министрами.

Этот юношеский опыт и многочисленные неудачи, свидетелем которых он стал, оставили его смиренным. Когда Обама включил его в свой внутренний круг дипломатов, Макгурк проникся спокойным уважением к ограничениям американской внешней политики. Страна постоянно давала большие обещания о том, как она произведет революцию на Ближнем Востоке. Но вместо того, чтобы выполнить эти обещания, она повторяла цикл, в котором раздувала ожидания перемен, а затем жестоко разочаровывала. Даже Обама, который проповедовалсдержанность, выступил с серией громких, но пустых угроз в адрес сирийского президента Башара Асада.

Макгурк любил говорить, что если бы он мог свести ближневосточную политику Байдена к наклейке на бампере, то она гласила бы: «Никаких новых проектов». Это означало, что не должно быть никаких мирных процессов, никаких грандиозных планов по стратегической перестройке, никаких грандиозных целей. Его задача заключалась в том, чтобы свести к минимуму вероятность кризиса, чтобы Ближний Восток как можно дольше не попадал в поле зрения президента.

Байден принадлежит к другому поколению, чем его внешнеполитическая команда; он был достаточно взрослым, чтобы встретиться с Голдой Меир накануне войны Йом-Кипур в 1973 году. Он вырос в мире, где большинство американцев, особенно либералов, считали Израиль одновременно историческим чудом и сочувствующим аутсайдером. За обеденным столом отец Байдена говорил ему: «Если бы Израиль не существовал, нам пришлось бы его создать». Когда он впервые встретил Нэнси Пелоси в 1970-х годах, она помогала соседу из Сан-Франциско организовать сбор средств в пользу Израиля. Байден был основным докладчиком. Пелоси одолжила свой джип, чтобы покатать Байдена по городу, гдеон мог рассказать о сионизме.

За последнее десятилетие демократы начали отходить от своих старейшин в вопросе об Израиле. Они уже не считали его таким же священным обязательством. Джейк Салливан, например, сделал свою карьеру во время долгого, прерывистого премьерства Биньямина Нетаньяху. Издалека он видел, как Нетаньяху подрывал Барака Обаму. Вблизи он наблюдал, как Нетаньяху пытался сорвать ядерный договор, который Салливан заключил с Ираном. Затем Биби стал открыто болеть за политическую победу своего авторитарного американского кузена Дональда Трампа.

Джо Байден в Израиле

Но если Биби и беспокоила какая-то сутяжническая деятельность Байдена, он никогда не показывал этого. Будучи вице-президентом, Байден посетил Израиль в 2010 году, и только для того, чтобы получить удар под дых от зажигательного заявления о том, что правительство одобрило строительство нового жилья в Восточном Иерусалиме, вопреки желанию администрации Обамы. По мнению большинства обозревателей, Биби намеренно унизил его. Коллеги Байдена в Белом доме хотели, чтобы он пропустил ужин с Биби и покинул страну в знак протеста. Байден отверг этот совет. Вместо того чтобы отчитать Биби, он обнял Нетаньяху в тот вечер, а затем мягко сказал ему. «Это беспорядок. Как нам сделать его лучше?» Позже он послал Нетаньяху фотографию с надписью: «Биби, я не согласен ни с чем из того, что ты говоришь, но я люблю тебя».

В первые месяцы работы администрации Байдена казалось, что эти теплые чувства угасли. Израильская пресса писала взволнованные статьи, в которых высказывались предположения, что новая администрация хочет отомстить Биби за его поддержку Трампа. В течение нескольких недель Байден не отвечал на поздравительные звонки Нетаньяху. Заголовок в газете Haaretz гласил: «Отсутствие телефонного звонка от Байдена – тревожный звонок».

Но этот заголовок был всего лишь проекцией тревог. Когда он наконец-то связался с Нетаньяху, президент пустился в ностальгический трип. Он напомнил Нетаньяху о том, как они познакомились в восьмидесятые годы, когда Биби работал в израильском посольстве в Вашингтоне: «Вы когда-нибудь представляли, что мы будем сидеть там, где сидим сегодня?»

Сейчас, когда Нетаньяху вступил в первые стычки войны, Байден сказал своим советникам в Овальном кабинете, чтобы они отбросили старые правила игры. Исторически сложилось так, что американский президент призывал к прекращению огня и сдержанности. В регион отправлялся государственный секретарь. Но Байден не хотел так подходить к этому кризису.

Во-первых, он не считал это конфликтом, в котором одинаково виноваты две стороны. Ни одна страна не потерпит, чтобы на ее города обрушивались ракеты. По его мнению, у Израиля есть очевидное право защищать себя, и он будет защищать их право отстаивать это право. Но кроме того, по его словам, он знал, как работает мозг Биби, после десятилетий встреч. Он объяснил, что критика лишь оттолкнет Биби.

По его мнению, самый быстрый способ положить конец конфликту – это встать на сторону Израиля, задушить Нетаньяху любовью. Затем, в нужный момент, Байден заявил, что воспользуется доверием, которое он вложил в банк. Только тогда он скажет Биби, чтобы тот сворачивал войну. А пока он собирается крепко обнять Биби.

* * *

Бретт Макгурк и Джейк Салливан увидели риск в стратегии, которую изложил Байден. Байден хотел обнять Биби в тот момент его политической карьеры, когда у Нетаньяху были все личные стимулы для ведения затяжной войны.

В Израиле только что завершились четвертые за два года выборы. И Нетаньяху оказался в шатком положении. Благодаря безумной парламентской политике Израиля его противники получили право на создание правящей коалиции, но это была сложнейшая задача. У них было двадцать восемь дней, чтобы склонить к союзу множество идеологически разрозненных мелких партий. Если им это не удастся, страна снова отправится на избирательные участки.

Тем временем Нетаньяху оставался на своем посту в качестве национального смотрителя, а война, которую он возглавил, усложнила задачу его оппонентов. В то время как израильтяне объединялись вокруг флага или прятались в бомбоубежищах, торговля лошадьми, необходимая для создания парламентского большинства, казалась грубой. Хуже того, оппозиции нужно было привлечь в свою коалицию единственную в Израиле исламистскую партию, что несло в себе очевидные политические риски, учитывая, что исламисты, правящие в Газе, – именно те, кто выпускает ракеты. В позднем вечернем обращении к нации Биби сказал: «Эта кампания займет время».

Для Макгурка это прозвучало зловеще. Байден сказал ему, что не хочет повторения войны в Газе 2014 года, которая длилась почти три месяца и отвлекла Джона Керри, тогдашнего госсекретаря, который отправился в регион для бесконечной челночной дипломатии.

Однако все, что Белый дом услышал от израильских чиновников, свидетельствовало о том, что Нетаньяху не блефует по поводу затянувшейся кампании. Глава израильских вооруженных сил Авив Кочави постоянно намекал Марку Милли, что его армия готовится к наземному вторжению в Газу, которое повлечет за собой ближний бой и чревато значительными потерями. Предотвращение такого вторжения стало главной целью Белого дома.

Но объятия с Биби также подвергли Байдена критике со стороны его собственной партии. После протестов Black Lives Matter новая когорта левых объединила палестинское дело с гибелью Джорджа Флойда и Бреонны Тейлор. Берни Сандерс, у которого было больше остатков симпатии к сионизму, написал статью в The New York Times под заголовком «США должны перестать быть апологетом правительства Нетаньяху». Даже Грегори Микс, председатель комитета по иностранным делам Палаты представителей, который обычно полностью поддерживает еврейское государство, попросил администрацию Байдена отложить продажу Израилю ракет с точным наведением. Внезапно Ближний Восток стал причиной отчуждения союзников, в которых Байден так нуждался на холме.

Израильская беспечность в ходе войны усилила гнев прогрессистов. Через четыре дня после начала конфликта израильские ВВС разрушили башню в городе Газа, в которой располагались офисы Associated Press и Al Jazeera. Израиль утверждал (бездоказательно), что здание было убежищем для боевиков, но критики заявили, что это была злобная атака на СМИ, критикующие израильскую агрессию.

Когда Байден позвонил Нетаньяху после удара по зданию AP, он отказался его укорять. Вместо этого он провел Биби через длинное сократовское упражнение: «Помогите мне понять вашу стратегию», – попросил он. Байден провел более часа, проводя свое расследование в духе дружбы. Но он также пытался выявить недостатки в мышлении Биби.

Он спросил: «Чем это закончится?»

– Когда мы восстановим сдерживание, – пояснил Биби.

– И как вы узнаете, когда восстановите сдерживание?

– Мы узнаем.

Биби нечаянно признался, что у него нет определенной цели. Но Байден придержал язык.

* * *

Общение с израильтянами было приключением. Природа коалиционной политики такова, что некоторые из заклятых врагов Биби работали в его кабинете. Они передавали информацию, которая иногда подрывала их босса. Один из тех, кого Нетаньяху победил на прошлых выборах, Бенни Ганц, теперь занимает пост министра обороны. В то время как Биби, похоже, хотел, чтобы кампания против ХАМАС продолжалась бесконечно, – что удобно для сохранения его на политически популярном посту военного командира – Ганц тихо дал понять Белому дому, что у него другое мнение. Хотя Ганц с энтузиазмом поддерживал бомбардировки ХАМАС, он сообщил администрации Байдена, что у Израиля заканчиваются цели, по которым он считает нужным наносить удары.

19 мая Байден в четвертый раз за время войны позвонил Нетаньяху из своей резиденции. В каждом последующем звонке Байден пытался внушить все больший скептицизм в отношении необходимости продолжать наступление на Газу. Теперь он хотел, чтобы Нетаньяху знал, что у него нет времени.

– Нам нужно добиться большего, – сказал Биби Байдену.

Хотя промежутки времени постоянно менялись, – два дня, пятьдесят два часа, неопределенный срок – он продолжал умолять о времени. Но ему было трудно обосновать свою просьбу, потому что он не мог указать на новые цели, по которым нужно было нанести удар.

– Эй, парень, у нас закончилась взлетная полоса, – ответил президент. – Все кончено.

И вот, как водится, свершилось. К моменту окончания разговора Нетаньяху неохотно согласился на прекращение огня, посредником которого выступят египтяне.

Днем 21 мая Бретт Макгурк принял звонок от Аббаса Камеля, директора разведывательного управления Египта – основного канала, через который США и Израиль передавали сообщения ХАМАС. В его голосе звучали нотки паники. Прекращение огня должно было начаться через три часа. Обе стороны договорились воздерживаться от любой агрессии в преддверии официального начала действия соглашения, что станет проверкой верности друг друга.

Но Камель начинал терять самообладание. По данным ХАМАС, израильтяне предупредили жителей трех зданий в Газе об эвакуации – стандартная израильская прелюдия к воздушному удару. Если это произойдет, сказал Камель Макгурку, вся сделка будет сорвана. Война возобновится, а это может привести только к неуправляемой эскалации.

Когда Камель позвонил, Макгурк сидел возле офиса Джейка Салливана. Он знал, что Салливан разговаривает по телефону с советником по национальной безопасности Израиля Меиром Бен-Шаббатом. Поэтому он передал Салливану записку с объяснением египетских опасений. Он хотел, чтобы Салливан передал их израильтянам.

Салливан спросил своего израильского коллегу: «Что, черт возьми, это значит? Вы действительно только что сделали это?»

– Нет, нет, нет, нет, – ответил Бен-Шаббат. – Мы хотели, чтобы люди покинули эти здания. Потому что если ХАМАС нападет на нас, мы их уничтожим. Но мы не будем этого делать, пока они не откроют по нам огонь.

Макгурк подумал, что это очень израильское объяснение, и передал его Камелю. Ни тот, ни другой не могли быть уверены, что оно окажется убедительным для ХАМАС. Положив трубку, Макгурк стал смотреть на часы, надеясь, что молчание оружия продержится до крайнего срока.

Пока он ждал, ему и Салливану сказали прийти в Овальный кабинет. Нетаньяху позвонил Байдену, и они прислушались к разговору. После утренней паники Нетаньяху хотел заверить американского президента, что он не собирается срывать скорое наступление мира. «Джо, – весело сказал он, – у нас есть прекращение огня».

Кроличьи ушки

Наблюдая за интервью Камалы Харрис с ведущим NBC News Лестером Холтом 8 июня, Нетаньяху наверняка почувствовал знакомый дискомфорт. Она сидела в Гватемале, в конце успешной поездки по Центральной Америке. Однако она казалась совершенно неподготовленной к предсказуемому вопросу. Приехав в регион для переговоров, которые должны были помочь устранить коренные причины миграции, Холт поинтересовался: «Есть ли у вас планы посетить границу?»

Харрис ответила: «В какой-то момент вы… мы отправимся на границу. Мы уже были на границе. Так что все эти разговоры о границе… Мы были на границе. Мы были на границе».

Ответ заставил Холта недоверчиво скривить лицо. «Вы не были на границе».

Харрис опустилась на корточки, и ей ничего не оставалось делать, кроме как наносить удары в целях самообороны. «И я не была в Европе», – ответила она. «И я не понимаю, к чему вы клоните. Я не сбрасываю со счетов важность границы».

Это было не то, к чему готовила ее Саймон Сандерс, ее советник по коммуникациям. Это была демонстрация логической акробатики – как будто сценаристы Saturday Night Live написали этот момент в пародийных целях, – и это сделало Харрис объектом нескончаемой критики со всех сторон.

Когда Джо Байден узнал о ее выступлении, он выразил беспокойство за Харрис. За восемь лет работы заместителем Обамы у него была своя доля словесных злоключений. Казалось, он искренне сочувствует. В течение следующих двух дней он постоянно звонил ей, чтобы узнать, как дела. «Не позволяйте им овладеть вами», – сказал он ей. Описывая свою реакцию старшим сотрудникам, он сказал им: «Обязательно верните ее». У нее была тяжелая работа, и она заслуживала их сочувствия.

Беспомощность вице-президентства – комическая предпосылка: работа, предполагающая власть, но не имеющая ее. Но что еще сложнее, чем быть вице-президентом, – это быть вице-президентом при бывшем вице-президенте.

С одной стороны, Байден хотел отнестись к Харрис с уважением, которого, по его мнению, не было у Барака Обамы. Он постоянно обращался к ней как к вице-президенту, а не как к своему вице-президенту. Он был приверженцем того, чтобы спрашивать ее мнение на совещаниях и следить за тем, чтобы ее офис был в курсе всех событий.

Но хотя он относился к ней с безупречным уважением, он просто не отводил ей той существенной роли, которую играл в администрации Обамы. Байден помог заполнить пробелы в резюме Обамы. У Обамы не было того законодательного или внешнеполитического опыта, которым обладал Байден. Если Обама был относительным новичком в Вашингтоне, то у Байдена были связи в Сенате (и в столицах иностранных государств) продолжительностью в десятилетия.

Байден не нуждался в Харрис так же, как Обама нуждался в Байдене.

Рон Клейн взял на себя роль гида Харриса. Он считал себя экспертом по вице-президентству в здании, поскольку работал с Элом Гором и Джо Байденом, когда они сидели во втором кресле. Но ему с трудом удавалось продуктивно помогать ей. Ему казалось, что Харрис чрезмерно усложняет себе жизнь, накладывая на себя всевозможные ограничения. Она сказала ему, что не хочет заниматься женскими вопросами или чем-то, связанным с расой. Она хотела, чтобы в ее офисе было большинство женщин, и чтобы начальником штаба была чернокожая женщина. На взгляд Клейна, она создавала слишком много правил, и из-за них ей было трудно найти свою точку опоры. Он сказал ей: «Это бейсбол, вам нужно выйти из блиндажа и забить несколько мячей. Вы не можете забивать мячи, если вас нет на поле».

Постоянно находясь в поисках портфеля, но не желая соглашаться, когда ей его предлагали, она попросила назначить ее ответственной за отношения со Скандинавией – подальше от центра внимания. Но когда она наконец попросила о более серьезном задании – назначить ее ответственной за ответ администрации на нападение на избирательные права, Клейн сначала отказалась – вряд ли это был вотум доверия, в котором она нуждалась.

Вместо того чтобы играть самостоятельную роль, она постоянно находилась рядом с президентом, присутствуя почти на каждой встрече в Овальном кабинете. Отчасти это была просто жизнь во времена COVID, которая ограничивала ее возможности путешествовать по миру. Отчасти ей нужно было наладить отношения с боссом, которого она не особенно хорошо знала.

На встречах Байден и Харрис придерживались удивительно схожих стилей. От помощников они требовали глубокой практичности. Они хотели знать, как повседневные люди будут взаимодействовать с той или иной политикой. Как они узнают о ней? Легко ли им будет получить доступ к программе? Это были земные вопросы, но они также обычно игнорировались высокопоставленными чиновниками.

Вклад Харрис в совещания считался язвительным. Как бывший прокурор, она гордилась тем, что задавала пронзительные вопросы. Не желая определять свою расовую принадлежность, она задавала вопросы о справедливости, которыми обычно пренебрегали, интересуясь, как политика может отразиться, например, на коренных американцах или людях с ограниченными возможностями. Она впечатлила Марка Милли тем, как резко вмешивалась в дискуссии о национальной безопасности.

Но ее направляли сотрудники, которых она не знала и которым не особенно доверяла. И, учитывая обстоятельства, Байден не чувствовал себя особенно обязанным сопровождать ее. Вначале он сказал, что они будут обедать раз в неделю. Но они стали выбиваться из графика.

Весь мир описывал Центральную Америку как ужасное задание для нее. Даже некоторые помощники президента задавались вопросом, не было ли чего-то садистского в том, что Байден поручил ей задание, которое когда-то поручил ему Обама, – это был ритуал дедовщины. Нетрудно было понять, что в этом была и обратная сторона: иммиграция – самый спорный вопрос в американской политике, и хотя она не отвечала за него, она неизменно будет ассоциироваться с ним.

Но Харрис думала о задании совсем не так, по крайней мере поначалу. Она никогда раньше не занималась дипломатией с высокими ставками. По словам ее помощников, это приводило ее в восторг. Когда ей поручали новое задание, она готовилась к нему как к испытанию. Она вдыхала материалы брифингов. Если ее помощники по национальной безопасности рекомендовали какую-то книгу, как, например, когда перед встречей по Северной Ирландии они упомянули книгу Патрика Рэддена Кифа «Сказать ничего», она читала ее, даже если она была лишь косвенно связана с текущей миссией. Харрис гордилась своей дисциплинированностью: как она тщательно питалась, как регулярно занималась спортом, как накануне вечером поглощала ежедневные брифинги разведки, как оставляла себе время для полноценного ночного сна.

Ее дисциплинированное стремление овладеть политикой часто казалось советникам излишним. Харрис не хотела просто разбираться в деталях; она всегда находилась в режиме перекрестного допроса. Для тех, кто сидел с ней рядом, это могло быть вдохновляющим, но в то же время глубоко изматывающим опытом. Когда она приглашала своих главных помощников по национальной безопасности, Нэнси МакЭлдоуни и Фила Гордона, она поощряла их принимать противоположные стороны и устраивать для нее дебаты. Ей нравилось наблюдать за тем, как сотрудники вступают в интеллектуальную схватку. Попасть на брифинг с Харрис означало, что расписание дня вот-вот рассыплется. В своем дисциплинированном стремлении подготовиться она становилась недисциплинированной в отношении собственного календаря.

Одержимость Харрис подготовкой была результатом как интеллектуального увлечения, так и вполне понятной неуверенности в себе. Она объясняла помощникам, что понимает свое место в истории как первой чернокожей женщины, занявшей эту должность. И она чувствовала, что будет несправедливо наказана пресс-корпусом, если когда-нибудь оступится, и что ее промахи могут осложнить жизнь всем чернокожим женщинам, которые пойдут по ее пути. Поэтому конечной целью всей этой интенсивной подготовки было пройти через все свои публичные выступления без единой оплошности.

Она, безусловно, была права в том, что большая часть Вашингтона наслаждалась ее ошибками, никогда не оказывая ей никакой милости. Тем не менее, она ставила перед собой невыполнимые требования. И в своем навязчивом желании избежать ошибок, давление, которое она оказывала на себя в своем внутреннем монологе, почти обрекало ее на их совершение.

Харрис обладала тем, что один из ее коллег назвал «кроличьими ушами». Как только появлялся намек на критику в ее адрес, – в Западном крыле или в прессе, – она, казалось, мгновенно узнавала об этом. Вместо того чтобы отмахнуться от нее, она хотела знать, кто и что говорит о ней плохо. Когда она прочитала на сайте CNN разгромную статью о том, что она плохо управляет своей командой, она отреагировала на это, ненадолго отстранив от работы помощника, которого заподозрила в сотрудничестве с репортерами.

Она позволила критике руководить ею. Вместо того чтобы усердно выполнять задание по Центральной Америке, она, похоже, приняла общепринятое мнение о нем. Это было бесполезное занятие, и она отбросила его в сторону, упустив возможность отшлифовать свой путь к значимому достижению.

Идите налево, молодой человек

Поэтому казалось важным, что штаб-квартира AFL–CIO, храм середины века, облицованный мрамором, располагался в квартале от площади Лафайет, на виду у Белого дома. В 1955 году, когда мир без иронии называли «Большим трудом», Дуайт Эйзенхауэр заложил краеугольный камень здания – акт поклонения, который любой здравомыслящий политик принял бы с благодарностью, учитывая способность движения обеспечить решающую долю электората. Из широкого окна на верхнем этаже нового здания глава американского рабочего движения мог смотреть на монументальный Вашингтон, словно сам был украшением этого пейзажа.

На протяжении большей части своего долгого пребывания на посту президента федерации Ричард Трумка не испытывал подобного чувства величия. Он чувствовал себя приниженным из-за напускного уважения со стороны прошлых демократических администраций. Клинтон и Обама, казалось, поперхнулись словами, когда отдавали должное некогда могучему столпу коалиции своей партии.

Но в начале весны, когда Трумка участвовал в виртуальной встрече с главой Национального экономического совета Брайаном Дизом, он ненадолго перенесся в ту ушедшую эпоху могущества рабочих. Диз собрал важных деятелей рабочего движения. Он сказал им: «Мы собрали вас, потому что представители бизнеса постоянно появляются в Белом доме. Они приходят сюда, чтобы попросить нас о помощи. Иногда они предлагают пожертвования. Но мы хотим изменить разговор. Мы хотели бы знать, чего вы хотите, чтобы мы попросили этого у бизнеса от имени труда». Ни одна администрация не спрашивала Трумку об этом раньше. На самом деле услышать это было очень трогательно.

Как и Байден, Трумка взошел на высокий пост в раннем возрасте. Байден был избран сенатором в двадцать восемь лет; Трумка стал президентом United Mine Workers в тридцать три года. Шахтер – сын шахтера, потомок польских и итальянских иммигрантов – с пышными усами и пальцами в виде мясного рулета, Трумка прошел путь от подземной шахты, став сначала профсоюзным юристом. Именно в этом качестве он познакомился с молодым сенатором от штата Делавэр в 1974 году, в разгар забастовки.

С самого начала Трумка почувствовал культурное родство, общее чувство классовой идентичности. Это было то, как Байден разговаривал, как он относился к нему – так тепло, в отличие от многих меритократов-бумеров, которые стали населять новую демократическую элиту. «Он – синий воротничок, и я – синий воротничок», – восторгался Трумка. Когда в 2019 году Байден задумался об очередной попытке стать президентом, он нанес визит в офис Трумки, где сказал ему, что баланс сил в экономике должен сместиться от корпораций к рабочим. Он сказал Трумке, что коллективные переговоры – единственное верное решение проблемы.

В первые дни президентства Байдена Трумка продолжал просить новую администрацию об услугах, а президент продолжал их оказывать. Исторически сложилось так, что министр труда был потенциальным кандидатом на выживание, афтертумом в кабинете министров. Но Трумка попытался представить себе фигуру, которая могла бы возродить департамент. Ему пришло в голову имя Марти Уолша, мэра Бостона. До своего прихода в политику Уолш был президентом 223-го местного отделения Международного профсоюза рабочих Северной Америки, верным сыном движения. Трумка начал вести яростную кампанию в защиту Уолша. Когда он одержал победу, ему показалось, что на посту, который его больше всего волновал, оказался его собственный человек.

В начале февраля профсоюз работников розничной, оптовой торговли и универмагов начал кампанию за объединение в профсоюз сотрудников склада Amazon, на котором работают преимущественно чернокожие, в Бессемере, штат Алабама, на окраине Бирмингема. Профсоюзу удалось добиться проведения голосования по этому предложению, назначив его на март. Трумка решил попытать счастья и посмотреть, как далеко Байден может зайти в интересах профсоюза.

Скорее, Трумка знал, что лучше не давить на Байдена напрямую, поэтому он обратился к человеку из своего ближнего круга, Стиву Ричетти. Хотя Ричетти вряд ли мог похвастаться резюме Уолтера Рейтера, – он провел годы в качестве лоббиста от имени General Motors, Pfizer и Американской ассоциации больниц, – Трумке нравилось, что Ричетти был родом со Среднего Запада. Во время предвыборной кампании Ричетти собрал в Zoom горстку руководителей профсоюзов и дал им номер своего мобильного телефона.

Теперь звонил Трумка. Он хотел, чтобы Белый дом выпустил в эфир вспышку солидарности, чтобы рабочие узнали, что на их стороне сила, даже более могущественная, чем Amazon. То, что он услышал в ответ, заставило его скептически отнестись к тому, что он получит желаемое. Офис советника Белого дома с его корпоративными юристами и техническими возражениями поставил под сомнение законность использования президентом своей власти для влияния на выборы в профсоюзе.

И все же в конце концов Байден решился. Президент снял короткое видео. Учитывая опасения своих адвокатов, он старательно избегал упоминания Amazon. Сидя перед синим фоном, он смотрел в камеру и показывал пальцем. «Я ясно дал понять, когда выдвигал свою кандидатуру, что политика моей администрации будет направлена на поддержку организации профсоюзов и права на ведение коллективных переговоров». Он продолжил: «Позвольте мне быть предельно ясным: не мне решать, должен ли кто-то вступать в профсоюз. Скажу еще яснее: работодатель тоже не должен решать это». Учитывая время, когда было снято видео, и упоминание об организации рабочих в Алабаме, его послание было безошибочным.

И этого оказалось недостаточно. Профсоюз проиграл голосование в Бессемере, и некоторые коллеги Трумки по движению пожалели, что втянули Байдена в обреченную борьбу. Но момент придал Трумке сил.

На протяжении десятилетий труд голодал, но Байден продолжал кормить его повесткой дня. В план спасения Америки он включил значительное повышение минимальной заработной платы, хотя парламентарии Сената вычеркнули это положение из законопроекта. Выступая перед Конгрессом на совместном заседании, он привел доводы в пользу Закона о защите права на организацию, – или, поскольку все современные законы называются аббревиатурой, Закона PRO, – который даст правительству новые полномочия наказывать корпорации, препятствующие деятельности профсоюзов. Но все эти пункты повестки дня были лишь пунктами повестки дня, а не достижениями, и Бессемер показал пределы полномочий поддерживающего президента.

Тем не менее, на закате своей карьеры Трумка чувствовал себя почти в экстазе. Он говорил, что чувствует сдвиги в обществе. Даже потерпев поражение, он чувствовал, что ветер дует ему в спину.

Когда конгрессвумен Александрия Окасио-Кортез, лицо поднимающихся социал-демократических левых, говорила о Джо Байдене, она делала это с нотками презрения. «В любой другой стране мы с Джо Байденом не были бы в одной партии», – однажды сказала она. Берни Сандерс так не считал. Во время праймериз один из его неформальных советников, Зефир Тичаут, опубликовала статью, в которой обвинила Байдена в коррупции. Когда менеджер его кампании Фаиз Шакир упомянул об этой статье, Сандерс взорвался. Против его оппонента была предпринята неприятная атака, и, похоже, с его благословения. Позже в тот же день Байден и Сандерс должны были пересечься за кулисами на форуме кандидатов в Айове. Когда Сандерс увидел Байдена, он направился к нему. «Я прошу прощения за это. Я не так к вам отношусь».

Когда Сандерс вел свою кампанию против Хиллари Клинтон в 2016 году, большая часть демократического истеблишмента отвергла его как чудака или разрушителя партии. Но Сандерс всегда отмечал, что Байден никогда не присоединялся к нападкам. Он чувствовал, что Байден в целом согласен с его представлением об американской экономике. Конечно, Байден не любил называть банкиров или руководителей компаний по имени, как это делал Сандерс. Но на протяжении всех праймериз Сандерс наблюдал за Байденом на митингах рабочих, где они часто следовали друг за другом в программе, и отмечал, что Байден неизменно проявлял сочувствие к тем, кто не имеет высшего образования, – группе, которую он считал самой пренебрегаемой в американской политике.

Когда Сандерс смотрел на Байдена, он видел возможности для симбиоза. Во время переходного периода Шакир начал продвигать идею о том, что его бывший босс должен стать министром труда. Когда он подал эту идею Рону Клейну и Аните Данн, они были на удивление открыты к ней, что могло быть пустым энтузиазмом по поводу идеи, которая никогда не получит распространения. Но когда Байден позвонил и отказал Сандерсу, он сделал это с нежностью. «Чувак, я бы очень хотел поработать с тобой, Берни, в этом качестве. Это было бы просто великолепно», – сказал он ему. Но он сказал ему, что не может позволить себе выдвигать сенаторов в кабинет министров, поскольку в этой палате так мало голосов.

Некоторые члены окружения Сандерса хотели бы, чтобы он продолжал поносить власть, но он решил играть не по правилам. Вместо того чтобы бросаться к микрофону и высказывать свою критику, – а ее у него было предостаточно, – он стал давить на администрацию во время встреч и телефонных звонков. Он сказал своим сотрудникам: «Я собираюсь вести эти бои внутри страны. Мы пойдем и посидим в Белом доме. Мы бросим ему вызов по этому и тому поводу. Но как только он скажет «нет», я хочу сохранить единство». Он добавил: «Это может стать историческим событием, и с моей стороны далеко не так важно, чтобы я спорил на полях».

Сандерс обнаружил, что доверяет не только Байдену, но и Рону Клейну. Сандерс испытывал темпераментную неприязнь к карьерным сотрудникам; он считал их врожденно консервативными, больше озабоченными своей карьерой, чем политическими преобразованиями. Они склонны запутывать, чтобы избежать конфликта, а не говорить прямо. Но он начал общаться с Клейном раз в неделю, и ему понравилось, что глава аппарата Белого дома не танцует чечетку, когда ему нужно сообщить плохие новости. Вместо того чтобы считать Сандерса занудой, Клейн создал впечатление, что ему нравятся их беседы.

Когда Байден начал готовить свой большой пакет социальных расходов, Сандерс в частном порядке убеждал его пойти на большее, расширить Medicare, контролировать цены на рецептурные лекарства. Вместо того чтобы отмахнуться от Сандерса, Байден сказал ему: «Эй, Берни, если ты сможешь добиться этого, если ты сможешь работать с Пелоси и своими друзьями-прогрессистами, чтобы добиться большего, я буду только рад».

После возвращения из Овального кабинета Сандерс говорил своим советникам, особенно тем, кто хотел, чтобы он вернулся к своему старому противнику: это его шанс, который выпадает раз в жизни, чтобы осуществить свои мечты, может быть, не полностью, но в значительной степени. В глубине души они понимали, что, учитывая его возраст, он, скорее всего, будет последним.

Сближение Сандерса и Байдена отчасти стало результатом смены поколений. Многие из сорокалетних помощников, возглавлявших политический аппарат Байдена, выросли, работая на людей, которых Берни Сандерс считал бы своими врагами – таких как министр финансов Ларри Саммерс и Стив Раттнер, финансист, организовавший спасение автопрома при Обаме. Но молодые специалисты покинули администрацию Обамы с ноющим чувством разочарования, которое привело их к идеологической одиссее.

В годы правления Трампа у невластных воркеров появился неофициальный представитель и ведущий теоретик. Он также был главным архитектором внутренней программы Байдена. Хотя Джейк Салливан в итоге стал руководить внешней политикой администрации, во время предвыборной кампании он организовал разработку программы «Построить лучше» – 6 триллионов долларов расходов на расширение системы социальной защиты, борьбу с изменением климата и укрепление американского производства.

Салливан был искренним миннесотцем с аккуратно уложенными на пробор светлыми волосами, который энергично отстаивал перед своими друзьями артистизм Билли Джоэла. Когда он описывал себя как ребенка, которого все ненавидят за то, что он наизусть знает столицы мира, он проявлял ту самокритичность, которая обезоруживала скептиков. Его мать, консультант в государственной средней школе в Миннеаполисе, горела амбициями в отношении своих детей, четверо из которых поступили в Йельский университет. Тони Блинкен нанял одного из них, младшего брата Салливана, Тома, на должность заместителя главы администрации по вопросам политики.

После того как Салливан сыграл главную роль в школьной команде по дебатам, он отправился в долгий поход по институтам: после Йеля – стипендия Родса, затем работа в Верховном суде под началом Стивена Брейера и место в Государственном департаменте. Он был любимцем Хиллари Клинтон, которая постоянно передавала ему портфели все большей важности. Ричард Холбрук однажды назвал его будущим госсекретарем.

Когда Хиллари готовилась баллотироваться в президенты в 2015 году, она попросила Салливана помочь ей разобраться во внутренней политике. За время работы главным дипломатом страны она потеряла связь с теми уголками мира, где не требуется паспорт. Как и любой человек, имеющий газету, Клинтон могла видеть гнев, затаившийся по всей стране. Оккупация Уолл-стрит (слева) последовала за подъемом Чайной партии (справа). Книга Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке» возглавила список бестселлеров New York Times. Клинтон поручил Салливану разобраться в том, какой гнев разжигает растущая политическая удача левых. Это не было академической задачей, поскольку она предполагала, что сенатор Элизабет Уоррен, которая гораздо больше соответствует растущему популистскому течению, станет ее самым опасным соперником на праймериз.

В раздробленном мире Хиллари Клинтон к Салливану с подозрением относились другие высокопоставленные помощники, один из которых пронюхал, что он республиканец Рокфеллера. Будучи выходцем из старого истеблишмента, Салливан, конечно, не был предрасположен к выступлениям против финансов. Однако, как и его босс, Салливан возвращался к внутренней политике после семи лет работы в аппарате национальной безопасности – после Госдепартамента он занимал пост советника вице-президента Байдена по национальной безопасности. Изучая изменившийся ландшафт, он с запозданием начал осознавать всю реальность финансового кризиса и его последствий. Ему казалось, что он не уделял достаточно пристального внимания сейсмическим сдвигам в американской жизни.

За время его отсутствия кризис ввел в обиход один из аналитических терминов. На протяжении десятилетий неолиберализм был частью левого академического жаргона, насмешливым марксистским описанием господствующей экономики. Внезапно эта насмешка стала казаться заслуженной, по крайней мере частично, поскольку в ней содержались важные истины. После падения Берлинской стены западный мир охватила мания рынка. Элита приняла моду на жесткую экономию, лишив страны государственных инвестиций. Пока правительство сидело сложа руки, власть и богатство опасно концентрировались в руках новой олигархии.

Размышляя над этими критическими замечаниями, Салливан обнаружил, что их аргументы гораздо убедительнее, чем он предполагал. И в моменты интроспективного анализа он признался, что чувствует укор от этой критики. Он работал над созданием и сопровождением соглашений о свободной торговле. Однако он начал задумываться о том, не пренебрег ли он тем, что эти соглашения могут означать для Миннесоты. Хотя он не был готов предложить Хиллари Клинтон принять политику Элизабет Уоррен, он продвигался в этом направлении. На доске в своем кабинете во время предвыборной кампании Клинтон он нацарапал слово rents и оставил его там в знак своей растущей враждебности к монополии.

Посвятив значительную часть своей взрослой жизни президентским устремлениям Хиллари Клинтон, он воспринял ее поражение от Дональда Трампа как личный упрек. Возможно, он недостаточно продвигал ее политику и риторику, чтобы соответствовать гневу момента. «У меня есть смирение побежденного», – говорил он. Репортер Washington Post следовал за ним по Йелю, где он преподавал в течение семестра. Когда Салливан ел жирную пиццу со студентами-юристами, он философствовал, почти болезненно.

– Как нам решить этот основной и растущий раскол в нашем обществе, который затрагивает такие вопросы как достоинство, отчуждение и идентичность?.. Как мы вообще можем задать этот вопрос, не превратившись в отстраненную, снисходительную элиту, о которой мы говорим?

Целое поколение молодых демократов с такой же родословной, как у истеблишмента, пребывало в таком же задумчивом настроении с оттенком страха. Их беспокоил не только Трамп. Они беспокоились о том, что станет с Демократической партией. Казалось, что партия раскалывается, как и нация. На съезде Хиллари Клинтон они увидели ярость сторонников Берни Сандерса, – и она была направлена на то крыло партии, которое обеспечило их карьеру.

Их старшие были представителями старого демократического истеблишмента, который делал ставку на борьбу с левыми. Сражаться с Джесси Джексоном или Робертом Райхом считалось свидетельством политической смекалки и интеллекта, поскольку это требовало противостоять порыву чистосердечного сострадания и учитывать непредвиденные последствия социальной политики. Однако Салливан и его коллеги пошли наперекор своим наставникам и попытались культивировать восходящих левых. Одна из близких сотрудниц Салливана в кампании Клинтона, экономист Хизер Боуши, организовала турне примирения. Вместе с Майком Пайлом, который ушел из Белого дома Обамы, чтобы работать в финансовой сфере, она организовала серию ужинов в Вашингтоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско. Молодые представители истеблишмента преломили хлеб с учениками Элизабет Уоррен, представителями профсоюзов и интеллектуалами из левых аналитических центров. На этих обедах истеблишмент обнаружил, что тяготеет к альянсу – или, скорее, к слиянию.

Перед лицом растущего неравенства представители истеблишмента соглашались с левыми гораздо больше, чем могли себе представить их двадцатипятилетние друзья. И большая часть левых, как ни странно, двигалась в направлении истеблишмента. Под руководством Элизабет Уоррен прогрессивные деятели в Вашингтоне стали больше интересоваться властью, а не тем, как бы поворчать ради того, чтобы поворчать. То, что некоторые представители истеблишмента работали в инвестиционных банках, не лишало их права быть союзниками. Фракции, которые раньше с опаской косились друг на друга, научились комфортно сосуществовать.

Когда Салливан собрал свои пересмотренные идеи в эссе, он назвал его «Новые старые демократы». Он прославлял свое скептическое отношение к неолиберализму, отвергая при этом социализм. Учитывая, что он был стариком в представлении молодого человека, неудивительно, что его призыв был окутан ностальгией. Его видение было равносильно воскрешению идей, господствовавших до появления на сцене неолиберализма. Он хотел вернуться к постулатам либерализма послевоенных лет, к государственным инвестициям, агрессивному регулированию и всепроникающему профсоюзному движению. Сам того не сознавая, он создал манифест, который повторял скрытые инстинкты его старого босса Джо Байдена.

Издалека, а иногда и вблизи, Джо Байден не выглядел трибуном нового экономического порядка. За годы работы в Сенате он следовал течениям своей партии и голосовал за реформу системы социального обеспечения и отмену финансового регулирования. Он любил выступать со стебом в профсоюзном зале, где провозглашал себя гордым «человеком профсоюза», но вряд ли был активным участником пикетов. Его верность кредитным компаниям штата Делавэр принесла ему насмешливое прозвище «сенатор от MBNA».

Однако в духовном плане он не вписывался в центристский консенсус. Когда он заявлял, что он «человек профсоюза», он не столько пытался получить голоса избирателей, сколько выражал свою классовую преданность. Дело было не только в его склонности к мускулистым автомобилям и гордой самоидентификации как сына Скрэнтона – или в том, как он хвастался тем, что учился в колледже штата.

В частном порядке Байден выступал против тех, кого он считал праздными богачами, которые извлекают богатство, не создавая рабочих мест. Его возмущало присутствие детей из трастовых фондов, которые появлялись в Вашингтоне в качестве стажеров. Сбор средств был занятием, которое ему не нравилось, и об этом свидетельствуют балансы его избирательной кампании, поскольку оно требовало потворства богачам. Поэтому, даже отдав свой голос за неолиберализм, он обладал темпераментными задатками популиста. А в Белом доме его помощники начали воплощать его инстинкты в политику.

* * *

Почти каждую демократическую администрацию раздирает идеологический раскол. И Брюс Рид присутствовал при большинстве из них. Стипендиат Родса из Айдахо, он был капитаном хоккейной команды Оксфорда в начале восьмидесятых годов, что является обманчивым биографическим фактом. Он долговязый и говорит аккуратными предложениями, обвешанный самоуничижительными колкостями, не способный на зажигательные речи в раздевалке.

Рид достиг совершеннолетия в администрации Клинтона в период расцвета «третьего пути», когда растущая фракция Демократической партии согласилась с тем, что старые ноздри либерализма были мягкотелыми; мудрость и победа, по ее мнению, лежат ближе к центру. Покинув правительство в 2001 году, Рид стал генеральным директором флагманского аналитического центра «третьего пути», Совета демократического лидерства, организации, которую Джесси Джексон незабываемо назвал «демократическим классом досуга».

Когда поползли слухи о том, что Байден может назначить Рида главой Офиса управления и бюджета, организованные левые сговорились помешать этому. Прогрессивные обозреватели указывали на тот факт, что Обама назначил Рида ведущим сотрудником комиссии Симпсона-Боулза по сокращению дефицита. Рид изображался как скупердяй, который будет сжимать кошельки и не даст расцвести системе социальной защиты. Но, несмотря на всю свою ядовитость, левые не следили за карьерой Рида.

Однажды Рид написал для Washington Monthly небольшое юмористическое эссе о том, что столицу страны можно разделить на два племени – хаков и ботаников. Вы были либо политическим животным, либо политическим ботаником. «Хакеры приезжают в Вашингтон, потому что в любом другом месте им было бы скучно до смерти. Вонки приезжают сюда, потому что нигде больше мы не можем наскучить до смерти стольким людям». В своем эссе Рид назвал себя «вонком, работающим среди хаков». Несмотря на то, что он работал в идеологическом центре, он не обладал ревностным темпераментом идеолога. Он гордился своей непредвзятостью и восприимчивостью к фактам.

В отличие от подавляющего большинства своих коллег в администрации Байдена, Рид был тем редким бывшим сотрудником, который не поддался соблазну частного сектора. Покинув Белый дом Обамы, он работал в Common Sense Media, правозащитной группе, которая стремилась защитить детей от хищных элементов индустрии развлечений. Группа только начала обращать свое внимание на зло, причиняемое большими технологиями. Без лишней шумихи Рид помог разработать калифорнийский закон о защите частной жизни, первый в своем роде, что привело его к общению с гигантами Кремниевой долины. Чем больше он видел эти компании вблизи, тем больше беспокоился об их влиянии и намерениях.

Совет демократического лидерства культивировал союз с бизнесом. Но Рид начал читать об истории антимонопольной традиции в Америке, которая восходила к Томасу Джефферсону и послужила основой для Нового курса. Он начал задумываться, не слишком ли далеко страна отошла от этой традиции. В течение десятилетий страна переживала неистовый процесс консолидации практически во всех отраслях. В секторах, где раньше царила конкуренция – авиация, банковское дело, фармацевтика, оборонные заказы, – внезапно стали доминировать несколько компаний-гигантов.

Даже когда Рид консультировал «Здравый смысл», он продолжал путешествовать с Джо Байденом. В самые мрачные дни предвыборной кампании, когда никто не верил, что Байден выиграет номинацию от своей партии, Рид шел рядом с Байденом по обледенелым центральным улицам Айовы. По пути он увидел, как Байден инстинктивно отшатнулся от монополии, причем по-своему. Радикализировать Байдена заставила услышанная им история о том, как франшиза сэндвичей Jimmy John’s требовала от сотрудников, даже от тех, кто намазывал на хлеб холодную нарезку, подписывать соглашения, запрещающие им работать на конкурентов. Для Байдена это был вопиющий пример корпоративного издевательства. Для Рида это был симптом проблемы экономической концентрации. Поскольку за работников конкурировало такое небольшое количество компаний, у них были рычаги влияния на своих сотрудников, возможность заставить их согласиться на абсурдные ограничительные условия.

Сплоченность внутреннего круга Байдена может быть клаустрофобической, но она также позволяет идеям просачиваться через минимальные бюрократические трения. И Рид, и Клейн с энтузиазмом взялись за обуздание растущей власти монополий. Внешний мир ожидал совсем другого. Давние слуги Больших Технологий были разбросаны по всей администрации.

Но весной Байден назначил двух самых важных публичных интеллектуалов возрождающегося антимонопольного движения. В Федеральной торговой комиссии он назначил председателем тридцатидвухлетнего профессора права Колумбийского университета по имени Лина Хан. В свои двадцать с небольшим лет она опубликовала одну из самых читаемых статей в юридическом журнале за все время, в которой разоблачала монополистическую практику Amazon. В Национальный экономический совет Брайан Диз назначил коллегу Хан по Колумбийскому университету Тима Ву. Как и Хан, Ву называл себя современным наследником судьи Верховного суда начала XX века Луиса Брандейса. Ву озаглавил один из своих трактатов «Проклятие величия», позаимствовав название из книги, написанной Брандейсом в 1914 году. Назначение этой пары в администрацию свидетельствует о намерении вернуться к активному разрушению доверия прошлой эпохи.

Всю весну Ву при поддержке Рида работал над созданием исполнительного приказа, воплощающего дух прошлого в XXI веке. К 4 июля у него был готов проект указа, который он представил президенту. В нем под знаменем антимонопольного законодательства были объединены разрозненные политики – всего семьдесят две. Там, где антимонопольное ведомство десятилетиями обитало в правительственном захолустье, указом создавался совет под председательством президента, который должен был регулярно созывать секретарей кабинета и руководителей агентств, чтобы все правительство могло начать думать о развитии конкуренции в тандеме.

Приказ обещал разрушить сильно сконцентрированный рынок слуховых аппаратов, впервые разрешив продавать устройства без рецепта. Он ограничил возможности авиакомпаний взимать с клиентов непомерные сборы. Он защитил фермеров от производителей оборудования, которые делали невозможной доставку сломанного оборудования в независимые ремонтные мастерские. Все это может показаться мелочами, но из них складывается портрет экономики. К тому же он сопровождался главным предписанием: Федеральной торговой комиссии требовалось более энергично следить за соблюдением антимонопольного законодательства. Это грандиозное обещание, и оно пришло без подробных инструкций. Но оно обеспечило Лине Хан поддержку президента, когда она пыталась вдохнуть новую жизнь в старые законы.

Байден называет себя приверженцем исполнительных распоряжений, «человеком первой статьи», существом Сената, который (теоретически) предпочитает, чтобы Конгресс определял курс. Правительство по указке президента его раздражает. Поэтому с ручкой в руках он прочитал проект, который ему предоставил Ву, выискивая в нем фрагменты, которые, по его мнению, выходят за рамки конституции.

Но Рид провел столько лет, работая за плечами Байдена, что знал, как сформировать политику, чтобы избежать его придирок, и как успокоить его тревоги, напомнив Байдену о тех деталях, которые имели для него наибольшее значение. Рид особо выделил положение, запрещающее соглашения о неконкуренции, которыми злоупотребляет компания Jimmy John’s. Конкретные положения приказа, такие как снижение стоимости слуховых аппаратов, затронули политические инстинкты Байдена. Это послужило хорошим поводом для рассказа. Повседневные люди могли отнестись к этому с пониманием.

9 июля Байден подписал приказ, рядом с ним стояла Лина Хан. Байден объяснил его важность, используя огульную абстракцию, которая могла бы легко прозвучать из уст Элизабет Уоррен. «Капитализм без конкуренции – это не капитализм, это эксплуатация», – сказал он. Он также произнес фразу, на которой настоял Рид, – фрагмент риторики, казавшийся эзотерическим, но имевший большое личное и идеологическое значение: «Сорок лет назад мы выбрали неправильный путь, на мой взгляд, следуя ошибочной философии таких людей как Роберт Борк». Это была ссылка на покойного разговорчивого профессора права, чьи аргументы убедили президентов обеих партий почти никогда не применять антимонопольное законодательство.

Произнося эту фразу, Байден не упомянул о своей личной истории с Борком. В 1987 году, когда он был председателем судебного комитета Сената, Байден сорвал выдвижение Роберта Борка в Верховный суд, создав двухпартийную коалицию, чтобы противостоять восхождению правого юриста. Это был определяющий момент в биографии Байдена, когда он начал искупать свою вину после унизительного скандала с плагиатом.

Помешав карьере Борка, он теперь атаковал его наследие. Для его критиков Борк был теоретиком, открывшим эру безудержного капитализма, чьи аргументы оправдывали сокращение роли государства в экономике, позволяя беспрепятственно править крупным корпорациям. Именно эту эпоху Байден объявил готовность завершить.

Лицом к лицу

COVID был изолирующим событием. Так было даже в Белом доме. Во время предвыборной кампании Кейт Бедингфилд и Джен О’Мэлли Диллон были двумя самыми высокопоставленными помощниками – директором по коммуникациям и менеджером кампании. Однако они никогда не испытывали единения в дорожной поездке, когда для укрепления доверия закрывали бар в отеле, делили тарелки с жареной едой и бесконечно ждали в комнатах ожидания.

Когда они наконец поехали вместе, это был пятый месяц правления, первая поездка президента за границу. Ковид нарушил и этот ритуал. Белый дом начал планировать свой первый европейский вояж только в феврале. А из-за позднего начала команда Байдена не смогла обеспечить себе лучшие условия проживания.

Дома, которые они арендовали в Корнуолле (Англия) для встречи «Большой семерки», находились в самом конце тупика. Бедингфилд и О’Мэлли Диллон делили ванную комнату с пятью другими коллегами. Каждое утро они получали горшок каши и пачку растворимого кофе, которые сотрудники делили между собой. Джо и Джилл Байден занимали собственный дом, но их гостиная выходила на общую зеленую территорию. Когда Бедингфилд помогала Байдену готовиться к пресс-конференции, ей приходилось задергивать шторы, чтобы представители СМИ не могли заглянуть в окно.

Эстетические отголоски аскетичных сороковых годов были непреднамеренными, однако тематические резонансы были тщательно спланированы. Байден хотел, чтобы его поездка воздала должное великим институтам, возникшим на руинах Второй мировой войны, и помогла вернуть им то представление о себе, которое они имели до Трампа. После остановки на саммите G7 он отправится в штаб-квартиры Европейского союза и НАТО, а затем встретится на высшем уровне с противником этих союзов Владимиром Путиным.

Независимо от кухни и жилья, Джо Байден представлял себе рай. Готовясь к встрече с мировым лидером, Байден любил проводить совещания со своими советниками. Ему нравилось анализировать своих собеседников – их психологические наклонности, их внутриполитические соображения. О них можно было слагать великолепные истории. За эти годы он хорошо узнал президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана. Имея дело с таким главой государства как Эрдоган, он старался наладить с ним личный контакт, но при этом не забывал и о политике. Работая над сложным вопросом, он говорил ему: «Выйди, проведи пресс-конференцию, покритикуй меня, скажи все, что тебе нужно сказать. А потом возвращайся, и давай покончим с этим».

Будучи мировым лидером с долей неуверенности в себе, Байден остро ощущал ее присутствие в своих коллегах. Он знал, что лидеры чувствительны к воспринимаемым оскорблениям, и осознавал, что может непреднамеренно заставить главу государства почувствовать себя маленьким. Поэтому он дал указание своей пресс-службе говорить как можно меньше перед встречей с Путиным. Он сказал, что не хочет, чтобы Путин почувствовал себя атакованным на публике, как будто он идет в засаду.

Эксперты из Госдепартамента и Совета национальной безопасности спускались к нему на брифинг. Хотя Байдену нравилось излагать свои мысли, он терпеть не мог, когда бюрократы навязывали ему оковы протокола. Иногда ему казалось, что эксперты читают ему лекции, как будто он только что избранный член Палаты представителей. Когда чиновник из Госдепартамента попытался предложить тезисы для пресс-конференции, Байден назвал его «конским хвостом».

Большинство членов пресс-корпуса никогда не ездили с Байденом в зарубежные поездки. Они не привыкли к его ритму. После встречи с Эрдоганом в Брюсселе Байден должен был пообщаться с репортерами. Но представители СМИ часами сидели в ожидании с раскрытыми блокнотами, рассуждая о множестве причин задержки – инцидент со здоровьем, кризис. На самом же деле он сидел в зале заседаний в штаб-квартире НАТО, пересказывая свою сессию Тони Блинкену и Ллойду Остину, получая чертовское удовольствие от того, что является лидером свободного мира.

Джо Байден на встрече с президентом Палестины Махмудом Аббасом

* * *

Еще в самом начале своей администрации Байден вынашивал идею добавить встречу на высшем уровне с Путиным к своему европейскому путешествию. Когда помощники тестировали эту идею вместе с Байденом, он выслушал их возражения: «Разве встреча на высшем уровне не послужит лишь укреплению глобального авторитета Путина?» Байден ответил: «Где вы были? Это не Ким Чен Ын. Это президент ядерной державы, постоянный член Совета Безопасности ООН».

Когда в апреле Байден позвонил Путину, чтобы передать приглашение, российскому лидеру можно было простить замешательство. Байден только что назвал его «убийцей» в интервью ABC News. Путин неизбежно пожаловался на это описание, но Байден сказал ему, что не собирался нападать на него. Он просто пытался честно ответить на вопрос, который задал ему репортер.

Рассказав о новом наборе санкций, которые он намерен ввести против России, Байден сказал ему: «Нам следует встретиться лицом к лицу; нам предстоит многое сделать». Он предложил провести саммит в Женеве. Байден хорошо обдумал предложенную обстановку. Он не хотел ютиться в кулуарах встречи с другими мировыми лидерами. Встретившись с Путиным один на один в одном из пунктов своего маршрута, он попытался сказать российскому лидеру: «Я понимаю, что вы – большой человек в университетском городке».

Хотя Путин и не согласился сразу же, он не стал пренебрегать этой идеей. Через месяц встреча была назначена в Женеве.

На первых остановках своей европейской поездки Байден оказался в теплом свете исторических союзников, которые жаждали ощутить вкус старого доброго трансатлантизма. Формат G7 его устраивал. В интимной обстановке он мог вести свободную беседу, допускавшую веселые отступления. И это принесло свои плоды. Европейцы подписались под заявлениями о более жесткой линии в отношении Китая, несмотря на первоначальное нежелание. Даже Эммануэль Макрон приостановил свои голлистские инстинкты и заявил: «Америка вернулась».

Однако в Женеве царила совершенно иная обстановка. Когда самолет Air Force One приземлился, сотрудникам было велено оставить свои личные устройства в самолете. Помощники держали шторы в своих гостиничных номерах закрытыми.

Местом встречи стал особняк XVIII века, Вилла ла Гранж на берегу Женевского озера, спрятанная в городском парке. Чтобы получить это место, швейцарцам пришлось убедить одну пару перенести свою свадьбу в другое место, пожертвовать своим особым днем ради глобальной стабильности.

С началом встречи лидеры позировали для обязательной фотосессии вместе с Тони Блинкеном и министром иностранных дел России Сергеем Лавровым. Они сидели в библиотеке в окружении томов в кожаных переплетах, их разделял глобус, как бы напоминая о временах, когда мир был поделен на сферы влияния. Путин позировал с недовольной сутулостью, которую он приберегает для подобных случаев, чтобы отвлечь внимание от собственного маленького роста. Однажды Байден описал другу эту позу как позу «засранного школьника».

Когда пресса покинула зал, язык тела Путина изменился. Он внезапно стал казаться менее сдержанным. Российская пресса на протяжении нескольких месяцев изображала Байдена хрупким стариком, и Путин это понял. Но когда он поприветствовал Байдена, то, казалось, был ошеломлен его внешним видом. «Вы хорошо выглядите», – воскликнул он. Это было замечание, которое он постоянно повторял. Когда Путин позвонил Ангеле Меркель, чтобы подвести итоги встречи, он сказал ей: «Президент Байден очень хорошо выглядит».

Байден хотел обезоружить Путина своей прямотой, которая иногда переходила в игривое подтрунивание. Он хотел сказать, что у Америки есть более важные приоритеты, чем конфликт с Россией. Его администрация слишком занята инвестициями в собственное будущее и возрождением своих альянсов.

Если Путин ожидал от Байдена жесткой аргументации в пользу того, как Россия должна сотрудничать с США, чтобы сдержать Китай, то Байден удивил его своей сдержанностью. «У нас есть протяженная граница с Канадой и Мексикой, где есть свои проблемы. У вас тысячи миль с Китаем. Я бы не хотел оказаться на вашем месте».

Их экскурсия по горизонту остановилась на Афганистане. Путин спросил: «Почему вы покинули Афганистан?»

– Почему вы ушли? – огрызнулся Байден, имея в виду уход Советского Союза из страны в 1989 году после десяти лет оккупации.

Байден рассказал ему историю о том, как в 2009 году он посетил Афганистан вместе с Джоном Керри и Чаком Хейгелом. Поскольку Керри хотел посетить место, где Усама бен Ладен ускользнул от американских войск в Гималаях, троица отправилась в горы на вертолете. Из-за снежной бури им пришлось приземлиться на скалистом выступе. Когда они стояли и осматривали долину, Байден заметил вдалеке талибов. Снайпер, сопровождавший группу, достал свою винтовку, но Байден начал судорожно махать руками, чтобы он убрал ее. «Я просто хотел оценить расстояние», – сказал ему снайпер.

Байден рассказал эту историю Путину, намереваясь указать на то, что Афганистан – это разросшаяся страна, которая не может эффективно управляться центральной властью. Или, как он сказал Путину, это «кладбище империй».

Но Путин зациклился на присутствии снайпера. Российский президент имитировал, что достает свою винтовку. «Я бы убил их всех», – сказал он.

Байден полагал, что подшучивание над Путиным поможет создать необходимое чувство непринужденности, но ему также нужно было предупредить его, чтобы он не переходил определенные границы. Байдену нужно было дать Путину понять, что он решительно ответит на дальнейшие атаки вымогателей на критически важные объекты инфраструктуры США.

– Поставьте себя на мое место. Я имею в виду атаки на нашу инфраструктуру. Представьте, если бы что-то случилось с вашей нефтяной инфраструктурой…

Он позволил этой мысли повиснуть в воздухе.

Когда Байден пересказывал разговор со своими помощниками, он считал, что выступил хорошо, но при этом не питал иллюзий по поводу того, чего он добился. «Это будет трудно», – сказал он. Не торопясь с выводами о будущем отношений, он сказал Салливану, что хотел бы потратить время на осмысление встречи.

Тем не менее, ему не удавалось скрыть свое воодушевление. В самолете после нескольких дней бесконечных встреч ему хотелось продолжать говорить. Тони Блинкен, который лучше других понимал, каково это – быть подверженным самолетным монологам Байдена, однажды сказал: «Если бы я не засыпал перед ним, я бы никогда не заснул». Байден бороздил борт Air Force One в поисках помощников, которых он мог бы поразить своими рассказами.

День независимости

Словно нация выходила из мрачной зимы. Статья в журнале The Atlantic предсказывала, что грядущее лето станет версией «ревущих двадцатых» XXI века, взрывом сдерживаемой радости, когда люди вырвутся из карантина. Американская молодежь будет веселиться от души. Экономика заработает на полную катушку, когда вновь откроются рестораны и возобновятся путешествия.

Вакцинированные начали волноваться. Им сказали, что через две недели после второй прививки их иммунная система будет надежно защищать от вируса, и они хотели поскорее скинуть свои маски.

Когда глава Центра по контролю и профилактике заболеваний Рошель Валенски 11 мая давала показания в Сенате, ее собеседники обрушились на нее с критикой за то, что она продолжает рекомендовать ношение масок, несмотря на все доказательства безупречной работы вакцин. Сьюзан Коллинз воскликнула своим самым разочарованным голосом: «Раньше я считала ЦКЗ золотым стандартом. Теперь это не так».

Валенски, знаменитый специалист по инфекционным заболеваниям, согласилась на одну из самых трудных работ в Америке. Она унаследовала агентство, которое носило глубокие психологические шрамы. Его измученные сотрудники страдали от многолетнего неуважения. Последний руководитель CDC, назначенный Трампом Роберт Редфилд, не смог должным образом защитить свое агентство от критиков. Все это требовало исправления, пока избитое агентство боролось с пандемией.

Все члены администрации находили Валенски лично привлекательной. Они считали ее умной, точной и глубоко преданной своему делу. Но они также оценили тот факт, что она обладала лишь ограниченными управленческими способностями и еще меньшим политическим опытом. Энтони Фаучи пролоббировал ее кандидатуру на эту должность, и она была вынуждена возглавить подразделение Массачусетской больницы общего профиля. Но она никогда раньше не руководила разросшейся бюрократической структурой, и в первые месяцы работы администрации ей мешал тот факт, что она в основном общалась с сотрудниками через Zoom.

Валенски не нравилось, что вашингтонские оперативники с удовольствием рассказывают прессе о закрытых дебатах. Это заставляло ее обороняться в течение дня, крепко сжимать информацию, опасаясь, что ее сотрудники могут разболтать ее.

Даже впитывая гнев Конгресса, она не намекала на возможность изменения политики. Даже в Белом доме не догадывались о ее скорой перемене мнения. Но на следующий день после своих показаний она сообщила министру здравоохранения и социальных служб Ксавьеру Бекерре, что Центр контроля заболеваний выпустит новые рекомендации, согласно которым вакцинированным больше не нужно носить маски в магазинах и общественных местах. Об этом было объявлено на следующий день.

Она планировала провести масштабные изменения в политике, которые должны были изменить поведение в каждом продуктовом магазине и спортзале, не посоветовавшись, похоже, ни с кем за пределами ЦКЗ. Когда чиновники из HHS начали вникать в ее план, они не могли отменить его, чтобы не попрать ее независимость и не подражать грехам администрации Трампа.

У них было несколько часов, чтобы помочь ей подготовить объявление. Просматривая ее выступление, они споткнулись на одной фразе, которую она включила в текст. В то время как она говорила, что вакцинированные могут снять маски, она хотела предупредить: «Не выбрасывайте их пока. Храните их в ящике». Они убедили ее, что эта фраза только запутает аудиторию. Даже пытаясь упростить ее послание, они понимали, что внезапность изменений и ограниченное время, которое у администрации было на подготовку к их внедрению, заставят нацию вращаться.

* * *

Кейт Бедингфилд, директор по коммуникациям Белого дома, узнала о рекомендации Валенски за несколько часов до ее оглашения, когда слушала конференц-связь по дороге на работу. Прогуливаясь по Шестнадцатой улице с вкладными наушниками, она пробормотала про себя что-то шокирующее, а затем начала наслаждаться новостями.

После того как она пришла на работу, оперативная группа Белого дома разослала электронное письмо, в котором сообщалось, что сотрудникам больше не нужно носить маски в здании. Бедингфилд вышла из своего кабинета, сорвала маску с лица и промурлыкала: «Та-да». Она прошла по коридору в кабинет Рона Клейна и пошутила: «Если бы я знала, что это произойдет, я бы сегодня накрасилась».

То, что объявление было сделано без предупреждения, было похоже на подарок. В течение нескольких месяцев Бедингфилд вместе с президентом готовил осторожные ответы на вопросы о том, когда жизнь может вернуться в нормальное русло. Он избегал любых оговорок, которые могли бы дать ложную надежду. Но тут в одно мгновение показалось, что нормальная жизнь возвращается спонтанно. В Розовом саду она стояла вместе со своими коллегами и наблюдала за тем, как президент произносит быстро составленные речи, приветствуя решение ЦКЗ. Она видела, как Джефф Зиентс сияет беспрепятственной улыбкой.

Но эта улыбка была по сути маской. Зиентс испытывал тихие опасения. Он ожидал, что наука – и верность ей администрации – заставит принимать неудобные решения и потребует новых ограничений. Но он не ожидал, что ученые склонятся в другую сторону, что они так быстро отменят ограничения.

В уединении офиса Зиентс и Энди Славитт жаловались, что Валенски поставила Белый дом в сложное положение. Для начала, как они собирались сообщить о ее решении? А как же невакцинированные? Не услышат ли они ее указания и не решат ли, что у них нет причин, чтобы носить маски? А как быть с детьми, которые не имеют права на вакцину? Это могло показаться освобождением, но имело признаки кошмара общественного здравоохранения.

Хотя решение об отмене ношения масок принимал не Зиентс, он взял на себя вину за это. Во время еженедельного телефонного разговора с губернаторами он оказался в центре двухпартийной травли. Убедив наконец своих граждан носить маски, губернаторы жаловались, что администрация их подрывает. Вакцинация когда-то считалась билетом к свободе от масок. Но если все воспользовались новыми правилами, чтобы снять маску, то Валенски нечаянно лишил прививки самого мощного стимула.

* * *

Тем не менее, цифры выглядели неплохо, и в июне Дэвид Кесслер на какое-то время позволил себе погрузиться в состояние оптимизма. Число новых случаев заболевания COVID упало ниже 10 000 в день. Это было захватывающее падение. Чтобы отпраздновать этот прогресс и приписать себе немного заслуг, Белый дом запланировал на 4 июля мероприятие на Южной лужайке, где устроит барбекю и провозгласит независимость нации от тирании вируса. Это была не идея Кесслера, но он мог понять ее дух.

Затем, после краткого приступа хорошего настроения, Кесслер вернулся к мрачным мыслям и вспомнил, что новый дельта-вариант COVID пронесся по Индии со скоростью и смертоносностью, превосходящими все, что наблюдалось во время пандемии. За один день, 7 мая, Delta заразила 414 188 индийцев. Дельта начала опустошать районы американского Юга, вызывая опасения, что волна заражения превзойдет все ужасы предыдущего года.

Наблюдая за тем, как к концу июня количество случаев заболевания начинает расти, Кесслер позвонил Вивеку Мерти, своему старому студенту, чтобы узнать, не удастся ли им убедить Белый дом сбавить обороты в связи с празднованием Четвертого июля. Меньше всего стране было нужно чувство самоуспокоенности, ложное ощущение, что вирус остался в прошлом.

Мерти передал их общие опасения в Белый дом. Хотя помощники не были готовы отказаться от празднования, они согласились смягчить риторику в речи президента 4 июля, вырезать из нее некоторые формулировки, которые могли бы показаться преждевременным объявлением победы, и дополнить речь пунктами, призывающими невакцинированных обратиться за вакцинацией.

Тем не менее, в духе вечеринки в честь победы, с волейбольной сеткой на лужайке и надувным домиком, установленным в тени портика, Байден не смог удержаться от легкой кричалки. «Мы выходим из тьмы», – сказал он. Это была та самая ложная надежда, которой, по словам Байдена, он упорно сопротивлялся.

Только 67 процентов американцев получили первую дозу вакцины, не достигнув цели, которую президент публично поставил перед своей администрацией. Это не было впечатляющим провалом, просто предзнаменованием того, как трудно будет победить нерешительность в отношении вакцин. Возможно, «дельта-всплеск» только начинался, но его начало было очевидным. Наблюдая за тем, как заполняются кабинеты неотложной помощи в таких местах как Миссури и Алабама, Кесслер подумал: «Я подписался на борьбу с одной пандемией, а не с двумя».

Дорога к двухпартийности

Всем сердцем Байден верил в Евангелие единства. В Овальном кабинете, в присутствии делегации сенаторов-республиканцев, он хотел воплотить в жизнь свои высокодуховные проповеди. Но Роджер Уикер из Миссисипи, главный республиканец в Комитете по торговле, мешал ему.

Быстрое принятие Американского плана спасения укрепило веру Байдена в собственные законодательные способности. Он сказал помощникам, что условия, вероятно, никогда не будут настолько благоприятными, чтобы заключить сделку с республиканцами. 13 мая он привез Уикера и его коллег-республиканцев, группу старших сенаторов, прибывших с благословения Митча Макконнелла, в Белый дом, чтобы обсудить перспективы двухпартийного законопроекта о расходах на то, что Белый дом назвал «жесткой» инфраструктурой – дороги, мосты, транзит и электрические сети, о которых политики всегда заявляют, что хотят их обеспечить.

По мнению Байдена, условия сделки были очевидны. Но он также сказал помощникам, что не уверен, что кто-то в современной Республиканской партии осознает свои собственные политические интересы.

Прежде чем эти переговоры начнутся, Уикер, впервые попавший в Конгресс в качестве члена революционной авангардистской команды Ньюта Гингрича, хотел внести полную ясность в одну вещь. Снижение налогов для богатых, которое Дональд Трамп подписал в 2017 году, было священным. «Мое коронное достижение за тридцать лет в Сенате Соединенных Штатов, – сказал Викер, и его голос надломился. Это у меня не отнимут».

Но Викер на этом не остановился. Он пустился в пространные объяснения того, как сокращение налогов Трампом способствовало беспрецедентному росту, который был прерван безвременным появлением COVID. Джине Раймондо и Питу Баттигигу, секретарям кабинета министров, наблюдавшим за дискуссией с периферии, это не показалось вступительным предложением на переговорах – скорее, политической речью, произнесенной перед плененной аудиторией. Пара изо всех сил старалась вежливо держать свое раздражение при себе.

Камала Харрис, однако, не захотела оставить аргументы Уикера без опровержения.

– Нет, сенатор, – ответила она, – в 2019 году дела в экономике шли не очень хорошо. У нас был эпический уровень неравенства. Этого было недостаточно.

Когда секретари кабинета наблюдали за происходящим, им хотелось не только погрозить кулаком, но и прикрыть глаза. Зал повернулся к Байдену. Как бы ни был ему неприятен монолог Уикера, он гордился своей способностью достигать состояния отрешенности во время перепалок с республиканцами.

– Я вас понял, – сказал он Уикеру. – Мы не можем найти общий язык. Давайте вернемся к работе.

После того как республиканцы покинули комнату, секретари кабинета и помощники продолжали перечислять причины, по которым им никогда не удастся убедить конкретных сенаторов пойти на сделку. Но президент отмахивался от возражений. Некоторые из этих республиканцев были его старыми коллегами. «Хорошие ребята», – назвал он их. Более того, он сказал: «Не будьте пренебрежительными. Не будьте неуважительны. Вам может быть больно. Важно попытаться».

* * *

Президент постоянно общался с республиканцами. После принятия Американского плана спасения, когда двухпартийные переговоры по этому законопроекту быстро сошли на нет, возникли обиды, которые нужно было успокоить. Республиканцы, пришедшие в Белый дом в духе компромисса, негодовали, что администрация просто затащила их в Овальный кабинет в качестве рекламного трюка. Но, что примечательно, они в основном направляли вину на Рона Клейна, считая его прогрессивным кукловодом президента, а не на Байдена.

Не предупредив ее заранее, Байден набрал номер Сьюзен Коллинз в воскресенье во время Суперкубка. Повестки дня не было, но он не хотел, чтобы она чувствовала себя обделенной вниманием, даже если она, возможно, испытывает чувство разочарования.

В ходе разговора Байден пришел к выводу, что фракция GOP готова заключить сделку по инфраструктуре. Трамп бесконечно обещал инвестировать в инфраструктуру, но так и не сделал этого. Но, так громко озвучив эту идею, Трамп обеспечил республиканцам определенное прикрытие для продвижения вперед с помощью Байдена.

Возможность заключения сделки помогла прояснить грандиозную стратегию Байдена. Он хотел предложить потратить около 6 триллионов долларов на свою программу Build Back Better, которая включала инфраструктуру, финансирование борьбы с изменением климата и расширение системы социальной защиты. Байден знал, что ему никогда не удастся принять столь масштабный законопроект, особенно после того, как он подписал законопроект на 1,9 триллиона долларов. Оптика требовала, чтобы он разделил свою программу на два менее пугающих куска.

В повестке дня была очевидная разделительная линия, которая позволила администрации сократить ее вдвое. Анита Данн дала отдельным частям простые, декларативные названия. Инвестиции в инфраструктуру – электромобили, широкополосную связь, порты и транзит – она назвала планом «Рабочие места». Социальные расходы она назвала «Планом семьи». Поскольку «План семьи» должен был пройти по партийной линии через процесс примирения, администрация впихнула в этот законопроект свою программу борьбы с изменением климата. Хотя на самом деле она не соответствовала действительности, администрация понимала, что шансов на достижение двухпартийного соглашения по этим положениям нет.

Байдену нравилось восхвалять тонкое искусство последовательности. И у него не было сомнений в том, что план по созданию рабочих мест будет на первом месте. Хотя влиятельные демократы на холме утверждали, что перспективы заключения соглашения с республиканцами по инфраструктуре туманны, Байден с этим не соглашался – по крайней мере, ему нужно было попытаться. Джо Манчин дал понять, что не будет голосовать за еще один масштабный законопроект о социальных расходах, принятый с помощью примирения, без того, чтобы Байден добился принятия двухпартийного законодательства.

Прогрессистам не понравилась эта стратегия. Вступление в затяжные переговоры с республиканцами по поводу ремонта мостов и дорог пугало их. Это отнимало у Байдена политический капитал, занимало все больше дней в календаре и не позволяло ему перейти к программе, заложенной в его «Плане семьи», – к тому, чего они действительно хотели.

Инфраструктура, возможно, не вызывала восторга у левых, но она вызывала восторг у Байдена. Когда он был помощником Обамы, его разочаровал пакет мер по стимулированию экономики, принятый в 2009 году. Ему не хватало размаха и величия. На этот раз Байден мог восстановить свою любимую компанию Amtrak. Будучи самопровозглашенным автолюбителем, он мог бы ускорить переход на электромобили. Подобно тому, как Новый курс электрифицировал сельскую Америку, этот законопроект обеспечит широкополосной связью отдаленные районы страны, где нет доступа к Интернету. Инфраструктура – это правительство, которое люди могут увидеть, потрогать и ощутить. Хотя левые могут не считать его идеологически привлекательным, он поможет удержать Соединенные Штаты в экономической гонке с Китаем.

Но в Белом доме понимали, что последовательность действий потребует небольшой хитрости. Если бы администрация сначала реализовала план по созданию рабочих мест, прогрессисты забеспокоились бы, что их соображения впихнут в законопроект второго сорта. Поэтому администрация решила дополнить свой законопроект об инфраструктуре пакетом, предусматривающим выделение 400 миллиардов долларов на уход за престарелыми – положением, которое поддерживали профсоюзы и любила Нэнси Пелоси.

Тем не менее, чтобы прогрессисты смогли осуществить свои мечты, им пришлось терпеливо ждать, пока Байден доживет до конца своего этапа двухпартийных экспериментов.

Когда Джо Байден начинал свои переговоры, он держал Пита Баттигига рядом с собой. По словам Байдена, молодой министр транспорта напоминал ему его покойного сына Бо. И это было его ученичество в заключении сделок.

Официально санкционированные переговоры с республиканцами вела сенатор от Западной Вирджинии Шелли Мур Капито, которая лично нравилась Байдену. Но он также знал, что она находится в сложном положении. Ее желание заключить сделку было гораздо сильнее, чем аппетит Митча Макконнелла, и она в частном порядке сигнализировала об этом Белому дому.

В течение нескольких недель Капито приходила с предложениями, указывая, сколько ее партия готова потратить на инфраструктуру. Белый дом отвечал контрпредложениями. Во время перепалки с республиканцами Байден сократил Американский план создания рабочих мест до части первоначального предложения, согласившись снизить его стоимость на 1 триллион долларов. Его раздражало, что республиканцы практически не сдвинулись с места. Они согласились увеличить свое предложение на 150 миллиардов долларов, но этого даже близко не было достаточно.

Что Баттиджиг ценил в Байдене, так это его умение распознавать шаблоны, что позволяло ему мгновенно выносить суждение о каждой цифре, которая попадала к нему на стол. Он мгновенно определял, есть ли в предложении перспективы, и когда оно заходит в тупик. И в начале июня Байден позвонил Капито и сказал ей, что им пора двигаться дальше. Байдену было важно, чтобы Капито ушла с теплыми чувствами. Он знал, что ее мнение о нем может повлиять на следующий этап переговоров. Первый раунд переговоров в конечном итоге был спектаклем. Он хотел убедить аудиторию умеренных республиканцев Сената в том, что на самом деле является добросовестным партнером.

Переговоры с Капито сорвались как раз в тот момент, когда Байден уехал в Европу на восемь дней. В прессе крах переговоров был воспринят как зловещий знак, прелюдия к тому, что Байден переключит свое внимание на законопроект о примирении. Но Луиза Террелл, главный лоббист Белого дома, оставалась на связи с группой умеренных в Сенате – клубом внутри клуба, который жаждал заявить о себе. На странном языке Конгресса они представляли собой «банду»: пять республиканцев, пять демократов. Многие из них работали вместе в последние дни президентства Трампа, чтобы принять двухпартийный законопроект о помощи COVID, который подтвердил их теорию дела. Оказавшись в центре, они представляли баланс сил в Сенате. По их оценке, не было причин, по которым они не могли бы управлять этим местом.

Роб Портман, сенатор-республиканец из Огайо, собрал эту группу в надежде закончить начатое Капито дело. В некотором смысле Портман разыгрывал личную психодраму. Он должен был быть архетипическим республиканцем «Никогда не Трамп». Во время администрации Буша он занимал пост торгового представителя США, искренне верил в глобализацию, а затем возглавил Управление по управлению и бюджету. Однако он был еще и политиком. Он был политиком и поддерживал Трампа, какими бы ни были его личные опасения. Но он ясно видел, что его партия отдаляется от него. В январе он объявил, что не будет выдвигать свою кандидатуру на переизбрание. Заключение двухпартийной сделки по инфраструктуре обеспечило бы ему и наследие, и избавление от угрызений совести – в конце концов, он противостоял антидемократическим силам в своей партии.

В качестве основного партнера по переговорам с другой стороны прохода Портман выбрал Кирстен Синема из Аризоны. Даже среди небольшой группы умеренных демократов в банде было ощущение, что Портман обманул их своим выбором. Синема может быть щедро названа меркантильной. Когда она впервые баллотировалась в Сенат в Аризоне в 2018 году, ее обвинили в том, что она преувеличивает свою биографию из бедности ради драматического эффекта. За короткое время она прошла путь от активистки, связанной с Партией зеленых, до политика, которого преследуют активисты. Да, она нарушала негласные сарториальные правила чопорной палаты, выбирая авантюрные модели одежды. Но она также усердно собирала деньги с бизнес-интересов, и ее избирательный список отражал этот союз.

Портман и Синема – коллеги-умеренные, но совершенно разные существа. Портман провел годы, составляя бюджеты и ведя переговоры с иностранными правительствами от имени Соединенных Штатов. Он зацикливался на деталях. Его коллеги жаловались на то, как крепко он держит кошелек. Если Портман путешествовал с небольшой армией экспертов, – обычно он брал с собой на переговоры целую военную комнату, – то Синема появлялась в его офисе только со своим начальником штаба. Это была асимметричная война, и демократы это знали.

Когда в переговорах участвовала большая группа умеренных, они, как правило, проводили вечер в укромном кабинете Портмана в Капитолии. Марк Уорнер, демократ от штата Вирджиния, любитель энофилов, поставлял бутылки, которыми смазывались дискуссии. (Митт Ромни отказался от участия по религиозным соображениям; Билл Кэссиди, республиканец из Луизианы, не притронулся к напитку; все остальные пили.) После того как Байден отправил Стива Ричетти присоединиться к дискуссиям, он ходил по комнате и наливал, как будто был сомелье Сената.

После провала переговоров с Капито банда больше не могла замалчивать информацию о своих переговорах. СМИ стали следить за ее собраниями. Даже когда сенаторы пытались тайно протащить Ричетти и Террелла в Капитолий, репортеры, как правило, узнавали о встречах. Сенаторы заранее договаривались, что никто не будет вступать в разговор на выходе. Однако Джо Манчин и Джон Тестер неизменно направлялись прямо к толпе журналистов и излагали свою точку зрения на происходящее. Банда хотела провести переговоры в тишине, чтобы оградить себя от давления извне, – условия, необходимые для жестких уступок, – и желание уединиться не выдержало сенаторского эго.

В соответствии с великой вашингтонской традицией, банда объявила о сделке до того, как она была заключена. Вернее, она согласовала общие контуры соглашения. У нее был ценник, коллективное представление о том, сколько нужно потратить, и как это будет оплачено. Большая часть тяжелой работы была проделана в ходе переговоров с Капито, обеспечивших скелетную структуру, с которой могли работать умеренные. Теперь оставалось только обговорить детали, и эти детали легко могли оказаться теми мелями, о которые разбилось бы все соглашение. Тем не менее, наличие каркаса – это уже повод для радости.

24 июня группа отправилась в Белый дом, чтобы встретиться с президентом. И он принял их в эйфорическом настроении. После окончания встречи он подвел их к микрофонам на подъездной дорожке к Белому дому и прокричал свое одобрение: «Ни одна из сторон не получила в этой сделке всего, чего хотела; вот что значит идти на компромисс».

Почти пять месяцев прежний Джо Байден с распущенными губами и чрезмерной верой в собственные импровизационные таланты почти не появлялся на президентской сцене. Груз президентства был похож на запоздалый имплант суперэго в его психике. Но когда перспективы двухпартийной победы оказались в пределах досягаемости, он сорвался.

Тревожные демократы опасались, что Байден отпразднует свое двухпартийное достижение, а затем не станет строго придерживаться своего «Плана семьи». Выступая в Восточном зале, он хотел развеять эти опасения. Его целью было объяснить прогрессистам, что законопроекты являются частью последовательной законодательной стратегии.

Байдену нужен был двухпартийный законопроект, чтобы умеренные в его собственной партии могли похвастаться достижением. С их законопроектом об инфраструктуре у умеренных был шанс показать, что Сенат работает, и его традиции не нуждаются в том, чтобы их разнесли в пух и прах прогрессивные якобинцы. Сделав свое центристское дело, умеренные демократы окажут ответную услугу и присоединятся к голосованию по партийной линии в поддержку президентского законопроекта о примирении.

Тем временем прогрессистов нужно было убедить в том, что законопроект об инфраструктуре, не решающий климатический кризис и не борющийся с социальным неравенством, – это еще не конец законодательной программы Байдена. Даже Нэнси Пелоси поверила в эту критику. Она сказала президенту, что законопроект об инфраструктуре сам по себе не является достойным достижением, на что он огрызнулся: «Он делает отличные зеленые вещи». Она сказала ему, что ее сторонники проголосуют за инфраструктурный законопроект только в том случае, если будут уверены, что это гарантирует принятие более крупного законопроекта о социальных расходах.

Законопроекты были соединены в одно целое. Это знали все, даже республиканцы, только что посетившие Овальный кабинет. Но в своем стремлении успокоить Байден зашел дальше, чем намеревался. Через час после появления в подъезде Белого дома вместе с умеренными он заявил репортерам: «Если это единственное, что достанется мне, я не подпишу его».

Как только угроза прозвучала из уст Байдена, республиканские члены банды пришли в состояние коллективного бешенства. Их подталкивали коллеги. Линдси Грэм заявил, что Байден выставил республиканцев «чертовыми идиотами».

Марк Уорнер гостил у друзей на острове в штате Мэн, где плохо ловит сотовая связь. Он нашел холм, где было достаточно хорошее покрытие, чтобы начать ликвидацию последствий. Джон Тестер работал на своей ферме в Монтане, но отлучился, чтобы собраться с остальными членами банды на звонок. Группа провела полтора часа, обсуждая Байдена.

Когда Уорнер передал жалобы, в этом не было необходимости. Белый дом понял, что нужно извиниться сдержанно. Байден позвонил Портману и пошел на попятную, а затем выступил с публичным опровержением: «Мои комментарии также создали впечатление, что я угрожаю наложить вето на тот самый план, с которым я только что согласился, что, конечно, не входило в мои намерения».

Белый дом был благодарен Портману за то, что он отмахнулся от этого ляпа и спас сделку. Однако эта оплошность принесла и непредвиденную пользу. Она помогла унять беспокойство левых, которые полагали, что Байден совершил так называемый «ляп Кинсли», в честь журналиста Майкла Кинсли, который ввел этот термин. Он не лгал и не путался в словах, а просто открыл правду, которую не собирался признавать.

Рамочная программа – это именно она. Двухпартийная группа сплотилась вокруг концепции, но детали – это самая сложная часть переговоров, и все вдруг снова стало казаться непрочным. Поскольку республиканцы меньше теряли от того, что сделка развалится, они могли позволить себе сильнее добиваться желаемого. Митт Ромни не хотел инвестировать в массовый транспорт. Он сосредоточился на сокращении расходов на автобусы и метро. Даже когда группа пришла к консенсусу по поводу финансирования транзита, и вопрос казался решенным, Ромни не отступал. Он был непримиримым противником.

Чтобы сгладить детали и не дать Ромни захватить процесс, группа решила сократить число участников. Вместо того, чтобы вести переговоры в формате группы, она согласилась позволить Синеме и Портману доработать законопроект от имени группы. Но каждый раз, когда демократы отправляли Синему в комнату с Портманом, они опасались, что она сдастся. Они призывали ее держаться твердо. Каждый раз, когда она выходила, из законопроекта выпадали пункты повестки дня демократов. Портман не делил разницу. Он навязывал свою волю. Демократы согласились, что им нужен Стив Ричетти, чтобы взять на себя роль основного переговорщика и довести мучительный торг до милосердного конца.

Когда процесс начался, возник вопрос: хватит ли у десяти республиканцев смелости присоединиться к своим коллегам-демократам и преодолеть филибастер? В конце концов, пять республиканцев, которые вели переговоры о сделке, были пятью самыми умеренными в палате. Кто из республиканцев обеспечит следующие пять голосов?

Дональд Трамп почувствовал, что Ричетти можно использовать в своих интересах. Twitter и Facebook удалили его со своих платформ, но он по-прежнему выпускал пресс-релизы и звонил на правые телешоу. Несмотря на то, что законопроект никак не повлиял на сокращение его налогов, и даже на то, что он утверждал, что хочет расходов на инфраструктуру, он осудил республиканцев, входящих в эту банду: «Кто такие эти республиканцы, которые так стараются дать радикальным левым демократам большую и красивую победу в области инфраструктуры? Республиканские избиратели никогда не забудут их имена, как и народ нашей страны!»

Обычно подобная риторика приводит республиканцев в ужас и заставляет их подчиниться. Но аргументы Трампа были настолько откровенно лицемерными, а приходские причины для поддержки расходов на разрушающиеся мосты настолько убедительными, что его партия пережила редкий момент независимости. В конце концов Митч Макконнелл, обструкционист до мозга костей, не смог устоять перед возможностью отремонтировать древний, разрушающийся мост, соединяющий пассажиров в Кентукки с экономическими возможностями Цинциннати. Он объявил, что поддержит законопроект, и восемнадцать республиканцев последовали его примеру, обеспечив Байдену его второй законодательный триумф.

Джо Байден на встрече с Владимиром Путиным

Все это Джо Байден превозносил как доказательство того, что демократия все еще работает. Нация все еще способна прийти к консенсусу, выполнить основную работу по заделыванию выбоин, предотвращению обрушения мостов и обеспечению чистой воды – это крупнейшие инвестиции в инфраструктуру, по сути, с 1950-х годов. Но законопроект сделал нечто большее. Он субсидировал сеть зарядных станций для электромобилей; он содержал наибольшее количество денег, потраченных на железную дорогу с момента создания компании Amtrak в 1971 году. Это был глубоко несерьезный законопроект, но он модернизировал страну и помог предотвратить падение в ряды экономически неконкурентоспособных стран.

В своем триумфальном настроении Байден сделал поздравительный звонок Чаку Шумеру. «Вы – волшебник», – сказал он ему. Но Шумер не мог не думать о том, что это было самое легкое. Все последующее будет мучительным – законопроект об инфраструктуре еще должен пройти через Палату представителей, а умеренные и прогрессивные готовятся к борьбе за масштаб и охват социальной программы президента.

– Спасибо, господин президент, – сказал ему Шумер, – но кролик по-прежнему одной ногой в шляпе.

Глава четвёртая. Покидая Афганистан

Июнь-август 2021

Проверка кишечника

Сомнения начали закрадываться в голову Джейка Салливана. Планы по выводу американских войск из Афганистана стремительно развивались. Когда военные хотели двигаться, они двигались с ошеломляющей эффективностью. Но когда Салливан задумывался о скорости военных, он испытывал одновременно и восхищение, и тревогу.

Каждую неделю министр обороны Остин и председатель Объединенного комитета начальников штабов Марк Милли отправлялись через Потомак, чтобы проинформировать Байдена о ходе вывода войск. Их доклады часто были наполнены сообщениями о победах талибов. В государственном отношении Афганистан разделен на 419 районов. В феврале талибы контролировали около 78 районов. К концу июня их число перевалило за 100.

Все это не устраивало Салливана, но и не наводило на мысль о неизбежной катастрофе. Если талибы захватили пограничный пункт на границе с Таджикистаном, неужели это предвещало катастрофу для вывода американских войск?

Тем не менее, Салливан опасался, что темпы сокращения численности вооруженных сил могут оставить Соединенные Штаты незащищенными. Поэтому Салливан организовал ряд встреч, которые он назвал «проверкой интуиции». Он хотел, чтобы Милли и Остин помогли ответить на вопросы, которые его беспокоили. Стоит ли замедлять вывод войск с сайта? Должны ли они оставаться на аэродроме Баграм – крупнейшей американской базе в стране – еще немного?

Это не были невинные вопросы. В начале мая в подвале Пентагона высшие должностные лица администрации по национальной безопасности собрались на так называемую репетицию концептуальных учений, или ROC. С тех пор как Дональд Трамп заговорил об уходе из Афганистана, генералы оттачивали замысловатые планы по выводу войск. Ллойд Остин посетил Кабул в марте, за месяц до того, как президент Байден принял решение о выходе. Генерал Скотт Миллер, главный командующий в Афганистане, представил ему пошаговый, по неделям, план свертывания баз и выхода из страны. ROC стал первым случаем, когда у военных появилась возможность поделиться этими планами с гражданскими лицами.

В основе плана лежало убеждение, что скорость означает безопасность. Военные будут наиболее уязвимы при отступлении. Поэтому поспешность была величайшим императивом. Поскольку Байден уже объявил, что вывод войск состоится, время для начала отступления наступило.

Генералы хотели привить такое же чувство срочности Государственному департаменту. Они хотели начать сокращение численности посольства в Кабуле, чтобы ускорить обработку заявлений на получение виз для всех афганцев, которые помогали США в ходе войны. Генерал Фрэнк Маккензи, глава Центрального командования, предупредил, что условия в стране быстро ухудшатся, как только войска начнут уходить. Поэтому офицерам иностранных служб и американским гражданам было опасно оставаться в стране дольше, чем это необходимо.

Это предупреждение было воспринято плохо. В то время как военные, возможно, хотели бежать к выходу, Государственный департамент считал, что ему следует сохранить активное дипломатическое присутствие в Кабуле. Брайан Маккин, заместитель госсекретаря по управлению и ресурсам, сказал генералу: «Мы в Госдепе более терпимы к риску, чем вы». Это была язвительная фраза, которую генералы так и не простили.

В течение весны уверенность военных в своих сроках только росла. Поэтому, когда Остин и Милли отвечали на вопросы Салливана о Баграме, они делали это с такой убежденностью, что его собственные сомнения начали отступать. Остин говорил с авторитетом. Годами ранее он наблюдал за базой и мог описать трудности ее обороны с подробностями, почерпнутыми из опыта. В конце концов Салливан пришел к выводу, что нет такой вселенной, в которой имело бы смысл оставаться в Баграме. Для этого пришлось бы просить сотни отставших военнослужащих вернуться на базу.

Остин и Милли рекомендовали завершить сокращение численности вооруженных сил к 1 июля, почти на два месяца раньше установленного президентом срока отъезда из страны, оставив лишь 650 военнослужащих, большая часть которых будет размещена в международном аэропорту имени Хамида Карзая на окраине Кабула, чтобы они могли эвакуировать посольство и его сотрудников в случае его захвата.

Когда Остин и Милли показали Байдену свои планы, он дал им свое благословение. Навязав Пентагону вывод войск, он позволил ему планировать его без своего микроменеджмента. В конце концов, его командиры лучше всех разбирались в логистике, а не он.

* * *

24 июня, через два дня после того, как Байден дал военным зеленый свет на закрытие Баграма, Ашраф Гани прибыл в Вашингтон для переговоров с президентом. Не так давно Гани и сам был обитателем города. Долгие годы он служил функционером во Всемирном банке. (Его опыт работы в банке вылился в написанную в соавторстве книгу «Исправление несостоявшихся государств» – труд, который и отдаленно не был автобиографическим.) Гани называл себя мастером столичных дорог власти. Однажды он по-трамповски похвастался, что никто не понимает Трампа лучше, чем он.

Хотя Байден объявил о своих планах по уходу из Афганистана и подтверждал их снова и снова, Гани не верил, что они осуществятся. Скорее, он считал, что Байдена можно переубедить, смягчить его позицию. Гани, казалось, цеплялся за каждое упоминание о том, что администрация Байдена хочет продолжать сотрудничать с его правительством в области борьбы с терроризмом, как за желаемое доказательство того, что значимое присутствие США может сохраниться.

Накануне своего визита в Белый дом в конце июня Гани устроил ужин в отеле Willard, одном из самых величественных старинных зданий города, где Линкольн останавливался накануне своей инаугурации. В позолоченном зале Гани собрал позолоченную компанию из выдающихся деятелей внешней политики – союзников из списка «А». Здесь были бывший генерал Дэвид Петреус, который когда-то командовал войной, и бывший госсекретарь Мадлен Олбрайт. За столом сидели отставные послы и представители аналитических центров – все они свято верили в проект преобразования Афганистана.

Собрав свою почтенную аудиторию, Гани задал ей вопрос: «Что я должен попросить у президента завтра?»

Было уже поздно начинать разрабатывать стратегию встречи на следующий день. И опять же, сам того не осознавая, Гани стал почти случайным свидетелем собственной гибели. В конце концов, администрация Трампа даже не потрудилась включить его в переговоры по Дохийскому соглашению, от которого зависела судьба страны, которой он управлял.

Гани, с его лысой головой и аккуратно подстриженной бородой, производил впечатление депрессивного человека, и это настроение пронизывало всю комнату. Большинство гостей Гани вложили значительную часть своей жизни в проект строительства нового Афганистана. Петреус, например, финансировал стипендию для женщины, обучающейся в Американском университете Афганистана. Он поддерживал связь с друзьями в Кабуле. Теперь ему казалось, что страна вот-вот будет передана врагу, с которым он так упорно боролся, и все завоевания двадцати лет исчезнут в одно мгновение.

После трапезы Гани прошел вдоль стола, пожимая руку каждому из своих гостей, останавливаясь и задерживаясь на мгновение с каждым.

Прощаясь, Петреус задавался вопросом: «Увижу ли я когда-нибудь Гани снова?» И еще более экстремальная мысль пришла ему в голову: «Посетит ли еще какой-нибудь афганский президент Белый дом?»

Когда Байден встречался с Гани вечером после ужина в Уилларде, он хотел дать ему хорошую встряску, чтобы тот серьезно отнесся к своему опасному положению. Возможно, было маловероятно, что Гани войдет в правительство единства, которое минимизирует его собственную роль. Но если он этого не сделает, ему, по крайней мере, нужно было подготовиться к защите своей страны от натиска талибов.

Байден продолжал давить на него: «Вам нужно перестать так часто менять генералов! Перестаньте поручать важные задания своим неопытным приятелям. Вы должны научиться доверять профессионалам в вашей армии, тем, кого мы обучили».

Наблюдая за тем, как Гани ведет себя на встрече, Джейк Салливан удивлялся его неуловимости. Гани даже не потрудился защитить себя перед лицом критики со стороны Байдена. Он просто кивнул головой в знак пустого согласия. «О да, конечно», – говорил он Байдену каждый раз, когда его просили принять сложное решение.

Этот парень никогда не выполнит свою работу, подумал Салливан.

Соглашение, которое Майк Помпео подписал с талибами в феврале 2020 года, определило курс на прекращение участия Америки в афганской войне. Но оно не положило конец войне. Талибы продолжали бороться за возвращение контроля над правительством, от которого они были отстранены в 2001 году.

На бумаге правительство Гани имело свои преимущества. Его вооруженные силы были огромными – около ста восьмидесяти шести тысяч человек. Даже если и были причины беспокоиться о том, как эта армия будет действовать без присутствия и поддержки своего благодетеля, эксперты в правительстве США были уверены в небольшом, но прочном ядре афганских вооруженных сил, особенно в силах специальных операций.

Однако талибы, располагая значительно меньшими силами, – где-то между семьюдесятью и восемьюдесятью тысячами человек, – безошибочно продвигались вперед, и это происходило с момента заключения соглашения с Помпео. Возможно, причины должны были быть совершенно очевидны. Сделка Помпео позволила освободить из тюрем пять тысяч лучших и наиболее мотивированных бойцов «Талибана»[2]. Тем временем коррумпированные командиры продолжали уводить деньги, предназначенные для выплаты жалованья рядовым бойцам. Не видя перспективы того, что рядом с ними будут сражаться американцы, неоплачиваемые солдаты на передовой пришли к выводу, что они не хотят умирать за обреченное дело. Вожди племен и местные политики пришли к такой же мрачной оценке. По всей стране они заключали сделки, чтобы передать власть талибам или по крайней мере не вставать у них на пути.

В Вашингтоне начали осознавать, что Пентагон больше не имеет четкого представления о состоянии разваливающейся афганской армии. Отчасти проблема заключалась в COVID. Во время пандемии американские военные советники перестали посещать передовые части. Вместо этого они стали проводить виртуальные сеансы связи со своими афганскими протеже, что было плохой заменой. Эта глухота и слепота была усугублена выводом войск. Соединенные Штаты просто потеряли ту яркую картину, которую они когда-то имели, когда тринадцать тысяч их военнослужащих находились на передовой.

Тем не менее, у Соединенных Штатов было множество правдоподобных идей о том, как остановить деградацию афганской армии. Они хотели, чтобы Гани консолидировал армию вокруг Кабула для последней обороны. Они хотели, чтобы Гани вернул Хамида Карзая, чтобы опытные лидеры смогли сплотить нацию.

Байден все время пытался проколоть пузырь Гани, найти способ вывести его из состояния странного самодовольства. Через месяц после их личной встречи он позвонил ему в Кабул. «Я не военный человек, как и вы», – сказал ему Байден. Но он позволил себе высказать политическое суждение о затруднительном положении Гани. «Мне не нужно говорить вам, что во всем мире и в некоторых частях Афганистана, я полагаю, сложилось впечатление, что дела в борьбе с талибами идут не очень хорошо».

Уговаривая Гани, Байден постоянно возвращался к «представлениям» об успехах армии в надежде, что это может тронуть Гани, который был так чувствителен к собственному имиджу.

И снова Гани мало что сделал, чтобы не согласиться с президентом. Но он мог бы легко указать пальцем в его сторону. Если и было ощущение, что афганское правительство проиграет, то только потому, что его покровитель отказывается от борьбы.

Афганистан покинули не только американские военные, но и многочисленные подрядчики, финансируемые американцами. Их было очень много на земле. Эти подрядчики обслуживали афганские ВВС, все истребители и вертолеты, которые обеспечивали решающее тактическое преимущество над талибами.

Но подрядчики не хотели оставаться в Афганистане, понимая, что их благополучие и безопасность будут зависеть от афганской армии. Кроме того, Пентагон уведомил их, что деньги за контракты теперь будут поступать через афганское правительство. И как любое серьезное предприятие, стремящееся к прибыли, они предполагали, что коррумпированные чиновники в афганском правительстве будут забирать их гонорары.

Когда подрядчики начали уходить, конгрессмен Том Малиновски, демократ из Нью-Джерси и один из немногих в партии критиков решения Байдена о выходе из партии, начал задавать им вопросы. В конце весны он услышал историю, которая привела его в ужас. Подрядчик рассказал ему, что его люди обязаны вырывать авионические системы из афганских вертолетов. Они уничтожали системы раннего предупреждения, которые позволяли пилоту избежать разрыва ракеты на куски.

Неужели США бездумно подвергают союзников ненужному риску? Похоже, что так. После двух десятилетий борьбы бок о бок с афганцами Соединенные Штаты действовали с бездушием, которое шокировало Малиновски. Поскольку в администрации Обамы он занимал пост помощника госсекретаря по вопросам демократии, прав человека и труда и дружил с такими людьми как Тони Блинкен и Джейк Салливан он начал расспрашивать о жалобе подрядчика.

Его дружеские отношения позволили быстро найти ответ. Но то, что он узнал, привело его в еще больший ужас. В контракте с производителем систем раннего предупреждения было указано, что они должны использоваться правительством США. Пентагон читал эти контракты буквально: американцев больше не было, а значит, не было другого выбора, кроме как уничтожить эти системы. Вырывая оборудование, подрядчики делали вертолеты фактически бесполезными. Они уничтожали воздушное прикрытие армии, ее самое важное преимущество на поле боя. Афганскому солдату на передовой можно было простить опасения, что теперь он остался один.

Список убийств

В середине июля в домашний офис Хиллари Клинтон в Чаппакуа, штат Нью-Йорк, прибыл факс. Учитывая ее историю как самой известной в мире жертвы хакерских атак, электронная почта представляла собой недопустимый риск. Отправитель опасался, что если документ, разворачивающийся из аппарата Клинтон, попадет в чужие руки, это может привести к убийству десятков людей.

В документе содержались имена 125 афганских женщин, занимающих видное место в политике, СМИ, гражданском обществе, которые, вероятно, станут мишенью для убийства талибами, если эта группировка вернется к власти. После того как Клинтон отсканировала факс, она стала называть его «Списком убийц».

Среди множества деликатных моментов, связанных со «Списком убийц», был и его источник. Он был получен его от правительственного чиновника, обеспокоенного тем, что администрация Байдена не смогла спланировать надвигающуюся катастрофу. Чиновник входил в группу, разбросанную по всему правительству, но в основном сгруппированную в Госдепартаменте, которая считала, что Белый дом бросает женщин на произвол судьбы, не предпринимая элементарных мер для предотвращения рисков. Без официального одобрения группа начала сотрудничать с активистами, собирая имена наиболее уязвимых афганских женщин, в надежде, что этот список заставит администрацию принять меры в их интересах.

Обращение к Хиллари Клинтон казалось очевидным выбором. Талибы были ее давними противниками. Сразу после прихода этой группировки к власти в девяностых годах Госдепартамент заигрывал с признанием нового теократического режима. Этого хотели нефтяные компании, и это советовали некоторые геостратеги в Фогги Боттом. Но правозащитные группы обратились к тогдашней первой леди за помощью в предотвращении кампании талибов за легитимность. Они рассказали ей истории о том, как талибы избивали женщин, случайно показавших лодыжки из-под паранджи, и это привело ее в ярость. Она выступила с публичным осуждением и пригласила активистов встретиться с ее мужем, тем самым пресекая попытки «Талибана»[3] стать мейнстримом.

Клинтон почувствовала связь с женщинами Афганистана. Выступая против талибов, она обрела чувство цели в сложный период на фоне скандалов, связанных с ее мужем. После того как она покинула Белый дом, ее отношения с женщинами Афганистана углубились. Она создала неправительственные организации, которые оказывали им поддержку. Будучи госсекретарем, она встречалась с видными активистками, когда они приезжали в город, и спрашивала о них, когда они уезжали. Тихо и на свои деньги она финансировала стипендию для молодой афганской женщины.

Еще до того, как Клинтон получила «Список убийц», она стала центром сбора жалоб на план Байдена по Афганистану. Она слышала жалобы от журналистов, беспокоившихся о судьбе коллег в Кабуле, от иностранных лидеров, которые не могли поверить, что Соединенные Штаты уходят так быстро и так мало думают о том, что может последовать за этим. Благодаря ее статусу и тому, что ее протеже был Джейк Салливан, советник по национальной безопасности, они полагали, что у нее есть шанс убедить администрацию изменить курс. И даже если она не сможет отменить решение об уходе, то, возможно, ей удастся убедить администрацию хотя бы превентивно эвакуировать афганцев, против которых неизбежно будут направлены талибы.

Клинтон начала звонить в Белый дом и Госдепартамент, чтобы объяснить, что ее беспокоит. Она знала, что ее звонки раздражают ее старых друзей, но ей было все равно. Она надеялась, что ее вопросы помогут уточнить их планы.

– Хорошо, – спрашивала она, – скажите мне, с кем я буду говорить об этом. Кто такой однозвездный командир, или человек, отвечающий за национальную безопасность, или заместитель секретаря?

Она постоянно слышала о бесконечных совещаниях по выдаче виз афганцам, но не знала, кто руководит этим процессом. Отсутствие руководства подтвердило ее опасения.

Хуже того, администрация сосредоточила все свои планы на эвакуации афганцев, которые работали с американскими военными и посольством. Но они просто не готовились эвакуировать афганцев, которые были вдохновлены риторикой администраций Буша и Обамы и рисковали своими жизнями, чтобы построить гражданское общество с либеральными ценностями. Этих афганцев собирались оставить, заставив страдать от возмездия, которое талибы могли бы на них обрушить. Когда она настаивала на этом, ей казалось, что администрация отвергает ее. Один из ее старых друзей насмешливо сказал: «Если они хотят уйти, они могут уйти».

* * *

Появление «Списка убийц» сфокусировало внимание Клинтон. Это дало ее лоббированию осязаемую, достижимую цель: спасение 125 конкретных женщин. Когда она звонила таким людям как Джейк Салливан и Тони Блинкен, она говорила им: «Я знаю, что этот список существует. Я отношусь к нему серьезно, и вы тоже должны».

Она понимала, что ее лучший шанс – проявить сочувствие к их мыслям. Она хотела сказать, что уважает их решение отдать предпочтение эвакуации американских граждан и афганцев, которые напрямую сотрудничали с США. Но она надавила на них: «Расширьте диафрагму». Отчасти женщины из «Списка убийц» оказались в опасности потому, что первые леди, госсекретари и послы возвышали их работу, привлекали внимание к их примеру.

Но иногда казалось, что участие Клинтон больше мешает, чем помогает. В СНБ начали ссылаться на «список Хиллари», менее зловещее название, которое заставляло думать, что Клинтон просит о личном одолжении. Когда список был показан одному из сотрудников СНБ, его отвергли: «Это шикарные люди. Они выберутся, несмотря ни на что». Но это совершенно не соответствовало действительности. Именно известность этих женщин сделала их столь очевидной мишенью для талибов.

После всех своих разжалованных разговоров с представителями администрации Клинтон пришла к выводу, что правительство США не собирается спасать женщин из «Списка убийц», поэтому ей придется попытаться сделать это самой.

В интимном кругу гуманитарных организаций в Вашингтоне имя Хиллари Клинтон обозначало не просто человека, а сеть групп, которые она помогла основать для защиты прав женщин. Ее сеть неправительственных организаций начала собирать номера мобильных телефонов женщин, попавших в «список убийц», и призывать их получить документы, чтобы подготовиться к поспешному отъезду. Большинство женщин не хотели рассматривать такую возможность. Они считали, что их известность обеспечивает им защиту. Их показывали по телевидению, они были друзьями сильных мира сего. Это был вполне человеческий порыв – оградить себя от рассмотрения самого мрачного сценария. В группе Клинтона женщинам сказали, чтобы они выходили на связь, если когда-нибудь придет время бежать. Клинтон была уверена, что оно наступит быстро.

Вывод средств

– Август – твой месяц, – сказал Рон Клейн Нире Танден. Он попросил своего друга, чья кандидатура на пост главы Управления по управлению и бюджету потерпела неудачу в Сенате, координировать усилия Белого дома по привлечению поддержки жемчужины первого года Джо Байдена, а возможно, и его первого срока: законопроекта на 3,5 триллиона долларов, который проходил под несколькими разными названиями. Сначала он назывался «План американских семей», а затем был переименован в «Законопроект о строительстве лучшего», но вашингтонским инсайдерам он был известен как законопроект о примирении, поскольку его можно было провести только по партийной линии, используя парламентский маневр.

Белый дом несколько месяцев откладывал принятие законопроекта о примирении, ожидая, пока президент завершит двухпартийную сделку по выделению сотен миллиардов на инфраструктуру. После того как Сенат принял этот законопроект, пришло время для администрации начать активные действия в поддержку закона, с которым были связаны ее надежды на реальное преобразование страны.

Конечно, август был еще… ну, августом, когда вторжение гнетущей влажности заставило массово эвакуироваться из официального Вашингтона. Предвкушая залитую солнцем дыру в календаре, Джен Псаки погрузила свою семью в машину, чтобы провести неделю на пляже. Тони Блинкен отправился в Хэмптон. Президент сбежал в Кэмп-Дэвид, чтобы передохнуть.

Хотя Белый дом и не ставил его в центр внимания, в конце месяца была отмечена важная дата. 31 августа Соединенные Штаты официально завершат вывод войск из Афганистана, что станет окончанием самой продолжительной войны в американской истории, и это событие требовало торжественных мероприятий.

В Государственном департаменте команда усердно трудилась над тем, чтобы к символизму добавить содержание. Посланник администрации по Афганистану Залмай Халилзад вместе со своими заместителями вылетел в Доху, чтобы встретиться с представителями Талибана.

В Госдепартаменте не рассчитывали решить проблемы Афганистана за несколько недель. Но если все пойдет хорошо, был шанс склонить обе стороны к какому-то соглашению, которое завершится тем, что Гани согласится уйти в отставку, начав упорядоченную передачу власти правящей коалиции, включающей талибов. Существовал даже предварительный план, согласно которому Тони Блинкен должен был вылететь (скорее всего, в Катар) в конце месяца, чтобы председательствовать при подписании соглашения.

Это был конец, но не конец. В Государственном департаменте существовало твердое убеждение: даже после 31 августа посольство в Кабуле останется открытым. В нем будет не так много сотрудников, как раньше, но некоторые программы помощи будут продолжаться, визы будут выдаваться, особенно переводчикам и клеркам, которые работали на Соединенные Штаты во время войны. Несколько тысяч сотрудников посольства и организаций по оказанию помощи покинут страну. Но Соединенные Штаты, по крайней мере Государственный департамент, не собирались полностью оставлять страну, в которую они вложили столько денег и столько жизней.

Конечно, на полке лежали планы на случай катастрофических сценариев, и они отрабатывались в «настольных» симуляторах, но не предполагалось, что они понадобятся. Все разведданные говорили о том, что афганские военные смогут сдерживать талибов в течение нескольких месяцев – хотя по мере продвижения лета количество месяцев сокращалось, поскольку талибы отвоевывали территорию быстрее, чем прогнозировали аналитики. Но с началом августа мрачное будущее Афганистана, казалось, существовало в туманной дали, за пределами конца месяца, не под наблюдением Америки.

6–10 августа

В пятницу, 6 августа, перед Джейком Салливаном предстала совсем другая реальность. Он уже начал предвидеть усиление талибов. Но все происходило ужасно быстро. Столица провинции Зарандж, расположенная на отдаленном юго-западе страны, пала под ударами талибов – победа, которая не потребовала никаких усилий; и это было предзнаменование.

Салливан попросил одного из своих главных помощников, Лиз Шервуд-Рэндалл, созвать в воскресенье совещание заместителей с коллегами по всему правительству. В планах на август был предусмотрен переключатель на случай непредвиденных обстоятельств. Чтобы избежать повторения падения Сайгона, когда отчаянные руки цеплялись за последние вертолеты, покидавшие Вьетнам, правительство разработало так называемую операцию по эвакуации небоевого состава – сокращенно NEO. Согласно этим планам, посольство должно было закрыться и переместиться в аэропорт. Войска, заранее размещенные в Персидском заливе и ожидающие в Форт-Брэгге, должны были прибыть в Кабул для дальнейшей защиты аэропорта. Военно-транспортные самолеты в срочном порядке вывезли бы американских граждан и обладателей виз из страны.

Еще до того как Шервуд-Рэндалл успела собрать совещание, самые пессимистичные ожидания превзошли все ожидания. К воскресенью талибы захватили еще четыре столицы провинций, а генерал Фрэнк Маккензи, глава Центркома, представил оценку командования, предупредив, что Кабул может быть окружен через тридцать дней. Это была шокирующая оценка, гораздо более быстрый крах, чем предсказывалось в докладах разведки, которыми Белый дом питался с января.

Странно, но мрачный прогноз Маккензи мало что изменил в планах. Группа Шервуда-Рэндалла единодушно согласилась с тем, что объявлять ОСЗ еще слишком рано. Особенно настойчиво на этот счет настаивало посольство в Кабуле. Все это время исполняющий обязанности посла на местах Росс Уилсон хотел избежать культивирования чувства паники в Кабуле, которое привело бы к развалу армии и государства. Даже разведывательные службы поддерживали эту линию мышления.

Когда группа Шервуда-Рэндалла вынесла свой вердикт, Салливан не был полностью удовлетворен, особенно после того, как ознакомился с мрачной оценкой Маккензи. В понедельник он поднял вопрос об ОСЗ выше по бюрократической цепочке, поставив его перед собранием руководителей, в котором участвовали Ллойд Остин, Марк Милли и Тони Блинкен. И снова группа единогласно согласилась с тем, что называть NEO преждевременно.

В конце встречи Салливан сказал им: «Ребята, я не хочу оказаться здесь через тридцать дней и сказать: «О чем, черт возьми, мы думали? «. Мне нужны конкретные показатели того, что заставит вас сказать «да». Запишите их сейчас».

12 августа

В два часа ночи у Джейка Салливана зазвонил телефон. Это был Марк Милли. Он звонил в столь поздний час, поскольку опасался, что наступает худший сценарий. Военные получили сообщение о том, что талибы вошли в город Газни, расположенный менее чем в одном дне пути от Кабула.

Разведывательное сообщество всегда предполагало, что талибы не захотят штурмовать Кабул до тех пор, пока Соединенные Штаты не уйдут, и правительство Гани не развалится. Согласно анализу, талибы хотели избежать битвы за город квартал за кварталом – урок, который группировка извлекла из последнего беспорядочного завоевания страны.

Но близость талибов к посольству США и международному аэропорту имени Хамида Карзая (или HKIA, как его все называли) была ужасающей. Это требовало решительных действий, которым администрация до сих пор сопротивлялась. Милли хотел, чтобы Салливан привел в движение колеса ОСЗ. Если Госдепартамент не собирался действовать быстро, президент должен был приказать ему это сделать. По крайней мере, пришло время разжечь огонь под задницей Госдепартамента, сказал он.

– Я понял, – сказал ему Салливан.

Группа, определявшая внешнюю политику, гордилась своей коллегиальностью. Здесь не было ни крикунов, ни разъяренных быков. У Ллойда Остина был рокочущий голос авторитетного отца, но при этом он был несколько застенчив. Все годы, что он отдавал приказы, его бюрократический стиль опирался на мягкую силу. Он старался выигрывать сражения дружеским убеждением, а не силой.

Но Остин разделял ощущение срочности Милли. Позже, в четверг утром, он решил подтолкнуть эвакуацию. В ходе видеоконференции с внутренним кругом советников по национальной безопасности в 8: 00 утра – Салливаном, Блинкеном, директором ЦРУ Биллом Бернсом и администратором USAID Самантой Пауэр – он спросил: «Должны ли мы вывести наших людей из посольства и закрыть его?»

– Если армия и правительство рухнут, предупреждение будет ограничено, – сказал Остин группе.

Свой вопрос о посольстве он адресовал исполняющему обязанности посла Россу Уилсону, который прибыл на встречу из Кабула. Уилсон, который в течение нескольких месяцев сопротивлялся идее отказаться от дипломатического поста, был фигурой, раздражавшей Пентагон. Генералы считали, что он не осознает возможности катастрофы.

Вместо того чтобы прямо ответить на вопрос Остина, он заверил группу, что переводит посольство в аэропорт. Планировалось выслать из страны четыреста сотрудников и уничтожить секретные материалы. Конечно, в основном это были лишь планы. Но никто на встрече не приказал ему действовать быстрее.

13 августа

Однако с каждым часом беспокойство Джейка Салливана росло. Салливан позвонил Остину и сказал ему: «Думаю, вам нужно отправить в Доху кого-нибудь с решеткой на руке, чтобы он поговорил с талибами, и они поняли, что с эвакуацией лучше не связываться». Остин согласился послать генерала Маккензи, командующего Centcom.

В то утро Остин провел видеоконференцию с высшими гражданскими и военными чиновниками в Кабуле. Он хотел получить от них свежую информацию, прежде чем отправиться в Белый дом на брифинг к президенту.

Росс Уилсон сказал ему: «Мне нужно семьдесят два часа, прежде чем я смогу приступить к уничтожению секретных документов».

– Вы должны закончить через семьдесят два часа, – ответил Остин.

Талибы продвигались вперед с такой скоростью. Теперь они находились за пределами Кабула. Задержка с эвакуацией посольского комплекса создавала опасность, с которой Остин не мог смириться. Тысячи солдат вот-вот должны были прибыть для защиты нового временного объекта в аэропорту, и настал момент отправиться туда.

Покидание посольства имеет свои протоколы – и это ритуалы паники. У дипломатов был более или менее короткий уик-энд, чтобы очистить помещение, заполнить его мусоросжигательные печи, дезинтеграторы и контейнеры для сжигания документов и жестких дисков. Тайник с американскими флагами нужно было уничтожить, чтобы они никогда не могли быть использованы врагом в пропагандистских целях.

Вскоре из труб здания начнут вырываться клубы дыма – шлейф засекреченных кабелей и личных дел. Для доставки персонала в аэропорт будут задействованы вертолеты. Даже те афганцы, у которых не было доступа к Интернету, в небе могли прочесть текст.

14 августа

В субботу вечером Тони Блинкен позвонил Гани. Он хотел убедиться, что Гани по-прежнему привержен переговорам в Дохе. Делегация талибов была готова согласиться на создание правительства единства, которое они будут возглавлять, а дюжину мест в кабинете министров отдадут министрам из правительства Гани.

Эта идея получила широкую поддержку со стороны афганской политической элиты. Бывший президент Афганистана Хамид Карзай должен был прилететь в Катар на следующий день, чтобы принять участие в обсуждении. Все, даже Гани, согласились с тем, что ему нужно уйти в отставку до конца месяца. Но Блинкен хотел убедиться, что тот не отступит от своих обязательств.

Хотя Гани сказал, что подчинится, он начал размышлять вслух о том, что может произойти, если талибы вторгнутся в Кабул до 30 августа. Перед тем как повесить трубку, он сказал Блинкену: «Я скорее умру, чем сдамся».

15 августа

В воскресенье команда Ашрафа Гани по социальным сетям разместила в Facebook видео, на котором президент разговаривает со своими министрами по телефону. Когда Гани сидел за своим внушительным деревянным столом, который когда-то принадлежал королю Аманулле, бежавшему от исламистского восстания столетием ранее, его помощники надеялись создать впечатление его спокойствия.

В те ранние часы небольшое число талибов пробилось к воротам города, а затем и в саму столицу. Руководство талибов не хотело вторгаться в Кабул до ухода американцев. Но захват территории произошел без выстрелов со стороны солдат. На их пути полицейские просто складывали оружие, солдаты уходили с блокпостов. Словно подгоняемые приливом, отряды талибов продолжали дрейфовать в направлении президентского дворца.

Слухи распространялись еще быстрее, чем захватчики. Гани говорил, что его это не очень беспокоит – по крайней мере, он старался не выдавать своего чувства паники своим приспешникам. Но паника все ближе подкрадывалась к его собственным дверям. Возле одного из банков образовалась толпа. Встревоженные клиенты спешили снять деньги со своих счетов, но столкнулись с хаосом. Охранник выстрелил в воздух, чтобы разогнать толпу. Шум выстрелов разнесся по близлежащему дворцу, который практически опустел к обеду. Ближайшие советники Гани убеждали его бежать, поскольку талибы, несомненно, приближались. «Это будет либо ваша дворцовая охрана, либо талибы, – сказал ему один из советников, – но если вы останетесь, вас убьют».

Это был страх, уходящий корнями в недавнюю историю. В 1996 году, когда талибы вторглись в Кабул, они забрали истерзанное тело бывшего президента и повесили его на светофоре у президентского дворца.

Вместо того чтобы испытывать судьбу, Гани сел в один из трех вертолетов Ми-17, ожидавших его в комплексе, и направился в Узбекистан. Вертолетам было приказано лететь низко над местностью в надежде, что они смогут избежать обнаружения американскими военными. Из Узбекистана он должен был вылететь в Объединенные Арабские Эмираты, где его ждало бесславное изгнание. Не имея времени на сборы, он бежал в пластиковых сандалиях, сопровождаемый женой и ближайшими советниками. На асфальте помощники и охранники боролись за последнее место.

Когда его сотрудники вернулись с обеда, они двинулись по дворцу в поисках президента, не понимая, как он бросил их и свою страну.

Примерно в 13: 45 посол Вильсон вышел в вестибюль опустевшего посольства для торжественного спуска флага. Измотанный и эмоционально разбитый работой по очистке здания, он готовился оставить после себя бетонный памятник поражению своей нации. Лишь несколько офицеров остались, чтобы завершить последнюю зачистку. Один из офицеров 10-й горной дивизии ходил из комнаты в комнату, заставляя последних жильцов покинуть здание. Он обнаружил, что некоторые сотрудники посольства занимаются своими делами, не обращая внимания на угрозу за воротами комплекса. Другие, с которыми он столкнулся, согласно показаниям, которые он позже дал следователям, прятались в угол.

Уилсон направился к вертолетной площадке, чтобы его могли доставить на новый пост в аэропорту. Когда он готовился к вылету, пилот сообщил ему, что пятнадцатью минутами ранее он видел, как трио вертолетов покидало президентский дворец. Уилсону не нужно было слушать пилота, чтобы делать выводы. Он был уверен, что Гани сбежал. К тому времени, когда он сообщил о своих подозрениях в Вашингтон, официальные лица там уже располагали данными, подтверждавшими косвенные улики Уилсона.

Джейку Салливану выпало передать эту новость президенту, который находился в Кэмп-Дэвиде в начале теоретического отпуска. Байден взорвался от разочарования. «Дайте мне перерыв», – воскликнул он.

Позже в тот же день генерал Маккензи отправился в отель Ritz-Carlton на пристани в Дохе. Задолго до ухода Гани от власти мудрый морской пехотинец назначил встречу со старым противником Соединенных Штатов, муллой Абдулом Гани Барадаром.

Барадар был не просто лидером талибов. Он был одним из основателей группировки вместе с муллой Омаром, на сестре которого Барадар впоследствии женился. Его первоначальная легенда была построена на репутации смелого военного тактика. (На самом деле Барадар был его псевдонимом, который переводится как «брат».) В 2010 году пакистанская разведка случайно захватила Барадара во время рейда в Карачи, лишь с запозданием осознав, что взяла в плен столь знаменитого человека. В течение восьми лет он томился в пакистанской тюрьме.

Несмотря на свою свирепость на поле боя, Барадар был склонен к дипломатии, особенно по сравнению со своими боевыми товарищами. Хамид Карзай считал его своим лучшим потенциальным партнером по достижению мира. Когда администрация Трампа хотела заключить сделку с Талибаном, Госдепартамент надавил на пакистанцев, чтобы они выпустили Барадара из тюрьмы, и у них был надежный собеседник.

Афганистан – одна из беднейших стран на планете, а талибы – одна из самых фанатичных религиозных политических партий в мире, но Барадар и делегация талибов поселились на хорошо оборудованном курорте на берегу Персидского залива. Из окна комнаты Барадара можно было смотреть на бассейн с женщинами в бикини. Когда американский посланник Залмай Халилзад впервые посетил его апартаменты, он сказал: «Должно быть, вы ближе всего к раю», – что Барадар воспринял как обвинение и быстро задернул шторы. В течение многих месяцев Халилзад и Барадар сидели за одним столом в Дохе. Их отношения сложились в ходе переговоров о прекращении присутствия США в Афганистане.

Маккензи был гораздо менее доверчив, и он прибыл сюда с намерением сделать Барадару строгое предупреждение. Но события понеслись вперед с быстротой, которой он не ожидал. Узнав об уходе Гани, он едва успел внести изменения в программу встречи.

Алабамец, чья речь выдает его происхождение, Маккензи развернул карту Афганистана с переводом на пушту, которую он принес с собой на встречу. Вокруг Кабула был нарисован круг радиусом в тридцать километров, и он указал на него. Когда он говорил об этом с Пентагоном, то называл его «кольцом смерти».

– Если вы будете действовать в пределах тридцати километров, мы предположим враждебные намерения и нанесем мощный удар.

Маккензи попытался подкрепить свою угрозу логикой. «Мы не хотим оказаться в перестрелке с вами. Вероятность этого гораздо меньше, если вы не в городе».

Барадар не только понял, но и согласился. Он также хотел, чтобы американские военные ушли к концу месяца без лишнего шума. Будучи главным прагматиком «Талибана», он хотел изменить негостеприимный имидж своей группировки. Он хотел, чтобы иностранные посольства, даже американское, оставались в Кабуле. «Мы защитим его», – пообещал он. Барадар не хотел, чтобы правительство талибов стало государством-изгоем, лишенным иностранной помощи, в которой оно так нуждалось.

Но в плане Маккензи была одна существенная проблема. Было слишком поздно. Бойцы Талибана, около сотни на мотоциклах, уже въехали на окраину города. Не встречая сопротивления, они продолжали двигаться вперед. Вторжение не было спланировано, это было лишь то, что позволил крах правительства Гани.

Кабул был на грани анархии. Пройдет совсем немного времени, и по улицам начнут бродить вооруженные банды. Барадар сказал генералу: «У нас есть два варианта решения этой проблемы: или вы берете на себя ответственность за обеспечение безопасности Кабула, или позволяете нам сделать это».

Маккензи ответил: «Я говорю вам, что мой приказ – организовать эвакуацию. Что бы ни случилось с безопасностью в Кабуле, не вздумайте вмешиваться в эвакуацию, иначе вас ждет адская расплата». Это был уклончивый ответ. У Соединенных Штатов не было ни войск, ни желания обеспечивать безопасность Кабула. У Маккензи не было другого выбора, кроме как косвенно уступить эту задачу талибам.

Барадар подошел к окну. Поскольку он не говорил по-английски, ему хотелось подтолкнуть своих товарищей, чтобы убедиться, что он все понял. «Вы понимаете, что говорит Маккензи? Он говорит, что не будет нападать на нас, если мы войдем?» Его советник сказал ему, что он правильно его понял.

По завершении встречи Маккензи понял, что Соединенным Штатам придется постоянно поддерживать связь с талибами. Им предстояло столкнуться друг с другом в густонаселенном городе, в напряженной ситуации. Недоразумения были неизбежны, как и необходимость координировать действия. Обе стороны договорились, что назначат в Кабуле своего представителя для обсуждения многочисленных сложностей, чтобы старые враги могли вместе идти к общей цели.

Вскоре после окончания встречи Маккензи и Барадара телеканал «Аль-Джазира» показал прямую трансляцию из президентского дворца, запечатлев талибов, пробирающихся в резиденцию афганской власти. Они переходили из комнаты в комнату, благоговея перед зданием и, казалось, недоумевая от собственного достижения.

Они собрались в старом кабинете Гани, где на его внушительном деревянном столе, напротив коробки с клеенкой, лежала книга стихов. Талиб сидел в президентском кресле Herman Miller. Его товарищи стояли за его спиной, накинув на плечи туники из ткани, с оружием в руках, словно позируя для своего официального портрета. Один из бойцов продекламировал стих из Корана: «Воистину, мы даровали тебе чистый триумф, о Пророк».

16 августа

Когда посольство США переехало в аэропорт, он стал магнитом для людей. Масштабы афганского отчаяния шокировали чиновников в Вашингтоне. Только в самый разгар кризиса высшие чины Госдепартамента осознали, что сотни тысяч афганцев, возможно, триста тысяч, покинули свои дома, когда гражданская война охватила страну, и добрались до столицы. Задолго до падения правительства Гани улицы Кабула были заполнены беженцами, некоторые из них были бездомными, почти все – отчаявшимися. Теперь, когда появились слухи об эвакуационных рейсах из аэропорта, эти беженцы запрудили дорогу, ведущую к его главному входу.

Взлетно-посадочная полоса международного аэропорта имени Хамида Карзая разделила здание на две половины. Северный сектор служил военным форпостом, а после переезда посольства – консульским отделом, последним остатком Соединенных Штатов и их обещания освобождения. Коммерческий аэропорт смотрел на эти казармы, офисы и ангары с другой стороны асфальтовой полосы. Вокруг него возвышалась бетонная взрывная стена, а к терминалу вела серпантинная дорога, призванная замедлить приближение террориста-смертника.

В хаосе 16 августа гражданский аэропорт был покинут работавшими там афганцами. Ночная смена авиадиспетчеров просто не пришла. Тем временем американские войска, которым Остин приказал поддержать эвакуацию, только прибывали. А на земле их было еще недостаточно. Поэтому терминал был перегружен. Афганцы начали высыпать на асфальт.

Толпы прибывали волнами. В воскресенье толпа собралась поздно вечером и рассосалась сама собой, поскольку было ясно, что вечером рейсы не отправятся. Но на следующее утро комплекс все еще не был защищен, и он вновь наполнился афганцами. Наблюдая за происходящим из своего нового офиса, Росс Уилсон подумал, что в аэропорт попасть проще, чем в кинотеатр. Он начал беспокоиться за свою безопасность, когда толпа двинулась в направлении его штаб-квартиры. Придется ли военным отбиваться от них с оружием? Он считал это реальной возможностью. Обычно невозмутимые военные командиры были в панике. К счастью, толпа прошла мимо американского здания, а затем остатки афганской армии направили ее в другом направлении.

В этом хаосе Уилсону было не совсем понятно, кто контролирует территорию. Талибы стали свободно разгуливать по территории, орудуя дубинками и пытаясь обезопасить толпу. Судя по всему, они работали вместе с солдатами старой афганской армии. Уилсон получал тревожные сообщения о напряженности между этими двумя силами. Несмотря на то, что обе армии хотели очистить аэропорт от толпы, они находились в состоянии войны уже почти двадцать лет.

Необходимо было начать посадку транспортов с техникой и войсками. С-17, громоздкий транспортный самолет, склад с крыльями, заполненный припасами для поддержки прибывающих войск, сумел приземлиться. Экипаж самолета – позывной REACH885 – опустил трап, чтобы выгрузить содержимое брюха самолета, но на эти поддоны нахлынул поток гражданских лиц.

Американский экипаж был встревожен не меньше, чем встречавшие их афганцы, опасаясь за свою безопасность. Почти так же быстро, как опустился задний трап самолета, паникующий экипаж поднялся на борт и заново загерметизировал входы в самолет. Экипаж получил разрешение вылететь из Кабула, чтобы покинуть неконтролируемую сцену.

Но от толпы на земле, для которой самолет был последним шансом избежать талибов и грядущих страданий, было не скрыться. Самолет начал медленно выруливать, и некоторые афганцы забрались на крыло. Другие пытались укрыться в огромных колесных отсеках, в которых размещались выпуклые шасси. Чтобы освободить взлетно-посадочную полосу от людей, рядом с самолетом начали проезжать «Хаммеры». Два вертолета «Апач» пролетели прямо над землей, чтобы хорошенько напугать афганцев и обдать гражданских лиц с самолета потоком воды из ротора.

Но только после того, как самолет поднялся в воздух, экипаж узнал о своем травмирующем месте в истории. Когда пилот не смог полностью убрать шасси, один из членов экипажа отправился разбираться с проблемой, глядя в небольшой иллюминатор, предназначенный для наблюдения за подобными проблемами. Через иллюминатор можно было увидеть кровь и разбросанные кишки человеческих существ.

Видео, снятое с асфальта, мгновенно стало вирусным. На них было видно, как вдалеке двадцатичетырехлетний дантист из Кабула падает на землю из поднимающегося самолета. Эти кадры напоминали фотографию человека, падающего навзничь с верхнего этажа Всемирного торгового центра, – падающие тела, которые, казалось, подводили итог целой эпохе.

Белый дом проснулся под звуки падающих с неба афганцев. Джен Псаки знала, что ей придется оставить семью на пляже и вернуться в Вашингтон. Правые СМИ уже пировали тем, что она не стоит перед трибуной. Псаки написала Рону Клейну: «Я подумываю о возвращении». Клейн с присущей ему оперативностью мгновенно ответил: «Мне жаль. Я думаю, вам нужно».

Джейк Салливан наблюдал за тем, как президент знакомится с C-17, и грусть отразилась на его лице. В течение последующих месяцев Салливан постоянно проигрывал в голове последовательность событий. Если бы только… если бы только пилот не принял решение покинуть Кабул так быстро… если бы только войска успели освободить взлетно-посадочную полосу. Салливан знал, что именно этот момент определит все. В прессе уже появились те, кто говорил, что этот момент определит его собственную карьеру. Он беспокоился, что изображение было настолько ужасным и вызывало такие сильные эмоции, что администрация ничего не сможет сделать, чтобы смягчить его.

Белые шарфы

С тех пор как Хиллари Клинтон получила копию «Списка убийц», ее помощники начали готовиться к тому моменту, когда к власти придут талибы. Ее сеть неправительственных организаций получила доступ к безопасным домам по всему Кабулу, многие из которых были приютами для жертв супружеского насилия, которые они собирались использовать в качестве пунктов сбора женщин, которых они надеялись эвакуировать.

Джорджтаунский институт женщин, мира и безопасности, неправительственная организация, возглавляемая бывшим начальником штаба Клинтон и ее близкой подругой Меланн Вервир, составила список из 1500 афганских женщин и членов их семей, на которых талибы, скорее всего, будут нападать, расширив «список убийц», который получила Клинтон. Но теперь, когда наступил момент максимальной опасности, группам Клинтон предстояло сделать мучительный выбор. Кого из полутора тысяч человек они попытаются эвакуировать в первую очередь? У них было всего несколько убежищ и несколько мест в самолетах, вылетающих из Кабула. Решение о том, кого эвакуировать, напоминало мысленный эксперимент на семинаре по этике в колледже, только это было вовсе не интеллектуальное упражнение.

16 августа, на следующий день после того, как Гани покинул Кабул, группы Клинтона начали делать первые телефонные звонки. Они дали шестидесяти женщинам адреса безопасных мест и сообщили, что им необходимо прибыть в течение двенадцати часов. Хотя советники Клинтонов в Вашингтоне и Нью-Йорке не имели достаточного опыта организации эвакуации, они передали конкретные инструкции. Беглянки не должны были звонить своим матерям и отцам, чтобы сообщить им о предстоящем отъезде. Они не должны были брать с собой багаж, прятать под одеждой драгоценности или одеваться так, чтобы это наводило на мысль о путешествии. Если с ними едут дети, они должны были взять с собой запасные подгузники. Нелишней будет и дополнительная батарея для телефона, если ее легко достать.

Хиллари Клинтон позвонила Ллойду Остину, который сказал, что внесет имена шестидесяти женщин в список в аэропорту, чтобы морские пехотинцы пропустили их. Женщины должны были надеть одежду, по которой их можно было бы легко выделить из толпы. Помощники Клинтона посоветовали женщинам надеть белые шарфы.

На конспиративную квартиру были отправлены машины, управляемые частными охранниками, чтобы забрать «Белые шарфы» – так теперь называли этих женщин. Они отправлялись в аэропорт группами по шесть человек, ехали по городу без полиции, без каких-либо властей, наводящих порядок.

За пределами аэропорта морские пехотинцы с трудом удерживали периметр. Толпы людей запрудили улицы, не давая машинам с «Белыми шарфами» проехать дальше. Женщины начали идти пешком, пытаясь проложить себе путь через людскую толпу. Одна из женщин в группе поставила на землю свою двухлетнюю дочь и наблюдала, как толпа устремилась в ее сторону, растаптывая малышку.

Когда переполошившиеся морские пехотинцы ненадолго потеряли контроль над воротами в аэропорт, несколько «Белых шарфов» были отброшены нахлынувшей толпой в терминал, словно бодисерфинг на волне своих отчаявшихся соотечественников.

Помощники Клинтона вместе следили за событиями в комнате Zoom, которую они оставляли постоянно открытой на своих компьютерах в течение нескольких недель. Они создали этот общий форум после того, как мэр, прятавшийся в шкафу, потерпел неудачу в неоднократных попытках связаться с группой. Мэр оставил сообщение Хуме Абедин, давнему советнику Клинтона: «Я не боюсь умереть, но, пожалуйста, передайте моей семье, что я их люблю». Если у кого-то из членов группы возникала проблема, требующая решения, или информация, которой стоило бы поделиться, они отключали звук.

Помощники на Zoom были на шаг дальше «Белых шарфов», которые общались с женщиной, говорящей на языке дари и работающей в одной из неправительственных организаций Клинтон. Но иногда казалось, что они находятся рядом с ними. Из Кабула поступил звонок, включенный на громкую связь, чтобы все в Zoom могли слушать. Они услышали женщину, стоящую у аэропорта. Когда она заговорила, по Zoom’у эхом прокатились выстрелы, а затем раздался ужасный вопль. Звонок затих, и советники Клинтона решили, что только что подслушали злодеяние. После долгого молчания голос из Кабула вернулся. Она сообщила, что выстрелы были попыткой сдержать все более разбушевавшуюся толпу.

Когда первые группы добрались до ворот аэропорта, они показали морским пехотинцам свои шарфы и сказали, что их имена есть в списке Хиллари Клинтон, ожидая, что смогут пройти в безопасное место. «Списка нет», – сказали им морские пехотинцы – и, оглядываясь назад, когда солдаты пытались удержать свои позиции, можно ли было предположить, что они действительно позвонят начальству, чтобы проверить?

После выстрелов, после обезвоживания и голода «Белые шарфы» стояли в пыли и под августовским солнцем, опасаясь, что талибы могут убить их, если они вернутся домой. Одна женщина укрылась на заправочной станции. Группа на Zoom следила за сообщениями о том, как она заперлась в кабинке туалета. Через сеть WhatsApp они посоветовали ей провести там ночь, чтобы на следующее утро она могла снова попытаться попасть в аэропорт. Но когда она устроилась на ночь, то увидела, как талибы проезжают перед заправкой. В панике она отправила сообщение, спрашивая, не следует ли ей отправиться на поиски нового укрытия. Но помощники Клинтон посоветовали ей оставаться на месте, не зная, не подвергают ли они ее еще большей опасности.

Члены группы Клинтона чувствовали себя так, словно ввязались в опасное дело, выходящее за рамки их возможностей. Они понимали, что «Белые шарфы» потенциально потеряли веру в них, а они сами начали терять веру в себя.

Джон Басс стоит у ворот отчаяния

Джону Бассу было трудно не отвлекаться от поставленной задачи. Чуть более двух лет, с 2017 по 2020 год, он занимал пост посла Вашингтона в Кабуле. Афганистан был, пожалуй, самой стрессовой должностью на дипломатической службе, но карьера, состоявшая из трудных заданий, приучила Басса не позволять работе затягивать его.

Во время этого турне Басс, как и любой другой искренний сотрудник дипломатической службы, делал все возможное, чтобы впитать страну и познакомиться с ее жителями. Он посадил сад вместе с группой девочек и бойскаутов и проводил круглые столы, в которых принимали участие наглые журналисты страны. Когда срок его пребывания на посту посла закончился, он оставил после себя друзей, коллег и сотни знакомых.

Теперь, когда известия о шокирующих событиях в Кабуле поступали с головокружительной быстротой, Басс прижимал лицо к телефону, поглощая любой обрывок новостей и проверяя, нет ли вестей от его старой афганской сети. Он чувствовал печаль и гнев, проживая свои дни в тревоге и страхе перед тем, что может произойти дальше.

Однако у него была и работа, которая требовала его внимания. Государственный департамент поручил ему обучать будущих послов – группу назначенцев, которые еще не были отправлены за границу. В комнате для семинаров в пригороде Вирджинии он делал все возможное, чтобы сосредоточиться на передаче мудрости этим будущим эмиссарам Соединенных Штатов.

Когда он готовился начать заседание, один из его коллег заметил, что его выключенный телефон загорелся. Басс присмотрелся и увидел, что ему звонят из оперативного центра Госдепартамента, а это не тот номер, который регулярно высвечивался на его телефоне. Он извинился перед студентами и отошел в сторону, чтобы ответить на звонок.

– Вы можете поговорить с заместителем министра Шерманом?

На линии раздался знакомый голос Венди Шерман, номера два в отделе. «У меня есть для вас задание. Вы должны его выполнить и уехать сегодня же». В условиях кризиса она сказала, что ей придется быть резкой. «Я звоню, чтобы попросить вас вернуться в Кабул и возглавить эвакуацию».

Посол в Кабуле Росс Уилсон был потрясен впечатлениями прошедшей недели. Даже Уилсон признал, что он измотан и не в состоянии выполнить задание. Шерману нужен был Басс, чтобы управлять отъездом.

Такой просьбы Басс не ожидал. В ошеломленном состоянии он пытался задать вопросы, о которых, как ему казалось, он мог бы пожалеть, если бы не задал их позже.

– Сколько у нас времени? – поинтересовался Басс.

– Наверное, около двух недель, чуть меньше двух недель.

– Я был в стороне от этого, ну, знаете, восемнадцать месяцев или около того.

– Да, мы знаем, но мы считаем, что вы подходите для этого.

Басс вернулся в класс и собрал свои вещи. «Приношу свои извинения, но мне придется уйти. Меня только что попросили вернуться в Кабул и поддержать эвакуацию. Так что я вынужден попрощаться и пожелать вам всего наилучшего, а вы все будете отличными послами».

Отправляясь на поиски взятой напрокат машины, Басс старался отвлечься от практических дел. Поскольку он жил не в Вашингтоне, у него не было с собой никаких вещей. Он набрал в гугле ближайший магазин REI и поехал прямо туда в поисках походных штанов, прочных ботинок и нескольких коробок батончиков Clif Bars. Поскольку у него не было ноутбука, ему придется взять его в отделе информационных технологий в Фогги-Боттом. Не зная ничего кроме того, что было в новостях, Басс поспешил сесть на самолет, который вез его в самый страшный кризис в новейшей истории американской внешней политики.

19 августа

Менее чем через тридцать часов – в 3: 30 утра по кабульскому времени – Джон Басс, как и десятки раз до этого, приземлился в международном аэропорту имени Хамида Карзая. В беспамятстве Басс начал осматривать территорию комплекса. В американском штабе он столкнулся с военными руководителями операции – знакомыми лицами, с которыми ему приходилось работать раньше. Это был контр-адмирал Питер Вейсли. Летом он принял на себя командование небольшим остатком американских войск в Афганистане. Был и генерал-майор Крис Донахью, глава 82-й воздушно-десантной бригады из Форт-Брэгга, орденоносный солдат, имевший привычку оказываться в центре важных событий. 11 сентября он был помощником заместителя председателя Объединенного комитета начальников штабов Ричарда Мейера и стоял рядом с ним на Капитолийском холме, когда первый самолет врезался во Всемирный торговый центр. Позже он служил командиром эскадрильи на севере Афганистана, а затем возглавлял спецназ в этой стране.

Военные усадили Басса и ознакомили его с положением дел. Нельзя было отрицать, что ситуация была причудливой. Успех американской операции теперь во многом зависел от сотрудничества с талибами – армией, по которой Соединенные Штаты нанесли удар еще неделю назад.

Делегация муллы Барадара в Дохе передала имя командира талибов в Кабуле – Мавлави Хамдуллы Мухлиса. В обязанности Донахью входила координация действий с ним, но логистика их встреч сама по себе стала предметом длительных переговоров. Соединенные Штаты не хотели, чтобы Донахью покидал аэропорт, а талибы хотели быть уверенными в том, что Хамдулла не попадет в засаду. В конце концов обе стороны договорились, что ежедневные встречи будут проходить в здании вылетов на коммерческой стороне аэропорта.

Между Хамдуллой и Донахью сложились отношения, которые казались всепоглощающими. Помимо ежедневных встреч, иногда дважды в день, они переписывались по телефону. Донахью был нужен талибам, чтобы помочь контролировать толпы людей, образовавшиеся у аэропорта, и внедрить системы, которые позволили бы владельцам паспортов и виз проходить сквозь толпы.

Но талибы в лучшем случае были несовершенными союзниками. На контрольно-пропускных пунктах «Талибана» работали буквально настроенные воины из сельской местности, которые не знали, как разобраться с множеством документов, которыми размахивали перед их носом. Что такое подлинная виза? Как быть с семьями, в которых у отца был американский паспорт, а у жены и детей – нет?

Каждый день на контрольно-пропускные пункты прибывали новые талибские солдаты, не обученные тонкостям оформления проездных документов и не знающие приказов предыдущего дня. Это означало, что контрольно-пропускные пункты становились все более переполненными, пока Донахью не удалось связаться с Хамдуллой, который прояснил ситуацию. Но к тому времени автобусы завязли в безнадежных пробках.

Разочарованные такой недисциплинированностью, талибы иногда просто не пропускали никого, приостанавливая сотрудничество на день или два, пока Донахью не удавалось устранить разрыв.

Просьбы Донахью часто путались в переводе. Он просил Хамдуллу помочь проложить путь через толпу. Затем ему приходилось уточнять, что он не хочет, чтобы толпа расчищалась дубинками, что заставляло Хамдуллу выслушивать путаные требования своего бывшего врага.

Несмотря на то что Донахью скрипел зубами, общаясь с Хамдуллой, командир талибов, казалось, чувствовал товарищество со своим сослуживцем. Их общение напоминало человеческие отношения. Хамдулла начал раскрываться и, казалось, жаждал сочувствия генерала. Он признался Донахью, что беспокоится о том, что в Афганистане произойдет катастрофическая утечка мозгов, поскольку американские самолеты эвакуировали многих его талантливых соотечественников.

В ходе видеоконференции с генералом Милли, вернувшимся в Пентагон, Донахью рассказал о страхах Хамдуллы. Его описание вызвало смех у председателя Объединенного комитета начальников штабов.

– Не надо наезжать на меня, Донахью, – проворчал Милли.

– Не беспокойтесь обо мне, сэр, – ответил он. – Я не куплю то, что они продают.

К тому времени, когда Басс покинул встречу с Донахью и Вейсли, выглянуло утреннее солнце. Басс попросил осмотреть ворота аэропорта, где скопились афганцы. После ночного перелета его разбудил запах фекалий и мочи, звуки выстрелов и рупоров, выкрикивающих инструкции на дари и пушту. Пыль забила ему глаза и нос. Он чувствовал жар, исходящий от человеческих тел, теснящихся в узких пространствах, в тонких тенях.

По мере того как Басс приближался к воротам, атмосфера становилась все более напряженной. Морские пехотинцы и сотрудники консульств, некоторые из которых прилетели в Кабул из других посольств, пытались вытащить из толпы обладателей паспортов и виз. Но каждый раз, когда они вклинивались в нее, казалось, вызывал яростную реакцию. Вытащить американцев на улицу означало выиграть в лотерею, а это попахивало космической несправедливостью по отношению к тем, кто остался позади. Иногда гнев выходил из-под контроля, и тогда солдаты закрывали входы, чтобы дать разочарованным утихнуть.

Самым беспорядочным из входов были ворота Аббатства. Они находились на другом берегу канала, по колено погруженного в фекальную воду. Афганцы прыгали в грязь, и их нужно было перебрасывать через стену, высотой чуть больше роста взрослого мужчины. В ярости растоптанные тела тонули в реке дерьма.

Джон Басс смотрел на отчаяние в его самой грубой, печальной, кипящей форме. Изучая человечество, окружающее аэропорт, а затем возвращаясь к зданию, которое стало его импровизированным офисом, он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь сделать все это хоть немного менее ужасным.

Басс снял комнату в казармах турецкой армии, которая предложила управлять и охранять аэропорт после того, как американцы окончательно уйдут. Каждое утро его будильник звонил в четыре тридцать. Он брызгал водой на лицо и проходил 150 метров до своего офиса. Как только он выходил за дверь, он прислушивался, нет ли выстрелов. Если они были повсеместно, он знал, что день будет особенно сложным. Это означало, что талибы уже пытаются запугать неспокойные толпы и заставить их подчиниться.

Его дни, как правило, проходили по одной схеме. Начинались они с неохотной помощи талибов. Затем, когда приближалось время обеда, талибы становились горячими и голодными. Внезапно они прекращали пропускать эвакуированных через свои контрольно-пропускные пункты. Затем, так же внезапно, в шесть или семь часов, когда солнце начинало садиться, они снова начинали сотрудничать.

Каждый день ему приходилось посвящать свой уставший мозг разработке новых схем, чтобы удовлетворить переменчивые требования талибов. В один день талибы беспрекословно пропускали автобусы, в другой – требовали заранее ознакомиться с расписанием пассажиров. Сотрудники Басса создали систему официальных плакатов, которые размещали в окнах автобусов. Талибы пропускали их в течение нескольких часов, а затем объявляли эту систему ненадежной.

Басс продолжал изучать карту в поисках новых маршрутов, чтобы провести эвакуированных через плотные непроходимые толпы. Талибы согласились позволить афганским сотрудникам посольства собраться на заправке, а затем пройти через неиспользуемый вход на северо-западной стороне комплекса, получивший название «Ворота славы». Но доступ к «Славе» быстро открывался и закрывался.

В течение дня Басс бросал все дела и присоединялся к видеоконференциям с Вашингтоном. Он стал постоянным гостем в ситуационной комнате. Байден засыпал его идеями о том, как пропустить через ворота больше эвакуированных. «Почему бы нам не организовать их встречу на парковках?» «Разве мы не можем выехать из аэропорта и встретить их?» Басс обсуждал вопросы Байдена с коллегами, чтобы определить их правдоподобность, которая обычно была низкой. Тем не менее, он ценил, когда Байден оказывал давление, следя за тем, чтобы не упустить очевидное.

Прежде всего Байден хотел узнать, можно ли перенести крайний срок выхода из аэропорта на 31 августа. В телевизионном интервью Байден пообещал, что Соединенные Штаты не уйдут, пока не вывезут из страны всех американских граждан. Шансов выполнить его обещание было немного, учитывая, что посольство все еще пыталось связаться с небольшой горсткой граждан.

Басс, однако, не мог быть более категоричным в том, что уходить нужно по графику. Возможно, Халилзад смог бы уговорить руководство «Талибана» согласиться на отсрочку. Но Басс знал, что солдаты «Талибана», которые несут службу на контрольно-пропускных пунктах, уже знают дату ухода американцев. Если США задержатся дольше, чем было обещано, найдутся талибы, которые воспримут американский контингент в аэропорту как враждебных захватчиков. И он хотел убедиться, что планировщики в Вашингтоне никогда не забудут, что американские солдаты и дипломаты находятся в окружении старого врага, в комплексе, который не может быть менее защищенным. Оставаться было риском, который нельзя было оправдать. Это был даже не риск.

Напряженные недели в международном аэропорту имени Хамида Карзая вытеснили кошмары. Несмотря ни на что, Басс продолжал работать, даже когда многие его коллеги испытывали трудности. Некоторые просто не могли смириться с жестокостью, которой требует работа, постоянно отказывая семьям, когда отцы в слезах, а дети падают в обморок от страха. Басс приглашал консульских работников со всего мира. Многие из них находили эту работу слишком эмоционально изнурительной. В течение дня он сочувственно благодарил их за тяжелую работу, а затем сажал на отлетающие самолеты.

В конце первого дня пребывания в аэропорту он просмотрел свою электронную почту. Представитель Госдепартамента сообщил о его прибытии в Кабул. Неожиданно друзья и коллеги завалили его просьбами о спасении афганцев. Он начал выписывать имена, которые выуживал из электронной почты, на доску в своем кабинете. К тому времени, когда он закончил, он заполнил все щели на поверхности размером шесть на четыре фута. Он отступил назад и посмотрел на собранную коллекцию людей. Хотя он и передал бы эти имена для обработки, он знал, что вероятность того, что он сможет помочь, крайне мала. Приказы из Вашингтона не могли быть более четкими. Основная задача состояла в том, чтобы загрузить самолеты гражданами США, обладателями виз и паспортов из стран-партнеров, в основном европейских.

В голове у него был еще один список афганцев – тех, с кем он познакомился лично за время работы послом. Некоторые из них подверглись тирании талибов, и он не смог бы их спасти. Их лица и голоса запечатлелись в его памяти, и он был уверен, что в какой-то момент, когда он не будет спешить заполнять самолеты C-17, они будут преследовать его во сне.

Выбор Салливана

Джейк Салливан был в замешательстве. Что делать с таким ужасным сообщением, присланным другом, которому он доверял? В нем говорилось о караване из пяти сине-белых автобусов, застрявших в ста ярдах от южных ворот аэропорта и везущих умирающего человека. Если Салливан переадресует эту проблему помощнику, успеет ли она решиться?

В сообщении был указан номер водителя автобуса. Салливан снял трубку и позвонил. В самый разгар работы – в то время как он руководил ситуационной комнатой, проводил брифинги для президента и вообще координировал операцию – советник по национальной безопасности пытался спокойно поговорить с взбешенным водителем афганского автобуса. «Где вы?» Ему нужно было знать местоположение автобуса, чтобы передать его командиру в Кабуле, чтобы приехали войска и направили его в аэропорт, где врачи смогли бы оказать помощь эвакуируемым.

За двадцать лет войны американцы приобрели интимные отношения с Афганистаном. Журналисты работали с переводчиками и ремонтниками. Неправительственные организации строили школы для девочек. Наблюдая за отчаянными сценами в новостях и зная о жестокости талибов, эти американцы судорожно пытались помочь друзьям и знакомым, которых они накопили за десятилетия. Джейку Салливану иногда казалось, что каждый представитель американской элиты одновременно просит его о помощи.

Выходя из охраняемых помещений, он хватал телефон и проверял личные электронные почтовые ящики, которые были переполнены срочными просьбами. Этому человеку только что угрожали талибы. Их расстреляют через пятнадцать часов, если вы их не выведете. Иногда отправители пытались пристыдить его. Они пытались подтолкнуть его к действию обвинениями в моральном безразличии. Если вы ничего не сделаете, их смерть будет на вашей совести.

Его коллегам в ситуационной комнате казалось, что из его усталого тела вырвался дух. Обычно Салливан двигался по миру с легкостью; абзацы сыпались из его уст, как будто он проснулся и готов к телевизионному хиту. Но сейчас он был замкнут, измучен и нехарактерно немногословен.

Это были не только мольбы о помощи извне. Президент постоянно слышал от своих друзей и членов Конгресса о застрявших афганцах. Байден эмоционально вникал в их дела. В отеле «Серена» стояли три автобуса с женщинами, которые постоянно сталкивались с логистическими препятствиями. Он сказал Салливану: «Я хочу знать, что с ними происходит. Я хочу знать, когда они доберутся до аэропорта». Когда президент узнавал об этих случаях, он с головой уходил в решение практической задачи по доставке их в аэропорт, прокладывая маршруты по городу.

Внешняя политика обычно проводится абстрактно – речь идет о гранд-стратегии, отношениях между великими державами, двусторонних встречах, программах помощи, – но Байден и Салливан оказались перед лицом последствий своего решения. Процесс, протекающий на расстоянии, на котором находится ситуационная комната, стал неуютно интимным; этическое измерение политики стало до боли личным.

Афганистан стал коллективной травмой для администрации, особенно для Государственного департамента. Когда Венди Шерман, заместитель госсекретаря, отправилась навестить членов целевой группы, работающей над эвакуацией, она застала измученных дипломатов в слезах. По ее оценкам, четверть сотрудников Госдепартамента в тот или иной момент служили в Афганистане. Они чувствовали связь с этой страной, эмоциональную привязанность. Получая огромное количество писем с описанием тяжелых случаев, они с легкостью представляли себе лица беженцев. Даже находясь в очаге американской власти, они чувствовали стыд и гнев, вызванные неспособностью помочь. Чтобы справиться с травмой, Госдепартамент привел в здание терапевтическую собаку в надежде, что она поможет облегчить боль сотрудников.

В условиях кризиса Государственный департамент перенаправил внимание своего разросшегося аппарата на Афганистан. Посольства в Мехико и Нью-Дели превратились в центры обработки вызовов. Сотрудники этих далеких столиц взяли на себя роль специалистов по работе с людьми, которым было поручено поддерживать связь с оставшимися в Афганистане американскими гражданами. Они отслеживали их рейсы и помогали им пережить страшные недели.

Шерман отправила своего начальника штаба, уроженца Афганистана Мустафу Попала, в международный аэропорт имени Хамида Карзая, чтобы поддержать Джона Басса. Весь день она отвечала на просьбы о помощи: от иностранных правительств, которые присоединялись к ежедневной видеоконференции, которую она проводила; от Йо-Йо Ма, который постоянно писал от имени оркестра; от членов Конгресса. В самый разгар давки Шерман почувствовала себя обязанной спуститься на первый этаж, чтобы провести пятнадцать эскапистских минут в обнимку с терапевтической собакой.

Правительство – это клиническое слово. Оно не обозначает муки и страдания. Но ситуация в штате была настолько осязаемо тяжелой, что служба по делам ветеранов вызвалась прислать сюда специалистов, обученных консультировать людей, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством.

В воскресенье, 22 августа, Джо Байден отвлекся от Афганистана, чтобы покрутить руки от имени своей программы в Конгрессе. Вечером он позвонил Стефани Мерфи, конгрессвумен из Флориды. Мерфи не нравилось направление законопроекта Build Back Better. Он стоил слишком дорого и ставил ее в невыгодное положение. Она представляла один из последних округов конгресса в стране, в котором продолжалась активная борьба. Вместе с небольшой горсткой других демократов, занимающих столь уязвимые места, она хотела, чтобы Белый дом проявил хоть немного чуткости к ее беде.

Байден не был настроен на деликатный лад. Он был довольно ворчлив. «Я весь день имею дело с этими людьми», – сказал он Мерфи.

Байден не уточнил, что он имел в виду, говоря об этих людях.

Но Мерфи спокойно терпела этот термин. Она становилась критиком президентского решения о выводе войск из Афганистана – и на то были глубоко личные причины. В возрасте шести месяцев ее семья эмигрировала из Вьетнама. Когда в 1975 году Соединенные Штаты покинули страну, ее семья осталась в стороне, хотя они служили верными союзниками американцев. Ее мама работала на авиабазе, а отец служил в правительстве Южного Вьетнама. Они чувствовали себя брошенными.

Наблюдая за толпой в HKIA, Мерфи не могла не думать о своей собственной истории происхождения, о своей семье. И после непреднамеренного зажигательного начала разговора Байден понял, что ступает на чувствительную почву.

– Когда ваша семья покинула Вьетнам? – спросил он.

– Девятнадцать семьдесят девять, – сказала она ему. Поскольку она была в ярости и боялась, что может сказать что-то неуважительное, она оставила все как есть.

Президент с радостью переключился на истинную причину своего звонка. Он хотел провести свою законодательную программу. И он сказал Мерфи, что опрос показал огромную популярность положений, содержащихся в двух законопроектах.

Но Мерфи знал, что у него нет голосов. Кирстен Синема была одной из ее самых близких подруг, и Мерфи знала, что она никогда не согласится с ценой в 3,5 триллиона долларов за проект Build Back Better. А будучи сопредседателем фракции «Синих собак», Мерфи знал, что думают умеренные в Палате представителей.

Более того, Синема и умеренные дали обещание республиканцам, поддержавшим законопроект об инфраструктуре. Они заверили их, что между принятием двух законопроектов будет выдержана пауза. Республиканцы не хотели, чтобы их считали соучастниками грандиозного прогрессивного плана по переделке американской жизни. Им нужно было немного правдоподобного отрицания своей роли в принятии программы Байдена.

– Мы должны быть настолько смелыми, насколько позволят голоса, – сказала она ему. Она хотела, чтобы Байден знал, что он не сможет победить, если не смягчит законодательство. Ее предупреждение подействовало на президента.

– Если вы не со мной, вы – оппозиция, – сказал он ей.

Мерфи не мог поверить в то, что разговор переходит в ожесточение.

– Сэр, я не оппозиция, – умоляла она. – Я пытаюсь помочь вам осуществить задуманное.

– Вы – оппозиция.

– Думаю, нам придется смириться с разницей во взглядах. Приятного вечера.

После этого Байден остался один на линии.

Этот звонок должен был стать началом наступления. Байден собирался позвонить целому ряду колеблющихся умеренных членов Палаты представителей. Но его помощники решили отложить эту инициативу, дождавшись момента, когда он будет в лучшем расположении духа.

Лиловые подушки с Бурбонскими лилиями

Администрация никогда не собиралась проводить полномасштабную гуманитарную эвакуацию из Афганистана, и уж точно не планировала ее. Она предполагала упорядоченный отъезд, растянутый на месяцы. В самом худшем сценарии, который рассматривала администрация, она планировала вывезти из Кабула от пятнадцати до сорока тысяч человек.

Изменились лишь кадры из аэропорта. Беженцы, падающие с неба, произвели редкий эффект, объединив Вашингтон в осуждении неадекватности эвакуации. Внезапно республиканцы стали поносить администрацию за то, что она не вывезла беженцев по воздуху. Обвинения были унизительными и политически катастрофическими, но в то же время освобождающими. Под этим облаком возмущения администрация могла позволить себе быть более щедрой, не опасаясь обвинений в том, что границы открыты для чужаков.

После того как Кабул пал под ударами талибов, президент заявил в ситуационной комнате, что хочет немедленно пересмотреть политику. Он хотел, чтобы все самолеты, прилетающие в международный аэропорт имени Хамида Карзая с тысячами военнослужащих, были заполнены эвакуируемыми. Пилоты, конечно, должны набивать в эти самолеты американских граждан и афганцев с визами. Но была категория эвакуированных, которым он особенно хотел помочь, – те, кого правительство называло афганцами из группы риска. Это были газетные репортеры, школьные учителя, кинематографисты и адвокаты, а также члены команды девочек по робототехнике, у которых не было документов, но были все основания опасаться за свое благополучие в стране, контролируемой талибами. Президент сказал, что ему не нужны лишние места на вылетающих рейсах.

Это была совсем другая миссия. Госдепартамент не проверял афганцев, которым угрожала опасность. Он не знал, действительно ли они находятся в опасности или просто ищут лучшей жизни; он не знал, являются ли они мелкими преступниками или университетскими профессорами. Но если они оказывались в нужном месте в нужное время, их загоняли на трап самолетов C-17.

В связи с изменением политики Милли попросил помощников распечатать стихотворение Эммы Лазарус о сгрудившихся массах, жаждущих вздохнуть свободно, чтобы записать его в свой блокнот.

В преддверии эвакуации Соединенные Штаты построили жилье в лагере Ас-Сайлия, базе армии США в пригороде Дохи (Катар). В нем могли разместиться восемь тысяч афганцев, пока Министерство внутренней безопасности собирало их биометрические данные и начинало проверять их на предмет иммиграции. Однако уже через двадцать четыре часа стало ясно, что Соединенные Штаты перевезут в Катар гораздо больше, чем восемь тысяч афганцев.

По мере роста числа афганцев Соединенные Штаты организовали общежития и палатки на авиабазе Аль-Удейд, расположенной в нескольких минутах езды на автобусе от Ас-Сайлии. Около пятнадцати тысяч афганцев поселились там, но их жилища были плохо спланированы. Не хватало туалетов и душевых. Чтобы получить обед, приходилось стоять в очереди по три-четыре часа. Эвакуированные были зажаты в тесных помещениях посреди пустыни, в разгар лета, без кондиционеров. Одинокие мужчины спали в кроватях напротив замужних женщин, что было нарушением всех норм традиционного афганского общества.

У катарцев была не самая лучшая репутация из-за того, как они обращались с иностранной рабочей силой, ввозимой в их страну. Но они также были полны решимости использовать кризис для укрепления своей репутации. Чтобы решить проблему гуманитарной катастрофы на американских базах, катарцы построили небольшой город из кондиционированных свадебных палаток и начали готовить еду для беженцев. Каждый день в конце августа госсекретарь Остин звонил министру обороны Катара, чтобы узнать, как дела, и в основном для того, чтобы еще раз поблагодарить его за щедрость.

С того момента, как Байден изменил политику, администрация понимала, что число эвакуированных быстро превысит возможности Катара. Необходимо было создать сеть лагерей. Созданная ею сеть напоминала систему «хаб энд спик», используемую коммерческими авиалиниями. Беженцы прилетали в Аль-Удейд, а затем их перенаправляли на базы по всей Европе, которые администрация называла «лилейными площадками».

Создание этой сети потребовало огромного количества быстрых дипломатических усилий, не все из которых увенчались успехом. Тони Блинкен провел сорок восемь часов, добиваясь от кувейтцев размещения эвакуированных, но так и не смог заключить сделку. Европейские союзники, такие как Германия и Испания, хотели оказать помощь, но не хотели принимать беженцев на постоянной основе, опасаясь, что такая щедрость вызовет ответную популистскую реакцию. Юристы Госдепартамента были направлены на разработку соглашений, которые давали юридическую гарантию того, что афганцы останутся в стране на пятнадцать дней и будут доставлены в США. В течение недели Госдепартамент обеспечил использование десяти баз в Европе и на Ближнем Востоке.

Как раз в тот момент, когда администрация Байдена начала восторгаться своим импровизированным творением, а беженцы начали стекаться с кувшинок в центр приема в международном аэропорту Даллеса под Вашингтоном, четверо эвакуированных афганцев стали жертвами кори. Все беженцы из Катара и Европы нуждались в прививках, а Центр по контролю и профилактике заболеваний сообщил, что для выработки иммунитета потребуется двадцать один день. Чтобы не допустить проникновения болезни в Соединенные Штаты, Госдепартаменту пришлось обзванивать весь мир, спрашивая, могут ли афганцы остаться на базах еще на три недели.

В итоге правительство США разместило шестьдесят тысяч афганцев в помещениях, многие из которых не существовали до падения Кабула. Из HKIA было совершено 387 вылетов. В разгар операции каждые сорок пять минут взлетал самолет. Это был ужасный провал в планировании, который привел к безумному бегству – бегству, которое стало впечатляющим проявлением творческой решимости.

Даже когда администрация совершала этот импровизированный логистический подвиг, создавалось впечатление, подогреваемое эмоциями момента, что она реагирует медленно и неуклюже. Самое неприятное, что самая жесткая критика исходила не от троллей в консервативных СМИ, а от обозревателей и маститых репортеров, которых ближний круг Байдена уважал и к которым был склонен прислушиваться. В начале кризиса ветеран «Нью-Йорк таймс», корреспондент по вопросам национальной безопасности Дэвид Сэнгер писал: «После семи месяцев, в течение которых его администрация, казалось, излучала столь необходимую компетентность, – более 70 процентов взрослого населения страны прошли вакцинацию, наблюдался стремительный рост занятости, и был достигнут прогресс в разработке двухпартийного законопроекта об инфраструктуре – все, что касалось последних дней Америки в Афганистане, разрушало эти образы».

В разгар кризиса у Байдена не было времени на то, чтобы поглощать новости, но он прекрасно понимал, насколько жестко они освещаются. «Нас убивают», – признавал он. Это его безмерно расстраивало.

Однако поразительно было и то, как мало это меняло его мнение. В карикатурном образе Джо Байдена, который сохранялся на протяжении десятилетий, он был барометрически чувствителен к изменениям во мнениях, особенно когда они исходили от колумнистов на страницах Post или Times. Но критика вывода войск заставила его упрямо отстаивать собственную логику. Все последнее десятилетие афганской войны он с отвращением относился к общепринятым взглядам внешнеполитической элиты. Они были готовы остаться навсегда, чего бы это ни стоило. Так долго опровергая их бредовые прогнозы прогресса, он не собирался отступать и сейчас. На самом деле все, что он наблюдал со своего места в ситуационной комнате, подтверждало его веру в то, что война закончится без надежды.

Многие комментарии казались ему перегретыми. Он вслух спросил помощника: «Либо пресса сходит с ума, либо я».

Красная точка

24 августа Хиллари Клинтон позвонила эмиру Катара – это был последний призыв от имени женщин из ее списка. Ее помощники разработали новый план. Белые шарфы должны были тайно собраться в отеле Serena, недалеко от аэропорта, но вдали от толпы, и сесть в автобусы, которые коллективно провезут их через ворота аэропорта. Чтобы осуществить этот план, автобусы должны были проехать через контрольно-пропускные пункты, которые талибы установили по всему городу. Ей нужна была помощь эмира, потому что катарцы пользовались доверием талибов. В отличие от любого другого иностранного правительства в Кабуле, катарские чиновники могли передвигаться по городу с относительной легкостью.

Эмир согласился, чтобы представители его посольства в Кабуле сопровождали автобусы с «Белыми шарфами» до аэропорта, организуя кортежи, которые помогут им легче пройти через контрольно-пропускные пункты талибов.

Помощники в Вашингтоне и Нью-Йорке отслеживали автобусы с помощью GPS – красные точки на карте медленно проплывали по улицам Кабула. Часами они сидели и смотрели на один неподвижный объект. Они знали, что в одном из автобусов ехала беременная женщина – судя по сообщениям из автобуса, она чувствовала резкие боли в животе. Когда талибы поднялись на борт автобуса, чтобы проверить документы, женщина не выдержала ощущения опасности. Несмотря на присутствие катарцев, она просила покинуть автобус. Она сказала, что не хочет рисковать потерей ребенка. Женщина и ее муж вышли из автобуса и скрылись в толпе.

Помощники Клинтона знали обо всем этом по мере того, как все разворачивалось. Но более чем через сорок восемь часов после того, как автобусы покинули отель Serena, они также наблюдали, как красные точки пересекают международный аэропорт Хамида Карзая.

Как только автобусы въехали в аэропорт, потребовались самолеты, чтобы вывезти женщин. Клинтон позвонила помощнику президента Украины Владимира Зеленского и спросила, может ли она посадить беженцев на военно-транспортный самолет, направлявшийся в Киев. За свои усилия она получила выговор. «Что вы делаете, звоня в украинское правительство?», – спросил ее Джейк Салливан.

– Ну, – ответила она, – я бы не стала звонить, если бы вы, ребята, позвонили.

Хотя Клинтон заверила его, что будет координировать свои действия с администрацией, она уже установила контакты с главами государств по всему миру. Она понимала, что ее разговор с премьер-министром Канады Джастином Трюдо был несколько импульсивным. У него были все основания отклонить ее просьбу о размещении «Белых шарфов», поскольку она не выступала от имени правительства США. Однако к тому времени как он положил трубку, он уже вызвался принять пять тысяч ее беженцев.

Но прежде чем «Белые шарфы» могли быть переселены в Канаду, им требовалось временное жилье в другой стране, пока они ждали оформления своих документов. Клинтон был знаком с премьер-министром Албании Эди Рамой. Ее муж приобрел мифический статус в своей стране после кампании бомбардировок, которую он начал в 1999 году, чтобы защитить этнических албанцев в Косово, расположенном за границей. Рама любил шутить о поколении детей в его стране, родившихся с фамилией Клинтон. Она рассказала ему, что ее организация проверяет женщин и оплачивает их пребывание в Албании, независимо от срока. «Я не могу вам отказать», – ответил Рама.

Как и многое другое в хаосе Кабула, контролируемого талибами, это работало, пока не перестало работать. Автобусы с «Белыми шарфами» доехали до аэропорта, где они сели на чартерные рейсы, которые доставили их на дозаправку в Республику Грузия – где Клинтон заключил соглашение о передышке – и далее в Албанию.

Но вдруг талибы сели в автобус и стали требовать, чтобы женщины, направлявшиеся в Албанию, разоблачились, чтобы их лица можно было тщательнее сверить с фотографиями в паспорте. Впервые талибы заявили, что женщины не могут уехать без албанской визы, но этот документ им так и не был выдан.

Сотрудница Vital Voices, одной из неправительственных организаций, соучредителем которой была Клинтон, уже находилась в Тиране, столице Албании, чтобы начать работу по обеспечению жильем «Белых шарфов». Она отправилась в министерство иностранных дел и провела ночь, создавая электронную визу, которую можно было бы отправить «Белым шарфам» на их телефоны. Албанцы посчитали, что QR-код придаст электронному письму более официальный вид. Так как рядом лежал пакет с картофельными чипсами, они сфотографировали QR-код на боковой стороне упаковки и прикрепили его к импровизированной визе.

Когда «Белые шарфы» показали талибам визу на своем телефоне, этого оказалось достаточно. Женщины в автобусе сбежали в Албанию – как и более тысячи других афганских женщин и их семей, которых удалось спасти Хиллари Клинтон и ее группам.

Горький конец

В то утро Джен Псаки отправилась в Ситуационную комнату. Вместе с директором по коммуникациям Белого дома Кейт Бедингфилд она стала там постоянным гостем. Так было эффективнее, чтобы Псаки и Бедингфилд непосредственно сами впитывали информацию, а не ждали, пока Джейк Салливан и его помощники проведут дебрифинг.

Войдя в комнату, она остановилась, чтобы побеседовать с Джоном Финером, заместителем советника по национальной безопасности.

– Пресса начинает понимать, что угроза ИГИЛ[4] -К реальна, – сказала она ему.

Он остановил ее, прежде чем она продолжила.

– Кажется, мы получаем сообщения о нападении.

Каждый сотрудник спецслужб, следивший за ситуацией в Афганистане, был одержим возможностью нападения ИГИЛ[5] -Хорасан, или ИГИЛ[6] -К, афганского ответвления группировки «Исламское государство», которое воображало, что создаст новый эмират в Центральной Азии. Когда талибы ворвались в Афганистан, они разблокировали тюрьму на авиабазе Баграм, освободив закоренелых приверженцев ИГИЛ[7]. Это были ветераны «Талибана», которые порвали с группировкой, посчитав, что она стала мягкой, и ей на смену должен прийти еще более воинственный исламистский авангард. Разведывательное сообщество разбиралось в ревущей реке безошибочных предупреждений о готовящемся нападении, изысканно детализированных во всем, кроме конкретики планов.

Финер и Псаки опустились на свои места, когда Салливан начал совещание. Наблюдая за происходящим, они заметили на экране генерала Фрэнка Маккензи, который находился в Тампе в штаб-квартире Centcom. Он то принимал записки от помощников, то отключал звук, разговаривая вдали от посторонних глаз.

Когда он снял трубку, то сообщил группе о нападении за периметром аэропорта. К счастью, по его словам, сообщений о жертвах из США не поступало. Но это было лишь туманное последствие взрыва, когда разведданные наиболее неточны. Всем хотелось верить, что США остались невредимы, но у каждого был слишком богатый опыт, чтобы в это поверить. Маккензи то замолкал, то вновь появлялся с новыми данными, подтверждая подозрения присутствующих о гибели американцев.

Байден повесил голову и молча поглощал сообщения. Когда природа катастрофы стала яснее, он призвал своих генералов к возмездию.

– У вас есть все необходимые полномочия, – сказал он им.

Взрыв прогремел в кабинете Джона Басса, а затем во всем здании воцарилась тишина. Ему было нетрудно представить, что произошло. Несмотря на предупреждения об ИГИЛ[8] -К, он и его коллеги держали ворота аэропорта открытыми для союзника. Британцы проверяли своих эвакуированных в отеле «Барон», расположенном неподалеку. Их группа прошла через контрольно-пропускной пункт талибов, но американским войскам нужно было расчистить путь через толпу у ворот Аббатства. Когда солдаты досматривали группу, надеявшуюся попасть в аэропорт, террорист-смертник привел себя в действие. Тринадцать американцев погибли, как и около двухсот афганцев.

Басс и его военные коллеги провели долгую часть своей карьеры, работая в условиях насилия. Они облачились в броню опыта. И они чувствовали тиранию часов. Траур мог отвлечь от выполнения поставленной задачи. Скоро должны были прибыть афганские сотрудники посольства. Басс подавил свой гнев, засунул печаль глубоко внутрь и сразу же перешел к логистическому вопросу: «Мы больше не можем использовать ворота Эбби, так как же мы собираемся компенсировать их отсутствие?»

Тела погибших военнослужащих были доставлены на базу ВВС Дувр для проведения ритуала, известного как достойная передача: гробы с флагами спускаются по трапу транспортного самолета, а затем доставляются в морг базы и готовятся к погребению.

Многое, связанное с выводом войск из Афганистана, вышло из-под контроля Джо Байдена. Но скорбь была его специализацией. Все соглашались с тем, что Байден делал это более ловко, чем любой другой государственный чиновник, – он утешал оставшихся в живых. Ирландский журналист Финтан О’Тул назвал его «назначенным скорбящим».

В сопровождении Марка Милли, Тони Блинкена, Ллойда Остина и его жены Джилл Байден прибыл в черной одежде. Они прошли в отдельную комнату, где собрались скорбящие семьи. Еще до того, как Байден начал выражать соболезнования, он понял, что окажется лицом к лицу с необузданным гневом. Один из отцов уже отвернулся от Ллойда Остина и гневно кричал на Милли, который поднял руки в позе капитуляции.

Когда Байден вошел в зал, он пожал руку Марку Шмитцу из Миссури, который потерял своего двадцатилетнего сына Джареда. В своем горе Шмитц не мог решить, хочет ли он сидеть в присутствии президента. Согласно сообщению The Washington Post, накануне вечером он сказал военному офицеру, что не хочет разговаривать с человеком, которого винит в смерти своего сына. Утром он изменил свое мнение.

Шмитц не мог удержаться от злобных взглядов в сторону Байдена. Когда Байден подошел, он протянул фотографию Джареда.

– Никогда не забывайте это имя. Не забывайте это лицо. Не забывайте имена остальных двенадцати. И найдите время, чтобы узнать их истории.

– Я знаю эти истории, – ответил Байден.

После торжественной передачи семьи погрузились в автобус. Сестра одного из погибших крикнула через асфальт в сторону Байдена.

– Надеюсь, вы будете гореть в аду. Это был мой брат.

Из всех моментов августа именно этот заставил президента сомневаться в себе. Это был единственный случай, когда он постоянно анализировал свои действия. Он спросил Джен Псаки: «Я сделал что-то не так? Может быть, мне следовало поступить иначе?» Эту мысль он повторял в течение дня.

Когда Байден ушел, Милли увидел боль на лице президента. Он попытался поднять его. «Вы приняли решение, которое должно было быть принято. Война – это жестокое, порочное дело. Мы переходим к следующему шагу».

Во второй половине дня Байден вернулся в ситуационную комнату. На него давили с холма и репортеры, требуя перенести крайний срок – 31 августа. Но все в комнате знали оценки разведки относительно ИГИЛ[9] -К. Если США останутся, то рискуют получить еще больше гробов в Дувре.

Пока Байден обсуждал состояние эвакуации, он получил записку, которую передал Милли, и он захихикал. Генерал зачитал записку залу: «Если вы хотите успеть на массовый рейс в пять тридцать, вам нужно уходить сейчас». Он повернулся к президенту. «Моя мать всегда говорила, что можно пропустить мессу, если ты делаешь что-то важное. И я бы сказал, что это важно». Он сделал паузу, понимая, что президенту, возможно, нужна передышка после дня и месяца, проведенных в синяках. «Возможно, это также время, когда нам нужны молитвы».

Байден собрался с силами, чтобы уйти. Поднявшись с кресла, он сказал группе: «Я буду молиться за всех вас».

29–30 августа

Уход был, пожалуй, самой опасной частью миссии. Все это время военные планировщики выражали беспокойство по поводу последних часов пребывания Соединенных Штатов в Афганистане. По мере того как американское присутствие быстро сокращалось до последних самолетов с личным составом, аэропорт становился особенно уязвимым. По периметру больше не будет морских пехотинцев. Не будет вертолетов для прикрытия.

Чтобы обезопасить себя от возможности нападения в последнюю минуту, военные держали детали отлета в строжайшем секрете. Вылет должен был состояться посреди ночи, окутанный темнотой.

Но один правый обозреватель сообщил в Твиттере о часе запланированного вылета, почему-то назвав точные детали. Тот факт, что время было объявлено в социальных сетях, заставил Пентагон почувствовать, что оперативная безопасность поставлена под угрозу, и он изменил свои планы. Из-за твита пришлось отправиться в путь немного раньше, чем планировалось.

Вечером двадцать девятого, в семь тридцать, Джон Басс убирал свой кабинет и готовился к отъезду. Прозвучал сигнал тревоги, и он поспешил в укрытие. С запада над аэропортом пролетела ракета, вторая упала на территорию комплекса, но не причинила вреда.

Басс, как всегда стоический человек, обратился к коллеге. «Это единственное, чего пока не произошло. Так что, конечно, это произойдет до нашего отъезда». Однако он искренне опасался, что ракеты были не прощальным подарком, а прелюдией к нападению.

Несмотря на этот страх, Басс продолжал умолять генерала Донахью отложить отлет еще на некоторое время. Он хотел, чтобы его военные коллеги оставались на внешних точках доступа, поскольку поступали сообщения о том, что к ним пробираются американские граждане.

Донахью согласился дать Бассу несколько дополнительных часов. И в три часа ночи в аэропорт прибыли еще шестьдесят обладателей американских паспортов. Затем, словно предвидя последний всплеск американской щедрости, талибы открыли свои контрольно-пропускные пункты. В аэропорт хлынул поток афганцев. Басс отправил своих самых опытных консульских работников стоять у края проволоки, рядом с десантниками, и проверять паспорта, грин-карты, визы, любые документы, выглядящие официально.

Сотрудник консульства мельком взглянул на афганскую женщину лет двадцати, размахивающую распечаткой, на которой было написано, что она только что выиграла место в программе Diversity Visa Program. «Ого. Вы дважды выиграли в лотерею, – сказал он ей. – Вы – победитель визовой лотереи, и вы успели вовремя». Она была одной из последних эвакуированных, которых пустили в аэропорт.

Остальные сотрудники Госдепартамента в Кабуле сфотографировались на память, а затем поднялись по трапу самолета C-17. За ними последовали около четырехсот морских пехотинцев.

Готовясь к взлету, Басс задумался о двух цифрах. В общей сложности Соединенные Штаты эвакуировали 124 000 человек из международного аэропорта имени Хамида Карзая, что Белый дом любил превозносить как самый успешный воздушный мост в истории. Глядя в темноту, Басс думал и о том, сколько афганцев ему не удалось вывезти. Он думал о друзьях, которых ему не удалось вызволить. Он вспомнил, как в последний раз улетал из Кабула восемнадцать месяцев назад, и как тогда у него было чувство оптимизма по отношению к стране. Надежда, которая теперь казалась такой же далекой, как Гиндукуш.

Ллойд Остин и Марк Милли наблюдали за тем, как генерал Донахью садится в самолет C-17 – это был предстоящий отлет последних американских сапог на земле. Они следили за происходящим на экранах в командном центре министра обороны в подвале Пентагона. Беспилотник транслировал видео, пропущенное через мутно-зеленые линзы ночного видения, в режиме реального времени. Несколькими часами ранее Пентагон узнал о ракетном обстреле аэропорта. Остин и Милли опасались, что он может повториться, причем с более разрушительными последствиями.

Последние пять С-17 сели на взлетно-посадочную полосу, перевозя «мел», как военные называют груз войск. Офицер в командном центре рассказывал им о процессии на взлетно-посадочной полосе. «Мел один загружен… мел два рулит». Когда последний самолет взлетел, он прокричал: «Мел пять катится».

Милли почувствовал нарастающую печаль и гнев. Хотя он гордился профессионализмом войск, он оплакивал гибель тринадцати солдат и поражение в войне. Он не мог смириться с тем, как страна обсуждала эвакуацию. Политические оппоненты президента обрушились на него со множеством оскорблений. Ему было стыдно за нацию из-за этих криков и воплей, и он беспокоился за ее будущее.

Когда самолеты улетели в безопасное место, не было ни аплодисментов, ни рукопожатий. В комнате воцарился ропот. Остин и Милли наблюдали за тем, как великий военный проект их поколения – война, стоившая жизни товарищам, оторвавшая их от семей, – закончился без каких-либо замечаний. Они встали без церемоний и вернулись в свои кабинеты.

На другом берегу реки Байден сидел в Овальном кабинете вместе с Салливаном и Блинкеном, прорабатывая свои правки для речи, которую он должен был произнести на следующий день, отмечая окончание войны. Один из помощников Салливана передал ему записку, которую он зачитал группе.

– В 3:20 по восточному времени, мел один в воздухе.

Через несколько минут помощник вернулся с обновленной информацией. Самолеты были в безопасности.

Байден попросил Блинкена и Салливана присоединиться к нему в частной столовой, расположенной рядом с Овальным кабинетом. Он хотел позвонить Остину и поблагодарить его. Министр обороны не был согласен с решением покинуть Афганистан, но он реализовал планы вывода войск в духе хорошего солдата.

Теперь война была окончательно и официально завершена. Каждый из них выглядел изможденным. Салливан спал не более трех часов за все время эвакуации. Байден не говорил о своем режиме сна, но его помощники чувствовали, что он отдыхал не намного лучше. Перед тем как вернуться в Овальный кабинет, они на минуту задержались вместе, погрузившись в меланхолию.

Глава пятая. Мистер Зеленский приезжает в Вашингтон

Сентябрь-декабрь 2021

1 сентября

В его удрученном состоянии президент должен был принять участие в назревшей встрече с главой государства.

В течение двух лет Владимир Зеленский отчаянно жаждал этого момента: возможности посидеть в плюшевом кресле напротив американского лидера, в Белом доме, под щелчки фотокамер. Это было доказательством того, что главный благодетель Украины, ее самый мощный защитник от надвигающейся российской угрозы, все еще прикрывает ее.

Во время президентства Дональда Трампа Зеленский все время пытался выбить это приглашение. Трамп, разумеется, не оказал ему такой любезности. Вернее, он предложил Зеленскому приглашение на коррупционном условии: Зеленский должен был расследовать сомнительные украинские бизнес-сделки сына Джо Байдена Хантера.

К чести Зеленского, он так и не удовлетворил просьбу Трампа. Но его затянувшаяся обида, вызванная этим эпизодом, который вместил в себя первый год его маловероятного президентства, излучалась в странных направлениях. По крайней мере, подсознательно он, казалось, винил главу семьи Байденов за унижение, которое он пережил, за политическую неловкость, которую он испытал.

Еще до приезда в Вашингтон он сказал помощникам, что считает Байдена слабым. Вместо того чтобы налаживать отношения с новым американским президентом, он продолжал его подкалывать. Еще в мае, чтобы восстановить разрушенные отношения с Германией, администрация Байдена отменила введенные Трампом санкции против компании, строящей «Северный поток-2» – трубопровод, по которому российский природный газ поступает в Германию.

Зеленский чувствовал, что Байден подорвал украинскую экономику и безопасность Украины. Позволив Германии завершить строительство «Северного потока-2», Байден поставил под угрозу историческую роль Украины в газовом бизнесе. На протяжении десятилетий российский газ шел по трубопроводам, проходящим через территорию Украины, что позволяло украинскому правительству взимать значительную плату за транзит.

Чтобы помешать решению администрации Байдена, Зеленский искал союзников везде, где только мог их найти. Он нашел общий язык с Тедом Крузом, что было воспринято Белым домом как признак несерьезности Зеленского. Круз поклялся использовать свою сенаторскую прерогативу, чтобы в одиночку блокировать утверждение назначенцев Байдена в Госдепартаменте. Понимал он это или нет, но Зеленский был соучастником этого трюка. От него воняло тем, что администрация считала дилетантством.

По правде говоря, Байден тоже был не слишком высокого мнения о своем украинском коллеге. Это было странно: Байден был глубоко вовлечен в украинскую политику дольше, чем Зеленский. Барак Обама направил его в Киев после революции 2014 года. Он знал политический класс страны и считал некоторых его представителей своими друзьями. Сам факт того, что Зеленский был аутсайдером, мог быть источником его политической привлекательности, но, похоже, это отдаляло его от Байдена. Зеленский был комедийным актером, в то время как именно задиристые политики вызывали у Байдена мгновенное уважение, поскольку он мог видеть в них себя.

Когда Зеленский сидел с Байденом в Овальном кабинете, актер с гравием в голосе, казалось, не замечал сомнений Байдена. Он также, казалось, почти сознательно не знал о моральном кодексе Байдена. Если Байден, как правило, ожидал, что Зеленский начнет разговор с выражения благодарности за американскую поддержку, то Зеленский загромождал свои беседы длинным списком требований, как будто ему больше никогда не представится шанс поговорить с американским президентом. Казалось, у него не было времени на любезности, поскольку он сразу же пропускал их мимо ушей.

Зеленский сразу перешел к делу: ему нужно вступить в НАТО.

Разница в возрасте – Байден старше более чем на тридцать лет – была очевидна. Байден изо всех сил старался передать мудрость, которая могла бы умерить пыл молодого человека. Какими бы ни были достоинства аргументов Украины в пользу вступления в альянс, большинство стран Западной Европы не поддержали ее. У Украины не было голосов, так что сейчас был не тот момент, чтобы форсировать этот вопрос.

Вялый ответ Байдена взволновал Зеленского. А в возбужденном состоянии разочарование Зеленского лишило его способности к логике. Умоляя позволить стране вступить в НАТО, он начал читать лекции о том, что эта организация, по сути, является историческим реликтом с ослабевающим значением. Он сказал Байдену, что Франция и Германия собираются выйти из НАТО.

Это был абсурдный анализ и вопиющее противоречие. И это разозлило Байдена.

Даже самые ярые сторонники Зеленского в администрации согласились с тем, что он бомбил. И это говорило о том, что предстоят еще более трудные разговоры, хотя ни один из них пока не представлял, насколько трудные.

Манчин

После того как Джон Басс и Крис Донахью сели на последние рейсы из Кабула, президент очнулся от внутренних отголосков катастрофического вывода войск. 2 сентября Джо Манчин написал статью в The Wall Street Journal, в которой предложил Байдену отложить свою идею «построить лучше». Манчин рекомендовал, как он выразился, «стратегическую паузу».

Это заявление лингвисты называют перформативом. Заявив о необходимости отложить принятие закона, он тем самым сделал его таковым. Его голос был тем, в получении которого Белый дом был уверен меньше всего.

Чего хотел Джо Манчин? Ответ был скользким. Ему явно не нравился размер предложения Build Back Better, который теперь составлял 3,5 триллиона долларов. Имелись данные о растущей инфляции, и Манчин не хотел, чтобы новое вливание государственных расходов усугубило проблему. Но добросовестно ли он торговался, чтобы создать законопроект, который бы снял его существенные опасения? Или он готовился измотать Байдена бесконечными переговорами от имени своих друзей из индустрии ископаемого топлива в Западной Вирджинии?

Манчин – это как роман Фолкнера, монолог в потоке сознания, который было бы мучительно трудно читать, поскольку точка зрения постоянно менялась. Но было одно постоянное чувство, которое он высказывал почти на каждой встрече, и которое успокоило Рона Клейна. Даже выражая свои сомнения, он постоянно говорил Байдену: «Не волнуйтесь, господин президент, мы добьемся своего». Поэтому вместо того, чтобы постоянно переосмысливать Манчина, Белый дом решил, что большинство его выпадов – это просто шум, который можно игнорировать.

Было бы проще, если бы Байден имел дело только с Манчином, но это было не так. Ему нужно было привлечь Кирстен Синема, и работа с ними обоими была просто сумасшедшей. Казалось, что они стратегически не синхронизированы. Они продолжали двигаться в противоположных направлениях. Синема не хотела повышать налоги, но была менее осторожна в расходовании средств; Манчин был рад повысить налоги, но не хотел тратить слишком много. Угождая одному из сторонников, было сложнее заключить сделку с другим.

22 сентября Байден решил противостоять этой проблеме. Вместо того чтобы вести отдельные переговоры с Манчином, Кирстен Синема и шестью центристскими демократами Палаты представителей, он собрал их на встречу в Овальном кабинете.

Когда сенаторы вошли в Овальный кабинет, чтобы провести переговоры с Байденом, они были удивлены его коллегиальностью. Он обращался с ними как с равными. Как будто он все еще был Джо Байденом, законодателем, а не президентом, навязывающим им свою волю. Встречи с законодателями иногда назначались на два с половиной часа. И они были бесконечными. Синема приходила в Белый дом десять раз за лето и начало осени. В основном он был внимателен и терпелив, пытаясь склонить их к консенсусу.

Но Байдену было трудно договориться с собравшимися в зале центристами. Их представления о том, как следует смягчить законопроект, расходились. Собрав их вместе, он надеялся заставить их согласовать свои разрозненные мнения.

– Какие вещи вы надеетесь включить в этот законопроект? – спросил он.

Этот вопрос вызвал бурную дискуссию. Все поддержали расходы на климат; некоторые настаивали на расширении системы ухода за детьми, а другие считали, что жилье важнее всего. Но какофония – это то, что Байден и задумывал.

– Каждый из вас говорит «делайте меньше и делайте их больше», но все вы говорите разное, – сказал он. – И если сложить все ваши слова, то получится довольно большая цифра. Если сложить все это, то получится более 2 триллионов долларов. Есть ли у кого-нибудь предел того, на что он готов согласиться?

В комнате воцарилась тишина. Байден чувствовал себя как учитель, ожидающий ответа на вопрос от своего класса. Постояв немного, он решил обратиться к одному из учеников.

Он обратился к Кирстен Синема. В течение нескольких недель они с Байденом много разговаривали по телефону.

– Ваше реальное число – 1,1 триллиона, – сказал он группе.

Зал повернулся к Синеме и наблюдал, как она смотрит на президента. Еще один момент тягостного молчания.

– Этот номер должен был быть личным, – сказала она. – А теперь вы сделали его публичным. Если этот номер станет известен, я буду знать, что это один из вас.

Байден начал сбивчиво извиняться.

– Я не знал, что это секрет.

Пока он пытался загладить свою вину, Синема встала. «Похоже, что если я не хочу доводить число до бесконечности, то мне следует просто покинуть комнату».

На краткий миг президент, казалось, раздумывал, спорить ли с Синемой или успокоить ее. Но Синема не смогла сдержаться. Она огрызнулась: «Вы спросили, есть ли у кого-нибудь предел. Конечно, у меня есть предел. Так что я должна просто уйти».

– Нет, нет, нет, нет, – сказал ей Байден. – Вы не должны выходить из комнаты.

Она вернулась на свое место, но неловкость осталась и на встрече, и за ее пределами. Когда помощники Байдена пытались дозвониться до Синемы, она просто не отвечала. В тот момент, когда Белому дому нужно было заручиться ее поддержкой, она ушла в самоволку. Они отчаянно хотели заключить сделку, но им оставалось только надеяться, что ее гнев в конце концов утихнет.

С каждым днем Нэнси Пелоси все сильнее ощущала, что шансы на победу в законодательном процессе ускользают. В августе она пошла на сделку с умеренными в своей фракции. Они хотели, чтобы она гарантировала голосование по законопроекту об инфраструктуре, и она пообещала им провести его к 27 сентября. Но этот срок сорвался, потому что она не смогла обеспечить достаточное количество голосов.

Проблема заключалась в том, что прогрессисты из ее стаи не доверяли умеренным – ни тем, кто в Палате представителей, ни Манчину, ни Синема. Они опасались, что если умеренные примут их любимый законопроект об инфраструктуре, то прогрессисты лишатся своего главного козыря. Умеренные, возможно, нехотя поддержат грандиозные планы прогрессистов по расширению системы социальной защиты, но постараются отредактировать их до меньшего размера, чем предлагалось, а возможно, и вовсе уничтожат.

Пелоси не особенно интересовал законопроект об инфраструктуре, по крайней мере, как отдельный законодательный акт. Но ее задача заключалась в том, чтобы продолжать побеждать, и она должна была выполнить обещание, данное своим умеренным. Лучшей надеждой для нее было нажать на кнопку, чтобы все произошло сразу, если получится, продвигая оба законопроекта. Если ей нужно будет оказать давление на Манчина, чтобы заставить его подчиниться, что ж, она сыграет эту роль. Она позвонила ему, оставила сообщение, чтобы он перезвонил, а затем отправилась на священный ритуал.

С 1909 года ежегодный бейсбольный матч Конгресса представляет собой законодательную войну другими способами. Это мероприятие звучит причудливо, но это не так. Оно проходит на бейсбольном поле высшей лиги, расположенном не более чем в миле к югу от Капитолия, где играют «Вашингтон Нэшнлс». Каждая партия выставляет компетентную команду в форме, достойной профессионалов.

Среди талисманов Washington Nationals – мертвые президенты, карикатуры на Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона и Эйба Линкольна. В середине иннинга они попросили толпу подняться на ноги. А с позиции, расположенной за тарелкой, они вывели на поле Джо Байдена – неожиданный визит лидера, который отчаянно нуждался в доброй воле заднескамеечников на поле и в блиндаже. Президенту это понравилось. Он выбежал на поле и стал неистово общаться, делать селфи, подписывать бейсбольные мячи, раздавать батончики мороженого, украшенные президентской печатью.

Нэнси Пелоси следовала за президентом, пока он кружил по бейсбольному полю, а затем устроилась на трибуне. Когда она наблюдала за тем, как Байден самозабвенно развлекается, зазвонил ее телефон. Это был Джо Манчин. Несмотря на шум толпы и на то, что вокруг нее были камеры, она принялась за работу.

– Мы должны это сделать, Джо.

Манчину это было не по душе.

– Я не верю в пособия, – сказал он ей.

Пелоси начала раздражаться, но сейчас было не время и не место для философских дебатов о роли правительства или заключения сделки. Она кричала, чтобы ее услышали. Для всего мира это выглядело так, как будто она издевается над тем, кто находится на другой стороне разговора.

– Мне трудно вас расслышать, – сказала она. – Почему бы вам не записать кое-что из этого. Я хочу убедиться, что все правильно поняла. Затем отправьте мне сообщение.

Пришло сообщение, документ, который она никогда раньше не видела. Она пыталась понять его смысл. В записке, датированной 28 июля, Манчин описывал расходы, которые он готов принять в окончательном законопроекте о примирении. Он сказал, что может принять 1,5 триллиона долларов, и с конкретикой описал повышение налогов, которое он поддерживает, и программы чистой энергии, которые он предпочитает. Что удивило Пелоси, а точнее, шокировало ее, так это то, что Манчин поставил свою подпись в нижней части документа, и Чак Шумер тоже подписал его.

В состоянии шока и гнева она позвонила Шумеру.

– Что это? Он только что прислал мне эту штуку, и на ней вроде как ваше имя.

Шумер замешкался с ответом.

– Это было мое признание того, что я видел, что он делает.

Но у Пелоси были все основания для ярости. Палата представителей уже приняла бюджетную резолюцию, санкционирующую расходы в размере 3,5 триллиона долларов. И Пелоси заставляла комитеты палаты яростно доделывать ослиную работу, необходимую для создания полноценного законопроекта. Но Шумер знал, что вся эта работа бесполезна, и не удосужился сказать ей об этом. Они готовили формулировки для законопроекта, который Джо Манчин никогда не поддержит.

Почему он не потрудился рассказать об этом Пелоси? Лучшее, что смог вымолвить Шумер, – это то, что его соглашение с Манчином не было обязательным.

На самом деле Шумер участвовал в том же процессе, что и Пелоси. Он просто хотел продвинуться вперед. Когда Манчин пришел в его офис с «договором», Шумер согласился подписать его, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Шумеру нужна была поддержка Манчина для процедурного голосования, продвигающего Build Back Better, и этот контракт был условием его поддержки. Если бы Манчин проголосовал против процедурного голосования, весь законопроект был бы заторможен, если не фактически мертв. Поэтому вместо того, чтобы пытаться договориться с Манчином, он сделал все необходимое, чтобы продвинуться вперед, даже если это приведет к будущему беспорядку. Он сможет разобраться с этой неразберихой, когда наступит момент. А пока он просто подписал эту чертову штуку. Но он также собственноручно приписал к документу дополнение, которое обеспечивало ему прикрытие. Оно гласило: «Постараюсь отговорить Джо от многих из них».

Карта Марка Милли

В октябре молодые офицеры разведки выходили из подвалов Пентагона и собирались за круглым столом в кабинете Марка Милли. Они раскладывали на нем карту Украины – и каждый раз, когда они возвращались, карта была заполнена новыми пометками, красными линиями, стрелками и кругами.

Еще в апреле, пятью месяцами ранее, военная разведка наблюдала за тем, как русские собирают войска на украинской границе. Они видели, как российские военные учения могут послужить предлогом для сбора армии вторжения. Но в итоге россияне отправили свои войска обратно на базы, после того как европейские лидеры позвонили Путину и выразили свою обеспокоенность. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было испытание – проверка того, как Запад может отреагировать на крупное скопление российских войск на окраине Украины.

Когда Милли взглянул на карту и прошелся по разведывательным данным, стало ясно, что на этот раз все по-другому. У офицеров разведки была перехваченная копия военных планов русских, и они могли набросать эти планы на карте с потрясающей четкостью. И это были не просто теоретические опасения: они могли видеть, как план материализуется на местности. Русские военные начинали строить полевые госпитали, выстраивать танки и вертолеты. Если это были просто учения, зачем они привозили к границе такие большие запасы плазмы?

Милли показал карту Ллойду Остину, и тот согласился. Им нужно было проинформировать президента о военных планах русских, которые его офицеры разведки собрали воедино. Милли, любившему читать военную историю, было трудно осознать, что ему предстоит предупредить президента о том, что русские находятся в нескольких месяцах от начала крупнейшей сухопутной войны в Европе с 1945 года.

В воскресенье в середине октября Милли принес свою карту в Овальный кабинет и поставил ее на мольберт. На презентацию собралась немалая аудитория – не только президент, но и вице-президент, госсекретарь, министр обороны, советник по национальной безопасности, директор национальной разведки и директор Центрального разведывательного управления.

Милли начал с того, что звучало как статья в энциклопедии об Украине. С помощью карты он объяснил топографию страны и рассказал о погоде. Затем он начал проводить экскурсию по периферии страны и указывал на передовые позиции, куда русские перебросили войска. В каждой точке он описывал состав российских подразделений и рассказывал об их возможностях.

Когда Милли начал набирать ритм, он, с его бостонским акцентом, не ревел, но горел с пугающей интенсивностью, как хоккеист, снявший перчатки, но еще не нанесший удар. Он начал показывать, как войска на границе в конце концов обрушатся на Киев. Войска стекаются с севера и огибают город, оставляя его изолированным.

– По оценкам русских, они могут взять Киев за семьдесят два часа, – сказал он группе.

В то же время русские предпримут десант на Одессу со стороны Черного моря.

По другой оси войска должны были продвигаться на запад из уже занятых русскими районов Донецка и Луганска. Согласно перехваченным разведданным, русские считали, что этим войскам потребуется шесть недель, чтобы пересечь Днепр. Там они ненадолго передохнут, а затем двинутся к польской границе, остановившись у красной линии, которую Милли нарисовал на карте. Русские собирались завоевать почти всю Украину, но они не собирались переходить Карпаты. Они оставили бы небольшой участок территории, который мог бы остаться Украиной. Исторически сложилось так, что эта территория никогда не принадлежала Российской империи. До Первой мировой войны это были владения Австро-Венгрии. Остановившись у «красной линии», русские окажутся в зловещей близости от территории, защищенной НАТО, но не совсем прижимаясь к ней.

– Они надеются достичь красной линии к 8 мая, – сказал Милли. Это был День Победы, годовщина победы союзников над нацистами.

Это была чрезвычайно подробная презентация с оценками количества танков и разновидностей артиллерии, которые будет использовать русская армия.

Байден поинтересовался: «Вы можете обнародовать это?».

– Наверное, это не лучшая идея для меня – стоять за трибуной и делать это, – сказал он. – Но у Аврил есть возможность рассекретить это, – сказал он, бросив взгляд в сторону директора национальной разведки Аврил Хейнс.

– Мы должны это сделать, – сказал ему Байден.

– Хорошо, мы можем приглушить это и сделать несекретным. Так мы сможем информировать СМИ.

Это, похоже, удовлетворило Байдена, и он сделал паузу. Было видно, что президент пытается осознать масштабность презентации.

– Что поставлено на карту? – поинтересовался он.

Вопрос казался очевидным. Но Милли потребовалась пауза, чтобы обдумать ответ.

– Речь идет о конце порядка, основанного на правилах Второй мировой войны. России это не нравится. России это никогда не нравилось. Они не могут смириться с тем, что Украина хочет быть частью НАТО.

Байден впитал это в себя. «Мы не можем позволить им победить». Но он также хотел дать понять, что не готов нести любое бремя в погоне за победой.

– Мы должны избежать войны с Россией, но при этом понести серьезные издержки.

Милли попытался превратить сентенцию президента в бейсбольную метафору.

– Вы имеете в виду, что нам нужно бить линейные синглы прямо по центру.

Байден хотел, чтобы он сосредоточился на управлении рисками. Важно доставить оружие на Украину, но еще важнее избежать втягивания в Третью мировую войну.

Он записывал мысли президента и хранил их в кармашке своего блокнота.

Время проведения презентации Милли было случайным. У Байдена уже были ближайшие планы встретиться с самыми влиятельными европейскими лидерами на G20 в Риме несколькими днями позже, 30 октября. Байден собрал своих ближайших союзников в одной из комнат конференц-центра, где проходило мероприятие, чтобы представить им упрощенную версию доказательств надвигающегося российского вторжения и заручиться их поддержкой в отношении разрушительного пакета санкций, которые, как он надеялся, смогут сдержать Путина.

– Это реальная сделка, – сказал Байден группе.

Когда он приводил свои доводы, никто не усомнился в достоверности его оценки. Но их скептицизм было нетрудно уловить. Несмотря на то, что после войны в Ираке прошло почти двадцать лет, американские спецслужбы все еще страдали от последствий того фиаско. Возможно, этот скептицизм и обусловил сдержанную реакцию присутствующих.

Самой сложной аудиторией для него стал его самый старый друг в комнате. У канцлера Германии Ангелы Меркель были долгие и сложные отношения с Владимиром Путиным. Поскольку она говорит по-русски, Путин вцепился в нее. Жестоко запугивая ее иногда и пытаясь очаровать в других случаях, Путин однажды воскликнул: «Я ей доверяю. Она очень открытый человек».

Но решение о том, как ее правительство будет вести себя с Россией, на самом деле принимала не она. Меркель собиралась уйти в отставку, и она привела с собой в зал своего вероятного преемника Олафа Шольца.

Чтобы причинить России серьезную боль, Байдену нужно было, чтобы немцы по крайней мере пригрозили отказаться от газопровода «Северный поток-2», строительство которого близилось к завершению. По нему можно было бы ежегодно поставлять пятьдесят пять миллиардов кубических метров природного газа. Это была большая просьба. Байден перепоручил работу по их прессингу Джейку Салливану, который объединился с Борисом Джонсоном.

Но Меркель и Шольц были до безумия уклончивы. Они оба повторяли: «Мы слышим, что вы говорите. Мы должны предотвратить эту катастрофу». Но что это вообще значит?

Салливан считал, что единственная надежда сдержать Путина – а она была невелика – заключается в том, чтобы представить ему конкретные примеры тяжелых экономических последствий вторжения. Но с немецким хеджированием это казалось далеким. Салливан пытался внушить, что пора спешить на боевые позиции, но, кроме британцев, союзники медлили.

Информация о российском вторжении была настолько разительной, что Салливан решил, что времени у него в обрез. Встретившись с Блинкеном, Остином и остальными членами иерархии национальной безопасности, они решили, что администрация направит в Москву директора ЦРУ Билла Бернса. Пора было дать Путину понять, что США знают о его намерении вторгнуться на Украину. Возможно, отговорить его от задуманного не удастся, но попытаться было необходимо.

Бернс назвал свое задание «короткой соломинкой». Небольшая часть того, что делало его непривлекательным, заключалась в том, что ему нужно было прилететь в Москву 2 ноября, в начале русской зимы. Подлетая к городу, его самолет несколько часов кружил над ним, так как шторм не позволял ему приземлиться. Его рейс был перенаправлен в Латвию, где он два с половиной часа спал в Риге, ожидая прояснения погоды.

Этот климат был хорошо знаком Бернсу. В течение трех лет он служил послом в России. Как никто другой из членов администрации, он был близким учеником Путина и даже мог утверждать, что имел с ним личные отношения. Он понимал психику российского лидера, которую описывал как «дерзкую, раздраженную, обиженную и неуверенную в себе», и имел больше опыта, чем любой другой американец, донося до него жесткие новости.

Другая причина, по которой он оказался в числе жертв, – его неприметность. Он путешествовал налегке. По сравнению с Тони Блинкеном или Ллойдом Остином, его поездки за границу не требовали большой предварительной подготовки, и он никогда не привлекал особого внимания, поскольку его график не был публичным – по крайней мере, в теории.

Именно поэтому на первой из запланированных встреч с Николаем Патрушевым, главой Совета национальной безопасности Кремля, он был ошеломлен присутствием камер. Патрушев был самоуверенной фигурой, продуктом российской службы безопасности, частью давней кабалы своего босса. Он наслаждался искусством троллинга и подвигами партизанской дипломатии, как, например, засадой на Бернса с прессой. Бернс, который вел себя как семейный врач, умел улыбаться и пожимать руки, как будто все событие было заранее срежиссировано.

Но после того как камеры исчезли, Бернс почувствовал, что именно он застал своего коллегу врасплох. Патрушев сказал Бернсу, что он ожидал, что на встрече будет обсуждаться повестка дня следующего саммита Байден-Путин. Казалось, он был искренне ошеломлен тем, что Бернс хотел поговорить об Украине.

Бернс ожидал, что Патрушев будет отнекиваться и отнекиваться перед лицом улик. Поэтому было удивительно, что он не потратил много времени на то, чтобы дать отпор.

– Может быть, в экономическом плане мы все еще догоняем, но наши вооруженные силы модернизированы, – проворчал Патрушев, что показалось Бернсу ужасающим нонсенсом.

Проезжая по городу, Бернс отметил, насколько странной кажется Москва. На улицах не было ни одного пешехода, движение транспорта было непривычно легким. Он прибыл в разгар четвертой и самой страшной волны ковида в стране.

Чтобы оградить себя от вируса, Путин уединился в своем богато украшенном итальянском дворце на берегу Черного моря. Бернс полагает, что COVID стал для Путина бодрящим опытом. В период массовой смертности изолированный автократ начал размышлять о том, что говорят актуарные таблицы о его собственном долголетии.

Отдыхая в своем одиноком великолепии, Путин просматривал учебники по истории России. Всю свою жизнь он утверждал, что испытывает сильное чувство личного предназначения. Но со временем и благодаря изучению биографий царей на его тумбочке он понял, что не дотягивает, особенно до истинно великих русских лидеров. Что он сделал, чтобы обратить вспять имперский упадок России? За десятилетия его правления не было никаких завоеваний. На фоне Петра Великого его достижения выглядели в лучшем случае ничтожными.

На протяжении десятилетий Бернс наблюдал, иногда своими глазами, как официальные лица допрашивали Путина – и с интересом выслушивал их скептицизм. Но Бернс знал, что теперь такие беседы маловероятны, если не невозможны. Еще до появления COVID ближний круг Путина атрофировался. Теперь его почти не существовало, а это означало, что его мания величия была принята как политика.

Кульминацией визита Бернса в Москву стала запланированная беседа с самим Путиным. По правде говоря, он мог бы с таким же успехом побеседовать с Путиным из своего офиса в Лэнгли, поскольку Путин не принимал личных встреч. Когда наконец состоялась запланированная встреча с российским лидером, Бернса привели в комнату в Кремле с телефоном.

Спокойный дипломатический стиль Бернса делал его похожим на открытое окно, высасывающее горячий воздух из комнаты. Он спокойно передал разведданные о готовящемся вторжении и обрисовал суровость санкций, которые введет Запад, чтобы Путин мог точно оценить стоимость своих действий.

По мере того как Путин усваивал послание Бернса, он реагировал на него, не возвращаясь к своему перечню исторических обид и не стуча кулаком по столу по поводу угрозы НАТО.

Вместо того чтобы отрицать свои намерения вторжения, Путин как будто хотел дать Бернсу представление о своем стратегическом мышлении. Он объяснил, что никогда еще условия для завоевания Украины не были столь благоприятными.

Для начала – Владимир Зеленский. Путин сказал, что он был слабым лидером безнадежно разделенного государства. Путин не соизволил назвать Украину государством, поскольку в его представлении она таковым не является. Он сказал, что сможет одержать быструю военную победу с малыми затратами.

В прошлом Путин не поддавался искушению вторгнуться в Украину, поскольку беспокоился о реакции Европы. Но он решил, что на континенте ему не о чем беспокоиться. Ангела Меркель покинула сцену, ее заменил относительный новичок. По его словам, недавние выборы во Франции показали политическую хрупкость Эммануэля Макрона. И хотя Запад твердил о силе санкций, Путин хвастался, что построил свою экономику так, чтобы выдержать удар. Он накопил внушительный запас иностранной валюты.

Путин не подтвердил впрямую данные разведки, но он говорил так, словно решение о вторжении было свершившимся фактом. Бернс считал, что его миссия – донимать Путина вопросами, которые его советникам не хватало смелости задать: «Чем все это закончится? Как вы собираетесь оккупировать страну с сорока миллионами людей, которые обязательно будут сопротивляться?» «Я знаю, что мы живем в стеклянном доме, – сказал ему Бернс, – но мы знаем, как оккупация может успешно начаться, а затем плохо закончиться». Но это было сократовское упражнение в тщетности, и Бернс не питал иллюзий на этот счет.

Возвращаясь в Вашингтон, Бернс написал краткую записку для Байдена. Он прибыл в Москву глубоко пессимистичным, а уезжал еще более пессимистичным. Самое худшее, по всей видимости, должно было произойти.

Большая просьба

Джо Байден торопился, но были вещи, которые нельзя было торопить. Они требовали личного подхода. 24 октября он пригласил Манчина и Шумера к себе домой в Уилмингтон на воскресный завтрак.

Скрэнтон Джо любил недвижимость. На протяжении большей части своей взрослой жизни он постоянно растягивал свой кредит и превышал банковский счет, чтобы построить семейные поместья – серию проектов «белый слон», которые поглощали его. Его дом был воплощением его гордости, разросшимся упреком сомневающимся, материальным доказательством того, как далеко зашел Джоуи. Когда он водил Манчина по дому, то не утруждал себя сдерживанием хвастовства. Это была экскурсия во имя миссии, такой интимный жест, который, по его мнению, мог что-то значить для Манчина.

Джо Байден и Владимир Зеленский

В течение трех часов они сидели и перебирали все сложные варианты, которые позволили бы сократить законопроект стоимостью 3,5 триллиона долларов до почти вдвое меньшего размера. Для Байдена это не было сентиментальным упражнением. Он знал, что все рычаги влияния находятся в руках Манчина, и что у него нет другого выбора, кроме как отказаться от программ. Но он также чувствовал себя обязанным попробовать в последний раз, чтобы заставить Манчина согласиться на более активное продление налогового кредита на детей и план, предусматривающий наказание коммунальных служб за использование грязной энергии. Шумер настойчиво добивался финансирования государственного жилья. Но сенатора было не переубедить. Это означало, что ценные приоритеты отошли на второй план, но в то же время давало ощущение завершенности.

Байдену показалось, что они преодолели свои разногласия в духе подлинного компромисса. Сумма законопроекта составила 2,3 триллиона долларов. Это не было сделкой, так как нужно было проработать множество деталей, но это было близко.

И когда Джо Манчин пожал президенту руку, он сказал ему: «Я добьюсь этого». Этого было достаточно для Байдена – большая вещь, сказанная в его доме, с рукопожатием, двумя мужчинами старой школы, ведущими дела в духе былых времен. Наконец-то президент поверил, что может посмотреть в глаза скептически настроенным прогрессистам и заверить их, что сможет провести Манчина. Потребуется лишь еще немного времени.

27 октября

Нэнси Пелоси считала, что Джо Байдену нужно быть более напористым. Иногда он начинал предложение с извинения перед ней: «Я не хотел вас беспокоить…»

А она думала: «Ну что вы, вы же президент Соединенных Штатов». Она также не могла понять его задумчивости. Как никто другой, он должен знать, что законодательство не может просто так прижиться. Его нужно силой проталкивать в жизнь, устанавливая сроки, наступая с шармом, угрожая и иногда запугивая. Прежде всего, Пелоси верила в «большую просьбу». Наступает момент, когда президент прямо, недвусмысленно заявляет членам Конгресса, что они должны проголосовать за его программу. Этот момент наступил.

На следующий день, 28 октября, президент летел в Европу, чтобы принять участие в климатической конференции в Глазго, где он обещал сплотить мир в защиту планеты. Но что он мог показать для своей страны, для своих собственных усилий? Все его самые серьезные решения содержались в двух законодательных актах, которые еще не прошли через Палату представителей. Принятие его программы, демонстрация того, что его администрация не ограничивается одними разговорами, было его лучшим притязанием на легитимность в глазах всего мира.

В тот вечер из своего офиса в Капитолии Пелоси позвонила Байдену. Она сказала ему: «Пришло время; вам нужно приехать на Холм, прежде чем вы покинете страну, и сказать демократам Палаты представителей, что они должны проголосовать за законопроект об инфраструктуре, что они должны проголосовать за него в тот же день». Президентство Байдена начало ускользать. В бесконечных законодательных спорах он начинал выглядеть слабым, как будто не мог управлять даже своей собственной партией.

Джо Байден заявил, что согласен с Пелоси. По пути в Европу он заедет на Холм. Пришло время взять власть в свои руки и одержать победу.

Вскоре после того как Пелоси повесила трубку, Прамила Джаяпал узнала о скором визите президента. И она знала, что это значит. Если президент приедет и лично попросит демократов Палаты представителей проголосовать за законопроект об инфраструктуре, вся ее стратегия ведения переговоров будет разрушена. Удержание законопроекта об инфраструктуре было ее единственным рычагом в переговорах с умеренными. Они очень хотели его принять, а ей была относительно безразлична его судьба. Ее волновала лишь защита законопроекта Build Back Better от Джо Манчина и Кирстен Синема, которые хотели свести его к нулю.

В панике Джаяпал сама позвонила Рону Клейну. Она сказала ему: «Не делайте этого; если президент завтра придет на холм, он будет унижен; если он попросит демократов поддержать законопроект об инфраструктуре, он проиграет. У Пелоси нет голосов».

Клейн пытался отбросить ее сомнения, но с течением месяцев он стал считать ее верным союзником Белого дома. Он передавал ей высказанные шепотом опасения. Джаяпал удалось заронить элемент сомнения в тактике Пелоси.

28 октября

В то утро, когда президент прибыл в Капитолий и вошел в переполненный зал заседаний, его встретили бурными аплодисментами. Когда аплодисменты стихли, он сказал: «Я здесь ради шведского стола».

Байдену доставляет почти романтическое удовольствие завоевывать толпу, в которой он отчаянно нуждается, и он усилил свое обаяние.

– Я хочу поговорить с вами от чистого сердца, – сказал он более чем двумстам собравшимся демократам. – Я не думаю, что это гипербола – сказать, что большинство в Палате представителей и Сенате и мое президентство будут зависеть от того, что произойдет на следующей неделе.

Он пришел с цветами. После нескольких месяцев переговоров с Манчином и Синемой у него появились контуры сделки по проекту Build Back Better. Законопроект предусматривал выделение 1,7 триллиона долларов на борьбу с изменением климата, продление на год срока действия налогового кредита на детей, создание всеобщего дошкольного образования, а также финансирование ухода за детьми и домашнего ухода. Он пообещал, что законопроект наберет пятьдесят голосов в Сенате: это означало, что он уверен в том, что сможет провести Синему и Манчина, хотя ни один из сенаторов публично не подтвердил свою поддержку этой концепции.

Выступая за принятие закона, он сказал демократам, что совокупный вес законопроектов больше, чем совокупные достижения Рузвельта и ЛБДж. Теперь Байден находился в состоянии потока. Он приближался к кульминации, моменту, которого так отчаянно хотела Пелоси. «Мне нужно, чтобы вы помогли мне. Мне нужны ваши голоса».

Услышав эти слова, огромная часть зала начала скандировать: «Голосуй, голосуй, голосуй».

Но, доведя зал до бешенства, Байден тут же сдержал это бешенство. Он поднял два пальца и прошептал: «Оба».

Его жест не требовал особой экстраполяции. Он не только не задал прямого вопроса, но и, похоже, молчаливо одобрил стратегию Джаяпал по сохранению связи между счетами.

Когда президент закончил свою речь под очередные аплодисменты, Пелоси не прилагала особых усилий, чтобы подавить свое разочарование. Она подошла к трибуне и встала рядом с Байденом. Заняв его место у микрофона, она нагло попыталась переиначить его высказывания так, чтобы они в большей степени соответствовали ее пожеланиям. «Президент попросил нас проголосовать сегодня». Она сделала акцент на «сегодня». И она постоянно повторяла это слово. «Чтобы добиться успеха, мы должны добиться успеха сегодня». Речь шла не только о ремонте мостов и заделке ям. Это был вотум доверия президенту.

Снова зазвучали песнопения: «Голосуйте, голосуйте, голосуйте».

Выходя из дома, президент столкнулся с подростком, который случайно оказался на встрече. Он обнял его и пошутил: «Позвольте мне сказать вам кое-что, молодой человек. Вы уже отлично справляетесь, и если вы пойдете по моим стопам, если вы когда-нибудь займетесь политикой, просто запомните этот совет. Если кто-то скажет вам, что вы можете стать президентом Соединенных Штатов или спикером Палаты представителей, выбирайте спикера Палаты представителей».

Сразу же после того, как Байден покинул зал, Джаяпал и ее группа прогрессистов тоже быстро ушли. Предвидя приезд президента и осложнения, которые он мог создать для ее стратегии, Джаяпал созвала экстренное собрание Прогрессивной фракции Конгресса в аудитории, расположенной неподалеку в Центре для посетителей Капитолия. Когда прогрессисты поспешно собрались на совещание, они поняли, что им предстоит неудобная дискуссия. Отказываясь голосовать за законопроект об инфраструктуре, они открыто бросали вызов Пелоси. Они рисковали быть обвиненными в провале президентства Байдена.

Пока Джаяпал председательствовала на собрании, ее членам дали возможность встать и аргументировать, как фракция должна решать свою стратегическую проблему.

Марк Такано, конгрессмен из Южной Калифорнии, начал произносить речь, призывая к боевитости перед лицом давления со стороны руководства. Когда он начал говорить, в зал вошла Пелоси, что стало шоком для всех присутствующих. Позднее Пелоси скажет, что она была давним членом Прогрессивной фракции, которая просто хотела послушать речи, хотя невозможно вспомнить, когда она в последний раз посещала одно из ее собраний.

Неожиданно увидев Пелоси, Такано словно растаял. Он начал пересыпать свою речь похвалами в ее адрес. Его замечания стали неловко расплываться. Коллеги клялись, что видели слезы в его глазах.

Скорее всего, это был последний срок Пелоси на посту спикера. Для большинства членов Палаты представителей она была единственным лидером, которого они когда-либо знали. О ее силе ходили легенды. Ее почитали и боялись, а ее неодобрительное присутствие было грозным.

Перепад давления

И казалось, что все вокруг президента разваливается. На следующий день жители Виргинии должны были проголосовать за губернатора на внеочередных выборах, и она уже предвидела, что демократ Терри МакОлифф проиграет свою попытку вернуть себе должность. Его проигрыш, несомненно, вызовет новый виток обвинений, когда умеренные и прогрессивные направят обвинительный палец друг на друга, начав стенания о том, что демократы сбились с пути.

Хотя Белый дом продолжал уверять, что заключит с Манчином сделку, и говорил, что они находятся в нескольких ярдах от ее завершения, публичные высказывания сенатора говорили об обратном. 1 ноября Манчин провел пресс-конференцию, на которой, как ему показалось, в очередной раз выразил готовность топить Build Back Better.

– Я готов поддержать окончательный вариант законопроекта, который поможет продвинуть нашу страну вперед, но я также готов проголосовать против законопроекта, который навредит нашей стране.

Услышав слова Манчина о том, что он может проголосовать против программы Build Back Better, Пелоси навострила уши. И это подстегнуло ее решимость быстро выкарабкаться из законодательного тупика. Несмотря на неудачу и царящее настроение пессимизма, Пелоси поставила перед собой еще одну дерзкую цель. На этой неделе она протащит их оба. Она проведет оба массивных законопроекта в тандеме. Это был вопрос мужества, стойкости и выдержки, как будто от этого зависело ее наследие и будущее партии.

* * *

К пятнице, 5 ноября, Пелоси была очень близка к принятию обоих законопроектов, но все еще чувствовала себя невыносимо далекой. Из 222 членов ее фракции осталось всего 6 центристов, которые засуетились. И в 9: 00 утра Пелоси собрала их в своем конференц-зале, чтобы заставить подчиниться своей воле.

Самой сердитой из непокорных оказалась Стефани Мерфи, глава умеренной фракции демократов «Синие собаки». За ночь до этого группа опубликовала письмо, в котором говорилось, что они не могут поддержать Build Back Better без оценки Бюджетного управления Конгресса, предоставляющего независимый отчет о конечной стоимости законопроекта.

Мерфи назвала свое упрямство делом принципа. Она заявила, что не может голосовать за законопроект, не зная его реальной цены. «Когда это стало революционным, – любила рассуждать она, – знать, за какое количество денег ты голосуешь, чтобы их потратить?» Но это было и эмоционально. Ей казалось, что Пелоси предала умеренных. Она все время обещала провести голосование по законопроекту об инфраструктуре до того, как Палата перейдет к законопроекту о примирении. Теперь Мерфи наконец-то собиралась заставить Пелоси выполнить это обещание.

Войдя в комнату, Мерфи направилась к разложенным рогаликам и пончикам. Один из ее товарищей по несчастью шепнул ей: «Может, стоило привести дегустатора?»

Это подозрение, похоже, подтвердил Джим Клайберн. Семидесятивосьмилетний кнут не был настроен потакать сторонникам. «Это исторический момент, а вы позволяете ему ускользнуть, – сказал он им. – Именно цветные сообщества пострадают от дальнейшей задержки». Это описание было воспринято как обвинение, что сделало Мерфи еще менее сговорчивым.

Как только Клайберн успокоился, Пелоси передала совещание Брайану Дису. Она пригласила его из Белого дома в надежде, что его спокойная манера поведения и владение цифрами смогут развеять опасения сторонников. Он провел их по диаграммам и попытался утопить их возражения в данных.

– Достаточно ли вам этой информации, чтобы чувствовать себя комфортно? – спросила Пелоси.

Но Мерфи все еще была в боевом настроении. Она огрызнулась: «Я не работаю по смете Белого дома, я – член Конгресса».

Зуммер призвал группу к голосованию, преждевременно завершив заседание.

– Не стесняйтесь возвращаться и пользоваться этим кабинетом, чтобы все обсудить, – сказала ей Пелоси.

Предложение, которое Мерфи отверг.

* * *

После голосования Пелоси вернулась в свой кабинет вместе с Клайберном и Хойером, чтобы они могли поделиться идеями, которые могли бы сломить приверженцев. Казалось, что они ходят туда-сюда, когда она получила сообщение от Джойс Битти, председателя фракции чернокожих в Конгрессе.

– Мы можем прийти поговорить?

В этом тексте чувствовалось еще одно предзнаменование беды. Битти приводила в свой офис руководство Си-Би-Эс, – нескольких самых высокопоставленных членов Конгресса, – чтобы они могли коллективно пожаловаться на то, что Пелоси воспринимает группу как должное, тратя все свое время на то, чтобы успокоить прогрессистов и умеренных.

Но чем больше Пелоси слушала CBS, тем больше она чувствовала возможность. Они разделяли ее недовольство святошами-прогрессистами, которые утверждали, что выступают от имени цветного населения. Наконец, она почувствовала, что находится в присутствии группы, которая разделяет ее стремление к победе. Вместо того чтобы выпроводить их из офиса, она попросила их остаться и помочь ей найти выход из тупика.

Бренда Лоуренс, конгрессвумен из Мичигана, которая первые тридцать лет своей карьеры проработала в почтовой службе, предложила Пелоси немного сузить горизонты. Она должна провести голосование по законопроекту об инфраструктуре этим вечером, а затем сразу же проголосовать по правилу, которое установит условия обсуждения законопроекта «Построить лучше», назначив голосование по нему через две недели. Это даст время для оценки CBO, которую хотят получить сторонники, но также установит твердую дату принятия Build Back Better.

Пелоси это понравилось. И дело не в том, что ее так сильно волновала суть предложения. Гениальным был его источник. Она считала, что прогрессистам будет трудно отвергнуть стратегию, одобренную фракцией чернокожих.

Несмотря на холодность отношений с Джаяпал, Пелоси позвонила ей, чтобы проверить ее решимость. Пелоси знала, что предложение CBS, по сути, требует капитуляции Джаяпал, и что потребуется еще немного времени, чтобы измотать ее.

– У меня тридцать пять голосов против, – сказала она Пелоси.

– Это полная чушь, – сказала Пелоси.

Джаяпал допустила, что ее расчеты могут быть несколько ошибочными, и начала пересматривать свою оценку в сторону уменьшения.

Но Пелоси не верила, что Джаяпал сможет контролировать ее фракцию. Пелоси заявила, что планирует продвигать план Лоуренса. Она собиралась поставить его на голосование, осмелившись, чтобы прогрессисты отвергли его.

В 16: 00 Джаяпал созвала экстренное собрание Прогрессивной фракции. Она хотела оценить, как ее девяносто членов отреагируют на давление Пелоси, но это давление продолжало нарастать.

Когда прогрессисты вошли в зал, Пелоси объявила процедурное голосование, положив начало процессу, который должен был завершиться голосованием по законопроекту об инфраструктуре вечером того же дня. Само голосование было формальностью, но его поражение чревато последствиями. Если Пелоси проиграет голосование, по правилам она должна будет временно передать контроль над Палатой республиканцам. Партия не могла позволить себе проиграть это голосование.

Но вместо того, чтобы поспешить с голосованием по этому вопросу, прогрессисты остались на своем заседании, по сути оттолкнув Пелоси, что является законодательным эквивалентом забастовки дикарей.

Джаяпал потребовала от членов фракции оставить свои телефоны за пределами собрания. Когда устройства лежали на столе, они наполнились язвительными текстами и голосовыми сообщениями от Пелоси и ее сотрудников. В одном из сообщений она гневно заявила: «Я бы хотела, чтобы вы проявили уважение к нашему институту и своему руководству и пришли на заседание и проголосовали. Не сделав этого, вы уступаете контроль над положением республиканцам и мятежникам».

Пелоси больше не вежливо просила голоса. Ее сотрудники связались с Джаредом Хаффманом, сторонником прогрессивных взглядов из Калифорнии и страстным защитником окружающей среды. Хаффман должен был отправиться в составе делегации Пелоси на климатический саммит в Глазго. Но сотрудник Пелоси оставил ему сообщение о том, что его место в делегации больше не гарантировано.

Давление со стороны Пелоси материализовалось у дверей зала заседаний в офисном здании Лонгворта. Джойс Битти попросила выступить перед прогрессистами, чтобы она могла привести аргументы в пользу продвижения законопроекта об инфраструктуре. Но Джаяпал не пустила ее в комнату – жест, который смутил и расстроил многих прогрессистов.

После месяца перепалок с прогрессистами Пелоси почувствовала, что наконец-то сломит их сопротивление. Пелоси сделала второй за день звонок Байдену. Она сказала ему, что настало время закончить работу. Настало время попросить прогрессистов отдать свои голоса, только сделать это нужно было недвусмысленным, неотразимым языком. На этот раз он не мог оплошать.

Через несколько минут Джаяпал получила сообщение, что будет звонить президент, и принесла в комнату свой мобильный телефон. Байден попросил поговорить со всеми присутствующими. Члены комиссии покинули свои стулья и столпились вокруг небольшого стола, заваленного коробками из-под пиццы, на который Джаяпал положила свой телефон и включила громкую связь.

На протяжении нескольких недель Байден постоянно повторял, что его президентство висит на волоске. Но теперь он хотел сказать, что находится на пределе своих сил. В его голосе прозвучала бодрая усталость. Он сказал: «Если мы не сделаем это сегодня, я не уверен, что все это произойдет». Будущее всей его внутренней программы находилось в их руках.

Но Байден хотел, чтобы они знали, что он не отказывается от идеи «Построить лучше». Он выдвинул идею, которую Пелоси обсуждала со своим руководством и тихо проверяла среди рядовых членов партии. Что, если он сможет добиться от группы Стефани Мерфи обязательства, что они проголосуют за Build Back Better через две недели, если оценка CBO будет примерно соответствовать оценкам Белого дома?

В голосе президента слышалось страдание, и многие члены палаты сочли неловким, что он унижается ради их голосов. Джейми Раскин, конгрессмен из Мэриленда, встал, чтобы обратиться к группе. После 6 января Раскин, возглавлявший команду руководителей Палаты представителей, которые представили аргументы в пользу импичмента Дональда Трампа, приобрел почти пророческий авторитет в партии. Он сказал им: «Да, мы прогрессисты. Но мы также и демократы. Эта нация стоит перед угрозой авторитаризма. Я горжусь тем, что я прогрессист, но я также горжусь тем, что я демократ. Я вижу общую картину. Мы не можем потерпеть неудачу».

После речи президента тридцатисемилетний конгрессмен от штата Колорадо Джо Негус вышел на авансцену, чтобы тихо переговорить с Джаяпалом. За четыре года работы в Конгрессе Негус добился уникального авторитета среди своих коллег-демократов. Пелоси включила его в свою руководящую группу, поставив на него клеймо для больших дел. Несмотря на то, что он был твердым приверженцем Прогрессивной фракции, он был близок с умеренными, такими как Джош Готхаймер. Ребенок эритрейских иммигрантов, он считался восходящей звездой в Си-Би-Эс.

Негус сказал Джаяпал, что хочет начать работу с умеренными над проектом сделки, подобной той, что предложил президент, на случай, если прогрессисты решат пойти по этому пути. Она разрешила ему начать исследовательскую миссию.

Когда Негус написал Джошу Готхаймеру, они договорились встретиться в офисе Стефани Мерфи. Негус не объявил, что возьмет с собой еще несколько прогрессистов, которых Джаяпал также хотела видеть в комнате, включая Марка Покана, конгрессмена из Висконсина и бывшего главу Прогрессивной фракции. Это был крайне неловкий выбор. Покан однажды назвал Фракцию решателей проблем, которую возглавлял Готтхаймер, «Фракцией жестокого обращения с детьми», потому что ему претило ее нежелание оспаривать иммиграционное законодательство времен Трампа. В течение многих лет Покан и Готхаймер не могли видеть друг друга.

И все же они сидели перед ноутбуком Готтхаймера, редактируя соглашение в надежде спасти президентство Байдена. Пока они торговались над фразами, Готхаймер то и дело выходил в коридор, чтобы ответить на звонки Стива Ричетти. Было совершенно ясно, что президент сидит рядом с Ричетти, отчаянно пытаясь продвинуть процесс. Он слышал, как Байден задавал вопросы на заднем плане, а Ричетти рявкал на Готхаймера: «Что так долго, черт возьми?».

Когда Негус показал Джаяпал окончательный вариант сделки, она не смогла заставить себя согласиться. Дело было в том, что она просто не доверяла Пелоси, а умеренным, таким как Мерфи и Готтхаймер, доверяла еще меньше. Что бы случилось, если бы она проголосовала за законопроект об инфраструктуре, а умеренные нарушили бы свое слово и проголосовали против? Что произойдет через две недели, если оценки CBO по законопроекту окажутся выше, чем прогнозировал Белый дом? Станут бы тогда умеренные голосовать за законопроект?

Джаяпал поднялась на лифте в офис Стефани Мерфи, чтобы обсудить свои разногласия с Негусом и Готхаймером. Несмотря на разногласия с Джошем Готхаймером, они были друзьями. Они вошли в Палату представителей в один и тот же ужасный 2017 год и время от времени вместе преломляли хлеб.

Джаяпал попросила пройти в комнату секретаря в офисе Мерфи, чтобы она могла поговорить с Готхаймером без посторонних глаз.

– Я не знаю, смогу ли я заставить прогрессистов поддержать это, – сказала она ему. – Как я могу вам доверять?

– Хочешь посмотреть им в глаза? Это поможет?

– Это так, – ответил Джаяпал.

Готтхаймер ушел, чтобы собрать умеренных и сказать им, что они должны дать Джаяпал личные обещания. Они были в ярости от того, что она заставляет их вести себя как школьники, обещающие никогда не бросать бумажные самолетики на уроках. Но на мгновение они придержали язык.

– Парни, вы должны держать свое слово. Я даю вам слово?

Она пристально смотрела на каждого из них по отдельности, делая паузы, чтобы услышать их согласие.

Когда она закончила, Готтхаймер вышел из комнаты и позвонил Пелоси. Он сказал ей: «Объявите голосование».

Прежде чем объявить о сделке, Джаяпал хотела еще раз поговорить с президентом. Несколькими днями ранее Негус и Джаяпал тихо встретились с Кирстен Синема. Она не хотела публично объявлять, что будет голосовать за оба законопроекта, но в частном порядке сказала им, что будет. Ее переговоры с Белым домом были почти завершены. Это означало, что осталось последнее препятствие: Джаяпал хотела получить личное заверение Байдена, что он обеспечит Джо Манчина.

Байден усердно ухаживал за Джаяпал. Он приглашал ее на завтрак в Белый дом, исполнял для нее песню «С днем рождения» в Овальном кабинете, звонил ей после ее выступлений на кабельном телевидении. После одного из ее визитов он попросил номер телефона матери Джаяпал в Бангалоре, Индия.

После того как она сказала президенту, что прогрессисты подготовят для него законопроект об инфраструктуре, а он пообещал, что подготовит законопроект Build Back Better, она пошутила, что теперь он точно должен позвонить ее матери.

На другом конце света зазвонил телефон.

– Пожалуйста, подождите президента Соединенных Штатов.

Весь день старшие сотрудники Белого дома работали на телефонах, собирая голоса, сверяясь с членами парламента. Они собрались в резиденции для того, что, как они предполагали, станет триумфальным моментом. Все были на месте, кроме Камалы Харрис. Она собрала вещи и ушла на целый день. Когда ее советник Саймон Сандерс узнала о сборе в резиденции, она поняла, что ей нужно вернуть Харрис в офис. Отправившись в особняк вице-президента, Харрис вернулась на работу. Это было унижение вице-президентства в микрокосмосе.

Но она хотя бы присутствовала при победе. Байден наконец-то смог подписать свой законопроект об инфраструктуре, более чем через семь месяцев после того, как он начал его разрабатывать. А 19 ноября законопроект Build Back Better прошел в Палате представителей при голосовании по партийной линии. Умеренные остались верны своему слову. Пелоси, как всегда, справилась с поставленной задачей. Теперь настало время президента. Все, что отделяло президента от пантеона президентов-демократов, к которому он стремился присоединиться, – это один неохотно соглашающийся человек.

Вариант слова «беспокойство»

За неделю до Дня благодарения Дэвид Кесслер заявил Джеффу Зиентсу, что готов покинуть свою должность. Это была уже третья попытка Кесслера вырваться из вечной войны с COVID. Когда он подписывался на эту работу, он думал, что к этому времени уже давно покинет ее. Но каждый раз, когда он пытался уйти, Зиентс отговаривал его. «Однажды мы уйдем вместе», – сказал он Кесслеру. Но чувствовалось, что этот день наступит не скоро.

День благодарения стал короткой передышкой, которую Кесслер с нетерпением ждал. К ужину должны были привести его десятимесячного внука. Но сразу после завтрака из Южной Африки стали поступать сообщения о новой разновидности вируса, B.1.1.529 – мутации, которая, казалось, бросала вызов большинству ожиданий относительно того, как будет развиваться вирус, с особенно необычной геометрией, которую ученые никогда не видели. Поступили сообщения о всплеске случаев заболевания в провинции Гаутенг – не медленное нарастание, а пик, который поднимался вверх, как прямая линия. Передаваемость всегда была определяющей характеристикой коронавируса, но скорость распространения, наблюдавшаяся в Южной Африке, была иного порядка величиной.

В то утро Натали Квиллиан собрала врачей администрации и потребовала от них информации. Всю осень администрация готовилась к появлению новых вариантов. Она все ждала появления нового штамма, который сделает вакцину бесполезной. Вариант под названием «Му» наполнил Белый дом тревогой. К счастью, он пришел и ушел, не воплотив в жизнь самый страшный сценарий. Возможно, на этот раз все обойдется. Квиллиан попросил врачей поработать с телефонами, чтобы узнать что-нибудь более конкретное.

Из-за грудного ребенка ужин Кесслера был ранним, и вечером он мог посидеть в своем кабинете. Во времена кризиса СПИДа девяностых годов Кесслер знал ученых по всей Африке. Одним из лучших была Гленда Грей, глава Южноафриканского совета по медицинским исследованиям. «Вы можете поделиться какой-нибудь информацией?» – писал он.

В 23: 39 он получил ответ. «Дорогой Дэвид, дела плохи. Позитивность наших тестов выросла всего за несколько дней. Похоже, он пришел на смену дельте, это доминирующий штамм; также наблюдается реинфекция у людей, у которых тоже была дельта». Он переслал ее записку Зиентсу и Фаучи, понимая, что есть вероятность того, что он согласился остаться на худшую фазу пандемии.

На следующий день, сразу после обеда, Джефф Зиентс, Натали Куиллиан и Энтони Фаучи провели для президента первый подробный брифинг по этому варианту. Куиллиан находилась в доме своих родителей, работая в гостевой комнате, и была благодарна за то, что президент назначил конференц-связь, а не Zoom, поскольку это означало, что ей не нужно было беспокоиться о рабочей одежде.

Учитывая, как мало они знали об этом варианте, они согласились ограничить поездки из Южной Африки. По крайней мере, это поможет выиграть время, чтобы разобраться с основными научными вопросами.

Байден, по понятным причинам, продолжал настаивать на одном вопросе: «Обеспечит ли вакцина защиту от нового варианта?»

Фаучи сказал ему, что они не знают.

– Когда ты узнаешь?

– Не раньше чем через две недели, – ответил Фаучи. NIH уже рыскал по всему миру в поисках образца, который можно было бы использовать для секвенирования штамма. Но нельзя было избежать того факта, что их ждал мучительный период неведения: они не знали, победил ли вирус вакцину, не могли определить степень тяжести нового штамма, не знали, сможет ли существующий арсенал тестов вообще обнаружить его присутствие.

* * *

Новый вариант получил официальное название от Всемирной организации здравоохранения по следующей букве греческого алфавита: омикрон. Он появился в самый неподходящий момент в календаре, совпав с сезоном отпусков – временем, когда большая часть нации сидела в переполненных автобусах, летавших из города в город, чтобы семьи могли объединиться и пренебречь любым подобием социальной дистанции.

В предвкушении визита к родственникам и не желая невольно заразить COVID пожилых родителей, бабушек и дедушек, американцы поспешили проверить себя. У клиник образовались очереди. Полки магазинов Walmart и CVS, где лежали домашние тесты, были опустошены.

6 декабря корреспондент NPR Мара Лиассон задала очевидный вопрос Джен Псаки на одном из брифингов: «На прошлой неделе, очевидно, президент объяснил некоторое усиление тестирования, но есть еще много стран, таких как Германия, Великобритания и Южная Корея, которые в основном проводят массовое тестирование, бесплатно или за символическую плату. Почему это нельзя сделать в Соединенных Штатах?»

Псаки объяснила, что тестирование активизировалось, и это позволило страховщикам компенсировать покупку любого теста.

Лиассон продолжал: «Но это довольно сложно. Почему бы просто не сделать их бесплатными и не раздавать… и чтобы они были доступны везде?»

– Может, нам просто послать по одному каждому американцу?

Псаки сказала это так насмешливо, что ее ответ стал заголовком.

В первый день своего пребывания в должности Байден пообещал, что сделает тестирование повсеместным. В этот трудный момент это было явно не так. По телевидению эксперты осуждали нехватку тестов как свидетельство некомпетентности.

Справедливости ради следует отметить, что администрация вложила значительные средства в тестирование. Когда Байден пришел к власти, на рынке не было ни одного отечественного теста для домашнего использования. На деньги, выделенные в рамках Американского плана спасения, и используя Закон об оборонном производстве от имени промышленности, администрация помогла увеличить число заводов, способных выпускать тесты.

Но администрация Байдена просто рассматривала тестирование как менее приоритетную задачу, чем вакцины. Она считала, что привитой стране не нужно постоянно проверять себя. Это предположение было опровергнуто постоянными мутациями вируса.

Но вряд ли можно утверждать, что тщательное тестирование привело бы к оздоровлению нации. Великобритания потратила миллиарды на бесплатное тестирование. Но эта программа съела 20 процентов всего бюджета Национальной службы здравоохранения. И даже при таких расходах тестирование не привело к заметному сокращению распространения болезней. В итоге парламент начал расследование, пытаясь ответить на вопрос: почему эти огромные расходы дали так мало?

И до тех пор, пока не грянул омикрон, казалось, что американцы не проявляют особого интереса к домашнему тестированию. Летом фармацевтический гигант Abbott уничтожил миллионы тестов, которые, по его мнению, он не смог бы продать.

Конечно, в Белом доме было достаточно вариантов, чтобы понять, что возможен еще один всплеск пандемии – и в случае этого всплеска американцы будут стремиться узнать, заразились ли они болезнью; что тестирование будет необходимо для принятия повседневных решений, например, разумно ли отправлять ребенка с насморком в школу.

В конце концов президент признал, что жалеет о том, что не приказал правительству закупить больше тестов. И тот факт, что Белый дом принялся оправляться от своей неудачи, в итоге создав систему, в которой можно было заказать бесплатные тесты и реализовав именно то, что высмеивала Псаки, был молчаливым признанием своей ошибки.

Сидя в ожидании неизбежного всплеска случаев заболевания омикроном, который, как он знал, охватит невакцинированных, вызвав десятки тысяч предотвратимых смертей, Кесслер все больше погружался в фаталистическое настроение. Что еще может сделать администрация, чтобы остановить распространение вируса? Когда он вспоминал все, что сделал Белый дом, ему казалось, что он действовал настолько умело, насколько это возможно в условиях пандемии, которая бывает раз в столетие. Конечно, не обошлось и без некоторых неуклюжих действий. ЦКЗ был неполноценным учреждением, и ему с трудом удавалось донести до нации хоть какую-то ясность относительно того, как вести себя в повседневной жизни.

Вакцина была выходом из сложившейся ситуации; администрация поставила на нее все, задействовала все возможности общественного здравоохранения, чтобы убедить нежелающих принять вакцину, но политические недуги современной американской жизни разрушали ее шансы. Как будто большая часть нации присоединилась к культу смерти, забыв о собственном благополучии и не испытывая чувства солидарности к ближнему. Это приводило его в отчаяние, если воспользоваться фразой, позаимствованной у Байдена, за душу Америки.

Извержение

С момента падения Кабула Джо Манчин не мог высказаться яснее. Он не хотел, чтобы его торопили с принятием программы Build Back Better. Сначала он говорил о необходимости «стратегической паузы». Затем он сказал друзьям, что предпочитает подождать до следующей весны, когда у нации будет лучшее представление о том, является ли инфляция мимолетным состоянием, или это нечто более серьезное. Его аргументы были весомыми, но трудно было не проецировать на него подсознательные причины, по которым он хотел бы получить больше времени. Отсрочка позволила бы ему самому сделать нелегкий выбор – голосовать ли за законопроект, наполненный положениями, которые ему не очень нравились.

Но по мере приближения Рождества у Джо Байдена заканчивалось терпение. Стив Ричетти был веселым куратором Манчина, которого невозможно было не любить и которому хотелось угодить. Но когда Ричетти разговаривал с сенатором, в его словах сквозило беспокойство его босса. «Мы должны начать действовать», – сказал он Манчину. В течение нескольких месяцев Ричетти пытался склонить Манчина к согласию; теперь он пытался подтолкнуть его в этом направлении.

Западновиргинец не захотел поднимать темп.

– У нас проблемы с инфляцией, – ответил он. – Есть много проблем. Я просто еще не дошел до этого.

Белый дом не мог позволить себе долго оставаться в подвешенном состоянии. Большая часть партии хотела, чтобы Байден обратил свое внимание на избирательные права. Если Манчин добьется своего, то еще три или четыре месяца придется торговаться в законодательных органах, что ужасно скажется на рейтинге одобрения Байдена. Это заставит президента оставаться в непривлекательной позе законодателя. К тому же не было никакой возможности узнать, растают ли возражения Манчина со временем. На самом деле существовала большая вероятность того, что он станет еще более упрямым.

Ричетти был на задании. Он излучал больше воли, чем привык видеть Манчин.

– Мы должны надавить, – сказал ему Ричетти.

– Ну так объявите голосование, – огрызнулся Манчин. – Объявите голосование. Посмотрим, как оно пройдет…

14 декабря

Манчин не был настроен решительно. Его эмоции просто бурлили. Он был рад перенести законопроект на следующий год, но в то же время хотел покончить с торгом, освободить себя от всего этого. Его желания менялись в зависимости от дней недели.

Вечером у него была встреча с президентом. Как и многие другие его визиты в Белый дом, она не была объявлена в публичном расписании. После разговора с Ричетти Манчин, очевидно, сделал еще один поворот. Он принес с собой документ, который, как он надеялся, может оставить в прошлом всю сагу о Build Back Better. Это была версия законопроекта, которую он мог поддержать – 1,8 триллиона долларов на климат, на всеобщее дошкольное образование, на расширение Obamacare.

С сентября Манчин презирал тот факт, что демократы не сделали никакого жесткого выбора в отношении состава законопроекта. По сути, Пелоси добавила в законопроект Палаты представителей пункты, которые Манчин уже согласовал. По его мнению, это был верх фискальной безответственности. В своем предложении Манчин считал, что он принял болезненные решения, которым сопротивлялись демократы.

Байден понимал, что договориться на месте не удастся. Более того, он мог предвидеть целый ряд осложнений. Согласившись на план Манчина, он должен был убедить Синему согласиться на налоговые положения, которые она уже отвергла. Поскольку Манчин исключил из своего предложения налоговый кредит на детей, Байдену придется убедить левых, что им придется жить без своей любимой программы.

И когда Клейн внимательно изучил документ, ему показалось, что в нем не все сходится. Предложение не было похоже на конечный продукт, поскольку сумма, которую Манчин хотел потратить, не соответствовала цене. Он хотел взять на себя десятилетние обязательства по обеспечению ухода за детьми и всеобщего дошкольного образования, но не выделил достаточно средств, чтобы это стало возможным.

Тем не менее, Байдену понравилась направленность мыслей Манчина. Она была, пожалуй, более продуманной, чем та солянка из вариантов «Построить лучше», которая прошла в Палате представителей. В нем чувствовалась близость к цели.

– Мы не можем сделать это быстро, – сказал ему Байден. – Давайте продолжим разговор после Рождества.

15 декабря

Но когда на следующий день Манчин заслушал руководство на холме, они как будто не были в курсе его разговора с Байденом. Шумер и Пелоси продолжали трубить о своей надежде на то, что законопроект пройдет в Сенате до Рождества. Чтобы умерить ожидания демократов, Белый дом хотел выступить с заявлением, объясняющим, что в ближайшее время прогресса по законопроекту Build Back Better не будет.

Манчин не ожидал увидеть черновик заявления Белого дома, но он был признателен за то, что ему сказали, что он может ознакомиться с ним до его публикации. Подобная вежливость имела для него значение. Он считал себя рыцарственным человеком. И в отношениях с президентом ему нравилось то, что они придерживались ряда уважительных правил. Манчин в частном порядке трубил о том, что они с Байденом договорились никогда не нападать друг на друга на публике. Одной из причин, по которой он продолжал переговоры, было то, что Байден неукоснительно соблюдал этот кодекс чести.

Быть Джо Манчином было одновременно захватывающе и утомительно. Даже среди экстравертов, которых привлекает политика, он выделялся. Встретив в коридоре репортера, он останавливался, чтобы ответить на его вопрос. Если младший член конгресса писал ему сообщение, он отвечал. Быть в центре внимания доставляло ему радость, хотя и выбивало из колеи.

Когда левые протестующие подплывали на байдарках к его домашней лодке и издевались над ним, когда он одевался на работу, Манчин делал мужественное лицо. Он старался вести себя с ними вежливо, хотя и считал их гневное присутствие угрожающим. Действительно, во что превращается мир? Кирстен Синема даже не могла выйти в туалет без того, чтобы протестующий не накричал на нее, записав весь этот ужасающий инцидент, чтобы его можно было миллион раз прокрутить в социальных сетях. Были и другие, более мрачные инциденты, которые он не хотел обсуждать. Протестующие появлялись в домах его детей. Был инцидент с его женой, когда она была дома одна в Западной Вирджинии.

Именно поэтому проект пресс-релиза Белого дома вывел его из себя. Большая часть формулировок была безобидной и точной. Но ему не нравилось, что в документе фигурировало только его имя. Он и так был уязвим, а тут на него словно направили свет президентского прожектора. Посмотрите сюда, этот парень – препятствие на пути реализации прогрессивной программы. Не стесняйтесь, заставьте его подчиниться нам.

Возможно, в Белом доме его не поняли, и он попытался прояснить свою позицию. Руководитель аппарата Манчина, Лэнс Уэст, прислал исправления и сообщил Луизе Террелл, главе Управления по законодательным вопросам, что Манчин не хочет, чтобы его имя фигурировало в заявлении. Или, возможно, если бы он был назван в заявлении, Белый дом мог бы упомянуть, что он все еще ведет переговоры и с Синемой. Назвав их обоих, Белый дом снял бы часть ответственности с Манчина. Уэст подчеркнул, что нынешний проект – плохая идея. Он предупредил, что это приведет к росту напряженности и может сбить переговоры с конструктивного курса.

Когда Белый дом ознакомился с изменениями, он согласился со многими правками Манчина в документе. Но он не мог понять, в чем проблема с упоминанием его имени. В заявлении не было Синемы, потому что с ней уже закончили переговоры. Она более или менее поддерживала существующий пакет. Поэтому Белый дом не стал вносить изменения, которых он хотел. Он оставил его имя в релизе.

В документе говорилось: «Я и моя команда ведем постоянные переговоры с сенатором Манчином; эта работа продолжится на следующей неделе. Требуется время, чтобы окончательно согласовать эти соглашения, подготовить законодательные изменения и завершить все парламентские и процедурные шаги, необходимые для голосования в Сенате». Действительно, что в этом может хоть отдаленно беспокоить?

16 декабря

Когда мир увидел релиз, он отреагировал на него пожиманием плеч. Задержка «Построить лучше» стала настолько привычной, что превратилась в клише. Демократы были основательно приучены к бесконечности процесса.

Однако единственным человеком, который не отреагировал на это безразлично, был тот, кто имел для него наибольшее значение. Тот факт, что Белый дом запросил его мнение и проигнорировал его, привел его в ярость. Его включение в пресс-релиз выглядело намеренным и злобным.

Все это время Манчин вел себя хорошо в отношении Build Back Better. Ему не нравилось, что его заставляли поддерживать законопроект, который ему не очень нравился. Но он был верным солдатом и очень хотел, чтобы Байден добился успеха. В течение нескольких месяцев Манчин сублимировал свой гнев. Теперь же он выплеснулся наружу в виде вулканической ярости. Он написал Ричетти и сказал ему, что публикация была «бессовестной», потому что поставила под угрозу его семью. Это было предательство, и Манчин заявил, что с него хватит переговоров с Белым домом.

17 декабря

Когда на следующий день Стив Ричетти позвонил Манчину, тот постарался заверить его: он хотел, чтобы тот знал, что Белый дом не собирался нападать на него, и ему искренне жаль, что он чувствует себя подорванным. Ричетти попытался донести до него очевидную, по его мнению, истину: Белому дому нужен голос Манчина; он не заинтересован в его отчуждении.

Но Ричетти не слишком беспокоился о Манчине. Когда один из членов Конгресса сказал ему, что они «закончили» переговоры, Ричетти не запаниковал. Они все так говорили. Со всем своим опытом он знал, что не стоит воспринимать подобные угрозы слишком серьезно. Рон Клейн тоже не волновался. Он описал отчаяние Манчина как «горячий текст». После того как пар выйдет, Манчин, несомненно, вернется к своей общительной форме.

Джо Манчин попросил своих сотрудников подготовить два пресс-релиза. В одном утверждалось, что переговоры идут полным ходом. В другом сообщалось, что он больше не может поддерживать программу Build Back Better; он отказывается от поддержки президента. Он попросил своих сотрудников подготовить оба к его предстоящему выступлению на Fox News Sunday. Хотя он прекрасно понимал, какой из релизов ему понадобится, он хотел сохранить возможность выбора.

Учитывая, насколько сердечным был его разговор с президентом во вторник, он не мог понять, почему все взорвалось. Почему они опубликовали пресс-релиз? Почему они не пришли к нему с повинной? Знал ли президент, что его сотрудники так сильно его подвели?

Возможно, это было признаком его душевного истощения, но гнев Манчина оставался вулканическим. Но он хотел скрыть этот гнев от посторонних глаз. Даже если Белый дом не соблюдал правила ведения боя, он хотел остаться верным своему рыцарскому кодексу.

19 декабря

За тридцать минут до своего выступления на Fox News Sunday Лэнс Уэст позвонил Стиву Ричетти и сообщил ему о предстоящем событии. Манчин собирался выступить на телеканале, который демократы считали вражеской территорией, и объявить, что он не будет поддерживать программу Build Back Better.

Как и Манчин, Байден считал себя человеком чести. А это было верхом бесчестия. Байден не переставал раздражаться, говоря своим помощникам, что Манчин отказывается от сделки, заключенной в его собственном доме, – это верх предательства.

Рон Клейн, Джен Псаки и Джо Байден, находясь в разных домах, сели к своим телевизорам, зная, что им предстоит наблюдать, как Джо Манчин уничтожает закон, который они считали главным и долговременным достижением администрации. Пока Байден ждал, его гнев все возрастал. Это поставило сотрудников перед дилеммой: они размышляли, как реагировать. Должны ли они найти способ успокоить Байдена и направить его в нужное русло? Или просто принять его ярость, ведь они сами ее чувствовали?

Каждый аспект предательства Манчина вызывал боль. В таких обстоятельствах было трудно мыслить стратегически. Но группа сосредоточилась на одном вопросе: как отреагируют коллеги Манчина по Сенату – демократы? Белый дом не мог допустить, чтобы его собственная партия обратила свой гнев против президента. Они не хотели, чтобы члены Конгресса пришли к выводу, что Байден провалил переговоры. Демократы, заключили помощники Байдена, заслуживали услышать подробное объяснение того, как Манчин их предал.

Когда Манчин появился на экране вместе с ведущим шоу Бретом Байером, он выглядел так, словно выпил чашку ромашкового чая и потренировал дыхание. Он намеревался выступить скорее в печали, чем в гневе. И он не собирался сразу же переходить к сути. Он чувствовал, что ему нужно сделать предисловие к своему решению – рассказать о причинах, побудивших его выступить против программы Build Back Better: инфляция и долг – проблемы, которые он уже озвучивал десятки раз.

Затем он перешел к декларативным высказываниям. «Я всегда говорил так, Брет: если я не могу вернуться домой и объяснить это жителям Западной Вирджинии, я не могу за это голосовать. И я не могу голосовать за продолжение этого законопроекта. Просто не могу».

Байер, казалось, был удивлен этим признанием и потребовал разъяснений.

– Вы закончили? Это значит «нет»?

– Это означает «нет» данному законодательству.

Поскольку он был Джо Манчином, который ненавидел, когда его ненавидят, он не мог не добавить: «Я пытался. Я действительно старался».

Когда сотрудники Белого дома собрались вновь, они договорились: быстро опубликуют длинное опровержение, в котором расскажут, как Манчин нанес им удар в спину.

Псаки согласилась выпустить его под своим именем. Заявление сознательно отклонялось от предпочитаемого тона Белого дома. Там, где Белый дом, как правило, не одобрял истории о процессах, это заявление будет наполнено деталями, раскрывающими то, что Псаки назвала «нарушением своих обязательств перед президентом». Группа быстро собрала свой отчет, а затем представила проект президенту на утверждение.

Президент впитал эту формулировку. Она была рассчитана на удар: «[Манчин] должен будет объяснить почти двум миллионам женщин, которые получат доступный дневной уход, необходимый им для возвращения на работу, почему он выступает против плана по оказанию им необходимой помощи». Даже одобрив публикацию заявления, Байден понимал, что оно может вызвать спираль дурных чувств.

Действительно, когда Манчин прочитал его, он счел заявление Псаки подтверждением всех причин, по которым он отказался от Белого дома. Это заявление было высшей степенью клеветы.

Во второй половине дня Байден попытался дозвониться до Манчина, но сенатор отключил телефон, и звонок президента сразу попал на голосовую почту.

– Джо, – сказал он, его гнев был недвусмысленным, – как ты можешь так поступать со мной, да еще и в Рождество?

Прошло несколько часов, прежде чем президент наконец дозвонился до него, – короткий разговор, в ходе которого оба мужчины подавили свой гнев, воздержались от обвинений и согласились перевести дух. Но после того как он положил трубку, Манчин не смог сдержать себя. Он начал обращаться к друзьям и коллегам на холме, чтобы пожаловаться на Рона Клейна и остальных сотрудников Белого дома.

– Они такие самодовольные, – ворчал он. Любой, кто слышал его разглагольствования, мог понять, что его шрамы не собираются быстро заживать. Неизвестно, заживут ли они вообще.

Глава пятая. Бесконечная зима

Январь-февраль 2022

Куда делись лучшие ангелы?

В новом году, когда Байден позвонил своему другу Джону Мичему, он сделал решительное лицо. По любым объективным меркам он был в ужасном положении. В течение нескольких месяцев он тратил свое драгоценное президентское время на то, чтобы отстоять Build Back Better, и выглядел просто дураком, когда Джо Манчин ударил его в бок на Fox News. Несмотря на внимание, которое он уделял Владимиру Путину, российские войска приближались к украинской границе. Не так много месяцев назад Байден сказал помощникам, что его президентство будет определяться его реакцией на COVID, а в это время омикрон проникал в дома, школы и на рабочие места, вызывая напоминание о первых днях пандемии.

Основной пункт повестки дня разговора с Мичемом был едва ли более оптимистичным. Президент предвкушал мрачную веху. Он хотел обсудить речь в честь первой годовщины 6 января, в написании которой помогал Мичем.

Отчасти причиной того, что Байден чувствовал симпатию к Мичему, был смысл, вынесенный в подзаголовок последней книги историка «Душа Америки: Битва за наших лучших ангелов». Байден был одним из самых искренних верующих в силу лучших ангелов. Они могли продвигаться всего на несколько ярдов за раз, но они продолжали двигаться вперед.

Однако эта вера начала шататься. Прошедший год опечалил его. Он начал его с надеждой на то, что нация примет благословение вакцины. Но моральные уговоры и логика не смогли заставить красную Америку защитить себя. Сила правой пропаганды сделала большую часть страны прививкой против разума.

К концу сентября нация исчерпала веру Байдена в лучших ангелов. Поскольку многие американцы сопротивлялись коллективным усилиям по борьбе с вирусом, он попытался заставить их подчиниться, обязав вакцинировать военных, федеральную бюрократию, медицинских работников и сотрудников крупных компаний. И с вежливыми просьбами было покончено. Объявив об этих требованиях, он прорычал: «Мы терпеливы, но наше терпение иссякло. И ваш отказ дорого нам всем обошелся».

Работая над черновиками речи 6 января с Мичемом и Майком Донилоном, Байден постоянно подталкивал их к ужесточению формулировок, к усилению критики Дональда Трампа в речи. В этом тоже проявился сдвиг в его мышлении. Когда он вступил в должность, ему казалось, что он может уничтожить Дональда Трампа, игнорируя его. Он опасался, что, подойдя к огню, он его подпитает. Поэтому он редко упоминал его по имени. Когда бывший президент проводил митинг или делал угрожающее заявление, Байден не поддавался порыву ответить.

Редактируя речь, он как будто давал себе возможность полностью пережить ужас 6 января. Чем больше он останавливался, чтобы хорошенько все обдумать, тем сильнее он злился. Даже после того, как бунтовщики отправились на поиски шеи Майка Пенса, даже после того, как лидеры Конгресса опасались за свою жизнь, Республиканская партия оставалась непоколебимо верной Трампу. Партия с энтузиазмом соучаствовала в заговоре Трампа с целью сорвать следующие выборы.

Он сказал, что ему надоело танцевать вокруг темы Трампа. Настал момент вынести Трампу обвинительный приговор, которого требует история, и которого он заслуживает.

В окончательном варианте Байден придерживался литературного замысла, опустив имя Трампа. Но теперь он сделал это с насмешкой. «Он не просто бывший президент. Он побежденный бывший президент» – это заявление должно было ранить «уязвленное самолюбие» Трампа.

Еще до того, как его авторы начали работать над речью, Байден знал, что хочет произнести ее в Статуар-холле, где мятежники буквально испражнялись на Конгресс. Стоя на месте бунта, он хотел изложить историю без эвфемизмов, чтобы дать отпор правым ревизионистам, которые стремились смягчить воспоминания о том дне. Угрозы демократии были зловещими, и он считал, что их необходимо описать с помощью наглядных образов: «Я никому не позволю приставить кинжал к горлу нашей демократии».

Мичем работал над инаугурационной речью Байдена, в которой прославлялась стойкость институтов. Наблюдая за развитием этой речи, он подумал, что его друг прошел путь от Локка к Гоббсу, к более мрачному и реалистичному взгляду на человеческую природу. В возрасте семидесяти девяти лет Байден столкнулся со своей зыбкой верой в лучших ангелов.

Когда Мичем и Донилон закончили речь 6 января, он попросил их подготовить сопутствующее обращение. Неделю спустя, 11 января, он собирался лететь в Атланту, в колыбель движения за гражданские права, чтобы изложить свой рецепт выхода из кризиса американской демократии. Он хотел, чтобы они написали риторический кейс, призывающий Сенат отказаться от филибастера, чтобы он мог принять пару законопроектов, защищающих право голоса.

Отказ от филибастера дался Байдену нелегко – институционалист до мозга костей, он не любил вмешиваться в ритуалы института, который любил больше всего на свете. После смерти его первой жены и дочери Сенат вывел его из депрессии и придал смысл его существованию. Он всегда превозносил его как утопию прагматизма, сообщество, где противники могут мирно сосуществовать.

Но он также достиг предела. В 2006 году Сенат вновь утвердил Закон об избирательных правах 1965 года. В свое время закон не был ни партийным, ни даже отдаленно спорным. Даже такой исправившийся сегрегационист как Стром Турмонд мог поддержать его, как и Митч Макконнелл. Тот факт, что сенаторы-республиканцы, которых он знал и любил, изменили себе и теперь блокируют законопроекты по защите основных избирательных прав, иллюстрировал, что Сената, который он помнил, больше не существует.

Не все в стране Байдена были в восторге от перспективы этой второй речи. Почти за год до этого Анита Данн начала беспокоиться по поводу подхода администрации к избирательным правам. Как никто другой из окружения Байдена, она жила с этим вопросом. На протяжении десятилетий ее муж, Боб Бауэр, служил главным юристом Демократической партии по вопросам выборов. Бауэр организовал юридическую команду кампании Байдена и тщательно изучил слабые места в правовой надстройке американской демократии.

Через месяц после приезда команды Байдена в Белый дом Данн призвала своих коллег выработать собственный подход к избирательным правам, чтобы не следовать слепо стратегии прогрессивных групп. Данн считала, что некоторые из них, стремясь собрать средства на этом вопросе, разжигают страхи и не уделяют должного внимания самым серьезным угрозам демократии.

Правда, республиканские законодательные органы штатов приняли целый ряд новых ограничительных законов. Эти законопроекты отменяли реформы, принятые во время пандемии. Они несколько усложняли процедуру голосования по почте. Хотя Данн считала эти республиканские законопроекты злонамеренными и антидемократическими, она не считала их катастрофическими. И с объективной точки зрения она была права: если штаты ограничат досрочное голосование четырнадцатью днями, а не семнадцатью, разве это действительно конец демократии? Если волонтеры смогут раздавать воду избирателям, стоящим в очереди в 101 футе от избирательного участка, а не в 100 футах, разве это изменит результаты выборов?

Республиканцы словно троллили, а демократы продолжали ловить наживку. Для борьбы с этими новыми законами демократы продвигали масштабные законы, которые имели мало общего с непосредственным кризисом, и у них было крайне мало надежд на то, что они когда-либо одержат победу в Сенате. Джо Манчин и Кирстен Синема не могли бы яснее выразить свое нежелание отказаться от филибастера. Зачем тратить столько энергии на стратегию, которая реализовывалась так долго и была облечена в такую перегретую риторику? Если им не удастся принять закон, описанный как необходимый для спасения демократии, не подорвет ли это невольно веру в выборы и не станет ли препятствием для участия в выборах?

Демократы не уделяли достаточного внимания насущной проблеме подрыва избирательной системы. Если сторонники Трампа захотят использовать свой контроль над законодательными органами штатов, чтобы аннулировать результаты выборов, они смогут это сделать.

Но предложение Данна о том, чтобы Белый дом разработал собственную стратегию по созданию законопроекта о праве голоса, который мог бы пройти Сенат, ни к чему не привело. По каждому другому вопросу Совет по внутренней политике проводил тщательный анализ вариантов, предлагаемых администрацией. Но вопрос об избирательных правах никогда не подвергался стандартным процессам оценки политики, чтобы Белый дом мог выработать собственное мнение о глубинных достоинствах положений законопроектов. Президент просто согласился с утверждением, что законопроекты необходимы для политического выживания Демократической партии, потому что так ему сказали активисты и Нэнси Пелоси.

Данн был не единственным несогласным. Были и другие, кто тихо переживал, что Белый дом движется по бесплодному пути. Но они не поднимали голос, опасаясь антипатии, которую могла вызвать их оппозиция. Они не хотели, чтобы их считали извиняющимися за подавление избирателей.

Но Данн предвидел, как будет развиваться ситуация. Манчина и Синему было не переубедить. Несмотря на лоббирование со стороны президента и давление со стороны коллег-сенаторов, они остались приверженцами сохранения филибастера в его нынешней форме. Группы активистов были настолько разочарованы неспособностью Белого дома продвинуть законодательство о правах избирателей, что поклялись не присутствовать на выступлении Байдена в Атланте.

Когда Байден готовился к выступлению, в Белом доме понимали, что он выступает в поддержку закона, который вряд ли будет принят. Он собирался выступить с ораторской речью в защиту обреченных законопроектов. Он подготавливал себя к позорному проигрышу – и ему придется взять на себя вину за провал. Это был вполне предсказуемый провал.

* * *

Даже зная, что у него мало надежды, Байден предпринял последнюю попытку морального убеждения. Он считал, что гражданские права – это его проблема; именно эта причина привела его в политику в первую очередь. Некоторые активисты поначалу отнеслись к этому утверждению скептически. Когда преподобный Эл Шарптон впервые встретился с ним в девяностых годах, он спросил Байдена о его поддержке законопроекта о борьбе с преступностью, ужесточающего наказания. Вместо того чтобы вступить в разговор с Шарптоном, Байден попытался урезонить его. «Вы начинаете приобретать национальную репутацию, которую не хотели бы получить». Шарптон огрызнулся в ответ, что, по крайней мере, его репутация будет держаться на его принципах. Но со временем Шарптон стал воспринимать Байдена как своего союзника. В Белом доме Обамы Шарптон удивлялся тому, что Байден был самым ярым сторонником полицейской реформы на заседаниях. Иногда он задавался вопросом, не искупает ли Байден вину за то, что в девяностые годы был автором законопроекта о борьбе с преступностью. После встреч Байден клал руки на плечи Шарптона и говорил ему: «Эл, ты должен подтолкнуть их к этому».

Теперь Байдену хотелось сделать последний страстный призыв к лучшим ангелам, аргумент, который потряс бы сенаторов за лацканы и заставил бы их задуматься о своем месте в истории: «Поэтому я спрашиваю каждого избранного чиновника в Америке: как вы хотите, чтобы вас запомнили?»

В важные моменты истории их ставят перед выбором: «На чьей стороне вы хотите быть – доктора Кинга или Джорджа Уоллеса? Быть ли на стороне Джона Льюиса или Булла Коннора? Вы хотите быть на стороне Авраама Линкольна или Джефферсона Дэвиса?»

В ходе работы над речью никто из его советников не возражал против включения этого отрывка. Но его последствия были достаточно очевидны. Он обвинял Джо Манчина и Кирстен Синема в том, что они встали на сторону человека, который стрелял из водометов по чернокожим детям.

Джо Байден не любил наживать себе врагов. Этот полемический пассаж представлял собой отступление от формы. В своем веселом настроении он выносил самый суровый исторический приговор двум сенаторам, в которых он по-прежнему больше всего нуждался, если у него были хоть какие-то надежды возродить основную часть своей внутренней повестки дня, не говоря уже о реформе филибастера.

13 января, через два дня после своего выступления, Байден нанес еще один визит в Капитолий. Он хотел лично обратиться к демократам Сената с последней просьбой. Но за час до его приезда Синема выступила на заседании с речью, в которой заявила, что никогда не поддержит изменение правил Сената, и Байден лишился шанса убедить ее.

Находясь в Капитолии, Байден прошел через все здание в офис Митча Макконнелла, чтобы импровизированно пообщаться со своим старым противником и другом. Его речь в Атланте вызвала раздражение у Макконнелла, которому не особенно нравилось, что его ставят в один ряд с Буллом Коннором и Джефферсоном Дэвисом. Днем ранее Макконнелл осудил речь Байдена как «глубокомысленно-непрезидентскую». Затем своим самым разочарованным голосом он застонал: «Я знаю, люблю и лично уважаю Джо Байдена уже много лет. Вчера я не узнал этого человека на трибуне».

Вместо того чтобы смириться с фактом враждебности Макконнелла, Байден хотел наладить с ним отношения. Ему нужно было, чтобы Макконнелл знал, что на самом деле он не собирался сравнивать его с одним из величайших злодеев в американской истории. Но когда Байден подошел к двери Макконнелла, лидера меньшинства там не оказалось. Возможность для катарсического момента испарилась. Обернувшись, Байден обнаружил, что идет по коридорам, которые преследовали его, когда он был сенатором, – тщетно блуждающий президент.

Попадитесь на попытке

С каждым брифингом Байден видел, что военный план России уже готов. По твердой оценке его разведывательного сообщества, Россия, скорее всего, предпримет свои действия в январе, поскольку ей нужны танки и грузовики, чтобы пройти по замерзшей земле до начала весенней грязи, которая забьет технику и помешает конвоям.

В последние месяцы администрация Байдена пыталась укрепить оборону Украины против наступающих войск. Но эти шаги были заведомо осторожными. Если Байден рекламировал стремительные поставки американского оружия, он опасался, что может дать русским предлог для начала атаки.

Даже когда Пентагон поставлял «Стингеры» на Украину, он старательно избегал упоминания их названия в публичных заявлениях. Пентагон полагал, что в сознании россиян эти ракетные установки являются тем оружием, которое унизительно закончило советскую оккупацию в результате вторжения в Афганистан в конце семидесятых годов. Даже упоминание о том, что они будут сидеть на плечах украинских вояк, рисковало вызвать массовую реакцию. Поэтому пентагоновские брифингисты прибегли к эвфемистическому описанию сути американских поставок.

Поскольку все в правительстве США считали, что русские быстро разгромят украинцев, администрация Байдена начала строить планы, как поднять украинское повстанческое движение, партизанскую армию, которая будет бороться с оккупантами изнутри. Госдепартамент рассматривал возможность создания украинской столицы в изгнании в Польше; Пентагон разрабатывал системы логистики для доставки оружия в руки повстанцев.

Несмотря на то, что Байден не возлагал особых надежд на дипломатию, он хотел продолжать неукоснительно следовать ей. Его главной целью было избежать всего, что могло бы позволить Путину претендовать на моральное превосходство, чтобы мир признал его единоличную вину за надвигающуюся катастрофу. Если Россия заявляла, что у нее есть проблемы с безопасностью, он хотел приложить добросовестные усилия для их решения – даже если для этого ему придется вести болезненные разговоры с Владимиром Путиным.

Россия понимала этот расчет. И в каком-то смысле она занималась тем же самым. 17 декабря российское министерство иностранных дел опубликовало проекты двух договоров, которые, по его мнению, должны были развеять тревоги Кремля. Это были максималистские предложения. Россия хотела не только юридически воспрепятствовать вступлению Украины в НАТО, но и вывести войска и оружие НАТО из всех стран, присоединившихся к альянсу с 1997 года. Это означало, что такие страны, как Польша и Эстония, останутся по сути без защиты НАТО. То, что предлагала Россия, было не чем иным, как демонтажем архитектуры безопасности эпохи после холодной войны.

Вместо того чтобы прямо отвергнуть гамбит Путина, Байден хотел навязать ему свою позицию. 30 декабря Байден позвонил Путину, чтобы предложить процесс переговоров о сделке по безопасности, которой, по словам Путина, он жаждал.

Объясняя свой план, Байден не мог не сделать предупреждение об Украине. Он сказал Путину: «Послушайте, мы знаем из своего богатого опыта, что военные кампании превращаются в долгий путь. Попытка захватить и оккупировать территорию в другой стране – это совсем другое дело, как вы знаете из своей долгой истории. Вам следует подумать об этом. Помимо санкций и поддержки, которую мы окажем украинцам, существует основной закон исторической физики, с которым вам придется столкнуться. И вам придется это учитывать».

Употребление Байденом слова «оккупация» спровоцировало Путина на вспышку гнева. «Мы были оккупированы, мы были оккупированы нацистами, мы были оккупированы французами!»

Даже когда Путин стучал кулаком по столу, перечисляя свои исторические обиды, он редко проявлял столь бурные эмоции.

Успокоившись, Путин нехотя ответил на предложенные Байденом рамки переговоров. «Я дам этому один, может быть, два раунда».

Когда Байден повесил трубку, Джейк Салливан подумал, что Путин едва справляется со своими обязанностями.

* * *

По случаю первого года пребывания на посту президента Байден хотел провести пресс-конференцию, которая положила бы конец всем муссируемым домыслам о его возрасте и снижении умственных способностей. Он верил, что способен на выступление, в ходе которого ослепит своими познаниями в тонкостях политики. Поскольку Украина будет одной из главных тем, он сможет продемонстрировать всему миру свой государственный талант.

Однако главная проблема таких выступлений заключалась не в возрасте или остроумии Байдена. Дело в его недисциплинированности и неточности – чертах, которые преследуют его на протяжении всей карьеры. И когда он, демонстрируя свою выдержку, пробивался через вопросы репортеров, он не смог удержаться. На вопрос о том, как он будет отчитывать Россию за вторжение, он ответил: «Это зависит от того, что она сделает». Он продолжил: «Одно дело, если это будет незначительное вторжение, а другое – если мы будем спорить о том, что делать и чего не делать».

Он точно знал, что это означает, и в этом была безупречная логика. Из разведданных он знал, что существуют сценарии, пусть и маловероятные, которые не предусматривают массированного сухопутного вторжения на Украину. Россия может начать парализующую кибератаку или просто обострить существующий конфликт на Донбассе.

Но формулировка Байдена запутала его послание. Намереваясь послать Путину недвусмысленное сообщение, он добавил ненужный намек на двусмысленность.

Когда президент закончил, помощники показали ему предложение и проблемы, которые оно могло вызвать. Байден сразу же согласился с тем, что пресс-служба должна исправить его ляп. Пытаясь ослепить, он споткнулся, подтвердив то самое, что утверждали о нем его критики.

Не успели его помощники выступить с разъяснениями, как Владимир Зеленский упрекнул его в ошибке. Он написал в Твиттере: «Мы хотим напомнить великим державам, что не бывает незначительных вторжений и маленьких государств. Так же как не бывает незначительных жертв и маленького горя от потери близких. Я говорю это как президент великой державы».

Байден ошибся, но и Зеленский тоже. В Белом доме твит подтвердил впечатление, что Зеленский несерьезен. Кто же пишет саркастические твиты, когда его вот-вот победит авторитарный враг? Почему он отдалился от своего лучшего источника защиты?

21 января Тони Блинкен вернулся на берега Женевского озера, где летом прошлого года проходил саммит Байден-Путин, когда казалось, что соперничество между странами можно дипломатически урегулировать.

Если встречи с Путиным всегда были некомфортными, то время, проведенное с Сергеем Лавровым, было иным. Лавров обычно представлял миру две разные версии себя. Это был рупор режима, который блеял на официальных встречах. «Мистер Ньет», – называли его. Другой Лавров был карикатурной версией европейского дипломата старой школы – курящего ирониста, пижона, который любил произносить урбанистические речи за виски.

В течение девяноста минут запланированного диалога Лавров убежденно повторял тезисы Путина. Он настаивал на том, что никакого вторжения не готовится. Он громогласно заявлял об угрозах НАТО для его страны.

Блинкен, чьи отец и дядя были дипломатами, понял игру. Он сказал Лаврову, что Соединенные Штаты дадут официальный ответ, в котором будут учтены тревоги России.

Но когда Лавров вышел за дверь, Блинкен спросил, может ли он поговорить с ним наедине. Он провел его в конференц-зал, в то время как их помощники ждали снаружи. Он надеялся, что ему удастся провести откровенный разговор, в котором Лавров оторвется от своей официальной персоны и вернется к своему альтер-эго.

«Сергей, скажи мне, чего ты на самом деле добиваешься?»

Блинкен задал вопрос, который поставил в тупик администрацию Байдена. Действительно ли русские верили, что смогут управлять сорока миллионами жителей Украины, у которых есть собственное сильное чувство национальной идентичности и тридцатилетний опыт жизни в условиях независимой демократии?

Но Лавров грубо проигнорировал вопрос. Он вышел из комнаты и пошел прочь.

Если Байден не мог остановить Россию, то ему нужно было хотя бы подготовить Украину. И, как ни странно, это упражнение оказалось лишь немногим менее мучительным.

Джо Байден не испытывал особого удовольствия от бесед с Владимиром Зеленским. Назвать их беседами было не совсем правильно. Они часто начинались как литании. Когда актер и политик садился за телефон, он, как правило, начинал список требований, передаваемых без паузы для ответа.

27 января лидеры вновь встретились, и Зеленский сразу же начал одну из своих диатриб. Но Байден остановил его.

«Давай, парень, – сказал ему Байден. – Мы поддержим тебя. Но здесь нужно уступить. Мы должны обсуждать стратегию. Мы должны поговорить о том, что вы делаете».

В начале ноября Тони Блинкен впервые отозвал Зеленского в сторону на климатическом саммите ООН в Глазго и рассказал ему о неизбежном вторжении России на Украину. Он наблюдал за тем, как Зеленский с трудом воспринимает предупреждение о том, что его сосед хочет стереть его страну с лица земли. Затем, в начале января, Билл Бернс посетил его в Киеве, чтобы повторить предупреждения и заставить его действовать перед лицом грядущего наступления.

Бернс сочувствовал Зеленскому. Никто не хотел верить, что с их страной может произойти что-то настолько ужасное, а то, что описывали американцы, было самым страшным кошмаром.

Но что делало Зеленского таким запутанным собеседником, так это то, что он продолжал настаивать на большем, – на большем количестве оружия, на месте в НАТО, – даже когда он отрицал данные разведки о вторжении.

Байдену показалось, что ему необходимо драматизировать ситуацию. Он сказал гораздо более молодому украинскому лидеру: «Давайте поставим на паузу все, что мы можем для вас сделать. Давайте просто сосредоточимся. Они идут на Киев. Они идут на Киев».

В течение января США делились с Зеленским разведданными о планах России обезглавить украинское правительство и заменить его марионеточным режимом, подчиненным Москве. Байден по сути умолял Зеленского серьезнее относиться к собственному самосохранению.

Но Зеленский отказывался верить в то, что русские собираются нанести удар по Киеву.

– Нет, это не так, – ответил Зеленский.

Что бы ни утверждала разведка, нападать на Киев для Путина было просто нелогично. Скорее всего, это было упражнение в принудительной дипломатии, а не предзнаменование тотального вторжения.

Отрицая реальность, Зеленский не смог предпринять важные шаги, необходимые для защиты Украины. В его стране не было заранее разработанных планов по обеспечению преемственности власти, которые помогли бы руководить страной, если бы русским удалось его убить. Зная о боевых планах русских, он мог бы предотвратить вторжение – или по крайней мере замедлить его. Перед лицом надвигающегося нападения украинские военные провели учения на севере страны. Вместо того чтобы оставить войска на месте в качестве буфера против вторжения, они вернули батальоны на свои базы. Это решение вызвало недоумение у официальных лиц в Пентагоне, которые сочли такое рассредоточение совершенно халатным.

То, что он, похоже, не предпринял ни одного из этих шагов, послужило основой для оценки военными способности Украины к выживанию. Россия начала модернизацию своих вооруженных сил в 2008 году, реформировав структуру командования и потратив миллиарды на современное оружие. Она готовила свои боевые планы в течение нескольких месяцев. Если бы украинцы не готовились к отражению натиска подавляющей силы, скопившейся на их границе, то война была бы проиграна. Марк Милли заявил разведке Конгресса, что ожидает падения Киева в течение семидесяти двух часов, и никто в администрации не видел причин подвергать это предсказание сомнению.

Вакансия

Стивен Брейер объявил всему миру о своем уходе из Верховного суда после почти двадцати восьми лет работы на этой должности. Для барахтающегося президентства его отставка стала подарком, шансом совершить нечто, что традиционно считается достойным книг по истории.

Еще во время праймериз, стремясь заручиться поддержкой конгрессмена от Южной Каролины Джима Клайберна, Байден пообещал назначить первую в истории чернокожую женщину в высший суд, если ему когда-нибудь понадобится заполнить вакансию. Это обещание заслужило одобрение Клайберна и принесло Байдену победу на праймериз, которые спасла его кампанию.

Если бы вы спросили Джо Байдена, – а он, скорее всего, сказал бы вам, даже если бы вы этого не сделали, – в Вашингтоне не было никого, кто утвердил бы больше судей Верховного суда, чем он. Он представлялся помощникам и всему миру как мастер процесса, знающий все глухие углы, которые обычно губят кандидатуры. Но какими бы ни были его исторические претензии на проницательность, он также находился в слабом положении. Его выбор был не совсем его собственным.

Джо Манчин – и в какой-то степени Кирстен Синема – представляли собой угрозу для президентства Байдена. Весь первый год своего правления Байден говорил своим друзьям и сторонникам: «Джо Манчин никогда не голосовал против, когда бы я ни попросил». Затем, после краха проекта Build Back Better, Манчин отказался от него. А в горьком настроении Манчина кто знал, как он может еще больше ранить Байдена? Сенатор по сути обладал правом вето на выбор кандидатуры Байдена.

А потом болезнь еще больше запутала расчеты Байдена. Как раз когда Брейер ушел в отставку, Белый дом получил сообщение, что сенатор от Нью-Мексико Бен Лухан попал в больницу с головокружением. В возрасте сорока девяти лет он перенес инсульт. Его состояние не позволит ему участвовать в работе Сената в течение нескольких недель, если не дольше. В худшем случае Байдену нужен был не только Манчин, но и поддержка перебежчика-республиканца.

В Белом доме считали, что в этот момент может рухнуть все президентское кресло. Не сумев принять свой фирменный законопроект, он не мог позволить себе унижение в виде неутверждения предпочтительной для него кандидатуры. В его представлении он должен был выдвинуть кандидатуру того, кто войдет в историю как великий судья, как второе пришествие Уильяма Бреннана или Тургуда Маршалла, но на самом деле ему нужна была победа.

У Рона Клейна, который в конце восьмидесятых – начале девяностых годов служил главным советником Байдена в судебном комитете Сената, были свои страстные теории о том, как лучше управлять процессом, и своя кандидатура на эту должность. Благодаря своей работе в Гарварде Клейн подружился с Кетанджи Брауном Джексоном, которая входила в совет попечителей университета. Джексон работала клерком у Брейера, и нетрудно было предположить, что сентименталисту Байдену понравится поэтическая симметрия, когда она займет кресло своего наставника.

У Джексон было элитное резюме – все лучшие ученые степени, все нужные клерки – и сдержанная, но уверенная в себе манера поведения, которая представляла собой хрестоматийное определение рассудительного темперамента. Она также могла писать строгие заключения с кулаками, в том числе памятную отповедь Трампу, когда экс-президент утверждал нелепо расширенное представление о привилегиях исполнительной власти. «Проще говоря, – писала она, – главный вывод из последних 250 лет американской истории заключается в том, что президенты – не короли». Эта строка наводит на мысль о характеристиках эффективного либерального судьи того времени, который на самом деле обладал лишь способностью красноречиво выть в знак несогласия.

Менее чем за год до этого Байден перевел Джексон в Окружной апелляционный суд, заняв место, освободившееся после того, как Меррик Гарланд стал генеральным прокурором. Байден и Клейн быстро повысили ее авторитет, что сделало возможным следующее повышение. Судя по всему, она казалась избранной.

Однако одна строчка в ее резюме не давала покоя Белому дому. Она провела два с половиной года в качестве общественного защитника, где среди прочих неблагонадежных клиентов защищала обвиняемых террористов, содержащихся в военной тюрьме в Гуантанамо. Во время выдвижения ее кандидатуры в апелляционный суд республиканцы огребли от нее за эти дела.

И даже если бы не было причин для колебаний, Байден не собирался просто остановиться на кандидате, идущем впереди. Когда бывший сенатор Даг Джонс пришел в Белый дом, чтобы помочь управлять процессом утверждения кандидатуры, ему дали справочник с досье на двадцать ведущих кандидатов. Но со временем он понял, что серьезных претендентов лишь несколько.

Основным конкурентом Джексон была судья окружного суда Джей Мишель Чайлдс. Месяцами ранее никто бы не счел ее ведущим претендентом, но у нее был влиятельный покровитель в лице Джима Клайберна. Еще со времен администрации Клинтона конгрессмен от Южной Каролины поддерживал ее карьеру, подчеркивая, что ее резюме не соответствует шаблону, который демократы обычно используют при отборе судей. Она училась на юридическом факультете Университета Южной Каролины, а это значит, что она не принадлежала к клике Лиги плюща. Верховный суд и так был полон меритократов. Ему нужен был человек, который мог бы говорить от имени жителей сельского округа Клайберн.

В Палате представителей Клайберн занимал должность кнута. Он умел собирать голоса, и ему удалось добиться поддержки своего кандидата со стороны влиятельных лиц. Линдси Грэм заявил, что с радостью поддержит Чайлдс – это вопрос верности родному штату. Джо Манчин продолжал превозносить ее кандидатуру, поскольку она относительный центрист. Для измученного президента Чайлдс стала большим соблазном, надежным вариантом в тот момент, когда он не мог позволить себе ничего другого.

* * *

Байден хотел проверить, как умеренные республиканцы могут отреагировать на Джексона, поскольку Мэнчин никогда не собирался добровольно поддерживать Джексона и отказываться от всех рычагов влияния на процесс. Но, возможно, Байдену удастся загнать его в угол.

В течение начала февраля Байден начал звонить Сьюзан Коллинз и Лизе Мурковски. Байден никогда не заставит их полностью согласиться с кандидатурой, но он чувствовал, что может получить правдивое представление об их открытости к ее выдвижению, и он верил, что они не станут сливать информацию о своем разговоре. Пока Байден выяснял их заинтересованность, Стив Ричетти получил весточку от Митта Ромни. Их связывали многолетние отношения. После прихода к власти Обамы Ричетти сопровождал Байдена во время тихого визита к Ромни в Юту, чтобы поговорить об их общих интересах в области исследований рака. Это был визит, выражающий уважение, который, очевидно, произвел впечатление на Ромни.

Если годом ранее Коллинз и Мурковски проголосовали за назначение Джексона в апелляционный суд, то Ромни этого не сделал. Но он сказал Ричетти, что сейчас у него другое мнение. Хотя он не мог гарантировать поддержку Джексон, он хотел выразить свою готовность к ее выдвижению. Коллинз и Мурковски сказали Байдену то же самое.

Это привело к странному расчету. У администрации было три вероятных голоса республиканцев за Джексон. Но она не могла быть уверена, что они все еще будут там, если Манчин публично отвергнет ее. И не было никакой возможности узнать, что объявит ли Манчин о своей оппозиции до того, как республиканцы заявят о своей поддержке.

С затянувшейся неуверенностью Байден пересмотрел кандидатуру Чайлдс и, казалось, склонился к ней. Но потом он узнал о Седрике Ричмонде, который руководил Управлением по взаимодействию с общественностью Белого дома. Бывший конгрессмен от Луизианы, Ричмонд был протеже Джима Клайберна. Они регулярно обедали вместе в Национальном демократическом клубе на Капитолийском холме. Теперь он почувствовал необходимость решительно вмешаться. «Послушайте, это первая чернокожая женщина. Она должна пройти академическую проверку, как и все остальное. А она даже не была на юридическом факультете».

Байден попросил своих помощников подготовить стратегии выдвижения для каждого из ведущих кандидатов, включая судью Верховного суда Калифорнии Леондру Крюгер, компромиссного кандидата, которая произвела впечатление во время президентского интервью. Его помощники искренне не знали, кто может оказаться победителем. На следующий день Байден заявил, что принял решение. Он выбирает Джексон. Считая себя экспертом в области судебной системы, Байден чувствовал, что ему необходимо выдвинуть кандидатуру женщины с наибольшей вероятностью стать великим судьей. Это стоило риска.

Путь к сердцу Джо Манчина

Со дня безвременной кончины Build Back Better прошло немало времени, но Джо Манчин все еще был в ярости. Манчин направил свой гнев на начальника штаба Байдена. Когда он произносил это имя, то почти всегда говорил: «Рон, мать его, Клейн». В его воспаленном воображении Клейн играл роль Распутина, который все время отталкивал Байдена от его центристских ориентиров.

Но был один член администрации, которого Манчин считал родственной душой, и он хотел держать ее рядом. Когда он разговаривал с министром торговли Джиной Раймондо, он сказал ей: «Вы не одна из них». Под этим он подразумевал, что ее политические ориентиры – это не Сан-Франциско или Бруклин. У нее, как и у него, были дружеские отношения с руководителями компаний. И он знал, что у Раймондо были свои проблемы с Клейном. Однажды она позвонила главе администрации, чтобы предупредить его о том, что она считает левым уклоном администрации: «Вы же знаете, что они не избрали Элизабет Уоррен президентом».

В начале февраля Манчин позвонил Раймондо. Он хотел пригласить ее и ее мужа посмотреть Суперкубок на яхте. Это будет небольшая встреча. Только одна пара – и никаких планов.

После того как она согласилась, Раймондо позвонила Стиву Ричетти, чтобы спросить его о протоколе встречи с Манчином. «Вы хотите, чтобы я что-то передал?»

Ричетти сказал Раймондо, что ей не нужно ни в чем убеждать Манчина. «Просто заставляйте его говорить», – проинструктировал он.

Даже после декабрьских событий Байден не терял надежды, что ему удастся возобновить переговоры с Манчином. Байден продолжал рыскать по Вашингтону в поисках нового посланника Манчина, который мог бы побудить его вернуться за стол переговоров. «Мне нужен посредник», – повторял он. Под этим он подразумевал человека, которому Манчин мог бы доверять как нейтральному арбитру.

Манчин, старый квотербек и страстный болельщик, относился к футболу серьезно. Суперкубок был светским событием, по его мнению, очень серьезным. Раймондо чувствовала, что несвоевременное вмешательство может взорвать ее лицо. Она дождалась перерыва, чтобы сделать свой ход.

Энергичная собеседница, теплая и не склонная к бесстыдству, когда этого требовал момент, Раймондо говорила с Манчином так, словно у нее была лицензия на это. «Ну же, парень, – умоляла она, – ты должен поговорить с нами. Это слишком важно».

Но Манчин хотел его услышать. Он начал перечислять все причины, по которым он чувствует себя преданным пресс-релизом Белого дома. Раймондо хотела увлечь Манчина вперед, но он погряз в своих обидах на прошлое.

Раймондо сделал сочувственное лицо, но она знала, что должна продолжать настаивать. «Вы не можете не говорить. Что, если мы поужинаем у меня дома, только ты, я и Рон Клейн? Совершенно непринужденно. Без персонала. Ничего лишнего».

Манчин сказал, что ему нужно все обдумать. Через несколько дней Раймондо позвонил друг Манчина, журналист Стив Клемонс. Всякий раз, когда отношения между Манчином и Белым домом портились, Клемонс выступал в роли миротворца. Он умел со спокойной ясностью объяснить ход мыслей жителя Западной Виргинии. Теперь ему предстояло выступить посредником на саммите, который должен был сблизить обе стороны. Он сказал Раймондо: «Хорошо, сенатор согласен».

* * *

На протяжении многих лет, особенно когда они оба были губернаторами и сталкивались друг с другом на конференциях, Манчин и Раймондо связывало их общее итальянское наследие. И Раймондо было все равно, что она ведет себя в соответствии с клише; она собиралась покорить его своими баклажанами «Парм», жареной свининой и канноли.

Когда она закончила работу на кухне, в дверь позвонили. Манчин и Клейн прибыли точно в срок. Они неловко стояли вместе в подъезде ее городского дома. Приветствовать их было неприятно, поскольку они лишь нехотя признали существование друг друга.

Не успела она ввести их в дом, как ее муж и пятнадцатилетний сын Томми вернулись с поручения. Она поручила им купить бутылку любимого виски Манчина. Томми вручил ее ему.

– Сенатор, посмотрите, что у нас есть. Могу я предложить вам бокал?

Манчин взорвался от смеха. Раймондо благодарно улыбнулась, надеясь, что ее сын развеял тяжелое настроение.

Когда Раймондо усадила Клейна и Манчина за стол, она почувствовала, что момент требует небольшой речи.

– Послушайте, я люблю вас обоих. Я давно знаю Рона. Он сам – успешный бизнесмен.

Клейн работал топ-менеджером в венчурной фирме, которой руководил основатель AOL Стив Кейс.

– Я этого не знал, – перебил Манчин. Поскольку Манчин, похоже, постоянно намекал на то, что Клейн – социалист, Раймондо знал, что тонкое упоминание капиталистического прошлого Клейна поможет укрепить его позиции.

Она продолжила:

– Джо, я люблю тебя. Я разделяю многие твои взгляды. Но мне нужно, чтобы вы понравились друг другу и работали вместе. Я готова. Теперь вы говорите. Мне нужно, чтобы вы зарыли топор войны.

Клейн знал, что на этом вечере придется побороть гордость. Он даже ничего не сказал о свинине, которая была не совсем подходящим блюдом для единственного человека в Белом доме, который был введен в Зал славы евреев Индианы.

Несмотря на злость, которую он испытывал к Манчину, Клейн знал, что ему нужно сделать ради президентства Байдена.

– Мне очень жаль. Это была моя ошибка, – сказал он Манчину. – Стране нужно, чтобы мы сделали это.

Раймондо восхищался тем, как Клейн сублимировал свое эго. Теперь настала очередь Манчина. Она взглянула на него.

– Я принимаю ваши извинения, – сказал он. – Давайте двигаться вперед.

Но Манчин не удержался и добавил: «Вы никогда не согласитесь на то, что я хочу». Он сказал, что Белый дом собирается отвергнуть его предложения по энергетике.

На что Клейн мог ответить только: «Попробуйте».

* * *

Чаку Шумеру предстояло провести ремонтные работы. Манчин любил говорить: «Мы спорим как братья». Но спорный телефонный разговор в канун Нового года, в котором они обменялись обвинениями в крахе проекта Build Back Better, больше походил на братоубийство. Месяцами скрываемое разочарование Шумера в Манчине вырвалось наружу в виде ругательств. В тот момент крик был катарсическим. Но их отношения были разрушены. Теперь Шумеру нужно было принести собственные извинения и найти дальнейший путь. Он не был бы лидером большинства, если бы не находился в хороших отношениях со своим пятидесятым голосом.

15 февраля Шумер пригласил Манчина на ужин в итальянский ресторан на Капитолийском холме, который его сотрудники окрестили «Паста-саммит». Одним из выигрышных качеств Манчина была его открытость. Он всегда соглашался на встречу. А Шумера он принимал так, словно воссоединялся с другом, которого не видел целую вечность.

Манчин был экспертом по сохранению своих возможностей. Он не был уверен, что ему нужна сделка, но он хотел сохранить перспективы сделки. На этот раз он сам определит условия. Если они хотели, чтобы он проголосовал за законопроект, это должен был быть его законопроект. Это не будет подогретая версия «Построить лучше». Это был разросшийся беспорядок, бессвязная, плохо продуманная политика, которую он не хотел возрождать. Чтобы чего-то добиться, им придется начать с нуля.

Когда Манчин рассказал об этом, Шумеру ничего не оставалось, как согласиться. В плане Манчина был оттенок возмездия. Он хотел заставить прогрессистов принять энергетические положения, которые, как он знал, им не понравятся. Хотя Мэнчин и стремился к экологически чистой энергии, он не мог согласиться с законодательством, которое наказывало бы индустрию ископаемого топлива.

– Мы можем это выяснить, – сказал ему Шумер.

Было еще одно условие: Манчин не хотел иметь дело с Белым домом. Он хотел вести переговоры с Шумером, и только с Шумером.

– Я могу работать с вами, – сказал Манчин.

Они договорились, что их главные помощники встретятся наедине, чтобы подготовить законопроект ко Дню поминовения. Без нависающего над ними президента они смогут поговорить в более спокойной обстановке. Манчин дал понять, что ничего не обещает. Он хочет следить за инфляцией, которая может сорвать сделку, если будет продолжать расти галопом. Но он сказал, что готов бороться за свое «да».

* * *

После того как Манчин покинул ужин, он позвонил Стиву Ричетти и рассказал ему обо всем. У них были забавные отношения. Иногда казалось, что Манчин забыл, что Ричетти работает в Белом доме, и относился к нему скорее как к приятелю-рыболову.

Ричетти понимал, что Манчин находится в шатком положении. Он может либо прийти на помощь Байдену, либо нанести непоправимый вред Белому дому.

Хотя Манчин, казалось, вернулся за стол переговоров, он также размышлял вслух о том, что уже составил в голове прощальное письмо, официальное заявление об уходе из демократов, своей родовой партии.

После всех нападок на него он просто перестал чувствовать себя частью команды. Члены Сената, одетые в такие же синие майки, осуждали его как коррумпированный инструмент угольной промышленности. Они ставили под сомнение его честность, а это было неправильно.

Затем, пожалев себя, он начинал самовосхваляться. Каждый раз, когда демократы нападали на него, его показатели в Западной Вирджинии росли. Когда он уезжал на выходные в Палм-Бич, величайшие предприниматели Америки приветствовали его как настоящего героя. Некоторые шептали ему, что ему стоит подумать о том, чтобы самому баллотироваться в президенты, и даже поддерживали его.

Почему бы ему не стать независимым?

Когда он начинал рассказывать об этих грандиозных планах, Ричетти пытался мягко перенаправить его. «Вы не хотите быть таким человеком».

Он сказал Манчину, что тот получил плохой совет. Сенат не будет вечно разделен поровну. Наступит момент, когда он перестанет быть самым востребованным человеком в Вашингтоне. Можно было даже назвать дату в календаре, когда его значимость исчезнет. В День труда начнется предвыборный сезон, и Сенат перейдет от законотворчества к агитации. После выборов Манчин вряд ли станет решающим сенатором. А значит, у него было всего несколько месяцев, чтобы сделать свой ход, вписать свое имя в книги по истории.

Глава шестая. Восточные фронты

Февраль-апрель 2022

«Я знаю, что ты делаешь»

У разведывательного сообщества были свои «слепые пятна», но Россия к ним не относилась. Белый дом обладал молекулярным пониманием российских вооруженных сил и их операций. Большую часть времени создавалось впечатление, что Белый дом странным образом понимает махинации своего врага России лучше, чем своего союзника Украины.

Но была одна часть разведывательной информации, которой администрация не обладала. У нее никогда не было точной даты, когда Россия начнет свое вторжение.

Первоначально разведка предполагала, что русские вторгнутся 20 января. Но Джейк Салливан был уверен, что администрация сорвала эти планы, вступив с Россией в дипломатический контакт. Когда Блинкен встретился с Лавровым в Женеве, госсекретарь пообещал, что Белый дом представит предложение, которое снимет обеспокоенность России по поводу безопасности. Россия, по мнению Салливана, не могла позволить себе вторжение, пока ожидала этот документ.

Как только Россия отложила первоначальную дату вторжения, она внезапно столкнулась с фактом проведения зимних Олимпийских игр в Пекине, которые начинались 4 февраля. Почти все в разведывательном сообществе сходились во мнении, что русские не осмелятся рисковать, прорываясь через границу, пока их самый важный союзник проводит мероприятие, которое они считают таким важным источником международного престижа. Это означало, что вторжение начнется вскоре после зажжения олимпийского огня в двадцатых числах месяца.

Российская программа действий, применявшаяся в таких местах как Сирия и Чечня, предполагала, что вторжение последует за провокацией, реальной или выдуманной. И было множество примеров схем фальшивых флагов, которые вынашивали русские. Казалось, Россия намеревалась устроить нападение, которое попытается свалить на украинцев, обеспечив тем самым Кремлю casus belli.

В этих сюжетах было почти комическое качество – как будто они были китчевой данью традиции ухищрений, восходящей к потемкинской деревне. В начале февраля американская разведка раскрыла схему, в рамках которой Россия снимала сцены последствий инсценированного взрыва, усеянного фальшивыми трупами.

Салливан создал группу, которой поручил быстро определить, может ли разоблачение подобных схем отсрочить российское вторжение. Если США могли продемонстрировать фальшивость предлога, то русским, несомненно, нужно было придумать другой. Разведывательное сообщество, которое может быть болезненно медлительным, тренировалось быстро решать, чревато ли раскрытие таких схем предательством источника.

Белый дом получал удовлетворение от своей игры. Как и Салливан, многие помощники были ветеранами кампании Хиллари Клинтон. Они помнили, как российская информационная война нанесла ущерб кандидатуре Клинтон. Теперь они побеждали русских в их собственной игре. По данным разведки, Путин был крайне раздосадован тем, что Белый дом не смог предоставить ему необходимую информацию.

10 февраля разведывательное сообщество раскрыло тщательно разработанный российский заговор, – планы инсценировки взрыва автомобиля на востоке Украины, – который, по их убеждению, являлся непосредственным основанием для вторжения. Что удивило администрацию Байдена, так это сроки реализации этих планов. Создавалось впечатление, что Россия хотела продвинуться вперед, пока в Китае еще проходили зимние Олимпийские игры. Очевидно, русские пытались вернуть себе элемент неожиданности.

В 17:15 Джейк Салливан созвал совещание руководителей на 18:00. Руководство команды национальной безопасности Байдена спешно собралось в Ситуационной комнате. После нескольких месяцев ожиданий и подготовки они внезапно приступили к реализации своего собственного плана. Санкции против России были готовы, но не совсем. Казначейству необходимо было заключить соглашение с европейцами, координирующее замораживание российских счетов.

Афганистан нависал над группой. Все вместе они были полны решимости не повторять ошибок того фиаско. В том случае Белый дом действовал слишком медленно, чтобы закрыть свое посольство. Но не в этот раз. Даже если европейцы оставят свои консульства открытыми, США уже приняли решение закрыть свой форпост в Киеве. Быть первым, кто покинет Украину, может стоить политических издержек, и украинцы, несомненно, возненавидят эту новость. Но Остин и Милли убедительно доказывали, что оставлять дипломатическое присутствие на местах неоправданно рискованно. Они не могли смириться с тем, что Россия может обстрелять оккупированное американское посольство, даже непреднамеренно, что может привести к ответным мерам, которых они боялись. Проработав список решений, группа пришла к выводу, что настало время сказать американцам на Украине, чтобы они немедленно покинули страну.

Президент вошел на встречу через сорок пять минут после ее начала. Он заявил, что хочет, чтобы рассекречивание разведданных о планах России началось немедленно, чтобы администрация могла как можно шире распространить доказательства готовящегося вторжения. Разоблачив заговор, Белый дом мог бы даже снова отсрочить планы России.

По мере того как Белый дом выполнял свой список дел, он дошел до того момента, когда ему оставалось только затаиться, изучать спутниковые снимки, анализировать поступающие разведданные и ждать признаков войны.

* * *

Каждый час, пока русские не перейдут границу, был возможностью предотвратить это. Салливан хотел предпринять последнюю попытку дипломатии. Сергей Лавров был мертвым каналом. Госдепартамент все больше убеждался, что Путин закрыл ему доступ в свой ближний круг. Путин, вероятно, даже не раскрыл масштаб планируемого вторжения своему собственному министру иностранных дел.

Салливан считал, что его главная надежда – связаться с одним из тех немногих помощников в Кремле, с которыми Путин все еще советовался. Он попросил о встрече с Юрием Ушаковым, одним из ближайших советников Путина по внешней политике, в Скандинавии – и, к его удивлению, русские согласились. Салливан спокойно рассказал о своих планах украинцам и европейцам. Но как раз в тот момент, когда он готовился к поездке, он получил сообщение из Кремля. В нем просто говорилось, что это событие необходимо перенести на более поздний срок.

18 февраля

Ллойд Остин завершал визит на авиабазу в центральной части Польши. Месяцем ранее он приказал направить тысячи дополнительных военнослужащих на восточный фронт НАТО, чтобы успокоить членов альянса в этом регионе и противостоять любым бредовым мыслям, которые могут прийти в голову Путину о развязывании еще более масштабной войны.

По пути к самолету, везущему его домой, он позвонил Сергею Шойгу, министру обороны России. За последний год они изредка общались. Но Остин хотел сам попытаться предупредить русских об их планах.

– Я знаю, что вы делаете, – сказал он своему коллеге.

– Мы просто упражняемся, – ответил русский. – Они скоро уйдут.

Это показалось Остину зловещим. Скоро уехать – это не то же самое, что вернуться домой. И когда Остин продолжал настаивать на том, чтобы Шойгу назвал дату окончания учений, россиянин ее не назвал.

В большинстве случаев Остин тщательно скрывал свои эмоции. Но перед лицом столь вопиющей диссимуляции он просто не мог этого сделать. «Тебе не удастся меня обмануть. Я знаю, что ты делаешь. Вы не можете этого сделать. Вы столкнетесь с серьезными экономическими последствиями».

Но Шойгу отмахнулся от него. И Остин, интеллектуально усвоивший факт вторжения, теперь ощущал его лично.

* * *

В Вашингтоне принято считать, что Джо Байден давал Камале Харрис самые плохие задания. Но на Мюнхенской конференции по безопасности все было иначе. Байден считал конференцию собранием своих людей. Будучи сенатором и вице-президентом, Байден не собирался позволять кому-либо отрывать его от Мюнхена, где он мог заниматься славным делом атлантизма с великими и хорошими людьми. То, что Байден направил Харриса в Мюнхен в этот исторический момент, было вотумом общественного доверия.

Администрация Байдена была менее уверена в том, что хочет видеть Владимира Зеленского на встрече. Сотрудники Госдепартамента постоянно подталкивали своих коллег в Киеве: «Вы уверены, что хотите, чтобы он приехал?» Но Зеленский продолжал настаивать на том, что ему необходимо приехать, несмотря на все предупреждения о том, что русские могут вторгнуться в его отсутствие.

Харрис договорилась с ним о встрече в здании Commerzbank, через дорогу от отеля, где проходила конференция. Сидя за столом с ним и свитой помощников, она просматривала последние разведданные, в то время как Зеленский делал заметки.

– Внимательно изучите то, чем мы делимся, – посоветовала она ему. – Это очень похоже на зачатки вторжения.

– Я не убежден, – сказал он ей.

– Все, что я могу сделать, – это поделиться фактами, – ответила она.

– Ладно, если вы правы, что мне делать? Что вы посоветуете?

Харрис умолял его:

– Примите это. Это реальность. Отрицание не поможет. Даже если мы ошибаемся, вы должны быть готовы. Примите меры для обеспечения собственной безопасности. Планируйте непрерывную работу правительства. Вы должны верить, что это произойдет.

Трудно было сказать, добилась ли она какого-то прогресса, поскольку он не мог сказать ничего существенного в ответ на ее просьбу.

Уходя со встречи, она приложила руку к груди, не зная, увидит ли Зеленского снова.

22 февраля

– Когда, черт возьми, это произойдет? – спросил Салливан у Марка Милли. Прошло почти две недели с тех пор, как администрация публично заявила о неизбежности вторжения. Но у них все еще не было веских доказательств того, что Путин отдал приказ развязать огромную армию, стоящую на границе Украины.

– Мы говорим вам то, что знаем на тот момент, когда мы это знаем, – ответил Милли.

В то утро Милли и Остин встретились в Пентагоне с министром иностранных дел Украины Дмитрием Кулебой. Украинец был сыном дипломата, вундеркиндом, прошедшим путь по карьерной лестнице, эффективным оператором – он казался гораздо более мирским, чем Зеленский или окружавшие его помощники. Но Остин и Милли хотели пробить его полированную внешность и дать ему хорошую встряску, чтобы он признал неизбежность катастрофы.

Так как Остин отличался необычайным спокойствием, он выступил первым. Он ознакомил Кулебу с последними доказательствами того, что его страна вот-вот будет захвачена.

Но Кулеба отклонил это предложение. Он сказал, что истинной целью Путина является Литва, хотя и допустил, что русские могут попытаться захватить большую часть восточной Украины.

В своей неизменно вежливой манере Кулеба сказал, что ценит ценность разведданных, которые США постоянно обнародуют, но намекнул, что они также вызывают панику в его стране.

– Это обходится нам недешево, – сказал он.

Теперь настала очередь Милли. Там, где Остин проявлял сдержанность, Милли был на взводе. Его многомесячное разочарование в украинцах вылилось в пулеметную очередь из удручающих фактов.

– Вот чего вы можете ожидать. Семьдесят батальонов будут атаковать… Они уже идут. Атака произойдет в ближайшие двадцать четыре – сорок восемь часов… Такого вы не видели со времен Второй мировой войны… Они придут с оружием в руках… Это будут массовые движения по нескольким осям.

Коллеги Милли посмеивались, наблюдая за тем, как он в эмоциональном порыве с трудом сдерживает себя. Если их это не пугало, то было над чем посмеяться.

Сидя за столом, Милли уставился на Кулебу. Его лицо было цвета снега. Никто из американцев не мог точно сказать, из-за чего Кулеба выглядел таким увядшим – из-за сути презентации или из-за ее стиля.

23 февраля

Когда Билл Бернс проснулся тем утром, его терзали сомнения. Возможно, наращивание Россией сил было большим блефом. Несколько недель он ждал, что вторжение произойдет. Каждый день он чувствовал его неизбежность. И каждый день российские войска сидели на своих базах в Белоруссии. Можно ли было смотреть на совокупность точек данных, которые складывались в такую четкую картину, а потом навязывать им неверную интерпретацию?

В то утро он разговаривал с Бруно Калем, своим немецким коллегой, который находился в Киеве. «Этого не произойдет», – сказал он Бернсу. Тони Блинкен услышал то же самое от министра иностранных дел Анналены Баербок. Она сказала ему, что, по ее мнению, американцы преувеличили планы России. На что Блинкен ответил: «Позвоните мне через несколько часов».

Нет ничего более раздражающего, чем европейцы, самодовольно порицающие Соединенные Штаты за их излишнюю самоуверенность. Но учитывая то, как разворачивались события, казалось, что они могут быть правы.

В одиннадцать часов вечера все сомнения развеялись. Владимир Путин выпустил двадцативосьмиминутный ролик. Он сидел за чистым письменным столом, пересекая его под неровным углом, с неподвижно сложенными перед собой руками. «Граждане России, друзья, считаю необходимым сегодня рассказать о трагическом событии в Донбассе и ключевых аспектах обеспечения безопасности России». Его стиль был до странности академичен. И прежде чем он пришел к неизбежному выводу, он почти пятнадцать минут читал лекцию об истории американской власти. Время от времени он поднимал одну из рук, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, а затем возвращал ее на место. Моменты, когда он выдыхал, прежде чем начать предложение, были единственным признаком того, что высказывания произносит подлинное существо.

Затем он перешел к предложению, которого так долго ждали все в администрации. Он объявил войну, но не осмелился назвать ее так. Это была специальная военная операция: «Цель этой операции – защитить людей, которые вот уже восемь лет сталкиваются с унижениями и геноцидом, осуществляемыми киевским режимом. Для этого мы будем добиваться демилитаризации и денацификации Украины, а также привлечения к суду тех, кто совершил многочисленные кровавые преступления против мирного населения, в том числе против граждан Российской Федерации».

* * *

Джейк Салливан был в своем кабинете, когда поднял трубку и услышал, как Марк Милли рявкнул ему: «Начинается».

Милли звонил из командного центра в подвале Пентагона и вел два одновременных разговора – один с Салливаном, другой с помощниками, отслеживающими передвижение российских войск.

Он говорил с Салливаном отрывистыми фразами. «Двадцать четыре ракеты в воздухе, подтвержденных попаданий нет».

Несколькими днями ранее российские войска покинули свои базы и переместились на передовые оперативные позиции. Теперь они двигались к границе. Самолеты, груженные бомбами и ракетами, поднимались в воздух. Все происходило не совсем так, как предсказывал Милли. Русские не начали кибератаку перед началом военной операции. Но военная операция проходила примерно так, как предсказывал Милли, когда в октябре достал свою карту с красными линиями. Русские вливались в страну со всех возможных направлений – из Крыма на юге, из Белоруссии на севере, из оккупированных Россией районов Украины на востоке.

Салливан отправился проинформировать президента о начале войны, которую он ожидал уже несколько месяцев, но которая также ощущалась как рассвет новой ужасающей эпохи.

* * *

Закончив разговор с президентом, Салливан связался с Андреем Ермаком, начальником штаба Зеленского. Они не были друзьями. Но он был человеком, которого Салливан знал и любил. Всего несколькими днями ранее Салливан встречался с ним в Брюсселе, чтобы обсудить планы администрации. Сейчас, когда они разговаривали по телефону, Салливан старался думать только о том, что Ермак может не пережить эту ночь.

Салливан знал, что Ермак находится где-то в бункере под Киевом, что русские войска на окраине города, и что убийцы могут преследовать Зеленского. И если они попытаются захватить или убить Зеленского, Ермака, скорее всего, постигнет участь его босса.

Хотя это и не было его специальностью, Салливан не мог не дать Ермаку инструкции по выживанию.

– Надеюсь, вы находитесь в защищенном месте… Не говорите мне, где вы находитесь… Продолжайте двигаться… Следите за его связью.

Салливан знал, что это банальный совет, но ему с трудом удавалось передать всю глубину своих чувств.

– С нами все будет в порядке, – ответил Ермак.

Ермак сказал, что хочет передать трубку Зеленскому, чтобы тот мог поговорить с Байденом. Салливан позвонил в резиденцию Белого дома, чтобы Байден мог принять звонок в своем кабинете. Когда оператор Белого дома соединил Зеленского с президентом, тот обратился к нему с мольбой. «Сделайте все возможное, чтобы это прекратилось», – сказал ему Зеленский. Он попросил его позвонить Путину и сказать, чтобы тот «выключил это».

Гравийный голос Зеленского был настолько сырым, его чувство срочности настолько ощутимым, что на мгновение показалось, будто Байден сам находится в бункере.

Конец мечты

В ситуационной комнате вторжение на Украину разворачивалось как драматическая ирония. Администрация Байдена более или менее знала о каждом из значительных российских шагов еще до того, как они произошли. И на карте было обозначено место, на которое генералы, шпионы и внешнеполитические деятели коллективно обратили свое внимание.

В аэропорту Антонов находилось гордое достижение украинской авионики – самый большой в мире самолет, громадный грузовой лайнер по прозвищу Мрия, «Мечта». Но русские завидовали этому объекту совсем по другой причине. Он располагался на окраине пригорода Хостомеля, в шести милях от Киева, и через его центр проходила широкая взлетно-посадочная полоса.

В военном плане Путина Антонов был важнейшей целью. Захватив Антонов, десантники могли быстро высадить войска. Успешный захват аэропорта позволил бы России разместить своих самых опытных солдат на окраинах вражеской столицы, не утруждая себя продиранием через грязь сельской местности. Поскольку Киев будет ошеломлен первоначальным штурмом, Россия полагала, что силы, размещенные в Антонове, смогут проскочить в столицу и установить там марионеточный режим.

Более чем за месяц до начала войны Билл Бернс прилетел в Киев, чтобы тайно встретиться с Зеленским. Он убеждал его организовать агрессивную оборону аэропорта Хостомель, перебросить туда средства ПВО – все, что потребуется, чтобы не дать русским захватить плацдарм в непосредственной близости от Киева.

Но американцы никогда не могли сказать, прислушиваются ли украинцы к их советам. Украинцы делились крайне скудной информацией. Милли постоянно требовал от своего коллеги, генерала Валерия Залужного, копию плана военных действий, – он хотел знать, каковы его запасы, и как он планирует их использовать. Тот факт, что Милли так и не получил копии, вызывал полное недоумение. Украинцы продолжали выпрашивать больше оружия, не давая ни малейшего намека на то, что они собираются с ним делать.

Затем, в феврале, Залужный наконец согласился поделиться одностраничным резюме своего плана с атташе Пентагона в посольстве в Киеве. Он лишь позволил ей сделать рукописные заметки, кратко изложив суть документа. Это было странное поведение, которое вряд ли свидетельствовало об уверенности, компетентности или доверии.

Но американская разведка точно предугадала первый шаг русских. Рано утром двадцать четвертого числа русские боевые вертолеты Ка-52 «Аллигатор», пролетев вдоль Днепра, приблизились к земле, чтобы скрыться от радаров, и направились в сторону Хостомеля. На авиабазе гражданские служащие, работавшие на грузовом транспорте, услышали неожиданный рев роторов и звуки обстрела своего рабочего места. Одни спрятались в бункере под кафетерием аэропорта, другие нырнули в канализацию.

Дело было не в том, что украинцы проигнорировали предупреждение Бернса. На самом деле они перебросили средства ПВО к Хостомелю. Но украинская паранойя тоже была оправдана. Русские завербовали сына служащего аэропорта, который раскрыл расположение ПВО, что позволило русским вывести их из строя и начать высадку войск.

И они не приняли предупреждение Бернса близко к сердцу. Несколькими неделями ранее украинцы перебросили опытных солдат из Хостомеля на восточный фронт. Оставшиеся в аэропорту три сотни бойцов представляли собой сборище неопытных призывников и гвардейцев, которых было недостаточно, чтобы противостоять русским спецназовцам. Когда у одного из них закончились боеприпасы, он запрыгнул в свою машину и использовал ее, чтобы врезаться в русских. В конце концов, не было никакой возможности оказать сопротивление, оставалось только перепрыгивать через ограждения и забираться в убегающие машины.

Мэтью Ченс, корреспондент CNN, подъехал к авиабазе, потому что источник сообщил ему, что украинская армия быстро вернула ее. Он остановился на контрольно-пропускном пункте, который, по его предположению, установила украинская армия, и спросил солдата: «Кто контролирует этот регион?»

Солдат ответил: «Это русские контролируют ситуацию».

– А где же тогда русские?

– Мы – русские.

Сноски

1

Запрещённая в России террористическая организация.

2

Запрещённая в России террористическая организация.

3

Запрещённая в России террористическая организация.

4

Запрещённая в России террористическая организация.

5

Запрещённая в России террористическая организация.

6

Запрещённая в России террористическая организация.

7

Запрещённая в России террористическая организация.

8

Запрещённая в России террористическая организация.

9

Запрещённая в России террористическая организация.

Content

Франклин Фоер
Последний день Джо. Инсайд из Белого дома о будущем Америки

Пролог

Глава первая. Тёмная зима

День первый

Глава вторая. Принять вызов

Видения спасения

В ожидании удара

Кивок головы

Отвези меня домой

Нормальные люди

Инцидент с капитаном Куком

Пограничное сокрушение

Глава третья. Зеленые побеги

Война Байдена

Крепко обними Биби

Кроличьи ушки

Идите налево, молодой человек

Лицом к лицу

День независимости

Дорога к двухпартийности

Глава четвёртая. Покидая Афганистан

Проверка кишечника

Список убийств

Вывод средств

6–10 августа

12 августа

13 августа

14 августа

15 августа

16 августа

Белые шарфы

Джон Басс стоит у ворот отчаяния

19 августа

Выбор Салливана

Лиловые подушки с Бурбонскими лилиями

Красная точка

Горький конец

29–30 августа

Глава пятая. Мистер Зеленский приезжает в Вашингтон

1 сентября

Манчин

Карта Марка Милли

Большая просьба

27 октября

28 октября

Перепад давления

Вариант слова «беспокойство»

Извержение

14 декабря

15 декабря

16 декабря

17 декабря

19 декабря

Глава пятая. Бесконечная зима

Куда делись лучшие ангелы?

Попадитесь на попытке

Вакансия

Путь к сердцу Джо Манчина

Глава шестая. Восточные фронты

«Я знаю, что ты делаешь»

18 февраля

22 февраля

23 февраля

Конец мечты

Сноски