Брэгг Мелвин

В Англии

Мелвин Брэгг

В Англии

Перевод:

М. Литвиновой (части I–III),

Г. Девятниковой (часть IV),

В. Куприянова (стихотворные фрагменты)

Часть I. ОСОБНЯК

1

Джозеф открыл глаза — от вспышки страха. В саду запела первая птица — дрозд. Ночной кошмар поблек и забылся.

Он скинул ноги с постели и пошел к окну. На оконном выступе — его комната под самым чердаком — в крышке от банки из-под какао лежал окурок, треть сигареты. Он закурил жадными короткими затяжками, бережно растягивая наслаждение.

Дрозд все еще свистал в одиночку; глазам наскучили все оттенки серого: сизое озеро, белесый туман, серебристая лужайка, серые тучи, такие же весомые и плотные, как холмы, которые он увидит завтра.

Чемодан сложен, хотя до начала отпуска томиться еще день и ночь. Последний месяц он ни о чем больше не думал. Чемодан задвинут глубоко под кровать. Другим незачем знать о твоем нетерпении. Восемнадцать лет нуждаются иногда в защите. Сигарета выкурена до последнего миллиметра, прижатая краешками ногтей к горячей коже губ. Он погасил окурок, размяв его еще не загрубевшими пальцами.

Луч солнца скользнул сначала по белым стволам берез, высветлил туман над озером, заиграл на воде — теперь за окном галдел весь птичий хор, — и вот уже открылся пышный мидлендский край, такой тихий и безмятежный в этот час. Он любил и не любил его и не мог понять почему.

Чтобы чем-то заняться, он заправил постель, оделся, плеснул в лицо холодной воды, бриться еще не надо. Вынул целую сигарету, чтобы всласть накуриться. Огромный особняк безмолвствовал: позовут лишь через час.

Она неумело прятала под фартуком кусок пирога. Фартук над поясом оттопыривался, и она то и дело касалась бугорка пальцем, точно указывала всем на свое прегрешение.

Ради брата она готова на все. Она без конца повторяла это себе, ее семья была для нее святыней.

Мэй служила в этом доме уже пять лет, но до сих пор ходила по нему крадучись. Втянув голову в пухлые плечи, близоруко щурясь сквозь очки в дешевой оправе, она нерешительно топталась на каждом повороте. Женская прислуга живет в другом крыле, так что надо спуститься вниз, пройти галерею, и, хотя все здесь натерто до блеска ее руками, дом в рассветной полутьме пугал ее. Но если сейчас не повидать Джозефа, днем — она знала — такой возможности не будет.

В комнате брата она вдруг почувствовала зависть: у нее самой отдельной комнаты никогда не было. Справившись с завистью, как с приступом тошноты, Мэй протянула брату большой кусок яблочного пирога:

— Это тебе.

Джозеф лежал на кровати, держа перед собой старую газету и делая вид, что поглощен чтением. Смущенный столь явным проявлением родственных чувств, словно не замечая присутствия сестры, он напустил на себя неприступный вид и, не отрывая глаз от газеты, потянулся за пирогом.

Мэй шагнула к постели, но пирога не дала, а подняла выше: пусть лишний раз докажет ей свою любовь. Мэй не выносила, когда ее поддразнивали. Джозеф взглянул на нее в самое время: сочный кусок пирога был готов шлепнуться ему на ладонь.

— Спасибо, Мэй.

Пирог спорхнул к нему на руку — глаза Джозефа добрые.

— Мог остаться без пирога, братец, — проговорила довольная Мэй.

С нежностью следила она, все еще стоя над ним как на часах, как брат подносит пирог ко рту, Джозеф улыбнулся, и Мэй счастливо вздохнула.

— Как вкусно, Мэй! Это твой лучший пирог! — Джозеф облизнул сладкие губы.

— Тесто как будто немножко тяжеловато.

— Что ты! Как пух! Лучше тебя никто тесто не ставит.

— Гм, а яблоки были неважные. Сахару хватает?

— В самый раз. — Но, зная, что Мэй для полного счастья нужна хоть капля пусть несправедливой критики, добавил: — Яблоки, пожалуй, чуть-чуть кисловаты.

— Глупости, — возразила Мэй, — скорее сладковаты.

— Вот уж нет.

— Ну-ка дай попробую. — Мэй откусила кусочек. — А тесто, поди-ка ты, тяжеловато.

Она села на простой деревянный стул, скрестила по привычке руки и, откинув голову, сказала:

— Батюшки, у него даже стул есть!

— Он стоял в этой комнате до меня.

— А вот у меня никогда ни фига не было и не будет.

— Я при чем, Мэй, что ты живешь в комнате не одна?

— Это называется «живешь»! Знал бы ты, какая гордячка эта Лили Петерс. С ней и родная мать не уживется.

— Поставь ее на место. Ты ведь старше, и раньше сюда поступила.

— Как же, поставишь. Я для этого малость лицом не вышла. Ладно, давай не будем об этом.

— Почему?

— Ты завтра уезжаешь.

— Но я вернусь, Мэй.

— Ешь свой пирог и помалкивай.

Он ел, а Мэй силилась побороть раздражение. Она так любила брата, что могла больно обидеть его — пусть не пренебрегает ее любовью. Он так походил на покойную мать, а Мэй ее боготворила. Умирая, мать держала руку Джозефа в своей — что может сравниться с этим!

— Хорош, значит, пирог? — вдруг воскликнула Мэй.

Джозеф ткнул пальцем в набитый рот и отрицательно замотал головой; от этой простенькой шутки Мэй как подменили, она забыла о своих горестях, соскочила со стула и прыгнула на брата; он увернулся, соскользнув в изножье кровати, а Мэй все никак не могла уняться, не то воскрешая детские игры, не то выдумывая их.

— Чур, не игра! — закричала она, когда Джозеф, вырвавшись, изготовился к нападению.

Потом, отдышавшись, Мэй сказала:

— Выходит, ты сегодня после обеда свободен!

— Так здесь заведено, Мэй. Последний день перед отпуском — короткий.

— Гм. И погода для тебя вон какая хорошая!

— Завтра может пойти дождь.

— Все равно ты будешь отдыхать лучше, чем я. — Мэй помолчала и в сердцах (от этого злобного чувства больше всех страдала она сама) добавила: — Наша дорогая мачеха постаралась мне испортить отпуск.

— Не выдумывай, Мэй.

— Это я выдумываю? Да мы спали втроем в одной кровати!

— А что тут такого?

— Могла бы уступить мне свою тахту. Тебе уступит, вот увидишь.

— Мэй…

— Ты еще совсем маленький, — перебила она брата и в тысячный раз повторила: — Ты не помнишь, какая была мама. — Вдруг лицо у нее сморщилось: — Не думай, Джозеф, я не собираюсь в чем-то тебя винить.

— Отцу ведь надо было на ком-нибудь жениться, Мэй.

— Зачем?

— Кто-то должен был за нами смотреть. И так сколько времени в доме не было хозяйки.

Он опять раздразнил ее, не мог удержаться — так явно было ее желание бередить рану.

— А разве я не могла бы смотреть за всеми вами? Не могла?

— Ну, могла бы.

— Это все отец. Он никогда меня не любил. Нечего головой качать. Как начал буянить, так и разлюбил. Ты этого не помнишь. — Таинственность, как видно, приносила Мэй облегчение: сколько Джозеф ни просил ее рассказать о том времени, когда отец буянил, она отмалчивалась.

— Говори о ней что угодно, — решительно заявил Джозеф, — но я не могу на нее пожаловаться.

— И я против нее ничего не имею, — сказала Мэй, но, почувствовав, что это не совсем так, уточнила: — кроме того, что отец женился на ней.

— А ты знаешь, на ком отцу следовало жениться?

— Нет.

В Мэй опять произошла перемена. Она вся как-то поникла, стала печальной, беззащитной. Джозеф окинул ее взглядом: сидит на стуле не умещаясь, дородная, даже толстая, платье по швам трещит. Но лицо в минуты отрешенности становилось у нее таким милым, что сердце у Джозефа всегда щемило.

Ей уже скоро тридцать, она создана быть женой и матерью, а за ней до сих пор никто никогда не ухаживал.

— Знаешь, я рад, что отдохну немного от этого гнусного Гаррета, — сказал Джозеф.

Гаррет был дворецкий, непосредственное начальство Джозефа.

— А что тебе Гаррет сделал? — спросила Мэй; она отлично знала, за что Джозеф не любит Гаррета, но все-таки спросила.

— Ты ослепла? О чем спрашиваешь?

— Я ослепла? — обиделась Мэй. — Да ты открой пошире свои глаза, и увидишь, как тебе здесь хорошо живется. Господи, — Мэй и пяти минут не могла выдержать ровного тона. — У тебя здесь с первого дня отдельная комната. А я? Все еще простая кухарка, и ничего лучшего не светит. Я тут только ради тебя.

— Я это знаю, Мэй. Но Гаррет все-таки мерзкий тип.

— А ты не обращай на него внимания. Ты здесь на прекрасном счету. — Мэй была явно довольна успехами брата. — А он нуль, никто. — Но, видя, что брат все еще расстроен, прибавила: — Это все-таки лучше, чем батрачить.

— Знаю, Мэй. Ты очень хорошо сделала, что написала домой об этом месте. Ведь получил я его благодаря тебе.

Смягчались слова — смягчались лица.

— Никогда не считай, братец, что раз они дали тебе эту работу, то ты им обязан. Это они тебе обязаны, — голос ее звучал торжественно.

— Мне здесь только Гаррет не по нутру, — сказал Джозеф. Мэй — надежный друг, ей можно довериться. — Но я боюсь, что стану вторым Гарретом.

Мэй вздохнула, до глубины души растроганная доверием брата; вот уж она наплачется ночью, вспоминая утро.

— Никогда этого не будет, — ласково проговорила Мэй. — А он так всю жизнь и останется дерьмом.

— И меня это ждет, если я не уйду отсюда.

— Когда-нибудь уйдешь, — решительно заявила Мэй, но тут же сбавила тон: — Когда-нибудь, а пока считай, что тебе сильно повезло. Знаешь, сколько людей сейчас без работы.

— Да, повезло, — ощущение безысходности сжало ему горло. — Ты только и твердишь: повезло.

— Твержу? — переспросила Мэй, почувствовав вину перед братом. — Ты, Джозеф, просто не обращай на него внимания. А то доводишь его другой раз до белого каления. Будь с ним повежливей, хотя он и подлец. Ну ладно, не буду ругаться в такой день. Не замечай его, и все, как я старшую кухарку.

У Джозефа не хватило духу напомнить сестре, что эта злющая ирландка десять раз на дню в присутствии кого угодно полосовала ее до синяков своим язвительным языком.

— Не могу не замечать. Я его ненавижу.

— Ну, это пустяки, — сказала Мэй примиряюще.

Они еще немного посидели молча, Мэй рисовала мысленно картины мщения Гаррету, который так мучил ее брата.

— Уже седьмой час, — заметил Джозеф, взяв со старинного комода карманные часы.

— Боже, у него и часы есть!

— Это ведь твой подарок.

— Знаю. — Мэй вздохнула и на цыпочках вышла из комнаты брата, точно от любовника.

Был тот благословенный час, когда дворецкий удалялся к себе в буфетную и слуги по всему дому вздыхали с облегчением, вознося хвалу господу. А Гаррет был на седьмом небе: каждый испуганный шепот — лишний узелок в сетях его безраздельной власти.

Разведя носки врозь, подобно стрелкам часов, показывающих без десяти два, он важно вышагивал через холл, сглатывая слюну в предвкушении удовольствия: в буфетной его ожидал стакан портвейна и кусок стилтонского сыра. У двери буфетной, как было приказано, ждал молодой Таллентайр. О сладость сведения даже пустячных счетов!

Гаррет подошел к двери; его позы, интонации, речь всегда были манерны до тошноты; вот и сейчас в бездонный карман, кончавшийся где-то у колен, он полез за ключами с таким важным видом, точно предстояло отпереть некую сокровищницу. Наконец он извлек их и принялся разглядывать каждый в отдельности, как будто видел эти железки впервые и не мог понять, что означают они — слишком ничтожный предмет для столь высокопоставленной особы. Джозефа чуть не вырвало от отвращения.

Отперев дверь и войдя в буфетную, дворецкий уселся на табурет и, что-то промычав под нос, чтобы заглушить стыдливое урчание в животе, взглядом обласкал вожделенную краюшку сыра. Джозеф стоял, прислонившись к косяку, заложив ногу за ногу, скрестив на груди руки, хотя отлично знал, что эта поза взбесит старого хмыря.

У своего хозяина, полковника Сьюэла, Гаррет выучился одному приему: умению потянуть, выждать паузу. Отметив про себя вызывающую позу Джозефа, он укрепился в своем тайном решении, но отказаться от предстоящей потехи не мог. Джозеф стоял, устремив взгляд на широкую черную подвязку, жгутом перетянувшую мясистую икру дворецкого.

— Итак, начнем сначала, — заговорил Гаррет, подражая полковнику Сьюэлу, даже голос у него на последних слогах, замирая, сходил на нет. — Приказывать Уильяму не твое дело (Уильям был мальчиком на побегушках). Когда ты был на его месте — между прочим, совсем недавно, — ты делал то, что тебе приказывал я. Уильям не исключение.

— Он любит чистить серебро.

— Это неважно.

— А что важно?

— Он должен делать то, что велю ему я. — Вояку сменил администратор.

— Я вам еще нужен?

— Я еще не кончил про Уильяма. — Гаррет помедлил. — Ты меня, Таллентайр, не торопи.

Джозеф смолчал, Гаррет принял это за капитуляцию, и потеха началась. Взглянув за батарею банок с мастиками и удостоверившись, что краденый портвейн цел, он уселся поудобнее, подтянув на коленях штаны.

— Помнишь, что сталось с лакеем, который служил здесь до тебя? — Администратора сменил тиран. — Щенок вздумал меня учить.

Лакей, уволенный за кражу портвейна, хотя категорически отрицал вину, был приятелем Джозефа, и Джозеф покраснел до ушей, вспомнив, как бездарно пытался защитить его доброе имя.

— Вот, вот, — продолжал Гаррет, с удовольствием заметив краску на лице Джозефа, — тяни шею-то подлиннее, вжик! — и головы нет. Я не говорю, что ты замечен в чем-нибудь подобном…

— Он не делал этого, никогда не поверю, — разъяренный, с пылающими щеками, Джозеф пытался перекричать дворецкого.

— Это было доказано.

— Я знаю, чего стоят ваши доказательства.

— А тебя никто не спрашивает. — Гаррет уже чувствовал, как зубы въедаются в упругую мякоть сыра.

— Все?

— Нет, не все. — Тирана сменил философ. — Ты слишком вольно держишь себя с хозяевами (с хозяевами, которым он, Гаррет, служил беззаветно и безответно). Ты что, детка, хочешь потерять место? Наверное, думаешь: «Ах, они со мной как с равным!» А на самом деле ты для них забава. Попробуй высунись — вжик!

Ни один мускул не дрогнул при этих словах на притворно-ласковом лице дворецкого, а слова упали, как нож гильотины с ясного неба. Глупого учить — что горбатого лечить. Вжик!

Идя за велосипедом — в сарае на берегу озера стояло два стареньких драндулета (слугам разрешалось на них ездить, за что они должны были содержать велосипеды в порядке), — Джозеф услыхал удары весла по воде. Леди Сьюэл учила Уильяма грести; этому искусству она учила всех своих служек. Джозеф приостановился — лодка должна была вот-вот показаться из-за острова. Вспомнилось, как его самого учили.

Неподалеку от фермы, которую сейчас арендовал отец, было озерцо, и Джозеф, спросившись или без спроса, брал по вечерам соседскую лодку и отправлялся рыбачить. Но когда леди Сьюэл решила учить его грести, то от смущения и благодарности он не мог ей сказать, что гребля для него дело знакомое. Думая, что он первый раз держит весла в руках, она усадила его на корму, сама села за весла и начала грести. Она гребла мастерски, что еще усилило его смущение, он сам греб неплохо, по без ее изящества. Видя, как плавно рассекают воду длинные лопатки весел, он и вправду чувствовал, что не умеет грести по-настоящему. И сидел молча, стараясь как можно лучше выполнять ее наставления. Их было так много и все такие дельные, в особенности как работать кистью, что он все больше робел и перезабыл даже то, что умел.

Он был прилежным учеником в тот день, даже испытал гордость, услыхав от хозяйки: «Очень неплохо для первого раза».

Он улыбнулся тому, что уже кто-то другой проходит такую же выучку. «Спокойнее, Уильям, спокойнее», — донесся по воде легкий голос: из-за островка появилась лодка, и Джозеф зашагал к сараю, где стояли велосипеды: недоброе предчувствие, родившееся в душе после лекции Гаррета, рассеялось под действием ярких воспоминаний.

В свободное после обеда время ему хотелось найти укромный уголок, забиться туда и размышлять обо всем, что взбредет в голову. Ему было немного стыдно своего желания: он мог бы куда лучше распорядиться неожиданной свободой. Бывало, он ездил в город, ходил по магазинам, гулял в парке, плавал в бассейне, точно старался набрать побольше очков в неведомо кем придуманной игре. Но что бы он ни делал, мысли его витали в заоблачных высях, и чем меньше внимания требовало развлечение, тем полнее он отдавался мечтам. Теперь он отдыхал по-другому: пройдя скорым шагом аллею как будто по срочному делу, с таким же занятым видом пробежав деревню и еще с четверть мили, он сворачивал на тропу, ведущую к реке, находил свое излюбленное местечко и растягивался на земле.

У него был свой собственный способ общения с окружающим миром в эти часы: устремив внимание на какой-то один предмет, он им только и был поглощен. Иногда это были ветки деревьев; если же день был холодный и унылый, он садился на землю, прижавшись к стволу дерева, и, обхватив руками колени, смотрел вверх на рваные облака, прикидывая расстояние между ними и небесной синью: иногда облака висели почти над самыми макушками деревьев, приближая небо; иногда казались белесыми мазками на синеве, подчеркивая его безмерную глубину. Оглушенный тишиной, он предавался фантазиям, в своем одиночестве давая им полную волю.

Он мечтал о прекрасной, удивительной жизни: о дерзких подвигах, о славных победах на войне, в спорте, в любви. Воображение рисовало картины, не имеющие ничего общего с действительностью, которой он жил; их питали комиксы, голливудские фильмы, дамские журналы, спортивные обозрения воскресных газет и одушевляла энергия света, пришедшего на смену тьме. Тьмой было его раннее детство, из которого в памяти сохранились отдельные образы: трещины в стене, проем меж двух домов, колесо над шахтой, террикон у самого моря. Мать умерла, когда ему было семь, он держал ее холодеющую руку в своей, но этой минуты совсем не помнил. Тьмой были мальчишеские годы: отец, непостижимый и своенравный, как ветхозаветный бог; бедность — их скромные доходы зависели целиком от тяжкого, изнурительного сельского труда. Но бывали в детстве минуты, когда он вдруг чувствовал, что все еще может измениться, что ему открыты возможности, каких никогда не было у отца. Эти минуты помогли ему примириться с необходимостью быть мальчиком на побегушках у Сьюэлов. Для себя он был таинственный незнакомец, переодетый слугой.

Но, думая теперь о своей работе, он морщился, как от зубной боли. Его отец, казалось, был точно в таком положении: обрабатывал чужую землю; но он трудился под открытым небом, а Джозеф прислуживал в господском доме. Чистил обувь, накрывал на стол, разносил блюда — и работой-то не назовешь; но жаловаться было смешно, кровавых мозолей он не натирал.

Сегодня на душе у него было непокойно, и он не мог вполне отдаться мечтам. Он ехал домой — и столько сразу встало проблем. Если бы его учили как полагается, говорил он себе, он мог бы сформулировать эти проблемы и решить их. А сейчас они зрели у него в душе, но разобраться в них он не мог. Однажды он надумал серьезно заняться чтением, набрал в библиотеке Сьюэлов книг — это ему не возбранялось. Но из чтения ничего не вышло. Два-три рассказа ему даже понравились, по ученые книги навевали скуку своей непонятностью. Забросив чтение, он вернулся к своему любимому занятию — угадыванию, что чувствуют окружающие его люди. У Джозефа была удивительная интуиция, умение угадывать настрой окружающих, и он постоянно упражнялся в этом. Сегодня утром безукоризненно провел сцену с Мэй: не притворись он в первые минуты, что увлечен газетой, она бы подумала, что он ждал ее (как и было в действительности), решила, что ее приход для него сам собой разумелся, и обиделась бы.

И сейчас все для него прояснилось; он неуклюже поднялся, не надеясь больше убаюкать себя мечтами; отринул футбольные матчи, простился с кинозвездами, с атоллами южных морей; он понял: Гаррет решил уволить его, и предотвратить это невозможно.

У леди Сьюэл был такой несчастный вид, что Джозефу стало жаль ее, хотя он мог бы с полным правом приберечь сочувствие для самого себя.

— Пойми, Джозеф, сейчас такое время, что всем нам приходится идти на жертвы.

Ковер был такой пушистый и мягкий, хоть спи на нем; в пространство между Джозефом и леди Сьюэл мог бы уйтись любой дом, в каких приводилось жить отцу Джозефа; а про бархатные шторы мачеха сказала бы, что для комнаты они слишком хороши, и спрятала бы в комод до скончания века. Сьюэлы почитали себя небогатыми, но стоимость акварели, так приглянувшейся Джозефу, равнялась его годовому жалованью.

— Я хотела еще повременить с этим, но Гаррет сегодня сказал, что лучше поговорить с тобой до отпуска. Он сказал, что ты как будто хочешь искать другое место, поближе к родным.

— Я такого не говорил, — сказал Джозеф. Но леди Сьюэл не привыкла внимать возражениям.

— Не говорил? Он сказал, что понял это из твоих слов.

— У нас и разговора такого не было. Я не ищу другого места.

— Я сама этим очень огорчена, Джозеф. Ты всегда так вежлив, всегда готов услужить. У нас никогда не было такого приветливого, расторопного слуги, но, — тут голос ее окреп: она уже ясно видела, в чем состоит ее долг, — мы вынуждены с кем-то расстаться. Наши расходы непомерны. Вся страна должна затянуть пояс потуже — ведь столько людей сейчас без работы, какой-то кошмар. И я вполне согласна с Гарретом, лучше сказать тебе об этом до отпуска. Совет, по-моему, в высшей степени благоразумный.

— Вы хотите, — Джозеф оборвал себя, помолчал и резко закончил: — вы хотите, чтобы я после отпуска больше сюда не возвращался?

— Видишь ли, для всех нас, в особенности для тебя, будет лучше, если ты воспользуешься отпуском и поищешь себе что-нибудь. Полковник Сьюэл и я обсудили этот вопрос со всех сторон, поверь мне, Джозеф, со всех сторон, и пришли к заключению, что могли бы обойтись без горничной, второго садовника и лакея, то есть тебя, — леди Сьюэл улыбнулась. — Должна тебе сказать, муж мой заметил: если уж кого и увольнять, так только человека с твоей сноровкой — ты ведь крепче других стоишь на ногах. Гаррет прослужил у нас много лет, Уильям еще слишком юн, а у Ивенса, как тебе известно, запятнанное прошлое.

Леди Сьюэл говорила с пафосом, точно ожидала аплодисментов, и Джозеф действительно едва удержался, чтобы не сказать спасибо.

— Так вот, Джозеф, — продолжала хозяйка уже деловым тоном, — мы даем тебе прекрасные рекомендации и желаем всего хорошего. — Она протянула руку Джозефу, он неуклюже коснулся ее и почувствовал, как его пальцы сжала крепкая нежная ладонь. — Полковник ожидает тебя завтра утром. И конечно, Ивенс, как всегда, отвезет на станцию. Прощай, Джозеф.

Он кивнул, ничего не ответил и вышел.

Закурить нечего.

Гаррет жил в отдалении, и, пока Джозеф шел туда, ссору затевать расхотелось. Занавески в доме были подняты, огонек светил так уютно и мирно, что Джозеф почувствовал: ворвись он туда, он будет выглядеть не благородным мстителем, а навязчивым нахалом, нарушившим покой старика. И Джозеф решил: Гаррета с него хватит.

Обходя озеро восьмой раз, он услыхал перезвон церковных колоколов в деревне — было десять. Ночь была теплая, домой не хотелось. Во рту вместо сигареты — травинка. Вспомнил, как отцу приходилось курить вместо табака ольховый лист.

Его удивило собственное настроение: ни расстроен, ни угнетен, точно увольнение было нежданным подарком. Он радовался, что уезжает отсюда. Леди Сьюэл сказала, что полковник ожидает его завтра утром; значит, у того на примете две-три семьи, куда он может рекомендовать Джозефа. Лучше бы их не было. Он больше никогда ни у кого не будет лакеем.

В общем это была вполне сносная работа, думал он, и справлялся он с ней неплохо. Это было для него сейчас самое главное. Леди Сьюэл не кривила душой, хваля его; если и была у него амбиция, так только вот какая: за что он ни брался, все старался делать как можно лучше. Он повторял и повторял себе это в темноте, и сам краснел от собственного бахвальства.

Однако он теперь без работы. Из дому ему писали о тысячах безработных, особенно в западном Камберленде; читая эти письма, он чувствовал себя удачливей других, но и отрешеннее. И вот теперь он такой, как все.

Он все ходил вокруг озера, словно был очень расстроен, а на самом деле просто боялся Мэй. Она, конечно, ждет у него в комнате: узнав о его увольнении, она станет убиваться — при мысли об этом защемило сердце, заплачет — и у Джозефа на глаза навернулись слезы; в конце концов она скажет, что это предательство, и сам он почувствует себя без вины виноватым. Его вдруг даже злость взяла, — хотя он никогда бы не признался в этом, — чего ради видеть ее сейчас, когда он хочет одиночества.

Что бы ей подарить? — ломал себе голову Джозеф. Единственная ценная вещь, годная для подарка, — цепочка, которую он купил к часам, подаренным Мэй. Он с радостью отдал бы ей и часы вместе с цепочкой, но она страшно обидится. Цепочку и письмо, в котором он скажет, как он ей благодарен за все, — он оставит их на столике в холле, куда утром кладут почту. Цепочка ей наверняка понравится.

В одиннадцать он простился с озером и неохотно пошел к дому: он боялся, что Мэй, не дождавшись его, поднимет тревогу. Подходя к дому, он ощущал, как ноги, ступая по дерну, упруго пружинят; давно не чувствовал он себя таким бодрым и полным сил. У дома он обернулся и в последний раз глянул на озеро, блестевшее в лунном свете.

— Спокойнее, Джозеф, — говорила она тогда, — спокойнее.

Часть II. ОЖИДАНИЕ

2

В Карлайле он сделал пересадку на терстонский поезд. От Терстона пошел пешком: не знал расписания автобусов, ходивших до дома два раза в день.

Чемодан был нетяжел, хотя содержал все его имущество. Он прошел под железнодорожным мостом, и дорога побежала вверх по Стейшн-хилл. Вокзал в Терстоне, как во многих городках, находился на окраине, так что, поднявшись по Стейшн-хилл, он очутился среди полей. День был пасмурный, но бодрящий, Джозеф шагал легко, полы плаща били по коленям, свежий ветер овевал лицо.

Его обогнало несколько телег и всадников; громыхая, промчался серединой дороги «Остин-7»; Джозеф всем помахал рукой и свернул на проселок, ведущий через поля к деревне. Милях в шести обозначилась плавная линия холмов, взгляд, как всегда, устремился к ним, сердце радостно забилось. Он шел насвистывая, приминая ногами траву. Сбросив бремя работы, он чувствовал себя уверенно и легко. Тело, затекшее от долгой езды в поезде, отдыхало. Поля вокруг были убраны, деревья и придорожные кусты уже начали краснеть и желтеть; карманы у него топырились от подарков родным: как все обрадуются его приезду, как он сам будет рад встрече! Он пошел к дому задами, минуя деревенскую улицу: боялся встретить знакомых и узнать новости, которые хотелось услыхать от своих.

Теперешний дом был больше всех, в которых жила когда-либо их семья. В первые годы после смерти первой жены Джон нигде не мог усидеть дольше полугода. Рождение детей, уговоры и слезы второй жены, необходимость заново искать работу, хлопоты с переездом и водворением на новом месте — ничто не могло побороть его тяги к скитаниям. Но теперь он обосновался прочно.

Жил отец ярдах в трехстах от деревни, за железнодорожным мостом (станция год назад была закрыта), на проселке, ведущем к небольшому озеру. Обширный, непритязательного вида дом, первоначально предназначавшийся под службы, так никогда и не был перестроен. Водопровода нет, газа тоже, уборная во дворе, и всегда в жилье сыро.

И хотя Джозеф, сбежав с урока охотиться на выдр, прятался от учителя в кроне бука, росшего во дворе дома, хотя из этого дома уходил в школу, в поле, убегал играть с мальчишками, лазил на эту крышу, скреб ступеньки и чистил водосточные канавы, сейчас, когда он смотрел на дом, подумал он не о доме, а об отце.

Всякий раз, как Джозеф возвращался в Камберленд, отец возникал в памяти с необычайной яркостью, картины прошлого обрушивались точно градины, и он от восторга холодел. Ему вспоминалось, как отец работал на шахте и чуть не погиб в обвале; завидовал тому, что отец прожил годы с родной матерью Джозефа; дивился неиссякаемой силе отца. Джозеф с детства был его верноподданным: скитался с ним из одного дома в другой, покоряясь той безудержной тяге к переездам; работал с восьмилетнего возраста; сколько помнил себя, знал тяжелую руку отца и его ремень; иногда убегал из дому — единственный вид протеста. Если отлучка была достаточно долгой, гнев отца проходил, сменяясь добрым расположением духа; в такие минуты они с отцом были как никогда дружны: мальчишка Джозеф медленно бредет по полю, возвращаясь домой, отец идет рядом, кладет ему на плечо руку, и настороженность понемногу отпускает Джозефа, чем явственнее ощущает он отцовскую любовь.

Он всегда исполнял все, что ему велели. Как-то отец взял его с собой в конюшню — надо было отнять у кобылы новорожденного жеребенка. Он велел Джозефу держать поводья, предупредив, что лошадка довольно резвая. А сам потянул жеребенка из-под матери, хотел взять его на руки. Лошадь вскинула голову, заржала, забила задом, норовя укусить мальчика, который напугался до полусмерти, но, видно, не совсем потерял присутствие духа: лошадь мотала его вверх, вниз, он чертил носками по земле, но ему слышался голос Джона: «Держи! Крепче!» И он держал.

Когда он был подростком, то года два или три не ходил мимо отца, а крался бочком, готовый согнутой в локте рукой защититься от удара. Но побои не убили его любви к отцу. Стоя у каменной ограды, он зажмурил глаза и как бы утонул в прошлом: сцены, где отец — главный герой, сменяли одна другую. Бывало, вечером достанет Джон свое концертино, домашние освободят от мебели кухню, где пол выложен плиткой, и ребятишки побегут к соседям, разнося новость — сегодня у них вечеринка. Девчонки примутся готовить бутерброды, полезут на чердак за яблоками, чтобы испечь угощение. И в эту подвластную женщинам суматоху вплеталась мужская воля: представляя своей персоной отца, Джозеф то поправит что-нибудь, то найдет нехватку, и все это с проворством и дотошностью не меньшими, чем у самой мачехи: смех, дружелюбие согревали кухню так, точно горели не две лампы, а двадцать. А какое начиналось веселье, когда приходили гости! Народу собиралось — яблоку негде упасть. Шумели, смеялись, радовались, что с друзьями можно на время забыть тяжелый труд, бедность, заботы и беспросветную жизнь, — подобного он никогда больше не видел. И заводила всему отец: играет на концертино одну за одной кадрили, «Уланов», «Три капли коньяку», а в глазах такая молодецкая удаль.

Джозеф увидел Мэри. Она бежала по двору, громко стуча деревянными башмаками по твердой, как камень, земле; курица, за которой она гналась, удирала, спотыкаясь и падая, как во хмелю. На глаза Джозефа навернулись слезы. Так было всегда при возвращении домой; когда же он покидал дом, глаза были сухие. Он еще и поэтому подошел к дому украдкой. Не хотелось, чтобы кто-нибудь видел его слезы.

Джозеф пришел полем, со стороны, противоположной дороге. Сюда выходили только окна второго этажа, и его никто не мог видеть. Он стоял у бровки, по которой тянулась уже редеющая зеленая изгородь; отсюда был виден весь двор. Он нарочно приехал утренним поездом, чтобы поспеть к возвращению из школы сестры и братьев; и теперь он стоял здесь и ждал, глядя на младшенькую — Мэри.

Во дворе появилась мачеха, взглянуть, что делает дочка, и Джозеф поспешно пригнулся, а минут через пять едва не выдал своего присутствия: Мэри вдруг заплакала, он чуть не бросился к ней, но Мэри перестала плакать так же беспричинно, как начала. Из одной трубы над крышей тянулся легкий дымок, вдали тарахтел трактор — редкость в этих местах, на озере кричали цапли, прокаркала ворона, но сильнее всего слышалось ему собственное дыхание, толчками колебавшее тишину.

Прозвенел школьный звонок, вот они все четверо бегут через поле, родные только по отцу, но он не мог бы сильнее любить их. Родные и по матери давно разлетелись: Алиса и Сара замужем, Гарри погиб в самом конце войны, ну а Мэй живет в прислугах. Первым бежит Фрэнк. С рождества он уже не будет ходить в школу. Домой он спешит, чтобы скорее сделать работу, порученную отцом. За ним, заметно отстав, бежит Доналд, он лет на пять младше Фрэнка и во всем ему подражает, скоро обязанности Фрэнка по дому перейдут к нему. А вот и Энн с Робертом, первоклассники; медленно одолели перелаз и трусят к дому с усталым видом: ни дать ни взять крестьяне, только вдвое уменьшенные, тянутся домой с полевых работ. Джозеф проводил их взглядом до самого дома, взял с земли чемодан и пошел следом. Чай уже накрыт, так что с первой, минуты дома он займет за столом свое место.

Мачехе он привез коробку душистого мыла, отцу (тот вернется часа через три) — двадцать пачек сигарет «Голдслейк», Фрэнку и Доналду — перочинные ножи со множеством предметов, Энн и Роберту — игры в ярких картонных коробках, а Мэри — куклу-моргунью, которая еще и плачет, если положишь на спину. Отдавая подарки (все вместе стоило больше двух фунтов, четыре месяца строжайшей экономии), он чувствовал, что его буквально распирает от гордости: дескать, гляньте, какой я добрый, какой молодец. И он немедленно заговорил на другую тему и даже отвернулся от подарков, разложенных на столе, боясь, что случайный взгляд в их сторону вызовет новый поток благодарностей.

— А что собирается делать Фрэнк? — спросил он.

И он и мачеха повели беседу так, будто Фрэнка в комнате не было, и сам Фрэнк делал отсутствующий вид.

— Твой отец хочет, чтобы он остался на земле.

— Понятное дело.

— А я бы хотела, чтобы Фрэнк дальше учился, — сказала Эрвил и кивнула Джозефу, как бы напоминая ему, что совсем недавно и о нем велся точно такой разговор. — Но это невозможно, — прибавила она тут же, — Фрэнк не выдержал экзаменов в старшие классы, не то что ты. Он мог бы, правда, поехать в Уоркингтон. Твой дядя Сет писал, пусть Фрэнк живет у него. Но все дело в том, — она немного помолчала, — что у нас с деньгами туго. И стыдиться тут нечего. Отец перешел на конюшню и стал получать гораздо меньше. Это я настояла. Он бы угробил себя в поле. Совсем себя не щадит, того и гляди свалится. Мы ничего тебе не писали, зачем зря волновать. Все из-за того обвала в шахте. Дело куда серьезнее, чем ему видится. Доктор сказал: будет щадить себя, до ста доживет, если же нет… — она прервала себя и, улыбнувшись, кончила уже другим тоном: — А я сегодня яблочный пирог испекла, как знала, что ты приедешь. Он еще на кухне. Доналд, поди принеси, только смотри не ковыряй по дороге.

— Куда же все-таки Фрэнк пойдет работать? — спросил опять Джозеф.

— Мистер Доусон сказал, что взял бы еще одного парнишку. А жить можно по-прежнему тут.

Джозеф почувствовал, что завидует. О нем так не заботились. Хотя и выдержал экзамен в старшие классы, учиться не пустили. В четырнадцать лет нанялся туда, где побольше платили. Но он сумел прогнать зависть, давно смирившись с тем, что мачеха, хотя и была справедлива к нему (но не к сестрам), к своим кровным детям относилась лучше. Но в общем она была добрая женщина, и он, не принуждая себя, звал ее матерью.

— А сам ты куда хочешь? — обратился он к Фрэнку.

— Не знаю, — буркнул тот, густо покраснел и заерзал, против своей воли очутившись в центре внимания.

— Ему нравятся автомобили, — сказала его мать.

— Хочу быть слесарем, — вдруг вырвалось у Фрэнка; он и не чаял, что его желание когда-нибудь сбудется. — В гараже работать хочу.

— Твой отец ходил к Гарри Стемперу. Ему подручных не нужно, — сказала Эрвил. — С другими, у кого есть гараж, он незнаком.

— А Джордж Мур из Терстона?

— С ним твой отец незнаком.

Это было сказано тоном, из которого явствовало, что с Джорджем Муром не всякий может водить знакомство.

— Наша Алиса дружила с Эдвардом, его сыном. Я могу с ним поговорить.

— Можешь? — обрадовался Фрэнк. — Так просто пойдешь и поговоришь?

— Это всякий может, — степенно ответил Джозеф.

— А я бы не смог, — ответил Фрэнк. — Ни за что бы не смог, — и Фрэнк набил рот хлебом, чтобы положить конец нечаянному потоку признаний.

Фрэнку скоро четырнадцать, перед ним барьер, как когда-то перед Джозефом, если взять неверный разбег — искалечишь жизнь. Через неделю после дня рождения парнишка впрягался в работу почти наравне со взрослыми. Готовили к этому с шестилетнего возраста; и с каждым годом обязанности по хозяйству росли: в каникулы работа на ферме, летние вечера — на покосе, осенью рыли картошку. Суровость, с которой воспитывались дети, труд чуть ли не с пеленок отнюдь не были проявлением жестокости: это был самый надежный способ подготовить сына к превратностям жизни. Он всегда под наблюдением: каков он в работе, не отлынивает ли, есть ли у него сноровка, настойчивость; его оценивали по мерке человека, которому предстоит вот-вот ринуться в бой. Мужчины говорили о нем: «вот-вот сгодится в работу», «как на дрожжах растет», «хватит баклуши бить», «а не пора ли за гуж».

Эрвил, как многие матери, до поры покорялась этому заведению, когда же до рокового дня оставались месяцы, она вдруг восставала, принималась считать сбережения, сокрушалась об упущенных возможностях, сетовала на судьбу, клялась, что допускает такое последний раз, куда только не кидалась в поисках выхода, всюду терпела провал и кончала тем, что покорялась.

Попив чай, дети разбежались кто куда. Эрвил предложила Джозефу отдохнуть на тахте, но он, вспомнив слова Мэй, отказался и пошел наверх в комнату мальчиков. На подоконнике лежали книги, пять томиков «Сегодня и завтра», которыми его год за годом награждали в школе. Книги сулили лучезарное будущее, каждая страница твердила: смотрите, жизнь с каждым днем становится лучше. Он терпеть их не мог и сейчас положил себе под ноги, чтобы не испачкать постель. Он лежал и курил.

Если бы он не привез горестного известия о потерянной работе, он бы носился сейчас по полям, празднуя возвращение домой. Но теперь, перед признанием, ему хотелось побыть одному. Совесть мучила его: оставляя родных в неведении, он как будто обманывал их. Надо сознаться еще сегодня.

Невыразимая тоска нахлынула на него, и никакого объяснения ей не было. И мачеха и Мэй не раз говорили об отцовских вспышках, да и сам он в детстве испытал на себе силу его ярости. Но он никогда не думал, что и сам может оказаться в их власти. Отец прожил очень тяжелую жизнь, разве сравнишь с его! Однажды отец обмолвился, что ему чуть ли не с детства знакомы приступы черной, отбивающей память тоски, бороться с которой он не в силах. Но Джозеф находил им объяснение, у него самого подобных причин не было. И вот, лежа здесь на мягкой постели, окруженный близкими, куря сигарету, предаваясь полному безделью, он вдруг испытал нечто подобное отцовским приступам — безмерное отчаяние, в котором не было ни жалости к себе, ни сострадания к другим, а нечто необъяснимое, не поддающееся анализу, как будто черная туча обволокла ум, тело, душу и растворила его в себе, лишив сил сопротивляться.

Голос отца вывел его из тяжкого двухчасового оцепенения. В нерешительности спускался он по лестнице вниз, как всегда, нервничая перед встречей с отцом после долгой разлуки и, как всегда, стараясь спрятать тревогу под напускной веселостью.

Отворив дверь кухни, он целую секунду смотрел прямо в глаза отцу, затем подошел и пожал ему руку. Джону Таллентайру шел уже пятьдесят второй год, он, как всегда, был худ, с несгибающейся спиной. Одежда висит на нем как на вешалке, широкие штаны чертовой кожи спадают на ботинки, кепка сдвинута набок, жилет застегнут на все пуговицы, рубаха без воротника, шея повязана шарфом, карманы куртки полны всякой всячины, отчего бьют его по бедрам во время быстрой ходьбы, точно противовесы. Лицо у Джона исковеркано в шахте: левую щеку надвое рассек глубокий шрам, кожу на скуле под голубым глазом свело мелкими бугорками, отчего щека всегда розовее и веселее правой. На лбу у самых волос еще один шрам, невидный под кепкой или волосами, над уголком рта сухая складка, отчего губы при улыбке слегка кривятся, но и этот дефект не портит лица, даже самая мимолетная улыбка у Джона неотразима, не улыбнуться ему в ответ невозможно. По-настоящему пострадали у него основание черепа и позвоночник, спина исполосована тонкими синеватыми рубцами, как будто его когда-то били пропитанной угольной пылью плеткой-девятихвосткой. Увидев Джона, он кивнул, вынул неловкими пальцами пачку «Голд флейк» и, пожав отцу руку, протянул ему сигареты.

— Рад тебя видеть, сынок, — сказал Джон. — Да, рад.

— А я рад видеть тебя. Тебя и всю семью, — ответил Джозеф.

— А он вырос, мать, — возопил Джон, хотя Эрвил стояла в двух шагах. — Да, — прибавил он тише, обращаясь к сыну, — можно сказать, взял свое.

— Подрастет еще, — возразила Эрвил, питавшая слабость к пасынку.

— Куда ему расти, — возразил Джон. — А ну-ка, сын, давай померяемся спиной к спине. Смотри, чтобы ноги на ковре были. Вот так.

— Сними кепку, отец, — скомандовала Эрвил.

— Кепка не помеха. А она, гляди-кось, тебе подыгрывает.

— Несу кочергу. — Эрвил приложила кочергу к макушкам. — Одного роста, как по заказу.

— Ну, что я говорил, — обрадовался Джон. — Он свое взял, и баста.

— Еще может перерасти тебя.

— Еще чего.

— Ну хорошо, хорошо. — Эрвил улыбнулась, переводя взгляд с одного на другого: сын так походил на отца. — Во всяком слушав, он настоящий Таллентайр.

Джон рассмеялся, взял сына за плечо и повел в сад. «Настоящий Таллентайр». Джозефу было приятно слышать эти слова; никто, кроме Эрвил, никогда не говорил их; да и она говорила, чтобы потешить отца, думал Джозеф. И все-таки они задевали романтическую жилку в его душе, хотя богатой пищи воображению не могли дать. Джозеф знал только еще троих Таллентайров: дядюшку Сета, дядюшку Айзека и тетку Сару. Но в этих словах Джозефу слышалось: «вылитый отец», а это была высшая похвала.

Посмотрев, как Фрэнк работает в саду — Доналд не отходил от него ни на шаг, — Джон с таинственным видом согнул указательный палец и повел сына к небольшому домику, который построил на полпути ко второму полю.

Молча понаблюдали, как поросята бегали по голой земле загона. Джозеф, как и отец, с гордостью взирал на жирную хрюкающую скотину.

— Поросята, — сказал он торжественно, — целых два. Ну-кось, что ты на это скажешь?

Отец, как и надеялся Джозеф, начал рассказывать о конской ярмарке, куда он ездил со здешними лошадьми. Он расписывал каждую лошадь в отдельности, ее стати, характер, рассказывал, как он их тренирует, как приучает к себе, выводит, объезжает, какие призы взяли его лошади и какие не взяли, как он путешествовал с ними в фургоне: «Я ехал, устроившись на сене в углу, вылез из фургона — чистое пугало. На мне был, конечно, лучший костюм. Говорят — совсем спятил: надевать такое в дорогу! Но, черт побери, оно с самой свадьбы не надевало. А наряд Эрвил так и лежит на дне сундука. Небось до смерти и пролежит. А вот твоя мать, эта была как я. „Если у тебя есть какая вещь, — говорила, — носи, куда беречь“. А я с ярмарки вернулся, и костюм, конечно, опять под замок».

Ярмарки иногда вдвое удлиняли его рабочий день, прибавку за это он получал ничтожную, да и то если лошадь брала приз. Но Джон только рукой махал, таким развлечением это для него было. Джозеф так и видел крупных, могучих, с шелковой гривой серых коней, копыта начищены до блеска, гривы украшены цветами, густая шерсть лоснится, хвост заплетен в косичку — эти красавцы могли весь день тянуть плуг и гарцевать изящно, как пони. Он знал, как отец ходит за ними, представлял себе, как он чистит их, моет, обхаживает до седьмого пота в бесконечном споре с самим собой, и не только потому, что всякое дело положено делать наилучшим образом: он как будто хотел доказать неизвестному противнику, что усердие, хоть и не столь замечательное свойство, как талант, может, однако, создавать шедевры.

Радость, которую испытывал сейчас Джозеф, омрачалась предстоящим объяснением с отцом. Он чувствовал, что пользуется расположением отца, не имея на то права: это обман, так поступают только трусливые люди.

И он выпалил правду.

Джон помолчал.

— Тебя не за дурость прогнали?

— Нет.

— Ты ничего не натворил?

— Нет. Это все дворецкий.

— Что — все?

Джозеф рассказал. Джон, опять помолчав немного, бросил:

— Дерьмо он, твой дворецкий.

Мужчины не спеша двинулись к дому.

— Тебе здесь нелегко придется, — озабоченно проговорил Джон. — Я еще не видывал столько безработных. Плохая работа, каторжная работа — все это лучше, чем никакой.

— Лучше? — вырвалось невзначай у Джозефа.

— А по-твоему, нет?

— Послушай, отец, — Джозеф любил отца и восхищался им, но теперь уже не боялся его, — бывает, что лучше совсем не работать, чем гнуть спину как каторжный.

— Без работы нельзя, сынок.

— Ты, наверное, прав, но…

— Никаких «но». — У Джона не было желания ссориться с сыном; он знал, как сын легко падает духом, и не хотел еще больше повредить ему. — Счастье, что ты сейчас в отпуске, у тебя впереди целая неделя для поисков. У многих и этого нету.

Этой ночью Джозеф долго не спал. Ворочался, ворочался, никак не мог заставить себя лежать смирно. Он делил постель с братьями и боялся их разбудить. Все его мысли были о работе. Он должен сыскать работу без промедления, а тут, как назло, ночь, и, хочешь не хочешь, спи. «Но все равно, — неслышно шептал он себе, — такая работа не самое главное».

Фрэнка он таки разбудил. Проснувшись, Фрэнк почувствовал, что рядом брат, и так захотелось поблагодарить брата за сочувствие мечтам. Он стал изо всех сил придумывать что-то особенно дружеское; просто сказать в темноте «спасибо» не мог: не передавало всей полноты чувств. И тут его осенило.

— Джозеф, — прошептал он, — Джозеф!

— Что?

— Ты когда-нибудь разбирал коробку передач?

— Нет, — Джозеф помолчал. — Никогда.

— А я разбирал, — ответил счастливый Фрэнк, повернулся на другой бок и заснул.

Первым делом надо было устроить Фрэнка. Джозеф и Фрэнк не были кровные братья (Эрвил, выходя замуж за Джона, привела в семью одного сына от первого брака), и Джозеф считал своим долгом относиться к Фрэнку как можно лучше. Не теряя времени, он отправился на другое утро в Терстон в гараж Джорджа Мура.

Эдвард, сын Джорджа, лежал под трактором. Джозеф обратился к нему, и он с готовностью объяснил, где отец. Джозеф пошел искать.

Гараж Мура был расположен на двух уровнях: та часть, что повыше, выходила на Нью-стрит, та, что пониже, — на Стейнш-род. Обе части соединялись деревянным пандусом; наверху была небольшая лавка, где продавались детекторные приемники, репродукторы и игрушки. Там Джозеф и нашел мистера Мура.

— Так ты говоришь, интересуется? — переспросил мистер Мур.

— Да, очень. — Джозеф говорил неторопливо, чтобы придать вес словам. — Он уже давно возится с моторами.

— Говоришь, возится? — промычал мистер Мур. — Возится, значит, с моторами.

— Разбирает их, чинит, понимаете?

— Понимаю. Да. А когда он мог бы начать?

— С нового года.

— Значит, с нового года? — переспросил мистер Мур, задумчиво. — Хорошо. Так, говоришь, с нового года.

Джозеф не вилял. Это понравилось Муру. Парень, видать, честный.

— Значит, так, — помолчав, продолжал Мур. — С работой сейчас трудно.

— Да.

— Да, да. Очень, — сказал он немного погодя.

— Но мальчикам платят вполовину меньше, чем взрослым.

— И то верно.

— Работы он не боится.

— Не боится, говоришь?

— Нет, отец за это ручается.

— Я о твоем отце слыхал, но мы с ним не знакомы. Такой большой, высокий, волосы светлые, со шрамом.

— Нет, это не он. Мой отец невысок ростом, и волосы у него темные. Он работает у Доусона.

— Доусон — важный заказчик. — И чтобы не оставалось сомнений, что он знаком с Доусоном, прибавил: — Он иногда кое-что у меня ремонтирует.

— И Доусон может за него поручиться. Он у него тоже работал.

— В поле?

— Ага.

— Это другое дело, — сказал мистер Мур и, покачав головой, щелкнул языком. — Пахать в поле одно, а чинить мотор совсем другое. Прямо противоположные вещи, я бы сказал.

— Он чинил трактор у Доусона.

— Этот самый «джон браун»?

— Да.

— А я думаю, как это они без меня обходятся? — с легкой досадой проговорил мистер Мур. — Значит, парнишка уже в этом моторе копался?

— Да. — Джозеф улыбнулся. — А вы возьмите его к себе в подручные, вот Доусон и не сможет без вас обходиться.

— Не сможет. Что верно, то верно. Значит, в моторах копается? — Помолчал немного. — Очень капризная машина этот «джон браун». Внутри у него сам черт не разберется.

— У Фрэнка он хорошо работает.

— У Фрэнка, говоришь? Так, значит, его зовут?

— Да.

— Ну что ж, — сказал мистер Мур. — Пришлите его ко мне. Я на него погляжу. И, как говаривал Асквит: «Поживем — увидим».

Если до сих пор Мур был предельно осторожен, то в этих его словах прозвучала такая уклончивость, осмотрительность, оглядка, боязнь связать себя обещанием, что в целях точности описания требовалось бы изобрести новое слово.

У пандуса между Джозефом и Эдвардом произошел следующий разговор:

Джозеф: Вам нужен еще один подручный?

Эдвард: Говорят тебе, нужен.

Джозеф: Это точно?

Эдвард: Ну да. Мы завалены работой. А взрослому механику отец не станет платить.

Джозеф: Спасибо.

В общем, он был доволен результатом этой встречи. Хотя ему ничего не обещали и он будет только тогда спокоен, когда Фрэнк приступит к работе, но, возвращаясь на велосипеде домой обедать, он говорил себе, что начало положено.

Он и сам охотно стал бы работать в гараже, да и жалованье подручного почти равнялось тому, что он получал у полковника Сьюэла. До этой минуты он не позволял себе и думать об этом. Теперь же было не только поздно, по и бесполезно. Фрэнк должен начать с чего-то приличного.

3

Следующие два месяца он по шесть дней в неделю с утра до вечера ходил искал работу. По воскресеньям встречался с другими такими же, играли в футбол от зари до зари, делая перерыв только для того, чтобы выпить холодного чая и съесть несколько бутербродов. Те, кто потерял всякую надежду найти работу, играли в футбол неделю напролет. Игра возбуждала, давала разрядку, апатия, владевшая безработным, исчезала на время. Хотя мало кто признавал, что вынужденное безделье имеет и свои приятные стороны, многие впервые в жизни познали досуг и втайне им наслаждались.

Это особенно ощущалось молодыми одинокими парнями, но все равно безработица и над ними висела, как черная туча, и ее последствиями были отчаяние и безысходность. В эти два месяца Джозеф видел ее повсюду, и ему становилось страшно. По всему графству — это было начало тридцатых годов — беспрестанно передвигались с места на место тысячи безработных; большинство не понимало, что они оказались за бортом благодаря системе и тем, кто ею управлял; почти все эти выброшенные за борт были честные, хорошие люди, которые винили во всех своих бедах только себя, даже не помышляя обрушить силу своего возмущения на истинно виновных; они старались терпеливо и достойно себя вести, не давая недовольству перерасти в озлобленность. И они мотались по стране с места на место, чтобы прокормить тех, кто зависел от них: женщин и детей; мужчина, заслужив, должен нести наказание.

Страх проникал в него медленно, сначала душу только подернуло изморозью страха, но он всасывался глубже, глубже и наконец пропитал всю душу, разъедая в ней самое главное — самоуважение. У Сьюэла он и не представлял себе, что творится за стенами, и, к своему стыду, должен был признать, что по временам его сильно тянуло туда: так хотелось снова очутиться в комнатке под крышей, увидеть аккуратно висящую на спинке стула ливрею. Он стыдился этого потому, что, стоя вместе со всеми у ворот завода или шахтоуправления и в сотый раз выслушивая, что вакансий нет, он безобманно чувствовал себя самим собой; была даже (после роскоши особняка) какая-то особая прелесть в сознании того, что это предел, хуже некуда: очередь за пособием, мотание с места на место, последний грош в кармане, пустой желудок, унылые улицы и скученность в домах, босоногие детишки и скорчившиеся от холода старики — все это было настоящее, прочное, как половица под ногой.

Но каковы бы ни были плюсы — а то, что они были, понималось не сразу, а потом, по размышлении, — каковы бы ни были блестки счастья, когда он видел сестер и братьев, особенно маленькую Мэри — нежная, кроткая девочка стала любимицей всей семьи, — он не мог не думать о бедственной своей доле и уже начинал винить в ней самого себя. Тоскливые мысли преследовали его и утром и вечером. Он начал бояться, что в нем мало мужества и твердой воли, потому он не может найти работу и удержаться на ней; а поскольку он всегда мерил себя одной меркой — умением работать, то часто чувствовал теперь, как у него сосет под ложечкой, и знал, что это не только от голода. Хотя он не считал, как отец, что труд — цель и смысл жизни, но он не видел вокруг себя ничего взамен труда, что могло бы заполнить теперешнюю пустоту.

Они ожидали работы, эти тридцать с лишним процентов всего мужского населения; одни боролись, другие клянчили, вымаливали, третьи унижались и раболепствовали, четвертые требовали, но все ждали и ждали работы. Они существовали в постоянном страхе, как будто океан, в котором они когда-то беспечно плавали, выбросил на берег чудовище, которое не то живо, не то нет, а значит, может в один миг взять и сожрать их всех.

Два месяца, восемь недель, он теперь считал дни.

А работу ему нашел полковник Сьюэл. Семья, живущая неподалеку от Терстона, нуждалась в прислуге за все, как писал полковник, «им нужен такой, как ты, расторопный и умелый парень. Поезжай туда немедленно».

Поместье находилось всего в двадцати милях от Терстона. Джозефа взяли тут же, сказав только, что у него вычтут из первого жалованья за ливрею, которая осталась от лакея, на чье место он поступил. И, увы, после пасхи они больше не будут нуждаться в его услугах. Согласен ли он спать в чулане рядом с кладовкой? Курить у них не разрешается. Он курит? Если бросит, ему же будет лучше.

Джозеф познакомился с мистером Ленти в первую неделю на новой работе — понес к нему починить туфли, — и с тех пор они виделись постоянно. Мастерская Ленти находилась в одном из переулков соседнего городка; день-деньской сидел он у окна, озирая белый свет, и, без умолку тараторя, починял ботинки. Он был тучен: его кожаный фартук был натянут на брюхе, как шкура на быке. «Сидячая жизнь, — объяснял он, — вот от чего разносит. Кожа на тебе дрябнет, Джозеф, мускулы спят, суставы деревенеют, поту нет выхода. Человек, которого редко прошибает пот, разбухает, Джозеф. А кто, скажи на милость, может гулять в четырех стенах? Никто, ни один человек. Старайся потеть, Джозеф». У мистера Ленти было красное лицо, красные руки и шея и во всю голову лысина.

«Волосы даны человеку для тепла, Джозеф, — говорил он. — Но теперь мы живем в домах и волосы нам ни к чему. Скоро все люди облысеют. И аппендикс в конце концов исчезнет, если не в мое время, так в твое. Зубы и пальцы на ногах также обречены. И я нисколько не удивлюсь, если у наших потомков вместо ушей и носа на голове будут дырки. Но я до этого не доживу». Мистер Ленти не отличался ни познаниями, ни врожденной силой ума, его пристрастием были слова. Он умел согнать их вместе и рассыпать, строить из них фигуры и сплетать узор. «Я не ищу, Джозеф, необычных слов, которые затемняют смысл, сбивают с толку простых людей и уличают человека в невежестве, — говорил он. — Это ученые слога, я на них не претендую, пусть ими тешится ученая братия. Мои слова — обыденные. Правда, бывает, вставлю иной раз красное словцо, что в речи как приправа к картошке, но чтобы какая заумная высокопарность — упаси боже! Ты меня понимаешь, Джозеф. Я не краснобай, а говорун. Каждый гвоздь в туфлю я вгоняю вместе с хорошим словечком.

Моим спасением были книги, Джозеф, книги и грамота. Если бы мой дед по матери не купил на аукционе коллекцию книг (чистая благотворительность с его стороны, хотя они от этого и не стали хуже. Он заплатил за них два шиллинга и шесть пенсов по билету № 21, каковой у меня все еще хранится) — я был бы нем, безъязык, бессловесен».

Эти книги, выигрыш № 21, стояли на подоконнике у мистера Ленти под рукой; два десятка потрепанных, в телячьей коже томиков: Диккенс, Теккерей, стихотворения Джеймса Хогга, разрозненные сочинения Карлейля. Ленти читал их вдоль и поперек. И Джозеф брал по томику для интереса.

Ленти всю жизнь так чудно говорил. По мнению его жены, во всем виновата была его левая нога. Она была гораздо короче правой, и он почти все детство и юность пролежал в постели. «Ему только и оставалось, что говорить и читать», — объясняла его жена, потеряв всякую надежду, что муж ее когда-нибудь исправится. «Его отец держал маленький трактирчик. Ленти в одиннадцать лет перенесли вниз и устроили ему там постель в закутке. А там как раз собирались любители поговорить. Он и научился у них болтать без умолку и с тех пор никак не может от этого излечиться».

У Ленти была дочь, звали ее Мэйр. «Моя мать была валлийка, — объяснял он. — Мэйр — это валлийское Мэри. Англичане выкинули „й“ и приставили на конец „и“. Французы вставили „а“ вместо „э“, а в Испании и в Италии превратили имя в Марию. Мистер Киркби, учитель, уверяет, что это имя существует во всех известных на земле языках и служит доказательством существования садов Эдема. Я оспорил это его утверждение на том основании, что леди в раю называлась не Мэйр, а Ева. Тогда он возразил, что вкладывает в свои слова символический смысл». Джозеф немного ухаживал за Мэйр не столько из-за того, что девушка ему нравилась, сколько но причине своего восхищения Ленти. Но мимолетный роман кончился ничем, и они остались просто добрыми друзьями. Мэйр, он знал, «гуляла» с подручным садовника, служившим в усадьбе неподалеку, где они виделись. А Джозеф мог навещать Ленти только в свои свободные дни.

Ленти был не прочь заручиться помощником. Очень скоро Джозеф сидел с колодкой в руках, отдирая драные подошвы, вколачивая гвоздики в башмаки, и даже начал раскраивать кожу. Джозеф не сердился на Ленти. Он не любил сидеть без дела, когда рядом кто-то трудился. Он просто не мог теперь этого выносить. Но кроме того, ему нравилась работа сапожника, запах кожи был такой же смачный, как запах хлеба. Он с удовольствием вырезал из куска кожи подошву, держа во рту маленькие блестящие гвоздики. Он не раз видел, как отец починяет ботинки, и скоро научился нехитрому сапожному мастерству. На первых порах Ленти еще давал себе труд наставлять Джозефа. Но скоро это ему наскучило, и как только Джозеф освоился в мастерской, совсем перестал надзирать за ним.

Ленти не был, как говорится, артистом своего дела. Не восторгался качеством кожи, не пел гимн хорошо сшитой паре обуви. Другой раз прибьет подошву вкривь и вкось и отдирает, чтобы приколотить заново. «У меня нет призвания, — говорил он Джозефу, — я не слышал голосов, не чувствовал божественного вдохновения, короче говоря, у меня нет этой жилки. А ведь, однако, было же у меня время разобраться в своих склонностях. Лежа в том закутке, я старался проникнуть в свою душу: даже после вычета спорта (из-за ноги) оставалось еще много всяких возможностей. Человеку предоставлен огромный выбор, равный его желаниям, Джозеф, и передо мной было открыто много дорог. Но, как ни старался я превратить свой мозг в чистую доску, ничья рука не захотела начертать на ней письмена, которые бы определили мое будущее. Так что, когда некоему Блэку понадобился подмастерье, а работа у него была сидячая, то я и пошел к нему, вернее, мой добрый отец — царство ему небесное — отвел меня к этому Тому Блэку. А мне к тому времени вконец осточертел мой закуток. Я жаждал широкого поля деятельности — даже мыши ищут широких полей. Отсюда, как известно, полевые мыши».

Единственная комната служила одновременно мастерской и лавкой. Всякий раз, как Джозеф входил в нее, ему становилось весело не только при виде Ленти, который сидел в обрамлении окна, словно пышущий добродушием домовой; ему все нравилось в этом кожаном царстве: большие куски только что выдубленной кожи, висевшие на стенах, как гобелены, обрезки кожи на полу, ее запах, верстак, усеянный кусочками кожи, грязные, засаленные под цвет кожи обои, книжные томики в кожаных переплетах на окне; коробки с гвоздями, резиновые набойки, прищепки, металлические подковки, петли, шнурки, баночки с кремом на рабочем столе полукруглой формы. Мистер Ленти сидел за ним, как за обеденным столом, в котором специально вырезали полукружье для удобства брюха. И всюду ботинки, туфли, сабо, сандалии, тапочки всех размеров, цветов и фасонов, новые, починенные, начищенные до блеска, рваные, стоптанные как будто в один прекрасный день тучи разверзлись и над мастерской Ленти пролилась дождем всевозможная обувь. Все это скопление вещей, подчиненных одной логике, одному замыслу, приводило Джозефа на грань экстаза.

— А, Джозеф, — сказал мистер Ленти с облегчением и радостью. — А, Джозеф. — Он помолчал и вытер рукавом губы. Когда он говорил, летели брызги: совсем подавно он лишился верхних зубов, так что оставалось всего четыре коренных и два довольно щербатых клыка; но сидеть рядом с ним на расстоянии ярда было вполне безопасно. — Он уже стал приходить в отчаяние: неужели никто не заглянет ко мне в этот серый, унылый день, но тут вдруг на улице защелкал по булыжнику брызговик, и я вспомнил, что ты сегодня после обеда свободен. Этот булыжник все равно что сигнал тревоги. Между прочим, я спрашивал у многих заказчиков, не знают ли они, есть ли связь между булыжником и забулдыгой. И никто не мог мне ответить. Да, так о чем же я? О, даже не помню, когда у меня был выходной, вернее, помню, но предпочел бы забыть. Левый, пожалуйста! Да, да, вот этот, спасибо. У меня не было выходного со дня конфирмации дочери. Я тогда ходил слушать епископа, очень слабую проповедь он произнес, совсем мало цитат. Когда мистер Киркби приносит мне свои туфли, он цитатами так и сыплет. Это было, по-моему, пять лет назад, и я думал, что… Возьми этот обрезок, Джозеф, да я вижу, он весь в зазубринах (но что делать: ведь и башмак не лучше). Я думал, что заслужил уже следующий выходной, но все ждал, Джозеф, когда он получится сам собой. Этот молоток маловат, дай мне побольше.

И вот однажды миссис Ленти вдруг говорит: «Мне нужен выходной». Я даже глаза вытаращил.

С этими словами он замахнулся молотком и замер; воцарилась поистине редкостная тишина, затем он уверенно обрушил молоток на шляпку, промахнулся, отчего гвоздь согнулся в три погибели, а Ленти продолжал:

— Миссис Ленти никогда, никогда не устраивала себе выходного. Ей все равно, что епископ, король, папа, что даже сам император. Да не тебе говорить, Джозеф, ты знаешь миссис Ленти. Ну вот. Я мгновение молчал, не стал ей перечить и наскакивать на нее, как бодучий козел, а просто сказал ей, что и я решил устроить себе выходной. Тут уж она на меня вытаращилась. Передай мне, пожалуйста, Джозеф, гвоздиков пятый номер. Но и она, как полагается хорошей жене, не стала меня строгать и пилить. Тогда я предложил ей устроить выходной один на двоих; она с радостью согласилась. И я тут же ввернул ей мой вопросик. Вильнул эдак хвостом и говорю: «А у тебя есть на примете, куда пойти?» Она отвечает: «На похороны. Пойдешь со мной?» — спрашивает. «Нет, — отвечаю. — С меня и прогулки хватит».

И вот этот день пришел. Смотри, Джозеф, постарайся сделать эту пару получше. Я вдруг вспомнил, чья эта пара. Моя болтовня, Джозеф, стоит мне заказчиков. А без них никуда не денешься, хотя у меня и скоплена малая толика. Две тысячи фунтов вложено в две строительные компании, да и у миссис Ленти кое-что: на книжке в почтовой сберкассе, в копилке и в большом синем кувшине. Я бы мог сидеть себе сложа руки и ничего не делать, будь у меня хоть минутка свободного времени. Да никак не могу я все закончить. Помню однажды: осталось починить всего пары четыре. «Ну, — говорю я миссис Ленти, — покончу с этим, и закроем лавочку». Как же, закрыли! Ничегошеньки не вышло. Только я это сказал, Джозеф, идет этот нахальный парень, который лакеем служит в Пипкли, и песет двенадцать пар: поставить набойки и подметки. Целых двенадцать! И с тех пор меньше десяти пар ни разу не было. Иногда я думаю, наверное, я просто не хочу уйти на покой, ведь есть же, наверное, какой-нибудь способ вырваться из этого заколдованного круга, неужели нельзя заменить это снижение по спирали на свободный взлет, чтобы обрести наконец покой и блаженство горних пастбищ. Но я не вижу этого способа. «А то, чего вы не видите, вы не можете и желать», — еще одна цитата мистера Киркби, хотя он называет ее скрытой.

Пришел, значит, этот день, и я стал готовиться. Мэйр написала табличку: «Мастерская после обеда закрыта. Первый раз за пять лет. Тысяча извинений. Всего наилучшего. Дж. П. Ленти, эсквайр». Вот она, я держу ее подле себя на всякий пожарный случай — буквы одна к одной. До чего красиво. С утра я надеялся, что все пойдет как по-писаному. Две-три пары утром, две-три пары в полдень и столько же совсем под вечер. Днем, представь себе, Джозеф, ни одной души не было. Я не раз бился над этой загадкой, но так и не могу попять, в чем тут дело: во всех других отношениях город как город, но обувь… Ну вот, после обеда, когда миссис Ленти ушла на свои похороны, я запер входную дверь, которая, как тебе известно, открыта каждый божий день с девяти до девяти, если, конечно, нет дождя, но и в дождь я держу ее только на задвижке.

Будь другом, зачисти шкуркой вот это место. Золотые у тебя руки, Джозеф. Ну вот. Собрался я, значит, идти гулять. — На этом месте мистер Ленти с помощью Джозефа окончательно избавил себя от работы, отложил в сторону орудия труда и опустил пухлые белые ручки на обтянутые фартуком бугры, по всей видимости, колена. — Я переоделся, — продолжал он, поднял руки с бугров и начал похлопывать себя по туловищу, от пупка до шеи, как бы испытывая себя на упругость, — снял одну шкуру, напялил другую. Разделся догола. Вымылся дочиста. Чтобы не пахнуть кожей. Оделся и вышел гулять.

Я решил дойти до главной улицы, которую не видел при свете дня уже пять лет. Направил я туда свои стопы. И у здания Кооператива, не доходя угла, встречаю миссис Чарлз. Не могу ли я поставить железные набойки на ботинки ее мужа — ему сегодня вечером идти на массовый митинг. Ну я, конечно, вернулся, переоделся — опять полностью. Железные набойки, сам знаешь, работа грязная, да и ботинки были совсем старые — целый час провозился. Ладно, еще не упущено время. Опять, — мистер Ленти воздел к потолку руки, — догола, опять мыться. На этот раз я свернул влево: решил идти в парк. Я там не был ни днем, ни вечером лет эдак двенадцать. Но я знаю садовника, он мой клиент, и я слыхал, что у него очень красивые левкои. Сижу в парке, любуюсь на детишек, денек летний, пригожий, жду садовника, очень хорошо он говорит, как вдруг подходит Эрик Хедрингтон. В белом крикетном костюме. Его крикетные туфли должны быть немедленно подбиты — вечером дружеская встреча с Кокермаутом. Я поглядел на туфли. Действительно, должны быть подбиты.

В парке я пробыл не больше десяти минут.

Он стоял вот тут, где ты сидишь, и все время говорил, пока я подбивал туфли. Я больше не стал переодеваться. Но когда я в четыре тридцать покончил с ними, мой выходной костюм был весь обсыпан белым, я сам весь изгваздался и чувствовал себя усталым, разбитым и проигравшим бой. Я снова переоделся, и с тех пор у меня не было ни одного выходного дня. Ни одного свободного утра. Да, а что же я все-таки хотел тебе рассказать?

Речь мистера Ленти была прервана появлением миссис Ленти, позвавшей пить чай. Мужчины пошли на кухню. В центре накрытого скатертью стола красовался яблочный пирог, миссис Ленти как-то узнала, что это любимый пирог Джозефа, и с тех пор неукоснительно пекла к его приходу. Пирог был только что с жару, светло-коричневая корочка так и просилась на язык. Хлеб, булочки печенье, джем стояли на столе, указывая направление четырех частей света, а фаянсовые чашки, розетки и тарелочки служили мостиками между этими главными точками компаса.

Ел мистер Ленти с большим аппетитом и все время молчал.

— Так вот я о чем начал, — сказал мистер Ленти, когда они вернулись в мастерскую, и развернул перед собой листок бумаги, точно хотел читать проповедь. — Вернее, вот что я думал начать, но подводное течение воспоминаний отнесло меня сильно в сторону. Вот так же я нахожусь под вечной угрозой со стороны вечных ветров — пассатов (клиентов, Джозеф, мотай себе на ус), и чтобы нам с тобой больше не сбиться с курса, прошу тебя, Джозеф, смотри на этот клочок бумаги, как на карту, как на путеводный план, отчего он не станет менее интересным.

И он протянул Джозефу исписанный листок. На нем стояло несколько столбцов цифр от единицы до двадцати, а против каждой слово, обозначающее эту цифру, как решил Джозеф, на нескольких разных диалектах.

— Овечий счет, — сказал мистер Ленти. — Мне его принес мой друг мистер Киркби, учитель. Я ему рассказал, как у нас в Камберленде пастухи считают овец, а это мне от тебя известно. Тогда он мне принес вот это. Я был потрясен содержащейся в этом листке информацией, — продолжал он, отдирая подметку от башмака. — А ты знаешь, что я вовсе не поклонник информации. Люди говорят, факт есть факт, и это верно, но мой жизненный опыт говорит, что факты зачастую наступают на глотку. Факты — упрямая вещь, нет в них гибкости. Но на этот раз они только все запутали, Джозеф, да, правильно, большие гвозди в банке из-под какао. А все дело в звучании. Повтори-ка мне этот счет.

Джозеф уже давно перестал чувствовать смущение, когда мистер Ленти обращался к нему с подобным категорическим требованием. На задворках смущения всегда прячется страх, но бояться мистера Ленти было просто немыслимо. И Джозеф продекламировал на своем западно-камберлендском наречии чуть нараспев название цифр от единицы до двадцати.

— Йан, тьян, тетера, метера, пимп, сетера, летера, ховера, довера, дик. Йан-а-дик, тьяп-а-дик, тетера-дик, метера-дик, бамфит.

— Бамфит! — воскликнул мистер Ленти в экстазе. — О, бамфит! Мой бамфит! Ну почему мы сейчас не говорим «бамфит»? Пятнадцать не идет ни в какое сравнение. Бамфит! О! Продолжай, Джозеф.

— Йан-а-бамфит, тьян-а-бамфит, тетера-бамфит, метера-бамфит, гигот.

— Гигот! — завопил мистер Ленти. — Двадцать. «Дней лет наших тетера гигот и дик». Ах, разве это не лучше, чем «дней лет наших семьдесят». Тетера гигот и дик. В этом действительно слышится: весь твой жизненный путь. Я мог бы слушать весь вечер, как ты говоришь. А теперь дай мне бумагу и слушай мой счет.

Он взял листок бумаги, отставил его на расстояние вытянутой руки; склонил голову к плечу, чтобы его близорукие карие глаза были поближе к цели, прокашлялся, таинственно улыбнулся, взглянув на Джозефа, и начал:

— Это написал для меня мистер Киркби. Запомни это. Мистер Киркби. Давай возьмем вот этот столбец. Слушай: Йин, тин, тотер, фитер, ними, йин-пимп, тотер-пимп, фитер-пимп, глигит. Да, Джозеф, я предпочитаю «дик», но слушай дальше: йин-глигит, тин-глигит, тотер-глигит, фитер-глигит, бамфра (фра вместе фит, замечаешь, но корень один — бам), йип-бамфра, тип-бамфра, тотер-бамфра, фитер-бамфра, фитен-ли. Значит, двадцать. Так само и соскальзывает с языка. Ну вот. Ты, конечно, можешь спросить: ну и что тут такого?

Мистер Ленти от волнения весь дрожал: стараясь успокоиться, он потирал себе лоб, но совладать с наплывом чувств был явно не в силах.

— Джозеф, — сказал он торжественно, — столбцы, которые ты видишь на этом листке бумаги, — это овечий счет из разных мест Англии, один даже из Уэльса. Ты должен признать, что все они очень напоминают наш счет, камберлендский. Но счет, который я тебе сейчас прочитал, и еще один на этом листе, слушай теперь внимательно, Джозеф, подержи гвозди на секунду, да, тот, что я тебе сейчас прочитал, — это счет, которым пользуются индейцы Северной Америки. — Мистер Ленти замолчал, чтобы важность этого факта лучше дошла до Джозефа. — Индейцы племени вавенок, — наконец продолжал он. — Этот счет был записан у них в 1717 году. В земле, отстоящей от нас на три тысячи миль, отделенной от нас огромным могучим океаном. — он махнул на запад, — живут индейцы. И они считают своих овец так же, как мы здесь, в Камберленде. Свое у них только «дик» и «гигот». В этом заключен какой-то особый смысл, относящийся к человечеству. Но какой? Я и задал этот вопрос мистеру Киркби, а он опять отправил меня к эдемским садам. Это поразительно, ведь правда, Джозеф? — продолжал Ленти, захлебываясь от восторга. — Что касается информации, так это самая замечательная информация, которую я когда-либо получал в жизни. Я должен поблагодарить тебя, Джозеф. И я благодарю. Я попросил Мэйр, чтобы она переписала этот счет для тебя. И ты сохрани его на всю жизнь.

У Джозефа не хватило духу высказать предположение, что скорее всего краснокожие выучились этому счету у своих соседей-поселенцев, приехавших из Уэльса или Англии. И хотя мысль сразу же пришла ему в голову, он немедленно отмел ее, как пустопорожнее самохвальство. Потому что он и сам хотел, чтобы это было правдой, хотел, чтобы существовала вполне осязаемая, хотя и таинственная связь между разными народами, и на фоне этого хотения его догадка прозвучала бы как досадная, никому не нужная тривиальность. Два человека сидели в молчании, чувствуя, как Земля кружит их в мировом пространстве, очень довольные тем, что в разных местах Земли живут люди, которые одинаковым способом считают своих овец.

Когда Джозеф ушел, мистер Ленти, воспользовавшись отсутствием посетителей, пошел на кухню, чтобы обговорить с женой один назревший и со всех сторон обдуманный вопрос.

— Да, — сказал он веско, стоя в дверях кухни на полдороге между двумя своими «я» — семейным и производственным. — Да, я совершенно твердо решил предложить ему после пасхи работать у нас. Он не пылает любовью к поместью, а мне от него и сейчас большая помощь. Он может стать первоклассным сапожником. Да, я приглашу его.

— Он может и жить у нас, — откликнулась миссис Ленти. — Что его ни попросишь, всегда сделает. Пустим его в свободную спальню.

— Как ты думаешь, он согласится? — спросил мистер Ленти в тысячный раз.

— Я в этом уверена, дорогой, — ответила жена. — Мы будем жить все вместе очень дружно и хорошо.

— Отлично, — постановил глава семейства. — Вопрос решен. Я поговорю с ним в его следующий приход, — мистер Ленти удовлетворенно улыбнулся. — Как мы будем славно беседовать!

Джозеф проработал у мистера Ленти два месяца, когда Мэйр вышла замуж. Свадьбу сыграли чуть не на другой день после помолвки, не далее как через три месяца эта поспешность получила зримое объяснение.

При таких обстоятельствах мистер Ленти был вынужден предоставить новоиспеченному зятю и работу и кров. Тот принял и то и другое, и Джозеф опять оказался на улице, расставшись, возможно навсегда, с человеком, чья доброта и сердечность так счастливо, хоть и на короткий срок, выручили его.

Мэй к тому времени тоже вышла замуж, и Джозеф был рад, что смог на скопленные деньги купить ей вполне приличный подарок.

Лучше совсем не иметь, чем потерять то, что имеешь. Джозеф чувствовал недовольство отца, который видеть не мог бездельников, и Джозеф мотался по всему графству в поисках работы.

Ничего, ничего не попадалось ему. И он решил еще раз покинуть родные места. На этот раз его гнал страх.

4

Джозефу уже двадцать, он худ, насторожен, ему знакома настоящая безысходность, но все же он сохранил способность радоваться: вдруг блеснет синими глазами, рассыплется смехом. В одиночестве живет он в промышленном Мидленде.

После того как Джозеф расстался с Ленти, ему только один раз удалось получить постоянную работу: на строительстве дороги между Уолсолом и Бирмингемом. Бригада состояла почти сплошь из ирландцев, проработали два месяца, и строительство было закрыто. «Нет денег» — вот и все объяснение уволенным.

Романтические фантазии больше не посещали Джозефа, но след в его душе оставили. У него появилась своя амбиция: «Будь сам себе хозяин». Он где-то мимоходом подслушал эту фразу, и она врезалась ему в память. Ему хотелось досуга, свободного времени для мечтаний, дум, произвольных занятый, но все это было там, по ту сторону стены, которую он для себя воздвиг, прежде всего «сам себе хозяин».

А все Стоддарт. Десятник. Длинный, выше шести футов ростом, с широкой костью, тяжелыми мускулами, всегда мрачный из-за двух снедавших его и конфликтовавших между собой страстей: жажды власти и жажды насилия; он принял Джозефа на работу и на другой день возненавидел его, чтобы было над кем глумиться.

Он не бил его, не грозился уволить, он держал Джозефа, чтобы мучить. Звал его Недомерком.

Большой угольный склад, где работал Джозеф, принадлежал фирме братьев Бригс, имевшей больше двадцати грузовиков, которые развозили уголь почти всему городу. В первую неделю Джозефа отправили стоять в «преисподнюю», яму, закрытую решеткой, куда сгружали уголь и откуда лопатами бросали его в подъезжавшие грузовики. Угольная пыль сеялась сквозь решетку в яму, где ее отгребали в сторону и ссыпали в мешки. До появления Джозефа порядок на складе был такой: раз в две недели, обычно по пятницам, полдюжины грузчиков спускались в яму и выгребали пыль наверх. По пятницам грузовики делали короткие ездки, и шоферы, освободившись пораньше, сами насыпали в мешки угольную пыль и развозили заказчикам. Если на складе появлялся новый грузчик, его на первых порах посылали работать в «преисподнюю», где он один шуровал лопатой неделю (и никто не возражал против этого варварского заведения). Отмучившись неделю, новичок начинал работать на складе на равных со всеми. Так было до Джозефа.

Когда же Джозеф отработал первую неделю, Стоддарт ввел новую систему: за угольную яму должен был теперь отвечать один человек. Каждый день лезть туда, отгребать в сторону пыль и насыпать мешки. Кроме того, он должен был выбирать мелкие куски, которые падали вместе с пылью сквозь решетку, их потом подешевле продавали беднякам прямо у ворот. И этим человеком был назначен Джозеф.

— Да, Недомерок, пойдешь в «преисподнюю». Возражения есть?

Джозеф проглотил оскорбление — в конце концов это прозвище можно принять за шутку. Есть клички похуже. Джозеф не улыбнулся, пропустил мимо ушей. Но уже к вечеру пожалел об этом. Стоддарт, как свинчаткой на кончике бича, хлестал этим прозвищем ненавистного новичка, испытывая наслаждение от вида и запаха крови.

Кличка прилипла к Джозефу. Другие называли его так беззлобно, и Джозефа это не ранило бы, если бы всякий раз вместе с прозвищем, как эхо, не слышался голос Стоддарта.

Десятник стал наваждением.

В эту первую неделю руки Джозефа, не привыкшие к такой тяжелой работе, покрылись кровавыми мозолями. Стоило надавить, сукровица, как ртуть, переливалась под черной мембраной кожи. Руки были пропитаны черной пылью. Отмывать их из-за мозолей было чистое мучение.

Жил Джозеф в меблированных комнатах, платя за двухразовую еду и за койку тринадцать шиллингов в неделю из получаемых двадцати одного. В доме не было ванны, а горячую воду давали редко и нерегулярно. В ту первую неделю вечернее мытье отнимало у него два часа после десятичасового рабочего дня и часа дороги в оба конца. Умывальня находилась в подвальном этаже. Оставшись наедине с двумя жестяными тазами — один полный холодной воды, подернутой черной пленкой, другой с чуть теплым черным влажным песком, — стоя на мокром каменном полу, Джозеф плакал, раздирая в кровь покрытые волдырями руки.

И всегда один. И каждая вторая мысль о Стоддарте, которого он страстно желал убить, уничтожить, задушить, четвертовать и которому не смел дать отпора.

Он не боялся побоев, в этом он был абсолютно уверен. А избиение было бы жестоким, потому что Стоддарт шутить не любил, и если бы принялся бить, так бил бы без пощады, воспользовавшись перевесом сил. Я не боюсь этого, говорил себе Джозеф, говорил слишком часто, слишком горячо. Как только видел перед собой это лицо, эти челюсти, руки, походку, а видел он их каждую секунду. Засыпал с этим образом и просыпался.

Справиться с этим наваждением, мороком, помогал только девиз: «Будь сам себе хозяин».

Стоддарт буквально терроризировал его. Стоя в своей дыре, с лицом, защищенным от пыли завязанной на затылке тряпкой, — жалкое зрелище! — он поднимал голову вверх и сквозь решетку видел Стоддарта. Тот стоял на решетке, широко расставив ноги, согнувшись почти вдвое, иногда присев на корточки, чтобы жертва лучше видела своего мучителя, и без конца приговаривал: «Недомерок, а Недомерок! Пошевеливайся, грузовик подъезжает!», «Это все, на что ты способен?», «Воробей наблюет больше, чем ты набрал угля на лопату! Недомерки тоже должны вкалывать! Ты не согласен?»

Лопата была широкая и тяжелая, он мог бы в считанные секунды выбежать с ней из ямы — Стоддарт этого от него не ждет. Если размахнуться хорошенько, Стоддарт полетит вниз и больше уже не встанет. Ну хотя бы только попробовать!

Волю Джозефа убивала его природная нерешительность. К тому же никогда прежде жизнь не требовала от него принятия подобных решений.

С другой стороны, он чувствовал, что Стоддарт будет в восторге, потеряй Джозеф над собой власть и начни борьбу. Поняв это, он перестал быть просто пассивным; он стал упрямым в своей пассивности, и чем сильнее Стоддарт мучил его, тем больше непротивление становилось осознанным упорством. Стоддарт был бы счастлив, сорвись Джозеф, но и без того он мучил Джозефа с наслаждением.

Работа в «преисподней» и сама по себе была настоящей пыткой. У Джозефа не только уставали мышцы: после нескольких недель в яме ему стало казаться, что все его внутренности выстлала угольная пыль. Когда он откашливался, мокрота была черная, он дышал — и ему чудилось, что в груди у него не легкие, а тяжелое, сырое тесто. Он заметно исхудал, у него недоставало сил мыться, по воскресеньям он весь день не вставал с постели, даже ничего не ел, если кто-нибудь не приносил ему еды с общего стола.

В соседней комнате жили двое шахтеров, которые были активистами профсоюза. Поздно вечером после работы, не съев и пол-ужина, чуть не ползком поднявшись к себе в комнату, он ложился в постель и слушал, как они спорили между собой. Он вслушивался в их голоса, стараясь забыть о ноющей боли во всем теле, о раскоряченном над решеткой Стоддарте, забыть его злобный оклик: «Недомерок!», вытравить из памяти его ухмыляющееся лицо. Они говорили о «действиях», о «товариществе», о «забастовочных фондах», о «протесте», о «рабочем дне», «благах», о «правах». В их речах была сила, продуманность, справедливость. Он завидовал тем, кто состоял в профсоюзах. Грузчики с его склада не состояли; слуги в особняках, батраки, те, кто строил дорогу, не могли и мечтать о профсоюзе. Если бы найти работу, открывающую путь в профсоюз, никаких бы проблем не было. Мог бы пожаловаться, что десять недель подряд стоишь в «преисподней», — вот какая сила у тех, кто в профсоюзе. Их слушают.

«Эй, Недомерок! Будешь работать здесь или нигде!» Его товарищи по работе начали проявлять недовольство, один или два по-настоящему встревожились, видя молодого парня, едва не падающего с ног, с налитыми кровью глазами и с руками, обмотанными промасленным тряпьем. Но что они могли сделать?

Он знал, что удерживает его на этой работе. Его отец Джон удивленно спросит: «Что? Тяжелая работа? Какого дьявола! Терпи!» И он просто не мог терять еще одну работу. «Как это можно взять и уйти!» И он слышал то возражения отца, то окрики Стоддарта. Не спор, а так, каждый твердит свое, пока грузовики один за другим подъезжают задом к решетке и угольная пыль оседает вниз. «Это, по-твоему, полный мешок, Недомерок?» — «Господи помилуй, парень, на то и работа!»

Джозеф не мог призвать в свидетели ни бога, ни Иисуса Христа, но он клялся всем, что у него было святого: «Я буду работать. Потому что должен. Это время пройдет, все страшное забудется. И я буду хозяином своей судьбы».

В «преисподней» он заработал сильнейший кашель. Три дня пролежал в постели, трясясь как в лихорадке. Когда смог встать, отправился в свою «преисподнюю».

Но на его место Стоддарт уже взял другого.

5

И вот он снова дома, занят одним — бездумным, бесцельным хождением. Стоддарт искалечил его; чтобы выздороветь, нужны были время и покой.

Терстон был как раз таким местом, где можно было исцелить душу и тело. Первые дни сплавились в один тяжелый слиток оцепенения и скуки, но потом пошло интереснее. Он все свое время проводил в Терстоне. С тех пор как кончилось детство, он нигде подолгу в Камберленде не жил и теперь мало-помалу открывал для себя город, узнавал имена, отношения, связи, он уже и сам мог рассказать другому семейные предания старожилов и последние городские сплетни. Университет на уличных перекрестках будет потом вспоминаться ему как счастливое время. Город был переполнен жизнью, и эта жизнь была так понятна. Можно было прямо из дома пешком дойти до любого важного места: церкви, школы, таверны, пивной, аукциона, магазинов, почты. Населяло город около четырех тысяч человек: не так много, но и не так уж мало.

Благодаря своему положению — соседству с морем — Терстон пострадал от кризиса меньше других шахтерских городков западного Камберленда. В конце девятнадцатого века Терстон был маленьким уютным городком, но очень скоро, являясь естественным средоточием всех путей средне-западного Камберленда, он превратился в бойкий ярмарочный город. Его до сих пор кормили окрестные фермы, но с развитием автомобильных дорог и увеличением числа грузовиков фермеры стали возить продукцию в более крупные центры: Карлайл, Дамфрис и Хойк. Хотя беда уже давала о себе знать, город, однако, был еще в теле, не то что Мэрипорт на западном побережье, который уже теперь кости да кожа. В этом портовом городе безработных 85 % населения, тогда как в Терстоне всего от 15 % до 30 %, из которых значительная часть просто не способна трудиться.

Городок расположен очень удачно: западная окраина полого спускается в долину, с остальных трех сторон его окружают холмы, и, чтобы попасть в центр, нужно спуститься по Хоуринг-бэнк, Сэндинг-стоуп или по Стейшн-хилл. Две главные улицы образуют букву Т, в месте их встречи разбит фонтан. Верхняя перекладина — улицы Вест-стрит и Кинг-стрит, вертикальная палочка — Хайстрит. У города есть прозвище: «Гнездо певчего дрозда». Различные предания объясняют, откуда оно взялось. Джозефу больше всего нравится рассказ Гэлли Уолласа. Его отец с друзьями возвращались домой с первой мировой войны; поезд, идущий из Карлайла в Терстон, запоздал, и они решили пойти пешком; отмахав одиннадцать миль, остановились на холме, откуда им открылся вид на весь город: церкви, Хаймурская башня, торговые ряды и стадион прямо в центре города, фермы в нескольких шагах от Кинг-стрит; дворы, улицы, проулки, бегущие где попало. Глядя на все это, отец Гэлли скинул на землю ранец и воскликнул: «Самое уютное местечко во всей Англии. Настоящее гнездо певчих дроздов!»

Житель Терстона особенно гордится знакомством со старожилами. Но Джозеф не мог похвастаться, что водит дружбу с людьми среднего класса: адвокатами, банковскими служащими, учителями и врачами, с теми, кто владел и управлял маленькой швейной фабрикой, где работали по преимуществу женщины; с хозяевами бумажной фабрики, куда брали только мужчин. Вся эта публика, в твидовых костюмах и белых воротничках по будням, носящая черные цилиндры и меняющая в течение дня костюм, была далека от него.

Зато он обменивался приветственным кивком с владельцами магазинов. С Джорджем Джонстоном, хозяином большого обувного магазина, который держал свору гончих; с Топлином, мясником, и Пейном, владельцем скобяной лавки. Раскланивался и с мистером Харрисом, одним из трех часовщиков города; белый как лунь, с нафабренными усами, учтивыми манерами и глубокомысленным видом, тот считал делом чести продавать только такие часы, которые мог сам починить, и, кроме того, на общественных началах работал в городской библиотеке. Джозеф знал Джостера Хардина, плотника, и старого мистера Хаттона, гробовщика, был знаком и с Харви Мессенджером, владельцем писчебумажной лавки, которого ничто и никогда не могло вывести из себя. И Джинни Мак-Гаффи, хозяина кондитерской, где можно было полакомиться вкуснейшими ванильными булочками, так сильно пропитанными кремом, что только дотронься, враз потечет. Очень скоро Джозеф мог уже мысленно обойти весь город, не путая расположение улиц, домов, магазинов, зная, где кого можно встретить, с закрытыми глазами видел старух в черном, чинно приветствовавших друг друга полным именем: «Здравствуй, Мэри-Джейн». — «Я видела Сэлли-Энн…», и стариков, которые сидели на каменной ограде, тянувшейся вдоль Тикл-лейк, вырезали деревянные кораблики и кинжалы для соседских мальчишек; ночью, лежа в постели, он нарочно засыпал не сразу: ему хотелось еще раз увидать мужчин на углу Уотер-стрит, женщин, выходящих из крытого рынка, фермеров, забивающих скот для ярмарки, мальчишек, гоняющих день-деньской по всему городу.

Он надеялся найти работу на бумажной фабрике, но эту надежду разделяло с ним не менее четырех десятков таких же, как он. Ища постоянное место и зашибая несколько шиллингов случайной работой, Джозеф понемногу стал заводить друзей, на что у него с самого раннего детства никогда не было времени: он начал помогать отцу в поле с восьми-девяти лет. Но задушевных друзей не было, хотя он всегда мечтал о таком друге, которому мог бы рассказать все, у которого мог бы попросить что угодно. Его новые друзья были скорее просто приятелями. Джозеф неплохо играл в футбол, имел компанейский характер. Руки у него золотые, и он всегда всем готов помочь, поэтому в приятелях у него недостатка не было. Его отец горевал, что сын обивает пороги, ища работу, и всюду слышит «нет». Но его сын не был так уж недоволен жизнью, которую, но мнению старика Джона, не любящего роптать, и жизнью-то назвать нельзя.

В начале зимы он познакомился с Дидо и его дружками. В Терстоне было много таких парней, как Дидо: обыватели называли их бездельниками, разбойниками, цыганами, бродягами, а то и мошенниками; почтенные старики, которые боялись их и не любили, называли не иначе как отребьем и подонками общества. Мальчишки обожали этих парней и звали их «братишками» или «крепкими парнями».

Каждый год вот уже много лет неподалеку от кладбища, у Блэк-Типпоу, разбивали свои шатры цыгане, и окрестности недели две, а то и целый месяц кишели этим кочевым народом; женщины гадали, торговали всякой мелочью и требовали от прохожих, чтобы позолотили ручку; мужчины торговали лошадями, их обвиняли во всех кражах, пожарах и других подобных происшествиях, которые в то время случались. Цыгане переходили с места на место, за ними следом бежали их дети и собаки — точь-в-точь дикое племя краснокожих. Цыганские словечки во множестве проникли в местную разговорную речь. Еда называлась «скрэн», дождь «парпэй», вместо собака говорили «дикель», вместо девчонки «морт». Вездесущим словом «кауэр» можно было назвать все. Местный говор среди других диалектов слыл непонятной тарабарщиной. Некоторые цыгане селились у нас насовсем. Находили пустовавший дом и жили в нем вольницей, на день разбредаясь по окрестным угодьям в поисках оставшегося в поле пропитания. Кого только среди них не было: «крепкие парни» — их часто задерживали за воровство, драку или хулиганство, иных отправляли в Даремскую тюрьму; всевозможные мошенники, ловкачи, трюкачи, вроде Дидо и двух его товарищей — Лефти и Глама, но эти были умнее прочих: там, где другие тонули, они уверенно плавали.

Однажды Джозеф возвращался из Вейвертопа после футбольного матча, его догнал в своей двуколке Дидо и предложил подвезти. Но вместе того чтобы ехать прямо в Терстон, свернул в сторону Уомпула, где, он слыхал, сейчас шла семга. Это было настоящее браконьерство. Джозеф стоял на стреме, пока Дидо, войдя по колено в воду в брюках и сапогах, руками ловил семгу при лунном свете. Джозеф в те дни переживал безрассудную радость освобождения, это усилило его симпатию к «братишкам», которую он питал к ним с тех пор, как услышал первую историю про их подвиги. Он помнил все их клички: Плут — Дидо (и для них самих и для всего мира никаких других имен, кроме этих, у них не было), Злюка — брат Лефти, Клещ — отец Глама, Жмот, Живчик, Муха, Мощи, Чайник — все они когда-то были далеки для Джозефа, как звезды. В некоторых семьях было три поколения бездельников, из них выходили то шуты гороховые, то отъявленные злодеи. Но сейчас для Джозефа они были манной небесной. Все они были по ту сторону жизненной битвы. А Джозеф не хотел больше участвовать в ней, по крайней мере, на время, чтобы передохнуть.

6

Первый раз он ее увидел, когда возвращался домой из Микелсвейта. Они с Дидо чистили там старый коровник, принадлежавший некоему мистеру Пурдому, и двуколка была доверху завалена поломанными кормушками.

Было что-нибудь половина седьмого вечера; февраль, темень, снег, кусты вдоль дороги и самая дорога — черные стежки на белом пушистом ковре. Когда свернули на шоссе, идущее из Карлайла в Терстон, взошла луна, снег так и заискрился в ее холодных лучах. Стало хорошо видно кругом. Малорослая лошадка шла бодрой рысью, кормушки угрожающе подпрыгивали. Джозеф и Дидо, поочередно затягиваясь сигаретой, катили по заснеженным увалам.

Он услыхал позади веселые голоса, дребезжание велосипедов, звонки. Это были девушки, работавшие на галетной фабрике в Карлайле: каждое утро отправлялись они на велосипедах в одиннадцатимильный путь и сейчас возвращались в Терстон. Проезжая мимо двуколки, Бетти оглянулась и улыбнулась ему. Белое лицо закоченело — в тепле оно оттает, оживет, — платок сбился, и черные волосы отдувало ветром; обгоняя двуколку, она нажимала и нажимала на звонок, за ней промелькнули остальные. Он слышал, как они катились без педалей под уклон, и резиновые шины с хрустом приминали подмерзшую грязь. Вот поднимаются вверх на соседний склон, и Бетти уже кружит на гребне, ожидая подружек. Вот и остальные выехали на гребень, замерли на секунду, хором загалдели, затренькали звонками и канули по ту сторону холма: минута-другая, и вот уже опять все тихо.

Мать Бетти умерла, когда девочке было всего несколько недель, отец от горя чуть не потерял рассудок, бросил все и уехал на юг, где погиб во время пожара, так больше ни разу не повидав дочери. Один из его братьев отдал девочку на воспитание миссис Николсон, оставив ей какие-то деньги. И миссис Николсон вырастила девочку. У нее было два своих сына, а ей так хотелось дочку, что она удочерила Бетти и не позволяла никому упоминать ее настоящих родителей, пока Бетти не вырастет.

Бетти была живой, смышленой и доброй девочкой. Миссис Николсон подрабатывала стиркой; когда Бетти подросла, то стала разносить по домам заказчиков корзины с чистым бельем, помогая женщине, которую, сколько помнила, называла матерью; она скоро освоилась в Терстоне, знала каждую улицу, переулок, аллею, все лестницы, дома, арки, дворы, все аукционы и магазины. Она была приветливая, с открытым милым личиком. Девочку все в городе знали и любили. Детские годы в Терстоне вспоминались ею до старости как один счастливый безоблачный день.

Мистер Николсон, которого она всегда звала дядей, работал на фабрике. Однажды произошла авария: получившим увечья не заплатили, года два или три мистер Николсон лечился, потом искал работу, и все это время семья очень нуждалась. Его жена решила взять на воспитание несколько незаконнорожденных детей — распространенный источник дохода в то время. Одинокие матери, которые по разным причинам не могли сами воспитывать своих детей, отдавали их за плату в чужие семьи. Миссис Николсон взяла троих.

Дети появились в доме, когда Бетти было одиннадцать лет, ей было страшно подумать, что эти дети — внебрачные, ибо хотя в городе было десять различных церквей, от католической до квакерской, но уважающих себя тружеников (таковых в городе было большинство, к ним принадлежала и семья Бетти) объединял воинствующий дух пуританизма. И Бетти ухаживала за приемышами с таким же рвением, с каким ухаживала бы за прокаженными.

Узнав от кого-то, что миссис Николсон ей не родная, Бетти почти год держала свое открытие в тайне, считая себя такой же незаконнорожденной. Однажды вечером, не в силах дольше страдать в одиночку, она разрыдалась и поведала свое горе матери. Та не стала утаивать правды и сказала Бетти, что мать и отец ее давно умерли, и это только усилило горе девочки.

А через неделю после этого разговора Бетти, которая была отличной пловчихой, чуть не утонула у плотины. Это было очень странно, потому что место ей было знакомое, она часто туда ходила купаться.

Бетти росла и с годами становилась застенчивее, впечатлительнее, тоньше; миссис Николсон перестала тревожиться: так развивались все девочки-подростки на пороге юности. Она с облегчением вздыхала: известие о смерти родителей нанесло, к счастью, несмертельную и скоропроходящую рану ее приемной дочери.

Первый раз они оказались вместе накануне пасхи после трапезы в конгрегационалистской молельне. Бетти стояла на ступеньках у входа, дожидаясь подружек; Джозеф бросился к ней, но она точно обожгла его глазами: как он смел подстеречь ее одну. Но и он был не меньше удивлен встрече, отпрянул и прижался к перилам, стараясь унять дрожь, пробиравшую его в этот холодный вечер.

Он давно уже подкарауливал ее всюду, где она могла появиться, кружил по городу темными вечерами: у ее дома, у кино, у дома ее подружки, у входа в клуб скаутов, на этой ступени ухаживания она была добычей, он преследователем — она убегала от него, сворачивая в темные незнакомые переулки, а он, наткнувшись на ступеньки, летел с велосипеда или упирался в тупик. Иногда он бросал велосипед и мчался за ней на своих двоих, но она всегда ускользала, терялась в переплетениях темных кривых переулков.

Тогда он вместе с другими парнями стал гоняться за Бетти с подружками, но тут она смешалась с другими, перестала быть только его добычей, давая ему понять, что это ей больше нравится. Раньше, он знал, она чувствовала его тягу к ней, видела все его ухищрения, теперь она как будто и не подозревала о них. Всякий раз, когда он хотел выделить ее, получал отпор.

И вот теперь они стоят на ступеньках церкви и смотрят вдоль Уотер-стрит, дожидаясь: она — подружек, он — приятелей. Прошло целых пять минут, пока они поняли, что их встреча наедине — подстроена.

Они поняли это одновременно, и, отвечая на не высказанную обоими мысль, Джозеф сказал:

— Пойду позову их, пусть поторапливаются.

Но Бетти покачала головой: куда более стыдно просить друзей, чтобы они больше ничего подобного не устраивали, чем быть жертвой такого заговора. Из раздевалки внизу слышался смех.

— Давай лучше немного пройдемся, — сказала Бетти, нахмурившись, — но только до угла.

Ведя велосипед по канавке, он шел по внешнему краю тротуара, она держалась ближе к домам, улица не освещалась, путеводным огоньком для них был фонарь, горевший на перекрестке, там, где Уотер-стрит выходила на Хай-стрит.

Они дошли до Хай-стрит, не перемолвившись ни единым словом.

— Ну вот, — проговорил Джозеф, как человек, который ни за какие блага не отступится от своей веры, — ты сказала: до угла. Вот мы и дошли.

— Дошли, — в ее голосе звучало сожаление.

— Спокойной ночи, Бетти, — сказал Джозеф и неторопливо, но решительно вывел велосипед на середину дороги.

Он назвал ее по имени: выбора у Бетти не было, если она хочет что-то сказать ему, и она должна так же его назвать. Бетти смотрела, как он наклонился над задним колесом, включая красный огонек.

— Ты никогда не думал поехать куда-нибудь в другое место поискать работу, Джозеф? — робея, проговорила она. Джозеф повернулся, поднял голову и улыбнулся. — Или пойти в армию? — продолжала она более уверенно. — В армии всегда нужны люди, почему бы тебе не записаться? Другие же могут, — сказала она.

— Одни могут, другие нет.

Бетти не хотела спорить. Большинство людей в Терстоне работали, и ей было неприятно, рассказывая кому-нибудь о Джозефе, говорить, что он безработный. Живи они в Мэрппорте, где безработица была почти поголовной, то Бетти, наоборот, было бы неловко, если бы он работал. Так же как в одежде, манерах, поведении, в мечтах, вкусах, стремлениях, она и в этом не могла и не хотела отличаться от других, хотела быть такой, как все.

— Ну послушай, — говорил он ей, — что мне еще делать? Допустим, я уеду на юг, но ты ведь со мной не поедешь.

— Наверное, не поеду. Ведь мы даже не помолвлены.

— А если я запишусь в армию, то вообще больше тебя никогда не увижу.

— У солдат бывают отпуска…

— Но, Бетти!..

— Ты должен найти занятие получше, чем разъезжать по графству с Дидо и его дружками. Ты лучше, чем они.

— Почему?

— Потому что они грязные.

— Господь с тобой!

— Да, грязные. И не потому, что они такие бедные. Мыло стоит совсем дешево.

— Разве это так важно?

— А по-твоему, неважно? Они воры, Джозеф Таллентайр, и ты знаешь, что это так. Ты говоришь, что, когда они с тобой, они не воруют, но это не оправдание.

Бетти была противницей даже самого незначительного беззакония. Джозеф думал еще раза два встретиться с Дидо и его подручными, чтобы соблюсти декорум, но решительный протест Бетти перекликался с его собственным понятием о жизни, и он понял, что его бродячей жизни приходит конец.

— Что же, остается одно — земля.

— Только не это!

— А чем тебе это плохо?

— Ничем не плохо.

— А что же?

— Если ты станешь фермером, ты уже больше ничем другим заниматься никогда не будешь, — чуть не с отчаянием произнесла Бетти.

— Ну?

— А я не хочу жить в деревенском доме, где кругом ни души.

— Вот оно что.

— Да, не хочу, — Бетти поколебалась, — прости меня, Джозеф, но от меня тебе толку мало.

— Это пустяки.

Одно из доказательств любви, подумал он, — желание служить другому. И хотя Бетти ставила условия, в сущности, она хотела немногого. Остаться в Терстоне, жить рядом с теми, кого она знала всю жизнь, кто заботился о ней, растил ее, — это, по крайней мере, он мог ей дать.

А он был готов дать гораздо больше. Вся прожитая жизнь представлялась ему теперь подготовкой к их встрече: все, что он должен был отринуть сейчас, не больше того, что уже позади…

Он решил попытать счастья на большой целлюлозно-бумажной фабрике. Управляющий жил в огромном роскошном особняке, окруженном парком, в самом центре города. Джозеф каждое утро приходил к особняку, вставал у ворот и ожидал мистера Лансинга. Когда тяжелые деревянные ворота затворялись за управляющим, Джозеф бросал на него молчаливый упрямый взгляд и, отстав шага на три, провожал до самой фабрики. Этот путь — ежедневная утренняя прогулка управляющего — равнялся приблизительно полумиле. Вечером мистер Лансинг возвращался домой в легковой машине: машина останавливалась, шофер шел открыть ворота, а Джозеф тут как тут — стоит у ворот и смотрит прямо в машину.

После двухнедельного провожания любопытство управляющего наконец проснулось, нервы, видно, не выдержали. Он вышел из машины и шагнул к назойливому незнакомцу.

— Кто вы?

— Джозеф Таллентайр.

— Почему вы меня преследуете?

— Я хочу работать на вашей фабрике.

— Этого многие хотят, молодой человек.

«Молодой человек» прозвучало насмешкой: самому Лансингу было года тридцать два — тридцать три.

— Но я могу очень хорошо работать, — выдавил из себя Джозеф, преодолев конфуз и робость.

Мистер Лансинг улыбнулся.

— Хорошо работать? — Он подумал. — Ну вот что приходите ко мне на фабрику в понедельник. Ровно к восьми часам. И больше не ходите за мной по пятам, черт побери.

Джозеф все это проглотил молча.

В понедельник он начал работать младшим шлицовщиком, войдя таким образом в число промышленных рабочих Англии.

Оборудование на фабрике было в те дни очень старое, и рабочему приходилось быть еще и слесарем, помимо специальности, за которую платили; условия труда были ужасные, воздух пропитан ядовитыми испарениями химикалиев; узкие длинные цехи, никогда не убираемые, грязные, захламленные коридоры, холодина зимой, невыносимый жар летом. Оглушительный шум, обрушиваясь на пришедшего, убивал нежные слуховые нервы и всю смену молотил по голове так, что удивление брало, как это у рабочих в конце смены не капает из ноздрей взболтанный мозг. Все знали только одно — удержаться любой ценой, любыми унижениями, потому что сотни людей готовы встать на освободившееся место, потому что ты — счастливчик, у тебя есть работа.

Джозеф поступил на восемь восьмичасовых смен в неделю: шесть дней по восемь часов и один день две смены, шестнадцать. Приход и уход отмечался специальным автоматом, прокалывающим на карточке с точностью до минуты время пребывания на этой каторге.

Всем рабочим в его цехе платили одинаково: четыре шиллинга в час и подросткам и взрослым; мастер получал пять шиллингов в час; никакой надбавки за умение, высокую производительность или выслугу лет не было и в помине. Рабочие говорили об этой несправедливости много, но действий никаких не предпринимали. Не было профсоюза, объединявшего рабочих разных специальностей этой фабрики, а те немногие члены профсоюза, которые были, очень хорошо знали, что обращаться к секретарю местного отделения бесполезно: что он мог сделать на фабрике с таким обилием профессий? На всей фабрике не было ни одного цехового старосты. А тех, кто подстрекал взбунтоваться, немедленно увольняли.

Первый год Джозефу нравилось работать, нравилось вникать в механизмы, просто быть на работе. У него обнаружилась изобретательская жилка. Он работал на большой режущей машине и придумал два усовершенствования. Во-первых, он добавил еще один валик, работающий синхронно с подающим механизмом, так что бумага стала двигаться равномерно, листы получались одной длины и резать стало гораздо быстрее и проще. Но для хозяев это новшество прошло незамеченным. Во-вторых, упростил всю систему намотки бумаги на мотовило, что значительно облегчило подачу кип с резального аппарата. За это получил премию пять фунтов.

Оп начал ухаживать за Бетти, не спеша, без уверенности в успехе, но, видя, что он часто необходим ей, прощал ее строптивость.

К концу года Бетти пошла работу на швейной фабрике в Терстоне, для начала ей положили девять шиллингов в неделю, но в пятилетнем отдалении маячили целых двадцать три. Бетти отдавала восемь шиллингов шесть пенсов миссис Николсон, а на карманные расходы подрабатывала в булочной два вечера в неделю.

Теперь они стали видеться чаще.

7

Встречались по воскресеньям у фонтана в восемь утра. Этот фонтан был подарком городу от одного терстонского жителя, который подарил городу еще плавательный бассейн, помог построить школу, отремонтировал здание англиканской церкви, заседал во многих советах и комитетах, многим благотворительствовал, жил в огромном фантастическом особняке, построенном на холме к югу от города, содержал при особняке олений парк, ежедневно открытый для публики, и вскоре после первой мировой войны умер банкротом.

Низ фонтана походил на гробницу, огороженную черной чугунной оградой с остриями, с западной и восточной сторон в ограде были проемы, в каждом виднелось сморщенное лицо бородатого старика, из черного бронзового рта которого капала вода, если нажать большую кнопку на его лбу. Над этим основанием высилось нечто среднее между тучным шпилем и худощавой пирамидой высотой около двадцати футов, и все это сооружение венчалось толстым коротким крестом. Фонтан был расположен в самом центре города, там, где сходились три главные улицы: лучшего места для встреч нельзя было и придумать, особенно если компания собиралась на велосипедах. Можно было объехать фонтан несколько раз, постоять на месте, держась за ограду, еще раз проверить, все ли в порядке, и даже сделать кой-какой мелкий ремонт, расположившись на треугольной площадке с той стороны фонтана, где тень; отсюда хорошо просматривались все три улицы: подъезжающие на велосипедах приятели видны издалека, им можно помахать и что-нибудь крикнуть — на пустынных в этот час улицах голос раздается как побудка.

Это был не велоклуб, просто компания парней и девчонок, которым по вкусу совершать вместе дальние прогулки на велосипедах. Джон Конноли, Джек Аткинсом, сестры Мидлтон, Мэри Грэм — Бетти всех их знала с пеленок. В это июньское утро их было десять; Бетти с Джозефом, как и две другие пары, ехали на тандеме. В сумке над задним брызговиком лежат бутерброды, большая бутылка с лимонадом, плащи и футбольный мяч, кататься едут на целый день. Объезжают фонтан, ожидая, пока куранты на церкви пробьют восемь, и, нажав на педали, устремляются сначала по главной улице, потом по Вэрнфорд-стрит до Карлайлского шоссе, которое приведет их к заливу Уитли, к восточному берегу, милях в семидесяти от Терстона.

Выехав из города, они часа через два уже на дороге, которая бежит параллельно Римской стене; дорога ровная, как прочерченная по линейке, до самого Уолсенда, но то и дело взбегает на холмы и ныряет в лощины, как аттракцион «американские горы». Их тандем был старой марки, подержанный, рассчитанный не столько на скорую, сколько на безопасную езду. Педали приходилось крутить изо всех сил, так что, если хотелось заехать подальше, надо было работать до седьмого пота. Но особенно раздражала тихоходность: ведь хотелось лететь, обгоняя ветер, только б шею не сломить.

Проработав на фабрике два года, Джозеф получил право пользоваться одним воскресеньем в четыре недели летом, в две — зимой; он брал их все, открыв для себя неизведанную радость: быть с Бетти вместе весь день. Да и дома по воскресеньям было все по-другому. Фрэнк утром долго спал: гараж по выходным не работал. Джозеф спозаранку выезжал на тандеме, захватывал по дороге Бетти, и ехали вместе в Терстон; только Джон, как и в будни, шел работать на ферму, где чистил конюшни и помогал с дойкой.

Джозеф ехал спереди, Бетти сзади. Это Джозефу больше нравилось — он как наберет скорость, так они и едут. Если же первой сидела Бетти, то они то вырывались вперед, то еле тянулись; иногда вдруг перед самым ничтожным подъемом она соскакивала с велосипеда, а иногда жала на педали изо всех сил, поднимаясь на бесконечный склон, и Джозеф знал, она, хоть убей, не остановится до самого гребня. Где уж тут забыться, помечтать, полюбоваться окрестностями или просто поболтать с приятелем, едущим рядом, когда каждую секунду можно стукнуться лбом о ее затылок, а то еще обнаружить, что Бетти едет без педалей. Сколько они были вместе, никогда он не испытывал такого раздражения ни во время ссор, ни во время размолвок, как в этих поездках на тандеме. Но обиднее всего было то, что Бетти, казалось, не знает усталости. О каком душевном равновесии может идти речь, когда рядом с тобой явное, неоспоримое превосходство. Дважды он пытался навязать такую скорость, чтобы Бетти выбилась наконец из сил, не тут-то было: отдуваясь, как паровоз, он поворачивался на седле и видел такую озорную, такую довольную улыбку, что ему хотелось взять этот чертов тандем и утопить его в ближайшей речке, где поглубже. Но он не мог этого сделать, не мог даже продать его. Это означало бы признаться в поражении.

Джозеф купил тандем, вдохновившись романтической мечтой. Он видел сопряженные парочки, колесящие по сельским дорогам, двое в одном; тандем был для него символ и укрепитель любви.

Маргаритка, Маргарита,

дай ответ, не будь сердита,

я свихнулся, я больной

от любви к тебе одной,

но где мне взять свадебный экипаж,

чтоб увезти тебя в райский шалаш?

Все кончится тем,

что мы без проблем

с тобой оседлаем тандем.

Но Джозеф горько ошибся.

И все-таки тандем сослужил свою службу. Благодаря ему он узнал Бетти. Ему было даже смешно, что именно так ему было суждено постичь характер любимой. В его грезах душа ее раскрывалась на высоком берегу реки, в уютном зальце деревенской гостиницы или во время весенних прогулок сказочным днем под белоснежными облаками. А в жизни они узнавали друг друга на этом треклятом тандеме.

Они долго катили по пустынной дороге, передохнуть остановились у Хаусстедса, около древнеримского кавалерийского бивака. На площадке несколько человек осматривали достопримечательности. Джозеф предложил подняться, но все запротестовали: займет слишком много времени. Он немного поспорил, по пришлось уступить. Двинулись дальше, Бетти нарочно замедлила ход, и они чуть поотстали.

— Что ты так раскипятился? — прошептала она ему в затылок.

— Ничего не раскипятился.

— А что же тогда?

— Но ведь ты должна это увидеть. Тебе интересно. Ведь правда, интересно?

— Не знаю, — сказала она и тут же честно призналась: — Конечно, интересно. Но ведь, кроме нас, больше никто не захотел глядеть.

— Когда-нибудь мы завернем сюда вдвоем.

— Завернем, — неожиданно согласилась она. — С удовольствием.

Джозеф повернулся к ней и вдруг признался в своем сокровенном желании, о котором никому никогда не говорил:

— Знаешь, а я ведь хотел когда-то быть сельским учителем.

Бетти улыбнулась, Джозеф нагнулся, чтобы поцеловать ее.

— Осторожнее!

Велосипед вильнул к обочине, и Джозеф едва успел вырулить, чтобы не свалиться в канаву.

Через шахтерские городки, лежащие на Тайне, они проезжали на полной скорости, молча; городки были мрачные, унылые, так непохожие на их чистый, уютный городок; они точно жаловались своим видом: беда. На всех улицах чернели мрачные молчаливые фигуры шахтеров, не знающих, куда себя деть между вчерашним шиллингом, истраченным на футбол, и сегодняшними тремя пенсами на кружку портера: кабачки — единственное для многих развлечение после недели под землей — были еще закрыты. Это было несправедливо, позорно. Бетти чувствовала это физически, как ощущаешь мороз или зной. Вид этого жалкого, без капли радости прозябания убивал Бетти, у нее ныло сердце, потели ладони, она нервно кусала губу. Ее жег стыд, что она едет довольная, веселая мимо этих несчастных, угрюмых людей. Почувствовав, что педали стало крутить труднее, Джозеф обернулся, но, увидев лицо Бетти, догадался, что она чувствует; нахлынула нежность, и сказал совсем не то, что хотел:

— Ужасно, правда?

— Да, — ответила Бетти. — Их надо перестрелять, раз они допускают такое.

Эти слова дали отдушину гневу и боли, мысль ее заработала в другом направлении: какое придумать наказание людям, стоящим у власти. Как жаль, что она еще не может голосовать, она голосовала бы за лейбористов. Это будет ее оружие, ее вклад в борьбу.

Последнюю милю — последний бросок перед морем — они неслись, низко пригнув головы, резиновые рукоятки руля нагрелись от стиснутых кулаков. Тяжесть, наливавшая ноги последние двадцать миль, забылась; вот уже поросший травой берег, еще немного — и начнутся пляжи на северной окраине курортного городка. На траве соскочили, перевернули велосипеды вверх колесами, чтобы песок не засорил цепь и спицы, и принялись уплетать взятые с собой бутерброды.

После еды пошли купаться, хотя холодное Северное море не очень-то манило; схватились за руки и побежали по влажному песку, покуда ледяные волны не заплескались выше колен. Стали брызгаться, парни ныряли, хватали девчонок за голые ноги и подбрасывали. Плавали недалеко, держась поближе друг к дружке, как стая Дельфинов. Народу на пляже прибывало, был полдень, всюду белели на песке худые тела горожан: мужчины в черных шерстяных купальных трусах, женщины в глухих купальных костюмах, временно облысевшие в белых резиновых шапочках; бабушки вдавились поглубже в песок, детишки плещутся на мелководье, везде пакеты с едой, узелки одежды; дрожащая, неуютная свобода, как будто это беженцы, а не отдыхающие, и двигались-то они рывками, натужливо, словно силились сделать как можно больше — а вдруг это последний свободный погожий день?

А наша компания из Терстона, отмахав семьдесят миль, проглотив бутерброды, вдоволь набултыхавшись в не очень-то гостеприимном Северном море, выскочила на берег и стала гонять в футбол; набегавшись, сыграли в ручной мяч, девчата против парней.

Переодевшись и обсохнув, все вдруг почувствовали какую-то неловкость; между парнями и девушками словно легла полоса отчуждения. Немного позже они около часа проведут каждый со своей девушкой, но сейчас вид у всех был такой сконфуженный и недоуменный, точно они бьются над задачей, не имеющей решения. Надо найти верный ход, чтобы сама собой создалась такая простая и желанная ситуация — остаться наедине. А как это сделать? Одно неуместное слово, фальшивый тон, и все будет непоправимо испорчено. Парни уткнулись в свои велосипеды, девушки по другую сторону этого механического барьера принялись собирать остатки еды в дорожные сумки, бутылка лимонада переходила из рук в руки. Становилось невыносимо: потихоньку отодвигались друг от дружки; глядели не мигая на море; несвязные возгласы, взгляды исподлобья разрывали ту прочную нить, которая крепко связывала их весь день; дело могла спасти теперь только чья-то храбрость. Кто первый решится просто и ясно произнести то, что у всех на уме. Кто отважится стать мишенью шуток и подтруниваний, во всеуслышание объявив, что ему захотелось прогуляться одному и не желает ли она (его девушка) к нему присоединиться. А пока слабый пол — по ту сторону барьера из велосипедов. Кто-то первым преодолеет барьер, и вступят в силу новые законы.

Джозеф помалкивал. Вся эта комедия претила ему, будь его власть, он бы этого не дозволил. Ситуация проще простого, и глупо тратить время на всякие антимонии. Но ему однажды преподнесли хороший урок: он первый поднялся с места, без обиняков предложил Бетти прогуляться вдвоем и в ответ получил коротенькое, но твердое «нет». Отчуждение вылилось в ссору, и все до одного почувствовали себя нестерпимо, поэтому теперь Джозеф всегда выжидал.

Оставшись наедине с Бетти, он боялся обнять ее, так он ее желал, так боялся испугать. Он не просто принимал строгость ее взглядов, в этом была ее особая привлекательность. Он даже поцелуем боялся оскорбить ее. Лежа рядом с ней в густой траве в ложбине между двух дюн, он чувствовал, как тело его необоримо тянет к ее телу, как опьянение кружит голову, мир вокруг исчезает, пухлое облако любви, осязаемой на вкус и цвет, окутывает его; все, что было в нем за семью печатями, вдруг вырывалось и находило пристанище в поцелуе — губы его прижимались к ее щеке.

Хотя они не были еще помолвлены, но дело шло к этому, и Джозеф решил познакомить ее со своей семьей. Это событие приурочили ко дню подарков, второму дню рождественских праздников.

Весь дом ожидал их прихода. Младшие резвились.

Фрэнк озадаченно прикидывал, как лучше встретить девушку Джозефа; Мэй, приехавшая по такому случаю в гости с мужем и младенцем, старалась изо всех сил, но довольно-таки безуспешно, позабыть ссору, которая только что произошла у нее с мачехой, как она всегда называла жену отца. Джон надел свой парадный костюм: ему очень хотелось в глазах будущей невестки выглядеть молодцом.

Джозеф хотел заехать за Бетти на своем тандеме, но она настояла идти пешком.

Бетти вступила на тропу, увидела дом, взгляды, устремленные на нее из всех окон, и отказалась идти дальше. Не то чтобы она не хотела идти. Джозеф стал ее уговаривать, но она сказала: «Не могу». — «Хорошо, — сказал полушутя Джозеф, — согласен, иди за мной следом. Буду очень рад, если, конечно, ты вообще собираешься идти к нам». С этими словами он двинулся один; до дома оставалось шагов десять, Джозеф обернулся: она стояла все там же, как приросла к месту.

Больно задетый — он видел и чувствовал взгляды в окнах, — Джозеф пошел обратно и прочитал ей лекцию об ответственности. «Они подумают, что моя избранница — полоумная, — сказал он. — Господи, Бетти, если ты сейчас так испугалась, как же мы вообще с тобой поженимся?» — «Я лучше совсем не выйду замуж, если это так ужасно». День был холодный. На Бетти было только летнее пальтишко, купленное в прошлом году. Ее лицо стало синеть от холода. «Тебя ждет моя мать», — сказал Джозеф. «Не сердись, Джозеф, — чуть не плакала Бетти, — но я просто не могу сойти с места». — «Тогда я буду тебя толкать». Джозеф зашел к ней за спину и толкнул. Она, спотыкаясь, сделала несколько шагов и опять остановилась. Он еще раз подтолкнул ее, она опять остановилась. «У нас дурацкий вид, пойми ты», — сказал он. «Я пойду сама, — сказала Бетти, — только не держи меня за руку. Ну, пожалуйста, Джозеф, не держи. Как будто мы давным-давно муж и жена. Мне это не нравится. Я совсем не так себе это представляю. (Его рука обвилась вокруг ее талии.) Пожалуйста, иди совсем нормально, и я тоже пойду без твоего толкания».

«Может, будем маршировать?» — сказал он. «Не говори глупости», — ответила она, едва шевеля губами. «Ты думаешь, детка, они успеют открыть стрельбу, до того как мы улизнем?» — сквозь зубы процедил Джозеф, подражая гангстеру из американского боевика. Бетти но выдержала и прыснула: «Не смеши меня, пожалуйста». — «Я буду свистеть, детка. Пустим их по ложному следу». Джозеф засвистал «Дикси» и зашагал в такт. «Если бы у меня была сумка, я бы тебя ударила». — «Купим сумку ко дню твоего рождения». — «Какой ты ужасный, Джозеф Таллентайр». — «Какая ты прелестная, Бетти Николсон». Они уже были в двух шагах от дома. Бетти шла как аршин проглотила. «Поцелуемся», — сказал Джозеф. «Джозеф, прошу тебя!» — «Скорее, пусть все видят, как вы к нам относитесь». — «Я покажу тебе, как я к тебе отношусь, когда мы будем одни, а не у всех на глазах». — «Я не могу ждать, — возразил он. — Давай свернем направо и спустимся к озеру». — «Я ничего выгляжу?» — «Потрясающе». — «Нет, правда?» — «Правда? — Джозеф немного помолчал, они вошли уже в ворота и были почти на пороге. — Правда, — ответил он медленно. — Только на носу немножко сажи. Мама! — Он распахнул дверь. — Вот и мы».

Бетти вошла в кухню первая, в ее решимости была такая беззащитная одинокость, что Джозеф едва удержался, чтобы не обнять ее и не прижать к себе.

Навстречу Бетти бросилась Мэй; в этом было и желание поласковее встретить невесту брата, и нарочитое подчеркивание того, что она более близкая родня Джозефу, чем мачеха. Мэй, еще располневшая, сердечно пожала руку Бетти и принялась откровенно разглядывать ее, затем три или четыре раза кивнула со значением, смысл которого был ясен для всех. Наглядевшись на Бетти, младшие убежали играть до чая. Миссис Таллентайр взяла у нее пальто, Фрэнк взял перчатки, Джозеф шарф, который Мэй перехватила у него и немым жестом велела найти для Бетти место. Но Джон уже приготовил место; муж Мэй начал искать спички, Джозеф дал ему свой коробок. И в кухне Таллентайров воцарилось молчание. Когда воды Чермного моря сомкнулись над конницей фараона, мир объяла точно такая тишина.

— На улице совсем тепло, — поспешила спасти положение Мэй, — для декабря, конечно.

— А девчушка совсем замерзла, — сказал Джон.

— Подкинь еще поленьев в огонь, — приказала Мэй Фрэнку.

Тот сейчас же повиновался. Мэй легонько подтолкнула мужа локтем, чтобы он и общество выручил, и себя показал.

— Вы не в родне с Николсонами из Уорвикского банка? — спросил он.

— Заткнись лучше, папочка, — на этот раз Мэй хорошенько ткнула мужа, давая взглядом понять, что она думает о его умственных способностях.

— А у нас в гараже был две недели назад пожар, — прокашлявшись, важно сказал Фрэнк.

— Я слыхала об этом. — Бетти взглянула на Фрэнка с благодарностью.

— Но не очень большой, — заряд Фрэнка иссяк.

— Чай поспеет через пять минут, — объявила миссис Таллентайр.

— Пойду погляжу, нельзя ли побыстрее, — сказала Мэй и удалилась в моечную.

— Какое у вас миленькое платье, — сказала миссис Таллентайр. — Вы его сами шили?

— Да, — прошептала Бетти.

— Какая жалость, что я так не умею шить. А где вы покупали материал?

— В магазине Страдхолмса. У них была распродажа. Ярд стоит шиллинг и пенс. Не очень дорого.

Щеки Бетти стали пунцоветь: не примут ли ее за транжиру.

— Добротная материя. Можно пощупать?

Бетти кивнула, встала с места и сама подошла к матери Джозефа. Миссис Таллентайр с непритворным восхищением пощупала ткань.

— Какая прелесть! Никогда такой не видела.

— Что прелесть?

Двери заполнила Мэй, уперев руки в бока.

— Материал на платье, — сказала миссис Таллентайр.

— Если так дергать, скоро порвется.

— Ничего, ничего, пусть, — сказала Бетти.

— Простота хуже воровства. Совсем без платья останетесь. Без платья!

Мэй опять удалилась в моечную, откуда послышалось выразительное ворчание. Она ругала себя за свою несдержанность, осыпала едкими упреками. Но сделать с собой ничего не могла: как можно вынести, что чужая женщина заступила место родной матери; сколько раз она приезжала сюда, полная самых добрых намерений, но переступала порог — и в нее как бес вселялся.

За чаепитием дело пошло лучше — у каждого появилось занятие. Но все равно, если бы не Джон, так бы и сидели все, точно язык проглотив. Он рассказывал всем, а смотрел только на Бетти — симпатия возникла между ними с первой минуты. Джон говорил о том, что знал, — слова сами так и лились у него, — как ухаживал за лошадьми, как ездил на осеннюю ярмарку.

После чая гостьей целиком завладела Мэй, да так искусно и мягко — а Джозеф знал, чего это ей стоило, — что он был растроган до глубины души. Мать увела детей на свежий воздух, взяв с собой и младенца Мэй; отец снял тугой воротничок, пошевелил кочергой огонь в очаге, поглядел немного на пляшущее пламя и вдруг заснул; сам Джозеф вместе с мужем Мэй пошел поглядеть, как подвигается у Фрэнка фургон, который он мастерил из всякого хлама.

Мэй мыла посуду и беседовала с Бетти.

— Вам трудно будет привыкнуть к такой ораве, — сказала Мэй самым деликатным тоном, на какой была способна, точно не говорила, а держала в руках тончайший фарфор.

— Ничего, у нас дома, у мамы Николсон, тоже народу много.

Бетти замолчала, а Мэй с яростью набросилась на посуду, злясь на себя за свою бестактность. Но Бетти чувствовала искреннюю доброту Мэй и поспешила развеять сгустившуюся неловкость, которую сама и вызвала молчанием.

— Когда к нам приходят гости, — сказала она, — приходится пить чай в две смены.

— В две смены! — Мэй сразу пришла в восторг. — И мы иногда едим, когда гости, в две смены.

Потом Мэй сказала:

— Это неважно, что нет денег. У нас с Майклом не было и нет, а мы все-таки поженились.

Мэй помолчала, потом тихим голосом добавила:

— Я ведь была постарше, чем вы сейчас.

— А как вы познакомились?

— Мы познакомились там, где раньше работал Джозеф. Майкл был помощником садовника. Он поступил туда уже после того, как Джозефа уволили. И какое счастье, что я решила еще немного у них остаться: я просто чуть с ума не сошла, когда они выгнали Джозефа. Он там так прекрасно работал. Он ведь на все руки мастер.

— А Майкл, значит, поступил туда садовником?

— Да. Мне сказали, что он из Камберленда. «Из твоего родного графства, Мэй». — Мэй жеманно просюсюкала, передразнив хозяйку, и обе рассмеялись, но тихонько, чтобы не разбудить Джона. — И подумать только, он родом из Уиггонби. Я не хочу сказать ни о ком ничего плохого, но в Уиггонби родилась моя и Джозефа родная мама. Майкл старше меня.

— Это очень хорошо, — заметила Бетти. — Я рада, что и Джозеф меня старше.

— Но Майкл гораздо старше.

— Совсем незаметно.

— Незаметно? — Мэй горделиво улыбнулась. — Я это ему скажу, — Мэй помолчала, нахмурилась и прибавила: — Он сразу нос задерет.

Стали убирать посуду в буфет, и Мэй первый раз за все время вдруг резко, чуть ли не грубо воскликнула, обращаясь к Бетти:

— Хорошенько о нем заботьтесь!

Бетти даже вся съежилась.

— Ох, не сердитесь, пожалуйста! — Мэй протянула руки и сжала ладошки Бетти. — Вы ведь знаете, я его растила.

Хотя Бетти испугалась этого взрыва чувств, но горячая любовь к брату, прозвучавшая в словах Мэй, смягчила Бетти, она сумела воздержаться от резкого ответа и даже не выдернула рук, хотя очень хотелось.

— Я знаю, — улыбнулась Бетти, но губы у нее пересохли, и улыбка получилась натянутая.

— Если вы его любите, — позабыв о самой себе, сбросив путы, которые всегда ее связывали, волнуясь говорила Мэй, — если любите, берегите его. А если не любите, скажите ему прямо. Он хороший человек, с ним иначе нельзя.

— Да, — сказала Бетти, высвободив руки, и отвела взгляд в сторону от вопрошающих глаз Мэй.

Сначала Бетти не хотела говорить с Джозефом о своем визите, вернее, не хотела говорить так много, без конца, как ему бы того хотелось. «Тебе понравился отец? А Мэй? А Фрэнк, правда, очень славный? А муж Мэй, верно ведь, он ей подходит? Она такая обидчивая, а он как будто человек добрый. Он работает в лесу, недалеко от Кроссбриджа, на холмах. Мы можем поехать туда, посмотреть. Мэй говорит, там чудесно. И наша родная мать жила в тех местах».

Это неумышленное упоминание о родной матери сняло печать с уст Бетти. Эта женщина, которой не было с ними, решила участь Джозефа. Бетти подумала, что он тоже страдал, но ясно и открыто смотрит на жизнь. И она сказала себе, что будет его женой.

Чем ближе была свадьба, тем острее он чувствовал в душе порывы, которые были давно забыты или просто оставались незамеченными; он ходил, по-особенному ощущая ноги, глаза, все тело; все вокруг точно освободилось из плена, все дышало свежестью, как будто он только что выкупался в холодных волнах. Сколько чудес повидал он в то лето; сквозь длинные волокнистые облака вниз наискосок катится солнце, прыгнул на макушку боярышника скворец: под перышками пульсирует крошечное тельце, и улетел, колыхнув листья. Это твой мозг рождает эти ощущения, рождает и окунается в них. Ну разве не чудо!

Эти ощущения приближали прошлое, сгущали настоящее и отодвигали вдаль будущее. В доме отца он выхватывал отдельные сцены, и они как бы застывали перед его взглядом: вот играют младшие, не замечая, что чей-то глаз наблюдает за ними; в отце его привлекала сейчас не та уверенная хватка, которую он так любил и которой восхищался, а та страстная самозабвенность, пронизывающая борьбу отца с жизнью, отчего жизнь походила на поблекшую ткань гобелена, сквозь которую просвечивают золотые нити основы.

Порой ему казалось, что он наяву грезит. Очнувшись, он бывал немало изумлен, что занят какой-то работой, куда-то спешит, что говорит с кем-то, назначает встречи, играет в крикет или катит на велосипеде. Такую он испытывал истому, оцепенение, такую сладостную безмятежность: все тревоги, заботы исчезали, существенным было одно его собственное бытие. «Я есмь здесь, сейчас». Эти слова были подоплекой всех его действий. Никакого нажима, ударения ни на одно из них, простая, тихо сказанная самому себе фраза: «Я есмь здесь, сейчас».

Он увидел человека, шедшего с ребенком в город, и замедлил шаг, остановился бы, если бы не боялся, что его заметят. Это был старик крестьянин, должно быть, дедушка девочки. Она крепко держала его за руку и вприпрыжку бежала рядом. Потом вдруг отцепилась от руки деда и, путаясь белыми коленками в блестящих зеленых стеблях травы, свернула на обочину, сорвала одуванчик и прискакала обратно. Дед остановился, дунул на цветок раз, другой, покуда не сдул все пушинки и осталась только сухая блестящая сердцевинка с дрожащим околоцветником. Джозеф подглядел эту живую картинку, и она неторопливо покатилась у него в памяти, как волна по бескрайнему океану.

И он стал нарочно выискивать такие моменты, подмечать выражение лиц, очертание облаков; он знал теперь, как от дуновения ветра колеблются свечи каштанов, как скользит в воде озера окунь, как холод покусывает разгоряченное лицо, знал, как напрягаются мышцы ног, как светится лицо Бетти, одиноко белеет узкий серп месяца на небе, как лениво сворачивается клубком пес, пока морда не уткнется в теплые лапы. Порой Джозеф чувствовал, что переполнен всеми земными чувствами, порой ему казалось, что каждая такая радость — ниспосланный дар: гнездо, висящее на прилипышке, пиво, сочащееся сквозь пену и омывающее губы… Он должен все это заметить, ощутить, запомнить, не дать кануть в прошлое, должен хранить в себе, но не так, как скряга крупицы золота, а как мудрец, знающий, что если человеку так много нужно, то, значит, еще больше ему не нужно: ведь душу питает видение и ощущение, а чем богаче душа, тем больше в ней жизни.

Порой блаженство было так велико, что он боялся шелохнуться: вдруг чары рассеются. Эта полнота чувств, любовь Бетти, ее готовность принять его любовь — что еще нужно человеку в мире. И он плыл, парил, реял, оставаясь в покое; элементы мира не бросали ему вызов, не рождали восклицаний восторга и удивления, высекая искру из кремня его желаний; они захлестывали его, усиливая глубину восприятия. Впоследствии, вспоминая этот период, он будет диву даваться: как мог он столь долго выдержать такое состояние души. По временам он просто не мог ничего понять; ему казалось, что он спит и видит длинный-предлинный сон.

Подобное чувство набухало в нем, когда в летний полдень он дремал на уроке, ноги затекали от неподвижности и саднили от колючих грубошерстных латаных-перелатаных штанов, а снаружи доносились опьяняющие запахи и звуки; то же чувство рождала в нем земля, где он вырос; прозябало на задворках души, когда он чистил серебро в огромном мрачном особняке. Теперь благодаря любви к Бетти оно крепло, стало могучим, и он понял, что не сделал ошибки, что семейная жизнь еще усилит его, что они с Бетти вступили на верный путь и постараются не сойти с него.

1938 год, конец осени. Он женат уже полтора года, и его сыну Дугласу шесть месяцев. Это имя дала первенцу Бетти, хотя в их среде оно звучит очень странно. Оно пришло из воображаемого мира фильмов и журналов; дав сыну такое имя, Бетти как бы узаконила свои робкие притязания на место сына в том мире.

Джозеф сменил работу: был теперь кладовщиком на складах нового аэродрома в шести милях от дома; работал он пять с половиной дней в неделю, и вот сейчас у него субботний обед, а впереди целых полтора свободных дня — такого длинного выходного у него никогда раньше не было. Но ел он свою картошку с яйцами безо всякого удовольствия и после каждого глотка чаю поглядывал в дальний угол темной кухни, где Бетти кормила младенца, прижав твердой рукой бутылочку к его ротику; в ее молчании была такая гнетущая суровость, что звуки его жевания казались чуть не оскорблением, а чмокание ребенка — вызовом.

Было уже совсем темно, можно зажечь газ, но Джозеф не любил расточительствовать: жечь свет, когда, судя по времени, еще день.

Он никак не мог догадаться, чем она недовольна, и очень хотел, чтобы она выговорилась, иначе обида западет в душу, и чем дольше будет молчание, тем труднее будет ее погасить. И в конце концов она оставит на их жизни белую полоску шрама. Сам он был вспыльчив, по отходчив: она же долго таила обиду в недосягаемых тайниках сердца; и обида тлела там нескончаемо, питая раздражение, порой даже вопреки ее воле.

— Ну что там у тебя, Бетти, — сказал он самым спокойным и беспечным голосом, — выкладывай.

Бетти в ответ ни слова. Он помедлил немного и делая над собой, как ему казалось, героическое усилие (его атака очень скоро захлебывалась в ее упорстве, его именно это особенно злило), проговорил снова:

— Ну говори же, Бетти.

Опять молчание.

Джозеф отодвинул от себя тарелку; пища, которую он съел, кажется теперь тяжелой и невкусной. Сигарет в кармане нет, Бетти не курит. Ему очень хочется закурить, так он лучше приготовится к бою, ко всем его перипетиям, если она позволит себя втянуть. Но если он сейчас встанет и будет искать на кухне окурок, она сразу же получит преимущество.

(Ему нравится думать именно так: словно предстоящий поединок радует его. У всякого поединка есть конец, а если притвориться, что битва ему по душе, то отчаяние, готовое вот-вот завладеть им, отступит.)

— Я что-нибудь такое сказал? — Нет ответа. — Это все из-за того, что я что-нибудь сказал? Но я ведь ничего такого не говорил.

Она отняла у маленького бутылочку и стала держать его столбиком, чтобы вышел заглоченный воздух. Лысенькая головка неуверенно дергалась на плечиках, одетых в белую пушистую кофточку.

Кроме кладовки, уйти было некуда: гостиной в их доме нет. Уход наверх будет означать, что он надулся.

— Ну хватит, Бетти. Ты ведь все равно потом мне все скажешь. Так лучше сейчас. Правда, скажи.

Эти мягкие слова — последняя попытка.

И хотя Бетти все понимала, знала, что еще секунда, и Джозеф взорвется, сознавала, что кротость Джозефа заслуживает награды, что ссора возникла — теперь это ясно — по самой пустяковой причине, она просто не могла ничего ответить, не могла, и все; ее душа точно упивалась угрюмой замкнутостью и не желала оттаивать.

— Ну ладно! — воскликнул Джозеф, вскочив со стула и шаря взглядом по каминной доске: нет ли где окурка. Ага, есть один за часами. — С тобой говорить что с глухим!

Он схватил пиджак со спинки стула и натянул его. Бетти все еще поглаживала малыша по животику: он так и не выпустил заглотанный воздух.

— Ничего удивительного, что малыш не отрыгивает, — сказал Джозеф и под прикрытием этого постарался незаметно схватить окурок, — мамочка у него язык проглотила.

— А папочка только о себе и думает, — прорвало наконец Бетти.

— А, все-таки не проглотила!

— Перестань грубить.

— А я не грублю.

— Грубишь.

— Нет!

— Ну хорошо. Но твое поведение из рук вон!

Уж потом, после примирения, Джозеф силился понять, как это столь пустяковые ссоры могут возбуждать такие злобные чувства.

— Это еще почему?!

— Ты испугаешь ребенка. — Сказано спокойно, поглаживание продолжается.

Джозеф вдруг почувствовал, как его подхватило и бросило к ней, рука поднялась для удара — вбить в нее хоть каплю уступчивости.

— Ты не посмеешь этого сделать, Джозеф Таллентайр, — сказала она. — Только попробуй задень меня — и уже никогда больше ко мне не притронешься.

Он сжал окурок в губах, несколько табачных крошек пристало к языку, он, нервничая, сплюнул слишком энергично, и одна крошка попала на белоснежную кофточку малыша.

Бетти перестала поглаживать маленького и в первый раз прямо взглянула на Джозефа.

— Дай мне полотенце, — сказала она. — То, что висит у раковины.

Джозеф прошел в конец кухни и принес полотенце; пока Бетти счищала пятнышко, он кружил возле, потом взял едва ли потерявшее девственную белизну полотенце и повесил его на место.

— Прости меня, пожалуйста, — вежливо сказал он, — но это ничего не меняет.

— Да, конечно, можешь идти смотреть свой футбол.

— А разве я что-нибудь про футбол говорил? — спросил Джозеф, и тут его осенило: — Ах вон что, значит, к нам заходил этот зануда Джордж Стефенс, спрашивал, пойду ли я смотреть игру с «Карлайлом». И ты решила, что я брошусь сломя голову на этот футбол? Забыл, что ты сегодня идешь делать покупки? — Джозеф улыбнулся. — Что, не так?

Малыш булькнул наконец воздухом.

— Он-то понимает, что к чему, — сказал Джозеф.

Бетти опять воспользовалась младенцем, на этот раз чтобы покинуть ненадолго свою мрачную тюрьму.

— Возьми его, — сказала она. — Он всегда у тебя смеется.

— А когда смеется, лучше отрыгивает, — Джозеф взял сына на руки, начал его качать.

— Не говори, пожалуйста, «отрыгивать». — Она встала и принялась разглаживать кофту с юбкой. — Ты наелся?

— Не очень, да уж ладно. Я чуть не подавился под твоим взглядом.

Бетти убирала со стола, а Джозеф наслаждался теплом маленького тельца, которое ощущал грудью и ладонями, и бормотал сыну что-то очень нежное, а тот в ответ смотрел, смотрел и вдруг засмеялся так тоненько, как будто заплакал.

— Почему ты не хочешь идти смотреть футбол с Джорджем? — спросила Бетти самым искренним тоном.

Джозеф посторонился, чтобы пропустить ее (она понесла во двор скатерть вытряхнуть крошки): кухня была такая маленькая, если не сесть, другому не повернуться.

— Да просто не хочется, — ответил Джозеф и, подбрасывая малыша, запел ему:

Поезжай поскорее на ярмарку,

Привези нам оттуда по яблоку,

Петрушки и сельдерея,

Давай поезжай скорее.

— Я в полчаса обернусь, все-все куплю, — сказала Бетти. Песенка заглушала ее слова, и она не скупилась на обещания.

— Не спеши, в твоем распоряжении время до вечера. — Джозеф хотел перещеголять Бетти в великодушии, да к тому же ветер подул в обратную сторону, и теперь их переполняла любовь. — Мне и вообще-то с Джорджем на футбол не хочется. Он болтает весь матч, а я люблю «болеть» тихо. Лучше всего ходить на футбол одному.

— А вот его отец старик Стефенс очень спокойный человек, — заметила Бетти. — Мальчишки назвали его «старый папаша». — Бетти помолчала и, чуть смутившись, добавила: — Он хотел, чтобы я кончала среднюю школу. Говорил, что я могу сдать экзамен. — Бетти осеклась: вдруг Джозеф подумает про нее: хвастунья. — Он мне нравился, он умел рисовать птиц и такие красивые цветы. Я очень жалею, что не сохранила его рисунки: можно было бы вставить в рамочку и повесить.

— А Джордж — настоящий болтун, — сказал Джозеф, глядя на своего сына:

Пустомеля, пустобрех,

сосчитай скорей до трех.

— Да нет, Джордж совсем не такой плохой.

— Бывают и хуже, — согласился Джозеф и пустился с малышом в пляс:

Джорджи-Порджи джем абрикос

целует девчонок, доводит до слез,

но только мальчишки выходят играть,

Джорджи-Порджи у-ди-рать.

— Когда у него прорежутся зубки? В годик?

— Наверное.

— Ты-то уж должна знать.

— Очень скоро узнаю. Так же как и ты.

Тут на пороге появился Джордж, по виду совсем мальчишка, спросил, пойдет ли Джозеф смотреть игру с «Карлайлом», на что Бетти с легким сердцем ответила «нет». Джозеф наверху укачивал Дугласа, малышу в это время полагалось спать.

Бетти прошла по Терстону, купила все, что надо, но улицы в этот час малолюдны, и Бетти повидала не всех знакомых, кого думала встретить.

Ее жизнь с рождением ребенка так сильно переменилась, что она еще до сих пор не могла опомниться. Ребенок приковал ее к этому крошечному, сырому и темному дому; она не получала зарплаты, и приходилось блюсти строгую экономию. Она не могла пойти прогуляться по вечерам, и, хотя подружки время от времени заглядывали, они как будто навещали больную; да и она сама, когда выпадало свободных полдня, быстро уставала и спешила домой: даже небольшая сумка продуктов стала для нее непосильной ношей.

Джозеф заварил чай и налил ей чашку — приятная и редкая заботливость; а она настояла, чтобы он пошел на стадион. Его не пришлось долго уговаривать: в этом году команда в Терстоне была хорошая, и он любил по субботам пойти «поболеть». Сам он уже не играл.

Было около половины четвертого, и город весь как вымер. Он миновал магазинчик, хозяин которого купил у них тандем (велосипед все еще стоял непроданный, хотя хозяин сбавил цену до трех фунтов); пивную, у которой по утрам останавливался автобус и забирал рабочих, едущих на аэродром; церковь — взглянул на ее куранты, на быстро сгущавшиеся тучи. Стал накрапывать дождь. Он плотнее запахнул макинтош, с трудом застегнул пуговицы, зябко поежился и вошел на стадион. А дома Бетти склонилась над малышом и старалась не думать о будущем.

8

Джозеф взбежал на вышку. Было очень приятно ступать босыми ногами по влажной пружинящей резине, выстилавшей ступеньки вышки. Наверху двое затеяли шутливую борьбу, стараясь столкнуть один другого. Джозеф встал позади, ухватился руками за заднюю перекладину и, взметнув ноги, столкнул вниз обоих. Оглашая бассейн предсмертными воплями, оба бултыхнулись в воду. Хохот, аплодисменты сотрясли гулкий, влажный воздух. Джозеф шагнул вперед, сцепил над головой ладони и, как боксер, занявший первое место, стал раскланиваться в разные стороны. Но в тот же миг сам полетел вниз и плюхнулся животом о зеленую рябоватую воду.

Новобранцы проходили в Блэкпуле строевую подготовку. Он записался в авиацию и был отправлен под Эдинбург, где держали письменный экзамен. Пятьсот человек отсеялось, двести осталось, по сумме баллов он шел седьмым. Сказать, что он был доволен, значит только описать внешнюю реакцию, которую он себе позволил. Среди тех, кто хотел пойти в авиацию, были прямо со школьной скамьи, из институтов и университетов, из частных контор, с гражданской службы, из мира бизнеса — и на экзаменах он опередил почти всех. Все в его жизни теперь изменится, думал он, топтание на месте окончено, он встанет на ноги, путь в жизни найден.

И хотя внешне по примеру других он относился к воинской службе презрительно: черт возьми это, черт возьми то — чертям от него минуты покоя не было; а после дежурства спешил со всеми к лагерному ларьку: талон на прилавок, бутылка в руки; хотя скептически откосился почти ко всем офицерам и их распоряжениям, а по вечерам шел вместе с другими на пляж, нарочно сутулясь — в пику муштровке: плечи у хорошего солдата должны быть всегда развернуты; несмотря да все это, военная служба нравилась ему чрезвычайно. Он беспокоился о Бетти и детях, но беспокойство уравновешивалось сознанием, что в армии он делает для семьи больше, чем если бы остался с ними. Да и вообще — война идет.

В военное время вы дружески приветствуете на улице каждого; в военное время у вас есть карманные деньги (у кого сколько), и можно весело провести вечер с однополчанами; все готовы не на жизнь, а на смерть стоять друг за дружку, и попадаются такие, кто ищет только случая проявить геройство; в военное время ты знаешь свое место в жизни, дни колебаний и неприкаянности позади, у тебя есть благородная цель, есть дом и друзья, дело, которое будоражит в тебе неосознанное стремление к романтическому; в военное время ты чувствуешь себя активным поборником справедливости.

Для Джозефа было ясно: Германия — враг. Такого врага у него прежде никогда не было. Даже Стоддарт не шел ни в какое сравнение. И все стало на свои места. Он участвует в общем деле. Пусть здесь пока учения, по теперь он ясно видит свой долг: защищать цели, за которые сражается сейчас Англия. Втайне, стесняясь самого себя, он признавал: цели эти столь высоки, что раньше он ни о чем подобном и помыслить не мог. С полей сражений приходили вести о победах Германии; они оглушали его, как ударная волна, но вера в принципы, которые он защищал, становилась только сильнее, и он желал одного: скорее кончить учение и мчаться туда, где решалось все.

Он будет штурманом. Конечно, пилотом заманчивее, но так высоко он не метил. Это не для него, а вот штурманом или стрелком… Только бы на борт самолета, а кем — не так уж и важно.

Парни на пляже все голые, их белые тела по-мальчишески худы, узки, каждый спешит получше провести оставшиеся свободные пятнадцать минут. Одни ныряют с вышки, другие, подобно Джозефу, просто дурачатся; кто-то принес мяч, и там, где мелко, началась игра в ватерполо; всем было немного неловко: хоть нагишом и вольготнее, а все как-то стыдно.

В одной стороне плавали, кто сколько пронырнет, Джозеф смотрел, как неслышно скользят под водой тела: коротко подстриженные волосы отгибает назад, ноги движутся плавно, замедленно, отчего белые тела кажутся необычно красивыми в зеленоватой воде. Он встал в очередь с теми, кто хотел так поплавать. Там и здесь, как поплавки, выскакивали из набежавшей волны круглые головы.

Джозеф набрал в легкие побольше воздуха и тоже нырнул. Ему показалось, что пальцы его проходят сквозь упругие перья. От химикатов, дезинфицирующих воду, защипало глаза, он зажмурился. Удивительное чувство охватило его: центр тяжести переместился, ноги почти не ощущали сопротивления воды, руки точно кто массажировал, голова налилась свинцом, он открыл глаза, в ушах зазвенело. Воздух рвался из легких наружу, он чувствовал, как распирает рот. В глубине бассейна он увидел стенку. Напрягшись, рванулся вперед, чтобы коснуться ее белой поверхности.

Острая боль пронзила уши. Он вынырнул наверх и не смог сдержать крика боли. Поднес руку к правому уху, оттуда что-то текло.

Всю остальную войну Джозеф провел нестроевым.

Бетти опустила письмо в ящик как раз вовремя, почтальон вынет его без четверти шесть. Она писала каждый день.

На улице было уже темно. Дуглас шел рядом с ней. Гарри сидел в коляске, ему скоро будет годик. Троица являла собой выразительную компактную группу. Гарри был сыном одного из ее названых братьев, солдата регулярной армии, погибшего в первые дни войны. Жена его умерла от воспаления легких вскоре после рождения сына, и Бетти, помня свое сиротство, взяла младенца себе, усыновила его и полюбила как родного.

Она собирала деньги для организации, отправлявшей посылки военнопленным в Германию. Раз в неделю жители ее округа давали ей понемногу: шиллинг, полшиллинга. Она заносила приход в две книги: свою и организации; жертвователи расписывались сразу в двух местах. В конце недели Бетти шла на почту, переводила деньги в Ливерпуль. Свой обход она совершала по вторникам и четвергам. По средам после обеда посещала иногда собрания лейбористской партии, а по пятницам собирала и отправляла посылку Джозефу.

Куда бы она ни шла, даже на работу, она всюду брала с собой детей. Она убирала квартиры богатых: два утра у одного хозяина, два у другого и два полных дня у миссис Роджерс, которая жила в трех милях от города. Два других дома тоже были за городом, и она ездила туда на велосипеде: Гарри в маленькой корзинке спереди, Дуглас сзади на багажнике. Она очень любила так ездить. Дуглас болтал без умолку обо всем, что попадалось на глаза, и она чувствовала себя такой защищенной их присутствием и свободной, как птица. И сейчас она шла гордая, уверенная, спокойная. Мальчики были аккуратно одеты. Лица умыты, носы сухие, волосы причесаны, чулки подтянуты. Как ни хочет Дуглас перепачкать себя, он останется чист до конца обхода, пока не будут собраны все деньги.

Она обходила темный городок, как тайный вестник, напоминающий людям, что война все идет и что помощь нужна. По всей стране в этот час шли и ехали такие посланцы, заглядывая в каждую деревеньку, в каждый фермерский дом, не обходя стороной даже трущобы; они будили в людях добрые чувства, собирали по крохам дань войне. Ночью у себя дома, на заводах, в полях люди работали на войну; каждый день плоды их труда поглощались в сражениях, и требовался все новый и новый труд.

Миссис Аскью, миссис Грэм, миссис Шарп, миссис Хезерингтон, сестры Снейс, миссис Исмей, миссис Бити, мисс Уилсон — все позади, напоследок осталась миссис Блай. Бетти не должна себя растравлять, подходя к ее дому, она снова и снова перечисляла все хорошее в миссис Блай: она очень славная женщина, с открытой душой, очень милая, да, да, да, очень. Всякий раз, переступая порог ее дома, Бетти испытывала отвращение.

Дома у миссис Блай были ужасный беспорядок и грязь, а никакого оправдания этому не было. В Терстоне жили старики, у которых не было ни сил, ни средств следить за собой и наводить в доме порядок, по миссис Блай было не больше сорока пяти, муж ее прилично зарабатывал, а дом у нее зарос в грязи: немытая посуда с остатками еды на столе, заляпанный пол, смрад в комнатах. К тому же миссис Блай заядлая сплетница. Может, это не такой уж большой грех, она и сама любила поговорить с людьми; в этой работе, которая не раз ставила ее в затруднительное положение, было именно то хорошо, что она как бы заново открывала город, завязывала дружбу, узнавала все его мелкие черточки; по миссис Блай и заводила-то разговор только затем, чтобы выудить с помощью некоего фокуса скандальную новость. Бетти в ее присутствии боялась рот раскрыть, зная, что миссис Блай любое ее слово вывернет так, что не обрадуешься.

Но хуже всего было то, что миссис Блай не отличалась честностью.

Бетти вдохнула побольше холодного воздуха и постучала.

— Входите, входите, — раздался голос миссис Блай. — Вам и стучать не надо.

Но Бетти всегда стучала. Пропустив сначала мальчишек, вошла сама.

Миссис Блай стояла у плиты, держа в одной руке коробочку из-под чая, в другой ложку, с которой на коврик капала патока.

— Стряпаю коржики, — сказала миссис Блай. — Не хотите ли отведать?

— Нет, спасибо, — поспешила отказаться Бетти.

— Тогда я угощу Дугласа. Ты ведь хочешь коржика, а, Дуглас?

Дуглас шагнул вперед. Горел газовый рожок, но в кухне было темно. Мама — Дуглас чувствовал это — не хочет, чтобы он взял коржик, а миссис Блай протягивает такое соблазнительное лакомство, только пальцы уж очень грязные.

— Спасибо, — сказал он и откусил кусочек. Лицо у него тут же сморщилось: горячая патока обожгла язык. Миссис Блай, увидев гримасу боли, запричитала:

— Ах, Дуглас, надо быть осторожнее. Коржик такой горячий!

«Интересно, откуда миссис Блай берет патоку?» — подумала Бетти.

Дуглас подождал немножко, покуда кусочек остынет у нежной кожицы за щекой, обжигаясь, кое-как проглотил, на глазах навернулись слезы.

— Никак не могу найти кошелек, дорогая, — сказала миссис Блай.

Кошелек лежал на буфете у всех на виду, но Бетти не хотела на него указывать.

— Вон он, — сказал Дуглас.

Миссис Блай чуть улыбнулась и, проходя мимо мальчика, погладила его по голове, но так, точно хотела открутить ее.

— Очень он у вас шустрый, — сказала она. — Смотрите за ним хорошенько.

— А я и смотрю, — ответила Бетти, но, рассердившись на себя за грубость, прибавила: — У миссис Бити опять разболелась спина.

Бетти думала этими словами вернуть дружеский тон, но тут же спохватилась: надо было этого не говорить. Миссис Блай повернулась к ней и, не раскрывая кошелька, коршуном накинулась на добычу.

— А она не сказала вам отчего?

— Наверное, из-за дождя, — пролепетала Бетти.

— Ну да, из-за дождя! — возразила миссис Блай. — Это она вам так сказала. А вы Тэда видели?

— Видела.

Тэд был жильцом миссис Бити.

— Так вы видели Тэда, а она сказала вам, что у нее опять разболелась спина, и вы поверили, что из-за дождя. Удивительно, до чего есть бесстыжие люди. Пусть она кому другому голову морочит. Вы обо всех слишком хорошо думаете, миссис Таллентайр. Вы ведь, конечно, себе такого не позволите. Я сразу смекнула, что вы имели в виду, говоря про ее спину.

— Но, миссис Блай, — взмолилась Бетти, — я совсем ничего не имела в виду.

— Конечно, конечно, дорогая. Но у вас был такой тон, что мне сразу все стало ясно. Вы никогда ни про кого не скажете ничего худого. Но, боже мой, ваш тон! Я сразу поняла, что эта женщина вас очень огорчила. Поняла именно по вашему тону.

— Да по какому тону?

— Ах, миссис Таллентайр, — миссис Блай покачала головой, — давайте больше не будем об этом говорить.

Бетти промолчала.

Не долго думая, миссис Блай перекинулась на миссис Хоуп и по проторенной дорожке на всех остальных. Одно она увидела в замочную щель, другое — страшную тайну — вытянула хитроумными вопросами. В конце концов Бетти почувствовала себя как голландский мальчишка из детской песенки, который пальцем пытался заткнуть течь в плотине. Миссис Блай строчила как из пулемета, оглушенной Бетти даже стало казаться, что, может, миссис Блай не так уж плоха, а просто тараторка, как и все женщины.

— Мне надо идти детей спать укладывать, — показав на мальчишек, Бетти на полуслове прервала хозяйку: она и секунды больше не могла здесь оставаться. Миссис Блай это заметила:

— Торопитесь? А я думала, выпьете со мной чашку чая.

— Нет, спасибо, — Бетти вынула из сумки свою тетрадь. — Распишитесь вот здесь, и мы уходим.

— Ах, я ведь вам еще не дала денег, — фраза прозвучала, как издевательство.

Бетти улыбнулась и, послюнявив химический карандаш, протянула его миссис Блай.

— Но ведь это отрава, — возмутилась миссис Блай. — Стержни у химических карандашей — сущая отрава.

— Правда?

— А разве вас не предупреждали?

— Нет.

— Какое безобразие!

— Никто не предупреждал, — Бетти опять почувствовала себя предательницей.

— Так, значит, я должна дать вам шиллинг? — сказала миссис Блай.

— Да, пожалуйста, — как можно приветливей ответила Бетти.

— Сейчас посмотрю, найдется ли у меня.

Она высыпала монеты на стол и стада их пересчитывать.

— Знаете что, — заговорщически прошептала она: — Я могу вам отдать яичками.

— Что? — не поняла Бетти.

— Вот они.

Миссис Блай резко повернулась — это было ее первое энергичное движение, — нагнулась и выпрямилась с большой картонной коробкой в руках, в которой лежала дюжина яиц.

— Какое счастье — столько яичек!

— Счастье? — рассмеялась миссис Блай. — В этом мире, милочка, счастья одного мало. Четыре хватит?

— Как это хватит?

— Вместо шиллинга.

Это была явно неплохая сделка. Бетти сама доложит недостающий шиллинг. Яички совсем свежие. По два каждому мальчику.

— Конечно, четыре достаточно. Но я собираю деньги, — сказала Бетти; слова выдавливались словно сквозь комок шерсти.

— Вы сами внесете шиллинг, а взамен получите яички. Их сейчас не достанешь, уверяю вас.

— Знаю.

— Возьмите пять.

Но ведь у нее была тетрадка, куда надо вписать один шиллинг и получить подпись миссис Блай. Иначе хоть не обман, но нечестность. И, найдя верное слово, Бетти успокоилась, даже мысли как-то стали яснее.

— Простите меня, миссис Блай, — уже твердо сказала она, — но моя работа собирать шиллинги.

— Прекрасно, милочка. Возьмите у меня шиллинг, а потом купите на него четыре яичка.

Все, казалось, было бы правильно. Шиллинг будет возмещен, отослан.

— Я обойдусь без яичек. Спасибо, миссис Блай.

— Обойдетесь? Оставите этих двух милых крошек без свеженьких яичек? — И обращаясь к Дугласу: — Ты ведь любишь яички?

— Да, миссис Блай.

— Бери, пожалуйста. Я сейчас тебе заверну.

Она взяла газету и стала заворачивать.

Бетти не знала, что и делать.

— Мне скоро привезут яички, — сказала она по наитию. Это была не ложь: рано или поздно кто-нибудь действительно привезет. Значит, она говорит правду.

— Ах вот что! — воскликнула миссис Блай. — Интересно, кто ясе это?

Опа перестала заворачивать яички в газету с танком на картинке.

— Один человек, — слабым голосом проговорила Бетти.

— Ах, милочка! Ни слова больше! Я так и чувствовала, что в вас что-то есть. Тихие воды глубоки, миссис Таллентайр. Вот вам ваш шиллинг. Пишите в книгу. Какой у вас мелкий почерк. Но такой разборчивый. Славная вы женщина!

Дома Бетти вымыла детишек, уложила спать и поцеловала каждого:

— Это от мамы, это от папы.

— А папа уже едет домой?

— Конечно.

— А когда он приедет?

— Когда война кончится.

Когда она чувствовала себя особенно одиноко, то брала в свою двухспальную постель мальчишек. Свернувшись калачиком один с одного бока, другой с другого, они спали, грея ее своими теплыми тельцами.

Сбросив ноги на холодный пол, Джозеф сел на своей узкой жесткой койке и прислушался. Снаружи донесся свист и вой. Он нащупал в темноте носки и натянул их на ноги. Завернувшись в одеяло словно в халат, двинулся неслышными шагами по длинной комнате к выходу. Иногда он будил своего приятеля Нормана, но сегодня хотелось побыть одному. Это эгоизм, понимал он, но так, в одиночку, мечтается лучше.

Поднялся по черной лестнице на чердак. В руке фонарик. Дом, где их расквартировали, был огромен, как особняк Сьюэлов. Сержант поселил их на верхнем этаже. У Джозефа было уже две нашивки, и он крепко поспорил с сержантом. Ведь если упадет бомба, то в первую очередь пострадает последний этаж. Но сержант был непреклонен. Может, он думал, что вскорости сюда прибудут другие подразделения, и хотел таким наглядным путем закрепить за собой главенствующее положение. Как бы там ни было, но расквартировались они на верхнем этаже. Джозеф распахнул чердачное окно и вылез на крышу. Было холодно, и он плотнее закутался в одеяло. Осторожно ступая, подошел к огороженному балюстрадой краю, сел, устремил взгляд на Лондон. Вынул сигарету, закурил.

Налет начался.

Он видел, как лучи прожекторов обшаривают небо: мерцающие ножницы ищут вражеские самолеты. Кругом пожары, красные отблески — дыхание огромной топки в ночи. Темное небо стремительно прошивали смертоносные тире зенитных орудий; пронзительный беззвучный вопль протеста. Звуки долетали до него приглушенные, как в плавательном бассейне. Иногда самолет летел обратно, в его сторону, и он, пригнувшись, съеживался. Немцы могли сбросить оставшиеся бомбы куда попало.

Он видел, как милях в двух-трех от него упало несколько бомб. Немой кадр с птичьего полета.

Ни воплей, ни мечущихся в смертельном ужасе людей. Чтобы все это услышать и увидеть, он зажмуривался и вспоминал снимки из газет. Тогда он видел горящий Лондон, портальные краны и корабли в доках, как мрачные призраки, как макеты в пляшущих отсветах огня. Видел Темзу в красных и бело-желтых пятнах; коробки домов рассыпались, как будто камни внезапно обратились в прах, люди бежали в бомбоубежище; санитарные машины — якорь спасения — ползали по меняющим облик улицам; и вот рассвет, и вместо города — серые тлеющие развалины. Он сидел, вдавив тело в камень, оглушенный одним словом: цел. Звезд почти не было видно.

Вражеские самолеты нельзя было разглядеть в небе. Подобно чуме, посещавшей Лондон в прошлые времена, они косили людей с жестокой неумолимостью. Уцелеть можно было только волей счастливого случая, который вслепую шастал из улицы в улицу.

Зрелище было страшное, сравнимое только с концом света или далеким видением ада. И все-таки — он не признался бы в этом ни одной живой душе — было во всем этом что-то неотразимое, притягательное. Это была фантастическая греза, и он был ее участником.

Он уже выкурил целую пачку, сидя здесь, на крыше. Холод пробирал до костей, но он не двигался, точно пристыл к парапету, похожий на грубые изваяния викторианских химер, венчавших водосточные трубы прямо под ним.

Он вернулся в постель, когда стало брезжить.

Проснулся внезапно от близкого разрыва бомбы. Все стекла в окнах трех нижних этажей вылетели, двери сорвало с петель, мебель разбило о стены.

На верхнем, четвертом этаже все осталось целехонько. Даже ни одно стекло не треснуло. Молодец сержант, знал, что делал.

Дуглас был Монтгомери, Джеки Пейлор — Роммель. Гарри (ему уже три года) и Лайонел Темпл — восьмая английская армия. Две сестренки Джеки Пейлора — немцы. Уильям Исмей — солдат.

Сражение шло между улицами Стейшн-род и Нью-стрит, плацдарм — гараж Мура, где когда-то работал Фрэнк.

Дуглас был неутомим; он метался взад и вперед, вверх и вниз по пандусу: деревянный пулемет в его руках поливал все вокруг дождем пуль. Та-та-та-та-та-та-та! Др-р-р-р-р-р-р! Та-та-та-та! Др-р-р-р! Ты убит, Уильям Исмей! — И твоя Мэри уже два раза убита! — Так нечестно! — Это неважно! — Я еще не был готов, когда ты начал! — Ты должен быть готов! — Та-та-та-та-та! Ты тоже убит! — Ладно! — Дуглас падает наземь. — Считай до ста! — Десятками? — Нет, пятерками! — Пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать… — Гарри, ты должен стоять в том колесе! — Мистер Мур не велит! — А у нас там штаб! — Та-та-та-та-та! — Ты опять убит. Теперь считай до двухсот!

Он слушал по радио песни. Когда звучало слово «любовь», отворачивался и смотрел в стену, уверенный, что это слово смущает не только его, но и всех; но по ночам он повторял слова этих песен, облизывал их, заглатывал, удивляясь их могучей власти над людьми. Город бурлил от наплыва чужаков: эвакуированные, приезжавшие в автобусах и селившиеся в школе; сироты из монастыря — девочки с коротко постриженными волосами в зеленых платьях, идущие всегда парами в сопровождении монахинь, похожих на дочерей Ноя; авиационные механики с соседнего аэродрома.

Дуглас мчался по улицам сквозь трепет всеобщей любви; незнакомые люди весело приветствовали друг друга, из кабачков рвались песни, в церкви гудел орган, из воскресной школы слышалось пение молитв, на конскую ярмарку гнали по улицам табуны лошадей. Футбол, крикет, и все куда-то спешат, бегут; он ловил в банку маленьких рыбешек и заблудился в четверти мили от дома; мужчина, у которого он спросил дорогу, оказался американцем; он отнес его домой на плечах и дал жевательную резинку. Мама напоила их чаем.

И везде война. По радио, в газетах, в школе: «Разве могут ребята, у кого отцы на фронте, отставать в учебе?» — и Дуглас млел от гордости. Он воевал против Южного района, против Майкла Саундерсона, самого большого забияки и драчуна в классе; грозой были старшеклассники — каждую секунду могли оглянуться и увидеть, как он дразнит их за спиной, тогда надо было удирать со всех ног. Как-то он промчался сквозь весь магазин — один из многих в городе, — не помня себя: вот сейчас схватят и здорово отлупят. Он подбирал окурки на обочинах, подражая Элфи Култарду, которому было уже десять и который с боем брал билеты на утренние сеансы. Киножурналы о войне: он возвращался домой, от страха тошнило, он хватал свой деревянный пулемет: та-та-та-та-та-та! Пусть только сюда сунутся: он покажет этим фрицам. Умер отец его матери, и они переехали жить к бабушке. Его взяли попрощаться с дедушкой. Он лежал в пыльной, затхлой гостиной. Привела его сюда тетя. Лицо дедушки было цвета овсяной каши и все в буграх. Хотел дотронуться и не посмел.

Дядя Фрэнк убит в Северной Африке. Вот почему в игре Дуглас всегда был Монтгомери.

Они уже покинули свой маленький домик и жили теперь с бабушкой. Мама его мамы, он несколько раз это повторил, пока не привык. В бабушкином доме было полно народу: приезжали с войны, приходили с работы, родные, жильцы, кто-то всегда оставался. Он с Гарри спал в одной комнате с матерью. Там было покойно, но в этом покое льдинками холодили слезы матери, оплакивающей происходившее. В эту комнату его отправляли в наказание, когда он плохо себя вел. Не запирали, но выйти было нельзя.

Однажды в пыльный полдень по городу прошли настоящие танки, несколько десятков. Солдаты были всегда в городе, левой-правой, левой-правой маршировали по улицам; но пришли эти огромные, длиннорылые танки, и над городом навис страх. Один солдат взял их на танк. Они доехали до Маркет-хилла, танкисты пошли в пивную. Вместе с другими мальчишками Дуглас побежал за танкистами, выпрашивая конфет и жевательную резинку. Там он увидел свою тетю Элен, ободрился и остался в пивной подольше. С Элен был ее сын, Лестер, она велела ему идти к Дугласу, но Лестер был на год старше и не захотел играть с малышами.

Дуглас стоял у дверей пивной и слушал, как танкисты смеются и поют песни. Его отец был в авиации, и его дядя Джордж, и Доналд; дядя Пэг был в пехоте, и дядя… Темный город был полон врагов и своих. Он исколесил его, слепой и пьяный от его бесконечности. Мать не запирала его дома. Всегда поблизости найдется знакомый, так что было к кому обратиться, если он почует опасность.

Он все позже и позже оставался на улице, заставляя ребят играть и бегать до изнеможения, закаляя свой характер.

Перед тем как уйти домой, он пошел еще раз взглянуть на танки. Массивные и холодные в темноте. Фрицы не победят. Он коснулся гусениц — жестких, несокрушимых — своими мягкими дрожащими пальцами. Та-та-та-та-та-та-та! Ты — убит! Ты — убит!

Элен была двоюродной сестрой Джозефа. Дочь Сета, она выросла в Мэрипорте; мать ее, когда она была совсем ребенком, убежала с кем-то от Сета; отец, обожавший дочь, хотел сделать из дочери юную социалистку. Но в шестнадцать лет она потеряла интерес к политике, спутавшись с женатым мужчиной, несмотря на все уговоры и мольбы. Она скоро надоела ему, но долго еще за него цеплялась. После него были другие.

Она приехала в Терстон вскоре после того, как началась война; с ней был ее сын Лестер, ему было три года, и он носил ее фамилию: Лестер Таллентайр. Она прожила с его отцом два года. И тот вернулся к жене. Она пыталась силой его удержать, несколько раз врывалась к нему в дом, дралась со своей соперницей, плакала, давала обещания, но он остался с женой и завел себе новую любовницу. Это сломило ее, она ездила по западному побережью из одного шахтерского городка в другой, не имея постоянного пристанища, хотя Сет, обожавший ее, всюду ее отыскивал и звал домой. Ее имя на побережье было притчей во языцех, и Терстон стал для нее тихой пристанью.

Здесь она вышла замуж за Джорджа Стефенса, сына школьного учителя Бетти. Джордж был выбитый из жизни человек, он не походил на отца ни обаянием, ни ученостью, работал на фабрике и мечтал стать «крепким парнем», хотя мог бы найти работу клерка или пойти учиться дальше. Бетти знала Джорджа с детства и всегда жалела его, особенно потому, что его отца так все любили. Она училась у старого Стефенса, восхищалась им, и от этого еще больше жалела сына. Когда Элен вышла за него замуж, а потом, проводив на фронт, как будто сбросила с плеч тяжкое бремя, Бетти почувствовала неладное. Элен скоро завела себе возлюбленного.

«На этот раз, — сказала она, — это очень серьезно». Она начнет новую жизнь, а когда Джордж приедет в отпуск, все ему скажет. Не может ли Бетти присмотреть несколько дней за Эйлин? Лестер может остаться с Клеггами, а Эйлин еще совсем маленькая, ей нужен материнский уход. Они-то собираются ехать в Блэкпул. У него отпуск, и он хочет взять ее с собой. Она никогда не была в Блэкпуле. «Не посмотришь за ней, а, Бетти?»

Эйлин, вне всяких сомнений, была дочерью Джорджа, и, может, поэтому Бетти тотчас же согласилась взять девочку. Но она не винила Элен: как можно ее винить после всего, что ей выпало на долю? Но все же это неправильно, совсем неправильно, заводить роман в отсутствие Джорджа. Просто несправедливо.

Репутация Элен в городе была хуже некуда. Но люди водили с ней знакомство. В ней привлекал веселый, живой нрав, острый язык. Бетти не позволяла в своем присутствии сплетничать об Элен; увидит ее на улице, остановится, поговорит; молодые женщины дружили — в обеих был огонек: у одной ярко горел на виду, у другой — был глубоко запрятан; обе любили смеяться, обе не чурались никакой работы и придерживались твердого мнения, что хорошо и что плохо, что справедливо и что нет. В одной области их мнения расходились совершенно, от этого они иногда умолкали в разговоре, но примирение наступало скоро. Элен мыла уборные приходского совета и пять раз в неделю по утрам убирала конторы. Она была работящая и расторопная, не боялась никакого труда, в сезон собирала шиповник, орехи, малину, копала картошку. Она хорошо зарабатывала, и если Лестер часто ходил драный и грязный, то потому только, что очень быстро приводил себя на улице в такое состояние.

Но разве она не принимала участия в обмане, согласившись сидеть с Эйлин? Ведь иначе Элен не смогла бы уехать в Блэкпул. Этот вопрос занимал ее столь же сильно, как загадка на страницах детектива, которая решается только в самом конце. Иногда ей даже становилось смешно, но смеяться она не могла: сомнения пронзили ее душу холодной иглой, вытащить которую нет никакой возможности. Она целыми днями думала об Элен, больше, чем о детях, о муже, о своих делах и заботах.

А когда Элен вернулась из Блэкпула и заявила, что «опять ничего не вышло», Бетти почувствовала себя еще хуже. Она не видела выхода из этой ужасной ситуации. Раз привязавшись к Элен, она уже не могла, да и не стала бы отворачиваться и предавать ее.

А Эйлин была прелестная девчушка. Она так весело играла с Гарри. Упала, но не ушиблась, а напугалась. Бетти слушала рассказы о блэкпулских ночах и работой старалась бороть свое смятение.

Оба мальчика уже ходили в школу, и она взялась убирать еще один дом. Она любила работать в домах, где жили хорошие люди. Ее новая хозяйка была не из их числа: то нос задерет, а то, наоборот, пустится в откровенность; со всеми грубая и к тому же себе на уме. Бетти терпеть не могла ходить туда, но не хотела отказываться от этого места. Она не умела ссориться с людьми, не любила заводить врагов. Была еще одна причина: она сама, по своей воле, взялась за эту работу и не собиралась отказываться от нее; она не из тех, кто пасует перед трудностями.

И вот она одна в комнате со щеткой и мастикой; комната оживает, грязь сменяется чистотой, все блестит, беспорядок уступает место уюту.

Убирала Бетти тщательно, по не была рабом порядка. Не бегала за каждыми грязными ботинками с мусорным совком. Дома, где она убиралась, как и со собственный, были чисты, потому что она любила чистоту, а не в наказание тем, кто в них жил.

Ей нравились просторные комнаты, правилась мебель — большие, глубокие кресла в чехлах с набивными цветами, длинные обеденные столы, картины на стенах, красивый фарфор, столовое серебро; но у нее не было желания завести подобное у себя, когда она мечтала о своем доме. И вовсе не потому, что «знала свое место». Просто у нее были свои твердые принципы и вкусы, она любила легкую современную мебель, простые линии, все то, что можно было без труда содержать в чистоте.

Но работа еще не решала всех проблем. Бодрствуя жаркими летними ночами — окна за шторами раскрыты настежь, снаружи тихо, только изредка пролает собака, — она лежала в постели и размышляла о тех силах, которые привязали ее к городу. Она видела, понимала, что они питаются той частью души, где затаился страх, и они становились ей в тягость. У нее теперь были дети, она «заплатила долг» своей матери, и не было причин, почему ей надо на всю жизнь оставаться здесь.

Если Джозеф еще раз предложит уехать отсюда, она согласится.

На новом месте интендантские склады были в полном беспорядке. Сержант встретил его в дверях, отдал ему ключи и велел приступать к делу; сам он уезжал в Англию. Какое-то время Джозеф жил настоящим отшельником, его не звали ни на построения, ни на учения (иногда ему казалось, что про него вообще все забыли; как-то раз он услышал в столовой, как лейтенант сказал: «Хотят прислать какого-то Таллентайра привести в порядок склады», — и получил ответ: «Нет надобности: тут есть один парень по имени Джо, он на складах безвыходно, как крот»; Джозеф не стал вмешиваться в разговор). Через два месяца огромные складские помещения были приведены в образцовый порядок: все имущество проверено и описано, налажена система выдачи.

За это ему обещали сержантские лычки. При условии, что он останется на военной службе еще пять лет. Он получит в Германии квартиру, военно-воздушные силы оплатят проезд жены и детей. Предложение было заманчиво, но он даже не написал о нем Бетти. Знал, что она ни за что не согласится оставить Терстон, и решил не расстраивать ее.

Джон молчал. Они шли вместе с Джозефом из отцовского дома к дороге, по которой Джозеф вернется в Терстон. День был жаркий, и Джозеф предложил посидеть на придорожной насыпи, где тянулась живая изгородь.

Он повидал отца на другой день, как вернулся, но тогда не было возможности поговорить. И вот сейчас они говорили, говорили, но их беседа только прятала слова, которые они хотели сказать друг другу, хотя и намекала на них. В старике чувствовалась угрюмая суровость, которую можно объяснить только в искреннем разговоре. Суровость в осанке, в тоне голоса, в том, что он не желал смотреть вокруг на яркий солнечный день, а шел, опустив голову. Ему было уже под семьдесят, но годы, казалось, только прибавили телу крепости, ясности глазам, ловкости движениям.

И вот они оба сидят на бровке. Джозеф в непривычном гражданском костюме, отец в той же робе, в которой ходил всю жизнь. Молча отказавшись от предложенной сигареты, раскурил свою неизменную трубку. По шоссе проехала машина. День был ветреный, густая листва мягко шелестела. Возле них рос каштан, его большие листья казались Джозефу вырезанными из фольги, так резко были очерчены. Он смотрел на листья, на их тяжелую массу, покоящуюся на медленно качающихся ветвях. Когда Джон заговорил, речь его была монотонна и очень спокойна, как будто говорил он не столько для сына, сколько для себя.

— Нет Фрэнка, — он примял большим пальцем пепел в трубке. — Да, вот так. Он вел свой танк, ты ведь знаешь. Он всегда был помешан на машинах. Мы получили письмо, в нем написано: он не мог бы спастись. Убит прямым попаданием. Так что, наверное, он ничего не почувствовал. — Джон поднял глаза с трудом. — Ты знаешь, он мне неродной сын, совсем в общем-то чужой. Но я им гордился. Он был хороший парень. — Джон помолчал немного. — Потом Доналд. Как это понять, а, Джозеф? Прошел всю войну. А через два дня, как война кончилась, умер от пищевого отравления. Можно сказать, просто смех, если бы не слезы. А он был настоящий воин, наш Доналд, немного походил на твоего дядюшку Айзека. Ничто на свете не могло испугать Доналда, он не знал, что такое страх. — Джон еще раз повторил тихо: — Пищевое отравление. — Затем уже окрепшим голосом: — У всех: у Айзека, Сары, Тома, убитого на этой войне, одного из сыновей Айзека, у всех у них есть в родне убитые или изувеченные. И мы все растеряли друг друга. У меня есть братья, которых я не узнаю, если увижу, у тебя есть двоюродные, о существовании которых ты знать не знаешь. Нас развеяло, как мякину. И нет в этом ни цели, ни смысла.

Часть III. «ГНЕЗДО ПЕВЧЕГО ДРОЗДА»

9

Он втягивался в мирную жизнь как во сне, робко и радостно. Всего несколько месяцев назад его учили: представится случай — стреляй, бомби; теперь это время казалось каким-то черным провалом, но, хотя оно кануло в прошлое, оно все равно с ним: он ведь ждал случая убивать. Надо было забыть то время. Но забывание студило душу.

Демобилизация, пока он служил, казалась раскрепощением; он отринет прочь все ненужное и, питаемый освобожденной энергией, воспарит, унесется прямиком ввысь. По когда подошел срок, расхотелось покидать службу, сбросить цепи, бывшие и опорой. Приехав в Терстон на двухэтажном автобусе, он в смятении глядел на улицы, где жил и будет жить опять. Город казался чужим: иноземные края, только что покинутые, и то были ближе. Люди вокруг точно под стеклом, чтобы обратиться к ним, надо сначала разбить стеклянные колпаки. И он сильнее, чем когда-либо, пожалел, что отказался от сержантских лычек. А ведь ему намекнули, что можно надеяться и на офицерские погоны.

Он вернулся на аэродром, на свое старое место, и очень скоро ему уже не верилось, что он на несколько лет отрывался от своей каторги и вообще может когда-нибудь с ней расстаться. Работа, как и прежде, не захватывала, он все время чего-то искал вне ее; но и круг развлечений был неширок: все та же компания — Джордж и Норман, Джон и Ленни, кружка пива, игра по маленькой, футбол. Терстон жил деятельном жизнью, но Джозеф в ней не участвовал.

Животрепещущей заботой Терстона, как и везде, было будущее детей. Закон о стипендиях открыл двери университетов для детей бедняков, новая система здравоохранения тоже пеклась о них, в школе выдавалось бесплатное молоко и бесплатные завтраки. Школьные врачи лечили им зубы; повсюду открывались приюты для сирот и детей из неблагополучных семей; журналы наперебой печатали статьи о воспитании; фильмы но большей части снимались так, что их можно было показывать детям; кампания «Детям — все» набирала темпы.

В какой-то степени на этой волне родились веселые послевоенные карнавалы. В Терстоне такой карнавал можно было созвать в одну неделю. На костюмы много не тратились: рылись в бабушкиных сундуках и гардеробах, извлекали на свет божий старомодные платья, все складывалось в общую груду, каждый брал себе, что по вкусу, и устраивался чудесный, шумный, красочный карнавал. Все это делалось для детей. Принимали участие все, кто хотел, не было ни чванства, ни дешевой развязности. В этих карнавалах отразились послевоенные чаяния людей.

В Терстоне жил человек по имени Кэтлин, который должен был возглавлять карнавальное шествие этого года. История была и смешная и грустная, рассказывала Дугласу Бетти. Мать Кэтлина очень хотела дочку, так хотела, что все приданое заготовила для девочки: крохотные платьица с вышитым именем «Кэти», носовые платочки и панталончики с буквой «К», новехонькая кроватка, и на ней «Кэтлин». Да, да, Дуглас, не смейся. Все это истинная правда. И сердце бедной женщины было разбито. Но она не сдалась и назвала сына Кэтлин. До школы выряжала его девочкой. Ее упрямство было сломлено доведенным до бешенства отцом, и Кэтлин первый день в школу пошел в брюках. Дугласу было уже одиннадцать, и он сгоряча назвал эту женщину дурой. Бетти его отчитала, но потом согласилась, что та, видно, все-таки была не в себе. Разве можно так мучить мальчика.

Дуглас немедленно вообразил себя этаким девочкой-мальчиком: вот он идет по Хай-стрит, и все называют его «Кэтлин». (Он весь сжился от смущения, но упорно цеплял на себя этот образ.) Он мог весь день надоедать матери расспросами об этом несчастном Кэтлине. А вечерами выслеживал его и ходил за ним по пятам.

Понятное дело, Кэтлин рос тихоней, почти не раскрывая рта, а ростом вымахал с каланчу; соседи, знавшие его с пеленок, давно привыкли к его имени; но всегда находились новички, думавшие, что это шутливое прозвище. Конечно, больше всех жизнь ему отравляли мальчишки (Бетти строго смотрела на Дугласа, требуя, чтобы он сознался, надеясь, что у него хватит храбрости), которые бегали за ним по улицам, выкрикивая его имя: в этом было какое-то особое ухарство. Дуглас крепче сжимал губы, дразнилка так и рвалась изо рта. Удивительно, как это мама ничего не знает.

Ведь он только вчера вечером носился с ватагой мальчишек по городу за Кэтлином и кричал:

Кэй, Кэй, Кэти, Катерина,

Настоящая мужчина!

До сих пор его маме никто не помог

От ключа отличить замок!

Стишки сочинялись легко, на манер песенок из фильмов-ревю. Мальчишки бежали за Кэтлином, умирая от желания, чтобы он оглянулся. Тогда на всю улицу рассыпалась оглушительная трель: «Кэй, Кэй, Кэти». Поэтому-то, говорила Бетти, он всегда молчит. Но если с ним вежливо поздороваться, он обязательно ответит. Со знакомыми всегда приветлив. Прекрасный работник. И очень, очень силен. (Джозеф, уловив намек, кивал головой.) Берется за любую работу и всегда делает ее безупречно. Так что без работы не сидит. Конверт с получкой целиком отдает матери. Люди советовали ему поменять имя (это можно, только дорого стоит, поясняла Бетти). А он улыбнется в ответ и молчит.

Теперь Кэтлину уже под сорок, и вдруг совсем недавно его точно подменили. Он стал курить, зачастил в пивную, его видели теперь на футболе, на соревнованиях гончих. Но самым удивительным было его участие в прошлогоднем карнавале. Он нарядился в Мэй Уэст. Кто ему подсказал, как он набрался храбрости, где взял парик, одежду — так и осталось загадкой. Как бы то ни было, явился он на карнавал в образе Мэй Уэст. Сходство было разительное. Длинный мундштук, высокие каблуки, шелковые чулки и все прочее.

Конечно, его поставили во главе процессии. Он принял это как должное. А как он шел! Чудеса да и только. И все единодушно решили — талант. Кэтлину присудили первый приз среди мужчин, первое место за выдумку он разделил с женщиной, нарядившейся Кинг Конгом[1]. Многие были недовольны, считая, что Кэтлин и по выдумке лучше всех.

В этом году он решил нарядиться толстухой Тесси О’Ши. У Тесси были стройные, легкие ноги, тонкие лодыжки, ее полнота была невесомой и радостной. Кэтлин был ростом шесть футов два дюйма, ноги как у тяжелоатлета (Кэтлин — Мэй Уэст был в длинном до пят шелковом платье). Чтобы придать фигуре дородность, прибегли к мумификации: обмотали туловище полотенцем, прослоив где надо подушками. Получился бесподобный клоун-толстяк. Но таков был талант Кэтлина, что в этой гротескной фигуре с первого взгляда безошибочно угадывалась пышка Тесси. Можно было не вешать на спину табличку с ее именем. Для пущей схожести Кэтлин держал в руке гавайскую гитару, на которой беспрерывно тренькал, напевая ее песенки. Он не умел играть на гавайской гитаре, да и зачем? Одной рукой он крепко держал гитару, другой без остановки водил по струнам. Он знал полдюжины песенок Тесси, пел их подряд, окончив репертуар, начинал снова. Один из устроителей карнавала пригласил его и в этот раз возглавить шествие, он важно кивнул, не переставая петь, и встал, куда было сказано. Его матушка, пришедшая с сыном и в этом году, стояла неподалеку на тротуаре, готовая идти до самого парка.

Шествие ряженых вел духовой оркестр из двадцати четырех инструментов. Музыканты были одеты в темно-синюю с серебряными пуговицами форму. Ноты, написанные на картонках, были воткнуты в специальные держатели на инструментах на расстоянии шести дюймов от глаз, так что музыканты шли, близоруко вытянув головы, в то время как ноги выделывали кренделя. На большом барабане в этом году играл Джонни Мидлтон; нрав у него был горячий, но зато увесистые, с разлохмаченной головкой барабанные палочки так и плясали в руках. Он где-то раздобыл леопардовую шкуру, и еще до начала шествия лицо у него было все красное от жары. Он к тому же умел щелкать каблуками на манер гвардейцев. В гвардию его не взяли по причине роста, но он все равно выучился этой штуке.

Карнавал был плодом всевозможных ухищрений. Денег мало — выдумки много. За четыре послевоенных года карнавальное шествие стало любимым развлечением горожан, азарт еще разжигало соревнование с соседними городками. Терстон по величине был то, что надо; не очень велик (в Карлайле ни разу не было такого дружного праздника) и не очень мал (в окрестных деревнях карнавал не отличить от обычного гулянья). В этот день находило разрядку сложное чувство: радовались, что позади мрачные тридцатые годы, что одержана победа; бездумно веселились в преддверии новых социальных боев; и сквозь все это пробивались ростки ужаса перед атомной бомбой — послевоенным адским изобретением; как что-то почти невероятное вспоминали суровое единодушие военного времени, когда праздники были проблеском солнца после долгих тощих месяцев на яичном порошке и на сухом молоке.

Карнавалы в Англии не имели многовековой традиции, как во многих других странах, но жизнь в Терстоне все равно в этот день выходила из берегов: кто не пил, напивался допьяна с полным на то правом, кто всегда был чинно одет, как принято в старой доброй Англии, напяливал самые фантастические одежды; а такие, как Кэтлин, вдруг являли миру доселе сокровенные талант и амбицию, не обижая никого, но, впрочем, достаточно смело. Для многих это был день безудержного мотовства после месяцев строгой экономии, как в рождество, для других — редкая возможность побездельничать в субботнее утро. Дети применялись ко всеобщему разгулью; магазины закрывались рано; пивные работали допоздна; движение, какое еще оставалось, текло по другим маршрутам; устроители карнавала в одночасье превращались из простых смертных в важных распорядителей с большими медными бляхами на груди, на которых зелеными буквами стояло только одно слово: «карнавал». Для состязаний садовник постриг в парке траву на обширной площадке и долгими уговорами заставил мальчишек караулить самые красивые клумбы. Владельцы магазинов объявляли призы, фермеры привезли мешки для шуточного бега в мешках. На пути процессии верхние этажи вывесили флаги, и дома точно плыли под парусами; все утро один из распорядителей возился со своим микрофоном у теннисного корта.

Сначала шел оркестр, за ним девочки в белых платьицах, дальше по порядку все остальные. Середину процессии составляли пешие, хвост — фургоны и грузовики. Большим успехом у ряженых пользовался Уолт Дисней и английские детские песенки: тут был утенок Дональд, матушка Хабберт, трое в бочонке, Мики Маус, Белоснежка за руку с Голубым мальчиком. В карнавале участвовал весь город от мала до велика, но больше всего дети. Голливуд тоже не был забыт: мальчишки лет девяти-десяти были почти все индейцы, раскрашенные красным гуталином. Идею костюма могло подсказать и внешнее сходство: вылитый премьер-министр шел бок о бок с точной копией Макса Миллера[2]. Беллетристика была представлена бедней, хотя не обошлось, конечно, без Робинзона Крузо и колоритной фигуры Феджипа. Спорт тоже оставил след: футболистов и боксеров хоть отбавляй — мальчишки вовсю потешились. Тут были еще папа римский, герцог Бонжур, Ол Джолсон, фермер со своей собакой, полицейский, неандерталец, воздушный гимнаст, силач и многие другие персонажи цирка. Все эти ряженые составляли основу шествия: их оценивали по известным, общепризнанным стандартам, сравнивая с реально существующим прототипом. В эту основу вплетались, как ленты в гриву, разные неожиданности: девушка-мороженое, фонарный столб, дерево, банка тушенки, дух милосердия, благодарственный гимн, стог сена, скрипка, чайная баба, человек будущего, башенные часы, пьяница, герой, нищий, гора Эверест; одно семейство изображало Лондон во время налета. Несколько человек нарядились в костюмы, изображавшие ни то ни се и невесть что: им не хватило толку придумать себе героя, и вкрапливались они в маскарадное шествие, как прозелиты в процессию святых отцов.

За пешими тянулись фургоны. Карнавал совпал с ежегодной трехдневной ярмаркой, и все лошади были в нарядной сбруе. Парад замыкали один за другим четыре грузовика: два принадлежали фирме поставщиков угля, третий — Союзу западнокамберлендских фермеров, четвертый — Кооперации. Фургоны и грузовики представляли собой импровизированные подмостки с живыми картинами. Был, конечно, фургон первых поселенцев, сцена «в лесу у костра», традиционный «рояль»: мальчишки в черном, девочки в белом, изображая клавиатуру, подскакивали и приседали под настоящую музыку; любящая чета — старичок и старушка; была и королева карнавала в окружении свиты и царица цветов со своими фрейлинами. Нашлись, конечно, и тут любители оригинального: на одном грузовике мешки с песком, земляная насыпь, на мешках солдаты в полном обмундировании поют «Путь далекий до Типерери»; пачка сигарет «Вудбайн»[3] — поистине грандиозное сооружение: весь фургон, облепленный сигаретными пачками, представляет как бы одну большую пачку, из нее торчат четыре белые трубки с ряжеными в коричневых париках — ни дать ни взять гигантские сигареты. Да, терстонцы оказались тароваты на выдумку: тут и старуха, живущая в башмаке, и Иона в чреве кита, рай и ад. Английский банк, английские герои (фургон методистов), Алиса в стране чудес (англиканская церковь), недра Биг-Бена, дух труда (грузовик Кооперации). Ни у католиков, ни у квакеров, ни у методистов, ни у Армии спасения своего фургона не было, а конгрегационалисты устраивали свой собственный карнавал. Первый приз получил фургон «Свобода или смерть».

Карнавал был феерией не только потому, что его участники рядились в самые фантастические костюмы, чудесным, сказочным было само по себе шествие: оно протянулось на три четверти мили по Лоуморскому шоссе, которое было обсажено живой изгородью, поблекшей и поредевшей к концу лета; путь лежал через серенький облупленный городишко, дома которого лишь изредка блестели свежей покраской. Процветание почти его не коснулось, пять фунтов в неделю считалось завидной зарплатой; длинная рука войны, дотянувшаяся и сюда, унесла не одну жизнь, разбила не одну иллюзию. Туристам и экскурсантам в Терстоне было нечего делать, да и среди коренных жителей были такие, что рвались из этого захолустья; день был хмурый, зрители на тротуарах одеты в черное, темно-серое, синее, коричневое, и шествие, переливающееся всеми цветами радуги, точно ожившая сказка, легло пестрым узором на канву будничной жизни. Эта легкая, стройная, говорливая колонна точно явилась сюда из другого века, из-под других небес.

За оркестром во главе с Бетти шли около тридцати девочек, все одетые в белое, у каждой в руке белый платочек с колокольчиками в уголках, крошечные на черной резинке колокольчики на запястьях и на лодыжках; они поблескивали, как серебристые капли росы, и тоненько позванивали на ходу: через каждые четыреста ярдов оркестр останавливался, и девочки танцевали.

Танцевали они «польку-моррис», но танец этот давно уже утратил родство с майской березкой и буйными плясками старинного народного праздника весны. Держась за руки, девочки исполняли плавный, неторопливый перепляс, который походил больше на шотландский хоровод, чем на разудалую «польку-моррис» старых времен. Оркестр играл протяжную шотландскую песню «Сто волынщиков», очень подходящую для этого случая.

Бетти почувствовала волнение только в самый день карнавала. Работа в местной ячейке лейбористов в годы войны многому ее научила. Тогда каждый нес какую-нибудь обязанность. Она собирала деньги для подарков на фронт, была даже казначеем ячейки. И когда устроители карнавала попросили ее организовать танец девочек, она, не задумываясь, согласилась. На другой день у входа в магазин Харви Мессенджера появилось написанное от руки объявление:

«Девочки от семи до одиннадцати лет, желающие танцевать на карнавале, приглашаются в ближайший понедельник в 5 часов 15 минут дня в клуб камберлендских фермеров».

Бетти с удовольствием взялась за дело. «Полька-моррис» — очень простой танец, никто не боялся, что не получится. От девочек требовалось одно: двигаться одновременно и в лад; учить этому было не то что уж совсем легко, но и не очень трудно, так что Бетти и скучать не скучала, но и не уставала. Белые платья были почти у всех, если у кого не было, то сшить такое платье проще простого; колокольчики продавались в лавке Дж. и Дж. Эрдсов — пенни за штуку, по карману самым бедным. Если же девочка из большой семьи приходила и говорила грустно, что белого платья у нее нет, мама не может купить, материя откуда ни возьмись появлялась, и часа через два платье, шитое на живую нитку, было готово.

Бетти нравились репетиции, проходившие на тихой узкой дороге у фермерского клуба, нравились девочки, одетые в серые вязаные кофточки, в носочках, с распущенными лентами; она знала их всех, знала их матерей и бабушек. Они выстраивались по возрасту, чтобы не было обид, и, напевая себе мелодию, усердно выучивали па. Иногда с ней приходил Дуглас. Гарри ничем нельзя было затащить на репетиции. Зато Дуглас так и летел туда, как оса на варенье. Сын Бетти, он был здесь по праву, по ему иногда просто не верилось, что человеку ни с того ни с сего может выпасть такое счастье. Он был влюблен почти во всех девочек, и понедельники были теперь для него праздником. Он только что сдал экзамен в среднюю школу, но ни новая форма, ни ранец, ни даже дополнительные двухнедельные каникулы не волновала его так, как этот нечаянный подарок судьбы. Он скоро выучился польке и помогал девочкам, у которых не получалось. Если кому не хватало пары, он тут как тут, всегда выручит. Но стоит появиться на горизонте мальчишке (а такое случилось однажды), пусть даже незнакомому (тот мальчишка был очень хорошо знаком), он съежится от смущения, сорвется с места и бежит без оглядки прочь; только пробежав две-три улицы, уже в городе, он остановится, сунет руки в карманы и с независимым видом пнет в канаву попавший под ногу камень.

В шесть гудел фабричный гудок, на мотоциклах проезжали первые рабочие, возвращавшиеся после смены домой, и репетиция прекращалась. В шесть тридцать автобус привозил домой Джозефа, а она любила, чтобы к его приходу все было готово: ужин горячий, стол накрыт.

Эти вечера с девочками, повторявшими ее детство и юность, ворошили в ее душе воспоминания прошлого; она видела, как память нового поколения запечатлевает хорошо знакомые картины; их глазами глядела она на мирный город, начинавшийся сразу за усадьбой Топпина, швейную фабрику, где когда-то работала, окрестные поля, где играла, куда ходила гулять сначала одна, потом о Джозефом; и ее любовь к Терстону становилась сильнее. Эта любовь никогда не исчезала совсем: было время, когда ее начинал подтачивать страх, и только однажды Бетти почудилось, что тяжесть невзгод совсем убила ее… В конце дороги, радостно думала Бетти, магазин Хилла, в его витринах почти вся мебель — та, что была до войны. Рядом сарай под рифленым железом, в стене отходит планка, она в детстве лазила в эту щель. Как-то на ее глазах Дуглас нырнул в ту же щель, и сердце у нее зашлось от воспоминаний. В Терстоне было множество мест, запахов, вывесок, голосов, словечек, интонаций, раздробленных и перемолотых временем и сохранившихся в самых неожиданных закутках. Она по-прежнему любила гулять вечерами по Бирд-стрит с Джозефом и мальчишками, любила смотреть на поля, облака, проплывающие над головой, любовалась огненными закатами, пылающими над Содвей-Фирт в нескольких милях от Терстона. Город был огромной, не имеющей конца книгой, потому что ведь она не просто жила в нем, но осязала свою жизнь, не только сталкивалась с людьми, но старалась понять их, не наблюдала их со стороны, но делила с ними их радости и беды. Она никогда не утрачивала той беззаветной любви к Терстону, которая зародилась в ней еще в детстве. По ступенькам рынка, где она когда-то играла с куклами, которые давала ей Энни Белл, где пахло пшеницей, салом, гнилой картошкой, булочной, в которой она тоже когда-то работала, спускалась стайка девушек, возвращавшихся с фабрики: они держались за руки и пели песни; и ей вдруг захотелось обнять их, как иногда хотелось обнять сыновей, но что она позволяла себе очень редко, боясь их изнежить.

Теперь, когда война окончилась, она не хотела больше уезжать из Терстона. Устать от него, думалось ей, все равно что устать от жизни. Она всех здесь знает, есть к кому пойти, с кем поговорить, а тут свадьбы, рождения, выставки, городские сплетни, карнавалы, спортивные состязания, аукционы, различные собрания, ярмарки, приезжие незнакомцы, новые здания, новый викарий, очередной подвиг местных забияк. Пока мальчишки в школе, она опять ходит убирать по утрам квартиры. Ей уже скоро тридцать, но она все так же любит пойти на танцы: и они с Джозефом ходят, если Джойс Ричи соглашается посидеть с мальчишками; она все еще так умеет пройти по улицам в новом платье на второй день пасхи, что на нее заглядываются; она не задирает носа, просто ей приятно, что фигура у нее все так же стройна; после родов она очень скоро стала прежней Бетти; на губах все еще розовеет губная помада, волосы густыми волнами падают на плечи. Уж не сделать ли ей модную стрижку? Не попробовать ли косметики? Иногда она кажется себе героиней повести. В такие минуты она живет в мире более густом и ярком, чем настоящий, отражающем накал ее воображения. Она испытывает сладкий трепет, претворяя реальность в мир волшебной сказки, драмы, иногда трагедии. Эта ее способность передалась и Дугласу.

Репетиции позади, настал день карнавала. И Бетти нервничает. Она пойдет сразу после оркестра, поведет девочек. Будет ли она держаться ближе к тротуару, к зрителям, примкнет ли к первому ряду девочек, все равно все поймут, что танец подготовила она. И это ее раздражало. А что ей надеть? Очень трудный вопрос, тем более что гардероб у нее небогатый, обычно-то она не колеблется. Но сейчас… Она то и дело теребит Джозефа, которого вся эта суматоха волнует как прошлогодний снег: «Это платье не очень ярко? А черное пальто не слишком ли чопорно? (В вишневом она ходит в магазины и на работу.) А вдруг будет жарко? Что лучше обуть — туфли или босоножки?» — «Что хочешь», — следовал из-за газеты неизменный ответ.

В этот день она надела не самое нарядное платье, а то, что немного похуже, в белую и зеленую полоску; оно ей меньше к лицу, чем все другие. И все-таки она выглядела чудесно: горящие глаза, порозовевшие щеки — от праздничного волнения и предчувствия радости.

Карнавал — ее гордость. Это их детище, никому и ничему не обязаны они его устройством: ни традициям, ни сильным мира сего. Карнавал их воплощал равенство, то равенство, которое отстаивают лейбористы: всем хорошие дома, больницы, образование, каждый имеет право участвовать в управлении страной. Она всегда откликалась на их начинания. Особенно сейчас, когда лейбористы у власти во главе с премьер-министром Эттли. Они уже многое успели сделать, ведь в стране после войны был такой хаос. И еще, самое главное: участвуя в карнавале, люди, сбросив страх, от души веселились, наслаждаясь вновь обретенным миром. Она любила быть в толпе, среди людей, хоть испытывала панический ужас перед беспорядками; но сейчас время было спокойное.

Зажав в левую руку носовой платок — у этого платья нет карманов, — она силится подавить в себе смущение: она не суетна — не хочет выставить себя напоказ, она здесь по праву: да никто на нее и внимания не обратит, в самом деле, что она такое собой представляет? Распорядитель подошел к ней и спросил, готовы ли девочки, она весело кивнула. Дирижер сказал музыкантам: «Солдаты Харлега», темп быстрого марша, корнеты — громче, — взмахнул палочкой, повернулся к оркестру спиной, ткнул Кэтлина в спину, и шествие началось.

На холмах, где ночь почила,

Сквозь туман горят светила,

Стража на посту застыла,

Перед боем бдит;

Битвы близится начало,

Гром раскалывает скалы,

Белый свет летит в просвет,

Где уже врагов немало:

Орды их страшней затменья,

Только в смелых нет сомненья:

Каждый знает в день сраженья —

«Воля — победит!»

Музыка будоражила Дугласа. Такие чистые звуки лились из труб, так весело барабанили палочки — ноги так сами и шли. И столько кругом интересного — глаза разбегаются. Дуглас никогда не участвовал в карнавальном шествии. Каждый год было одно и то же: безумное волнение вначале, тысяча всевозможных идей, кем нарядиться, и в конце концов, раздираемый множеством чувств, до слез измучившись, он решал не наряжаться совсем. Он любил переодевания: пел в церковном хоре мальчиков и каждый раз с таким наслаждением натягивал поверх длинного с пуговицами черного подрясника плиссированный стихарь; викарий добавил к костюму певчего гофрированные манжеты, и Дуглас, если бы хватило смелости, щеголял бы в них по улице. В школе они ставили с новым учителем пьесы, влезали в старинные мужские костюмы, нацепляли шпаги и раструбы на сапоги; он учил слова, входил в роль, голова у него упоенно кружилась, как будто Полин Белл уже глядит на него с интересом. Прочитав книгу или посмотрев фильм, он по меньшем мере на день становился главным действующим лицом: то он сильный, добрый, честный юноша, наделенный недюжинными способностями, но которых поверхностному наблюдателю не видно, то Эррол Флин, то Джонни Вайсмюллер, который мчится по улицам и сзывает на помощь слонов. Однажды отец взял его на игру команды «Карлайл юнайтед», и он всю неделю был Айвором Бродисом; начинался крикетный сезон, и он уже не Бродис, а Деннис Комтон. Он вечно перенимал у старших мальчишек походку, выражения, манеру держаться и мечтал о настоящих длинных брюках, чтобы раздвинулись границы перевоплощений. Сто раз на день Дуглас менял маски, то обуревает его восторг, то он в самом мрачном унынии: даже в магазин за хлебом не ходил, а бегал; сегодня верховодил мальчишками, а завтра — изгой; жизнь его — вереница бурных, веселых дней: рождество, пасха, футбольные матчи, кинофильмы, походы бойскаутов, церковный хор, аукционы, экзамены, плавание, гончие, травля зайцев, рыбная ловля; город со своим особым пульсом давал настрой каждому длю его жизни.

И когда надо было слить все в один карнавальный костюм на один-единственный день, то чувствовал — задача непосильна. Кроме того, он любил держаться поодаль, идти хоть и в ногу с оркестром, но не сливаться с другими. Поглядывая на мать, он то гордился ею, то конфузился: такая она красивая, такая важная; разглядывал незнакомцев, приехавших посмотреть на карнавал, он все это впитывал в себя; один среди всех, он ощущал себя чуть ли не душой карнавала, потому что всю последнюю неделю каждый вечер приходил в парк смотреть на репетиции, простаивал у входа в Темперанс-холл, слушая, как играет оркестр, а в пятницу вечером обходил все задворки, подглядывая, как снаряжают фургоны, он расспрашивал всех и каждого, во что они будут одеты, всю ночь видел сны о карнавале: вот он состязается в играх, он — победитель, покоряет толпу, знакомится с красивой девочкой, его мать ласково улыбается ему и поздравляет.

Иногда он зажмуривал глаза или отворачивался: слишком было много всего: слишком многих людей он знал, чуял их запах, проходя мимо; слишком много было улиц, переулков, стен, дверей, у которых он когда-то играл или совершал что-нибудь такое дерзкое, непростительное, чего не забудет, пока жив. Он был заряжен прошлым, захлестнут настоящим, настроения его менялись в темпе морзянки; видеть карнавальное шествие становилось выше сил, он нырял в переулок и совсем один в пустоте слушал с расстояния веселый шум карнавала.

Гарри оделся боксером. Он хотел быть Джо Луисом. Но Бетти сказала, что белого изображать легче. Джозеф предложил Брюса Вудкока, Гарри не послушался, начал мазать ноги сажей. Но наползающая на ноги чернота так его устрашила, что он вмиг передумал и решил стать Вудкоком. Трусы, боксерские ботинки, халат Дугласа, перчатки, которые Джозеф прислал из Бельгии, и в довершение всего под глазом синяк. Костюм не отличался оригинальностью. Но Гарри был в полном восторге и не сомневался, что получит приз. Но на карнавале он встретил еще пятерых боксеров и добродушно согласился, что, пожалуй, приза за оригинальность ему не видать. Гарри немного озяб, халат у него нараспашку, пусть все видят, какие у него замечательные трусики. Жаль только, что из-за девчонок приходится часто стоять, и оркестр где-то далеко впереди, того и гляди с такта собьешься. Но в общем Гарри был на верху блаженства.

В «Льве и ягненке» Джозеф не спускал глаз с Джорджа. Хотя и привык к этому, но все равно злился. Вытаскивая из мишени стрелы, и то не забывал взглянуть на приятеля. Джордж сидел в дальнем углу в сильном подпитии и с кем-то ожесточенно спорил. Избавиться от Джорджа не было никакой возможности. Джордж буквально впился в него. Иногда Джозеф терял терпение, с его языка срывалась грубость, Джордж понуро отходил, но его тут же как магнитом притягивали раскаяние и жалость, которые Джозеф, устыдившись, начинал испытывать. С тех пор как Джордж женился на Элен, Джозеф считал себя ответственным за его судьбу. Элен помыкала Джорджем, вовсю пила и, по всей вероятности, изменяла, как ни старалась Бетти обелить туманными причинами ее поведение; Элен не заботилась о сыне Лестере, дочка вечно ее раздражала. Джордж притворялся, что ничего не видит, — единственно возможный способ защиты. Все потому, что он очень любил Элен. Это одно примиряло с ним Джозефа.

Услыхав приближающиеся звуки оркестра, Джозеф, подобно Дугласу, почувствовал, как ритм подхватил его. Допив кружку пива, он поспешил на улицу, Джордж тоже потянулся следом.

Первым прошел Кэтлин, сопровождаемый веселым улюлюканьем, на которое он отвечал еще более энергичным треньканьем гитары. Оркестр остановился, оркестранты повалились друг на дружку, как постройка из карт. Распорядитель кинулся вперед и придержал Кэтлина, дернул его за рукав.

Девочки взмахнули в воздухе платочками, колокольцы нежно зазвенели, дирижер кивнул Бетти, та повернулась и едва заметным жестом велела девочкам приготовиться. Джозеф был совсем рядом, но не лез ей на глаза, зная, что это смутит Бетти, выбьет из колеи, несмотря на то, что она так спокойно и уверенно держится. Музыка заиграла, девочки шагнули вперед, поклонились, чуть не коснувшись земли платочками. Джозеф поискал глазами мальчишек.

Первым увидел Дугласа: он стоял на другой стороне улицы, стиснутый двумя рыночными кошелками, его голова, казалось, торчит из одной, как будто это живую брюкву несут с другими овощами домой. Дуглас во все глаза глядел на девочек, не замечая вокруг ничего. Волосы взъерошены, галстучек съехал набок, щеки пылают. Заметив отца, он с независимым видом кивнул: отец становился ненужен. У Джозефа защемило сердце, хотя он понимал, что отчуждение Дугласа естественно в таком возрасте: отец часто раздражает, особенно если вдруг появляется на глазах у публики да еще мешает такому упоительному занятию — созерцанию танцующих девочек: это уж просто невозможно вынести. Боль тут же прошла, мгновенная, как легкая судорога, но чувство одиночества усилилось, разбереженное пивом: его жена — там со всеми, сын — недосягаем. Он пробежал взглядом по рядам процессии и скоро нашел Гарри: тот стоял смирно, задрав голову к небу, точно молился; пошли, господи, самолет, чтобы хоть немного развлечься, пока идут эти танцульки. Джозеф улыбнулся, и от сердца отлегло.

Танец окончился, и шествие снова потекло, обогнуло фонтан и, свернув в Вест-стрит, спустилось вниз к парку. Джозеф все стоял и смотрел; Гарри, заметив его, махнул боксерской перчаткой, и последние капли горечи как рукой сняло.

Самое большое впечатление на него произвели ряженые, замыкающие шествие. Когда Лоуморская дорога была пройдена, к процессии прилепился хвостик: стайка мальчишек от восьми до четырнадцати лет, все бедно одетые. Этих мальчишек — их было около двадцати — возглавлял его племянник Лестер, сын Элен. Он нес палку, на которой была прибита большая картонка с намалеванной углем надписью: «Побирушки». Одни в старых фетровых шляпах, у других шеи обмотаны драными шарфами, даже на самых маленьких длинные штаны и ботинки.

Джозеф не мог понять, чем эти мальчишки так привлекли его. Во-первых, наверное, нахальством, во время остановок они разбегались и, протягивая свои шляпы, беззастенчиво требовали подаяния. И еще тем, что после всего этого сусального блеска и благопристойной, уважающей себя выдумки эти гордые замухрышки — а ну поглядим, кто кого, — были чем-то вроде естественного и необходимого противовеса. Все они были плоть от плоти участников карнавала, их вымогательство не отталкивало, пенни и полпенни так и сыпались в шляпы. Это были дети не побирушек, а бедняков, какими очень просто мог стать здесь каждый.

Джозефу было приятно видеть Лестера во главе этих оборванцев. Он полюбил мальчишку с первой минуты, как увидел его, носил ему гостинцы, старался хоть чем-нибудь побаловать, брал с собой на охоту, на футбол. Лестер чувствовал это и старался в глазах дяди всегда выглядеть этаким Робин Гудом. Если Дуглас попадал в беду, он очертя голову кидался ему на помощь; если Дуглас мрачнел и замыкался в себе, умел как никто растормошить его. Лестер не сдал экзамена в среднюю школу и мечтал о том дне, когда совсем расстанется со школьной скамьей. Какие у него были грандиозные планы! Джозеф бросил ему шестипенсовик, Лестер поймал, улыбнулся, махнул своим огольцам, и из двадцати непокорных глоток вырвались залихватские звуки ковбойской песни.

Шествие удалилось, Джозеф вернулся в кабачок. В парк он пойдет позднее. Или совсем не пойдет: по радио сегодня репортаж о скачках, и он хочет послушать.

Дуглас, как завороженный, не отрывал глаз от девочки с пшеничными косами. Он никогда раньше не видел ее. Он будет следовать за ней незаметно, как частный сыщик, пробравшись сквозь толпу, окажется сразу за ней на ступеньках горки, коснется ее, она улыбнется ему, потом американские качели, любовь и, наконец, свадьба. Отец позвал ее, и она убежала — он даже не узнал, как ее зовут.

Гарри увидел знакомое лицо актера; их труппа приезжала в Терстон прошлой осенью, останавливалась в приходской гостинице. Унылый, с брюшком, близорукий; Гарри подумал: ему, наверное, одному скучно, надо поговорить с ним, развеселить. Пробрался к нему поближе, завел разговор, рассказал, что сам знал, про ряженых, поинтересовался, как он так здорово меняет на сцене наружность, и наконец, умирая от страха, что актер скажет «нет», спросил, приедут ли актеры в этом году. Приедут. Гарри от восторга онемел и позволил купить себе мороженое.

Бетти собрала вокруг себя девочек, чьи мамы остались дома, новела смотреть фургоны, показывала костюмы, уговаривала участвовать в играх и состязаниях и все время искала глазами Джозефа, но его не было.

Лестер не участвовал в состязаниях, а когда те кончились, занялся охотой за пустыми лимонадными бутылками, которые он относил за ларек, где торговали водой, и получал за каждую два пенни. Глаза у него были острые, пальцы ловкие, и не одна мамаша, поставив бутылку на землю и на секунду зазевавшись, никогда больше своей бутылки не видала.

Девочки протанцевали на лужайке последний раз, их напоили чаем. Обязанности Бетти на этом кончились. С ней еще оставалось пять маленьких девочек, но она знала их старших сестер и братьев и могла в любую минуту освободиться. Как раз в это время на горизонте появились мужья: не те, кто принимал участие в карнавале ряжеными или распорядителями, и не те, что и под страхом смерти не явятся с женой на публике, а те простодушные представители сильного пола, кто выпил днем кружку-другую, посмотрел матч или поработал у себя на участке и теперь вышел развеяться. Но Джозефа среди них не было.

Он сидел в задней комнате кабачка и слушал про два последние заезда. Выпил он больше нормы: такой редкий случай — пьет с компанией, привычной пить в неурочное время. Выйдя на воздух, Джозеф почувствовал головокружение даже от неяркого осеннего солнца, дошел до поля матушки Пауэл, посмотрел, что делается в парке, и его вдруг так разморило, что он махнул рукой на все и отправился домой немного соснуть. К тому же это был единственный способ избавиться от Джорджа.

Отчаявшись увидеть Джозефа, Бетти затосковала. Дугласа сейчас не найти, да он и пяти минут не останется с матерью: возбужденный до изнеможения, захваченный понемногу затихающим карнавалом, он до такой степени отъединился сейчас от всех, что секунды не мог подождать, пока Бетти искала в сумке обещанные на мороженое три пенса. Гарри тоже не видно, но Бетти не беспокоилась: его знали все, да к тому же, оба ее мальчишки, как пошли в школу, могли найти дорогу домой с любой окраины города.

Она не одна была на карнавале без мужа. Но все равно Джозеф поступил подло: должен быть здесь, со всеми, хотя бы ради детей. Он вообще никогда не гулял с ними, разве только они проводят его до букмекера или на футбол.

Она так ждала его все военные годы, так мечтала о будущем. Те тревожные годы были совсем нелегки. Конечно, заботы о детях отвлекали ее от дум, но она слушала радио и думала о себе, о Джозефе: где он, какая опасность ему грозит, и боялась самого худшего. Она вспоминала кухню военного времени: шторы плотно задернуты, снаружи не слышно ни звука: война, тяжелое мокрое белье на веревке никак не сохнет, плохо горит газ, коричневая краска на буфете полопалась. Мог бы, по крайней мере, поскоблить дверцы буфета или зачистить. Она бы на его месте давно покрасила.

Когда Бетти вернулась домой и увидела, что он спит на диване, мирно посапывая, она так возмутилась, что даже не стала его будить. Мальчики еще не вернулись, она и не ждала их засветло. Джозеф все еще спал, когда пришел Джордж, его присутствие помешало назревшей ссоре вырваться наружу; только за мужчинами захлопнулась дверь, появились мальчишки; Бетти стала собирать ужин, полная решимости дождаться Джозефа и высказать ему все, что она думает о его жизни.

10

Он вернулся домой поздно, после закрытия кабачка, полный пива и раскаяния, открыл дверь легким пинком, чтобы самоутвердиться, и придержал рукой, чтобы засвидетельствовать почтение к жене.

Бетти сидела в уголке, притворившись, что читает женский иллюстрированный журнал; услыхав шаги мужа еще на улице, выключила радио, передававшее музыку.

Он отвел глаза в сторону, как будто свет газового рожка после минутного хода по темной улице ослепил его. Веселый хмель, оставшийся после проводов карнавала по кабачкам, сократился в крошечного червячка, засосавшего под ложечкой, он нарочно пошатнулся — пусть его обвиняют в пьянстве. Обвинять не стали. Как будто его здесь и не было.

Ох уж эта игра в молчанку! Он готов был убить ее, только бы услышать какие-нибудь звуки.

Плюхнулся на стул и вытянул ноги, точно бросил вызов: а ну давай перешагивай. Уставился в огонь. Она даже не глянула поверх страниц своего журнала. Замаскировавшись этой чисто мужской грубостью, Джозеф внутренне весь сжался, укоряя себя за свою слабость и моля бога, чтобы и чувства его были под стать этим внешним проявлениям геройства.

Бетти тем временем вчиталась в страничку, в усталом мозгу затеплился интерес, и ей очень захотелось просто почитать. В самом деле, что толку ссориться?

— Я что, не имею права на чашку чая? — вдруг крикнул он, лягнув ногой воздух.

— Разбудишь детей.

— Ты только это одно и твердишь.

— А ты что — молчать мне прикажешь? — Она выглянула на секунду из-за страницы и тут же опять уткнулась в журнал, прибавив с отвращением: — Приходить домой в таком виде!

— Я не пьян.

— Тогда перестань притворяться. Да нет, ты пьяный.

— Не пьян, — настаивал Джозеф.

— Они только свистнут, и ты готов бежать за ними хоть на край света.

— За кем это за ними?

— За кем угодно.

Утратив преимущество молчания, Бетти не могла больше сдерживаться:

— Ну хотя бы за Джорджем. Стоило ему сунуть к нам нос, тебя и след простыл.

— Могла бы тоже пойти с нами.

— Ну какое удовольствие напиваться каждый вечер?

— А никто и не напивается.

— Ты напиваешься. Мы не видим, что ли?

— Убери, к чертовой матери, свой журнал!

— Можно и без ругательств, — Бетти опустила журнал, но не убрала. — Иногда мальчики начинают сомневаться, живешь ли ты еще с нами.

— А что я могу поделать? Я встаю, когда они спят…

— Не встаешь. Я тебя тащу с постели.

— …а когда возвращаюсь, они играют во дворе.

— А когда они возвращаются, ты уже где-то веселишься.

— А почему бы и нет? И ты можешь веселиться с нами.

— Не говори глупости. Вечерами я занимаюсь хозяйством.

— Я тебе сколько раз говорил, брось ты какую-нибудь одну квартиру. Вот и будет свободное время. Ну зачем тебе столько работать!

— Ты этого не говоришь, когда я покупаю Дугласу новый костюм на свои собственные деньги.

— Бетти! — Джозеф не обиделся: он решил сыграть на этом несправедливом упреке, пробудить в ней жалость. — Стыдно так говорить. Очень стыдно, — сказал он.

— Прости, пожалуйста, — Бетти отложила в сторону журнал и пошла на кухню вскипятить чай. Когда переступала вытянутые ноги Джозефа, он попытался было притянуть ее к себе. Она отскочила как ужаленная, и он понял: если настаивать — скандала не миновать. Но это его не обескуражило, он что-то замурлыкал себе под нос, стараясь удержать отвоеванное преимущество.

— Если я буду ходить с тобой, — говорила из кухни невидимая Бетти, — кто будет оставаться по вечерам с мальчишками?

— Это уж просто глупо! Во-первых, можно всегда кого-нибудь позвать. А во-вторых, они уже большие, могут и без присмотра.

Бетти закивала в подтверждение собственных мыслей: вот, пожалуйста, ну конечно, она права. Скоро ли закипит этот чайник? Ей слышно, как Джозеф подтянул ноги, взял кочергу и стал ворошить угли в камине; значит, придется подбросить лишний совок, какая уж тут экономия. Заварив и разлив чай, она вошла с двумя чашками; одну подала в протянутую руку Джозефа; он уже опять лежал на тахте.

— Печенье есть?

— Да, целая пачка.

Бетти опять пошла на кухню, принесла печенье, дала Джозефу, села, все еще огорченная его словами: «они уже большие, могут и без присмотра». Наблюдая за тем, как Джозеф пьет чай, Бетти почувствовала мимолетное сожаление, что он так распустился: в его годы уже брюшко; знал бы, какое ей приходится делать усилие над собой ночью в спальне: раздевается он так неряшливо, куда вещь упала, там и лежит; это уж не так важно, внешний вид не имеет значения, убеждала она себя. Хотя ее жизнь подчинялась именно этому.

— Гарри был чем-то сегодня расстроен, — сказано примирительно.

Бетти изо всех сил старалась подавить злость, которая клокотала в ней. Джозеф — сигарета, чай, расслабленное брюхо, что еще человеку нужно? — пускал к потолку кривобокие кольца дыма и блаженствовал в предвкушении завтрашнего выходного.

— Ты слышишь, Гарри был чем-то сегодня расстроен.

— Да? А что с ним?

— Он не говорит.

— Значит, ничего страшного. Дети обычно говорят.

— Хорошо же ты знаешь детей! — все еще сдерживаясь.

— Я помог вырастить четверых братьев и сестер, заруби себе на носу! В десять лет умел переменить пеленки!

— Я уже это слыхала. Оттого-то у тебя отвращение к детям на всю жизнь.

— Ради бога, не начинай, Бетти. Ведь только что помирились.

Бетти подумала, что Джозеф, пожалуй, прав, но все-таки сказала:

— Если я тебе этого не скажу, не скажет никто.

— Ну и пусть. Может, это и лучше. Легче, во всяком случае. Ведь, по-твоему, все, что я ни делаю, плохо.

— Но я только и сказала, что Гарри чем-то расстроен.

— Да. Но подразумевала ты, что во всем этом виноват я. Что я должен был явиться на кар-на-вал! О господи, — Джозеф покраснел, устыдившись своей бессердечности и неловко заерзал на тахте, точно его тыкали палкой. Сорвавшись, он уже не знал удержу, и в то же время чей-то тихий голос как будто нашептывал ему: «Что ты делаешь? Ты любишь ее больше всего на свете, если вы расстанетесь, ты погиб». Он повернулся к ней и напал на нее тем же оружием.

— Что случилось с Гарри?

— Не знаю. Мне он не говорит.

— А я что, по-твоему, должен сделать? Пойти разбудить его и задать десяток-другой вопросов?

— Не говори глупостей.

— Тогда зачем вообще начинать об этом?

— Потому что есть вещи, о которых нельзя молчать, — сказала она чуть не в отчаянии. — Конечно, тому, кто пьянствует каждый вечер, этого не понять.

— Сколько раз повторять, что ты могла сегодня пойти со мной. — Он сбросил ноги с тахты на ковер, ступням было тепло и мягко в шерстяных носках, связанных Мэй: вот Мэй действительно его любит, принимает таким, какой есть. — Ты можешь пойти со мной когда и куда угодно. Ты это знаешь. Когда и куда угодно!

— Я никогда не спрашиваю тебя, куда ты идешь, — тихо сказала Бетти. Метнулась из огня да в полымя, знала: ходил по городу один слушок.

— Я тебе сам всегда говорю.

— Можешь не говорить. Я не хочу этого знать.

— А я-то тут при чем?

— А кто же? — В словах и в лице вызов, чему — ей и самой неясно. — Кто?

— Ты не умеешь спорить, вот в чем беда. С тобой разговаривать — до срока состаришься. У тебя нет логики.

— Если бы я была умная, ты бы еще к чему-нибудь придрался.

— Я никогда не придираюсь. Мне от этих ссор тошно! Тошно! Я пришел домой. Сегодня праздник. Ну, немножко выпил, а дома сейчас же скандал. Что за проклятая жизнь!

— Можно и не ругаться.

Сидит на кончике стула, спина прямая, как на самом чопорном чаепитии в гостях, и в полную меру несчастна.

— Да, я хотел сказать, я ведь видел тебя сегодня днем, — Джозеф совсем расчувствовался, войдя в роль страдальца и желая укрепиться на этих позициях. — Да, видел. Это было знаешь где, как раз напротив… банка… — Голос его осекся: он замолчал, неужели Бетти не разжалобить?

— Ты хотел сказать, напротив «Льва и ягненка». — Фраза выхлопнута, и губы опять сжались. Точно устыдились своей дерзости: будто не слова вырвались, а высунулся язык.

— Ну и пусть! — рявкнул Джозеф и опять лег. — Ты всегда так! Вечно выскочишь с глупостями! Перебила меня. И я забыл, что хотел сказать. А ведь что-нибудь важное. Господи, о чем же это я говорил?

Ожесточенность легла между ними, тишина становилась ледяной. В голосе Джозефа прозвучала почти старческая усталость, и Бетти стало немного страшно.

Искра вспыхнула и погасла, и Джозеф заговорил совсем другим тоном, словно его подменили:

— Вот что выходит, когда у человека нет образования. Я все, все чувствую, но выразить не могу. И ты, конечно, не можешь, да нет, я совсем не хочу обидеть тебя, честно, не хочу. Если бы мы с тобой кончили школу и потом дальше учились, мы бы всегда разговаривали о чем-нибудь умном и интересном, не то что эти вечные ссоры. Я бы прочитал какую-нибудь интересную книжку и рассказал бы тебе, а ты бы с удовольствием слушала, потому что я бы умел хорошо рассказывать. И тогда… я никуда не ходил бы по вечерам из дому. Никуда… — Он закрыл глаза, пиво внутри заходило и, казалось, проступило сквозь поры, как сквозь бумагу: перед глазами поплыли газеты, комиксы, журналы и другое подобное чтиво, которым он сейчас утолял ненасытный аппетит к печатному слову, даже стало мутить. — А то ведь что мы с тобой читаем — дерьмо! Настоящее дерьмо! Вроде того, что у тебя в руках.

Ему удалось было задеть в душе Бетти добрые струнки, но эти слова укололи ее: очень уж Джозеф требователен.

— В этом журнале есть интересные вещи, — поспешно возразила она. — Образцы для вязания и…

— Образцы для вязания! Хорошенькая тема для разговора. С ними вяжут, а не разговаривают.

Бетти улыбнулась: уголки губ у Джозефа вздрагивали, он уже настроен шутить.

— И еще роман с продолжениями.

— О чем? — спросил Джозеф.

— О чем? Сейчас, сейчас… — она забыла о чем. Раскрыла рот и, понимая, что вид у нее довольно глупый, передразнила себя. Джозеф над ней посмеется, и забывчивость ее пройдет незамеченной, а она тем временем вспомнит, про что этот роман. — Вспомнила. Про одного молодого доктора. Он готовился к экзаменам.

— Ну и что? Они все готовятся.

— Но там еще есть медсестра…

— Ну хватит. Ясно. — Джозеф замахал руками, точно отгоняя ос. — Он ухаживает за ней, но не может видеться часто из-за этих самых экзаменов, а она решила, что он влюбился в другую, и стала гулять с другим доктором. Этот был не такой умный, как доктор номер один, но зато у него было больше денег. Что, разве не так?

— Ты читал этот роман!

— Нет, не читал.

— Зачем тогда спрашиваешь, если читал?

— Я не читал! Я все это сию минуту выдумал.

— Ты не мог это выдумать. Там именно про это.

Джозеф, довольный собой, рассмеялся.

— Вот до чего договорились. Твой муж — писатель. Тем больше оснований забросить этот журнал подальше.

— Не может быть, чтобы ты не читал.

— Ты мне не веришь?

— Но там все так и есть!

— Говорю тебе: я его не читал.

— Разбудишь детей.

— Ты только это и знаешь.

— Значит, читал что-нибудь очень похожее.

— Возможно… возможно. — Он вдруг как-то весь сник. — Ты обо мне слишком высокого мнения, Бетти.

— Почему? Ты что-нибудь натворил?

— Господи, ты кого хочешь с ума сведешь. Мы ведь начали про образование.

— Прости.

— Ну, это пустяки.

— Все равно прости. — Она секунду помолчала. — Так ты о чем?

— О чем?

— Ну да, — Бетти кивнула, улыбнулась подбадривающе. — Давай говорить про образование.

— А что именно?

— Дуглас в классе всегда первый.

— И я был первый.

— По-моему, это еще ничего не доказывает.

— А зачем ты об этом начала?

— Надо же с чего-то начать.

Джозеф покачал головой, отпил чай и поморщился.

— Вишь ты, чай совсем остыл.

— Ты, Джозеф, поросенок, больше никто.

Бетти встала, взяла его чашку и пошла на кухню к плите.

— По Гарри правда был чем-то расстроен.

— Я с ним утром поговорю. Да, чуть не забыл. Можно я возьму завтра твой велосипед для Томми Марса? У него спустила шина, и я обещал ему дать твой.

— То есть как?

Бетти терпеть не могла, когда брали ее велосипед: во-первых, без него как без рук, а во-вторых, дать кому-то велосипед… все равно что чужой станет пить из твоей чашки.

— Что значит: то есть как?

— Ради бога, Джозеф, перестань придираться к каждому моему слову. Я понимаю теперь, почему тебя так волнует образование: ты не понимаешь самых простых слов.

— Опять в пузырек полезла.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Бери свой чай. Смотри, чтобы опять не остыл.

— Мы решили прокатиться в Ботел.

— Прокатиться! Скажи уж — смотреть петушиный бой. Ну зачем ты хитришь со мной, Джозеф? Ведь все знают, что бывает в Ботеле по воскресеньям.

— Слава богу, не все, — Джозеф выдавил неуместный смешок.

— Интересно, когда же ты завтра утром собираешься поговорить с Гарри? Пока выспишься, пока прочитаешь свою любимую «Пипл». А тут и Томми Марс пожалует за моим велосипедом.

— Я поговорю с Гарри.

— Да и вообще это бесполезно. — Голос ее звучал уверенно, точно она давно уже все поняла, но только теперь нашла случай высказаться. — Он все равно пропустит твои слова мимо ушей.

— Да что ты такое говоришь!

— Вот увидишь. Ты ведь никогда ни о чем с ними не разговаривал, а тут вдруг надумал ни с того ни с сего. Ладно уж, я сама как-нибудь потихоньку все у него выведаю. Тогда и подумаем, что делать.

На душе стало полегче; Бетти опять села, взяла журнал и в один миг нашла место, где остановилась. Джозеф поглядел на нее, отвернулся; что с ней делать: заорать или добром урезонить; тряхнул головой, удивляясь самому себе, закурил сигарету, последнюю в пачке: не забыть бы оставить бычок, не то завтра, как проснешься, курить будет нечего.

Бетти все читала.

— Послушай, — начал Джозеф с дрожью в голосе — неизвестно почему: злость прошла совсем, — ты разве не хочешь рассказать мне о карнавале?

— Ты ведь сказал, что все видел.

— Да, видел, — любопытство одержало верх над закипавшим раздражением. — Интересно, кто там был? Кого ты видела?

— Были все, кроме тебя.

— Черт возьми, давай хоть немножко поговорим спокойно.

— Пора идти спать, — не поднимая головы, перевернула страницу. — И, пожалуйста, не выражайся.

— Если бы я мог, пришел бы, — он беспокойно заворочался на тахте. — Чертова тахта, прости, эта окаянная тахта, чтоб ей пусто было!

— Окаянная ничуть не лучше. Так чем же она тебе не угодила?

— Сама прекрасно знаешь. Короткая, ноги не вытянешь.

— Она как раз занимает простенок. Еще что-нибудь тебя интересует?

— Состязаниями командовал Гарольд Пэттерсон?

— Да, — ее рука безошибочно протянулась к чашке чая.

— Ну конечно, кто же еще! Мне этот парень здорово на печенку действует. Вечно из себя начальника строит.

— А по-моему, он совсем неплохой.

— Это смотря для кого. Послушала бы ты его в Кирк-брайде. Таллентайр, сделай то! Таллентайр, принеси это! Хоть бы раз сказал «Джозеф». А всего-то ходил в простую школу, как все. Где бы я ни работал, черт побери, — не могу не ругаться, — где бы я ни работал, надо мной всегда найдется начальник. Ну и что я теперь? Кладовщик! Веселенькая работка, ничего не скажешь.

— Найди другую.

— Где я найду? На что я теперь годен?

— Ты сейчас ни хуже, ни лучше, чем был всегда, Джозеф Таллентайр. И нечего ныть.

— Но это так! Даже у станка я был рабом. Раб машины!

— Совсем спятил.

— Почему у нас в доме нет пива?

— Что-о?

— А ты разве не видела на рекламах или в кино: «Пиво и дома неплохо пьется»? Тогда и в кабак идти не надо побаловаться пивком. Почему у нас никогда нет пары бутылочек про запас?

— Как же, запасешься с тобой! Брюхо у тебя бездонное.

— Это у кого брюхо?

— Если пиво здесь ни при чем, значит, в тебе завелась какая-то хворь. Нечего об этом и говорить.

— Уже достаточно наговорила.

— В том-то и беда, — вздохнула Бетти, — что я очень мало говорю.

— Вот, оказывается, в чем беда.

Но в ее словах уже слышались добрые нотки, и у него сразу потеплело на душе: ну как ей объяснить, что не нужно ему ничего другого. А когда-то это ясно было без слов.

Она зевнула, потянулась, руки взлетели, тело напряглось и подалось к нему, если бы он не знал ее так хорошо, подумал бы, что она нарочно. Но если бы она не знала этого, она не стала бы так потягиваться.

— Пора спать, — сказала она. — Не засиживайся. Ты обещал утром поговорить с Гарри.

— У них есть велосипеды, могут поехать со мной в Ботел.

— Опоздают в воскресную школу.

— Вот те крест, не опоздают.

— Все равно я против. Зачем им этот петушиный бой?

— Но ведь не им биться, старуха!

— Не называй меня «старуха». Мне еще и тридцати нет. Погляди на себя.

— Это я, что ли, старуха?

— Никак не могу тебя понять, — она еще раз зевнула. — Уверяешь меня, что хочешь быть умнее, — опять зевок, — а сам говоришь такие глупости.

— А разве я говорил, что хочу быть умнее? Говорил?

— Я не могу помнить наизусть все твои речи. Но смысл был такой. Я ведь не попугай — повторять за тобой слово в слово. Не так уж это важно.

— Ну ладно. Не лезь в пузырек.

— Я ненавижу этот жаг… этот жаргон.

— Я, по крайней мере, не говорю слов, которые не могу выговорить.

— Какой ты злой!

— Ты даже не замечаешь этого. Я иду спать. Не засиживайся долго.

Последние слова могли б поторопить его, но сказаны они были таким тоном, что менее всего походили на обещание супружеских ласк.

— Ждать мне нечего, — вполголоса проговорил он.

— Что ты там бормочешь?

— Ничего.

Она тихонько поднялась по лестнице в спальню.

Джозеф был рад. По его мнению, он сегодня очень легко отделался. Ее, конечно, огорчает его бесхарактерность, но если бы она знала, как он несчастен эти последние годы. Его угнетали чувства, о которых даже никому не расскажешь: как будто душа потерпела кораблекрушение, и не только надежда, но даже инстинкты остались без кормчего. Ему было страшно, и, только выпив, он чувствовал облегчение. Иногда голова у него вспухала, как будто все то, что он подавил в себе, отринул, что прозябало втуне, забытое и непризнанное, вдруг оживало и, пользуясь его слабостью, начинало заявлять о себе. Голову тисками сжимали страхи, которые он не умел опознать.

11

Все-таки он расстался с аэродромом и поступил агентом в страховую контору, думая, что наконец нашел желанное дело, которое снимет оцепенение души. Но уже через несколько месяцев понял, что легче стало только самую малость; работать приходилось больше почти за ту же зарплату; и хотя он теперь сам распоряжался своим временем, хотя собирать страховые взносы в городе и окрестностях было интереснее, чем прозябать на складе, это ему тоже скоро прискучило; только новизна скрашивала ему жизнь, и он искал ее не на работе.

Когда подвернулся тот замечательный случай, он ухватился за него потому, что в тот день ему было очень стыдно. С утра он пошел к отцу, хотел уговорить старика уйти на покой. Джону было за семьдесят, и жена попросила детей убедить отца перестать работать. Его пенсия и небольшая помощь детей дадут почти столько, сколько он получал сейчас. Но отец, услыхав, с чем пришел сын, так раскипятился, что боевой пыл у Джозефа тотчас пропал, и он промямлил что-то о близких, которым невыносимо смотреть, особенно жене, как он вгоняет себя в гроб. Не твое дело, убирайся домой и подумай о своей жизни. Джозеф ехал на велосипеде обратно и всю дорогу злился на себя: какую власть все еще имеет над ним старик.

Дома никого не было. Дуглас, которому уже исполнилось четырнадцать, уехал на неделю в Оксфорд с тремя одноклассниками и учителем истории послушать лекции, организованные советом средних школ и англиканской церковью. Гарри ушел играть в регби за команду младших классов своей школы. Бетти уехала в Карлайл за покупками. Джозеф метался по дому: никого нет, а ему так надо излить душу. Взялся накрывать на стол — усердствовал так, будто кто-то видел его старания, будто хотел что-то кому-то доказать: гремел посудой, ворча натыкался на плиту, на стулья, то и дело снимал крышку с упрямого чайника, который никак не закипал на ленивом огне, трахнул по репродуктору, отчего тот захрипел еще больше. И в конце концов разбил самый лучший заварной чайник. Его подарила Бетти одна из ее хозяек, чайник был новый, купленный специально в подарок, а не отданный за негодностью. Джозеф собрал осколки, виновато озираясь на дверь — вдруг Бетти сейчас явится. Она и явилась, и Джозефу не удалось скрыть того факта, что, с одной стороны, чайник разбит как бы нечаянно, но, с другой стороны, он хотел сорвать злость — и вот результат. Бетти в мгновение ока все поняла; Джозеф пытался что-то лепетать в свое оправдание: напрасно, он нажал на такую пружину, что душа Бетти замкнулась тяжелой непробиваемой угрюмостью. Оставалось одно — уносить ноги подобру-поздорову.

Услышал он об этом в пивной «Голубой колокольчик». Хозяин «Гнезда певчего дрозда» (в округе называвшегося просто «Дрозд») решил уйти от дел, и пивоваренный завод, владевший целой сетью кабачков, искал нового арендатора. Джозеф последние годы был постоянно в таком угнетенном духе, что пропустил бы мимо ушей новость. Но преследуемый сегодня каменным лицом жены и укорами отца — оба они каждый по-своему опять напомнили ему о его безволии и неприкаянности — и подстегнутый этим, он вдруг почувствовал прилив оптимизма, в нем опять заговорила уверенность в себе, он как бы вновь ее обрел, ощутил себя прежним. Вернувшись вечером домой, он никому ничего не сказал и тут же написал в контору завода письмо, предлагая свои услуги. Терять ему было абсолютно нечего.

Неделю спустя он получил ответ: его приглашали для переговоров. Письмо пришло, когда Бетти не было, и он опять ничего не сказал ей; в назначенное утро надел свой лучший костюм и поехал автобусом в Уоркингтон, где находились пивоварни.

Вместе с ним в контору пришло еще пятеро, но из Терстона был только он один. Беседа затянулась дольше, чем он ожидал.

Приблизительно догадываясь, что могут спросить, он обдумал ответы еще в автобусе. Красный двухэтажный автобус катил по шоссе вдоль берега между терриконов и копров. Карман его длинного плаща с поясом оттягивала приходная книга страхового агента. Автобус был почти пуст. Джозеф от отчаяния переходил к надежде. Беседа представлялась ему пустяковым делом. Она и на самом деле была совсем простая, только несколько затянулась. И он вернулся домой, в общем, в довольно радужном настроении.

«Гнездо дрозда» было самым никудышным кабачком в городе. До первой войны Терстон процветал, сюда съезжались на ярмарку из самых отдаленных местечек, и в нем насчитывалось около сорока пивных. Теперь население уменьшилось до четырех тысяч и пивных осталось шестнадцать. Их владельцы по большей части жили на доходы, которые приносила торговля пивом, не прирабатывая ничем другим. «Дрозд» находился, хуже не придумаешь, ярдах в двухстах от ближайшего кабачка и вообще далеко от центра, где были сосредоточены почти все пивные: на Хай-стрит, например, семь кабаков на протяжении пятидесяти ярдов. Вечер в таком районе проходил куда веселее. В одной пивной надоело, иди в другую. А в «Дрозд» тащиться, в такую даль — благодарю покорно. Хозяином «Дрозда» двадцать лет был некий Арчер: ему было уже за шестьдесят, жена померла, он много пил, кабачок давно стоял без ремонта, да и пиво хранилось кое-как. Держать такой кабачок было делом нелегким; строили его как постоялый двор с расчетом на прислугу. В те времена посетителей обслуживали только за столиками. В часы наплыва, чтобы справляться с потоком посетителей, требовалось, по крайней мере, трое половых; при невысоких доходах это было очень накладно, а без помощников дело совсем не шло. К мистеру Арчеру по субботам и воскресеньям приходила помогать женщина, чем он и довольствовался. Пивовары не печалились, что расстаются с Арчером.

Арендатор терял кабачок, если нарушит условия контракта или преступит закон (будет обмеривать покупателей или держать кабачок открытым позже установленного часа). Каждую неделю он платил заводу арендную плату и налог городским властям. Все свои счета он вел сам и заказывал напитки по собственному усмотрению. Обязательств было всего два: покупать пиво у завода, которому принадлежал кабачок, и торговать, не нарушая закон. Таким образом, арендатор был фактически сам себе хозяин. Помня Стоддарта, Джозеф был очень этому рад. Доход получался от торговли в розницу. Пиво покупали у пивоваров оптом, отсюда и прибыль. Арендатор не мог и мечтать выкупить когда-нибудь кабачок (если, конечно, пивовары, вынужденные несчастьем или придумав новую систему, сами не стали бы продавать пивные своим арендаторам). Чтобы получать доход, обеспечивающий сносную жизнь, надо было трудиться не покладая рук, и завод брал на себя урегулирование всех трудностей, сопутствующих мелким предприятиям, не неся при этом никакой прямой ответственности. Остановив свой выбор на новом арендаторе, пивовары не могли в дальнейшем давить на него; ну дадут иногда нагоняй нерадивому, но прямых мер воздействия не было.

Неделю после беседы Джозеф места себе не находил. В глубине души он решил: это его последний шанс. Ему уже под сорок, мальчишки привыкли к школе, где уж теперь сниматься с места? Да, лучшей работы в Терстоне ему не найти. Все его старые мечты воспрянули, это особенно мучило: он так упорно душил их, а они оказались такие живучие. Если ему повезет, у него будет свой дом, он устроит жизнь на собственный лад, будет сам себе хозяин.

Бетти он ничего не сказал — и в этом утаивании была повинна не только гордость; он знал, Бетти терпеть не может пивные, ненавидит пьяных, она испугается даже такого незначительного продвижения вверх, испугается зависти. Потому что, само собой разумеется, хозяева пивных вызывали в горожанах зависть. Действительно, были среди них люди состоятельные; воображение соседей их капиталы удваивало, городские сплетни утраивали, и в конце концов все арендаторы представлялись настоящими крезами — на то они и хозяева. А то, что мистер Арчер ушел на покой и поселился у дочери, не имея ничего, кроме двух-трех сотен фунтов сбережении и небольшой пенсии, — это ровно ничего не значило; и если кто отказывался от аренды и впрягался в прежнюю лямку (а такое случалось), уверяя всех, что так оно выгоднее, о нем говорили, что он или хитрит, или совсем уж ни к чему не пригоден, а может, и то и другое. Хозяин сладко ест, мягко спит — таково было всеобщее неоспоримое мнение; кивки и подмигивания при этих словах, он знал, будут больно колоть Бетти. Но он знал также, что Бетти последует за ним всюду.

«Дрозд» был очень плохим кабачком, никто туда не шел, и это уже было легче. Кроме того, если мальчишек учить дальше, может, даже в университете (о чем он почти не смел и мечтать), каждая копейка будет нелишней. А пока они еле-еле сводили концы с концами, и поездки, такие, как нынешняя Дугласа, долго взвешивались и обсуждались, конечно, втайне от детей; четырнадцать фунтов — деньги немалые. Это тоже может смягчить Бетти, хотя — он и это хорошо знал — она даже гордилась, что умеет уложиться в такую небольшую сумму: у мальчишек есть школьная форма, Джозеф может позволить себе законную кружку пива (хотя на пиво он всегда чем-нибудь подрабатывал), а в прошлом году ездили всей семьей на неделю к морю (раньше всегда проводили отпуск неподалеку, у родных). Материальный вопрос волновал и мальчишек. Дуглас ни за что не хотел идти в шестой класс, другие в его возрасте зарабатывали уже два-три фунта в педелю и всё почти отдавали матери; Джозеф долго его убеждал, спорил, и Дуглас остался в школе, но относился к урокам как к работе, занимался много и усердно, до изнурения. Гарри настоял, что будет перед школой разносить газеты, и каждую неделю аккуратно отдавал матери шесть с половиной шиллингов. Правда, в течение недели он получал их обратно, но это уже было не так важно.

Каковы бы ни были возражения Бетти, Джозеф решил твердо: на этот раз он ее возражений не примет. Если ему отдадут кабачок, он ей заявит об этом прямо. Он не сомневался в своей правоте. Ходил по городу со своей страховой книжкой и шептал себе: «Она должна уступить. Не могу же я жить всю жизнь по ее указке. Если я считаю, что так надо, она должна согласиться». Однажды подслушав самого себя, он вдруг устыдился: как можно насиловать ее волю? Ведь в супружеской жизни есть и обязанности, иногда приходится делать что-то вопреки себе или, по крайней мере, умерять желания. И тогда он старался обуздать себя: семья для него была все, как для отца работа, и то, что он осмелился посягнуть на нее, было свидетельством его душевного разлада. Может, уж лучше поставить на всем крест? Шесть или двенадцать фунтов в неделю — в общем какая разница, самое главное — спокойствие Бетти. Он женился на ней, зная, что есть вещи, которых она не приемлет, и добровольно согласился оберегать ее от них; если же теперь он взбунтуется — это будет равносильно предательству. Ладно, пусть, но разве не имеет он права изменить свою жизнь?

А как бы все могло быть славно! Превратил бы старую развалюху в отличный кабачок. Парод будет валом валить, знай поворачивайся, пиво всегда свежее — такая была бы для него утеха, какой сейчас даже близко нет. Ну продаст он страховой полис, хорошо, если будет прок, — вот и вся радость. На аэродроме, на фабрике, в армии он быстро овладевал делом, а дальше начиналась беспросветная скука. Теперь у него уже нет ни сил, ни былого оптимизма претворять скуку в мечты или новые замыслы. Он уже давным-давно не находит в них удовольствия. Раз работа не даст радости, надо искать интерес где-то еще: одни пьют; другие заводят романы; у третьих имеются хобби; есть такие, что любят книги, музыку, беседу; все это не находило отклика в душе Джозефа. Ему нужно было занятие, которое возбуждало бы, подобно магниту, все тайные богатства его ума; вот тогда бы он действительно жил не хлебом единым. Но он не видел вокруг себя ничего, что могло бы заново разбудить в нем радость бытия. И хотя ему бывало приятно думать, что они с отцом совсем разные люди, он тоже не мог сбросить с себя иго работы, хотя в отличие от отца и пытался. Чтобы убить время, он читал комиксы, которые приносил Гарри, слонялся без дела по городу, ходил «болеть» на стадион, пялился на лошадей, провожал взглядом бродячих собак, провожал свою жизнь. А будь у него кабачок, вздохнуть было бы некогда; наниматься еще куда-нибудь он не станет: пивную нельзя закрыть ни на один день в году, так что всю сопутствующую работу приходится делать в часы до открытия; кабачок наполнил бы его жизнь смыслом, как сельский труд жизнь отца.

Когда пришло письмо, сообщавшее, что выбор пал на него, Бетти мгновенно поняла, какие надежды это в нем пробудило. Ей самой не хотелось сниматься с насиженного места, и по причинам, которые были известны Джозефу, и по тем, о которых он не догадывался. Но она нашла в себе силы подавить опасения и не стала ему перечить.

Покончив с денежными хлопотами — надо было занять сорок фунтов для закупки первой партии пива, — Джозеф поехал в Уоркинтон поучиться, как хранят пиво; и все это в спешке: хозяева пусть меняются, одна семья выезжает, другая въезжает, устройство на новом месте, куда стул поставить, куда стол — все это никого не касалось: кабачок не должен простаивать ни одного дня. Бетти работала не покладая рук. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она приносит себя в жертву, она бы вспыхнула, стала отрицать, по это было так, и от этого она была на грани отчаяния.

Дело было не только в том, что рушился налаженный образ жизни. Она любила свой уютный, чистый домишко, в котором ничего за годы не прибавилось, но стулья одеты в новые чехлы с яркими набивными цветами; настольная лампа на медной подставке, два рисунка — копии с барельефов, которые Дуглас перевел вощанкой, а Гарри вставил в рамку; пестренькие обои; новый коврик перед камином; утром она шла убирать квартиры и любила возвращаться домой в обед, когда никого еще не было, и на досуге, без помех все приготовить к приходу троих мужчин. Все трое должны получить равную долю ее забот и домашнего уюта.

Был еще Дуглас; она понимала, какую важную роль может сыграть для него эта перемена жизни: уроки для Дугласа были жизненной битвой, он неукоснительно выполнял весь строгий школьный распорядок, не пропускал занятий, по вечерам долго засиживался над учебниками; под его внешней бравадой и удальством Бетти чувствовала ранимость; знала, что его терзают угрызения совести: имеет ли он право учиться, когда мать ходит убирать чужие квартиры; знала, что он не видит моста между каждодневной жизнью и миром книг, что его веру в себя подрывают сомнения, сможет ли он приобщиться к этому миру. Эта перемена может вовсе выбить его из колеи. Его отношение к урокам поражало ее: с какой страстностью вбирал он в себя новое, стараясь во что бы то ни стало увязать его с тем, что уже известно; а зачастую и беспокоило, когда лицо его выражало натиск, наскок, становилось упрямым, даже почти угрюмым, как будто он вдруг прозревал и видел, что он в плену, что участь его решена.

Но и Дуглас еще не все. Со страхом представляла она себя подносящей спиртное почти незнакомым людям, видела, как они пьянеют, чувствовала неприкрытую зависть окружающих, замечала поджатые губы, слышала оскорбления. Терстон, скажет Дуглас, — это комбинация религиозного рвения и респектабельности. Но ради Джозефа она готова на все, не так-то уж, в конце концов, это и много. Ну не будет ходить по воскресеньям в церковь, так она и сейчас почти никогда не ходит (утром после субботнего вечера будет, конечно, большая уборка, а потом опять посетители); гостей не пригласит, этой свободы — пойти куда и когда хочешь — никогда больше у нее не будет.

Но была еще одна, самая главная причина ее угнетенности. Она была связана с одной туманной идеей, над которой Бетти не так-то уж часто и задумывалась. Эта идея питалась ее собственным опытом, случайными брошюрами, разговорами с Гарри (первые шаги его юности ознаменовались страстными спорами о политике), а еще больше с Элен. Та хорошо запомнила речи отца, и теперь, когда жар ее сердца поутих, она видела больше смысла в теориях, которые отец горячо развивал перед ней, десятилетней девочкой. В ее взглядах не было цельности, стройности; так, обрывки: рабочий класс, борьба за власть, революция, угнетение, пролетариат, народные массы — слова, которые Бетти понимала только наполовину: они проясняли не ум, а чувства, но благодаря им она стала размышлять о предметах и вещах, которые прежде принимала как нечто само собой разумеющееся. Элен говорил с Бетти более откровенно, чем с другими, и никогда раньше на собраниях лейбористской партии Бетти не слыхала таких ясных, доходчивых и горячих речей. То, что говорилось на собраниях, волновало ее, но не убеждало. Не убеждали ее и рассуждения Элен, но она начинала смутно понимать, что требуется нечто большее, чем реформизм, что реформы сами по себе, пусть с добрыми намерениями, убивают главную цель.

И пока они не богаче других, пока нечего отложить про черный день, пока она каждый день скребет и моет чужие полы, чтобы мальчишки могли учиться, она на этой стороне, со своими. Стать хозяйкой кабачка — значит переметнуться на другую, чужую сторону. И это пугало ее больше всего.

Справиться с унынием ей помогала вера в любовь, которая дается людям однажды и на всю жизнь, ее любовь к Джозефу.

В день переезда Бетти не присела ни на секунду, выносила вещи из своего домика, грузила на ручные тележки (до нового местожительства было рукой подать, да так и дешевле), скребла полы, стелила новый линолеум, прикидывала, где и какими обоями оклеить заново, успокаивала Дугласа, обращалась за советом к Гарри, на людях была весела, всем довольна, хотя на душе кошки скребли, сердилась на Джозефа, когда он от радости прыгал до потолка; с теми, кто хотел уколоть ее, была тверда; друзьям за доброе слово благодарна; оставшись одна, мучилась в растерянности и отчаянии.

12

Дела у Джозефа первые года два-три шли даже лучше, чем он мечтал. Любая работа спорилась в его руках, он этим очень гордился, а тут просто превзошел себя. Потребовалась все его умение, смекалка, усердие, чтобы справиться с самыми разнообразными трудностями, иначе его мечта так бы и осталась мечтой.

Он ясно себе представлял, каким будет его кабачок. Лучшим в городе. На девяносто процентов желание это порождалось духом соперничества: жаждущих пива хоть отбавляй, двери пивных открыты, состязание продолжается, первый раз в жизни он не наблюдает со стороны, а сам принимает участие в борьбе, не грозящей никому гибелью… Никаких запрещенных приемов: ударов под ложечку, утайки веса, издевательского шепота, все строго по правилам. Как на ринге. В Терстоне всегда много пили. В базарные дни и но воскресеньям сюда стекалось много пароду из близких и отдаленных местечек. Пивных заведений было предостаточно, это еще подстегивало Джозефа.

Мешало: отсутствие опыта; неудачное местоположение — вдали от других пивных; крошечные зальцы; малая популярность кабачка; предрассудки (например, убеждение, что в присутствии женщин нельзя выражаться); сомнение в успехе — кто к тебе пойдет, если открыты заведомо лучшие пивные. И конечно, Бетти, которая была ярой противницей всякого пьянства.

Благоприятствовало: он работал на стольких работах, что знал почти каждого на много миль кругом, да еще обладал отличной памятью на имена. Вот и получилось, что все прежние работы теперь как бы платили ему долг. Всех его знакомых наверняка потянет к нему: одни захотят взглянуть, что у него вышло, другие зайдут так просто, из любопытства. Это будет первый шаг к успеху. Все знали: он пробует силы на неизведанном пути, который одних пугает, другим не по плечу; а ведь всякая попытка может, как известно, стать примером для подражания. Вся его жизнь в Терстоне, работа в страховой конторе агентом и бухгалтером свидетельствовали о безукоризненной честности и уважении к другим. В эти первые дни он поминутно ликовал: сколько у него добрых друзей, и какими прекрасными качествами он, оказывается, обладает. Как будто он пробудился от долгой спячки. Бетти радовалась, что к Джозефу относятся с таким уважением. Она не сомневалась: он и впредь не изменится. Всегда, во всех ситуациях он оставался самим собой, менялись только декорации, как сейчас, а принципы и убеждения Джозефа все те же. И наконец, он еще молод, полон сил, и, как раньше, терять ему нечего. А Бетти — что ж, у нее всегда будет идеальная чистота, это известно всем.

Как и в других кабачках Терстона (за исключением «Короны и митры», который стоял на базарной площади, и в дни ярмарок виски в нем лилось, как ситро), в «Гнезде дрозда» пили главным образом пиво. К спиртному обращались разве что по субботним вечерам и в воскресенье — опохмелиться после славной попойки накануне, на свадьбах, помолвках, поминках и, конечно, на совершеннолетиях; не обходились без возлияний и рождество, и Новый год. По все остальные двести пятьдесят дней в году бутылки со спиртным висели вниз головой, и если кому хотелось выпить, взгляд невольно падал на отметину, оставленную на бутылке виски, которое долго не пили. Херес, флип, портвейн — совсем немного для дам, чуть-чуть, самую капельку, если, конечно, вечеринка или дама не дошла до определенной кондиции. Так что главным утолителем жажды оставалось пиво. А на нем, разумеется, много не заработаешь: полкроны прибыли получается от двенадцати или даже двадцати кружек в зависимости от сорта пива и залы, где его пьют. Самое популярное — слабое пиво, оно двух сортов: темное и светлое; легкий напиток, незаменимый для любящих посидеть за столиком в кабачке: чем дольше его тянешь, тем приятнее телу — языку, желудку, сердцу, груди, легким. Бывший хозяин «Дрозда» мистер Арчер плохо его хранил.

Да и горькое пиво хранилось немногим лучше, а это уже дело серьезное, оно ведь гораздо дороже. К тому же горькое пиво славилось своим вкусом, и если оно обманывало ожидание, то ко всей остальной партии относились с недоверием. И наконец, портер; его пили все меньше, но в начале пятидесятых годов приходилось и его регулярно заказывать. Он мало отличался от ирландского портера, по был не такой сладкий и густой, отдавал больше древесиной, чем торфом; тяжелое питье, но для желудка все-таки легче, чем его ирландский собрат.

Были, конечно, и бутылки, вмещавшие пинту и полпинты: светлый эль, старый эль, ирландский портер, экснорт, лагер, коричневый эль — с ними хлопот меньше: привозили их в ящиках, закупоренными, с соответствующими наклейками, оставалось только откупорить и налить. Конечно, и тут необходимо умение: слишком быстро нальешь — чересчур много пены, медленно — совсем не будет, получится вроде как мало. И опять же осадок: одни требовали с осадком, потому что считали, что в нем самый смак и есть, другие потому, что уплачено за всю бутылку; более разборчивые утверждали, что осадок — вредная примесь, и недовольно хмурились, если пиво мутное. Но это уже просто: посетитель высказал недовольство, а ты запомни. Бутылки красиво выстраивались на полке: они приезжали запыленные, их надо каждую протереть и потом нет-нет да смахнуть пыль, чтобы клиент, пожелавший взять домой бутылочку, не испачкал ни одежды, ни рук. В таком деле мелочей нет, говорил Джозеф.

На каждой бутылке медаль: приз венской выставки 1894 года, парижской 1910 года и т. д. Но не эти знатные особы делали погоду. Посетителей привлекало пиво из бочек.

Их привозили каждую пятницу и спускали в подвал на веревках. Веревки держал один из грузчиков в стеганых рукавицах, чтобы не сорвать кожу с ладоней. Бочки катились вниз с оглушительным, как будто стреляли из пушек, грохотом. Гарри очень нравилось помогать парням, привозившим пиво. Эти могучие здоровяки, исконные камберлендцы были раньше шахтерами, теперь играли за городскую команду профессиональных регбистов. На пивоваренный завод их взяли как местных знаменитостей (работа грузчика считалась выгодной), а они согласились, потому что всегда могли выкроить часок-другой для тренировок и товарищеской встречи в будний день. Гарри, которому исполнилось тринадцать, был высоким не по возрасту крепышом, но эти молодцы подхватывали его и кидали забавы ради, как узел с бельем.

В подвале бочки катили по полу и водружали на помост, вообще-то их полагалось вкатывать по доскам, но парни отшвыривали доски ногой, обхватывали бочку, поднатуживались, аккуратно, не бросая, ставили бочку на место и закрепляли ее клиньями. Пустые бочки Гарри сам перекатывал из отсека в отсек. В подвал с улицы открывался большой люк. Гарри стоял внизу, как в яме, и видел над собой фургон, на котором возвышались бочки и ящики; один из грузчиков стоял у фургона, как победитель среди трофеев. Смотреть, как разгружают ящики, было истинное удовольствие. В каждом ящике — двенадцать бутылок. Вот парень наверху взял один ящик, опустил на край фургона, второй поставил сверху; тот, кто внизу, берет сперва второй ящик, поворот, легкий стук — ящик на земле, за ним другой, а там уже за спиной еще два ящика. Парни работали дружно, споро. Гора ящиков уменьшалась, как будто кто ее косой косил. Наконец парень прыгал с фургона, соскакивал в люк, ящики с бутылками скользили к нему по длинному пандусу, и опять красивая, слаженная работа. Гарри был страстным болельщиком регби, ходил почти на каждый матч с их участием. Он говорил, что в их работе тот же ритм и та же ловкость, которые так восхищают его в их игре.

В те дни, когда отец по делам в отъезде, мать крутится в пивной одна, а у него нет уроков, он сам кормил грузчиков: шел в трактир, покупал четыре порции жареной рыбы, на два шиллинга жареной картошки, приносил хлеб с маслом, сдобу, заваривал чай и с чувством исполненного долга садился рядом, смотрел, как его боги едят, и слушал разговоры о регби. Они редко говорили о чем-нибудь другом.

Когда фургон уезжал, Джозеф шел в подвалы проверить, все ли доставлено. Очередную партию товара он заказывал по телефону по вторникам и подтверждал письмом. Задача нелегкая, ему помогала сноровка, приобретенная на складах. Прошлое опять вносило вклад в будущее; все свои прежние работы он сравнивал когда-то с колышками, безо всякой цели вбитыми в землю, и вот теперь они прочно крепят тяжи его новой жизни. Составить заказ было действительно трудно. Закажешь больше — пиво перестоит в подвале и потеряет вкус, закажешь меньше — об этом даже страшно подумать. Чтобы угадать оптимальное количество каждого сорта пива: слабого, горького, в бутылках, при том что, во-первых, стремишься расширить дело и предыдущая неделя не может служить примером для следующей, а во-вторых, пока еще не знаешь, сколько может быть выпито в праздники и по особым случаям (в рождество, пасху — еще можно сообразить, а вот, например, август — месяц отпусков, мужчины все в городе, и кабачок их главное развлечение; или сентябрь — кто знает, остановятся ли в Терстоне туристские автобусы? А соревнование метателей стрелок?), — чтобы при всем этом не просчитаться, надо обладать интуицией, которая может и не быть столь богатой и тонкой, как ее сородичи более высокого ранга, но силой и точностью она должна обладать.

Заказ проверен, в погребе три отдельных больших помещения. Джозеф вполне доволен и принимается наводить порядок по собственному разумению. Ему нравится влажный пивной дух подвала. Сильный, безыскусственный, неповторимый — в нем слышны запахи древесины, хмеля, сырых стен подвала, — не выветривающийся годы. Когда вдыхаешь его всей грудью, вкус пива насыщает легкие, а поднимаешься наверх — чувствуешь на лице его осадок. Порядок наведен быстро, высятся ряды ящиков с пивом, приготовлена тара для пустых бутылок; спиртное, сигареты убраны и заперты в старинный валлийский буфет. А теперь бочки.

Подвалы должны содержаться в идеальной чистоте. Арчер, какими их нашел, когда въехал, такими и оставил. Стены затянуты паутиной, как будто всюду развешаны для красоты рыбацкие сети. Их пришлось выскоблить, вымыть и побелить. Такую уборку Джозеф делал теперь раз в полгода. Каменные плиты каждое утро поливались из шланга и подметались шваброй, летом в жаркие дни бочки обрызгивались, закутывались мокрой мешковиной. Требовалось особое умение вскрыть бочку, не дай бог ошибиться. Деревянным молотком, желательно с одного удара, на место небольшой коричневой затычки вгонялась металлическая втулка с вделанными в нее резиновыми трубками; из днища бочки торчал небольшой полый шпенек, точно дыхательное отверстие у кита, через него пиво вентилировалось, и закипавшая в нем пена указывала на готовность.

Главное — чистота. Само собой разумелось, что завод поставлял пиво наилучшего качества. И если Джозефу почему-либо казалось, что пиво плохое, он без колебания раскупоривал бочку, звонил в контору, ему присылали инспектора и на месте решали, по чьей вине испортилось пиво. В то время мало кто уже торговал пивом, наливая прямо из бочки, слишком тяжело тащить каждую бочку наверх, за стойку. Если хорошо мыть трубки и следить за насосом, то разницу во вкусе могли заметить только редкие ценители, которые знали толк в пиве, как профессиональный дегустатор в вине.

Трубки представляли собой обычный тонкий резиновый шланг. Они тянулись от бочек через отверстие в потолке к насосам за стойкой, извивались, как тропические лианы, буйно разросшиеся в сыром темном месте. Мыли их так: вытаскивали из втулки, опускали в ведро с водой и продували до тех пор, пока вода не становилась идеально чистой. Насосы надо было разбирать, как любой другой механизм, каждую деталь прочистить, вымыть, насухо вытереть и снова собрать. Работа долгая, унылая, утомительная, во делать ее приходилось регулярно и тщательно, от этого зависел вкус пива. Джозеф знал: ни один хозяин пивной в городе не прилагает столько труда; никому об этом не говорил, но втайне гордился.

И еще у него была одна амбиция: он скорее бы умер, чем подал бы посетителю несвежее пиво. Каждый день начинался с того, что он подносил к окну и смотрел на свет первую кружку, и если пиво в ней мутновато, выплескивал, но не в ведро, откуда можно подлить в неполную бочку в субботний вечер («про барыши и в лунную ночь помнят»), а прямо в раковину. Такой жест на глазах у жаждущего посетителя, уже протянувшего руку к кружке, уже облизнувшего пересохшие губы, запоминался надолго и в конечном итоге окупался. Но Джозеф поступал так не ради славы, а для собственного удовлетворения. Он знал, что делает свое дело на совесть и завоевывать признание задешево ему не нужно.

И наконец, Джозеф терпеть не мог наливать через край. Он учил Бетти и всех, кто помогал ему за стойкой (в том числе Дугласа, который уже мог на час-другой заменить отца), как правильно наполнять кружки. Кружка подносится к жерлу насоса под углом 45°, долгое равномерное нажатие, и первые полпинты в кружке; кружку слегка встряхнуть, два коротких нажима, пиво льется доверху, и с последней каплей кружка принимает вертикальное положение. Чуть ниже ободка закипает слой пены в четверть дюйма, она растет и, пухлая, ласкает губы.

Через неделю тихого послеброжения пиво заметно лучше. Через месяц оно уже очень хорошо. В конце третьего месяца превосходно.

День, один из многих. Восемь утра, может, немного больше. Джозеф еще в постели, хотя уже поздно, очень поздно; Бетти встает в половине восьмого, готовит мальчикам завтрак; все трое давно копошатся в доме, а Джозеф еще ворочается с боку на бок. Это позднее вставание в восемь утра! — настоящая привилегия: автобусы с рабочими уже проехали; утренняя смена давно начала работу; простучали за окном каблучки: девчата спешат на швейную фабрику; фермеры, подоив коров, идут завтракать; зеленщики Джилберт Литл, Стэн Оглонби и Генри Шарп уже вернулись из Карлайла; мясники Артур Мидлтон и Берт Топпип приняли мясо; готовят к открытию свои кондитерские мисс Течнер и Ноель Каррик; писчебумажные магазины Макмекана и Мессенджера уже давно торгуют, а он все еще в полудреме. Сладость этого лишнего часа в постели никогда не ослабевала; зато весь остальной день до позднего вечера насыщен работой. Спальни, гостиная, ванная комната наверху; дразнящий чад жареного бекона просачивается сквозь пивные пары, аромат цветов, мастики и других запахов дома; это его любимый запах, и он обоняет его, нежась в постели.

При кабачке была кухня, которой могла пользоваться и семья хозяина. Бетти отправила мальчишек, позвала Джозефа, приготовила для него и себя завтрак. Она уже слегка завелась. К одиннадцати тридцати, открытию кабачка, надо вымыть комнаты, натереть воском столы и лавки, вымыть прихожую и уборные, разжечь огонь в четырех печках (Гарри с вечера нащепал целый ящик лучины для растопки), выскоблить крыльцо (дворик перед входом подметал, до уроков Дуглас; мимо то и дело идут ребята из школы, дразнят; весь красный, потный Дуглас в ответ грубо отшучивается), наверху надо вытереть пыль, заправить постели, разобрать грязное белье. Она никак не соглашалась отдавать белье в прачечную, но сушить негде; при доме бывшая конюшня, сарай, но дворик крохотный, тут же и яма для сажи, и закуток с мужской и женской уборными: а кому приятно, говорил Джозеф, идти в туалет, путаясь в лабиринте мокрого белья. И Бетти сдалась.

Надо будет протереть вымытые с вечера стаканы и кружки, стереть с полок пыль, аккуратно на них все расставить, почистить медные украшения, встретить угольщика, сбегать к Мини за банкой-другой консервов, а тут пора и обедать. С девяти до одиннадцати ей помогала Элен. Но Бетти, сама много лет гнувшая спину на других, чувствовала себя неловко, только и думала, как бы не перегрузить Элен, выискивала ей работу полегче, так что в общем ей было бы проще все сделать самой. (Элен не возражала: она не разделяла страсти своей невестки к чистоте, страсти, которая теперь еще усилилась.) Бетти даже была рада, когда Элен под предлогом легкой простуды не приходила, что случалось довольно-таки часто. Бетти чистила, мыла, скребла, готовила с быстротой молнии. Джозеф любил, чтобы к половине двенадцатого все было в полном порядке; она в принципе не возражала, потому что терпеть не могла, чтобы ее видели в старой, затрепанной хламиде. И она буквально летала но всему дому, держа перед собой два четырехугольных куска резины, похожие на коврики для молитвы, на которые она вставала на колени. Распахивалась входная дверь, и Бетти бежала наверх умыться и переодеться; в половине первого она спускалась сменить Джозефа, пока тот обедает.

Джозеф по утрам был в меньшей запарке, но и у него дел было по горло. Надо принести ящики с пивом из подвала, расставить бутылки, начистить до блеска стойку, полить из шланга дворик, укомплектовать команды, устроить тренера. Он организовал команду метателей стрелок, правда, пока она еще не очень популярна (в скором будущем у него будет их две), да и трудно набрать игроков для выездной встречи, если предстоит играть с кабачком, стоящим в стороне от дороги и куда не ходит автобус. И еще в «Дрозд» стали собираться хозяева гончих, Джозеф знал, что им нужно место для сборищ. Их никто не пускал к себе — хлопот не оберешься: едут куда-нибудь к черту на рога в самое неподходящее время и, конечно, требуют больших автобусов. То сам хозяин кабачка был против, то возражала жена, не желавшая, чтобы перед ее домом выли дрожащие, не кормленные перед гоном собаки, тем более что иной сердобольный хозяин пускал своего пса в дом погреться и тот без лишних слов лез на лавку или, оголодав, слизывал с ножек стола политуру. Если же и хозяин и жена соглашались все это терпеть, то, как всегда бывает, именно против этого кабачка возражал из чистого духа противоречия какой-нибудь член комитета местного отделения собаководов. Короче говоря, у футбольной команды был свой кабачок, у крикетистов и теннисистов был, регби-клуб имел свою штаб-квартиру, голубятники встречались в клубе Британского легиона, и участники «круглого стола» могли похвастаться крышей над головой, а вот у собаководов своего пристанища не было. Джозефа очень скоро выбрали секретарем. И он должен был собирать взносы и вести всю бухгалтерию, потому что выбранный казначей боялся иметь дело с деньгами; и он организовывал собрания и часто вел их, потому что председатель то работал в ночную смену, то был на соревнованиях гончих; и он обходил дома членов комитета, свято соблюдавших график натаскивания собак; заказывал автобус для выезда людей и собак на соревнование. Притоком посетителей эти хлопоты почти не вознаграждались. Но занимаемый пост позволял бесплатное посещение любого из соревнований — вот это была для него настоящая награда.

Местная ячейка лейбористской партии решила проводить в «Дрозде» собрания своего комитета, Бетти было это очень приятно. Ей прислали копию резолюции, в которой говорилось: «Ввиду того, что один из бывших членов нашей партии имеет возможность предоставить бесплатно помещение для собраний, и учитывая, что Темперанс-холл обходится партии пять шиллингов за вечер и ожидается увеличение платы до шести с половиной шиллингов; учитывая, что вышеупомянутый бывший член партии был нашим активным работником и сейчас является единственной хозяйкой пивной в городе, о которой можно сказать, что она открыто поддерживает идеалы нашей партии, — принято решение в будущем проводить собрания, устраиваемые через понедельник, в пивной „Гнездо дрозда“. О том, где будут проводиться ежегодные и чрезвычайные общие собрания, будут приниматься по мере надобности отдельные решения. Предложение внесено К. Найсом. Принято. Д. Мьюирхед».

Джозеф предложил вставить эту резолюцию в рамку и повесить на стене. В частной беседе с Д. Мьюирхедом было согласовано, что участникам собрания пить пиво в кабачке не обязательно.

Управившись с утренней уборкой, уплатив все счета, заказав автобусы — все это Джозеф успевал сделать до одиннадцати, — он переодевался и шел прогуляться в город. Причина (или предлог) всегда находилась: пойти в банк, поговорить с тем, повидаться с этим; подобно позднему вставанию, эти прогулки по главной улице — на Джозефе галстук, воротничок, он курит сигарету, никуда не торопится, ничто над ним не висит — были истинным удовольствием. Не то чтобы он торжествовал: наконец он сам себе хозяин (хотя немножко торжествовал, конечно), он гордился собой. Гордился тем, что жизнерадостен, весел, независим, идет легкой, бодрой походкой; светит солнце, бегут облака, встречные прохожие приветливо кивают. В этом странствии по городу он еще и еще раз убеждался, что теперь его восхищают в мире не вещи, формы, краски и животные, но люди, их голоса, жесты и самый город.

Когда открывались двери «Дрозда», настрой у Джозефа всегда бывал один: к нему должны идти все. Ровно в одиннадцать тридцать он стоит на крыльце в ожидании заслуженной награды. Точь-в-точь пират на борту захваченного корабля с сокровищами; под ногами зыбкая палуба, в глазах торжество победителя.

В дообеденное время — 11.30–15.00 — посетителей мало. И все-таки человек пятнадцать-двадцать побывает; все знакомые, он поговорит с ними, в глубине памяти оттиснутся особенности каждого. Заглядывал кое-кто из «крепких парней», заплатив за одну пинту пива, получали доступ к мишени; тренировались они упорно; хороший метатель стрелок мог четыре, пять вечеров в неделю почти даром наливаться пивом; придет, уплатив за первую пинту, а дальше весь вечер расплачивается игрой. Зашел однажды Дидо, посолидневший, полысевший, решил, что «Дрозд» не хуже других пивных, если не лучше, и остался. Иной раз кто-нибудь приносил домино; мало-помалу эта игра становилась любимым времяпрепровождением. Дидо скоро пристрастился к костяшкам: его первое спортивное увлечение под крышей. Однако главным развлечением в эти часы, когда за окном еще белый день, как-то не очень пьется (базарные дни, конечно, не в счет) — так, случайная дань Бахусу, а не священнодействие, — было чтение газетных страничек о скачках и заполнение таблиц со ставками. Джозеф был всегда готов сбегать через улицу к телефонной будке и сообщить на почту о ставках. Сам он ставил на своих любимцев каждый день.

Он начал запоминать людей, посещавших его кабачок, особенности их характера. Сюда они приходили к нему, он обязан не только напоить их, им должно быть у него хорошо. Это отнюдь не означало, что он разыгрывал из себя добренького хозяина, который запанибрата со всеми, кто ни придет. У него не было времени для таких глупостей. Когда ему случалось но радио, а потом и по телевизору услышать или увидеть такого «добрячка», ему становилось противно. Но тем не менее его отношения с посетителями отличались от того, как было в других кабачках. Для одних его пивная была как бы собственной гостиной. У такого посетителя было свое любимое место, он всегда пил одно и то же и в том же количестве, вел одни разговоры, шутил одни шутки. Пивная для него — продолжение собственного дома. Для других его кабачок — островок свободы, где все дозволено: можно бросить на пол окурок, брякнуть все, что просится на язык, поспорить. Сколько людей — столько прихотей, манер поведения, но в каждом таится искорка, готовая разгореться в стремление перебраться в соседний кабачок. Фразы «у него уютно», «тихая пристань» были точным выражением того, как относились жители Терстона к своим кабачкам. Человек приходил к тебе в дом, и жизнь его волей-неволей переплеталась с твоей.

Со временем Джозеф так сблизился с завсегдатаями, что стал для них чем-то вроде доверенного лица или даже исповедника, весьма часто — «рукой дающей», иногда писарем (карточка подоходного налога нагоняла такую панику, что беднягу, казалось, сейчас хватит кондрашка) и всегда доброжелательным собеседником, готовым выслушать любое признание. Удивительным было то, что душу раскрывали люди, обычно угрюмые, скрытные, способные произнести одну-единственную фразу: «Я ничего не сказал, ничего», что всегда так и было; они упорно молчали даже на расспросы врача, считая их бестактным вторжением в интимную жизнь, и целые недели мучились от болей, о которых стеснялись сказать; соприкоснувшись с ледяным веянием жизни, они буквально впадали в спячку, не подозревая, что только в действии можно познать самого себя. И вот эти-то люди рассказывали Джозефу — содержателю кабачка — факты и случаи, скрываемые от жен, братьев и даже от друзей. При этом они не просили, поеживаясь от смущения, держать сказанное в тайне — это само собой разумелось. Один среди многих — мистер Хаттон, ушедший на покой плотник, который приходил каждый день, после обеда, брал кружку светлого слабого, десяток сигарет «Вудбайн», коробок спичек, пакет жареной картошки (за стойкой, пока он дойдет до бара, его шаги и стук палки слышны за несколько ярдов); через месяц Джозеф уже не спрашивал, что будет пить старый плотник, знал его вкусы: тот редко заказывал что-нибудь другое. Старик обычно садился в угол у огня, извлекал откуда-то из недр своего сюртука очередной номер «Дейли экспресс», перегибал вчетверо, очки в дешевой оправе съезжали на кончик носа; в лице хорошей лепки суровая непреклонность — ни дать ни взять ученый-археолог, пытающийся вдохнуть жизнь в тысячелетний пожелтевший пергамент. Спустя полчаса он прятал газету и подходил к стойке, просил листок бумаги и аккуратным каллиграфическим почерком выводил на нем черной тушью свои ставки. Всегда не выше четырех шиллингов шести пенсов (кроме дней дерби и национальных скачек), все ставки делил на шестипенсовики и в конце концов исписывал листок кличками лошадей, дублями, дубль-экспрессами, пари с подстраховкой и пари-автоматом. Если бы все его ставки попали в цель, на него полмесяца лился бы дождь шестипенсовиков.

Джозеф мог бы неделю описывать действия и настроения мистера Хаттона; он знал каждое мановение его руки, знал, в каком расположении духа он поднимает кружку; знал, что за человек мистер Хаттон, какие мысли его волнуют, что он уже сделал, что намеревается сделать; знал, чье имя стоит в его завещании. Больше того, он мог в воображении пройти с ним по городу на всем его пути домой; знал, как он отвечает на приветствия: шаркнет, остановится, правую ступню чуть вывернет наружу; заходит в лавку мясника, заботясь о своей собаке, и вот наконец он дома: сидит в кресле, обтянутом пледом, на левой брови завиток волос, точно овечий хвостик. Знал едва заметную перемену выражения в его лице, когда он слышит фразу, с которой не согласен; знал гримасу, когда он слышит фразу, с которой не согласен и которая бесит его; еще одну гримасу, когда он слышит фразу, с которой не согласен, которая бесит его и рождает в уме поток возражений, еще одну — когда он слышит фразу, с которой не согласен, которая бесит его и рождает в уме поток язвительных возражений; и последнюю, когда он слышит фразу, с которой не согласен, — все остальные чувства смолкают, и он отвечает собеседнику тоном сдержанной иронии…

Три часа пополудни: кабачок закрывается, надо подмести, вытереть столы, пыль, разжечь огонь в очагах, поднести товар; на это уходит полчаса; потом выпить чаю, немного почитать, еще раз побриться, вымыться. В пять тридцать двери кабачка снова открыты (если Джозеф не уехал с гончими).

Была в его характере черта, которая его постоянно раздражала. Особенно она мешала ему в первый год. Натура у него была слишком открытая. Кто-то однажды сказал, что он чересчур честен. Спросят у него о доходе, он ответит без утайки. Дела его шли хорошо, можно даже сказать, прекрасно. За вычетом расходов на отопление, свет, зарплату половым, уборщице они с Бетти, работая не покладая рук сто шестьдесят часов в неделю, получали чистыми пятнадцать фунтов прибыли. Платили с этой суммы налог. Таких денег никогда прежде у них не было.

Джозеф не умел скрывать свое мнение и теперь не собирался учиться этому; в разговорах о политике, религии он не вилял, а говорил, что думал. Этим он сильно отличался от других содержателей кабачков в городе. О чьем-нибудь проступке, суждении, покупке, краже, драке, нечестной сделке, обо всем буквально он всегда судил не лукавя и гордился этим. Но хозяин кабачка на очень-то мог это себе позволить. Злые языки утверждали, что это вовсе не прямота, что он слишком много о себе думает, хочет быть лучше всех, даже смешно. Джозефу так и не удалось победить в себе эту черту, хотя он и старался держать рот на замке, делать вид, что ничего не слышит, — не лгать, а просто помалкивать. Видно, была в его характере стойкость, с которой ничего не поделаешь.

Бетти была точно в таком положении: ее подружки часто пеняли ей, что она уж слишком мягка. Но Бетти и не думала меняться. Она была более чувствительна, чем Джозеф, и ей иногда казалось, что с этим переломом в их жизни точно открылся ящик Пандоры, откуда вырвались зависть, злоба, сплетни — извечная цена, которую приходится платить за успех. Несправедливость людей так сильно возмущала ее, что она вынуждена была порой защищаться, а это ей было всегда трудно не но слабости характера, а из врожденной деликатности; но она не отреклась от их нового дела — своего и Джозефа, а, наоборот, вся ушла в него. Становилась ему преданна.

Это было хорошо, потому что кабачок поглощал все ее дни и вечера. Она готовила, подавала, стояла вместо Джозефа за стойкой. И она искала путей душевного примирения с новым образом жизни. Помогали ей крылатые изречения, смысл которых выражал ее собственные понятия.

«Все люди равны» — этот беспощадный лозунг эгалитаризма звучал бы вполне антигуманно, если бы каким-то образом не только допускал, но и санкционировал различие в стиле, манерах и поведении. Королева имеет привилегии, которые она, Бетти, будет отстаивать денно и нощно, и все-таки королева — глубокое убеждение Бетти — ничем не отличается от остальных смертных. «Все равны» — значит со всеми обращайся одинаково, что о ком ни думаешь. Она не любила некоторых посетителей, наедине могла бы им прямо это сказать, но на людях скрывала. Постороннего она и ввела бы в заблуждение, но знавшие ее никогда не ошибались насчет ее симпатий и антипатий. В общем ей все-таки удавалось выдерживать этот принцип, хотя иной раз казалось, что она вот-вот сорвется; эта борьба с собой закаляла ее выдержку и вырабатывала характер. Заповеди: «кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую» и «благословляйте проклинающих вас» не казались ей бессмысленными. Она знала: действуя по-другому, и дня не выдержать на такой работе; жизнь ежедневно давала ей десятки примеров того, как быстро меняется поведение и симпатии человека; этот принцип оказывался более тонким и действенным средством воздействия, чем десятки здравых, практических рецептов. Не должно быть избранных, любимчиков. И никому не позволять ругаться, против чего Джозеф возражал. Бетти никак не могла его переубедить; она всегда испытывала отвращение к сквернословию. Не могла понять, как можно ругаться на людях; если уж так хочется, иди домой и там отведи душу.

Но больше всего она ненавидела ссоры и драки. Джозеф тоже терпеть их не мог. Драки переворачивали в пивной все вверх дном, вечер бывал напрочь испорчен, в комнатах сгущался страх, добрая слава пивной была под угрозой.

«Приобретая одного скандального посетителя, теряешь двоих добропорядочных», — услышал от отца Гарри. Эта сентенция как будто увязывала жизненные принципы Джозефа с моралью бизнеса, и все-таки тут явно было какое-то противоречие.

Останавливать драки было малоприятным и опасным делом. В Терстоне было довольно много шпаны, которая слонялась в субботние вечера по улицам, задирая прохожих, напрашиваясь на драку. Не редкость были ссоры между семьями; сезонные рабочие, строившие новую школу, занятые на дорожных работах, батраки, углекопы каждый вечер бесцельно шатались по городу, задевали кого попало, готовые в любую минуту устроить побоище. В Карлайле все пивные находились в ведении местных властей, и в них не разрешалось петь; в Терстоне же в каждом кабачке имелась комната для пения, а по пятницам, субботам и воскресеньям даже приглашали тапера: своих гуляк мало — так прибавлялись карлайлские. Еще в Терстоне по субботам устраивались, как правило, грандиозные танцы. На танцплощадку, где играли пользующиеся известностью оркестры, стекалась публика со всех окрестностей, и перед началом полагалось хорошенько поддать. По субботам весь Терстон пил, пел и веселился, и в каждой пивной бывало вчетверо больше народу, чем обычно.

Дуглас, вернувшись домой после первого вечернего сеанса (танцы еще не привлекали его), переживал субботние драки в оцепенении от ужаса. Тянуло спуститься вниз, поглядеть. Но панический страх сжимал сердце. Бросался на постель. Рядом на подносе еда. Мясо, картофельная запеканка, которая продавалась внизу по субботам, яблоко, две-три конфеты. Включал радио, настраивался на Люксембург, откуда передавали концерты популярной музыки, но был готов в любую минуту уменьшить звук, выскочить на верхнюю площадку. Если его заставали здесь с побелевшим лицом, одетого в мешковатую пижаму, во власти одного желания — уничтожить, задушить эту драку, его немедленно отправляли обратно в постель; у себя в комнате он бежал к окну и глядел, как дерутся через дорогу на косогоре. Гарри в это время уже давно спал.

Бетти тоже испытывала перед драками ужас. Но в угоду предрассудкам не разрешала поставить у себя то, что одно могло бы действительно помочь. Телефон был необходим Джозефу для заключения пари, для переговоров с поставщиками, но особенно остро в субботние вечера, когда можно было бы вызвать полицию. Но Бетти и слышать о телефоне не хотела, не поддавалась ни на какие уговоры: телефон, как и автомобиль, — бесспорный и узаконенный объект для зависти и презрения. А она боялась этого хуже чумы. И в те вечера, когда вспыхивала драка, они были отрезаны от всего мира: Джозеф не мог ни на секунду отлучиться — сбегать через дорогу до телефонной будки, а никто другой не соглашался. Вызвать полицию значило поставить на карту свое доброе имя. Будут потом долго показывать пальцем: это он вызвал тогда легавых. Да и сам Джозеф не очень-то жаждал присутствия полиции. Скажут, сам не сумел справиться, вызвал подмогу. Никому потом ничего не докажешь. И вопреки здравому смыслу Джозеф был рад упорству Бетти; будь у них телефон, он бы, жалея Бетти, позвонил в полицию; а то ему самому приходится наводить порядок; ну и пусть, так лучше. Конечно, если бы один из трех полицейских, дежуривших по городу в субботний вечер, случайно оказался поблизости и, привлеченный шумом, заглянул в пивную — тогда другое дело, тут уж никто не виноват, все по-честному. Но рассчитывать на такое везение не приходилось: шансы — один к двадцати: в Терстоне шестнадцать пивных, танцплощадка, где нужно по крайней мере двоих блюстителей порядка, пьяные, множество лавок и магазинов; так что хочешь не хочешь, а ты управляйся сам.

Дело еще усугублялось двумя вещами. Во-первых, если он сам ввяжется в драку и попадет в полицию, то, прав ли он, виноват ли, разрешение торговать пивом полиция наверняка отнимет. Во-вторых, он слишком хорошо знал своих посетителей. Еще несколько месяцев назад он сам был с ними на одной доске. Не задира, не драчун, но собутыльник. И поэтому они были уверены: на драку он посмотрит сквозь пальцы. Хозяева кабачков не так уж часто менялись в городе, парни, у которых кулаки постоянно чешутся, с детских лет знали наперечет всех хозяев пивных и уважали по традиции: этот однажды вышвырнул за драку отца, у того можно посмотреть фокусника, послушать дудочников. Важные фигуры в городе. Не то что Джозеф. Та самая причина, которая на первых порах собирала к нему посетителей, теперь все портила. Многие были уверены: в «Дрозде» делай что хочешь. К тому же Джозеф, требовательный, даже суровый к себе, с другими был мягок, уступчив, с десяти лет он жил среди этих людей, работал с ними и, в конце концов, одолев все трудности и не сломавшись духом, сумел устроить жизнь по своему разумению. Этот податливый характер было легко эксплуатировать. «Старина Джо, а помнишь, как мы…» «А то время, как мы вместе ходили…» И Джозеф помнил, по перед ним стоял выбор: если сейчас он позволит взять над собой верх, дальше будут диктовать они. Это точно.

Когда начиналась драка, у Бетти под кожей точно разбивался вдребезги сосуд безопасности и надежды. В жилах пульсировал страх. Но Джозеф должен остаться хозяином «Дрозда». Она сокрушалась, плакала наедине. Тот, кто любит ее, не должен знать о промокшей от слез подушке. Она останется здесь. Это испытание ее веры в Джозефа, ее чувства справедливости. Такая низость, думала она, прийти и все испоганить; если струсить, уступить им, они решат, что им все всегда будет сходить с рук. Она дрожала как в лихорадке, была на грани обморока. Но пусть не мечтают: они с Джозефом не уйдут отсюда.

Обычно ссора начиналась в зале для пения. Нередко из-за женщины. Иной раз приходили такие, что были в тысячу раз хуже мужчин: пьяные, распутные бабы, осколки того времени, когда в кабачках, посещаемых рабочими, были нередки бои обнаженных до пояса проституток, подстрекаемых стоящими в кружок мужчинами. То время, казалось, кануло в прошлое. Но, видно, не совсем: подобные забавы тлели в памяти, как огонь под слоем торфа, готовый каждую секунду вспыхнуть. Среди них были матери отъявленных драчунов, которые частенько попадали в беду. Двое или трое были уже знакомы с Даремской тюрьмой, сидели кто три месяца, кто полгода. В них больше глупости, чем порочности, говорил Джозеф; да и что можно ожидать от парней, выросших в такой среде. И Бетти извиняла их, ведь они в детстве не знали другой еды, кроме черствого хлеба с повидлом. Учились в католической школе буквально из-под палки, а потом, став взрослыми, шатались по городу и его окрестностям, как бездомные собаки, никому не нужные, голодные, в поисках куска хлеба.

Вдруг раздавался женский визг, летели на пол стаканы, тапер прекращал играть. Джозеф в мгновение ока выскакивал из бара, толкнув туда Бетти и двух официанток и заперев там. Сопровождаемый половыми Франком и Томми, мчался на шум. Хорошо еще, что зал был невелик — одно название, что зал. В такой тесноте как следует не развернуться. Подружки, посторонние посетители пытались вытолкнуть бойцов в коридор, мешали стулья, столы, летевшие вместе с бутылками вверх тормашками на пол. В углу двое: один держит другого за лацкан и колотит что есть мочи по солнечному сплетению; другой, схватив противника за горло, пытается блокировать наносящий удары кулак.

По пути в зал надо улыбнуться одному, посмеяться с другим, отпустить шутку. Возле дерущихся — небольшое препятствие, два-три добровольных усмирителя, только и ждущих момента, как бы самим ввязаться. Джозеф, пытаясь разрядить обстановку, идет прямо на драчунов. Говорит громко, отчетливо только одну фразу: «Хотите драться, деритесь на улице». Еще повторяет и еще, как непререкаемую истину. Высылает всех из комнаты. Вдруг хватает дерущихся за шиворот, встряхивает, кричит: «Идите на улицу! Да! Да! Уходите немедленно!» Опасность заключается, во-первых, в том, что посетители могут счесть эти его слова за посягательство на свободу личности; во-вторых, если при встряске рука одного разжалась, то недолго и самому схлопотать по физиономии. Может статься, что бойцы, осознав нападение третьей стороны, объединят силы и нападут на общего врага: в такие минуты хозяина ненавидят все — и за то, что мешает драться, и за то, что не может драться.

Джозеф не имеет права допустить, чтобы на его глазах гибло его детище. Из коридоров шум, крики: «Что случилось? Кто там вопит?» Том, маленький крепыш, не любящий шуток (он обслуживает комнату метателей стрелок: только что из армии, где боксером наилегчайшего веса оспаривал звание чемпиона Севера), встал в позицию, чтобы нанести удар. Джозеф бросает дерущихся; те, обретя свободу действий, с остервенением вцепляются друг в друга. Джозеф дергает Тома за руку. Вмешиваться нельзя — будет еще хуже.

Он и сам вот-вот ввяжется в драку, попытается силой разнять идиотов. Могут избить? Неважно. Его тело помнит столько побоев. Зато потом не будет краснеть, вспоминая эти минуты: а то, чего доброго, не только другие, но и сам себя станешь считать трусом. А ну давай! Вперед! Кулаки так и чешутся. Черт! А ведь удовольствие — глядеть на драку. Драться будут всегда. Он нападет на одного, Том возьмет на себя другого. Но вообрази себе на долю секунды настоящую битву: ведь не исключено — сбежится сюда вся городская шваль и полезет драться. А ведь со всеми не справишься. На свете нет более азартного зрелища, чем кулачный бой; на него, как на канатоходцев, шагающих над бездной, сбегаются поглазеть все, кому не лень.

Втроем он, Том и Джек схватили сцепившихся парней и стали толкать к выходу; вмазали по лицу — не отвечай, толкай дальше. В коридор. Слева и справа — сочувствующие, коридор узкий, как бутылочное горлышко. А теперь быстро захлопнуть дверь в зал, бар заперт, остался один выход — на улицу. Поднатужиться еще толчок. И все с улыбкой, подмигни парню, стоящему у дверей; можно даже воскликнуть: «А ну взяли!» — кругом смех, на улице перед домом собрались зеваки. Раз-два, взяли! Вот уже на крыльце, вниз по ступенькам, последний рывок. Скорее обратно, захлопнуть двери и задвинуть щеколду.

Остается быстро навести порядок. Дуглас наверху в окне, занавески отдернуты, лицо белое как мел, смотрит вниз, кулаки сжаты, все внутри содрогается.

С драчунами расправа одна: больше на порог к себе не пускать. Хозяин имеет право не обслуживать, если не хочет. Зная об этом, драчун позаботится в самое ближайшее время прийти с повинной. Обычно приходит в понедельник, часов около шести, когда еще почти никого нет. «Минутку, Джо, одну минутку». Двое в пустой комнате. «Очень извиняюсь. Это он начал. Больше никогда, никогда… Прости уж на этот раз». И бывало, Джозеф прощал или запрещал только ходить в зал, где поют. Но все-таки в те первые месяцы он отказал в посещении двенадцати парням. Еще восьмерых лишил пивной на полгода. Это было куда труднее, чем просто выставить дерущихся. Забубенные головы, они могли завестись из-за пустяка. Джозеф, коренастый, крепкий, как отец, не скоро терял терпение. Стоишь в пустой комнате один на один; в окнах ранние серые сумерки; за столиками притихли, слушают; Джозеф намерился не уступать, но это тебе не лежать утром в мягкой постели и воображать, как все вечером произойдет. Конец обычно бывал один: каким-то чудом Джозефу удавалось избежать еще одной драки; парень, хлопнув дверью, бросал на прощание: «Я это тебе припомню». Угроза была непустая. Идя утром в город, Джозеф как сквозь строй проходил мимо шпаны, подпиравшей заборы, осыпавшей его бранью, насмешками, провожавшей плевками. Дуглас не раз наблюдал этот крестный путь отца; однажды его самого остановили: «Скажи своему старику, пусть лучше пустит нас. Ишь загордел, ублюдок».

Джозеф мало задумывался, как все это влияет на мальчишек. Он не видел тут чего-то ужасного. Ожидал этого, сам сталкивался с гораздо худшим. Но Дуглас видел, как мучится мать, убирая в воскресенье комнаты после субботних попоек, и мучился вместе с ней; Гарри реагировал по-другому; он знал, что отец не пускает в ход кулаки, и то понимал его, восхищался, то, наоборот, презирал. Если Джозеф когда-нибудь и задумывался над этим, то вспоминал, как в четырнадцать лет уже работал наравне со взрослыми с половины шестого утра по четырнадцати часов в день, видя вокруг себя чудовищные, по узаконенные обычаем вещи.

И все-таки оба мальчишки, особенно Гарри, любили свое «гнездо». Гарри предпочитал время сумерек: с быстротой молнии покончив с уроками — они никогда не отнимали у него много времени, — он бежал вниз, и Дуглас оставался хозяином всего верха, запирался в спальне и набрасывался на книги с таким рвением, как будто знания из них надо было выколачивать цепом, как зерно из колосьев. Все вечера — четыре, пять, даже шесть часов подряд — Дуглас просиживал взаперти за книгами, уча наизусть стихи, вызубривая латынь; если попадались строки, пленявшие его красотой, он читал их громко, нараспев; а то писал сочинения: перо само так и летало по строчкам, он то горел от восторга, то мучился над неудачным оборотом в пылу какого-то странного безумия.

Джозеф больше всего любил время после обеда, когда можно немного сбавить темп, расслабиться. Позднее, с наплывом людей, опять начнется запарка: он терпеть по мог, чтобы посетитель ждал. И здесь, как и с храпением пива, его подстегивали соображения престижа: у него в пивной мгновенно обслуживают.

Чтобы угнаться за ним, работать приходилось до седьмого пота. Он требовал такой же быстроты от всех: сердился, если кто-нибудь, считая деньги у кассы, мешкал и задерживал его.

Бетти нет-нет и отвернется от стойки, как будто расставляет стаканы и кружки, а сама хочет немного передохнуть.

Но все-таки его энтузиазм был заразителен: в крошечном пространстве за стойкой он словно исполнял быстрый ритмический танец: нагнулся за бутылкой, покачал пиво, повернулся к кассе, перелил спиртное из мерки в рюмку, уставил на поднос бутылки, стаканы, кружки — четко, красиво, ни одного лишнего движения.

В самом начале Джозефа мучило одно опасение, которое, к счастью, не оправдалось. Он боялся, что Джордж и здесь не оставит его в покое. Но этого не случилось. Джордж не нуждался в крыше над головой, ему нужна была опора. И впервые в жизни она у него появилась. Он мог слоняться по городу, один или с Элен, но чувствовал себя защищенным, потому что был кабачок Джозефа, тихая пристань, откуда он выходил, как бы заново родившись. Он никогда не напивался в «Дрозде»: так боялся, что его перестанут пускать. Едва назревала драка, он сам немедля вытряхивался. Не мог он и посягать на внимание Джозефа, когда того буквально рвали на части. Его дружба с Джозефом имела совершенно особую подоплеку, это его раздражало, но что тут можно было поделать? И он не часто посещал «Гнездо дрозда», надеясь наверняка обеспечить себе и теплый прием, и внимание Джозефа и, между прочим, напомнить о своей независимости. Это было поистине благо.

Лестер наконец-то распрощался со школой и работал шофером на грузовике завода фруктовых вод. Джозеф теперь почти не видел его. Он стал профессиональным спортсменом, спринтером, ездил на соревнования по всему округу. Иногда его подвозил автобус собаководов. Соревнования нередко устраивались неподалеку. Джозеф и Лестер оба радовались встрече; Джозеф даже заметил: если племянник несколько дней не заглядывает, то начинаешь скучать.

Кабачок закрывался в десять. Надо было вымести пол, вымыть стаканы. Бетти шла готовить ужин; появлялся Дуглас, отрывался минут на десять от письменного стола, чтобы помочь отцу сосчитать выручку. Строил аккуратные столбики, отдельно шестипенсовики, трехпенсовики, серебро, медь. Зная, что для сына это вклад в общий труд, Джозеф позволял ему помогать, хотя, как правило, не любил, чтобы кто-нибудь другой занимался деньгами. Это был странный, молчаливый подсчет, странный, потому что ни отец, ни сын не ощущали никакой тяги к деньгам как к таковым. Джозеф радовался, если дневная выручка оказывалась выше, чем неделю назад, но радовали его цифры, воплощавшие затраченный труд, символизирующие успех, а не деньги как таковые, не их материальная сущность. Колонки цифр в его маленьких синих приходных книжечках — ни дать ни взять записи дневника.

Чашка чая, бутерброды, Бетти за своим любимым журналом, Дуглас — длинные взлохмаченные пятерней волосы, лицо нервное, возбужденное; у матери такой измученный вид, что с уст его срывается едкое замечание, на которое следует не менее едкий ответ. Искра ссоры вспыхнула и погасла; чтобы успокоить мужчин, Бетти читает им колонку сплетен или интересное объявление. Во всех залах пивной темно, первая грязь смыта до завтрашней уборки. Во всех домах города окошки уже не светятся.

Ноги налились свинцом. Бетти внезапно бледнеет, сил нет шевельнуть пальцем. Джозеф держит в руке чашку чаю, читает роман, один-одинешенек в кругу семьи. Вот и все. И если эта новая территория выглядит ничуть не лучше любой другой пяди земли, больше он ничего поделать не может. Это его предел, его последнее «да» и последнее «нет» миру.

13

Бетти не хочется зажигать свет. Она сидит в комнате наверху, которую они называют то гостиной, то общей, но чаще всего просто «комната наверху»; съежилась калачиком на тахте, сумерничает, глядит на темные набухающие тучи за окном, как бы пытаясь силой своего желания сделать эту комнату наверху средоточием дома. Нижняя кухня, в сущности, проходной двор: они еще пьют чай, а уже идут знакомые повидать Джозефа, засиживаются; перед открытием все приходится со стола убирать, кухня не может быть ни душой дома, ни его центром. Она хочет, чтобы они опять были все вместе, как раньше. И тогда приходили знакомые, в недрах дома обитали жильцы, сводные братья; и все-таки у них была семья… В гостиной пианино, Дуглас когда-то играл на нем, ходил на уроки музыки, сдавал экзамен в музыкальном колледже Святой Троицы, получал грамоты (настоял, чтобы мать не вешала их в рамке на стену) и вдруг бросил. Ничем нельзя было его заставить. Сейчас не может даже сыграть последнюю модную песенку, хоть бы раз согласился поиграть на свадьбе (у них в «Дрозде» и свадьбы праздновались), бывает: компания хочет потанцевать, а тапера нет. Столько денег ухлопали зря, говорит Джозеф. Если честно — говорят оба.

Еще в гостиной ящик из-под чая с приделанной к нему палкой от метлы, на которой натянута одна толстая струпа. Это у Гарри контрабас, на котором он подыгрывает гитаристу. Стоит ящик в углу; сложи в него дорожные вещи и поезжай куда глаза глядят.

У комнаты совсем нежилой вид. Джозеф сюда и не заглядывает. Она надеялась, что он будет по воскресеньям заниматься здесь своей бухгалтерией, но ванная комната достаточно просторная, и он уединяется работать туда. Мальчики превратили спальни в берлоги. Окопались как в крепости, их оттуда ничем не выманишь; в гостиную заглядывают по обязанности на минутку-другую, чтобы сделать приятное матери, но обоим здесь нестерпимо скучно. Электрический камин, включенный на полную мощность; довольно унылого вида гарнитур: тахта и два кресла, книжный шкаф, буфет, пианино; идеальная чистота, но тесно, неуютно и нет души. Мрачная комната. Бетти понимала, что сидит здесь так долго одна, чтобы спасти комнату от смерти.

Вступив сюда, она содрогнулась: эта забытая немая комната — точь-в-точь маячащие впереди годы, письмена на стенах предрекают печальное будущее. Она хотела подумать здесь в одиночестве, понять причину тоски, попытаться рассеять ее. Но увидела, что ничего этого не может: мысль ее витала где-то бесцельно. Ей по душе более простая жизнь. Люди везде теперь получают большую зарплату: посетители «Дрозда» зарабатывают почти столько, сколько Джозеф, за гораздо меньший труд. Это, конечно, хорошо: в какой-то степени восстановлена справедливость. Ее однокашники все пользуются регулярными отпусками; у двух-трех есть собственные машины; у женщин новые шубы; дети по пятницам приносят домой хорошую зарплату: глаз радует груда денег на кухонном столе. Если бы Джозеф остался на аэродроме или в страховой конторе, они жили бы сейчас тихо и счастливо.

Наверное, они не смогли бы давать мальчикам столько. наверное, Дугласу пришлось бы бросить школу, но в этом нет ничего страшного. Он стал бы шофером или машинистом, получал бы зарплату, купил мотоцикл, ходил на танцы, а то ведь сейчас его не прогонишь повеселиться. Он хочет учиться; пусть, конечно, это прекрасно. Но она бы хотела, чтобы у него были другие желания, попроще. Когда в прошлом году им сообщили, что он получил право на стипендию и будет учиться в Оксфорде, даже тогда к радости примешалась боль: сын для нее потерян, она уступает его чему-то такому, что недоступно ее пониманию. А Гарри — будь что будет — решил покончить с образованием в шестнадцать лет. Немного больше денег, немного меньше, он хуже не станет.

Как она безмерно устала! Как будто уже конец пути, а ведь по годам прожито чуть больше половины. За окнами спешат домой девушки, стучат тяжелые ботинки мужчин, возвращающихся с работы. Этот город, который она исходила весь, от которого временами отшатывалась и к которому слова возвращалась, вторгся теперь в ее дом, и некуда от него деться, кроме как в эту пустую комнату наверху.

Старики из приюта, который по старой памяти называют «работным домом», принесли ей апельсинов — им давали на рождество. Джозеф пускал их в бар посидеть, угощал иногда полпинтой пива — единственная доступная им возможность погреться у камина, побыть с людьми, а чуть стемнеет, они тащатся обратно на казенные койки, к себе в чужой дом. Там чисто, их хорошо кормят. Неплохой уход. Так почему мысль о них тревожит душу, как звук надтреснутого колокола? Такие славные старики, она видела бледные пятна их лиц на темных стеклах окон. Да, уход там за ними неплохой.

Рисковые парни, забубенные головы, готовые на все, чтобы доказать свою удаль или отомстить врагу, приходят к ней излить душу, жалуются на зазноб, на родителей. Наедине потом говорят ей: «Вот, значит, миссис Таллентайр, стоит мне поддать, так, кажется, всех бы убил. Я вчера вечером опять чуть ее не кокнул. Сказала, что бросит меня, миссис Таллентайр. Поговорите с ней, а? Я не буду у вас бузить, миссис Таллентайр». Может, потому, что она всегда зовет их полным именем, а ведь от других они слышат только прозвище, обидную кличку. А скорее всего потому, что никакого совета она не может дать. Загнанные в ловушку, они идут к своему собрату по несчастью, чуя звериным чутьем того, кто не откажет в утешении.

Никогда в жизни не совершила она ничего бесчестного. Узнав, что Гарри, чтобы ехать бесплатно, прыгает в поезд на ходу, а в Карлайле соскакивает с подножки до остановки, она заболела. Ведь она каждый день дает ему на билет. А Дуглас все читает ей лекции: «Бога нет, мама, это все обман, пропаганда, чтобы ты знала свое место. А твое место там, где тебе самой хочется быть. Не поддавайся на эту лицемерную ложь». Как она устала от самой себя: честность, справедливость, искренность, чувство долга, приветливость, верность, собранность, уверенность в своих силах — все это кажется теперь бременем. Но если сожжешь мосты, разверзнется бездна.

Она старалась не думать о своем теле. Любовь Джозефа — слишком уж это заветное, заповедное. Но кожа еще упруга, идешь по улице и слышишь, как бродят в тебе таинственные жизненные соки. Им нет выхода. Как завороженная думала, она сейчас об Элен. Свобода, и цена свободы — ее дочь Элен, растерянная, беспомощная: путь матери не соблазняет ее, но и своего собственного не найти. Как протест, как вызов — не следит за собой, полнеет, медленно топя свою человеческую сущность в ожирении души и тела. Ходит по пятам за Гарри без всякой надежды, в глазах заискивающая униженность, еще усиливающаяся от его добрых слов. Нет утешения в этой пустой, унылой комнате. Совсем одна, не за горами старость; и сыновья уже такие взрослые, что вот-вот навсегда улетят из гнезда; и это тело, сейчас сжатое в комок, скоро начнет увядать. Взглянула на руки красные, шершавые, а она помнит, какие они были нежные, с тонкими пальцами; как-то играя в парке, она сильно прищемила палец. Сколько ей тогда было? Девять, восемь? Она как сейчас видит почерневший кончик пальца, содранный ноготь. Боль скоро прошла; она раскачивала ноготь, как шатающийся молочный зуб, чувствуя странное удовольствие. Потом бежала домой через весь город, неся раненую руку как флаг. Это было вчера. А что будет завтра? Какая там тяжесть, какая боль?

Джозеф снизу позвал ее. В этот час ему не очень нужна ее помощь. Но когда вдвоем, рождается чувство локтя. Пусть оно будет у Джозефа. Для этого надо встать. Приказать себе встряхнуться. Встала, зажгла свет. Задернула шторы. Пошла умыться и переодеться. Не забыть все собрать для регби, у Гарри сегодня матч, не забыть заказать пироги на вторник: будет метание стрелок. (Разве забудется голубой блеск и смешинки в глазах Джозефа — он заехал за ней на том ужасном тандеме, или как плакал Дуглас — ему почему-то приспичило забинтовать здоровое колено. Интересно, что была за фантазия?) Не забыть бы: у Мэри, ее лучшей подруги, уехавшей из Терстона несколько лет назад и поселившейся на юге, скоро день рождения; не забыть поговорить с Дугласом, сколько раз уже собиралась и не могла найти слов. (Разве забудет она, как первый раз в жизни дрожащей рукой красила губы и Джозеф сказал: «Ты лучше, чем Глория Свенсон»; никогда не забудет мать, ту, которая не родила ее, но так сильно любила; как плакал Джон, отец Джозефа, на богослужении в память погибших, когда кончилась война; как плакал Дуглас, когда от него ушла его первая девушка, как плакала она сама, когда Джозеф служил в авиации.) Неужели и Дугласу придется воевать, если снова начнется война? Ну о чем ты плачешь, женщина в зеркале, в этой холодной ванной комнате?

Первый час вечернего бдения. Редко кто зайдет больше чем минут на пять. Стойка пахнет мастикой, коричневое дерево блестит, дубовые часы на стене тикают медленно, степенно. Резиновый коврик на полу за стойкой все еще мокрый после дневной уборки. Полки все заставлены. Джозеф налил себе полпинты пива; с тех пор как он содержит кабачок, он совсем перестал пить: голова всегда должна быть ясной. Перед стойкой высокий зеленый табурет, сделанный по заказу. Джозеф сидит на нем и читает газету. На первой странице заголовок «Английская армия вступает в Суэц».

Он два раза читает это известие, перелистывает страницу, немного погодя опять возвращается к первой, снова читает. У Гарри уже сложилось твердое мнение: он возмущен этой акцией Идена и тори и старается загасить вспышки патриотизма Джозефа, слабо потрескивающие искры любопытства, доверчивости и готовности исполнить долг. Дуглас сейчас в Шотландии, отбывает воинскую повинность; если события примут угрожающий оборот, как бывало не раз в прошлом, Дугласа, пожалуй, могут послать туда; но, Джозеф чувствует, этот очаг не разгорится в большую войну, однако такие предчувствия часто обманывали, уповать на них — значит тешиться ложными надеждами. Бетти наверху, наверное, извелась вся, беспокоясь о Дугласе.

Сам Джозеф нельзя сказать чтобы очень тревожился о безопасности Дугласа. Его томило совсем другое. Он не чувствовал ни боевого волнения, ни голоса гражданской совести; но если твои нуждаются в помощи, разве ты не должен помочь им? Нет, если они не правы, отрезал Гарри. Спорили они одинаково, отстаивали каждый свою точку зрения общими фразами, взаимными колкостями.

Страшило Джозефа другое: опять убитые, и большинство — простые люди, не имеющие права голоса в принятии важнейших решений, а над всем — тень атомной бомбы. Не очень-то приятно думать, что человечество сошло с ума, но иного объяснения перед лицом фактов найти трудновато. Днем он встретил в городе отца; Джону было уже семьдесят пять, он все еще работал, но уже не встречал в штыки разговоры о пенсии; соглашался подумать о пей, когда совсем решит уйти на покой. Да, мы должны помочь. Зададим им перцу. Дуглас и другие парни не подкачают. Времени в обрез. Кивнул спокойно и ушел. С одной стороны, слепая уверенность отца, с другой — непререкаемый молодой задор сына, и Джозеф вдруг ясно осознал шаткость собственной позиции. Старые вопросы, как усталые дельфины, не спеша всплыли в уме. Зачем люди воюют? Почему не может быть постоянного мира? В чем смысл всего, если всегда где-нибудь идет война, уничтожающая все имеющее смысл? Он впервые почувствовал все это, когда сам пошел воевать, по тогда эти вопросы застил его негромкий патриотизм, загнал их на самое дно души, выставив взамен свои требования: не думая ни о чем, начни сначала; все, что смущает душу, вытопчи. Во имя справедливости. Если же опять заиграет сигнал боевой тревоги и он будет уверен в правоте дела, как был уверен в 1939-м, что ж, он снова пойдет воевать. Вот потому и были эти вопросы так изнурительны — ответа на них нет и не было.

Он отдавал себе отчет в чувствах и ощущениях, но не умел направить их так, чтобы они вывели его на путь истинный. Путь, который удовлетворил бы его. Всегда на распутье — вот его незавидный удел. Между необходимостью и свободой, невежеством и знанием, неразберихой и порядком. Между прошлым и будущим: его отец и его сын столкнулись в нем и угрожают разорвать его надвое.

Зашел Патрик О’Брайен. Любит, когда его называют полным именем. Пинту портера, десяток сигарет «Вудбайн». Шея обмотана красным шарфом. Шляпа сдвинута на затылок. Каменщик. Своих пятеро детей и двое жены, которых она прижила во время своих многократных отлучек из мужнина дома; вот и сейчас опять где-то в бегах. В честь чего Патрик поднял кружку. Джозеф подметил, как свет преломился в пене, закипавшей вровень с краем. (Дуглас в последнем письме писал — его товарищи сидят «на губе» за то, что воровали картошку.) Патрик в сезон выкапывал тонны картошки. Делал все. Любил все. Любил серьезную беседу. Соблюдал формальные правила ее ведения. Перед тем как высказаться, вставал, отхлебывал маленький глоток, думал. Известно ли Джозефу, что, несмотря на сотни лет научных исследований, средство от простого насморка так и не найдено? Джозеф должен признаться, что неизвестно. Впрочем, это неважно; пропустив ответ мимо ушей, Патрик просит таблицу скачек — самоуважение обеспечено еще на один день. «Простой насморк», — повторяет он, взяв газету. Эти два слова послужат ему сегодня ключом к кладовым судьбы. Проглядывая участников заезда, бормочет: «Насморк, насморк, ага, есть, жеребец Носорог: двенадцать к одному». Записывает ставку. И еще одну, для надежности, на фаворита. Жаловаться будет не на кого.

А вот и мистер Уоллес, кружку портера для здоровья (ему восемьдесят три) и пол-унции крепкого табака (а собственно, почему бы и нет?). Вызов этот бросался богам каждый день, и боги пока еще не удосужились ответить. Джозеф, повернувшись, улыбнулся ему, его белым усам, мягким, пушистым, точно кошачья шерстка; причесанные, ухоженные — предмет особых забот хозяина. Мистер Уоллес скоро совсем усохнет, думалось Джозефу, а усы будут все такие же густые, шелковистые и в конце концов застынут на лице хорошо отрепетированной улыбкой. Счастливчик. И сегодня то же, что всегда?

Тэдди Грэм, клерк в конторе агента по продаже недвижимости: «Поигристей, пожалуйста, поигристей, кружечку эля, кружечку эля. Сколько с меня? Сколько? То же, что вчера? Ха-ха! Ах, отличный вкус, отличный. Еще одну, да, да, еще, как вчера. И десять сигарет „Синиор“, десять сигарет „Синиор“, десять „Синиор“». Твидовый костюм, слишком тесный воротничок, очки в роговой оправе, маленькая ступня. Он может понять, думал Патрик, с таким можно вести беседу. Вот возьмем хотя бы простой насморк.

Фермеры, приехавшие на ярмарку: громкоголосая компания, тяжелые ботинки, посохи и, конечно, виски; прибежал мальчишка за двумя пакетами жареной картошки с тремя пустыми бутылками, старики из инвалидного дома… «Новости? Последние известия? Что будет через два дня? Арабы, они ведь арабы, известное дело. Не умеют сражаться, живут себе в пустыне… да, теперь кружку эля, эля… Сколько с меня? То же, что вчера?»

Автобус с собаководами отправляется в 15.15 в Роура, Отличная прогулка для мальчишек. Бетти, Бетти, где ты там? Не управиться одному, время «пик».

Джозеф мечется между трех переполненных комнат, разносит пиво с ловкостью опытного игрока, тасующего карты. Бетти сходит вниз, улыбается. Джозеф кивает ей. Гладит пальцами ее ладонь, знает — она тревожится о Дугласе. А так всегда ее успокоишь.

Еще повторить?

Ему легче утешить ее здесь, этот интимный жест на людях действует наверняка. Наедине они постоянно ссорятся; живут, вынуждены жить под одной крышей, обречены на совместное бытие обычаем, привычкой, страхом перед молвой; они как два шарикоподшипника без смазки: вращаются бок о бок, а масло давно вытекло. В те редкие минуты, когда они остаются вдвоем, любой всплеск настроения, любой вопрос, жест, попытка заговорить — все идет со скрипом.

Только на людях могут они проявлять чувства друг к другу, не боясь конфликта; в душе оседала горечь — без посторонних даже ласковой улыбки не получается. Джозеф не раз замечал подобное: все его знакомые успевают лишь на ходу переброситься с женами двумя-тремя фразами между постелью и автобусом; в промежуток после работы до пивной, перед стадионом — неизбежные стрелки на неотвратимых разъездах: чем меньше думать, тем лучше: печальное следствие разлада семейной жизни. Джозеф говорил себе: такое происходит только в пивных, с теми, кто оторвался от дома, — слабое утешение. Ему хотелось верить: есть остров счастья, когда-то таким островом была семья. Где же оно теперь, это счастье?

Он думал, что виной всему — слова. Оба не умели говорить так, чтобы ежесекундно не напоминать о той боли и разочаровании, которые приносили друг другу, об утрате иллюзий, которые каждый носил в своем сердце в пору чистых мечтаний юности. И вот теперь невыносимо быть и вместе и врозь. Остались только мгновения: иногда после долгих недель вдруг вспыхнет огонек на едва тлеющих угольках, загорится искра и тут же погаснет — вот и все, что осталось от их любви, с которой было связано столько надежд, заветных мечтаний; не обладая никакими другими ценностями, не имея на вооружении рефлексии, которая учит гибкости, делает снисходительным, они пытались жить, как подсказывает инстинкт.

Даже Дуглас, который, казалось, должен быть для них спайкой, только усугублял разобщенность: каждый владел в сыне определенной территорией, установив над ней полную, нераздельную власть. И Дуглас так привык к этому разделу, что даже нуждался в нем, стараясь найти ему название и подобие в своем уме и в мире. Ответить им он мог единственным способом: романом, который он стал сочинять. Эта ложь во спасение будет его оружием против унаследованных страхов, которые лежат на его лице, как зыбкая, удушающая маска.

Касалось ли это кабачка, города, новостей, посетителей, всего мира и даже сына, счастливы и покойны (слова, ставшие синонимами) они были, если ничто их впрямую не затрагивало. Супружеская жизнь оказалась для них бременем, и, пройдя в одной упряжке долгий путь, они совсем выбились из сил. Причиной они считали непомерную работу, которая хоть и удерживала их на поверхности, но вконец изнурила.

Наступило время, когда в памяти их стали стираться самые дорогие картины прошлого: они не помнили больше, как яростно метались на ветру свечи каштана, под которым они лежали в дождь, утомленные ласками; забыли вкус губ, кожи друг друга в те далекие дни: в глазах давно не зажигался стыдливый огонек желания, отринув другого не только в жизни, но и в сновидениях, они все глубже вязли в необратимой отчужденности которую безуспешно силились побороть.

В мыслях они старались каждый понять другого, оставшись вдвоем, осыпали друг друга упреками; на людях сдерживались; поздно вечером в спальне говорили о Дугласе и Гарри кротко, примиренно; если бы они стали говорить, что думали, им пришлось скоро бы замолчать. Еще оставалось в жизни кое-что, стоившее жертвы.

14

Гарри наслаждался. Суббота, летний полдень. Сено, сметанное в копны, почти все увезено с поля. Солнце гонит из-под земли горячие испарения; упасть бы, уткнуться лицом в эту землю, захлебнуться маревом. Стянул рубаху, синие джинсы липнут к бедрам, спина белая, узкая, под кожей играют мускулы; тончайшая пленка пота, обтягивая тело, еще подчеркивает гибкость.

Ему семнадцать, он расстался со школой год назад и работает с тех пор на ферме. На той самой, где батрачил его названый дед Джон, в трех милях от Терстона. Ездит каждый день на велосипеде, не хочет ночевать на ферме, а лет тридцать назад пришлось бы. Долгие вечера на хозяйской кухне — единственное, что не по вкусу в этой работе. Найти место поблизости было нетрудно. Джон порекомендовал его, и дело вмиг сладилось: два-три слова с хозяином беседой не назовешь; испытывая неловкость, поглядели один на другого, мистер Доусон спросил: «Значит, решил к нам податься?» Гарри ответил: «Вроде бы». Так и нанялся в батраки, хотя это слово застревало у него в горле; на вопрос, что он делает, всегда отвечал: «Пашу землю».

Бетти с Джозефом удивились его выбору, но ничего не сказали. С тех пор как они открыли ему, что он неродной, они робели перед ним, даже как будто стыдились. Порой Бетти казалось, что батрачить он пошел им назло. Иной раз, возвращаясь с фермы, переступал порог дома с таким видом, точно требовал: «Попробуйте упрекните, что я зря трачу время!» Ждал этих слов, чтобы все им высказать. Но Бетти молчала. Неважно, где работает, только бы трудился честно. Она не мечтала для своих мальчишек ни о богатстве, ни о славе. Она видела: Гарри весел, здоров — работа на свежем воздухе явно на пользу, энергии хоть отбавляй; вернувшись вечером с фермы, проглотит чашку чая и мчит в город; этот избыток сил, если характер незлобивый, обещает многое, а у Гарри такой характер, это ясно. Бетти считала бьющую ключом энергию одним из главных достоинств человека.

Она была довольна, что оба ее сына продолжают учиться: Дуглас, вернувшись из армии, готовится в университет; Гарри учится у деда сельскому труду — на это может уйти вся жизнь.

Невозмутимость Бетти оказала влияние на Гарри; порыв, толкнувший его на ферму, поостыл. Первый раз он косил, как взрослый работник; первый раз и последний.

Но убирать покос было наслаждением. Всунув вилы в копну, повернуть и, налегши всем телом, быстрым упругим движением вскинуть навилину высоко на воз. Шила примет охапку и аккуратно уложит. Никогда не испытывал он такого блаженства, даже досада брала, что решил уйти с фермы. Но, проработав год, понял: ничего нельзя делать назло кому-нибудь, вопреки здравому смыслу. Этот покос был его последней данью сельскому труду. И ему вдруг стало жалко расставаться с землей.

Их было семеро на лугу, шли не спеша, легко, даже как будто с ленцой. Джон и Вернон-женатик под этой легкостью скрывали большое напряжение сил. Но все остальные ленились на славу. День так хорош, чего изнурять себя; осталось убрать один луг, дождик не грозит, когда небо ясное, грех изнурять себя на покосе. Если не надо спешить, кидать сено на воз, как уголь в топку, то не просто, замедляется темп, а работается по-другому; само собой, тот же взмах, тот же взмет, но между действиями пауза — то словом перекинуться, то оглянуться кругом, то полюбоваться на Шилу.

Гарри смаковал этот замедленный ход работы; дома, в кабачке, вечная спешка, вечная суета: сделай одно, принеси другое, посетитель не должен ждать. А здесь, если дождь, они ждут; если вёдро, ждет сено. Другое дело — исконная привычка к напряженному, на совесть труду, как у старого Джона. А для Гарри приятнее не спешить. Не так скоро выдохнешься. И вообще в этой ритмичной неторопливости есть удивительная прелесть. Горячий воздух дрожит и струится, на горизонте синеет первая гряда холмов, с далеких заводей ветер приносит запах моря, мирно тарахтит трактор.

Один трактор ведет сам Доусон. Доусон-младший. Земля перешла к нему от сурового трудолюбивого отца. Доусон-младший упитан, благодушен, леноват, «никчемный малый», — говорит о нем презрительно, но и сочувственно старый Джон. Шиле, его дочери, пятнадцать лет, она очень неохотно согласилась еще год ходить в школу; надо было чем-то запять неприкаянную, томительную полосу в девичьей жизни (не грозившую в этом случае, затянуться надолго) между синей школьной формой и белым свадебным платьем; а по мнению отца, лучше школы тут ничего не придумаешь. Гарри с детства видел ее на ферме, где нередко работал в школьные каникулы. Но неделю назад они с Верноном-женатиком («женатик» уже стало прозвищем) чистили в поле дренажный ров, а Шила как раз но этому полю шла. Он глядел на нее во все глаза, а потом сказал Вернону, что видит ее как будто впервые: узкие красные джинсы заправлены в черные блестящие сапожки, белая с открытым воротом блузка туго и нежно облегает груди, они чуть заметно колышутся от легкой ходьбы, а при резком движении неподвижны. Длинные каштановые волосы то взлетают вверх, то падают на плечи, кутая белую шею; его точно опалило зноем, этот жар могла снять только Шила.

А дня через три она согласилась встречаться с Гарри, и сегодня, субботним вечером, у них первое настоящее свидание: они пойдут на вечерний сеанс в терстонский кинотеатр «Палас».

У Гарри было много знакомых девчонок, сначала он ударял за Марджори Бартон, потом понравилась Лина Браун. Обычные школьные влюбленности. Встречаться не обязательно, идешь мимо — глаза в сторону; девчонки хихикают в школьном буфете, где пьют молоко, на свидания, такая обида, приходишь один, потом мчишься на велосипеде без адреса, наугад, к выстроившимся в ряд аккуратным домикам с верандой и тюлевыми шторами, прячущими от мира послеобеденную воскресную тишину. Нечаянно сорванный поцелуй после танцев, робкие, будоражащие прикосновения в кино, краткие минуты вдвоем на вечеринках.

Но до этого лета Гарри вправду не влюблялся ни разу, не то что Дуглас; возможно даже, влюбчивость брата толкнула Гарри в другую крайность; сейчас Дуглас уже два года дружит с одной девушкой, но в возрасте Гарри так часто менял привязанности, что слыл в Терстоне завзятым донжуаном местных масштабов. Гарри даже иногда казалось: он расплачивается за грехи брата. Но дело было еще в другом. Дуглас, чуть только вспыхнет искра, не скупится на излияния, а Гарри ждет, пока огонь разгорится; горит медленно, а вырвется наружу — ветер уже с другой стороны, и пламя, глядишь, погасло.

Шила, подобно озерной фее, обещает высунутый из воды меч тому, кому он предназначен судьбой. За эти несколько дней Гарри уже раз сто женился на ней, увез в собственный домик, его тело рвалось к ней наяву и во сне; он был уверен (и не ошибался), что окружающие не только видят его любовь, но слышат, как бьется от любви его сердце. Шила была в запахе сена, в лучах солнца, в порывах ветра, в шелесте листвы. Он ходил, чуть нагнув голову, придавленный свалившимся на него богатством.

Ткнув Гарри кулаком в бок, Вернон пустился взахлеб разглагольствовать тоном завзятого распутника. В двадцать один год он женился на первой девушке, за которой попробовал ухаживать: теперь у них уже двое детей, и если незамужняя женщина задерживала на себе его взгляд дольше, чем положено для приветствия, он краснел как маков цвет и потом, вспоминая эти секунды, сгорал от стыда. Подобно многим мужчинам, он был однолюб и брал реванш в горячих, бесстыдных, безудержных сновидениях, которые туманили ему голову днем и ночью, ублажали, как младенца легкое качание колыбели. За эти-то сны он и отыгрывался в обществе холостяков.

Трактор уехал, увез Шилу; она лежала на возу не для пользы, а чтоб понежиться в мягком душистом сене.

— Тебе будет с ней здорово, — говорил Вернон снова и снова. — Вот увидишь, как здорово. Она парня сама приманивает. Я бы и то к ней подъехал. Но люблю, чтобы все по-честному. А она, ух, горячая девка! Сходил бы ты к цирюльнику, — последние слова сказаны с ударением. Единственное доказательство его супружеской жизни — два пакетика, что Верной покупал у парикмахера в воскресенье утром раз в две недели. — Ох и покажет она тебе, — продолжал Вернон, как человек, понимающий, что к чему. — Глянь, какая задница! — И тут же переходя на деловой тон: — А старикашка Доусон окочурится, то, будь уверен, ей кое-что перепадет. Ну и повезло тебе, парень. Лакомый кусочек! — Верной энергично закивал: из него мог выйти не только консультант по вопросам секса, но и отличная сваха. — И главное, — продолжал он наставительно, — не спеши. Я в этом деле слабак. Это моя беда. Раз-раз-раз, и готово. Помни мои слова: самое главное — не спешить. Не спеши и еще раз не спеши, — вещал теперь уже мудрый старец, сидящий у пламени костра. — На золотую жилу напал. Стоящая девка, право слово, стоящая!

И Вернон опять взялся за вилы. Гарри уже давно перестал обращать внимание на его разглагольствования, и тоже взял вилы, начал сгребать сено в копенку в ожидании трактора. Он знал все подробности супружеской жизни Вернона: его жена была единственной женщиной в его жизни и, по всей видимости, так и останется. Но он непользовался своим знанием, чтобы досадить Вернону, ему было приятно беседовать с опытным, видавшим виды мужчиной, а Вернону приятно себя таковым воображать, хотя он и знал, что Гарри все про него знает. Гарри чувствовал к Вернону такое расположение, что не хотел его обижать: пусть тешится этим невинным самообманом; по той же причине он не протестовал против смачных словечек приятеля. Протестовал бы, конечно, если бы хоть на секунду отнес их к себе и Шиле. Дуглас — он знал это, сам видел однажды, приходит в бешенство, когда при нем заговорят о женщинах в таком тоне; чувствует, будто испачкался в зловонной грязи. Гарри все это не задевало. К тому же за этой похабщиной он слышал искреннее расположение. Глаза у Вернона были добрые.

Послеобеденное время. К чаю вернулись на ферму вместе с последним возом. Убрали сено на сеновал, накосили в последние дни прорву. Сели у сеновала пить чай из белых чашечек, которые принесла миссис Доусон. Это она придумала чаепитие на свежем воздухе и очень гордилась, хотя работники могли с таким же успехом поесть и в доме. Гарри скоро нашел предлог и помчался ловить Шилу. Они бегали по двору между службами, наконец он догнал ее и, прижав к белой стене амбара, поцеловал долгим, горячим, застившим свет поцелуем.

Джон наблюдал за их игрой. Сидит на корточках — привычка, оставшаяся от работы в шахте, курит короткую трубку, засосав черенок поглубже, уголок рта приоткрыт. Чуть попыхивает дымком. От трубки заметнее шрам, перекошенность в лице — знаки того давнего обвала, который вернул Джона в деревню. Он смотрел на детей, смотрел, и вспомнился ему далекий день: он ездил навестить деда, которого тоже звали Гарри: и вот утром они двое стоят в лощине между холмами и глядят на резвящихся в дальнем конце лощины зайцев. Он любил смотреть, как играют зверюшки, как кружат в небе без видимой цели ласточки, борются возле норы лисята; в том далеком утре — зайцы на лугу, рядом дед курит трубку, он первые дни на покое и держится важно, как церковный староста. У него, Джона, нет той представительности, хотя и он может позволить себе; курить трубку. Может позволить многое, что, по мнению деда, было привилегией богатых, но степенности деда он так и не сумел приобрести.

Джону скоро восемьдесят, но он помалкивает о своих годах. Боится, что Доусон его уволит; думает, если молчать о возрасте, другие подавно забудут. Но, конечно, все знали, сколько ему лет, многие восхищались: вот что значит человек старой закалки — семьдесят девять, а он все еще крепок и бодр. Джон терпеть не мог таких разговоров, не водил дружбы с деревенскими стариками, которые день-деньской сидели на лавке и пересчитывали годы, как старый маршал одержанные победы; эти древние старики чуть не в мумии обращены стараниями родни, которую волнует не столько старик, сколько число прожитых им лет: есть чем перед людьми выхвалиться.

Гарри уже сказал Джону, что расстается с фермой, и старик огорчился. Он первый стращал Гарри трудностями, но появление Гарри на ферме его очень обрадовало. Теперь он понимал, что радовался только из жалости к самому себе. Никто из детей не пошел по его стопам: Роберт где-то в Мидленде, работает механиком, Энн и Мэри вышли замуж и уехали, одна в городок на западном побережье, другая в Новую Зеландию, так что и от второго брака дети разлетелись кто куда. Он всегда жалел о Доналде: вот кто мог бы сменить отца, но его, смелого до безрассудства, унесла война.

Показалось было, что Гарри повторит его жизнь. Неважно, что Гарри не родной сын Джозефа: парнишка рос в семье чуть не с пеленок, а это главное. Джону было приятно слышать утром его велосипед. Гарри оставлял машину во дворе у деда, и они шли вместе на ферму. Джон спал теперь мало, просыпался до зари и слушал, как велосипед дребезжит по булыжнику. Он любил говорить с парнишкой, учил его крестьянской премудрости; им было хорошо вместе: Джон с удовольствием наставлял внука, Гарри с удовольствием слушал. Джон радовался, когда на ферме кричали: «Таллентайр» — и на зов откликался не только он. Старый Джон привязался к Гарри, как к сыну, и все же нашел в себе силы сказать, что одобряет решение внука уйти с фермы.

Потому что какая, теперь на ферме работа? Все делают машины, механизмы, электричество, ты уже не крестьянин, а механик. Он знал, почему Доусон все еще держит его на ферме: он умеет то, что молодые не могут, их никто этому не учил. За что бы он ни взялся, он все делает наилучшим образом, а молодые считают — и кое-как сойдет. Вот он и подчищает чужие грехи, ладно, пусть, в его годы и это неплохо. Теперь человек не знает земли, ее сокровенных тайн, кому нужны уменье, сноровка. Трактор может водить всякий дурак, а вот для пары коней одного гаечного ключа мало, нужно еще кое-что. Хотят из фермы сделать фабрику. Хотят и сделают.

Этим кончится. Тогда и учиться будет нечему, исчезнет радость из труда землепашца.

Гарри смеялся над безудержным пессимизмом деда. Смеялся над его рассказами о первых годах в деревне после шахты. Замечая, что люди всегда смеются над непонятным прошлым, Джон ловил себя на том, что, описывая свою жизнь, представлял ее в угоду слушателям комедией. Поразив воображение Гарри очередной бывальщиной, сам первый начинал улыбаться. Комедия. Слово родилось в сознании после первых разговоров с Гарри и прочно застряло. Исподволь окрашивало минувшее в свои краски. Вот как, значит, все было. Комедия.

Он вынул изо рта трубку и встал. На дворе солнце и тень, рассеяны клочки сена, парни подпирают плечами изгородь, поодаль бродят осторожные куры. В открытую дверь дома слышны громкие голоса — там смотрят телевизор. У Джона ноют суставы. А все-таки хорошо, что труд крестьянина полегчал. В старое время он давно бы выбыл из строя. А сейчас пока еще поспевает за другими; этот темп ему выдержать, уверял он себя; так и будет поспевать, пока не упадет замертво.

Из-за конюшни появились Шила и Гарри. Шила первая, Гарри с беспечным видом чуть поотстав. Джон кивнул компании во дворе и зашагал домой, знал, что Гарри, не мешкая, последует за дедом. И не ошибся.

Миновали деревню. Гарри было легко с дедом, как ни с кем. Подошли к дому. Гарри посмотрел немного, как бабушка валяет только что сбитое масло. Сочные шлепки отсчитывали метрономом удары его сердца.

Он катил на велосипеде с холма, без педалей, сняв с руля руки, велосипед под ним вилял из стороны в сторону. Он увидит Шилу через два часа, потом пойдет провожать, а будет уже совсем темно. Встречный ветер бил в лицо, он кричал что-то, его крик пронзал ветер и песней уносился к небу.

Стол, который он называл когда-то конторкой, стоял у окна. Он видел кровли домов, они тянулись недалеко, за ними две трубы — газового завода и плавательного бассейна, а дальше поля, затопленные голубым и желтым, синеющие под солнцем холмы. На столе две книги, которые он начал штудировать, но пока отложил: «Римская Британия» Р. Дж. Коллингвуда и «Британия англосаксов» Стентона. Обе из списка литературы для экзамена в Оксфорд. Экзамен через несколько месяцев. Книги аккуратно лежат на трех ящичках картотеки, на каждом беленькая наклейка, указывающая, что содержится в ящичке. Это крепость, обнесенная рвом, обозначенным цепочкой карандашей и ручек, — суровый символ жизни, которую он себе уготовал.

Он что-то пишет в старую тетрадку, загородив ее левой рукой, точно стараясь спрятать строчки от взора этих глубокомысленных книг. Его рука — баррикада, перо стремительно летит по строчкам, вдруг останавливается, вычеркивает слова, меняет порядок, пока стихи не лягут на бумагу аккуратной синей вязью. Стол низковат для него, колени упираются в край боковой доски; раньше он говорил себе: стол вцепился в него и держит, но уже давно этот постоянный пресс стал необходим. В голове его роились образы, он ждал, когда возникнут слова, которые оденут их в плоть, и эта тяжесть на коленях то становилась телом, прижавшимся к его телу, то деревом, то камнем, то рукой; и в этот миг начинали звучать слова. За окном ясный, теплый, летний предзакатный час — Дуглас не замечает его.

В его тетрадках много черновых набросков, стихотворных попыток и несколько страничек прозы. С отцом уговор: он каждый день определенное время помогает в пивной, получая два фунта в неделю — больше пока не нужно; остальной день поглощен подготовкой к экзаменам и собственными пробами пера. Вот как сейчас: только что родились на свет стихи «Современная дилемма».

Что делать, к чему, для чего и как?

Где жить и ради чего жить?

Можно этак, можно и так.

Настоящий маг растянется на гвоздях:

Он знает, что лучших не надо благ!

Особенно ему нравится последняя строчка. Подобную поэтическую вольность вряд ли кто до сих мор позволял себе.

Где-то в тетради записано различие между поэзией и стихами. Он понял: стихи и проза — одно, а поэзия совсем другое; в лучших стихах и прозе живет истинная поэзия: элементарное, изначальное различие, но оно так забавляло его, стало как бы любимой игрушкой. Теория стиха, постигнутая в школе, кажется волшебным «сезам, откройся». Он читал Камингса, Паунда, Элиота и теперь, — сочиняя стихи, не понимал, чему обязаны его строки — вдохновению иди науке.

В минуты отдыха он писал для себя наставления и правила: «Летом прочитать всего Шекспира». «Достать Бодлера в оригинале». «Любое искусство — это бесконечные упражнения. Блейк». «Комфорт равнозначен застою и, следовательно, смерти. Да здравствует хаос». «Перед тем как начать писать, посиди десять минут спокойно». «Сила ума и духа зависит от здоровья тела. NВ. Толстой ездил верхом, занимался физическим трудом под открытым небом, пахал, фехтовал, колол дрова». Но все эти заповеди самому себе так и оставались на бумаге. Эти краткие изречения, казавшиеся поначалу верхом премудрости, на другой день выглядели до неловкости банальными.

Он понимал необходимость тайны. Все его знакомые почли бы старания, направленные к столь сомнительной цели, как писание романов, признаком либо непомерного тщеславия, либо просто глупости. Гуляя по узким улочкам, разговаривая с людьми о свадьбах, помолвках, рождениях, несчастных случаях, преступлениях, смертях, торговле, футболе, он чувствовал себя по меньшей мере потворщиком собственным слабостям: людская молва казалась ему такой весомой, сочной, имела мощное нравственное воздействие, а потому была действенна, нужна, тогда как писательство было пустой тратой сил, привеском к жизни, занятием вполне бесполезным. И все-таки в глубине души у него зрела уверенность, подкрепляемая надеждой, что призраки, рождаемые его воображением, рано пли поздно обретут право на жительство.

Иногда он со страхом ощущал себя чужим всему и вся. Точно он живет в одном мире, а все вокруг происходит в другом: вон муха жужжит и мечется по стеклу; налетел ветер и понес по улице пакет из-под жареной картошки; поднялась и замерла рука, не зная, приласкать или ударить; неизвестное лицо обернулось к нему в темноте; плиты тротуара — не камень, а плотный, серый, точно посыпанный пеплом сахар. По ночам ему снились путаные сны, воздушные налеты из далекого прошлого; в ушах завывание сирены, мозг взрывают тяжелые бомбы виновности; зенитные «точки-тире» настоящего улетают белым пунктиром в бездонное небо, защищая от прошлого; санитарные машины увозят мольбу о прощении по закоулкам совести, а повсюду валяются, раненные осколками, надежды, убитые амбиции. Отбой! Он садится в постели, изумляясь тишине, царящей в доме, тому, что слышанные им грохот и вой не разбудили город; кругом мертвая тишина, только где-то на подъеме грузовик переключил сцепление на первую скорость. И вдруг самое страшное — глаз воображения выскользнул из головы и оглядывает разрушения; точно глаз Пикассо, он так и будет жить отчужденно то кусочком мрамора, то золотой рыбкой, то огнем маяка — одноглазого циклона, глаз вращается в своем гнезде, посылая снопы лучей во тьму ночи, рисуя причудливые тени; выскользнул и сидит в углу комнаты, гипнотизируя, исторгая из груди неслышные, безмолвные звуки, терзающие только его самого, не имеющего плоти.

Сегодня суббота, Гарри вернется в пять, к чаю. В пять тридцать отец откроет пивную. Покоя не будет.

Отложил стихи, взял другую тетрадку; в ней заметки для будущего романа. Пока не написано ни одной страницы, но в роман верится сильнее, чем в стихи. Он охватит жизнь трех поколений, в нем будет семья, похожая на его собственную. Читая, он все больше убеждался, что людей из его среды всегда изображают то шутами, то уголовниками, то чудаками, и это возмущало его до глубины души. Простой человек на экранах кино, телевидения, по радио — грубый, неотесанный малый, не обладающий ни тонкостью чувств, ни глубиной ума; женщины, такие, как мать, убирающие чужие квартиры, — всегда комические персонажи, у которых коротенькие плоские мысли и такой же под стать язык. Он еще и поэтому хочет писать роман — восстановить справедливость.

Он пробегает сделанные заметки. «Роман о семье, которая не ощущает себя семьей (в отличие от Будденброков или Сарторисов) и которой чуждо понятие истории даже если это их собственная история». На полях: «мой отец никогда не рассказывал мне о своей жизни: жизнь как жизнь, ничего интересного». Его дед тоже не рассказывал, по крайней мере ему, Дугласу, а вот брату рассказывал. Дуглас завидует Гарри. Другая запись: «Люди, такие, как моя семья, — буквы алфавита истории: слова, предложения, имена собственные — разряды более высокого класса».

И дальше: «До деда — эпос, дед — героическая поэма, отец — серебряный век, я сам — декаданс». На полях лаконичное: «Неглубоко». Еще одна заметка: «Деда связывали обстоятельства, он почти во всем зависел от них, только первый выбор — по своей воле, и то выбирать было почти не из чего: короче говоря, раз и навсегда отлит обстоятельствами; отец — литейная форма разбита, но потоки лавы скоро окаменели; он сам — осознанное стремление разбить каменный панцирь, но сохранить из прошлого… Что?» И еще: «Первое поколение кует оружие, второе пробует употребить его, третье не нуждается в нем, хочет отбросить». «Кто из рабочих, настоящих рабочих, а не тех, у кого мама — учительница, а дядюшка — писатель, умеет говорить точно, красиво и длинно? Один только добрый, безумный Джон Клэр. Вот если бы матушка Лоуренса не была такой первосортной аристократкой». Он пробовал, нащупывал и более конкретные линии. «Любовь. Дед никогда не произносил этого слова. Самое большее, что говорил: „Я к ней добром“. В разговоре с ним даже вскользь не коснуться этого. Отец любит мать, но, услыхав это слово, нервно поеживается. Мать впадает от него в столбняк. Я сам произношу слово „секс“, испытывая неловкость, и либо нестерпимо застенчив, либо безудержно развязен». Жизнь деда «захлопнулась» в восемнадцать, отца — в двадцать два — в том и другом случае браком. Брак действует как динамит, только в обратном направлении: как будто засняли взрыв и пропустили пленку обратно, так что и камни и осколки получили центростремительный импульс, заново складывая скалу. «Можно ли сделать, чтобы история семьи отражала историю страны?» На полях: «не стоит и пробовать». «Может ли тема труда проходить сквозь всю книгу, все равно как любовная интрига?» На полях — «опять избитая фраза», ниже: «избитая фраза — повивальная бабка оригинального», и под всем этим: «Боже!»

Он уже начинал писать, но всякий раз, как в воображении появлялся реальный человек, он чувствовал, что поместить его в книгу — значит вторгнуться в чужую жизнь. То, что знал, мешало ему, но без этого знания не мог бы написать ни строчки. Его брало отчаяние (к счастью, скоро проходящее), сродни тому, что он испытал, узнав, что Гарри не родной. Все до сих пор незыблемое теряло смысл. Братья и сестры матери тоже оказались чужие. Он в одночасье лишился целой кучи тетушек, дядюшек и кузин! Если бы у него хватило остроумия и веры в себя, какую он сочинил бы комедию!

Неловко писать о людях, которые могут узнать себя: имеет ли он право на это?

И решил изложить все метафорически, как мысли умирающего. Или, может, строго придерживаться фактов? Исписал таким образом две страницы, дальше ни с места, и несколько месяцев в руки не брал перо. Иногда ему казалось: писатель таких романов — динозавр; но это под влиянием модных литературных веяний; метод, который манил его, объявлялся декадансом, упадничеством и просто духовной смертью. Надо было или пренебречь этим, или махнуть на себя рукой. Он не мог ни то, ни другое: слишком сильна была в нем вера в себя, и не был он еще искушен в литературных словопрениях. И он ждал, когда придут к нему первые слова, а пока переводил время и бумагу, записывая все, что придет на ум.

Кто будет его герой? Политик, общественный деятель или один из приятелей? Но где между ними грань? И еще одна проблема: что значит преуспеть и что — потерпеть фиаско? По мнению деда (он узнал об этом окольно), Дуглас — счастливчик. Но стоит взглянуть на деда, и сразу ясно, кто счастливчик, а кто нет. Так что линия «успех — неуспех» бесперспективна. Пожалуй, точнее всего его намерение выразилось в следующем: «Пусть это будет ряд картин, связанных смыслом. Там, где меньше известно, — редина, где больше — густая поросль. Попытка Икара. Нарцисс — главный враг». Но и это казалось претенциозным, как, впрочем, все, что писалось за этим чертовым столом: пять досок столешницы, три фута на тридцать дюймов; четыре ножки; три фута от пола. Одно поколение, второе, третье: раз, два, три; раз, два, три, раз-два-три, Как старинный вальс: вожделение под маской чистоплотности и благовоспитанности.

Когда он касался пером бумаги, образ, чувство, пробудившие вдохновение, были целостны, органичны, по слова для их воплощения приходили с чужих территорий. Такое мучение. Перед ним всегда два полюса: город — школа, родители — преподаватели, приятели — книги, водоворот жизни — покой кабинета, легкость — напряжение сил, действительность — литература, и все это одно с другим на ножах. Какое дело до его писания всем, кого он знал и любил?

Если, конечно, он не назовет их своими именами. А если назвать? Дать всем и всему реальные имена, названия. Найти хорошую камберлендскую фамилию для семьи; он сам появится на страницах книги и сам будет писать ее, так что, естественно, будет всеведущ, как сочинитель старинных романов, и вместе с тем обретет свою лупку в воссозданной жизни. Начав роман, он вернется к этим заметкам, только улучшит их, он любил доводить до совершенства сделанное когда-то.

Мысль в голове ясна, а на чистый лист не ложится. Слова не слушаются. Как описать улыбку, затеплившуюся в душе, тронувшую губы, ожившие в улыбке другие губы, родившееся общение? И он уходит в молчание, которое одно даст верное слово.

Как это может быть: мать боится уехать из Терстона больше чем на три дня, а готова мчаться на край света посмотреть выставку, аукцион, карнавал, купить что-нибудь. Ее не смущают капризные провинциальные автобусы, ожидание на пустынной остановке в каком-нибудь захолустье. А отец поселился бы где угодно, рад куда угодно уехать из Терстона, но из дому его не вытащить, разве только самому уж очень интересна поездка. Вот как сегодня: умчался на соревнования гончих — как ветром сдуло. И они хозяйничали вдвоем с матерью. Все это надо понять, объяснить, описать, вдохнуть во все поэзию и при этом не нарушить правдоподобия.

Ему невыносимо смотреть, как трудится мать, хотя она все делает легко и быстро, никогда не жалуется; но мысль о матери гложет, мысль одолевает реальностью, и он не может успокоиться.

Он в бесконечном долгу. Нельзя, чтобы его успех оплачивался потом и кровью родителей. Деньги — это так важно. Содержатель кабачка не имеет права на пенсию, его отец рассудил правильно: весь скудный прибыток отдает частью жене, частью вкладывает в сыновей. Порой кажется: отец похож на мужчину с рекламы страхового агентства — четыре портрета: двадцать пять лет, тридцать пять, сорок пять и, наконец, пятьдесят пять; седина, в глазах отчаяние: я забыл застраховаться в двадцать пять. И все-таки Дуглас не пошел служить в эти месяцы подготовки к университету и впредь решил не портить каникулы. Ему протянута рука помощи. Чаевых не требуется; если и он когда-нибудь сможет помочь, тем лучше; если не сможет, так хоть даст жизнь своим книгам.

Встал из-за стола не для того, чтобы пройтись по комнате: шаг, другой — и он в коридоре, надо выпрямиться, размяться. В комнате всюду вехи его жизни. Расписания; бамбуковый крестик, сделанный в день конфирмации; на стенах карты, портреты, литографии — отголоски его увлечения музыкой, литературой, религиями; патефон с пластинками, которые крутятся со скоростью 78 оборотов; наставления себе, приколотые к цветастым обоям; в комоде аккуратно сложено белье, каждая вещь на своем месте. Он открыл дверцу гардероба — еще раз взглянуть на новый, с иголочки темно-серый костюм-тройку.

Этот костюм они покупали с матерью в Карлайле. Ему претило ехать с матерью: она будет так радоваться, глядя на сына, но своя необоримая застенчивость пугала его больше, и он не стал противиться. Они ехали в верхнем салоне двухэтажного автобуса. Кондуктор узнал мать, он бывал у них в кабачке, и не взял с них денег за проезд — любезность за чужой счет, — чем очень разволновал мать. Она не настаивала, чтобы не обижать доброго человека, но ехать без билета — обман. Дуглас, поддразнивая мать, советовал сунуть деньги в сиденье, выбросить в окно или отдать нищему, но мать сообразила: на обратном пути купит билеты туда и обратно, а в Терстоне выбросит: таким образом, Камберлендская автобусная компания в убытке не останется, и справедливость восторжествует.

В Карлайле — в лучший магазин мужского готового платья. В самый лучший. Мрачные бездны унылых костюмов. Дуглас всегда был денди, насколько позволяли возможности: белые носки и черные джинсы — верх расточительности, но зато модно; и теперь, в этой темной дыре, среди шерстяных завалов, он почувствовал разочарованно. Сразу замкнулся и всю церемонию держался отчужденно. Приказчик, обслуживающий их, был, разумеется, деспотично раболепен; и Дуглас, покачиваясь на каблуках, считал до десяти, потом до ста, чтобы нечаянно не сорваться. Приходилось мерить костюм за костюмом, и все были лучшие; смотреться в зеркало.

Вошел адвокат из Терстона, знавший их немного. Читал о том, что Дуглас получил стипендию в Оксфорде. Оказал тошнотворное покровительство. «Мои друзья, — заявил приказчикам, молодому и постарше, недоверчиво улыбнувшимся. — Я их хорошо знаю, постарайтесь выбрать для них самое лучшее, что у вас есть». Матери на ухо шепоток: «Теперь постарается, меня здесь знают». Самовлюбленное бахвальство — мать покраснела от его бестактности. Дуглас в упор посмотрел на него. О мистер Кастерс, встретиться бы нам наедине. «Ну, всего вам доброго, у них все самое лучшее, шерсть с тонкорунных овец, которых откармливают ревенем».

Ожесточенная схватка с костюмами. Пожалуйста, твидовый с зеленой жилеткой. Очень шикарно. Дуглас представил себя в нем. Приказчик с тусклым взглядом и обкусанными ногтями забыт, даже стало немного жаль его: зеленая жилетка действительно бесподобна. Бокал хересу? Пожалуйста. Хотя его представление об Оксфорде уже успело немного потускнеть, сложилось оно под влиянием Тома Брауна в Оксфорде: «Вот ваш портвейн». — «Осторожно! Не плесните на мою зеленую жилетку, купленную у Даннигса и Кэллоу в Карлайле. Портвейн оставляет пятна». Но в зеркале он увидел мать, она кивала, восхищенная элегантностью сына, а в глазах опасение: не слишком ли броско для серьезного стипендиата привилегированного университета? Ее взгляд устремлен на темно-серый костюм. Спокойный тон. Тройка: не то важно, что дедушкино старомодное пристрастие, — так принято в мире, куда Дуглас скоро уйдет. И серый — всегда благородно.

Девятнадцать фунтов десять шиллингов. Больше, гораздо больше, чем стоила ее свадьба. Пачка бумажек, стянутая резинкой, — уплачено торопливо. Мать захватила с собой двадцать пять фунтов на всякий случай.

Спасибо, мать.

За окном дребезжит велосипед, это вернулся Гарри, он барабанит в запертую дверь пивной. Стуча шлепанцами по плитам, спускается мать, спешит отпереть дверь. Почему она носит такие старые шлепанцы?

Отложил в сторону перо, убрал тетради в жестяной ящик с замком. Ключ спрятал в носок, лежащий в комоде.

15

Джозеф вернулся с соревнований гончих в двадцать пять минут пятого. Чтобы не опоздать к вечернему открытию, он пропустил гонку собак старшего возраста. Субботний вечер: быть на месте, хоть трава не расти. Еще есть время подняться, задыхаясь, наверх, стянуть сапоги, бросить куда попало старенький плащ — Бетти потом поднимет.

— Ты выиграл? — кричит Гарри.

— Остался при своих, — ответил Джозеф, прыгая через две ступеньки.

Двадцать сигарет в день. Слишком много. И урезать себя не может, бросить тем более. Да и зачем бросать? Раз нравится. Прощай, свежее дыхание, чистые легкие. Аминь.

Раздет до пояса. Прощайте, мечты похудеть. Полные белые руки: мускулы — от работы в погребе — есть, только заплыли. На скорую руку второе за день бритье. Из ванной в спальню след: брюки, носки, рубаха. Натягивает костюм.

— Бетти! Не откроешь входную дверь?

— Я еще не одета.

— Пошли Дугласа. — С раздражением представляет себе: сидят за столом трое, пьют чай, важные, довольные. Дуглас уже вырос, в голове легкий сарказм. Отец будет без чая, ему жаль себя; начисто забыто, что весь день развлекался, пока они работали.

— Уже половина шестого, — кричит.

Слышит в коридоре нарочито неторопливые шаги Дугласа.

— Ничего, не умрут, если и подождут немного, — говорит Дуглас так, что наверху слышно.

— Дело не в этом, — бормочет, разговаривая с собой, Джозеф, затягивая на чистом белом воротнике бордовый галстук, который никогда-никогда хорошо но завязывается: узкий конец всегда очень длинный, а широкий болтается на груди, как плавник. Слишком поздно заметил, что для этой рубашки нужны запонки.

— Бетти! Помоги вдеть запонки! — Какого черта она покупает рубашки, для которых нужны… ах да, эти рубахи покупал он сам, на аукционе, где распродавались вещи покойного мистера Эдмонда, фермера: неношеные, полдюжины за фунт.

И опять перед глазами сцена внизу: Бетти и Гарри, слыша, как он торопится, смеются над ним. Она передразнивает его крик о помощи. Дуглас смеется нехотя, его так и подмывает что-нибудь крикнуть отцу в ответ. Бетти назло ему отпивает еще глоток.

— Бетти! — Тут уж не до смеху. Это вопль отчаяния. Если в субботний вечер он не выйдет встретить первого посетителя, земной шар остановится. Как этого не понимать? Хотя со стороны у него довольно комичный вид.

— Подождут — не умрут, — говорит как бы в шутку Дуглас.

Мать сразу же встает из-за стола. Идет на негнущихся ногах к лестнице, шлепанцы скорбно хлопают по ступенькам, оглушительно по линолеуму.

— Ты ему не слуга, — кричит ей вдогонку Дуглас.

Гарри смотрит на Дугласа; одергивать брата бессмысленно; наливает еще чашку чая. Ест молча.

Дуглас растянулся на тахте, которая два часа спустя будет занята тремя дородными посетительницами из Дэлстона, которые приезжают в «Гнездо дрозда», потому что им нравится улыбка хозяина и как в этом кабачке поют. Но в этот час тахта — его, и он оскверняет ее: каблуки уперлись в боковую подушку, он ерзает, сбивая и морща чехлы; чашка чаю на самом краю; лицо спрятано в книгу. В иные дни чтение становилось страстью: текст на банках с соусом, газеты, объявления, книги — все так и лезло само в глаза, не насыщая их.

Гарри включил телевизор.

Дуглас взвыл.

Гарри сделал погромче.

— Сделай потише, — потребовал Дуглас.

Гарри только свистнул и продолжал смотреть.

— Послушай, — сказал Дуглас, изображая терпимость, — ты можешь смотреть крикет, но слушать не обязательно.

— Мне интересно слушать.

— Кретин.

Гарри продолжал смотреть, но, услыхав на лестнице шаги отца, поспешно выключил телевизор. Тоже защищал мать. Если отец увидит, что передают игру, разозлится, что занят, начнет торопить мать: скорее переодевайся, скорей иди вниз, скорее, скорее, чтобы она сменила его, а он пошел смотреть матч.

— Какой счет? — спрашивает Джозеф, первым делом заглянув в бар: есть ли посетители. В баре пока пусто. Автобус из Карлайла никого не привез, значит, будет пусто еще минут двадцать. Но он все равно должен быть на месте. Другие этого не понимают. По правде говоря, и он тоже.

— Сто восемьдесят три на семь.

— Вот жалость! — восклицает Джозеф в сердцах.

Потом, как ночной вор, оглядывается по сторонам: все равно никого нет, можно и побездельничать.

— Включи, — просит сына, — я посмотрю кусочек.

Идет к двери, опять заглядывает в бар, возвращается посмеиваясь, точно у него с сыновьями заговор; они на него не смотрят.

Но Гарри понимает состояние отца, он сам болен той же болезнью. Бывает, что нестерпимо, до смерти хочется знать, чем кончатся скачки, матч, заезд. Он послушно включает телевизор, Джозеф наливает себе чай — еще одна провинность: чаепитие, когда уже открыт кабачок.

Экран зажегся, на нем спортсмены в белых костюмах; он замер перед телевизором, мгновенно переключившись: положение ворот, состояние каждого игрока, всплывшие в памяти газетные пересуды, его собственные пристрастия и антипатии, и самое главное — чудо самой игры: она кажется такой неторопливой, мягкой, а на самом деле в ней столько жестокости; мяч летит слишком низко — штраф, забойщик, чьи крученые удары уже задали игре мощный темп, вынужден покинуть поле.

Но даже сейчас Джозеф слушает краем уха, не стучат ли шаги первого посетителя по ступенькам крыльца; пока нет, только Бетти ходит наверху; пожалел, что бросил вещи куда попало, — ей придется несколько раз нагнуться; язык ощутил крепкий до горечи, остывший чай: он прокомментировал игру, обращаясь к Гарри, Гарри с пониманием ответил. С Гарри и Дугласом хорошо смотреть спортивные передачи, ни с кем другим он не чувствует себя так легко. Важны не только слова, даже меньше всего слова; важен общий настрой, понимание с одного звука, умение смотреть молча.

— Принял самым краем, — заметил Дуглас, захваченный игрой.

Джозеф кивнул, поставил чашку на стол, нашарил в кармане сигареты. Игроки меняют позицию, готовятся к следующему периоду. Трое ждут, капитан и боулер устанавливают воротца.

— Прямо вокруг ворот, — прошептал Джозеф.

— Гляди, гляди, — немного погодя отозвался Гарри. — это самоубийство.

— Всего один хороший удар. Один хороший удар… — сказал Дуглас.

— И он погиб, — докончил за него Гарри. Можно было и не говорить этого, но взаимопонимание так стало более осязаемым.

С необычайной яркостью Джозеф вдруг вспомнил, как брал обоих мальчишек в Хедингли, в Лидс, посмотреть матч между Англией и Австралией в 1948 году. Бетти тоже ездила, но она каждое утро оставалась дома с женой Арнолда, приятеля Джозефа, у которого они гостили; Арнолд и Джозеф вместе служили в авиации во время войны, после войны поздравляли друг друга на рождество. В тот отпуск Джозеф поехал навестить друга. Обе семьи вставали в шесть утра: женщины готовили завтрак и бутерброды, мужчины подгоняли мальчишек, как бы не опоздать на матч, и связывали складные стульчики, чтобы было на чем сидеть, пока откроют ворота стадиона.

Джозеф помнил даже, как пахло в воздухе, когда они спешили утром на стадион. Из тихих еще переулков шли и шли мужчины, приехавшие, как и они, в свой недельный отпуск посмотреть эти решающие встречи: легкое, веселое шествие к стадиону, многолюдное уже в этот ранний час, как утренняя смена, спешащая на фабрику, — и, однако, какая разница! Туфли, казалось, могли заставить мостовую петь.

У входа на стадион уже очередь, и всюду торгуют программками, списками игроков, бутоньерками, фотографиями с автографом, значками в виде биты, лимонадом, хрустящей картошкой, горячим чаем и бутербродами, цены — доступные, еда — приличная, все в этот день — доступное и приличное. Заняли очередь — Гарри побежал смотреть, сколько встало за ними, Дуглас — сколько впереди них. Оба мальчишки — сияющие, чистые, опрятные: белые рубашки, зеленые свитеры с открытым воротом, коротенькие серые брючки, серые носочки и коричневые сандалии. Мужчины курили и вспоминали войну, людей и случаи, которые могли бы усилить обоюдную симпатию; оба знали: дружба военного времени угасает скоро, но в компании друг друга оба чувствовали себя проще, чем с приятелями, которых видишь каждый день. Если бы Джозеф не предвосхищал конца, он бы никогда не приехал сюда, даже на эти матчи. Он не любил пожизненной панибратской дружбы.

Как бы то ни было, он приехал сюда, погода была отличная, редкостная, только древние старики да неисправимые ворчуны помнили лучшую погоду для крикета, чем лето сорок восьмого года. Толпа народу была невиданная и в первый, и в остальные четыре дня отпуска; он заключал пари; ворота закрывались прежде того, как начиналась игра, — это еще прибавляло ажиотажа.

Но вот очередь влилась в высокие ворота. Игра началась. Играли гиганты тех дней Брэдмен, Миллер, Липдуол, Хаттон, Уошбрук и Комтон. Одни из самых лучших команд, которые когда-либо удавалось собрать. (Англия бы выиграла, утверждал Джозеф, если бы не Ярдли, капитан-любитель: в те времена капитаном английской команды был обязательно любитель.) Мальчишек то увлекало зрелище, то посторонние приманки. То они тянули шеи, чуть не касаясь Денниса Комтона, который играл на краю, то бежали к лимонадному ларьку, пока на поле было сравнительное затишье — играла защита. Они ходили все пять дней.

Игра окончена, и довольная толпа потекла сквозь ворота на улицу, домой — почитать в газетах о виденной сегодня игре, послушать радиокомментарий. Та неделя была праздником, лучом света, питательной средой для его сентиментальных чувств на многие годы.

— Вы помните нашу поездку в Лидс, смотреть крикетный матч? — решился он спросить.

— Да, — ответили оба одновременно и замолчали, чтобы не отвлекать отца. Они все трое поняли, что, смотря этот крикетный матч, вспоминают ту далекую поездку.

— Нил Харви показал тогда класс. Это был его первый матч, — сказал Дуглас.

— Я думал, ты мог бы стать прекрасным крикетистом, — сказал Джозеф, повернувшись к Дугласу. Дуглас покачал головой, не отрывая глаз от экрана.

— Ну хватит! — вдруг воскликнул Джозеф, утратив в мгновение ока благодушие. — Это никуда не годится.

Похлопал себя по карманам, поправил галстук и суетливо заторопился к двери. Отец становится суетлив, подумал Дуглас с презрением и жалостью. Он силился подавить раздражение, провожая отца взглядом. Но презрение язвило. Джозеф распрямил плечи не только чтобы размяться — он чувствовал, как взгляд сына пронзает его.

Гарри не смотрел, как отец выходит из кухни, не позволял себе втягиваться в этот семейный клубок пристрастий, антипатий и оценок, который Дуглас так иногда запутывал. Он продолжал смотреть телевизор, желая одного — чтобы скорей пролетело время и он мог бы пойти и увидеть Шилу.

Без десяти шесть пришел Дидо. С его приходом начался вечер, и Джозеф уже больше ни на что не отвлекался. Не сказав ни слова, тот получил свою пинту слабогорького, выпил половину одним глотком, отдохнул несколько секунд и, взглянув, сколько убыло, вторым глотком прикончил.

— Теперь и я выпью, — пробормотал Джозеф.

— Теперь и я выпью, — вторил Дидо.

Джозеф, взяв кружку, наклонился над насосом, чтобы спрятать улыбку.

— Хорошо сегодня идет, Джо, очень хорошо, — говорит Джозеф.

— Хорошо идет, Джо, — говорит Дидо, похлопывая себя по брюху величиной с дивную бочку. — Здорово.

И деликатно смакует вторую кружку.

— Надо бы разменять пять фунтов.

— Надо бы разменять, — повторил Дидо.

Джозеф принес сдачу и вышел из игры. Так можно с ума сойти.

Дидо без передышки наливался до половины одиннадцатого, к этому времени он выпивал пятнадцать пли шестнадцать пинт слабогорького. Большинство пили семь-восемь пинт каждый вечер, были такие, что выпивали больше, а по субботам вообще все пили больше. Дидо пил в будни по меньшей мере дюжину кружек, осенью и зимой приходил почти каждый вечер, весной и летом реже.

Он был влюблен в Бетти, но только однажды выдал свое чувство: поцеловал ее в рождественский вечер под белой омелой и подарил коробку конфет за два фунта.

Из-за Бетти он пил пиво только в «Дрозде» и даже стал его неофициальным покровителем. Последние пять лет у Джозефа очень редко случались драки (тьфу, тьфу, чтоб не сглазить), раза два он видел, как Дидо приводил в чувство драчунов. И Джозеф оценил это. «В твоем кабачке, — говорил Дидо, — лучше, чем у многих дома. Она умеет сделать такой уют, лучше, чем у многих в гостиной, Джо. У других черт те что в кабаке творится, как их за то винить? А у нее шик-блеск. Лучше, чем у других в гостиной. Джо, можешь мне поверить».

Дидо сел на угол скамьи, чтобы увидеть Бетти, как только она появится в дверях бара, и стал разглядывать фотографии знаменитых гончих, которыми увешаны стены меньшего зала.

Джозеф налил себе полпинты горького, и для пробы и ради удовольствия. Он так мало пил теперь. И вот странно, хотя жил в пивном царстве, все равно считал, что лучше пива ничего нет. Пьяницы — не те слюнтяи, что, размазывая пьяные сопли, выворачивают наизнанку душу перед каждым встречным, — даже когда теряют над собой контроль, не вызывают презрения у окружающих. А те, кто пьет и пьет, и не пьянеет, вроде Дидо, пользуются особым уважением, которым сами дорожат.

Лестер заходил выпить свою дневную порцию пива. Полпинты имбирного, да и то выпивал две трети кружки — больше нельзя: тренировки. Он предпочел бы совсем не пить, просто постоять с дядей Джозефом. Лестеру с ним всегда легко дышится (поэтому и приходит); но это было бы несправедливо по отношению к дяде Джо (он очень часто повторял про себя эти два слова), которому ведь надо зарабатывать на жизнь; и хотя он знал, что дядя Джо не обидится и даже, наоборот, намекал не однажды — пожалуйста, хоть вовсе не пей, но все должно быть по справедливости, и дань этому — полпинты имбирного. Он мог бы, конечно, пить лимонад, но это бы чересчур бросалось в глаза, а он не хотел афишировать свои тренировки: не так уж быстро бегал сейчас, а лимонад — это если хочешь быть первым.

Лестер бегал на дистанцию одна миля, но мог участвовать в любых забегах. Он участвовал как профессионал во многих соревнованиях, проходивших по всему Камберленду: призы были сравнительно невелики, но пари давало солидные суммы. Бег был с гандикапом, система строгая, тщательно продуманная. Лестер в этом сезоне показывал довольно низкие результаты: в прошлом году он был одним из первых и получил такой гандикап, что победить было почти невозможно; на важных состязаниях он притворился выдохшимся, а то, упаси бог, попадешь в списки призеров и опять заработаешь тяжелый гандикап. Это было и скучно и рискованно, но это был единственный путь к успеху, а Лестер решил в будущем году всех побить. Если гандикап уменьшат, он наверняка придет первым.

Он тренировался пять вечеров в неделю: бегал в Карлайл и обратно. Двадцать две мили. Устраивал себе контрольные пробежки: засекал время у какого-нибудь столба и гнал во весь дух. Он носил короткую стрижку ежиком, которая шла его небольшой голове, худощавому лицу, но самое главное, короткие волосы не мешали бегу: вид был колючий, полный готовности, — ощетинившаяся высотка, готовая к бою. И еще он излучал чистоту, флюиды гигиены, как женщина обаяние; точно он вырезал сам себя из куска мыла и подсушил до твердости на встречном ветру. В «Гнезде дрозда» его привлекала не только доброта дяди Джо — вот какого отца он бы хотел, — но и идеальная чистота, наводимая Бетти.

Дядя Джо всегда подбадривал его перед забегом, отвозил на дистанцию (бегали почти всегда там же, где проходили состязания гончих), купил ему первую пару шиповок, посоветовал не скупиться на покупку формы; поддерживал первые два года неудач, всегда ставил на него, даже когда обоим было известно, что Лестер проиграет. Ставил всегда. И всегда будет ставить. Это «всегда» делало дядю не просто добрым, но самым надежным человеком.

Джо всегда понимал его мать. Лестер знал: частые отлучки матери, шашни, пьянство, драки, которые она затевала, которые ей не удавалось затеять, — все это в таком маленьком городе давно бы отшатнуло от нее всех, если б не дядя Джо: уладит одно, поговорит с тем, уломает этого, и мать его не так уж сильно ощущала плоды своего поведения. Последнее время она заметно изменилась. Умер ее отец Сет, горе потрясло ее, помаленьку она оправилась, но стала тише, кротче. Редко пила, прилепилась к мужу, любви к семье не прибавилось, но бесы, которые сидели в ней, казалось, ее покинули. Сколько раз Лестеру хотелось убить своего отчима, но образ дяди Джо отводил руку. За то, что кости целы, Джордж должен был благодарить Джозефа.

Джозеф знал о любви, которую племянник питал к нему, и никогда ею не пользовался. Но вряд ли он знал об ее истинной глубине: даже стрижка ежиком — чтобы угодить дяде. Не знал, что по натуре Лестер совсем не такой уж аскет. Он хотел более легкой, уютной жизни, но выбирать не из чего, а до шпаны он не опустится — перед дядей стыдно. Джозеф знал, что его сын и племянник уже опутаны одним из соблазнов. Дуглас последние два года стяжал славу покорителя девиц, но ни одной не обидел. Лестер — другое дело: женщины от него шалели, и путь его был отмечен, как поваленными снопами, его кратковременными возлюбленными. Дуглас просто гулял с компанией, Лестер искал опасных развлечений: его трижды штрафовали за драку, дали год условно до первого проступка, тогда уже Борстала не миновать. «Армия пообломает», — сказали ему в магистратуре не без злорадства, но в армию его не взяли из-за плоскостопия. Прямое оскорбление, нанесенное теми, кто готов насмехаться над ним, только бы нашелся повод. Какое-то время он крутил баранку, но на грузовике лимонадной фирмы много не заработаешь, а ему нужны были деньги; браконьерствовал — ловил семгу; помогал Джозефу убирать подвалы в отсутствие Дугласа; помогал торговать фермерам, словом, где только мог, искал работы на стороне. Узкие брюки, длинный пиджак с бархатным воротником, галстук из шнурка, стрижка под Элвиса Пресли, бачки, сзади утиный хвост: шикарный парень, стиляга.

Он изменился после того, как выиграл несколько забегов. Вот где можно действительно заработать; если с умом вести себя, пахнет сотнями, он купит грузовик, уедет куда-нибудь. Он пошел в спорт ради наживы, и они с Джозефом во время долгих поездок в автобусе с гончими обсуждали тактику предстоящих встреч, эти беседы заряжали его энергией.

В Лестере Джозеф находил гораздо больше от самого себя, своей семьи, братьев, отца, чем в сыне Дугласе; между ним и Дугласом легло нечто — Дуглас очертил вокруг себя территорию, куда никто по имел доступа; а издали что разглядишь?..

Лестер подошел к стойке — выпить свои полпинты, Джозеф спросил, куда он собрался, Лестер в ответ подмигнул.

— Смотри, застукает, — сказал Джозеф. Он, как всегда, не знал, как к этому относиться; не мог вмешаться, поругать Лестера; тот объяснял молчание особой деликатностью дяди Джо, друзья и родные в такой ситуации обычно себя не сдерживают; а ситуация известная: Лестер каждую субботу ездил ночевать к замужней женщине, матери троих детей: ее жадный до денег супруг с субботы на воскресенье за двойную оплату работал на фабрике в ночную смену.

— Ни шиша, — ответил невозмутимо Лестер.

Джозеф, опасаясь за того мужа, на это надеялся. Как сказать Лестеру, что этого не одобряешь? Да и сам он не уверен, что Лестер поступает плохо.

— Тут все честно, — продолжал Лестер, чуя колебания Джозефа, но не понимая их истинной причины. — Я велел ей сказаться ему. И она сказала. Я уверен, дядя Джо, что сказала. — Он помолчал, чувствуя, что еще есть одна недомолвка. — Я всегда жду, пока она уложит пацанят. — Сказано все, теперь можно и о чувствах. — Такие отличные пацанята, дядя Джо. Я для пацанов могу что угодно сделать.

Джозеф встречал в городе этого мужчину. Ничего, вид вполне довольный. Ему не впервой. Да и у Лестера не первая связь с замужней женщиной. «Они свое не упустят», — говорил он.

— Я знаешь о чем думал? — сказал Джозеф. — Тебе, пожалуй, стоит бежать в Эмблсайде на той неделе.

— Я тоже думал об этом, — обрадовался Лестер.

— В забеге на полмили, — сказал Джозеф.

— Да? — Лестер молчал: он еще сам ничего не решил я ждал, что скажет дядя.

Ты должен хоть один раз в этот сезон полностью выложиться, — сказал Джозеф. — Мне не нравится, что ты все только хитришь. На полмили можно бежать в полную силу, от этого вреда не будет.

Джозеф ждал ответа. Поведение Лестера в этот сезон — вот единственное, в оценке чего они расходились. Джозеф все понимал: гандикап словно гири на ногах, в прошлый сезон с Лестером обошлись явно несправедливо; к тому же при такой системе ничего другого не остается, если мечтаешь об успехе не на один сезон; он оправдывал Лестера не только потому, что любил, сочувствовал его стремлению заработать побольше, чтобы было с чем начинать жизнь. Но очень уж претили ему всякие бесчестные уловки; он любил поглядеть на хороших бегунов и всегда ездил смотреть, как бежит Лестер, но, честно говоря, предпочитал любителей: они бежали, не думая о вознаграждении. Его всегда восхищали люди, бескорыстно отдающие себя какому-нибудь делу.

— Но ведь я опять могу попасть в список призеров, — сказал Лестер и с гордостью и с опасением.

— Будет очень подозрительно, если ты в этом сезоне ни разу не выиграешь, — возразил Джозеф.

— Что верно, то верно, — Лестер опять помолчал. — Я задумал бежать милю. Весь комитет там будет. Если я отстану и все будет сделано чисто, тогда можно будет разок и выложиться.

— Их нелегко провести, Лестер. Там будет Майкл Гленн. Глаз у него наметанный.

— Я так смогу пробежать, что не придерешься.

— Рискованно.

— Ты думаешь?

— Я это знаю. Советую тебе, пробеги полмили в полную силу.

Лестер допил свои полпинты имбирного.

— Ладно, дядя Джо. Заметано, полмили так полмили.

Он весело кивнул Джозефу, кивнул Дидо и вышел.

Джозеф понимал, что и это риск, и ему стало жаль племянника. Он хотел бы без спешки откровенно поговорить с Лестером: о спорте, об этой женщине, о деньгах, о ненависти Лестера к отчиму. Но никак по получалось — они виделись в обстановке, которая мешала раскрыться. Как он ни боялся за Лестера, он мог только поставить предупреждающий знак на опасном отрезке пути, вести за руку Лестера он не мог.

Через несколько минут приедут два других автобуса, и кабачок будет полон — завертится обычным субботний вечер. Он вышел из-за стойки, остановился у лестницы, ведущей вверх.

— Бетти! — позвал он. — Ты готова?

Был перерыв посреди сеанса. Они посмотрели киножурнал, мультфильм «Том и Джерри» и анонс следующего фильма. Теперь можно съесть мороженое.

Гарри медленно поднялся с места, удивляясь, как это ноги несут его, и пошел вниз, где миссис Чартерс торговала сластями и мороженым. Терстонский кинотеатр крошечный. В партере сто двадцать мест, наверху — сорок восемь. Они, конечно, наверху. Два шиллинга место. Он бы дал дороже. Не самый последний ряд, третий от конца и коротенький: всего три места, одно, к счастью, свободное. Зал наполовину пуст. Он знал здесь всех, абсолютно всех; сегодня вечером все они его друзья: столько приветствий и сочувственных подмигиваний. Шила была деревенская девушка, чужая здесь, щеки ее сразу зарделись, и никто не решился подойти навязать знакомство. Во время журнала они сидели смирно, как паиньки, только в самом конце Гарри взял ее за руку. Во время мультфильма сжал ее ладонь, ответное пожатие было так крепко, что он чуть не подпрыгнул. Его колено прижалось к ее колену: оба чуть сползли с сиденья чтобы сидеть совсем близко — лодыжка к лодыжке, икра к икре колено к колену, две трети его бедра к одной трети ее. Во время анонса она скинула шерстяную кофту, и Гарри как бы невзначай обнял ее за плечи. Но тут включился свет, и рука его отдернулась, как будто ее током ударило.

Два стаканчика клубничного куплены моментально, теперь повернуться и пойти вверх по красной дорожке, где преспокойно сидит Шила. Какое замечательное самообладание! Сидит себе, даже как будто немного скучает, непринужденно обернулась, поглядела на счастливые парочки последних рядов. Подняла молочно-белую руку поправить выбившуюся прядку волос — такое невозмутимое спокойствие, а у него ноги не идут, желудок выворачивает наизнанку, точно в качку на палубе корабля. Вот это девчонка! Как будто ровным счетом ничего не случилось.

Предстоят тяжкие минуты: хотя рот, к счастью, занят мороженым, вести разговор придется. А то будет уже совсем глупо. Он снял вощеный картонный кружок, обнажив розовую ледяную сладость, чуть не в отчаянии поскреб по ней деревянной лопаточкой. Дуглас бы на его месте не растерялся: она бы только и делала, что смеялась, и без всяких там глупых шуток.

Гарри решил заговорить о самом важном.

Он нашел работу помощника репортера. Три фунта семь с половиной шиллингов. Она кивнула и принялась за мороженое. Ему через год в армию, что верно, то верно, потому он и идет сейчас на эту работу; вернется из армии, начинать будет поздно. Он ждал аплодисментов — ведь он так все хорошо продумал и распланировал, проявил прямо-таки макиавеллиевскую хитрость: люди так редко умеют предусмотреть свое будущее. Шила облизала картонный кружок, поймав его взгляд, засмеялась и вдруг резким движением взяла его под руку; что это: поощрение или, наоборот, запрет? Что? Потом решительно спросила о Дугласе и его девушке, о Дугласе и его прежних девушках. Гарри отвечал охотно, даже с гордостью. Свет стал гаснуть, на экране появился титр: «„Песни в дождь“ могут смотреть все». Шила вздохнула и сказала:

— Он такой потрясающе красивый, — и смущенно вздохнула. Гарри возмутился, как будто его брата отругали.

Фильм начался, ее голова скользнула ему на плечо. Он почувствовал на шее тяжесть со волос и, чтобы не побеспокоить ее, сделал такой осторожный выдох, что чуть не задохнулся и даже брызнул слюной, но, к счастью, успел отвернуться. От этого движения рука его вырвалась: реши он высвободиться нарочно, так ловко ни за что бы не получилось. Сомнения позади. Его рука уверенно обвила ее плечи, локоть изогнулся, Шила вздохнула, он понял, на этот раз для него. Нагнулся к ней, чтобы коснуться губами виска, но встретил губы, которые жадно тянулись к нему; ее язык зашарил по его зубам, точно терьер, ищущий дичь. И он проник языком в ее рот, так он никогда раньше не целовался. Французский поцелуй, говорят. И пока с Джин Келли совершалось на экране, что там надо, они поцеловались, не помня себя, переведут дух и снова, его рука скользнула с ее плеча под руку, пальцы коснулись груди, легкой, тугой, обтянутой шелком. Шила подалась вперед, чуть нагнулась, и его рука, как чаша, обхватила ее грудь. Ноги его вдавились в пол, дыхание пресеклось.

В кабачке веселье в самом разгаре. В комнате для певцов Джек играет на аккордеоне, Ронни Грэм свистит «В монастырском саду». Одна женщина закинула ногу на ногу и крепко их сжала, выражая этим эмоции, порожденные заливистым свистом, и противодействуя мочевому пузырю: не хотелось идти сквозь строй мужчин, толпившихся в коридоре, ведущем во двор, где были уборные: вместо лагера можно капельку портвейна. Тысячу благодарностей. Так у вас прекрасно поют. «Будь я певчим дроздом» с присвистами прошу повторить.

Крепкие парни в спортивной комнате, невзирая на тесноту, мечут стрелки, только и слышен стук по мишени. Играют в Шанхай и напоследок в бычка. Один выигрывает: тук-тук-тук, стрелки ложатся все ближе к черному центру, перья торчат ровно. Пиво там разносит Дуглас.

В углу бара Дидо, точно огромная перевернутая на спину черепаха. Слабогорькое, если не возражаешь, слабогорькое. И здесь народу полно, как везде; чужак в углу — возможны неприятности, и Джозеф по спускает с него глаз.

На кухне в своем любимом углу сидит старый Джон и потягивает эль. Здорово, когда твой сын — хозяин кабачка. Джозеф всегда за ним хорошо ухаживает. На тахте сидят три толстухи из Дэлстона, затянутые в шелковые платья с глубоким декольте; грудь к груди, жирные как рождественские утки, у каждой рюмка джина и маленькая красная вишенка на палочке; они слушают, как поет и свистит Ронни, мурлычут вслед за ним слова песни, чтобы лучше запомнить, и все вместе в такт раскачиваются.

В эти четыре комнатки набилась сотня человек. Половые то и дело покрикивают, как носильщики: «Берегите спины! Осторожней, пожалуйста!» — и, прокладывая дорогу в толпе, на воздетых горе руках несут подносы, точно ковчеги завета.

Бетти и Джозеф в крошечном пространстве за стойкой обслуживают половых и тех, кто пьет в баре. Работают, как слаженный музыкальный ансамбль, как два жонглера: так ловко манипулируют бутылками, кружками, насосом, семейная труппа на сцене — интересно и трогательно. Без остановки один за другим заказы — Бетти уже не может справиться с длинным столбиком цифр; все подсчеты делает только Джозеф и крутится за стойкой с не меньшей быстротой, чем Бетти. На посторонний взгляд они кажутся идеально слаженной парой, но Джозеф все время чувствует под ее внешней приветливостью раздражение, подобное холодному течению под теплыми волнами. Пивная наводила на нее тоску, и, чтобы забыться, она работала до изнеможения. Джозеф думал, что она совсем его разлюбила, вся ушла в заботу о детях; эту свою любовь она не хотела делить ни с кем, даже с ним. Но его сокрушало ее лицедейство: с посетителями ласкова, с ним жестка; эти чувства чередовались в ней с быстротой кадров в киножурнале, Дуглас тоже мог быть таким. «Осторожнее, пожалуйста! Берегите спины!»

Лестер смотрел, как она одевается: натянула халатик и чуть покраснела, почувствовав на себе его взгляд, а всего минуту назад его руки ласкали все ее тело. Она прижала палец к губам и вышла из комнаты. Лестер сбросил одеяло и оглядел себя. Вытянутые расслабленные мускулы, белое тело, только шея и руки до локтя темные от загара точно следы колодок. В уме и душе Лестера борются между собой тяга к благопристойной жизни и животные инстинкты, которые, как он ощущал порой с горечью, порой с удовлетворением, были очень сильны в нем. Она была славная старуха. Не сетовала, не жаловалась. Из-за него ей многое приходилось терпеть: это его не касалось. Она ничего не требовала — не имела права. Рисковала из-за него. Ну что ж, это ее личное дело.

Придя к ней, сейчас же ложился в постель, а встав с постели, спешил домой. Дети уже давно спали. Он подтянул колени, пощупал мускулы икр. Эластичны, не дай бог станут жесткими. Еще сезон, и эта жизнь, эти люди, эта забытая богом дыра — все они только его и видели.

Гарри медленно катил на своем велосипеде, темно хоть глаз выколи, ночь полна знакомых звуков и шорохов. Шила приехала в Терстон одна, но обратно он проводил ее, настоял на своем, эта галантность была пышным бантом на подарке, который он только что получил, — целая охапка совсем новых чувств и ощущений. Они около часа целовались у ворот — сейчас он ехал, затаив дыхание, боясь потерять хотя бы крошечный цветок из этой охапки.

Прошедший день виделся таким огромным, что другим дням, казалось, не хватит места. Уборка покоса: глаза Шилы — как она смотрела на него с воза; украдкой сорванный поцелуй за конюшней; томление перед началом фильма, и сверх всего — словно вся его жизнь была ниточкой пороха, ведущей к пороховой бочке, — бесшумный взрыв каждого нерва, сотрясший воздух и вернувшийся ударной волной обратно.

Он соскочил с велосипеда и пошел, ведя его за руль, чтобы протянуть время, чтобы этого времени стало как можно больше.

Особенно старым Джон чувствовал себя по ночам. Тьма обволакивала его, и в настоящем он был не больше чем призрак. Повсюду вокруг себя, на проселках, на холмах и дальше у моря, он чуял этой субботней ночью раскованный бег юности: они не боятся потерять работу, не валятся с ног от усталости, у них есть деньги, досуг, воля, свобода выбора; сыновья его сыновей — они словно принадлежат чужому племени. Если бы только можно повернуть жизнь вспять.

До деревни его подвезла попутная машина, дальше он пошел пешком; шел медленно, запахнув поплотнее ворот, хотя было совсем тепло, сжимая и разжимая в карманах руки: пальцы совсем свело артритом, приходится все время шевелить ими; концертино давным-давно завернуто в тряпку и спрятано подальше в гардероб. Колени тоже начинают болеть, особенно когда поднимаешься в гору, а ведь было время, когда он, как олень, взбегал вверх по этому косогору после целого дня работы.

Им этого не понять. Иногда он пытался рассказать Гарри, как все было тогда, но всегда его повествование звучало или смешно, или трагично, а сам он выглядел клоуном или рабом: никогда не получалось правильно, никому не мог втолковать, что в прошлом не могло быть иначе, что в тяжелом труде вместе с болью и беспросветностью была и своя радость. Гарри, конечно, верил ему но понять этого не мог.

Да он и сам плохо понимал; иногда, всматриваясь в прошлое, видел самого себя: рубит уголь, грузит тележку; встречался взглядом с собой, ушедшим, и мотал головой: то, что ушло, и вправду непостижимо.

Джозеф понимал. Он мог понять. Сам начинал с крестьянского труда и всегда был труженик. А другие… они все живут хорошо… И это не удивительно. Перемены, перемены, лавина перемен обрушивается на него со страниц газет, экрана телевизора — и люди, конечно, должны перемениться.

Вышел на ровное место, его шаги только одни нарушают тишину; он идет еще медленнее, думает этой ночью об Эмили, первой жене, о своей любви. Им не понять; она всегда была в его памяти молодой, свежей; он опять был с ней, любил ее; но все губила плоть: его — плененная старостью, ее — обращенная в прах. А сам он оставался прежним. Так же гневался, испытывал те же радости, искал тех же наслаждений и, что самое странное, питал те же надежды; но в старости своей не мог никому сказать этого — справедливо сочтут дурнем, в старости своей должен был подавлять на выходе каждый импульс на окончании нерва, не дать ему прорваться сквозь морщины кожи, нельзя больше раскрывать себя перед людьми; плоть — темница, в которой замкнута его воля.

Боже мой, боже мой, выстукивают шаги; никогда не берег он свое тело, никогда не холил его; оно было его оружием в сражении, он одолевал им нужду, желания, иногда спотыкался, видел мало, но чувствовал вполне достаточно для одной жизни; и теперь оно медленно окостеневало: не надо сходить с ума, лучше замкнуться.

Взглянул на небо: четкий полумесяц на черно-синем небе. Сад весь в цвету сияет. Дверь в его дом, ключ от двери под камнем.

Дуглас считал удары часов, пробивающих полночь. Когда часы кончили бить, стал снова считать, сохраняя тон и ритм. Сколько раз стоял он на этой колокольне, дрожа от страха, что сторож сейчас поднимется и поймает его. У него голова кружилась и от высоты и от мысли, что можно ринуться вниз и, распластав руки, парить над городом, как птица, как коршун. Можно, если хватит отваги.

Он сидел на каменной ограде чьего-то сада на Сайкском шоссе за городом, отринув от себя все заботы, очарованный одиночеством, страшась, как бы случайный звук не нарушил его. И втайне призывая спасительный случай, который бы разрушил чары. Он решил пройти ночью три мили по шоссе, но свет полумесяца был так ярок, что получался обман: ведь эта прогулка — испытание храбрости, он хочет знать, сможет ли вынести одиночество, которое предстоит ему, и теперь понял: ему оно грозит гибелью. Но вот он опять спокоен, чувствует себя сильным, готов продолжать испытание, значит, можно на время воздержаться от унизительных укоров самому себе.

Он стоял не шелохнувшись у темного домика, закурил сигарету. Донеслись какие-то звуки снизу, из города, с которым он не может расстаться. Там знакомые лица, люди, которых он не может покинуть, говорил он себе, с которыми никогда не расстанется. Не слишком ли горячо убеждает себя? Плоть взрезана, и члены отомрут, если только не наложишь, коленопреклонясь, швы вдоль и поперек. Но дело сделано.

Он пытался вообразить исписанный лист бумаги, поддаться чарам и слов и сюжета, размотать спасательный трос, который вывел бы его целым и невредимым из этого царства лунных теней. Он видел свои заметки к роману, который хотел написать, но в этом покое они и вовсе казались нереальными. Однако мысль о писательстве — это уже нечто осязаемое, способное противостоять жуткой, непостижимой, отчаянной пустоте; ему вспомнилась где-то вычитанная строка: «Только чистый лист бумаги, нетронутый холст и молчащий инструмент могут верно откликнуться на современную жизнь», — и вот в эту минуту он по-настоящему понял эти слова, его захлестнуло многообразие и сложность мира, пронзил страх, что сковывающее голову и все растущее отчаяние, казалось, грозит безумием; это путь в никуда. Лучше попробовать «просто изображать природу»; зеркало в этом случае хоть и может быть залеплено грязью, но разбиться не разобьется. А так ли это?

Он подумал о родителях, они вкраплены в город, как рудоносная жила. Только ли благодаря им он получился тем, что есть? Если он станет таким хорошим, как хочет мать, он будет счастлив. Как легко некоторые всегда поступают правильно: вот Гарри — никогда не лжет, не держит камня за пазухой, никогда его недостатки не причиняют людям страдания; от этого не отмахнешься. Если не удастся стать таким хорошим, каким стремишься стать, — таким плохим, каким он может быть, он, во всяком случае, не будет. Слова «хороший», «плохой» время от времени возникали в памяти, как любимые в детстве уголки. Он не мог их забыть, иногда считал себя чуть не уродом из-за того, что не мог. Хорошее, плохое. Слова казались пустыми, он смеялся вместе с другими, когда слышал их. Они имели смысл, когда речь шла о поведении, целях, действиях, принципах. Но, может, все-таки они бессмысленны, когда касается мечты, воли, честолюбия; хотя нет, без нравственного идеала наверняка придешь к финишу с плачевным результатом.

Его мать сейчас сидит на низкой скамеечке у огня и потихоньку пьет чай. Ноги всунуты в шлепанцы только наполовину; даже эти старые мягкие шлепанцы слишком грубы для ее усталых саднящих ног. Сейчас, с расстояния, он жалеет, что никогда-то не мог решиться вымыть матери ноги.

— Идем спать?

— Что?

Он знает, что она слышала. Пропасть между ними так широка, их соединяет одна работа, но сколько это может продлиться?

— Не пора ли спать?

— Иди, если хочешь.

— Почему бы не пойти вместе? — старается говорить непринужденно.

— Допью чай и пойду.

— Допивай поскорее.

— Хватит, Джозеф, отстань.

Теперь так у них бывает часто. Он взглянул на нее, и от безнадежности у него потемнело в глазах. А ведь было время — они любили друг друга; теперь их чувства едва тлеют, вряд ли помогут и дети, у них своя жизнь, они их почти не видят, случайно встретят где-нибудь в городе. Терстон, пристанище и затвор, держит его как на привязи, взбадривает в нем последние крохи решимости — надо отсюда бежать.

Сейчас все его помыслы об одном — как бы отсюда вырваться: трава и впрямь зеленее по ту сторону городской стены. Пока они сидят так в этот глухой час перед полуночью, а весь город спит, кроме тех, кто трудится на фабрике в ночную смену, он взвешивает все «за» и «против», ткнется сюда, копнет там, расшатает одну опору, сделает засечку — готовится к той минуте, копятся силы для последнего рывка. Срок уже назначен — после отъезда Дугласа.

Почему это так, думал Джозеф (мысль эта доставляла боль, а он не мог с пей сладить), почему эта женщина, его любовь, его Бетти, кажется ему сейчас такой неприятной, уродливой и даже ненавистной?

16

На соревнованиях его гончая не вернулась, и он остался ждать. Он видел, как прибежали все собаки. Все, кроме одной. Шофер автобуса передал ему, что пора ехать: остальные больше не могут ждать. Судьи уложили свои вещички и уехали. Кросбриджский комитет разобрал палатку, погрузил на прицеп вместе с колышками и веревками, трактор все это увез. Кто-то предложил Джозефу подвезти его, но очень скоро любезность смочилась раздражением, Джозеф это заметил и уговорил приятеля возвращаться без него, а когда тот уехал, Джозефу стало как-то досадно.

Через полчаса он остался в поле совсем один, сумерки быстро сгущались. Он дунул в свисток и стал ждать — делать больше было нечего. Идти на поиски бессмысленно, он плохо знает холмы. Если собака запуталась в колючей проволоке и фермер ее заметил, он обязательно освободит ее и пустит опять по следу или принесет на место сбора.

Он поднял воротник плаща и, чтобы согреться, начал прохаживаться по полю. Теперь, когда выбирать было не из чего, он вдруг вздохнул свободно. Бетти предупредят, и она поймет, что выхода у него не было. В ситуациях, когда не надо принимать решения, человеку бывает очень легко. А он уже изнемог, ломая голову над тем, что делать дальше. Он уже сыт по горло «Гнездом». Нет больше смысла в нем оставаться. Но что еще он умел делать? Время от времени Джозеф дул в свой свисток.

Мэй решила, что он наверняка приедет на соревнования гончих; испекла для него яблочный пирог, надела чистый фартук и велела детям, когда соревнования кончатся, идти скорее домой и хорошенько умыться. Дети вернулись, как было велено; дядя Джозеф правда приехал, дал им по десять шиллингов (которые Мэй отняла — им же пойдут на книжки); Мэй очень разволновалась — приедет родственник, не кто-нибудь, а Джозеф. Она очень жалела, что муж уехал со старшим в Эпнердейл помочь с затянувшейся уборкой урожая: вот было бы славно, если бы Джозеф увидел всю семью вместе.

Услыхав шум отъезжающих машин, Мэй поставила на огонь чайник. Дети, вернувшиеся домой раньше, не знали, что Джозеф остался ждать собаку. Мэй хотела было послать их поискать Джозефа, но побоялась, что они опять все перемажутся или еще хуже — куда-нибудь удерут; но главное — она не хотела никого упрашивать.

В конце концов она позволила сыну и дочке переодеться и пустила гулять, дав каждому по свежеиспеченной булочке — яблочный пирог резать не стала.

Когда Джозеф пришел, она сидела одна перед огнем, подперев обеими ладонями подбородок; Джозеф поцеловал ее в раскрасневшуюся от жара щеку.

— Пойду дам ей кусок хлеба, Мэй. Я привязал ее к забору. Если не дать, она замучает нас, будет скулить.

— Дай-ка ей лучше вот это, — Мэй отрезала большой кусок пирога. — Они, бедняжки, такие голодные. Их ведь не кормят. Не ты, конечно, а все остальные. Ладно, ступай! — И она вытолкала брата, едва тот переступил порог, — я бы этих собачников самих заставила бегать по холмам в такой холод, — крикнула она вдогонку. — А бедные собаки сидели бы у меня в теплых машинах.

— Когда будет автобус? — первое, что спросил Джозеф, вернувшись со двора. Мэй заметила это, но упрекнула себя за придирчивость.

— В семь уходит в Уайтхевен, там пересядешь на терстонский, — сказала она.

— Значит, дома буду не раньше половины девятого, а может, и позже. — Джозеф снял пальто. — Ну что ж, давай чай пить. Теперь уже поздно расстраиваться. С Мэй можно притвориться, что страшного ничего нет: убедить себя и ее, что он может выкинуть из головы кабачок, где сейчас настоящий переполох.

— Давай садись поближе к огню. Совсем ведь замерз.

— Я все время ходил. Очень волновался, а Тинки подбежал ко мне сзади, как будто мы дома на прогулке. Прохаживаюсь я по полю, вдруг чувствую, кто-то тычется носом мне в карман, там у меня его банка с едой.

— Замечательно! — воскликнула Мэй, как будто брат рассказывал что-то необыкновенно интересное. Она заварила чай и стала накрывать на стол.

— Ты всегда очень хорошо пекла, — сказал немного погодя Джозеф. — Не ел такого пирога, яблочного пирога, целую вечность.

— Бетти тоже хорошо печет, — Мэй не хотела, чтобы за ее счет преуменьшали достоинства Бетти.

— Совсем не так. Совсем.

— Пожалуйста, не говори этого, Джозеф. В последний раз я у вас ела такой вкусный сдобный пирог. Еще одну чашку?

— У тебя здесь хорошо, — заметил Джозеф чуть-чуть свысока.

— А почему должно быть плохо?

— В самом деле, никаких причин нет.

— В мои-то годы пора хорошо жить. Я еще и сейчас не отказываюсь ни от какой случайной работы.

— Ладно, Мэй, не заводись.

— А я и не завожусь.

— Ну и прекрасно. А какой у тебя вкусный чай! — Джозеф помолчал и, улыбнувшись, прибавил: — А помнишь, как ты приносила мне у Сьюэлов яблочные пироги?

Лицо Мэй немедленно прояснилось, и она ответила: — Хорошее было время, а, Джозеф?

— Иногда я тоже так думаю. А иногда думаю, плохое.

— Да, ты прав. Плохое… — Мэй нахмурилась и нерешительно продолжала: — Но иногда все-таки были радости.

— Были, конечно.

— Их надо было убить за то, что они тебя выгнали.

— Нет, это было правильно.

— Правильно? — Мэй покачала головой. — Правильно, что выгнали?

— Если бы я там остался, я бы так и был всю жизнь лакеем.

— Да, был бы. У тебя это здорово получалось.

— Здорово-то здорово, да только быть бы мне теперь безмозглым дворецким.

— Ты, конечно, свою жизнь прекрасно устроил, — в чем, в чем, но в этом Мэй не сомневалась. — Мне все говорят, какой у тебя прекрасный дом, и не потому, что знают — ты мой брат, многие не знают этого. Бетти замечательно ведет семью. Я, как увидела ее, поняла: тебе нужна именно такая жена. Это я сразу поняла. Да, Джозеф, твоя жизнь идет прекрасно. И Дуглас молодец. И Гарри, — добавила она осторожно из чувства справедливости. — Все у вас хорошо. — Мэй поколебалась немного и, понизив голос, продолжала: — Дуглас прислал мне из Оксфорда письмо. И написал обо всех вас, — подождала немного, ожидая ответа Джозефа, но тот внимательно слушал, и она спросила; — Ты не задумывался, в кого он такой умный? Ты был с головой. Да и сейчас тоже; значит, наверное, в тебя. Хотя и Бетти очень толковая, да ведь?

— Ну а как Дэвид, Джон, Эмили? — спросил, не отвечая сестре, Джозеф.

Она стала рассказывать ему о детях настороженно, хваля их, только если чувствовала, что ему действительно интересно. Принялась убирать со стола и рассказывала как бы между делом.

— Гляди-ка, Мэй, столько еды осталось.

— Да, — ласково улыбнулась Мэй. — Попробуй мы оставь что-нибудь в детстве, отец оторвал бы нам головы.

— Он столько еды не видел в пять воскресений.

— Стареем мы с тобой, раз такие разговоры ведем, — сказала Мэй.

— Стареем, — согласился Джозеф. Он откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу. — Это я не в одно утро наел. Много лет потребовалось.

— Ты чуточку толстоват. Но это тебе идет. Раньше ты был больно уж тощ.

— Я еще в армии стал набирать вес. А все от пива.

Мэй покачала головой.

— Да-а, это тебе вредно. Не кабачок, а то, что ты пиво любишь. От него знаешь как разносит. Хотя возьми вот меня, я капли в рот не беру, а видишь, какая толстуха.

Джозеф засмеялся, глядя, как Мэй все время смущается: то спрячется от него в смущение, как кролик в кусты, то опять выскочит.

— Тут один мой приятель вышел в отставку. Мы с ним вместе служили, он был под моей командой. Друзьями были. Так он вышел в чине командира эскадрильи.

— Господи помилуй!

— Получил кругленькое пособие и хорошую пенсию до конца жизни. А когда мы вместе служили, я был его начальником, — сказал Джозеф, не сумев подавить нотку жалости в голосе. — Вот что самое смешное.

— Ничего смешного нет. Ты тоже мог бы быть командиром, как это ее… экс…

— Командиром эскадрильи. Нет, не мог бы. Я ведь не летал. Он был такой здоровяк. В футбол играл отменно.

Мэй пошла проводить Джозефа, настояла, хотя он и отговаривал ее. Джозеф удивился этому, но скоро понял, в чем дело: Мэй повела его напрямик мимо кладбища, там была похоронена их родная мать, ее перевезли сюда покоиться рядом с ее первым сыном, умершим в младенчестве. На ее камне было высечено еще одно имя: Гарри. Сын, погибший в конце первой мировой войны. Мэй хотела, чтобы Джозеф взглянул на могилу матери.

Они стояли вместе на холоде — две неуклюжие плотные фигуры. Тинки нюхал коротко подстриженную траву, и дыхание его слышалось очень громко. Джозефа тронула сентиментальность Мэй, он обнял ее за плечи и почувствовал, что она беззвучно плачет. Ему тоже хотелось заплакать, но он не мог, начал уже беспокоиться о Бетти, о кабачке, перед глазами уже поплыли знакомые лица посетителей.

По дороге в Уайтхевен он нетерпеливо подпрыгивал на кожаном сиденье. Не забыла ли Бетти, что слабое пиво только что поступило? Разменяла ли она два фунта на автобусной станции, чтобы была мелочь для сдачи? Сказала ли она Майклу Карру, что того разыскивает брат, и, уж конечно, забыла проверить, горит ли лампа в дальнем отсеке подвала.

За окном темная пустота, проносятся мимо терриконы, редкие домики с верандами, автобус освещен как на праздник. Он еще не скоро будет дома. Тинки забился под скамейку. Кондуктор был знакомый и уговаривал Джозефа ехать внизу, сказал во всеуслышание, что забудет о правиле: «провоз собак на втором этаже». Но Джозеф поднялся наверх. Хотелось немного побыть одному, поглядеть на свое отражение в стекле, на проплывающие мимо поля, холмы, перелески — картины, знакомые всю жизнь. Но как же он хочет расстаться со всем этим! Его голова лопнет, если он останется здесь.

Они уехали вскоре после того, как Дуглас ушел из университета, летом, когда посетителей больше всего. Джозеф снял помещение и открыл большую пивную в рабочем квартале, опять все надо было начинать сначала. Работа на несколько лет залечила рану.

Часть IV. ПРИБЫТИЕ

17

Словно бы готовясь к приезду отца на следующий день, Дуглас просмотрел все, что написал о городе, который назвал Терстон. Он умышленно использовал имена реальных людей, умышленно высказал без утайки свое теплое отношение к городу. Это мое письмо к родителям, думал он.

Конец лета, вечер.

«В парке ребята, кто посмелее, захватили качели и раскачиваются вниз головой, зацепившись ногами. На стадионе собрались регбисты, потренироваться перед матчем. Здесь Гарри, он специально приехал из Ньюкасла, и Пиза с четырьмя братьями, оба Белла и оба Пирсона — эти валлийцы всегда чем-нибудь да удивят, и Эрик Херингтон, уверенный: всегда и во всем, недосягаемый Кит Уорвик и непобедимый Эппл. Вот они все собрались у ручья, шорты белеют в сумерках, и рядом, как всегда, Хэмми, суетится, подбадривает, подзуживает, размахивает сачком. Он им вытаскивает мяч, если тот укатится в воду. Из-за дороги доносится стук шаров, там какие-то мрачные личности сосредоточенно играют в кегли. Рядом, на теннисных кортах, — девчата Мэнн, Уилсон Брэг и доктор Долан, пришли, „чтоб не дать клубу зачахнуть“; доктор из-за больной ноги в брюках, но все еще прыгает. Чуть дальше, на маленьком зеленом поле играет в гольф Мики Солдерсон, отрабатывает удары, которые видел по телевизору; не больше трех ударов в час удается ему сделать, все остальное время разыскивает мяч. По парку медленно бродят парочки, вспоминают о прошлом, мечтают о будущем, шепот которого так отчетливо слышен в этот тихий спокойный час.

Люди, которые знакомы мне, не отличимы от тех, кто знаком моим родителям. Вот идет вдоль Визы Джо Митчинсон, дотошный, упорный работяга, плечи квадратные, ржа в волосах и в характере; тот самый, что вместе с моей матерью организовал ясли (раньше ясли были за рынком, там, где сейчас гараж). В нем я узнаю его дочь Маргарет, она училась вместе со мной в школе, удивительная у нее была улыбка. Учили нас одни и те же учителя — мисс Ивинсон, мисс Моффат и мисс Стил, а директором был Джордж Скотт, ему сейчас под восемьдесят, но он по-прежнему читает проповеди в церкви, проявляет фотографии (даже ретуширует их — ничего не жалеет для города, обучаемого им вот уже второй век), сам сыроварит и помнит каждого отдельного ученика, ни одного не забыл — дедов, отцов, сыновей. Суров он был, раздражителен, но с него это быстро сходило, и всегда верил в Мужество, Честность и Верность.

Конечно же, в Терстоне встретишь и снобизм, и надувательство, и лицемерие, и отчаяние, словом, все, что заведено в любом цивилизованном обществе. Но была еще и удивительная теплота, которую излучал сам город. В этом смысле как бы объединял всех. Эта теплота в отношениях возникала от знания людей, в нем живущих.

Немного выше по берегу Визы тащится Винс Уиггинс, выслеживает форель; когда рыба заметит его, он останавливается и ждет, потом хватает руками и швыряет на берег — такое раз увидишь, не забудешь.

Из ворот стадиона выбегает Вилли Риэй, тоже тренируется. В ярко-красных трусах. Он заменил Лестера, когда тот уехал в Ливерпуль, оттуда о нем доходят всякие недобрые слухи. Вот Вилли и бежит теперь вместо него и все думает о разных знаменитых спортсменах — сколько им лет было, когда выступали, что про каждого тогда писали. Перед ним на черном гоночном велосипеде Джефф Байерс, засекает время на старом, по наследству доставшемся хронометре и с важным видом выговаривает спортивные термины.

На Сайк-род выгуливают собак: Фримэн Робинсон, Джо Макгагги, Эндрю Сэвидж, а вместе с ним госпожа Старость, все друзья Джозефа. Тощие собаки повизгивают, рвутся с поводка, а хозяева стараются удержать их.

В городе все тихо.

Вокруг небольшие фермы: строения, словно пригвожденные, прижались к земле.

На Лоумор-род, там, где начали строить новые дома, из открытых окон душевой доносится гул голосов. Тихо и пусто в школе Нельсона; мистер Стоу в последний раз проверяет новое расписание на новую четверть и между делом мечтает о Франции. Пуст, как и школа, аукцион Хоупа. Пусто везде: в школьных классах, в зале и гардеробе аукциона, в коровниках. В церкви тоже пусто, во всех церквах пусто, кроме католической, там монашенки (сестра Фрэнсис, сестра Филомена и сестра Пат, эту троицу Джозеф знал лучше всего, они больше всех трудились для города), эти улыбчивые невесты Христа, в своих старинных одеждах расставляют цветы и поют. В это время пусто в банковских конторах и магазинах — пусто у Оглопби, Мидлхэма, Топлина, Белла, Джонстона, Томлинсона, пусто в кооперативных лавках; пусто у Штудхольма, Макмекапа, Джимми Блейра; пусто у Джимми Миллера — бакалея и рыба; пусто в булочной Ланда и пирожковой Норри Глейстера, и у Вилли Додда — радиотовары; пусто в магазинах „Пионер“, не выдерживающих конкуренции кооперативной торговли, пусто у Грэма, Пирсона, Шарпа, Кристи, Моргана Аллена и мисс Тернер. Пусто в кондитерской Фрэнсиса и у Ноэля Гаррика — он единственный открыт, если но считать Джо Стоддарда, который открыт всегда, стоит только постучать с черного хода. Пусто в кафе и на большой новой стоянке, из-за которой снесли прекрасную улицу; люди все за городом, в барах, у себя в палисадниках и на загородных участках; молодежь собралась в кафе Кьюсака по соседству с кинотеатром. И даже эти таинственные склады в центре города и те пустые. Пусто и тихо на бойне и на рынке.

На бойне кругом засохшая кровь. Дуглас и Гарри много раз смотрели, как бьют скотину. Одни коровы молчат. Другие ревут. Дрожь пробегает по их бокам, перед тем как туши подцепляют и вспарывают брюхо, а потом всегда пар, и жир под кожей напоминает застывшее белое желе, почему-то не красный от крови, а белый и блестящий; а потом человек лезет руками и вытаскивает внутренности — желудок, кишки; и запах, отвратительный запах; стонут ожидающие своей очереди коровы, мальчишки немеют от этого зрелища. А поблизости за углом, в этом городе все за углом, пусто и тихо в районе крытого рынка, ни танцев, ни любительских спектаклей, ни ораторов, только пустые прилавки да этот удивительный запах немного тронувшейся рыбы.

По вторникам в главный павильон рынка приезжали торговцы из Ньюкасла, как они болтали, зазывая покупателей! Один, темноволосый, он продавал простыни, говорил не останавливаясь, оскорблял по-всякому, а его не понимали. „Я бы гораздо больше продал у синагоги в субботу, — говорил он, захлебываясь от восторга, — да, да, около этой чертовой синагоги в дурацкую субботу. (Едва ли хоть один человек на двадцать знал, что такое синагога, а уж суббота вообще никому ничего не говорила.) Я не прошу восемьдесят шиллингов, и не прошу семьдесят, и шестьдесят не прошу, и даже пятьдесят, вы только пощупайте материал, мадам; с такими простынями и мужа не надо. Я не прошу сорок пять и даже сорок! Поезжайте в Карлайл, да, да, в Карлайл или куда угодно, но привезите мне оттуда пару таких простыней за сорок шиллингов, да, да, привезите, и я возьму их у вас за шестьдесят. Ах, у вас нет денег. Тогда я знаю, что я сделаю, я вот что сделаю — полотенце, еще полотенце и губка, пожалуйста, берите — бесплатно! — грабьте меня, женщины, грабьте, я слабый человек. Покупайте, покупайте, не за сорок, не за тридцать девять, тридцать восемь, тридцать семь, тридцать шесть, тридцать пять, тридцать четыре, тридцать три, тридцать два, тридцать один — за всё тридцать шиллингов. Всего лишь тридцать шиллингов. Благодарю вас, благодарю“.

Он надеялся закончить к утру. Ему так хотелось оставить настоящие имена. Но как сами терстонцы к этому отнесутся?

Он встал в половине пятого, чтобы закончить все ко времени. Бетти тоже проснулась, хотя он и заглушил будильник почти сразу. Он чувствовал, что она не спит: дышит неровно.

Но она не встала, пусть делает все сам. Договорились, что она поспит до шести, и ей не хотелось ничего менять, его это расстроит. Стараясь не дышать, она улыбалась в темноте, прислушиваясь, как он завтракает. Конечно же, она все приготовила накануне, прежде чем лечь спать. Меньше четырех часов назад.

Потом задремала, довольная, как и он, тем, что предстоит такой день.

Джозеф любил работать один, в тишине. Все бывало ясно, никакой спешки, а работалось легко и быстро. Как всегда, когда он уезжал куда-нибудь, он учитывал две вещи: во-первых, может случиться какое-нибудь несчастье, а во-вторых, Бетти тоже может не суметь одна справиться. Поэтому у него была своя система, как все получше устроить. Так в фильме, думал он, гарнизон форта готовится к нападению индейцев.

Он ехал на финал первенства мира на Уэмбли. Играет Англия, и Дуглас его пригласил. Он не знал даже, что его больше тут радовало. Нужно было встать в половине пятого, побыть одному, все взвесить и успокоиться.

Англия в финале мирового первенства. На Уэмбли. Играет с Германией. Собственный сын пригласил его.

Наверное, после матча они походят по городу; пожалуй, наконец-то спокойно поговорят, он так давно мечтает об этом; отбросив все воспоминания, отец и сын, два друга. Одно он знал точно: Дуглас его любит. Да, любит. Он пригласил его приехать и провести вместе день. Отдал ему единственный лишний билет. Джозеф прекрасно понимал, что Дугласу было бы приятнее пойти с кем-нибудь из друзей, с кем он делает фильмы или работает на телевидении, но он предложил билет отцу.

Так, бутылки с пивом сюда, открыть все бочонки, сигареты сюда, виски на полки. Если Англия выиграет!..»

Он отложил рукопись и выпил еще кофе. Листы разбросаны по всему столу. Все какое-то неуклюжее, даже стыдно читать. Он застонал при мысли, сколько еще раз придется переписывать.

У него уже вышло два романа, их оценивают довольно высоко. В этом, последнем — «Гнездо певчего дрозда» — он пытался связать свое прошлое со своей сегодняшней жизнью. Скорее не роман нужно было писать, а исповедь — в виде сценария для телевидения или для кино, тогда сам жанр неизбежно бы окрасил мысли в современные тона. Роман — это уже сформировавшаяся привычка, помогает, конечно, но одновременно и сковывает. Однако он чувствовал, что только в романе может он воссоздать то внутреннее напряжение, которое искало выхода, только так может он облегчить душу. А сейчас ему хотелось одного. Заложить взрывчатку подо все свое прошлое, отойти, оглянуться и дернуть ручку. Дернуть и раствориться, как растворяешься в женщине, как чувства твои растворяются в прошлом, как душа твоя растворяется в слове; раствориться, а потом обрести себя в том мгновении, имя которому Сегодня..

«Гнездо певчего дрозда» — всего лишь робкая попытка, глупо даже сравнивать со своими надеждами. Но выше головы не прыгаешь. Оп закончил главу:

«Пусто в мясных рядах, в старинном Арсенале, в методистской церкви, закрылась на ночь фабрика Редмейна. Джозеф тоже работал там когда-то, как и многие терстонцы. Затем пришли неожиданные перемены, производство расширилось, людям это пошло на пользу. „Ройял Датч Шелл“ сделала большие вложения, и вдруг, удивительно, стали поговаривать, что дела здесь идут лучше, значительно лучше, чем у главного соперника в Сен-Элен, где работали в основном эти новые, „с образованием“. В Терстоне таких не было; все местные, приходили прямо из школы и после целого рабочего дня еще учились по вечерам, и так год за годом; а теперь руководят, одна молодежь — Джордж Стефенсон, Джимми Дженнингс и Билли Лоутер. Фабрика теперь в центре внимания города. Трубы делают все выше и выше, чтобы не отравлять воздух.

На территории фабрики новые здания, снуют люди между цехами, и по-прежнему течет чарующая Виза с масляными пятнами от фабричных отходов. Изменив облик города, фабрика захватила огромное пространство, до самой Юнион-стрит, где Дикки Торнтон тоже отвоевал площадку, чтобы расширить свою сеть бензоколонок и гаражей.

В это время собирается народ в Британском легионе, его модернизировали, и он теперь соперничает с барами. В небе кружатся голуби, целый автобус модной молодежи отправился в Карлайл в дискотеку (вт., ср., чет. 3 шил. 6 пен.). На старых тяжелых велосипедах приехали рабочие с ферм, чтобы выпить свою законную кружку пива, на которую загодя отложили деньги. А вот и Роналд Грэм, парикмахер, никто в Терстоне не умеет так заразительно смеяться, как он: всегда куча новостей и сплетен, это тот самый, что победил болезнь, которая давно бы доконала других на его месте; едет себе на своей коляске в новый бар, а там устроится в углу у стойки — и уж на весь день. А вот и Джордж Джон-стон, всегда озабочен, натаскивает своих такс и обдумывает книгу о них, тоскуя о карликовых собаках при дворе французских королей. Приехали в Терстон и работяги из соседних деревень и поместий, „крепкие парни“, — просто отдохнуть, постоять на углу, немного выпить. Вышел прогуляться мистер Джеймс, размышляет о взгляде Коллингвуда на историю и обдумывает, как осенью преподнести эту теорию старшеклассникам.

В городе большинство людей похожи на тебя, отец, пишет Дуглас, — потому что Терстон полон такими, как ты. Их втянули в невылазную работу. Отняли детство и насильно сунули в общество, которое само вгрызлось в них, как тот человек на бойне, и высосало все для своей выгоды. Они научились ничего не ждать, хотя и не перестали требовать, научились не надеяться, хотя желание и невозможно убить, — „простые нормальные люди“. фраза, может быть, слишком избитая, но прими это как похвалу. Ты же видел, как бывает на войне, и знаешь, как бывает с детьми, ты всегда сражался и ведь победил. Мы сейчас друг для друга сентиментальные стереотипы — это ничего; только бездушных коробит сентиментальность, и только робкие боятся стереотипов. Им не дано понять, что ты — это тип и индивидуальность, ты — единица и единичность, и нет в этом ни противоречия, ни приспособленчества.

В центре города очень тихо и спокойно. Можно идти даже по середине улицы. Уильям Измей идет по тротуару. Закрыл свой магазин, подготовив все к завтрашнему дню. Для меня в нем, — пишет Дуглас, — и ты, и он, и город, и я сам. Я лучшего человека не встречал, в нем — мы все».

Он прочел все, что написал, вспомнил о своем смущении, но потом решил: «Я не лгу, не приукрашиваю, кое-что выпустил, но ведь еще есть время».

Отец уже скоро приедет, ты обещал встретить его на вокзале. Почему всякий раз, как отец приезжает в Лондон, приходится с ним столько возиться? И хотя Дуглас заранее настраивал себя, что надо быть поспокойнее, в нем опять поднималось раздражение, от которого не так быстро избавляешься.

Он застелил постель и убрал со стола остатки завтрака, на случай, если вдруг отец зайдет к нему.

Он занимал нижнюю половину четырехэтажного викторианского дома на улице, которая заметно обносилась за последние тридцать лет. Родители не могли понять, почему бы ему не жить в пригороде, в отдельном доме. И порой, когда он, как сегодня, шарахался, выходя на улицу, от грузовика, который несся мимо к строящимся жилым домам, когда видел потрескавшиеся фасады, облупившуюся штукатурку, сломанные ступеньки, сырые стены, то был согласен с родителями.

Но только до тех пор, пока не доходил до конца улицы и не сворачивал к метро, к центру. Эта часть города идеально ему подходила, если только хочешь выжить в этой жизни. А иначе пришлось бы возвращаться в Камберленд, который просто помнить он уже не мог; Камберленд должен стать или прошлым, или же местом его жизни. Он дошел до северной части Лондона и увидел перед собой широко раскинувшийся город, город девяти миллионов людей. На юго-запад тянулись парки Уимблдона, Ричмонда, Хэмпстеда и роскошные особняки Суррея; на юго-востоке — доки, Гринвич и громада Тауэра. Все на пепле войны. А между ними втиснулась кирпичная поросль Лондона. На северном берегу Темзы — Сиги, по-прежнему богатый, прожорливый, сосущий стерлинги и обогащающий тех, кто владел центром города, а жил в Вестминстере, Белгравии, Найтсбридже, Кенсингтоне и Челси. А уже за ними тот страшным Лондон, частью которого был он сам. Здесь викторианская недвижимость несет бедствия всем тем, кто колонизировал ее. Точно так же, как много раньше колонизировали их самих — всех этих выходцев с Ямайки, Барбадоса, из Пакистана, Нигерии, Ирландии и Индии; и многих других, которые были «словно между небом и землей», подобно герцогу Йоркскому, изгнанников и разномастных искателей приключений. Сейчас ему здесь стало так же душно и тесно, как когда-то в детстве в Камберленде.

Но он шел встречать отца и старался думать о матче, о чемпионстве, и поэтому забыл обо всем этом, а видел перед собой только лицо Мэри, с которой надеялся встретиться вечером; ее серо-голубые глаза, серьезные и ласковые, улыбку, как само счастье, ее волосы, рассыпающиеся у него по рукам.

Лестер ехал всю ночь. Он почувствовал, что банда что-то замышляет, раньше, чем они сами на это решились. Сразу же ушел из клуба, прихватил кое-что из одежды, она хранилась у Мойры, сел на автобус и добрался до окраины. Его собственная машина была в ремонте, а денег — всего несколько фунтов. Да потом кому придет в голову искать Лестера Таллентайра в 32-м автобусе? Представить только такое: он голосует, чтобы его подвезли. Они бы, конечно, никогда не посмели пойти против него, если бы не это фантастическое невезенье. Когда все хорошо, за тебя готовы в огонь и в воду; только стоит оступиться, и все против тебя. Он хорошо придумал: уехать на юг. Пусть все успокоится, утихнет, а там можно и остаться на юге; давно собирался, но все откладывал, не было необходимости, а сейчас нет выбора.

Грузовики не останавливались; фары приближались, казалось, осматривали его, а затем проносились мимо. Он и не подумает делать знаки, как какой-нибудь любитель автостопа. Сами должны понимать, зачем он стоит здесь в такой час с чемоданом, руки в карманах. Просить он не будет. Он без пальто, но ночь теплая, к тому же спешить некуда.

Прошло не меньше часа, прежде чем его подобрал безмерно разговорчивый толстяк валлиец, который именно в этом месте всегда высматривал себе попутчика в своих еженедельных рейсах на юг. «С попутчиком ты весь внимание», — пропел он несколько раз, и Лестер понял, что это, должно быть, обычная шутка, которой тот начинал каждое дорожное знакомство. Если бы валлиец проехал мимо, его можно было бы понять; вид Лестера не вызывал сочувствия: темноволосый, смуглый, интересный, в прекрасном темном костюме, белой рубашке с галстуком; такому вряд ли нужна помощь, при этом еще агрессивный вид, хотя просто стоял себе у обочины. Риск немалый. Но у валлийца было свое правило, которое никогда не подводило, и поэтому он его придерживался: первые сто миль никаких попутчиков, а потом первый, кто попадется. Возможно, он и нарушил бы правило, знай он, что у Лестера во внутреннем кармане кастет. Но Лестер сразу же заснул и даже в дорожном кафе почти все время молчал, ел свой бутерброд с ветчиной, посматривал вокруг и так откровенно скучал, что толстяк поутих.

Когда они добрались до города, куда ехал валлиец, Лестер твердо решил зайти к своему дяде Джозефу. Он слышал об их переезде на юг и, надо сказать, почти не удивился. Тетушка Бетти, конечно, была против, но в конце концов ей пришлось уступить Джозефу, а тот уже давно подумывал уехать из Камберленда, так уж был там известен, что трудно оставаться самим собой.

Было еще слишком рано идти к своим, поэтому Лестер пошел на вокзал, позавтракал, привел себя в порядок, и, пока находился там, на платформе появился Джозеф и сел в лондонский поезд. Они разминулись.

Лестер, увидев вывеску, остановился.

ВЛАДЕЛЕЦ ДЖОЗЕФ ТАЛЛЕНТАЙР:

ПИВО, ВИНО, ВИСКИ, ТАБАК.

Он вспомнил, как в Терстоне подолгу стоял рядом с «Гнездом певчего дрозда» и не мог оторвать глаз от вывески со своей фамилией. И ведь когда его взяли за кражу, то он вырезал из газеты сообщение и без конца перечитывал его: там была его фамилия.

Он медлил входить. Всякий раз его столько всего ожидало в доме Джозефа, что он намеренно оттягивал этот момент, наслаждаясь уже одним ожиданием. Они всегда его встречали с такой нежностью и теплотой; он же боялся, что навязывается, поэтому порой даже поворачивался и уходил. Но это все из прошлого, такого далекого сейчас. А последние годы! Как падение в пропасть. Ему самому были странны эти воспоминания, какой-то веревочный мостик через ущелье; вот какой он был и чем стал. Знай они все, его бы даже на порог не пустили.

Мысль эта привела его в хорошее настроение. Уж слишком часто считал он себя недостойным даже войти в этот дом, уж как вытирал ноги у входа, чтобы только не наследить, как боялся попасться на глаза дяде Джозефу, вдруг не узнает, как старался вести себя получше, изнемогал от благодарности за понимание, что ему трудно приходится. Это страстное чувство, казалось, не умрет никогда. А ведь прошло. Он радовался, что никто не знает о последних годах его жизни. Просто вернулся блудный сын. О, им, конечно, известны дела его юности, но после того, как он уехал, терстонцы вряд ли имеют что-нибудь против него. Оправдан же он в этом деле с ограблением: не хватало улик. Свидетелей не так легко найти.

Он вошел, шикарный, независимый, притворяясь, что его совсем не трогает радость Бетти, согласился остаться на день, чтобы дождаться Джозефа. Осмотрелся со знанием дела. Ну что же, дела идут не так уж плохо. Сразу видно, что вложили деньги, немного, но все-таки. Громыхнул ящик кассы.

Что еще можно сказать об этом многославном дне? Англия — чемпион!

Перед матчем они с Дугласом зашли в небольшой тихий бар, выпили что-то очень вкусное, потом поели мясо по-домашнему и пирог с почками (Джозеф опять пожалел, что Бетти не соглашается держать у себя кухню. «Понимаешь, Дуглас, она никак не может смириться с прислугой, говорит, командовать людьми — это выбивает ее из колеи»); потом пили горькое пиво; Джозеф, конечно, познакомился с хозяином, завел разговор о выручке, о том, как вообще идет дело, и все с намеком, что если, дескать, дело процветает, то можно и о дальнейшем подумать. А потом стало вдруг тихо. И он понял, что они только вдвоем. А потом эти настороженные взгляды: сын? отец? А вдруг чужие, незнакомые?

А потом был стадион. Сколько же раз здесь в течение чемпионата вспыхивали и гасли надежды на ту или иную команду! У входа за пятнадцатишиллинговые билеты просят по пять фунтов. (Правда, цена вскоре снизилась, не учли, что матч можно было посмотреть по телевизору, и люди не стали рисковать. Уму непостижимо! Пятьсот миллионов телезрителей, и еще сто тысяч смотрят матч здесь, на стадионе.) Кругом буфеты, как во время сельскохозяйственных выставок, воздушные шары, фотографии игроков, программки, все ярко, красиво, и отовсюду эти возгласы, которыми публика, не переставая, подбадривала футболистов.

Рядом с ними на трибуне группа шахтеров из Барнслея. Человек тридцать. Все работают вместе, на одной шахте. Все обалдели из-за этого первенства. Как уж у них это получилось, Джозеф забыл спросить. То ли сами взяли отпуск на две недели, то ли шахту временно закрыли. Одним словом, они наняли автобус, заказали себе номера в гостиницах Ливерпуля и Лондона, организовали билеты на самые интересные матчи и отправились колесить по Англии, не думая ни о чем, кроме футбола. Джозеф видел, как Дуглас разговаривал с одним из них. Худой, жилистый, тот все время упоминал фашистскую партию и рассказывал, как выступал против Освальда Мосли, фашистского лидера, в Барнслее в 1936 году. Джозеф кое-что расслышал: «У этих чернорубашечников были в рукавицах кастеты… Мы расклеили плакаты по всему городу… Народ обманывали, они не знали, что такое фашисты». Джозеф понял, что Дугласу с этим стариком так же легко и интересно, как ему с Джоном. Стало немного обидно и в то же время непонятно: эти люди, которые неуклонно шли своей дорогой, никогда не сворачивая, не были на самом деле сильными, они только казались такими; ведь удержать что-то, сохранить или остаться таким, как ты есть, гораздо легче, чем упустить, отдать или перемениться. Ему хотелось сказать им об этом.

Но у него был свой разговор с другим шахтером, который когда-то работал в Камберленде и многих знал там. От общих знакомых по Камберленду они перешли к футбольным знаменитостям, которые теперь для них так же близки: блистательный, сама вежливость, Пеле из Бразилии, железноногий Эйсебио из Португалии, невозмутимый Яшин из России. Посмеялись, как сумели всех удивить северные корейцы, согласились, что Аргентине просто не повезло. Вот если бы в Штатах играли в футбол как следует! И вдруг Джозеф вспомнил мистера Ленти, сапожника, вспомнил, как они говорили про овечий счет, и старик, царство ему небесное, божился, что именно так пересчитывают овец американские индейцы.

Странно было сидеть вот так, вдвоем, в кухне и смотреть матч по телевизору, тарелки с едой на коленях. Днем Лестер помог Бетти в баре, таскал ящики из подвала, да так ловко, что парень, которого наняли для этого, даже обиделся. Но Бетти успокоила его — племянник, мол, ничего не поделаешь, ему «привилегии». Однако сейчас не было этого ощущения родственной близости. Тарелки с едой давили на колени; сидели рядом в креслах и смотрели игру, он — потому что любил футбол, она — потому что вообще любила всякие события.

Лестер уже решил, как он поступит, а Бетти каким-то чудом догадалась. Какая-то искорка пробежала между ними, и она все разгоралась. Хотя Лестер все время улыбался, шутил с женщинами в баре, беседовал с мужчинами. Исчезла его резкость, он стал прямо-таки любезным, удивлялась Бетти. В нем было что-то мужественное, какая-то спокойная, что он ни делал, уверенность в себе. Чувствовалось, он знает, чего сам стоит.

В чем же тогда дело? Более внимательным невозможно быть. Помог разложить все с подноса. Спросил, действительно ли она хочет смотреть матч. Принес подушку под спину — совсем не нужно было, но обоим нравилось это притворство, комментировал игру, спокойно и просто, не кричал, как Джозеф, и не суетился, как Дуглас. И все-таки…

Бетти откинулась, закрыла глаза и, как бы разгадывая ребус, попыталась вспомнить в мельчайших подробностях все, что произошло с момента приезда Лестера. Она чувствовала, ведь было что-то, что ей не просто не понравилось, а даже испугало. Дрожь пробежала по телу. Вот-вот, ей страшно. Она приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что он еще в комнате. Вилка и нож аккуратно положены на тарелку, смотрит на экран с интересом, вытянул ноги, в руке сигарета, в другой пепельница.

Бетти снова закрыла глаза, удобно устроилась, положив голову на ручку кресла, и притворилась, что спит, только чтоб не думать об этом. С ней по временам бывало такое. Реакция на то, что поначалу казалось совсем незначительным. Как будто ухватилась за невидимый кончик невидимой нитки и начала распутывать, и иногда ведь действительно распутывала.

Может, это потому, что Лестер уж очень напомнил ей про Терстон. Где-то внутри она так и не смирилась. Хотя в конце концов Джозефу и удалось убедить ее, что все ее несчастья и подавленное настроение — все от города, и надо уехать, в этом излечение. Но здесь ей стало еще более одиноко. Она и не представляла себе прежде, как много значат старые знакомства. И поэтому она хоть и любила, когда к ним заглядывали старые приятели из Терстона, и всегда радовалась их приезду, но и боялась, боялась воспоминаний. Слишком тяжелы они были. Слушая болтовню гостей, она видела главную улицу, проходила по аллеям и дворам, заглядывала в магазины, на рынок, заходила в церковь, а потом опять быстро все это как будто прятала в шкатулку, в которой по необходимости и по долгу хранила свое прошлое, свою любовь к нему. И так бывало от встречи до встречи.

Но она понимала, что не успокоить себя. Те мучительные воспоминания, за которые она проклинала свою память, не ушли. Сомнения не рассеялись, и беспокойство осталось. В чем же дело? Что такого натворил Лестер? Почему она так против него настроена? Откуда эти сомнения? Почему, как ни странно, думать о нем хорошо заставить себя не можешь?

Рев толпы на экране привлек ее внимание к матчу. Лестер обернулся, улыбаясь широко и открыто. «Мы забили, — сказал он, — один — ноль». Бетти, притворяясь, что задремала, нарочно зевнула, чтобы скрыть дрожь.

«Когда все осознали, на какой день падает праздник, менять что-либо было уже поздно. Действительно, день так день. Единственный в своем роде, особенно для мужчин. Финал. Мирового чемпионата. Мистер Уолферс любезно предоставил свой сад. Мистер Рассел специально поставил палатку (бесплатно, как всегда, примите нашу благодарность, мистер Р.). Женский институт выпустил брошюру с условиями конкурса на лучший пирог; каких только там не было размеров и форм. Союз матерей, со своей стороны, решил напечь сладких сдобных лепешек. Ассоциация молодежи взялась с большим азартом за организацию лотереи — шесть пенсов билет, и уже начали рассказывать анекдот о том, как своими просьбами и приставаниями купить билет они загнали несколько человек на вершину Нокмиртона. Разыгрывается пара цыплят — любезный дар мистера Уэлдона. Одним словом, подготовка к нашему ежегодному празднику шла полным ходом и по всем заведенным правилам. Древние человеческие слабости нашли себе лазейку. И я горжусь, повторяю, я горжусь тем, что даже финал первенства мира не смог приостановить этой нашей деятельности, правда, узкоместного значения. Мистер Уайтхед считает, что по сравнению с прошлым годом мы отстаем только на одно очко, тогда, помните, накануне праздника разразилась страшная гроза, все, конечно, взволновались, особенно матери за детей.

Все мы, безусловно, хотим, чтобы Англия выиграла. В том смысле, чтобы было в нашу пользу. Сколько самых разных удовольствий ждет вас на празднестве! Но не забывайте, пожалуйста, и тратить деньги — столько, сколько можете себе позволить. Вы окажете тем самым неоценимую помощь нашей церкви. Собрать нужно десять тысяч фунтов, осталось всего каких-то девять тысяч шестьсот двадцать пять. Своими монетками вы можете удлинить эту белую линию, которую прочертил мистер Джонс. Огромное спасибо вам, мистер Джонс. Возможно, вы сумеете поймать поросенка (его предоставил мистер Дункан, у него их десять, и все, я слыхал, прекрасно себя чувствуют) или угадать, например, сколько весит ягненок (спасибо мистеру Коппингу — не пожалел ягненка, любимца своей дочери Джоан). Все, все это доступно каждому. Не забудьте также об „охоте за драгоценностями“ — за один шиллинг можно получить гвоздь, а за фунт — чуть не горшок золота (ежегодный вклад мистера Маггэрна). Да, не забыть бы миссис Бомфорд. Вдруг угадаете, сколько изюминок в ее двухкилограммовом фруктовом торте? Кто еще там у нас? А, мистер Гамилтон! Как всегда, принес свое серсо, настоящее викторианское серсо. Три мисс Пауэлл (простите мне, ради бога, что я всех здесь перечисляю, по это мне действительно доставляет удовольствие, и потом невозможно не оценить такую безграничную преданность нашему празднику) принесли свои удивительные вышивки — носовые платки и головные ленты, по-моему, они так называются. Искусство это дошло до нас из глубины веков только благодаря сестрам Пауэлл, а цена на их вещи не такая уж и высокая. И конечно же, обязательно будет чай — стараниями миссис Стросон и миссис Бломфилд. Бутерброды приготовит Женский институт, а пироги и пирожные — с миру по нитке, как говорится. Все это будет, но и не только эго. В оранжерее миссис Уолферс, которая у нее прямо за домом, специально установят телевизор. (Примите нашу благодарность, мистер Мэпплбек), и здесь паши любители спорта смогут следить за всеми перипетиями борьбы между Англией и Германией.

Итак, весенний праздник 1966 года и день сбора средств объявляются официально открытыми».

Достопочтенный Уиндл, молодой еще человек и страшный любитель поесть, веселый и благодушный (его благодушие пришло на смену добродушному подшучиванию над «аборигенами», потом переросло в этакую елейную веселость, но он искупает все своей несомненной щедростью и трудом в поте лица), облаченный во все серое, подошел к Гарри с экземпляром своей речи.

— Здесь вы найдете все фамилии, мистер Таллентайр. Вам придется добавить только победителей. Я мог бы и их вам дать уже сейчас, чтобы вы успели к сроку.

— Я думаю, мы обойдемся, спасибо. Мне все равно придется остаться. В редакции требуют на этот раз какой-нибудь зарисовки.

— Ха, ха! «Жизнь в Англии идет своим чередом, пока Англия сражается за победу».

— Вполне возможно. Вы же знаете, они дают про такое одну статью в год, невзирая на все множество объявлений о праздниках. Этот год пришелся на вас.

— Вы же болельщик, мистер Таллентайр, я догадываюсь. Ступайте-ка в оранжерею, а я вам гарантирую любую зарисовку. Тут ведь все меня прямо касается.

— Да нет, я, пожалуй, сам. Не обижайтесь.

— Какие обиды, милый мой! И вообще, пишите о нас что хотите! Мы переживем.

Вот так-то и проявляются герои. Не растеряв ни капли своего мужества, достопочтенный Уиндл направился к серсо мистера Гамилтона, решив — пусть «Камберленд ньюс» делает свое черное дело.

Гарри расстраивался из-за своего задания по нескольким причинам. Во-первых, конечно, матч; правда, он успеет немного посмотреть. Да нет, дело не в этом. Все из-за того замредактора, который полюбил его и все время старается помочь. А Гарри это не нужно. Зачем ему помощь? Он счастлив и так. Ему нравится собирать имена — на футбольных играх, матчах регби, на всевозможных встречах, заседаниях, пожарах. Ему ничего, кроме этого, и не надо: записать имена и фамилии (без них не обойтись), а затем проследить, чтобы их правильно напечатали. И как во всякой хорошей провинциальной газете, в «Камберленд ньюс» были уверены, что уж тут все в порядке, ошибки быть не может. У них специально для этих списков был мелкий шрифт, впору глаза сломать… Такая работа ему нравилась и даже больше, — он был счастлив. Он любил мотаться по Камберленду на своем стареньком «мини» из одной деревни в другую, все время узнавая что-нибудь новое об этом удивительно интересном крае. Его записная книжка пухла от имен и названий. В деревнях знали: вот репортер. Порой священники и дети так к нему и обращались: «мистер репортер». Его это вполне устраивало, и он не хотел ничего другого. И когда женился, он все равно хотел жить только здесь и по-прежнему делать то же самое, всю свою жизнь. Платили как везде, меньше, конечно, чем мастеру на фабрике, зато работа приятнее. А потом какое это удовольствие — знать всех, держать все имена в голове. Он даже немного гордился этим. Когда в баре разгорались споры о том, как зовут или как то именуется, авторитет Гарри был непререкаем, он, как хорошая гончая, шел по следу, пока не отыскивал нужное имя, а затем приходило облегчение и ощущение собственной самоценности.

Но замредактора считал, что Гарри заслуживает лучшей участи, постоянно мучил его и заставлял писать подробные отчеты о матчах, брать интервью у мистера Саймона, который разводил скаковых лошадей, и все в таком роде, обязательно что-нибудь сенсационное. И Гарри брался, потому что не хотел разочаровывать этого человека, не хотел обмануть его ожиданий, а сам считал, что жадничает, что ему достается легкая работа (хотя все остальные в редакции думали наоборот), и начинал с безнадежностью понимать, что репортер обязан уметь сочинить большую статью, и описать какое-нибудь сенсационное событие, и дать краткий отчет о скаутском слете (как он любил записывать в свою книжку названия всех отрядов, имена всех приметных участников слета).

А вот на то, другое, он не годился. Это отнимало у него массу времени.

Сейчас у него сердце сжималось оттого, что все эти имена придется разбавить описаниями, и бродил среди толпы, раскланиваясь со знакомыми, посматривая на Нокмиртон, вершина которого была так отчетливо видна в этот сияющий день. Он любил эту часть Камберленда: поля, озера в окружении гор, голые холмы, каменистые осыпи; кое-где овца или прохожий. Все это трогало его до слез, словами не выразишь. Как и этот сегодняшний праздник. Люди собрались, все устроили, веселятся. Он не мог себе представить, как можно отсюда уехать, если ты родился и вырос здесь.

Возможно, это у него от деда Джона, у которого он сейчас жил. В этой семье, как положено по старинке, всегда царили мир и определенность. Любая непоседливость расценивалась как слабость, а стремление переиначить уклад — как пустая мишура. Крик в оранжерее! Должно быть, Англия забила. Он быстро пересек поляну. Ладно, он поработает ночью. Дай бог, поймут, что у него ничего не получается, и оставят его в покое.

Матч. Многие из тех, кто был на стадионе, да и те, кто смотрел игру по телевизору, всегда связывали английский футбол с рабочими районами. Знаменитые английские мастера дриблинга выросли на задворках. В годы депрессии «это как-то поддерживало», а в войну «больше нечего было делать». Команда, которая сейчас играла за Англию, вышла из тех времен. Сейчас, в 1966 году, в Англии были «Битлз», и поп-культура, и многое другое в подобном духе, однако вот эти ребята были другие: короткая стрижка с пробором, неброско одеты, настороженны, молчаливы, довольно серьезны — всего несколько кружек пива, спокойная жизнь, хорошая работа, в общем, англичане «без дураков». Они выросли в трудное время, эти ребята, все похожие на братьев Чарлтонов из шахтерского поселка, которому приходилось так трудно, что просто чудо, как там не взбунтовались. Однако революции не произошло. Появилось просто больше веры в достоинство простых людей. Именно об этом думал сейчас Дуглас, и, насколько он мог судить, точно так же думали люди вокруг него.

Премьер-министр, к его чести, специально прилетел на матч из Вашингтона.

Сама по себе игра не была столь интересной, как полуфинал, когда Англия разгромила Португалию. Конечно, повезло, что играть пришлось в своей собственной стране, на своем родном стадионе; но ведь главная цель в розыгрыше первенства — выиграть первенство. И Англия сделала это. А то, что победа была одержана над Германией, нисколько не уменьшило ее сладость. Лондон звенел всю ночь: гудели машины, пьяные распевали песни, и, как заклинание, люди произносили двенадцать имен: Бэнкс, Коэн, Уилсон, Мур, Чарлтон (Джекки), Стайлз, Питерс, Херст, Хант, Чарлтон (Роберт), Болл и Альф Рэмсей, тренер, которому скоро присвоят титул сэра, не меньше.

Обратно в Лондон они ехали на автобусе барнслейских шахтеров. Дуглас повел их всех в большой бар около своего дома, где было довольно просторно, а попозже вечером даже эстрадная программа (рояль, ударник и труба). Страшно даже подумать, сколько они выпили пива. Добравшись домой — отец тоже с ним пришел, — Дуглас сумел только позвонить Мэри, он был не в состоянии увидеться с ней сейчас. Попросил Джозефа разбудить его через пару часов, рухнул на диван и как провалился. Джозеф тоже был не так уж трезв, однако крепко держался на ногах. Он с нежностью смотрел на сына: они напились вместе в первый раз. Бетти, конечно, предполагала, что он может остаться в Лондоне на ночь, поэтому он собирался разбудить Дугласа после двенадцати и пойти с ним в бар, о котором тот рассказывал парням из Барнслея. Он позвонил Бетти и обрадовался, что приехал Лестер, есть кому присмотреть за ней; ему всегда нравился Лестер, а сегодня ему нравились все, весь мир.

Вдруг он увидел слова «Гнездо певчего дрозда» и порадовался, что Дуглас пишет об их старом городе; начал читать, рукопись была небольшой, хватило на два часа, как раз пока Дуглас спал.

Позже в баре (который не так уж чтоб очень ему и приглянулся) Джозеф сидел напротив Дугласа и рассказывал, что прочел его книгу.

— Тебе понравилось?

— Не в этом ведь дело?

— Да, пожалуй. Я рад, что ты прочел. Я бы никогда тебе ее не показал.

— Я читал и те, другие. И эту бы прочел, когда выйдет.

— Да, конечно. А вдруг я думал, что мне следует показать ее тебе до выхода? Чтоб ты высказал все, с чем не согласен. Если, конечно, у тебя есть какие возражения. Я немного пьян.

— Не волнуйся, я все понимаю, — сказал Джозеф, — да и говоришь ты, как трезвый.

О господи, опять молчим! Всегда у него так с теми, кто ему дорог.

— И что? — спросил Дуглас.

— Мне правда очень понравилось, Дуглас. Ты думаешь, ты во мне разобрался; это не так, хотя ты, конечно, имеешь право думать по-своему; да и о матери ты не говоришь в открытую, этого ты никогда и не умел. Ты многое выпустил, я это ценю.

— Что ты хочешь сказать?

— Оставь, Дуглас.

— Да нет же, что ты хочешь сказать? Ты что, меня благодаришь?

— А разве нужно?

— Знаешь, отец, я о твоей личной жизни знаю меньше, чем о Бобби Муре.

— Но ведь так и должно быть. Я и твоя мать, мы никакие не знаменитости.

— О боже, так мы ни до чего не договоримся. Давай выпьем.

Они выпили, а потом Дуглас почему-то сам пошел к стойке и принес еще.

— Ты, кажется, не понимаешь, — сказал Джозеф, улыбаясь, — что я пока еще немного растерян; не про каждого же написана книга. И книга неплохая… Здорово ты все-таки написал про мать, когда она яйца собирает. Она всегда такая прямая. Я-то многое во всем этом увидел, но другие вряд ли. Будь здоров.

— Ты о чем?

— Уж слишком ты осторожничаешь, Дуглас. Совсем как детектив. Ты скрыл многое из того, что было самым важным. Вот что я имел в виду, когда сказал «ценю». Хотя во мне ты не разобрался.

— Я не спорю. Тебя мне пришлось выдумывать. Я тебя мало знаю.

— Это как понимать?

— Ну, я не знаю, как ты ко всему относишься. Вот хотя бы к тому, что прочел. Затронуло это тебя или тебе все равно? Польстило или, может быть, возмутило? А может быть, даже вызвало неприязнь? Я не знаю.

— Тебе этого и не надо знать, Дуглас. Я скажу тебе больше: и про себя ты половину не рассказал. Вот как.

— Знаешь, отец, я сейчас скажу тебе такое, что тебя, возможно, удивит. Эта твоя мечта о совершенстве, эта ложь о совершенной любви, о совершенных героях, о совершенном супружестве, о совершенной честности, о совершенном мире, будь он проклят, — все это мне пригодилось так же, как бегуну деревянная култышка. А сколько промеж вас злости, сколько тобой недосказано и сколько не выслушано. А…

— Тише, тише, парень. У нас у всех свои проблемы. Но это наши личные дела, Дуглас. Личные. А теперь ты позвони Мэри, да-да. Дважды два всегда четыре, сын. Даже для тех, кто не учился в Оксфорде. Я, ты знаешь, любопытен. Но это твое дело, тебе и решать. Согласен? И все-таки я еще тебе кое-что скажу: у тебя есть шанс. Да, да, не покачивай головой. Настоящий шанс. И вот послушай. Не позволяй никому вмешиваться. Пошли все к черту. Пиши все, что считаешь нужным. Никого не спрашивай и ни о чем не волнуйся. Для себя ты прав, а обидеть никого не собираешься. Все должно получиться. Так что пиши. Ты сам это выбрал. Пиши.

Бетти отпустила домой женщину, которую Джозеф попросил переночевать у нее в случае, если сам он не вернется с последним поездом. Лестер остается, думала она; к концу дня она уже не просто предчувствовала, она подозревала. Но как бы в наказание запретила себе даже думать об этом. К тому же чем больше она беспокоилась, тем больше уверяла себя, что Джозеф вернется. Он бы обязательно позвонил, если бы решил остаться в Лондоне. У Дугласа дел достаточно и без того, чтобы возиться с отцом. Они еще ни разу не проводили вечер вдвоем. Это было предчувствие, но предчувствие, основанное на опыте и привязанности. Ей было страшно, и она решила положиться на него. И в то же время понимала, что это всего лишь ее желание.

А потом, когда в двенадцатом часу Джозеф позвонил-таки и довольно пьяным голосом сказал, что остается, ей хотелось крикнуть: «Приезжай!», но Лестер был рядом, и она не посмела, состроила гримасу Лестеру, как бы говоря: «Эти ужасные мужья», и весело сообщила Джозефу, что приехал племянник, особенно выделив это слово, поскольку знала, что Лестеру это когда-то нравилось — кто он на самом деле, этот самоуверенный молодой человек, развалившийся в кресле? Ну конечно же оставайся. Нет, Энн ушла, потому что Лестер остается. Выглядит? Прекрасно. Да он всегда выглядел прекрасно.

Она положила трубку и, чтобы скрыть дрожь, быстро прошла на кухню помыть посуду, прибрать, а потом скорее наверх, спать. Вполголоса напевая какую-то сентиментальную песенку, прислушивалась, как Лестер переворачивает страницы вечерней газеты, — так испуганный ребенок прислушивается к грозе.

В постели, потушив свет, она свернулась калачиком и крепко зажмурила глаза, надеясь поскорее уснуть; слышала каждый скрип, каждый шорох в доме. Большой у них дом, самый большой, пожалуй, из всех, что у них были. Попробовала думать о Терстоне, это порой помогало уснуть. Прошлась от Бэрнфута по улице, высматривая, с кем поздороваться, с кем поболтать. Как ей всего этого не хватало в этом новом городе. Можно провести весь день в магазинах и не встретить ни одной знакомой души. Безбожно. Совсем не так было в Терстоне. Когда она ездила за покупками в Карлайл, возвращаясь, первым делом рассказывала, кого из терстонцев там видела. Но ведь не вернуться в Терстон. Уж коли уехали, вернуться невозможно. Это значило бы признать, что Терстон прежде казался им второразрядным. Сами предпочли уехать (хотя она и была против, молчала, но стояла на своем, да так упорно, что засохшие корни их любви погибли окончательно, навсегда). Сами предпочли уехать, и это безвозвратно изменило все их отношения с городом, поставило их над ним. Терстон был для них потерян. Эти грустные мысли ее успокоили, поэтому она даже и не вздрогнула, когда услышала, что Лестер поднимается по лестнице.

Он не закрыл дверь своей спальни.

Она не спала и со страхом ждала, чуть не плача. Пробило два, он осторожно в носках вышел из комнаты, прошел по коридору, спустился в гостиную, добрался до буфета (еще днем он вымерил все расстояния и убрал с пути все, что могло помешать): здесь держал выручку дядя Джозеф — в черной банке, на крышке золотая канарейка из проволоки, сидящая на серебряном дереве. Лестер провел по ней пальцем, как часто делал, когда раньше убирал деньги по просьбе дяди. Джозефу всегда хотелось показать Лестеру, что он ему доверяет, несмотря ни на что. Теперь Лестер испытал даже некоторое удовлетворение, но беспокойства было больше, поэтому он постарался положить записку так, чтобы ее сразу могли заметить.

«Дорогой дядя Джозеф, я знаю, тебя это очень огорчит, но у меня неприятности и я как штык все верну. Ты знаешь, я умею держать слово. Но мне нужно ехать, а попросить у тебя в глаза я бы не смог. Прости. Лестер».

Выручка была за несколько дней, с понедельника, включая пятницу и субботу, больше 350 фунтов.

Странно, но, когда Лестер спускался по лестнице, он знал, что тетя Бетти все слышит, но притворяется, что спит, потому что даже боится признаться себе во всем, понимая, к каким осложнениям это приведет. И Бетти тоже знала, что Лестер разгадал ее, и, хоть звук шагов был громок, как оклик через улицу, очень хотела, чтобы он не обращал на это никакого внимания. Ей стало легче. Но вот он вышел, почти с шумом, через черный ход; мелькнул силуэт на тропинке, которая вела к забору (знал, что у нее может хватить храбрости спуститься и закрыть дверь, но выйти на улицу и запереть ворота она не решится), перелез и ушел.

Она испытала огромное облегчение, потом начала вся дрожать. Это вырвался страх, который был в ней весь день, и с устрашающей силой завладел ею.

Одна, совсем одна, не вынести этого. Стены наступают, дверь распахнулась, потолок давит, разум покидает тело, тело распадается; одна, одна. И этот же страх мешает ей выйти и искать помощи, потому что выйти — значит впустить этот страх опять в себя, в свои мысли, чувства. Наконец, измученная и обессиленная, она засыпает.

Джозеф сошел с поезда под утро и решил пойти пешком, хотя расстояние было немалое, около двух миль. Он шел вдоль Кеннетского канала, вспоминая матч, думая о Дугласе, рассматривая лебедей — бедняги все в бензиновых пятнах из-за этих прогулочных катеров.

Все время вдоль канала, до самой Темзы, там, где газовый завод, шел и улыбался. Нелепо все, как карикатура: этот бар у самого завода, посетители, которые все еще воротят нос, курят «Парк Драйв», попивают, считают, что нужен отдельный бар для женщин, а летом ездят в Брайтон. Какой все-таки был финал! Англичане молодцы, хорошо играли, особенно в дополнительное время.

Чудесное утро. И эти крошечные палисадники — сколько цветов! Розы растут буквально на пятачке. Он остановился и потянул к себе один цветок, огромную желтую розу, всю еще с каплями росы.

У входа в бар задержался и взглянул, как всегда, на вывеску: «Владелец Джозеф Таллентайр: пиво, вино, виски, табак». Как же его назовет Дуглас в своей книге?

Прежде чем войти, он немного помечтал: скопит денег и купит дом для них с Бетти, простенький, но зато свой. Так они и будут поживать, он будет работать в саду, она убирать комнаты, станут наезжать внуки, будут качели на лужайке, иногда удастся выпить с сыновьями, посидеть, поговорить о том, о сем. Он изо всех сил старался убедить себя, что именно это им с Бетти и нужно.

Но он просто забылся. Тут его ждала жизнь, и нужно было снова жить. Оставалось только работать и ждать, и ничего другого. А ведь человеку необходимо, чтобы его любили, чтобы в нем нуждались. Но то и другое казалось таким далеким в это тихое, ласковое утро.

Ничего не подозревая, Джозеф подошел к двери, остановился под собственным именем на вывеске, вытащил сигарету, как будто оружие для обороны. Уже тридцать штук в день, надо бы умерить. Он в неделю тратит на сигареты больше, чем отец в его годы зарабатывал, гораздо больше; а Дугласу ничего не стоит ровно столько же истратить на пустяки за один вечер.

Глубоко вдохнув, он вошел в дом.

Примечания

1

Гигантская обезьяна — персонаж английского фильма «Кинг-Конг».

2

Американский киноактер, комик.

3

Самые дешевые сигареты.

Content

Брэгг Мелвин В Англии

Мелвин Брэгг В Англии

Часть I. ОСОБНЯК

1

Часть II. ОЖИДАНИЕ

2

3

4

5

6

7

8

Часть III. «ГНЕЗДО ПЕВЧЕГО ДРОЗДА»

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть IV. ПРИБЫТИЕ

17

Примечания