Татьяна Веденская

Траектория птицы счастья

Огромная благодарность:

Венере – богине Ремонта,

за мысли, которые она невольно породила в моей душе.

Одному спасателю с зелеными глазами –

за чудесный рассказ о его работе.

Алисе, боевой подруге –

за то, что она есть в моей жизни.

Моему мужу Игорю –

прекрасней тебя нет никого на свете.

Все места, события и люди вымышлены.

Любые совпадения случайны

Мудрец умеет предвидеть, что будет дальше.

Счастливый человек принимает то, что есть.

Часть первая

Понаехали!

Глава первая, в которой я порочу образ советской женщины

Кто бы мог подумать, что я окажусь способной на такое! Кинуться в объятия первого встречного, словно я мартовская кошка, а не серьезная женщина с большим опытом и сильным рациональным началом. То есть, я всегда старалась так о себе думать, ибо в жизни хорошо живется только прагматикам. Впрочем, я, конечно, не циник. Но и до романтической дурочки мне далеко. То есть, было далеко, вплоть до сегодняшнего дня, когда я бросилась в омут, позабыв последний разум. Что это было? Весеннее обострение? Так на дворе лето. Или у меня такой особо затянувшийся приступ эротической эпилепсии. А вдруг это… любовь? Нет, конечно! Любовь? Я смеюсь вам в лицо, но на всякий случай скрещиваю за спиной пальцы. Ибо не дай Бог… Мне что, своих проблем мало? Вот уж чего-чего, а проблем мне всегда хватало. Не подумайте, что я жалуюсь на жизнь. Просто поверьте на слово – уж я знаю, что такое проблемы. Однако сейчас моя жизнь – практически лучезарный автобус, направляющийся в светлое будущее. Будущее, которое я капля по капле продумала, выцедила, выносила и теперь воплощаю в жизнь. Мой маленький рай, в котором есть только одно место в кресле у батареи. Я не против здорового секса в свободное от работы время, но если говорить в целом, то мужчины еще ни разу не помогли мне решить проблемы. В основном они их только создавали. И что теперь? Любовь? Ну уж нет, только не сейчас, когда все стало приходить в какую-никакую норму. Только я начала прилично жить, как вдруг Любовь. Это смешное слово разбило жизнь не одной наивной дурочке, поэтому я, во что бы то ни стало, решила считать свой поступок кратким приступом буйного помешательства, при котором пациент неконтролируемо срывает с себя одежду и несет всякую чушь, строя глазки совершенно постороннему мужику. Ну и что, что мне хочется махнуть на все рукой и бежать к нему без оглядки! На то человеку и дан Жизненный Опыт, чтобы суметь вовремя заткнуть фонтан своего темперамента. Но обо всем по порядку.

Принято считать, что женщины любят ушами, а мужчины – глазами. Не знаю, как у вас, а в нашем развеселом трудовом коллективе мужчины в основном любят руками. И прочими частями тела. И если уж они пользуются языком, то не для того, чтобы выдавить из себя парочку комплиментов. Слова они оставляют при себе. Я работаю фельдшером на Скорой Помощи, а это место, как известно, максимально приближено к боевому рубежу. Опасность, экстрим, близость смерти – все это не только пугает, но и возбуждает. Поэтому на Скорой романы случаются чаще, чем выпивоны.

Странное дело, отчего все так уверены, что врачи Скорой помощи пьют? Думается, это все – последствие популярных в народе анекдотов. Однако реальность заключается в том, что если кто и может пить на работе – то только не доктор в синей форме, раскатывающий по городу в газели с красной полосой. Невролог из республиканской больницы – пожалуйста, терапевт районной поликлиники – всенепременно, а для медбрата из травмы это вообще святое. Но в Скорой это невозможно. Даже если не поймает линейный контроль, который, надо заметить, лютует хуже вашего ГИБДД, и тоже заставляет дышать в трубку. Хотя, скорее всего, поймает. Вопреки всеобщему заблуждению, пациенты очень отрицательно относятся к запаху перегара и всенепременно пожалуются начальству. Оно тут же стукнет линейному контролю, и на подстанции вас будут ждать люди с трубкой в одной руке и заявлением об уходе в другой руке.

Но даже если пить аккуратно, на смену являться максимум с похмелья, а на работе старательно жевать какой-нибудь ядреный орбит, все равно вылетишь. Как миленький. Ибо нашего ритма не выдержит ни один пьянчужка. У нас, откровенно говоря, и трезвенникам тяжеловато. Так что… что остается? Конечно же, любовь, которая при нашем здоровом медицинском цинизме, совершенно не противоречит соблюдению трудовой дисциплины и уважению начальства. Я же, хоть никогда не являлась поклонницей спонтанного секса на рабочем месте, вполне одобряла подобный расклад. Мне нравятся стабильные отношения, но я предпочитаю не вступать в слишком глубокий контакт с мужчинами. Так безопаснее. Мое тело – это еще куда ни шло, но не лезьте, пожалуйста, ко мне в голову.

Они и не лезли, наши мужики. Да и с чего бы, если все и так неплохо. Романтика, а ответственности никакой. Меня это тоже очень устраивало. Я с трудом могу представить себя внутри какого-нибудь сложного выматывающего романа. Спасибо, кушайте сами, а я уже сыта. Так сыта, что и вспоминать не хочется. Я бы и не вспоминала, если бы не сегодняшний инцидент, в процессе которого я последовательно отреклась от всех своих годами выработанных заповедей. Не доверяй, не ведись, не влюбляйся. Не рассчитывай, не мечтай.

А началось все с того, что меня попросили посмотреть больного. Почему-то, если у людей есть знакомый врач скорой помощи, они навсегда забывают телефоны и адреса поликлиник и больниц. И с щенячьей преданностью звонят тебе, чтобы «просто посоветоваться», а в результате я, как правило, мчусь к черту на рога, чтобы посмотреть лично на волдырь или мозоль. Или еще на сто тридцать два возможных варианта болезни моих знакомых, а также и всех их знакомых, и их, и их… Знакомые у меня множатся с радиусом кругов на воде.

– Машенька, ты не могла бы зайти к Раисе Палне в тридцать вторую? – в то утро ласково спросила меня Полина Ильинична, моя бабуля, квартирная хозяйка, у которой я живу вот уже три года. Три лучших года, которые я провела в одиночестве. Поэтому я не могу ей ни в чем отказать.

– А что с ней такое? – вяло поинтересовалась я. У меня только что закончилась тяжелая смена, я пришла домой в расслабленном, меланхолическом настроении и мечтала только отоспаться.

– Голова кружится, вдруг давление подскочило? Деточка, она говорит, что у нее в глазах двоится. Вдруг предынсультное состояние. Ты бы глянула!

– Ладно. Какая квартира? – обреченно кивнула я. Моя старушенция и сама обожает болеть и лечиться, и втягивает в это всех своих любимых подружек по старости и двору.

– Тридцать вторая. Это в первом подъезде. Душа моя, вы ангел!

– Ага, конечно, – уныло согласилась я. Хотя, старушки, которые меня вызывали таким образом как правило, подкидывали каких-никаких денег. А деньги мне никогда не могли помешать. И хотя сейчас в Скорой помощи положение стабилизировалось, особенно если сравнивать с серединой девяностых, когда я только приехала в Москву, зарплаты все-таки оставались на грани выживания.

– Последний этаж. Ее зовут Раиса Пална! Не забудь! – прокричала вслед Полина Ильинична. Можно подумать, мне есть дело до того, как зовут очередную бабусю с давлением, которой хочется укола и душевной беседы о ее здоровье и состоянии. Я пересекла двор нашего большого П-образного дома на Песчаном переулке, что недалеко от Сокола, и подошла к первому подъезду. Наш дом был старым. Его построили еще в сталинские времена для партийной элиты средней паршивости. Трехметровые потолки, изящный плиточный фасад с темно-коричневой каймой, тяжелые лестницы, красивый парк вокруг. Чудесное место, в котором живут такие же состарившиеся вместе с домом люди. Бабушки в нашем доме составляли лидирующее большинство. Они сбивались в стайки и, как воробушки, клевали у подъезда. Клевали носом и клевали непрошенных прохожих, которые шли по двору в надежде срезать дорогу до метро.

– Ходють! Что вам, тротуаров мало, иродам? Ходють и ходють.

– У себя дома, небось, не топчуть траву!

– У себя, небось, забором все обнесли.

– А на нас правительство экономит, ворюги!

– Ворюги, точно. Здравствуй, Машенька, – любезно растекаются в улыбку морщинистые лица безобидных сплетниц. Меня они любят. Каждая из них хоть раз да просила меня сварганить укольчик или померить давление.

– Добрый день, – рассеянно кивнула я.

– Так еще ж утро, – улыбнулся партер. – Ты со смены, что ль?

– Угу, – кивнула я и прошлепала внутрь. Лифт по необъяснимым причинам не работал. Не работал именно в этом подъезде, потому что в своем я прекрасно докатилась до пятого этажа. А тут до девятого этажа мне пришлось топать пешкарусом, отчего мое настроение окончательно испортилось. Я, хоть и врач, а живой человек, к тому же покуривающий. Одышка и стук в висках – совсем не то, что может порадовать усталого медика. Да еще и дверь злосчастной тридцать второй квартиры оставалась недвижима. Я звонила, а из-за двери раздавалось эхо. Дверь была равнодушно и безучастна.

– Не дай Бог, инсульт. Это ж я вообще поспать не смогу, – подумала я. Отдышалась, огляделась и подумала, что даже найти слесаря для взлома займет целый час, а там, может, бабуся коньки отбрасывает. Прямо сейчас. Я последний раз надавила кнопку и бросилась вниз. Черти что, а не день!

– Кто там? – раздался вдруг сверху сонный и явно не старушечий голос. Мужской, я бы сказала. Интересно девки пляшут, что ж он сразу не открыл. Я уже до седьмого спустилась, так что пришлось снова подняться на девятый. Козлы! Все!

– Где Раиса… как там ее… – задыхаясь, спросила я. На меня непонимающе смотрел заспанный помятый мужик лет сорока, в тапочках на босу ногу и в женском байковом халате. Глаза голубые, красивые. А все остальное неопределенно из-за того, что мужик в эту минуту только разлепил глаза.

– Павловна?

– Да. Позвольте пройти? – я отодвинула его и зашла в квартиру.

– Она ушла! – посеменил он за мной вдогонку.

– Как ушла? Куда? – несколько растерялась я. – А инсульт?

– Какой инсульт? – помрачнел мужик.

– Обыкновенный! Врача вызывали? – окончательно разъярилась я.

– Мы? – совершенно искренне удивился мужик. – Нет.

– Это тридцать вторая квартира? – на всякий случай уточнила я.

– Ну, естественно, – кивнул тот. – Только вот ни инсульта, ни тети моей дома нет! Ушла на рынок. Зайдите завтра!

– Знаете, что. Идите вы в баню. Я со смены, мне ваши шуточки ни к чему, – я развернулась и пошла к выходу.

– Так вы доктор? – зачем-то уточнил он. Доходит долго. Реакции замедлены. То ли со сна, то ли просто такой от природы.

– И что? – сквозь зубы процедила я. Понятное дело, что злиться нехорошо, и что мужик, собственно, ни в чем не виноват, но мне хотелось спать, курить и кусаться.

– А доктора, они все такие злые? – заинтересовался мой собеседник.

– Поголовно! – я стояла на лестничной площадке и судорожно жала кнопку лифта.

– Лифт же не работает, – ехидно подметил этот негодяй, сально улыбаясь. Надо сказать, что он несколько пришел в себя, стряхнул сонливость и с интересом меня разглядывал. Я с досады стукнула кулаком по сетке лифтовой двери. Она гулко загудела.

– Достали вы меня все, – совершенно искренне молвила я. И пошла к лестнице.

– А можно, я вас напою чаем? – совершенно неожиданно сказал незнакомец. Я обернулась, чтобы проверить, не издевается ли он. Он широко улыбался.

– С чего бы?

– Ну. Чтобы компенсировать вам ложный вызов. Я так понимаю, что тетушка вам про свое головокружение рассказала.

– Ага, – я кивнула. – Тока не мне. Этот бабкин испорченный телефон – просто бедствие.

– Проходите же! Да не стесняйтесь, – он явно не шутил. Я подумала-подумала, да и вошла в дом. Во-первых, мне было лень снова переться по лестнице. Хоть и вниз, а далеко. Во-вторых, дома-то мне чай придется делать самой. Да и не с чем его дома пить. А тут, может, какая баранка найдется. К тому же, они действительно меня дернули попусту, пусть теперь хоть угощают.

– Так и что головокружение? – из вежливости поинтересовалась я. Чтобы поддержать разговор. И постаралась не думать о том, что заходить к незнакомым мужчинам на чай – это точно не в моем стиле. Тем более к мужикам в старушечьем халате. Не иначе как он чем-то меня заинтересовал. Мне тридцать пять лет, я давно уже прекрасно себя изучила. Я еще не успела спросить, как его зовут, а мое тело уже сделало стойку. Такое чувство, что в нас встроен некий подсознательный гормональный анализатор. Механизм точный, почти не дающий сбоев, он определяет, подходит ли тот или иной мужчина в наши партнеры. А может, даже не гормональный, а генетический анализатор. Вот только он никак не определяет, хороший ли человек нас к себе тянет, или подлец. Только ДНК-совместимость. А жаль.

– Вы садитесь, пожалуйста. Сейчас я вас напою своим фирменным чаем, – мужик бегал из угла в угол старенькой обшарпанной кухни.

– Фирменным? Это как? С клофелином? – ни с того, ни с сего ляпнула я. Мужик расхохотался.

– Смешные вы, медики. С клофелином. Скажете, тоже! Меня зовут Дима. А вас?

– Дима? – внутри что-то екнуло. Ну, почему бы ему не зваться каким-нибудь Сережей или Славой. Что, на свете совершенно не осталось других имен?

– Вас тоже зовут Дима? – он деланно удивился.

– Я Маша, – ответила я и замолчала. Мне захотелось уйти. Димой звали мое самое большое разочарование. Меньше всего на свете мне хотелось вспоминать ту историю. Если только можно сказать про самый большой жизненный облом, что это «та история». Такое, или почти такое же случалось, наверное, с каждой женщиной, особенно у нас в России. Но мне-то от этого не легче. Поэтому я стараюсь не вспоминать или вообще сделать вид, что ничего не было. Дима? Кто такой Дима? Ах, тот, с кем я вместе жила на Курской! Да-да-да, припоминаю. Смутно.

– Не пойму, вы чем-то расстроены? – мужик непонимающе смотрел на меня.

– Я просто устала. Целые сутки работала. Пойду, пожалуй…

– Нет, нет и нет. Не стоит оставлять в себе то, что вас мучает, – совершенно неожиданно заявил он. – Я ясно вижу, что вам чем-то не нравится имя Дима. Я бы и рад соврать, но уже поздно. Неужели мы не можем выпить чаю только потому, что меня не так мама назвала?

– Не в этом дело, – я попыталась отвертеться. Ну не входила в мои планы исповедь. Я достаточно замкнутый человек, особенно с некоторых пор. А о том, что же именно произошло с Димой, вообще не хотела говорить. Ни с кем. И так в свое время эта история обсасывалась на каждом углу.

– Отлично. Не в этом. Смотрите, Маша, я завариваю для вас вкуснейший земляничный ройбуш, с которым прекрасно сочетается горячее красное вино. Неужели все это не стоит того, чтобы плюнуть на мое имя? – все-таки, он действительно потрясающе улыбался. И, когда он сменил халат на шорты и майку, стало ясно, что сорока ему еще нет. Либо только-только. Стройный, подтянутый, с небольшой залысиной, которая его, тем не менее, не портила. Он чем-то был похож на Кевина Костнера. Может, ледяными голубыми глазами, в которых отражается с одной стороны понимание и мудрость, а с другой знание жизни и трезвый расчет. Он был очень уверен в себе и так красиво жонглировал мисками и кастрюлями, что я невольно засмотрелась.

– Что такое ройбуш?

– Это такой напиток, внешне похожий на чай, но он не содержит кофеина. И очень полезный. Понижает давление, – с этими словами передо мной поставили чашку чего-то очень нежного, с тонким земляничным ароматом. Такого я раньше не пила.

– Вкусно, – удивленно подтвердила я.

– Ну, что я говорил? А сейчас будет готов глинтвейн. Уверяю вас, такого вы еще никогда не пробовали, – он вошел в раж.

– Что вы, не надо, – смутилась я. – Я до двенадцати не пью.

– Господи, ну что, мы будем спорить из-за каких-то жалких пары часов? – всплеснул руками этот псих ненормальный. Никто еще не спаивал меня с таким напором и изяществом.

– Все-таки, это ненормально, готовить глинтвейн незнакомому человеку. Правда, я с легкостью влетаю в ненормальные истории. По жизни.

– Как это ненормально? – паясничал он. – Я обожаю спаивать красивых женщин вкусными напитками. И потом, если не будет глинтвейна, то что мы с вами будем пить на брудершафт? Чтобы перейти на «ты»?

– На «ты»? – удивилась я. Обычно со мной совсем не сложно перейти на «ты». Для этого достаточно только начать мне «тыкать». Вопрос – зачем столько сложностей и церемоний? Неужели чтобы… целоваться? Это невозможно, мы знакомы всего пять минут! Или возможно?

– Вы понимаете, – снова улыбнулся он, вручая мне дымящийся ароматный бокал, – мне так одиноко в этом незнакомом чужом городе. И вдруг… на моем пороге вдруг материализуется чудесное видение – доктор, спешащий спасти жизнь моей сумасбродной старушке-тетушке. Как же я могу упустить такую возможность?

– А кстати, куда она, все же, делась? Ваша тетушка эта с приступом? – перевела разговор в более безопасное русло я.

– О, у нее были страшные боли и головокружения. Она стонала и причитала весь вечер.

– Даже моей Полине Ильиничне нажаловалась, – фыркнула я.

– Видимо. Но потом ей позвонила какая-то знакомая и сказала, что на рынке в Химках продают какие-то фантастически дешевые и вкусные клубники. Или черешни. Я не понял. С утра тетушка выздоровела и велела ее не ждать. Она накупит этих клубник или черешен и поедет к этой своей Химкинской знакомой куролесить.

– Все ясно, – хмыкнула я.

– Так что, переходим на «ты»? – понизив голос, спросил он. Я постаралась не зацикливаться на том, что он – Дима. В конце концов, я же не собираюсь с ним… ничего не собираюсь.

– Переходим, раз без этого никак – дурашливо кивнула я. Мы, смеясь, переплели руки и, жеманясь, выпили. Все время мы оба делали вид, что это такая вот игра для взрослых. Мы просто шутим, балуемся. И вот, когда горячее вино обожгло меня изнутри, я увидела, как он склоняется надо мной. И это уже было не смешно. Я поняла, что сейчас самое время поставить этого самоуверенного нахала на место. Что он себе позволяет! Целовать совершенно незнакомую женщину, доктора! Как можно! Да еще и так целовать, чтобы у нее самой практически началась тахикардия!

– Маша, ты просто чудо. И откуда ты тут такая взялась, – хрипло спросил он, с трудом оторвавшись от меня.

– Интересный вопрос! Это ты откуда тут взялся? Я-то тут живу!

– Я приехал из очень далекого северного города, в котором живут только огромные олени, медведи, снега и ресурсодобывающие предприятия. Все, кроме красивых женщин! – выдал «на гора» он. Я растерялась. И от новости про далекий город, и от термина «красивая женщина». Обычно я тянула на «О, а ты ничего!».

– Где? Откуда?

– Из Ямбурга, моя принцесса. Но не думаю, что тебе это хоть что-нибудь говорит, – он усмехнулся и снова принялся меня целовать, хотя официальный повод к поцелуям, мы, что называется, уже отыграли.

В нашем безумном мире вступить в сексуальную связь легче, чем в дружескую или деловую. Современные взрослые люди могут соединять и разъединять тела, не спрашивая даже фамилии и возраста. Свободная любовь, в которой только ты решаешь, где та грань, за которую переходить нельзя. Например, случайно переспать с соседом – это нормально. Никого не удивит. А вот если бы случилось переспать сразу с двумя, уже можно было бы задуматься, что что-то не так. С моим случайным знакомым я совершенно не чувствовала никаких границ. Он был ласков, обаятелен и смотрел так, словно для него происходящее действительно что-то значит. Мы разговаривали и целовались, целовались и смеялись. И снова целовались так, что уже у меня кружилась голова. Я не могла остановиться, может, потому, что не видела в этом смысла. А может, он был совершенно хорош, а я слишком устала, чтобы думать о морали и том, что приличные женщины так себя не ведут. И потом, кто сказал, что я – приличная. Это тогда, двенадцать лет назад я была прилична. А теперь – теперь я лежала в тридцать второй квартире, на узкой полутороспальной кровати в объятиях случайного мужчины с глазами цвета льда, и чувствовала себя так, словно бы я и в правду влюбилась. А он – он смотрел на меня с нежностью и удивлением ребенка, случайно получившего роскошный подарок на день рождения, который прошел еще неделю назад. Он действительно любил меня глазами, жадно запоминая каждый изгиб моего далекого от совершенства тела, и я плавилась под этими взглядами. Мы были знакомы всего пару часов, но моему телу было совершенно на это наплевать. Оно пело – и под эти песни моя совесть сладко дремала, причмокивая во сне губами. Ну и что такого, что он чужой? Зато какой! Как обнимает, как смотрит. Прикасается губами к моей коже, словно я источник с живой водой. И говорит. Говорит так, что я поняла, наконец, что это значит – любить ушами.

– Понимаешь, ведь настоящий дом для мужчины – это женское тело! Посмотри, как ты прекрасна – словно тебя делали специально для меня. Когда я прижимаю к себе женщину – я в самом лучшем из дворцов. Без женщины – настоящей, трепетной, нежной – такой как ты, мужчина пуст. Он бессмысленен. Ему не к чему стремиться.

– Знаешь, сейчас так думают не многие.

– А, брось. Сейчас мы имеем мир «Большого Потребителя». Все пользуются, и никто не хочет ничего отдавать взамен. Но ведь от этого только нам же и хуже. Можно жить и с резиновой куклой, это ведь тоже вариант. Но настоящему мужчине надо, чтобы он был Богом в своем мире. Центром, от которого все зависит. Только тогда он будет счастлив.

– Это все так сложно. Настоящий мужчина – кто это? – позволила себе сомнения я.

– Ну, я, например, – самодовольно ухмыльнулся он и притянул меня к себе. Я тихо млела в его руках, совершенно не замечая нереальности происходящего. Меня ничего не удивляло, как не удивляет говорящий кактус во сне. Понятно дело, что сон кончится, и явь будет обычной, с молчаливыми кактусами. Но пока я сплю…

– Ты? А разве ты не пользуешься ситуацией? Разве ты не потребитель? – съязвила я.

– Ну, конечно же нет! – состроил искреннее возмущение он. Я засмеялась и провела пальцем по его груди. Он перекувырнулся и пошел в кухню. Прямо так, в чем мать родила. Я встала и пошла за ним. Он копался в холодильнике, задумчиво изучая его содержимое.

– Хочешь картошки? Жареной? – спросил он. И посмотрел на меня деловитым, обыденным взглядом. Я вдруг почувствовала, что пора уходить.

– А, да нет. Спасибо. – Я одевалась. – Мне пора вообще-то.

– Тебе точно нельзя остаться? – спросил он, жуя картошку. Я против воли засмеялась, так комично он выглядел голым, посреди кухни, да еще и со сковородкой в руках.

– Ты бы хоть о тете подумал! Что будет, если она нас здесь застанет? – шутливо нахмурилась я, со всех сил затыкая в себе желание дать ему мой телефон. Я прекрасно знала, что он ему ни к чему. Такие вот стихийные знакомства как раз и хороши своей недолговечностью. И в памяти остается бурное незабываемое приключение, похожее на сон.

– Н-да, с нею бы тогда и вправду мог случиться инфаркт, – хмыкнул Дима и пошел нацеплять трусы.

– Инсульт, – поправила его я. И открыла входную дверь.

– Ты уходишь? – он внимательно смотрел на меня из-за дверного косяка. Я до боли прикусила себе губу, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Не хватало еще сейчас начать вешаться на него и намекать на продолжение банкета.

– Ну, да. Думаю, если ты напоишь тетю твоим фирменным чаем и скажешь, что доктор заходил, она будет более чем счастлива. И передумает падать с сердечным приступом, – перевела тему я.

– Тетю? – растерялся он. – А, ну да. Конечно.

– Ну, приятно было познакомиться, – я кивнула ему и поскакала к лестнице.

– Ты еще и на «вы» обратно перейди, – обиделся он. Подошел ко мне и долго не отпускал. Целовал. У меня снова закружилась голова. Но я успела отметить, что он никак не попытался договориться о новой встрече. Случайный секс со случайной женщиной, таким он и должен остаться. Я не стала возражать, и пошла вниз. На улице я чуть было не расплакалась. Что же я наделала, зачем? Чувство тупого раздражения на себя, на свою дурь начало поедать меня изнутри. Ну, неужели нельзя было обойтись без этого фарса? Пара часов удовольствия, стоили ли они того? С другой стороны, я же сама не хочу, чтобы продолжение было. Зачем мне весь этот геморрой, верно? Или хочу?

– Маша! – вдруг окликнул меня голос сзади. Я дернулась. Он стоял у подъезда и с недоумением смотрел на меня. И бабки на лавочке, кстати, тоже.

– Что? – я проверила, достаточно ли у меня независимый и нейтральный вид. Да, достаточно.

– Скажи, а тебе действительно все равно?! – он заметил, как бабушки на лавке выставили вперед свои уши-локаторы.

– Что? Что все равно? – я глазами показала на скамейку запасных и быстро отошла от подъезда. Он посеменил за мной.

– Ты только что занималась со мной любовью, потом оделась и ушла, словно ничего не было. Будто ты только послушала меня своим тонометром.

– Стетоскопом, – я улыбнулась. – А что, мне надо потребовать, чтобы ты женился?

– Причем здесь это? Ты бы хоть телефон оставила! – мне стало легче. Честно говоря, мысль, что мы с ним больше никогда не увидимся, как-то не грела.

– Ты и не спрашивал! – возмутилась я. – Зачем бы я стала создавать лишние сложности?

– Слушай, это ты одна такая сумасшедшая, или в Москве все спятили, пока я сидел в тайге?

– Я одна! – гордо подтвердила я.

– Ладно, давай телефон.

– Ты уверен, что он тебе нужен? – продолжала демонстрировать наплевательство я. Конечно, внутри я вся тряслась мелким бесом. С одной стороны, от радости, что это странное знакомство может иметь продолжение, с другой стороны, от ужаса перед тем же самым. Вот странно устроена жизнь.

– Я не уверен, но постараюсь определиться, – почти грубо ответил он. Я продиктовала цифры моего домашнего номера и ушла домой, чтобы там, в тиши собственной комнаты мучиться от бессонницы и воспоминаний. И думать о том, что лучше было бы обойтись без этой треклятой Любви.

Глава вторая, в которой я предаюсь воспоминаниям

Говорят, что настоящая любовь случается только раз в жизни. И еще говорят, что когда она придет, ее ни с чем нельзя будет перепутать. И, конечно же, все уверяют, что она прекрасна, и что жить только и стоит ради этой самой пресловутой Большой Любви. Что ж, если даже и так, то в моей жизни Большая Любовь уже была. Двенадцать лет назад, когда мне было двадцать три года, я покидала город Грозный, только-только похоронив мать. Отец, слава Господу, к тому времени уже умер и не увидел, что произошло с его обожаемым Северным Кавказом. Мы – простые люди, приехавшие в Чечню по направлению предприятия, на котором тогда работал отец. Он выбирал между Таганрогом и Грозным, и выбрал последний, потому что в нем нам давали не двухкомнатную, а трехкомнатную квартиру. В те времена вся неделимая территория бывшего СССР жила по единым законам, по которым народам полагалось дружить и не ссориться. Поэтому, когда в начале девяностых все начало сыпаться, словно карточный домик, нас – русских в Чечне, не оставляло чувство некоторой иллюзорности, нереальности происходящего. Мы ходили на работу, я работала в городской поликлинике. Мама сидела дома, она много лет болела и после смерти папы совсем не выходила из дому. И вот однажды кто-то на работе сказал, что в городе убивают русских.

– Что ты слушаешь какие-то байки? – отвечали ему. – Нечего нагнетать панику.

– Панику? Я говорю вам, отсюда надо уезжать, пока не поздно, – ответил этот кто-то, я уж не помню, кто. И, как оказалось, был совершенно прав. Потом эти разговоры стали вестись повсеместно, но еще около года все отмахивались от очевидного, надеясь, что милиция возьмет-таки под контроль бандитов.

– А что вы думаете, в других городах нет убийств? – до последнего убеждал меня наш сосед Павел Петрович. А потом на улице из автомата расстреляли его сына. И стало понятно, что милиция самоустранилась. Мне было так страшно, так страшно. По ночам я просыпалась от кошмаров, за мной гнались неизвестные убийцы, и хохотали. Я бы уехала сразу, как случился этот кошмар с соседом, но мне было некуда ехать, у нас не было никаких особенных родственников. А мать была в таком состоянии, что переезд «в никуда» мог ее убить. Мы оставались. Я ходила на работу, как на фронт, а на рынок, как на самоубийство. Мать молчала и замыкалась в себе. Конечно, она понимала, какой угрозе я подвергаюсь, оставаясь с ней. Несколько раз она пыталась уговорить меня уехать, но оставить больную мать… это было выше моих сил. Не понимаю, так и не смогла понять, отчего люди, долгие годы ходившие с нами по одним и тем же улицам, вдруг перестали говорить по-русски и повесили на площади плакат «русские, не уезжайте, нам нужны рабы». Мне до сих пор чудится во всем этом некоторый фарс. Может, это какие-то тайные государственные шпионы вели у нас свои игры, чтобы списать побольше денег на войну и разруху? Впрочем, глобальная политика ровно ничего для меня не значила. А вот попытка затащить меня в машину была очень важной.

Однажды я возвращалась с работы. Я уже почти дошла до дома, когда из неопознанной мной серой машины выскочило двое чеченцев в болотного цвета защитных костюмах и стали заталкивать меня в салон автомобиля. Я визжала, а они смеялись. Собственно, если бы не Дима, куковать бы мне в чеченском зиндане, безнадежно ожидая смерти. Дима проходил рядом, у него в руках был автомат. Это было чудом, я до сих пор уверена, что это было главным чудом в моей жизни. Завязалась перестрелка, в которой, наверное, по молитвам ангела-хранителя, ни я, ни Дима не пострадали. Чеченцы в военной одежде защитной раскраски что-то долго кричали нам вслед, но не погнались. Их пресловутая смелость испарилась перед дулом Димкиного автомата.

– Откуда ты тут взялась? С ума сошла? Как тебя зовут? – когда мы влетели в мой подъезд, Дима тряс меня за плечи, пытаясь вытряхнуть хоть слово.

– Маша, – жалобно пискнула я.

– Что, русская? А фамилия какая?

– Золотнянская…

– Золото мое, почему ты до сих пор в Чечне? Жить надоело? – действительно, был девяносто четвертый год, и русских в Грозном практически не осталось.

– Нам некуда ехать, – пролепетала я и принялась рыдать.

– Послушай, сейчас такая ситуация, что ехать надо в никуда.

– Я не могу, – разрыдалась я. Дима зашел к нам домой и понял, что я говорю правду. Следующие три месяца он жил с нами, сопровождая меня с работы и на нее. Сам он не уехал из Грозного по той же причине – ему некуда было ехать, а в больнице, где он работал, врачи еще ценились. Да, я говорила, что он оказался травматологом? Еще одно чудо. А потом мама умерла. Умерла во сне, от кровоизлияния в мозг. Вскрытия не проводили, причины смерти в то время уже никому не были интересны. Смерти вокруг стало слишком много. Я прорыдала несколько дней, не в силах пережить все ужасы окружающей меня действительности. Но со временем стало ясно, что в маминой смерти тоже был перст божий. В девяносто пятом в Чечне начались полномасштабные военные действия, и наш дом был уничтожен, не осталось камня на камне. Если бы мама не умерла, убило бы нас обеих. Она умерла летом, и уже опуская гроб в землю, я понимала, что немедленно покину свой родной город, и больше никогда туда не вернусь.

Чтобы похоронить маму достойно, пришлось отдать квартиру. До первой войны квартиры еще переоформлялись официально, хотя их стоимость уже была чисто номинальной. Моей трехкомнатной квартирки хватило на то, чтобы оплатить место на кладбище, гроб и поминальный стол. И это было более чем щедрое предложение, так что мы с Димой не переживали. Захоти мы продать квартиру за деньги, мы бы подписали себе смертный приговор. Новости о продаже квартир разносились по городу быстро, и всегда долетали до гор. Чеченцы выслеживали получившего денежную сумму, и еще до границы убивали. Так что мы покидали Грозный налегке – с документами и чемоданом личных вещей. Три дня на посту недалеко от Буденновска, и с документами, но без личных вещей мы оказались в ставропольском краю. Вещи экспроприировали в счет свободной республики Ичкерии.

Если в Чечне русские были всем, как кость в горле, то в палаточном городке около маленького поселения Тамбукан, поверьте, мы совершенно никому нужны не были.

– Поедем в Москву, – сказал Дима, когда в очередной раз нам порекомендовали убираться из Тамбукана – места, которому «повезло» стать пристанищем для таких, как мы. Дима продержался в палаточном городке два месяца.

– Если вы уедете, то потеряете право на пособие! – предупредил нас чиновник, который занимался вопросами временных переселенцев.

– А если останусь, то потеряю право на жизнь. Я врач! Что вы думаете, мне нужна ваша милостыня?

– Ну-ну! В добрый путь! – ухмыльнулся чиновник. В девяносто четвертом зарплаты врачей по всей РФ приближались к нулю.

– Дима, что мы будем делать в Москве? Там нас уж точно никто не ждет! – испугалась я. После того, как не стало мамы, я окончательно потеряла ориентацию в жизни. Я сидела в Тамбукане без сил и желания двигаться вперед.

– Врачи нужны всегда. А большой город всем дает шансы. У меня есть знакомый, работает на Скорой Помощи. Думаю, он куда-нибудь нас обязательно пристроит.

– Ну, дай Бог, – кивнула я. В целом, мне было все равно. Дима был моей соломинкой, за которую я цеплялась из последних сил. Больше у меня в целом мире не было никого.

Так мы оказались в Москве. С тех пор и по сей день я всегда не к месту. Вечный приезжий, которому никто и никогда не рад. Впрочем, я кривлю душой. Да, в целом Москва крайне отрицательно относится к приезжим, с этим не поспоришь. У меня, например, до сих пор остался легкий, но очень ощутимый северокавказский акцент. Я выросла на Кавказе, и впитала их способ произносить «к» как «кхе», смягчать все согласные и тому подобное. Я этого не замечаю, но продавцы в магазинах – да. Люди в очередях тоже, и милиция, естественно. И без толку объяснять, что я самая что ни на есть русская, с моим выговором здесь я – лимита. Я и миллионы других, таких же, как и я.

Порой мне интересно, каково реальное соотношение москвичей и приезжих. У меня есть сильное подозрение, что весы давно уже качнулись в другую сторону. Сейчас по данным наших статистических служб в дневные часы рабочего дня по Москве разгуливает двадцать восемь миллионов человек. Естественно, я говорю не об официальной статистике, а о данных служб спасения, МЧС и наших данных со Скорой Помощи. Ежедневно огромные толпы людей заполняют пригородные электрички и втекают на московские вокзалы, чтобы отправиться на работу. У них там, в Егорьевске, Клину и Шатуре работы нет. Самолеты, автомобили, переминающиеся в огромных пробках перед МКАДОМ, все виды транспорта везут в Москву людей.

Конечно, когда мы с Димой только приехали в Москву, этот процесс не зашел еще так далеко. Людей было меньше, но все-таки гораздо больше, чем врачей на московской Скорой. Там хватались за голову. Многомиллионный город разрастался, как тесто на дрожжах, а количество карет скорой помощи сохранялось на уровне олимпийских игр восьмидесятых. И сегодня, кстати, это по-прежнему так. И вот, в середине девяностых лечить людей было некому. Опустели больницы, поликлиники, центры травматологии. На Скорой в те годы тоже проистекал жесточайший кризис. Зарплату практически не платили, люди утекали как песок сквозь пальцы. Бывало, что на вызов по аварийной травме, где дело идет на минуты, ехать просто физически было некому. Оставалось одно – брать приезжих. Сегодня на Скорой работает уже около семидесяти процентов выходцев из российской глубинки и стран СНГ. А тогда еще работали москвичи, которым без зарплаты совсем не нравилось так много и тяжело работать. Их можно было понять. Для них были открыты двери в заливающий все золотым дождем русский бизнес. Врачи становились менеджерами, клерками, кому-то везло, и он оказывался за банковской стойкой. Так что мы с Димой пришлись совершенно кстати.

– У вас есть прописка? – это был единственный вопрос, который нам с Димой при приеме на работу.

– Г. Грозный, микрорайон Минутка, – широко улыбнулся Дима. – Но у нас статус вынужденных переселенцев, мы имеем право поселиться там, где сможем.

– Отлично. Отнесите документы в отдел кадров и садитесь на машины, – радостно кивнул главный врач подстанции на Беговой. У него совсем не было людей, он не успевал приехать на вызовы к умирающим. Ему было все равно, откуда мы. Тем более что гастарбайтер работает не на страх, а на совесть, помноженную на страх. Мы держимся за наши места всеми четырьмя лапами.

С того момента и началась моя московская эра. Двенадцать лет, восемь из которых я думала, что у нас с Димой Большая Любовь. Дима был сильным и рациональным. Больше всего на свете он хотел стабильности. Большой жизненной стабильности, при которой исключается вариант стояния с чемоданами на улице под дождем. Он с неописуемым рвением стал строить светлое будущее. А я мечтала по вечерам утыкаться носом в его плечо и засыпать, чувствуя его ладонь на своей груди. И, действительно, те, кто пишут о Большой Любви, не врут – это было прекрасно. Хотя и тяжело, именно с точки зрения простого материального выживания. Впрочем, трудности нас не пугали.

С помощью все того же Диминого знакомого мы сняли комнату в самой что ни на есть классической коммунальной квартире. Преодолев хренову тучу километров, разделявших ставропольский край с Москвой, мы были бы рады поселиться хоть в собачьей будке, а коммуналка наша располагалась в центре столицы, практически в пяти минутах ходьбы от метро Курской. Однако жить там практически было невозможно, ибо дом был принят госкомиссией еще в позапрошлом веке, при царе-батюшке. И этим объяснялась сказочно низкая стоимость аренды, а также равнодушие хозяев к количеству и месту прописки арендаторов. В кухне, на самом видном месте зияла дыра, сквозь которую можно было видеть разруху подвального этажа. Через нее же, кстати, к нам в гости наведывались килограммовые подвальные тараканы. Сама же квартира состояла из восьми разномастных комнат, объединенных общим туалетом и коридором, в котором курили разного вида молодые мужчины, предположительно с окрестных строек. В Москве много строят. Я это очень одобряю, это значит, что город живет, растет, притягивает своими огнями новых людей. Город мечты, в котором многим находится место, пусть даже в дореволюционном доме.

Мы приспособились и жили в коммуналке с множеством дверей, за которыми отсыпались рабочие и Бог весть еще кто. Приезжие – народ подневольный, вечно стоящий под ударом, нуждающийся и в этом месте, и в этой работе, и в этих тараканах. Москва презрительно поглядывает через плечо на человека с немосковским говорком. И отчего-то считает, что именно он – приезжий с Украины, Армении, Молдавии и т. п., создает криминогенную опасность в столице. Смею заявить, что за три года проживания в квартире, буквально набитой рабочим людом, я не застала ни одной пьяной драки, ни единого случая кражи чужого. Очередь в наш единственный туалет – это да, бывало. Но не больше. Мы все больше всего на свете хотели спокойно жить и работать, надеясь, что со временем нам улыбнется судьба и мы найдем для себя более комфортное жилище. Иными словами, мы ПРОБИВАЛИСЬ.

За неимением во времена постройки самого понятия «ванная комната», в свое время советским коммунальщикам пришлось откусить от кухни кусочек пожирнее, отгородить его фанерой и разместить там чугунную ванну. Так что, принимая душ, я вполне могла поддержать светский разговор с теми, кто в это время, скажем, отваривал на кухне макароны. Хозяев в этой чудо-хате не было ни одного, ибо не пристало коренным москвичам жить в подобных условиях. Зато в силу экономической привлекательности квартира была набита нами – гастарбайтерами разных мастей, для которых возможность ЗАЦЕПИТЬСЯ означала практически все. За восемь лет, что я прожила в том доме, я так и не узнала точно, сколько одновременно человек какого пола проживает за остальными семью закрытыми дверьми. Может быть, потому, что они все время менялись.

Это было то еще время. Чтобы «потянуть» расходы по оплате комнаты, жизнь, одежду и т. п., мы подрабатывали, где только можно, ибо работа на Скорой давала стабильный, легальный статус, но часто оставляла без зарплаты. Дима страстно мечтал заиметь когда-нибудь собственный угол, поэтому откладывал любую случайно обломившуюся копейку.

– Нам надо думать о будущем. Мы не можем себе позволить жить сегодняшним днем, – любил повторять он.

– Естественно, – кивала я, отдавая Диме всю зарплату. Я все понимала, тем более что после Грозного и Тамбукана московская жизнь была так тиха, безопасна и комфортна, что я была очень счастлива уже тем, что есть. Я старательно экономила на питании, донашивала одежду, купленную в Секонд-Хенде и не капризничала относительно косметики. Словом, я была очень любящей, очень послушной и лояльной гражданской женой. Ах да, я забыла сказать. Мы так и не поженились, как-то руки не дошли. Мы так много работали! Но все, кто нас знал, были уверены, что мы – пара, самые настоящие муж и жена, между которыми искрит Большая Любовь. Мы не ругались, не спорили, все основные решения принимал Дима. Он всегда был отличной защитой и опорой, в этом я убедилась еще в Грозном.

– Мне с ним страшно повезло! – уверяла я всех вокруг.

– Еще бы, – соглашались они. – Сейчас хорошего мужика днем с огнем не найдешь.

– Я люблю тебя, – шептала я ему на ушко.

– Я тебя тоже, – сонно отвечал он и притягивал меня к себе. Согласитесь, что такие нежные отношения после восьми лет тяжелой совместной жизни – это большая редкость. Разве не это называют – Большая Любовь?

Единственное, что омрачало наши отношения, была невозможность завести ребенка. И не то чтобы я его страстно хотела. Или он. Просто иногда этот вопрос вставал между нами, вставал сам собой, в силу природных причин. Вставал он между нами дважды и еще бессчетное количество раз, когда я думала или боялась, что он может встать. С месячными у меня всегда были перебои.

– Куда, ну подумай сама, куда мы денемся с ребенком? Здесь же его даже и помыть не получится! – горячо объяснял мне ситуацию Дима, когда я случайно беременела.

– Ну, может, снимем что-то поприличнее? – робко предлагала я. Все-таки, невзирая на здравый смысл, мне ужасно хотелось родить ему ребенка. Я представляла себе, каким чудесным отцом будет Дима. Таким же прекрасным, ласковым, сильным, как когда-то был мой отец.

– У нас же нет такой возможности. Слушай, нам осталось подкопить еще чуть-чуть, и мы сможем купить комнату в Подмосковье.

– И тогда родим? – с надеждой спрашивала я.

– Ну, естественно. Я тоже, очень хочу ребенка, – ласково обнимал меня он. И дважды я ехала с ним на аборт. Трудно описать, как тяжело мне было на это решиться. Потеряв маму, не имея никаких братьев и сестер, я страстно мечтала о ребенке – существе, которое бы было для меня самым родным. Но Дима был реальным, о нем не надо было мечтать, и с его мнением надо было считаться.

В общем, мы копили деньги, работали, работали, работали… пока, в один не слишком-то прекрасный день Дима не сказал мне, что нам надо расстаться.

– Что? – онемела я. Поймите правильно, мы с ним пережили вместе ужасные испытания, прожили восемь лет. Да я вообще не поняла сразу, что он имеет в виду. Мы же были неразделимы.

– Понимаешь, я думаю, что нам лучше будет расстаться. Наши чувства угасли, и я бы не хотел мешать чему-то новому в твоей жизни.

– Ты меня разлюбил? – задохнулась я.

– Да, – потупил очи Дима. Я ловила ртом воздух, не в силах переварить эту мысль. Лихорадочно вспоминала, что еще вчера Димочка прекрасно демонстрировал всю глубину своей любви ко мне, физически, так сказать. А сегодня он упаковывает чемодан, складывает в него рубашки, которые я только что погладила, и отдает мне ключи от комнаты.

– Так это все правда? – я до последнего отказывалась верить в то, что вижу.

– К сожалению, да. Думаю, что и ты уже давно живешь со мной только по привычке. Мы так много пережили вместе, что срослись, как грибы. Но это не про любовь.

– Нет! НЕТ! Я люблю тебя! Как ты можешь? – начала впадать в панику я. Дима же был для меня всем – мамой, папой, моими двумя нерожденными детьми. Ведь именно ради его чертового будущего я отказалась от них.

– Давай только обойдемся без сцен, – он быстренько выскользнул за дверь и исчез из моей жизни. Что со мной было – не сказать словами. Я чувствовала себя так, словно по мне проехались целым взводом танков. Или что я пережила затяжное групповое изнасилование, совмещенное с тяжкими телесными повреждениями. Я не вышла на работу. Я металась по комнате, лихорадочно думая, что же мне делать, как мне его вернуть. Я позвала свою соседку по коммуналке Тамару, чтобы она дала мне какой-нибудь ценный совет или просто дала по голове веслом.

– Слушай, о чем ты говоришь? Зачем тебе его возвращать? Ведь он подлец! – объяснила мне диспозицию она. Тоже приехавшая черти откуда, из Грузии, она прекрасно понимала и меня, и мои проблемы. Наверное, мы могли бы стать более близкими подругами, если бы не были обе так заняты.

– А как мне жить? Без него? – на полном серьезе не понимала я.

– Как жить? Для начала перестань жевать сопли. Ни для того мы выбрались из кошмара войны, чтобы лить реки слез из-за мужика!

– Я и выбралась-то лишь благодаря ему-у! – выла я.

– Н-да, – вздохнула Тамара. Трудно объяснять, что мужчина, который вытащил тебя из Чечни, помог найти работу, поддерживал долгие годы, и лишь один раз немного соврал, сказав, что любит – что такой мужчина мерзавец.

– Вот именно. Как его вернуть? – стенала я.

– Никак, – вздохнула Тамара. – Послушай, дорогая, что скажет тебе умная грузинская женщина. Горе и слезы – это то, без чего не проходит ни одна жизнь. Радуйся, что ты рыдаешь из-за разбитого сердца, а не из-за разбитой головы. Сердце можно закрыть и жить дальше. А вот дырку в мозгу заклеить не всегда получается. Ты же фельдшер, кому я говорю, вах!

Как ни странно, эти слова до меня дошли, хотя с виду я была невменяема. И я снова стала умываться и чистить зубы. И попросила старшего фельдшера больше никогда, ни при каких условиях не ставить меня в одну бригаду с Димой. Фельдшер понимающе кивнула и не ставила. Может, до этого к ней с той же просьбой подходил и сам Дима. Я страдала, еще больше худела, но работала. И я ни разу не столкнулась с ним, только с его фамилией в графике дежурств линейных бригад. Он всегда работал в другие сутки. А потом, через несколько недель я узнала, что Дима женился. Ко мне подошел Главврач и спросил:

– Во сколько мне приезжать в ЗАГС?

– В какой ЗАГС? – растерялась я.

– Когда вас расписывают? В каком часу? – снова уточнил он. Тут до меня дошло, что его, видимо, Дима пригласил на свадьбу, и он, не будучи в гуще событий, наивно решил, что Дима женится на мне.

– Уточните лучше у него. Мне он еще не сказал, – буркнула я и ушла. К тому времени я несколько подостыла и перенесла новость более чем спокойно. Я даже была рада, что все наконец встало на свои места. Конечно, мне было обидно, что Дима сам не назвал истинной причины нашего расхождения, но, какой с него спрос. Спасибо, что просто не ушел по-тихому, пока меня не было дома. И он отдал мне ту часть наших накоплений, которую счел заработанной мной. Процентов двадцать.

– Она москвичка. Доктор из Склифа. Они спелись еще полгода назад, хотя, если честно, она страшна, как моя жизнь, – взахлеб рассказывала мне одна докторша с реанимационной бригады, страшная сплетница, хотя я бы спокойно пережила без подробностей.

– Твоя жизнь совершенно не страшная, – из чувства справедливости возразила я.

– Я не думаю, что там Большая Любовь, но она прописала его в свою квартиру, – понимающе цыкнула та.

– В то, что он с ней из-за квартиры, я вполне допускаю. Это именно то, о чем Дима так мечтал, – кивнула я.

– Именно! Приспособленец! Поменять такие отношения, такую Большую Любовь на какие-то метры! Не понимаю! – пузырилась коллега.

– Это потому, что у тебя есть квартира, которая досталась тебе еще от родителей. А мой дом, да и Димкин тоже – разбомбили. У нас вообще ничего больше нет. Зачем нам Большая Любовь, а? – улыбнулась я.

– Не пойму, чего ты его оправдываешь? – обиделась докторша. Она думала, что я нуждаюсь в ее поддержке и слюнявом сочувствии. Но резкие слова Тамары помогли мне гораздо больше этих обмусоливаний Диминого брака. Я закрыла свое сердце, законопатив двери и окна и теперь гораздо лучше понимала, почему Дима так поступил.

– Его тоже можно понять. Там двушка в Чертаново и все такое, а тут тараканы и неясные перспективы…

– Слушай, ты так спокойно об этом говоришь! Неужели совсем не больно?

– …, – я пристально на нее посмотрела, но ничего не сказала. Какое ей дело до того, больно мне или нет. Дима спас мне жизнь, помог пережить самые страшные годы моей жизни. Подумаешь, разбил мне сердце – имеет право. Если бы не он, сердце бы давно прострелили в Чечне. Так что мог делать с ним что угодно. Главное, я все еще живу.

И все-таки, было одно-единственное, из-за чего я рыдала по ночам, просыпаясь непонятно отчего. Оказалось, Дима женился не просто на москвичке, а на беременной москвичке. И ей, естественно, он не стал рассказывать, что сейчас не время и что надо подождать. Наоборот, для укрепления семьи – ячейки общества, он заваливал свою счастливую супругу цветами и яблоками. Из него действительно выходил замечательный папаша, о чем мне с садистским удовольствием докладывали все, кому не лень. Вот от этого мне хотелось повеситься.

– Я могу попросить перевода на другую подстанцию? – спросила я, когда старший фельдшер, потупившись, сказала, что она устала разводить нас по разным сменам, что от этого у нее весь график по швам трещит.

– Но наша же одна из лучших! – немного повозмущалась та.

– Значит, буду укреплять коллектив там, где похуже, – нейтрально возразила я. Через неделю и по сей день я работала на Цветочной улице, недалеко от Сходненской. Подстанция, действительно, была попроще, и обслуживала беднейший район набитый дешевыми пятиэтажками с алкоголическим населением, и промзонами, на которых со стабильной регулярностью совершались грабежи и драки. Зато их сотрудники совершенно ничего обо мне не знали и не соболезновали, по-тихому обсасывая подробности моей жизни за моей спиной.

С тех пор прошло три года. Я подумала, что самые спокойные, самые счастливые годы в моей жизни – вот эти, три последних года, что я прожила одна. И даже неправильно говорить, что я жила одна. Строго говоря, у меня случались романы, и даже несколько. Даже много, если судить об этом по количеству мужчин. Спонтанный секс в пустых комнатах отдыха на подстанции Скорой, который затягивался максимум на неделю, пока старший фельдшер Римма не меняла состав бригады, разводя нас с очередным любовником по разным машинам. Одинокие вечера, выходные с подругами. Деньги, которые принадлежат только мне, и ни перед кем не надо отчитываться. А потом, если снова в смену поставили вместе, то можно опять почувствовать себя женщиной. Объективно, у меня был даже один вполне стабильный любовник вот уже, наверное, с полгода. Как, можно ли меня считать одинокой?

Я считала. И наслаждалась этим, потому что после Димы мне совершенно не хотелось этой пресловутой «близости» и «любви». Чего нельзя сказать о сексе, тем более с приятным молодым мужчиной с ледяными голубыми глазами и искорками морщинок вокруг глаз, который берутся у людей не от старости, а оттого, что они много смеются. Качественный секс на пару часов или пару дней, после которых носитель голубых глаз ледяного цвета уедет, и я спокойно забуду о нем – это именно то, что мне надо, думала я, когда выпила его глинтвейн, и откровенно посмотрела в ответ на его вопросительный взгляд.

– Почему бы и нет? – подумала я. Он явно приезжий, значит, у меня нет ни единого шанса заполучить проблемы. Олл райт! И через несколько приятных мгновения я уже лежала в его объятиях. И все бы хорошо, если бы не эти внезапно нахлынувшие на меня воспоминания, страх и чувство того, что земля уходит из-под ног. Впервые за три года мне захотелось, чтобы меня попробовали удержать. И это, больше, чем что-то еще, меня напугало. Мое сердце застучало чаще положенных ему раз, когда я смотрела на этого незнакомца. И сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда он догнал меня у подъезда.

– Кошмар! Неужели я могу быть такой дурой? – повторяла я, как заклинание. – Мало тебе одного раза?

– А вдруг он – не такой? – малодушно подумалось мне. В этот момент мне стало ясно, что с голубоглазым приятелем надо кончать. Немедленно! Ни в коем случае нельзя пускать в свою жизнь мужчину, рядом с которыми хочется распустить волосы и склониться к его плечу. Нет уж, спасибо! Я уж знаю, чем это заканчивается. Кто куда, а я в сберкассу! Своя рубашка ближе к телу. Слишком уж сильно этот Дима (блин, ну почему!) меня зацепил. Я допускаю, что он хороший человек, даже больше, я это чувствую. Так именно в этом-то и кроется угроза. Если бы он, как мой Саша Большаковский, был обычным женатым мужиком, мечтающим о легком сексе на стороне, я спокойно могла рассчитывать на долгие необременительные отношения. Но что я буду делать, если он окажется нормальным человеком? Я-то ведь категорически против Любви. Горячо, Машка, очень горячо!

– Впрочем, чего это я раньше времени переживаю? Ведь вероятнее всего, он ни хрена не позвонит! – вдруг несколько остыла я. Скорее всего он взял мой телефон из чисто спортивного интереса, так что я могу спокойно ложиться спать, и не дергаться. А в крайнем случае, уж я найду, чего такого ему сказать, чтобы он никогда больше мне не позвонил. И вообще обходил наш дом десятой дорогой… В общем, я твердо решила, что я категорически не должна больше с ним встречаться. Категорически. И если для этого потребуется еще больше разбередить рану, оставшуюся у меня после Димы – я это сделаю, не задумываясь.

Глава третья, в которой я понимаю, что влипла

Я – счастливица, потому что у меня очень здоровый сон. При мне можно топать ногами, улюлюкать и свистеть, но если я после смены – меня пушкой не разбудишь. Счастье это мое – благоприобретенное, ибо не всегда было так. Было время, когда я совершенно честно мучилась ночными кошмарами невыясненной этиологии, при которых Дима совершенно как Батлер из Унесенных Ветром, тряс меня за плечи и будил, чтобы я орала потише. Однако последние три года я сплю на редкость хорошо. Конечно, можно считать, что это от тяжелого насыщенного рабочего дня, который у нас составляет двадцать четыре часа. Или из-за смены районы – все-таки вокруг Сокола куда чище и зеленее, чем на Курской. Но я-то знаю, в чем фокус – я прекрасно сплю, потому что я одна! Никто не ворочается рядом, не толкается, не забрасывает ногу на мои бедра и не будит меня, когда я только-только задремала, с тем, чтобы спросить, сколько я истратила в супермаркете. И, конечно же, потому что я уехала из дома, который напоминал мне о моей неудавшейся попытке семейной жизни. Я сменила комнату в коммуналке как только представился случай. Случай в жизни одинокой женщины – великое дело. И правда, будь я вместе с каким-нибудь мужиком, мне никогда не подвернулась бы возможность пожить на халяву в одном из красивейших районов Москвы. Я жила на Песчаном переулке, недалеко от метро Сокол, в старом сталинском доме с высокими потолками, красивым фасадом и несколько запущенными внутренностями. Впрочем, все познается в сравнении. После фанерной ванной и общего туалета, а именно к этому я накрепко привыкла за восемь лет, двухкомнатная квартира старушки Полины Ильиничны Степанцовой смотрелась Петергофом.

– Вау! Вот это да! – восхитилась Тамара, когда я, через пару месяцев после переезда, пригласила ее к себе. – Хоромы!

– Не то слово! Хожу и жмурюсь! – кудахтала от удовольствия я.

– И что, ты совсем ничего за это не платишь?

– Я отдаю натурой, – улыбнулась я. И это была правда, хотя речь шла о совсем не той натуре, о которой вы сейчас подумали. Мое длинное, полное костей сутулое тело привлекало внимание только борцов с анорексией. И иногда, в порядке исключения, голубоглазых незнакомцев в старушечьем халате. Высокий рост в совокупности с худобой давал мне определенные преимущества при выборе одежды. Кроме того, удавалось выглядеть немного моложе своих лет, видимо из-за относительно здорового образа жизни, если не считать пары сигареток в день. Ну, ладно – десятка. Да, я курю! И что? Зато не пью (хотя могла бы) и не употребляю допингов (хотя есть такая возможность). В остальном мой длительный сексуальный опыт показывал, что мужчины предпочитают женщин, у которых все-таки есть попа, или, там, скажем, грудь. У меня же, если честно, вперед выступает разве что нос. Это не слишком-то заводит мужчин, поэтому моим главным достоинством считается любовь к сексу без дополнительных обязательств и угроз взаимной свободе. Но этого было бы недостаточно для оплаты Степанцовской квартиры. Так что речь идет, естественно, о моих умениях врача. А началось все с рядового вызова. Я тогда только перешла на Сходненскую подстанцию.

Наш район изобилует алкашами и старушками, населяющими пяти-девятиэтажки. Это и есть наш основной клиент. Типический. Именно такой пациент может вызвать скорую, если вдруг порежет пальчик или подавится чаем. Или даже без этого. Статистика показывает, что состоятельные семейные люди, обремененные делами и детьми, вызывают скорую в самых крайних случаях, на аппендюк[1] или при отравлении. А вот бабуля вызовет Скорую, даже если она просто потеряла программу ТВ. Впрочем, я их за это не виню. Вызовы к ним – отдушина для врача. Сидишь, как в раю, меряешь давление, отдыхаешь. Никакого экстрима. Особенно если старушка чистенькая и радушная. На каждой подстанции есть клиенты, для которых день, прошедший без вызова скорой – потерян. Именно такой старушкой и была моя Полина Ильинична.

О ней ходили легенды. В ранге старушки она ходила вот уже лет пятнадцать. Когда меня только перевели на наш «завод», ребята уже делали ставки на то, сколько раз за неделю та или иная бригада сгоняет к Степанцовой. Сокол сам по себе ни к какой подстанции не относится в силу своего смежного географического положения, так что к Полине Ильиничне в течение всех пятнадцати лет приезжали то с нашей, Тушинской подстанции, то с соседних, Щукинской или из второго, северного региона. Вызывала Скорую она стабильно, без перебоев. Врачей встречала строго, но и без поощрения не оставляла. То сушками накормит, то бульону нальет. Тому, кто законстатирует[2] Степанцову, подстанция обещала четыре ведра шампанского, ровно по количеству переведенных на нее бесплатных лекарственных средств. Но она была бодрой подтянутой старушкой, которая имела шанс пережить многих. А скорую она постоянно вызывала от скуки и от всяких фобий, среди которых основной была уверенность в насильственных намерениях со стороны ее племянниц.

– Они хотят завладеть моим имуществом, – делая круглые глаза, заверяла она всех. И пристально всматривалась в лица фельдшеров – не засланные ли казачки?! Я попадала на ее вызовы всего пару раз, хотя иные просто выли, видя в карте вызова фамилию Степанцовой.

– Сколько ж можно, гражданка Степанцова! Смотрите, в другой раз не поедем! – стращал бабку наш главврач Геннадий Дмитриевич Карлов, прозванный Карликом за миниатюрность телосложения вкупе с подходящей фамилией. Бабуся свои конституционные права знала назубок.

– Сколько вызову, столько и прикатишь, Карла поганая, – фыркала она. И ведь была права. Ей через день кололи ей то тройку[3] для обезболивания, то эуфилин для улучшения дыхания. И аквалангом[4] мадам Степанцова не брезговала, любила подышать халявным кислородом. Наш народ шутил, что она ввела в науку новые дозировки лекарственных препаратов – ведра.

Ну, так вот, однажды, приехав по вызову на Песчаный переулок, я застала Полину Ильинишну в каком-то нетипичном состоянии. Она была бледна, не причесана и стонала, открывая двери.

– Матушка моя, что ж такое! Третий раз за день, – пожурил ее мой напарник, Саша Большаковский. Он тогда еще не был моим любовником.

– Болит живот, сынок. Совсем эти стервы меня довели! – стандартно причитала та, однако демонстрируя типичную мученическую мимику. Я посматривала на нее из-за плеча, набирая в шприц тройку. «Эти стервы» – естественно, племянницы.

– Мы вам укольчик-то, конечно, сделаем, – ласково подступился Саша, – только ж вам его уже делали. Может, до завтра бы?

– Не доживу, – пугнула его старушенция.

– Ну, уговорили, – кивнул он. Я всадила ей обезболивающий спазмолитический препарат, и мы укатили.

– В следующий раз буду ей магнезию[5] колоть, чтоб добро не переводить, – ворчал Большаковский.

– Магнезия – это правильно, – согласилась я.

– Главное, чтоб больно было. Это для них первейшее дело.

– Любят бабки магнезию, – механически кивнула я. Однако меня мучило некое невысказанное дурное предчувствие. Я была новенькой, и для меня жалобы бабки еще не стали рутиной. А опыт подсказывал, что не симулировала Степанцова. Только сегодня в виде исключения не симулировала.

– Может, вернемся? – предложила я. Так, на всякий случай. Саша испепелил меня взглядом и проигнорировал столь дурацкую идею. Однако смутные сомнения не утихали и продолжали меня терзать. Поэтому вместо обеда (наших скорбных получасовых дыр в вызовах, которые назначаются диспетчером вне зависимости от нашего желания кушать) я упросила водителя довести меня до бабки. Картина, как я и чувствовала пятой точкой, уже спрогрессировала. Еле живая бабка отомкнула мне околицу и практически рухнула на услужливо подставленные руки. С трудом доволочив полуобморочную старушку до машины, я диагностировала острое пищевое отравление. По дороге, после уколов и капельницы Полину Ильиничну наконец вырвало, и она стала давать сумбурные показания.

– Это они! Они! Отравить меня хотели! Их грибы!

– Значит, вы ели грибы? – обрадовалась я, поняв, откуда ноги растут. Может, и в первый раз все разъяснилось бы, будь Большаковский повнимательнее. Но если вы кому-то пятнадцать лет колете тройку, и все так поступают, то переключиться сложно.

– Ела, – кивнула бабуля. В целом, не смотря на очевидность симптомов, мы с Максом проворонили отравление грибочками. Надо сказать, он мне потом только что руки не целовал за эту мою интуицию. Поскольку если бы бабка умерла, да еще при каком-нибудь повторном вызове, не миновать нам обоим вылета из родной конторы. Тем более что проступок гастарбайтера наказывается сразу, неумолимо и по полной программе. Но, как говорится, обошлось. Выжила бабка. Собственно говоря, после промывания желудка ее состояние неминуемо стабилизировалось, но пришла в себя она, уже имея в голове пару нетривиальных выводов. Первый, касательно грибов. Грибы действительно передала одна из племянниц, и хотя они были фабричного производства, и никак не могли быть специально отравлены, Полина Ильинишна раз и навсегда решила, что дурацкие дочери ее несчастного, ныне покойного брата имеют умысел на ее убийство. Не иначе как с целью завладения имуществом оной, включая сушки и половички. Во-вторых, что ей Бог послал знак в лице меня, пришлепавшей обратно и спасшей ее от неминуемой гибели. Сколько я ей не объясняла, что идея вернуться к ней связана исключительно с желанием сохранить работу, она и слушать ничего не желала. И стала уговаривать переехать к ней.

– Немедленно переезжаешь ко мне! – скомандовала она. Я онемела.

– Зачем?

– Ты же работаешь на Сходненской подстанции? – спросила она, проявив недюжинную осведомленность в вопросах расположения подстанций Скорой Помощи. Еще бы, пятнадцать лет вызывала!

– Ага, – кивнула я.

– От меня ближе ездить! – Степанцова от удовольствия аж разрумянилась. – Значит, будешь у меня жить.

– Это, наверно, дорого, – засомневалась я.

– Дорого? А, ты о квартплате? Это я и сама оплачу. Я член ЦК КПСС с девятьсот… не помню… тридцать пятого, кажется… Пенсия персональная. Льготы…

– А что, вы не хотите, чтобы я платила за аренду? – искренне удивилась я.

– Платить? Нет. Уколы будешь делать, следить за моим состоянием. Еду готовить, – перечислила явно продуманный список бабуля. Я поняла, что к ее благодарности в пропорции один к трем примешался здравый смысл и трезвый расчет. Я еще немного поупиралась, но в комнате на Курской все так сильно напоминало о Диме, что я решила ехать.

– Дорогая моя, – со своим чудесным спокойствием напутствовала меня Тамара, – ты говорила, что чудес не бывает? А это, по-твоему, что?

– Действительно, – хмыкнула я.

– И что, ты готова профукать чудо Божье? – приподняла правую бровь она. Я профукать чуда была не готова, поэтому упаковала вещи, попрощалась с Тамарой, и переехала на Сокол. Я только боялась, что разругаюсь с Полиной Ильиничной вдрызг еще до наступления выходных.

С тех пор прошло три года моего сияющего, лучезарного, восхитительного одиночества. Моя бабуся имеет бесплатную, неотложную и безотказную скорую помощь на дому. Кроме того, она, как торговец черным деревом, сдает меня в аренду всем окрестным старушкам, в связи с чем я и влипла в знакомство с моим Димой-next, который, кстати, так мне и не позвонил ни в тот же день, ни на следующий. Я испытывала противоречивые чувства в этой связи. Сразу после инцидента в тридцать второй квартире я мечтала никогда не услышать его голоса, и, ложась спать, даже отключила телефон. А вот к утру следующего дня я неожиданно поймала себя на том, что стараюсь не отходить подальше от сладкоголосого аппарата. Ради этого я даже не пошла на рынок за продуктами, что была недальновидно, ибо я еще могу перебиться, а Полина Ильинична – никогда.

– Маша, где моя черешня? – капризно спросила меня она, когда на обед я выставила на стол одну только вчерашнюю жалкую курицу с картошкой.

– Она… я, я еще не ходила, – неуверенно промямлила я, потому что именно в этот момент поняла, что я на самом деле жду звонка.

– Что с тобой, ты плохо себя чувствуешь? – всмотрелась в мое лицо бабуся. Я почувствовала, что не могу справиться с собой и краснею.

– Я – нет, с чего вы взяли. У меня все хорошо! – голос немного сорвался. Я облизнулась и снова непроизвольно посмотрела на телефон.

– Нет, ты определенно заболела. Можешь не ходить за черешней, – вздохнула бабуля. Она явно считала свой отказ от черешни своего рода подвигом. Я разозлилась на себя. Он еще не позвонил, а проблемы я уже имею. Так что я немедленно пошла за черешней. И намеренно долго ходила по рынку, заворачивая в магазины, коим на Ленинградском шоссе несть числа. А когда пришла, то все ждала, что старуха моя сама скажет, что звонил неопознанный, но очень сексуальный низкий мужской голос.

– Ты будешь смотреть новости? – крикнула Полина Ильинична из своей кухни.

– Нет, спасибо, – отказалась я, хотя вообще-то люблю новости. Потом, ругая себя на чем свет стоит, все-таки спросила, – мне никто не звонил?

– Я не слышала звонка. А ты что, кого-то ждешь? Тамарочку? – естественно, за три года я их давно познакомила.

– Да, нет, никого не жду. Просто так спросила, – я закусила губу. На тебе, получай. Романа захотелось? Красивого романа со стройным, немного морщинистым мужиком? Забыла, чем это кончается, тогда не удивляйся. С чего ты взяла, что он позвонит. Ложись лучше спать, и не раскатывай губу.

– Сволочи они, все-таки, – всхлипнула я.

– Это к лучшему, – заверил меня мой здравый смысл. Однако, вопреки нему, я так и не смогла внять разуму. И, впервые за три года, очень долго вертелась и не могла уснуть.

Утром, пока трамвай вез меня до подстанции, я с прохладцей листала глянцевый журнальчик и делала вид, что мне АБСОЛЮТНО ВСЕ РАВНО, что он не позвонил. Я – взрослая женщина, которая давно не верит в любовь. И вообще никак и ни во что не верит. Не понимаю, почему я испытываю непередаваемые приступы возбуждения при воспоминании об одном только облике этого странного соседа из Ямбурга. Может, попить пустырника? Или валерианки? А то впереди длинная, наполненная идиотизмом смена, а у меня перехватывает дыхание при мысли, что он может именно сейчас звонить, а меня нет дома.

– Думай о работе, дура. А то останешься еще и без зарплаты, – сказала я себе и жестким усилием воли сосредоточилась на статье «как провести отпуск». Журнал советовал составить план безумств, которые надо обязательно совершить на курорте. Н-да, что-то давно я не была на курорте. Вообще никогда не была, если не считать детства в Грозном. Как ни крути, а места у нас там сказочные. Эх, оказаться бы сейчас на каком-нибудь Красном море. Да с этим Димой… Черт, хватит!

– Привет, Маришка. Как дела? – радостно улыбнулся наш водитель. Я тряхнула головой и все-таки переключилась на работу. Она у нас такая, что исключает всякие посторонние мысли. Для начала обед дали в двенадцать, когда рабочий день только начал набирать обороты. Я как назло, плотно позавтракала. В прошлый раз, когда я решила не завтракать, диспетчерша назначила обед в три часа ночи. Нам, труженикам здоровья, обед полагается два раза в день по полчала, и только диспетчеру ведомо, когда он будет. Поэтому я приехала, основательно набитая овсянкой и бутербродами с докторской колбасой. Я вполне была готова откатать день без еды. Наверное, диспетчерша обладает даром ясновидения. Или умеет читать мысли. Как бы там ни было, а в полдень она передала на наш бортовой компьютер, именуемый в простонародье «тамагочи», сигнал обеда.

– Да что ж такое! – всплеснул руками Саша Большаковский, мой постоянный партнер по смене и по просиженному дивану в комнате отдыха. Мой постоянный любовник. Женат, естественно. – Она что, специально выслеживает сытых?

– А у нас закон подлости работает с точностью закона земного притяжения! – «утешила» его я.

– Ну и что? Куда? – скептически скривился шофер.

– А ты что, тоже сыт? – порадовалась я.

– А то! – кивнул он.

– Значит, будем запасать подкожный жир, как медведи, – скомандовал Саша, выразительно глядя на меня. Да, я знала, что у него пухленькая округлая жена, и что он не возражал бы, если бы и я «наела» бы себе каких-то округлостей. Обычно меня это расстраивало, но сегодня я осталась равнодушна к его намекам. Мы подкатили к Макдональдсу. Большую часть нашего законного получаса мы пытались запарковаться около Тушинской. В Москве куда-то доехать по пробкам – это очень большая проблема, но еще большая проблема – остановиться. И хотя мы – Скорая Помощь, никто не спешит уступить нам место на парковке. Еще бы, люди сами озверели, третий раз наматывая круги около метро. Так что гамбургеры мужики дожевывали практически на ходу. Я же попивала кофе из термоса, ибо овсянка категорически воспротивилась компании американского бутерброда.

– Телебунь! Телебунь! – снова блямкнул тамагочи – бортовой компьютер, к которому я так и не смогла привыкнуть. Я с детства страдаю особой формой технического кретинизма, при которой в моих руках ломается даже терка. Мое знакомство с компьютером было не ближе, чем, к примеру, с космической станцией «Мир». Но если о целях и задачах последней я имела хоть какое-то представление, то о тамагочи я знала только то, что он живет своей жизнью и если сломается, я буду платить из своей (весьма скромной) зарплаты по гроб жизни. Кроме того, раньше, до эры тамагочи, мы всегда спокойно доезжали до подстанции. Теперь же нас в любой момент вылавливали по радиосети и посылали на вызов. Начальство рапортовало об увеличении скорости обработки вызова, а нам пришлось работать в три раза больше.

– Маня, глянь, чего ему надо? – бросил через плечо Саша.

– Пишет, что вызов, – я склонилась над механизмом, стараясь не дышать.

– Какой, на хрен вызов? Мы еще на обеде! – возмутился шофер.

– Диспетчер, вызов приняли, – выстучал по клавиатуре компьютера Саша. Ему, как и мне, было не до капризов. В московскую скорую он попал из Тулы, где долго и безуспешно собирал милостыню в качестве больничного офтальмолога. И если тульским хирургам еще хоть что-то перепадало от спасенных горожан, то офтальмологу приходилось довольствоваться штатным окладом в размере половины ставки московского дворника, выплачиваемым раз в полгода. Так что, местом в нашей карете он очень даже дорожил.

– Эх, вы! – огорчился водитель. Через десять минут мы приняли пенсионера с остановкой сердца. Я порадовалась, что не стала лопать гамбургеры. Сейчас они были бы совершенно некстати. Выносить такого рода вызовы гораздо проще на голодный желудок.

– Что ж это делается, люди добрые! – взвыла прямо на входе перекошенная от ярости старушка. – Хоть бы разулись, изверги.

– Где больной? – буркнул исподлобья Саша, сразу почуяв, что в этой чистенькой, заставленной бюстами Ленина и Сталина квартире, теплый прием нас не ждет. Вообще, люди относятся к врачам Скорой двумя строго противоположными образами. Одни подобострастно одобряют, другие возмущенно порицают. Среднего не дано. Бабушка порицала.

– Ирод, наследил-то как, – причитала старушенция, в то время как ее дедушка, судя по всему, собрался в ящик. Да, мы могли бы объяснить, что пока врач Скорой Помощи будет разуваться, пациент может передумать лечиться. Могли, но не стали, ибо по бабушке было ясно, что понимать нас ей нет никакого резона.

– Что ж такое, прямо с утра, – нахмурился Саша, стоило ему только бросить взгляд на белого, словно лист, пенсионера.

– Иван Михалыч[6]? – уточнила я, хотя с первого взгляда было понятно, что разверзлось перед нами. Острый инфаркт миокарда собственной персоной, к тому же уже вызвавший фибрилляцию.

– Он ветеран! Осторожнее! – продолжала прессинг бабуся, но нам уже было не до нее. Судя по всему, дед уже вполне клинически умер, так что пришлось проигнорировать ее вопли.

– Машка, тащи его на пол, – скомандовал Саша. Я и сама уже хватала пенсионера под плечи.

– Что ж вы делаете! Избивают! – перешла на конкретный ультразвук супруга покойничка. Мы же проводили непрямой массаж сердца и прочее, столь необходимое при остром Иван Михалыче, давшем остановку сердца. Честно говоря, процедура эта сродни нагрузке на тренажере какого-нибудь элитного фитнес-клуба, при этом желание сражаться еще и с пенсионеркой у нас не было. И сил тоже. Слава Богу, у нас на такие ситуации уже давно выработался иммунитет.

– Откуда можно позвонить? – поинтересовалась я, когда деда завели[7]. Хорошо, что обошлось без дефибриллятора.

– Что с ним, он будет жить? – несколько остывшим тоном поинтересовалась бабуся. Вдруг ей пришло в голову, что она была не права? Ну, это вряд ли.

– Будет, – кивнула я и набрала диспетчерскую. Через сорок минут мы со скандалом сдали деда в кардиологическое отделение районной больницы, истратив на него один из четырех столь дорогих сердцу сопроводков – листов, позволяющих нам оформлять и госпитализировать пациентов, которые в этом нуждаются. По непонятным причинам их, этих листов, всегда давали в десять раз меньше, чем людей, нуждающихся в лечении. Приходилось вертеться.

– Сколько ему лет? Что вы нам тащите всякий антиквариат? – стервенела докторша из приемного покоя, но нам на ее вопли было наплевать. Отказать в госпитализации, особенно с таким анамнезом, она не имела права. С чувством выполненного в который раз долга, а еще больше с чувством некоторой усталой опустошенности, возникающей всякий раз, когда выходишь из ситуации «на грани», мы покатили на подстанцию. В общем, смена выдалась хоть куда, и в конце, когда ночью на подстанции выдался свободный час, Саша Большаковский начал пространно намекать, что ему, столь перенервничавшему из-за спасения деда, не помешала бы сейчас женская ласка. Тем более что у него есть ключ от комнаты отдыха реаниматоров.

– Пойдем? – ласково спросил он, скорее для формальности, чем реально интересуясь моим мнением. А зачем, если последние полгода, которые у нас с ним проистекает стойкая любовная связь, я не отказалась ни разу.

– Слушай, мне еще надо отчеты заполнить. Я даже дедов не закончила, – вдруг начала отмазываться я.

– А я тебе потом помогу с отчетами, – мурлыкнул Саша, исчерпывающе засовывая руку под мой балахон.

– Знаю я тебя, задрыхнешь и ни слова не напишешь! – чрезмерно резко отмахнулась от его руки я. Саша с изумлением посмотрел на меня.

– Я что-то не понял. Что случилось? – Я нахмурилась. Вот так за здорово живешь потерять нормальные полноценные и ни к чему не обязывающие любовные отношения? Только потому, что в первом подъезде завелся ледяной красавец, который к тому же мне не звонит?! Ну, уж нет.

– Ничего, просто устала. Давай в другой раз?

– Ну, ладно, – разочарованно протянул Саша. И надул губы, как мальчишка, которому не дали плюшевого поросенка. Смена закончилась, мы разъехались по домам, где, в тиши своей комнаты (телефон по-прежнему молчал) я смогла, наконец, признать, что жду звонка. И никак не могу обойтись без этого звонка, а вот без Саши Большаковского, напротив, могу, и совершенно не напрягаясь. Полная лажа! Я влипла, я мечтаю, чтобы этот Дима, который так чудно заваривает чай и делает глинтвейн, снова появился в моей жизни! И никакие доводы разума не способны меня остановить, потому что при мысли, что он уедет в свой этот Ямбург, а я его больше никогда не увижу, меня пробивает дрожь, а на лбу выступает холодный пот. Может ОРВИ? Ох, что же будет с моим сердцем потом, когда он меня бросит и забудет? Но, как известно, бабы дуры, и я не исключение.

– Еще только один раз, и все! – малодушно сказала я себе, поднимаясь по лестнице на девятый этаж первого подъезда. В тридцать вторую квартиру, естественно.

Глава четвертая, в которой мужчин становится слишком много. Даже для меня

Не знаю, как у вас, а у меня очень трепетные отношения с собственной совестью. Она меня всегда готова понять, а я всегда готова ей все-все объяснить, и, в крайнем случае, если уж я творю что-то совершенно из ряда вон, пообещать, что я так больше никогда не буду. Например, когда я чувствую, что совершенно распустилась и не слежу за здоровьем, я сразу же обещаю себе, что брошу курить. Не позже следующего месяца, зуб даю! И сразу же у меня на душе наступает покой и гармония. Распаковывая новую пачку «Честерфилд», я точно знаю – это скоро кончится. Скоро я стану «сама правильность», буду делать зарядку, бегать по утрам и, главное, перестану наполнять свои легкие дымом. Все эти дни вплоть до начала того самого следующего месяца (понедельника, дня получки, начала отпуска и т. п.), все дни наполнены душевным комфортом и ожиданием скорейших позитивных перемен в моей жизни.

Впрочем, я могу поклясться перед лицом своей совести в чем угодно, не только в том, что по утрам перестану хвататься за сигарету раньше, чем за чайник или зубную щетку.

– С завтрашнего дня я буду рационально распределять свое время. Обещаю, что стану составлять списки неотложных дел! – говорю себе я. И действительно, на моей тумбочке всю неделю пылится список:

1. Почистить пальто (потому что готовь сани летом, а что-то там зимой, значит, чистить пальто в июле – правильно);

2. Отскрести зубную пасту от кафеля в ванной (а то Полина Ильинична меня окончательно достанет своим ворчанием);

3. Поливать цветы еще до того, как с них опали все листья!!! Цветы – они не деревья, с них листья опадать не должны!!!

4. Научиться говорить «нет» (с этим у меня по жизни проблема).

5. Не забыть (в очередной раз) купить соль. Хватит рассказывать Полине Ильиничне, что соль ей вредна. В конце концов, это уже пошло.

6. Перестать встречаться с Димой! – и это я тоже себе могу пообещать.

Однако пообещать – не значит жениться, и уж кому-кому, а моей совести это отлично известно. Ибо именно она постоянно впоследствии вынуждена выслушивать, почему у меня ничего не получилось. Отчего это я, как и в прошлом месяце, стряхиваю пепел от сигареты в бабулин горшок с облетевшей азалией, а в ванной по-прежнему все заляпано зубной пастой. И почему я так и не сумела сказать соседу-Диме из Ямбурга «нет». Правда, если быть до конца точной, я все-таки кое-что выполнила из обещанного, которого, как известно, три года ждут. Я купила соль! Да! Все-таки, я не абсолютно безнадежна! И я перешла на «Соверен», которые, как мне кажется, гораздо легче. Ну, по крайней мере, дешевле. И Дима их курит, так что мы с ним пахнем одним и тем же табачком.

– Значит, ты все-таки добилась своего? Спишь с соседом! А почему же ты не смогла его оставить? – интересуется моя совесть. Ну, что я ей могу ответить. Ведь ТАКОЕ случается не каждый день. И потом, он скоро уедет и мне незачем будет себя изводить. А пока… Спишь – это было не то слово. Спала я с Большаковским, до той счастливой минуты, когда этот прекрасный принц из Ямбурга не открыл мне дверь. А с Димой я… летала. И мне было наплевать, что для этого я нарушила еще одну свою заповедь, которая запрещает интересоваться мужчиной, который не позвонил.

Когда я, не в силах сдержать свой страстный порыв, пришла к его двери, раскрасневшаяся и взволнованная, ее мне открыла его тетя. Она внимательно осмотрела меня, потом жестом пригласила внутрь и прошаркала в глубь квартиры.

– Как ваше самочувствие? – не растерялась я. – Сердчишко не пошаливает?

– Так вы Маша? Вам что, мое сердце интересно или моего племянника? – ехидно поинтересовалась старушка, пристально разглядывая меня в упор. Оказывается, она сходила в комнату за очками, и теперь имела счастье лицезреть меня во всей моей растрепанной красе.

– Ну… я хотела узнать… собственно… – я растерялась. Еще бы, я как-то не рассчитывала, что его тетушка окажется в курсе нашей маленькой эскапады.

– С моим сердцем все в порядке, – исчерпывающе развела руками старушка и замолчала. Я переминалась с ноги на ногу.

– А как тут ваш гость? – наконец, выдавила я, ругая себя почем зря за то, что приперлась сюда. Теперь мне было обеспечено внимание всего двора, всего старушечьего взвода.

– Дима! К тебе пришли! – наконец соизволила проскрипеть бабуся. Я почувствовала, как кровь отлила, наконец (слава Богу) от моих щек и ушей, и прилила к низу живота, в область брюшного пресса. Можно было снова смело диагностировать тахикардию.

– О, привет, – удивленно посмотрел на меня Дима. Он был в шортах и майке, с мокрыми руками. Глаза холодные, красивые, внимательные. М-а-м-а!

– И зачем было брать телефон? – строго свела брови я. Именно эта фраза была моим официальным поводом для визита. Но при виде него я была готова раздеваться сразу, и не обсуждая причин и поводов.

– Телефон? – удивился он. – А, твой телефон! Ну, я думал, что, может, еще увидимся.

– И что же? Не смог набрать номер? Пальцы сломал? Вызвал бы меня, я бы тебе гипс наложила? – взвинченным тоном продолжала я.

– Знаешь, дорогая, ты так исчерпывающе показала, как я тебе «нужен», что звонить мне перехотелось, – он вытер мокрые руки об майку.

– И как ты мне нужен? – я облизнулась. Он был мне очень нужен, но признаваться себе в этом мне не хотелось.

– Как собаке пятая нога. Вот так.

– И что? Может, это у нас, у женщин, такие игры.

– А я не люблю играть, – вредничал он. – Я люблю, когда все по-честному.

– По-честному? – ахнула я. Интересно, где это видано, чтоб мужчина любил по-честному?

– Слушай, а чего ты приперлась? Что, стетоскоп забыла? – довольно грубо спросил он.

– Нет. Я хотела тебя еще раз увидеть. Потому что я как дура, мариновала взглядами телефон. Дырку в нем прожгла, теперь придется новый покупать. Так что можешь уже потирать ручки. Мне без тебя плохо. Ну, не буду мешать, – я повернулась и собралась уходить. Он стоял посреди коридора с открытым ртом и пялился на меня. Еще бы, подобный монолог нечасто услышишь. Я неторопливо выдвигалась в сторону лестницы, и чувствовала, как его взгляд прожигает мою худую спину. Кстати, под его взглядом я не чувствовала себя тощей коровой, которую пора пристрелить, чтоб не мучилась. Так я себя обычно чувствовала под взглядом Большаковского.

– Подожди меня, я тебя провожу, – коротко бросил он. Через пятнадцать минут мы уже целовались в парке, окутывающем окрестные дома вокруг Песчаной площади. Поскольку было утро, парк был пуст. Только редкие залетные пешеходы шли к метро. Конечно, я была готова и на большее, но и у меня, и у него дома было по старушенции, так что пришлось нам довольствоваться общественно разрешенными частями друг друга, всякими там объятиями, губами, глазами (в его я никак не могла наглядеться). И, конечно же, языками. В смысле, разговорами. Он рассказал мне, что работает в Ямбурге вахтовым методом, по полгода подряд выкачивает из земли газ. Что там средняя температура зимой минус пятьдесят, что на лету там птицы дохнут, но он-то сам к холодам относится нормально. С детства любил на лыжах кататься. Это меня восхитило так, как только может восхищаться человек, который ходит в лыжах точно так же как и без них. Поскольку в Грозном со снегами все плохо, разве что на шапках гор можно горсточку наскрести, то в школе на физ-ре мы гоняли мяч. И теперь я предпочитаю передвигаться по заснеженным лесам Подмосковья без двух пристегнутых к ногам палок. Я рассказала, что работаю сутками через двое на полторы ставки в Скорой Помощи, и вот уже двенадцать лет как в Москве. Он мне рассказал, что был женат, но развелся. И что имеет в рукаве дочь, которая осталась с матерью. Что оставил им квартиру в Коньково, а сам теперь временно проживает у тетушки, благо это ему надо всего пару-тройку месяцев в году. Я рассказала, что замужем не была и не собираюсь. Про Чечню, естественно, я ему рассказывать не стала. Я и сама-то старалась ничего не вспоминать.

– Мне кажется, что ты рассказала о себе далеко не все, – задумчиво провел пальцем по моим губам он.

– А что, тебе хочется моей исповеди? – удивилась я. Он задумался, потом пожал плечами.

– Да, нет, не особо. Просто интересно знать, чем ты живешь. Чем дышишь.

– Живу я нормально, как и все. Капельницы ставлю, уколы делаю. Иногда на месте зашиваю рваные раны. Когда, например, человека нет никакой возможности вытащить из машины. Рассказать, каким швом?

– Стоп! Хватит, я сдаюсь. Таких знаний я могу не вынести.

– Тогда что ты хочешь обо мне знать? Я готова рассказать тебе все, что ты хочешь знать. Спрашивай, – демократично разрешила я, хотя, конечно, мне совершенно не улыбалось честно рассказывать про свои суровые будни. Мало ли, вдруг ему чего не понравится?

– Ты одна? У тебя кто-то есть, кроме меня? – немедленно задал свой сакраментальный мужской вопрос Дима. Я зажала за спиной фигу. И в самом деле, разве моя вялотекущая связь с Большаковским может считаться актуальной? Тем более что с момента знакомства с Димой я Большаковского не подпускала к себе ближе, чем того требует трудовое законодательство, т. е. на расстояние, необходимое для рукопожатия. Что его, кстати, сильно расстроило.

– Нет. Никого у меня кроме тебя нет. Слушай, а можно, я буду называть тебя Митя? – попросила я, потому что, сами понимаете, каждый раз, произнося имя «Дима», меня крючило со страшной силой.

– Ага, вот еще один вопрос, который мне интересен. Что за подлец по имени Дима у тебя был? – улыбнулся он.

– Знаешь, я правда не уверена, что хочу отвечать на этот вопрос, – сжала зубы я. Вот интересно, почему ему не спросить, что я люблю или кто я по гороскопу. Неужели так у необходимо копаться в моем далеком прошлом.

– Ладно, – Митя (уже легче!) пожал плечами. Я задумалась. Наверное, он все-таки имеет право знать некоторые подробности моего жизненного пути. Мне же тоже в нем интересно абсолютно все. Я попыталась перебороть внутреннее сопротивление. Душа скакала, норовя уйти в пятки, и требовала, чтобы я молчала, как партизан.

– Мне тридцать пять лет, я из Грозного, у меня в целом свете никого и ничего не осталось. Даже того Димы, после которого мне так не хочется вступать близкие отношения с мужчинами! И вообще не подходить к мужикам ближе, чем на пушечный выстрел, – проговорила я про себя несколько раз. Митя выразительно смотрел на мое напряженное лицо. Но стоило мне открыть рот, как из него выпало всего лишь:

– Он – мой бывший. Бросил меня, а мы с ним были вместе довольно долго.

– Все как всегда, – крякнул Митя. Кажется, это его вполне устроило, потому что вопросы он задавать перестал. К слову сказать, он был из тех, кто больше любит поговорить сам. И ему действительно было что рассказать. Одна его работа чего стоила, все эти ледяные пустыни, в которых не выживает никто, кроме русского мужика, заряженного стаканом чистого спирта. Он показывал мне фотографии своей дочурки, которой было пять лет.

– Почему вы развелись? – из вежливости поинтересовалась я. Ну, ладно, ладно. Из любопытства. Ай, ну хорошо! Мне было необходимо это знать!

– Потому что у нее был другой. А этого я терпеть не готов. Ни от кого! – кажется, он даже сжал кулаки. Какой собственник, надо же! Правильно я не сказала про Большаковского.

– Хорошо-хорошо! – подняла руки я. – Я буду только твоя. И ничья больше. Хочешь?

– Конечно! – расплылся в улыбке Митя. Я счастливо улыбнулась. Давно мне не было так хорошо. Это было настоящим. Я чувствовала это всей своей женской натурой, а натура не ошибается. Мы встречались каждый день, не вылезали из постелей друг друга, старались при любом удобном случае сплавить одну из старушек погулять (пусть даже зная, что этот роман обсуждается всем двором) – разве все это говорит о серьезных отношениях. Конечно же, да! Только одно висело над нами черной тучей. Скоро ему надо было уезжать. Мы не говорили об этом, но помнили. И я не знала, как мне быть, если с его отъездом на нашей истории будет поставлен крест. Я не знала, что он думает по этому поводу, а спросить боялась. Вдруг он просто отшутится от меня, скажет что-нибудь легкомысленное и ничего не значащее. Тогда я буду знать, что наш невероятный роман – обман. А к этой мысли я еще не была готова. Единственный раз в жизни мне повезло встретить мужчину, от которого так и веет теплом и счастьем. Мне было все равно, что будет дальше. Я жила одним сегодняшним днем.

– Все это неважно, – твердила я сама себе, как мантру. Но пила я теперь только земляничный ройбуш, потому что именно этот запах будил в моей голове такие воспоминания… И на работе я смотрела мимо своих коллег. Главным образом, мимо Сашки Большаковского. Чего не сказать о нем самом. С тех пор, как я отменила наши посиделки в комнатах отдыха (хотя вернее было бы сказать «полежалки»), он ходил вокруг меня голодным волком и, если честно, назойливо доставал своим вниманием. Я не устраивала ему сцен, не рвала отношения и не просила его перейти в другую смену. Мне казалось, что и без того ясно – между нами все кончено. Однако он, видимо, был иного мнения.

– Скажи, ты что, завела себе другого? – все время спрашивал меня он. Мораторий на сексуальные контакты действовал вот уже полтора месяца, что его очень огорчало. Однажды я устала от его нелепых обид, непозволительных для женатого человека и решила высказаться. Я мстительно подняла глаза небу и вздохнула.

– Ты знаешь, мне стало мало одного тебя.

– Да что ты, – озверел он. – И что ж такое я не могу, чего тебе не хватает?

– Ты что, ревнуешь? А кто мне говорил, что больше всего ценит свободные отношения без обид, ревности и обещаний? – я дословно цитировала его же собственные слова. Только вот в моем исполнении они ему нравились несколько меньше. Чертовы собственники!

– И что же, кто он? Хоть расскажи, – выспрашивал он.

– А зачем? Я же все равно к тебе не вернусь, – я смеялась. – А может, вернусь. Как пойдет. Подождать не можешь?

– Подождать? – нахмурился Большаковский. Я могла бы догадаться, что ждать – не мужской конек. Мужчинам более свойственно все разрушать.

К концу июля Митин отпуск подошел к концу. Его отъезд уже не был туманной угрозой. Он во весь рост стоял передо мной, пугая до синих чертей. Все полтора месяца мы не могли оторваться друг от друга. Мы успели перегулять весь наш район вдоль и поперек. Мы поговорили обо всем на свете, мы обменялись обещаниями, связанными с его будущим приездом, но я не представляла, как буду без него жить. Он еще не уехал, а мне уже не терпелось написать ему письмо. Я не хотела думать, что не увижу его теперь полгода. Митя тоже хмурился, подсчитывая оставшиеся дни. Нам было трудно продержаться друг без друга сутки моей смены, а тут полгода.

– А знаешь, когда я приеду, тут будет самая настоящая зима. И мы с тобой съездим в настоящую русскую баню. Хочешь?

– С тобой?

– Ну а с кем? – он ласково обнимал меня за плечи и мы мечтали, как будем голышом нырять в прорубь (хотя я никогда бы на это не решилась, бр-р-р), а потом, под крышей деревянного сруба, натопленного березовыми дровами он возьмет меня вот так, и так, и еще эдак… Я таяла и забывала обо всем.

– Ты меня не забудешь? – спрашивала его я. Между прочим, это была еще одна моя заповедь: никогда не спрашивать мужчину, будет ли он меня помнить. Н-да, с Митей все заповеди вылетели в трубу. он меня в такие моменты, когда я была готова пообещать ему все, что угодно.

– У меня практически нет шансов тебя забыть, ведь в Ямбурге женщины днем с огнем не найдешь.

– Ни одной? – удивилась я.

– Ну, если не считать телеграфистку, в сравнении с которой Полина Ильинична – аленький цветочек, – заверил меня он. Я считала дни и часы, оставшиеся до расставания. Мне было плевать на все обещания, данные самой себе. Мы все возможное время проводили вместе, он ждал меня у трамвайной остановки, или он приезжал прямо к воротам подстанции.

– Не хочу терять время, – объяснял мне он, а у меня не хватало силы воли противиться такому сближению. Я и сама хотела смотреть на него, не отрываясь.

Но жизнь шла своим чередом, и я никак не могла обойти стороной свою работу. На нее мне приходилось ездить, невзирая на то, чего бы мне на самом деле хотелось. Однажды мы сильно задержались из-за смерти одного подростка, любителя острых ощущений. Смерть – всегда ЧП, тем более, если ее констатация проводилась линейной скорой, на которой никому не положено умирать. Старшим в той смене был, естественно, Большаковский.

– Твою мать! – разорялся Саша, глядя на труп наркомана, которого (по предварительному диагнозу) неправильно укололи адреналином. Я размашисто заполняла бланк констатации смерти. Погибшему было девятнадцать лет, он лежал на полу кухни совершенно как живой. Молодой парень высокого роста, мечта девчонок. В таких местах даже нам, видавшим виды врачам, становится не по себе. Когда я вижу молодежь, занятую исключительно разрушением собственной жизни, на меня снова накатывает чувство нереальности. Я видела людей, которым не хватало совсем чуть-чуть, чтобы сохранить жизнь. Я знала, что жизнь – это самое дорогое. И всякий раз меня потрясало, что на свете есть люди, добровольно отвергающие этот дар. Их бы в Грозный, в девяносто третий год. Или хотя бы с нами, покататься по городу, посмотреть на нашу работу.

– Что мы можем сделать? Он ведь был уже мертв! – я тихонько шептала, пыталась как-то вывести из ступора коллегу. Причиной смерти этого молодого человека стала инъекция адреналина, вызвавшая разрыв сердца. Наркоманы, его коллеги по баяну[8], видимо от особой одаренности, вкололи в вену усопшего ампулу адреналина, предназначавшегося исключительно для внутримышечных инъекций. К нашему приходу он уже минут пять как умер. Но даже примчись мы раньше…

– Кто вас просил? Кто? – Саша рассматривал перепуганных наркош, как будто перед ним были редкие и очень ядовитые змеи. – Научились колоть, так что, нету мочи сдерживаться?

– Мы думали… У него была астма… – бубнили подростки, пряча руки в карманы своих грязных бесформенных балахонов.

– И что?

– Он сам сказал! Прохрипел и дал ампулу, – оправдывался тот, что совершил укол. Продолжать дискуссию было бесполезно, так что мы вызвали милицию, передали информацию на центральный пульт и уехали. По дороге молчали. Настроение, сами понимаете, ни к черту. Да еще предстояло на летучке, утреннем совещании у главврача объясняться по поводу этого досадного инцидента. Потому что смертность – это плохо, ПЛОХО! И наплевать, что парень был уже мертв к нашему приезду. В вызове значилось – без сознания. Так что, объясняйте, дорогие доктора, почему не сумели договориться с Господом Богом о том, чтобы клиент скончался в клинике. Отчетность, отчетность портите…

– Маш, слушай, ты сама-то как? – очнулся от грустных раздумий Саша.

– Я-то? А чего мне сделается? – пожала плечами я.

– Ну все-таки…

– И к тому же ты старший, так что с Карликом тебе объясняться! – попытка пошутить не возымела. Саша пододвинулся ко мне и принялся целоваться. Налетел он на меня как-то неожиданно, я сначала даже растерялась. Но попыталась вырваться из его объятий. Побывав в Митиных руках я вдруг стала ощущать себя ценностью, хрупкой и очень важной, нужной. С чего бы это какой-то Большаковский трогает руками то, что ему не принадлежит? Пусть целуется с супругой!

– Что ж такое? – недовольно отлез Саша. – Сколько же можно. Что, у тебя там любовь, что ли?

– Слушай, а тебе-то что? – разозлилась я.

– Знаешь, я тоже чувствую себя дураком! – вдруг выдал Большаковский. – Ты для меня все-таки не чужая.

– Интересно, откуда столько патетики? – меня вдруг прорвало. – Или мы дали друг другу обеты верности? Что, я всю жизнь должна довольствоваться случайным сексом с тобой?

– А ты ждешь настоящей любви? – едко добавил Сашка. – Кажется, ты это уже один раз проходила. Или тебе мало? Хочешь, чтобы тебя еще разок перекинули через колено? Я тебе, по крайней мере, не вру и не даю неисполнимых обещаний. А он? Что, уже предложил пожениться? Если и так – врет, имей в виду.

– Что ты ко мне лезешь? Ты же ничего не можешь понимать! – я тоже разоралась.

– Что тут понимать? Надоел я тебе? Захотелось смены впечатлений?

– А что тут такого? – фыркала и разъярялась я. – Разве ты сам не так поступаешь?

– Слушай, не кипятись. Просто я по тебе скучаю, – примирительно приобнял меня Саша. Я так устала от эмоциональных бурь, столь непривычных моей психике, что с удовольствием прекратила этот бесполезный спор. В конце концов, как ни крути, а действительно Саша Большаковский мне не чужой человек.

А потом на летучке наш Карлик, т. е., конечно, Геннадий Дмитриевич, наш главврач, распинал нас с ним за гибель наркоши. Вообще-то, Карлик был неплохим руководителем. Надо признать, что без причины он никого не гнобил и был способен внять чужим проблемам в случае, если они не создавали ему собственных. Однако ругаться на пятиминутках мог самозабвенно, а более всего любил подобострастное подчинение, в связи с чем искренней любовью подчиненных не пользовался, а напротив создавал атмосферу страха, подсиживания и стукачества. Впрочем, на других подстанциях бывало и хуже. Все они – главврачи, заведующие и т. п., пришли в наши руководители прямо из рядов вооруженных сил. Почему у нас во главе стоит такое количество военных – этого никто не может объяснить. Видимо, один раз проложив денежно-откатный канал, всех начальников назначали, используя один и тот же источник и способ. Так что наш Карлик был не самым плохим вариантом. Однако на сегодняшней пятиминутке нас не могло ждать ничего хорошего. Смерть на вызове – это все-таки ЧП. Никто не застрахован огрести на смене что-то в этом духе, особенно сейчас, когда героин можно купить так же, как и малосольные огурчики, у бабушек, стоящих возле метро. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что случаи подобного идиотизма и самолечения достаточно редки. Наверное, в тот день просто звезды так легли, чтобы я выходила с подстанции, совершенно не глядя по сторонам и продолжая переживать критику начальства. Естественно, с подстанции я выходила вместе с Большаковским.

– Значит, ты все решила? – спросил он, возвращаясь к прерванному летучкой разговору. Я копалась в сумке в поисках проездного.

– Ничего я не решила. Чего тут решать, когда все и так понятно, – вздохнула я. Дальше я хотела, по традиции хорошего кино, предложить Большаковскому остаться друзьями, но меня прервали.

– Привет, Маша. Чего ты не решила? – раздался радостный голос за моей спиной. Я замерла, словно бы меня превратило в соляной столп. Интересно, как он мог понять мои слова

– Митя? – жиденько выдавила из себя улыбочку я. Как я могла забыть, что он может меня встречать прямо у ворот. Это все проклятая летучка.

– Это кто? – поинтересовался Большаковский. В глазах заблестел живой интерес. Это мне совсем не понравилось.

– Я – Дмитрий, очень приятно. А вы? – Митя протянул Большаковскому руку. Я немедленно, как говорится в народе, почуяла неприятности пятой точкой. Особенно глядя на Сашино выражение лица.

– Это он? – прищурился тот.

– Я-то? Я, конечно же, он, – с готовностью кивнул Митя. Его голубые глаза сощурились. Любезное выражение сползло с лица, как кисель.

– Ага, значит, это из-за него я вынужден терпеть твою придурь. И что, ты думаешь, он сможет тебе что-то предложить, кроме секса? – громче, чем я бы хотела, спросил Саша.

– Иди ты в баню! – я была готова разрыдаться. Просто не верится, что все это действительно происходит. Да как он смеет.

– Мне кажется, кто-то тут лишний, – спокойно пробормотал Митя. – И, скорее всего, я.

– Именно! – с готовностью кивнул Большаковский. Я стояла с распахнутым ртом, не в силах выдавить из себя достойный ответ. И ведь можно было сказать, что он сошел с ума. И напомнить ему, что мы давно расстались. Или вообще плюнуть ему в лицо и… или… или дать по морде, чтобы не порочил меня перед самым важным для меня мужчиной. Но я молчала. Кажется, я даже перестала дышать от ужаса.

– Ничего мне не хочешь сказать? – спросил меня Митя. Я сглотнула слюну и побежала за ним, как червяк на веревочке. И взахлеб говорила, что у меня с Большаковским ничего нет, и не было, и не будет.

– Честное слово! – клялась ему я.

– Это просто в глаза бросается, – процедил Митя. – Может, у тебя и со мной ничего нет?

– Есть! С тобой есть!

– И когда ты с ним в последний раз ничего не имела? – ехидно поинтересовался Митя. Я опустила глаза. Действительно, в последний раз – это всего лишь за один день до знакомства с Митей.

– Но я действительно порвала с ним, как только мы познакомились. Он никогда и ничего для меня не значил. Неужели это так трудно понять? – мне казалось, что я говорю понятные и правильные вещи. Но Митя только багровел.

– Я понимаю только одно – ты мне солгала.

– Я? – опешила я.

– Именно. Я тебя спрашивал, одинока ли ты. Почему бы не ответить мне, что у тебя был любовник? Что такого? Я бы понял! По крайней мере, это было бы честно. Но ты соврала. Соврала! Все вы врете!

– Ничего я не врала! – заорала я на весь трамвай. Пассажиры оглядывались и старались перейти в другую половину вагона. – Он действительно никем мне не был.

– Да что ты! Значит, ты была совершенно одинока. Так только, немножко спала с коллегами. Так, что ли? – возмутился он. А я покраснела, потому что, невзирая на циничность сказанного, все примерно так и было. Комси-комса. И что, меня нельзя понять?

– Я просто хочу сказать, что ты был для меня важнее…

– Ну, спасибо. Утешила. Я, значит, первый в очереди! Отлично! Знаешь, что, дорогая. Спасибо за чудесный секс. Но больше не надо. Если что, сниму проститутку! – мы безнадежно потеряли всякую возможность конструктивного диалога. Он был взбешен. Причем потом я поняла, что большая часть его бешенства осталась еще от его жены. Именно она когда-то врала ему, так, что теперь он орет на меня, не в силах сдержаться. Но в тот момент и я уже находилась в несколько измененном состоянии, и тоже лихорадочно вспоминала, что все мужики одинаковые, и что ничего, кроме боли и проблем, они дать мне не могут. И я тоже орала на него, хотя мы и ехали с ним в трамвае, и на нас оглядывались обеспокоенные граждане. И даже крепче хватались за сумки.

– О, прекрасно! – я заговорила намеренно ледяным тоном. – Это так по-мужски.

– А что, я похож на бабу?

– Значит, все? – я чуть не поперхнулась этим «все».

– А ты как думала? – он был готов рвать и метать. Я вдруг представила, что это наш последний разговор и чуть было не умерла от этой мысли.

– Я бы не хотела, чтобы ты так уезжал! – Митя поджал губы и молчал. Потом что-то решил, кивнул и повернулся ко мне. Какие у него глаза! Да и все остальное тоже. Редкий мужик может сочетать в себе столько хорошего сразу.

– Знаешь, я, может, и погорячился. Но и ты хороша! Значит, у тебя все-таки был любовник.

– Был, – кивнула я. – Но только до тебя.

– А зря. Чего пропадать добру! Я-то ведь уезжаю, и меня полгода не будет. Не оставаться же тебе одной, – он снова жестко улыбнулся одними губами. Я чуть не расплакалась.

– Ну, вот и катись, – я была готова броситься к нему на шею и вымаливать прощения. Но на этот счет у меня тоже была заповедь, причем категорическая. Висела я уже однажды на одной шее. А она меня стряхнула так аккуратненько, да и женилась на москвичке. Так что больше никогда.

– С удовольствием, – в ярости он кинул на пол трамвая скомканный билетик и вылетел вон из вагона. Я в отчаянии проводила взглядом его исчезающую фигуру. Хотелось, ой, как хотелось выскочить и побежать вслед за ним. И я бы так и сделала, если бы не заповедь. Я подняла с пола его скомканный билет.

– Если счастливый – побегу, – сказала я себе. И развернула бумажку. Справа семь – слева три. Я осталась стоять, глотая слезы. И объясняя себе, что все, что ни делается, к лучшему. А что? Если бы даже мы с Митей не поругались сейчас, то мне пришлось бы ждать его все полгода, а потом он в лучшем случае, забыл бы меня, а в худшем… И в худшем тоже. Он бы наверняка меня забыл за полгода-то. У них у всех короткая память. Да, конечно, сейчас мне больно, но… надо только представить, как мне было бы больно, если бы он бросил меня через полгода. Или через год! Вах, да мне крупно повезло, что все так относительно безопасно кончилось! Надо радоваться!

– Дура я дура, – тихонько шепнул мне внутренний голос. Однако, я взрослая женщина, и мне не привыкать забывать мужчин. Тем более таких, случайный роман с которыми не продлился и дольше месяца.

Глава пятая, в которой я проявляю бойцовские качества

Всегда мечтала отбрить кого-нибудь так, чтобы этот гад на всю жизнь запомнил! Одного из тех, кто подходит к тебе и говорит:

– Что лезешь? Вымахала, так думаешь, что все можно? – это я, например, слышала в очереди. Или вот это, из личного опыта посещения метрополитена:

– Чего расселась? Не видишь, инвалид войны. Ну-ка уступи место, глиста. Молодежь пошла! – мне всегда хотелось что-то ответить заливисто, изысканно, с умеренной толикой грубости и большим юмором. Так, чтобы сразу же, прилюдно поставить грубияна на место. Потому что интересно, как я должна понять, что надо мной в час пик нависает инвалид войны, если ему на вид не больше сорока пяти лет, а если вглядеться, то и вообще сорок. И здоровьем он пышет так, что мне, как медику со Скорой Помощи, с ним не встретиться никогда. Разве что по поводу аппендицита. Вот что бы ему не ответить:

– Что, Шариков, с колчаковских фронтов вернулись? – или еще можно так:

– Садитесь, дедушка. Вы в похоронное бюро? Подождали бы немного, вас бы туда на руках отнесли! В красивом гробу! – вот представляю, какая была бы рожа у этого бугая. Всю жизнь мечтала посмотреть, но так ни разу и не сделала, но не потому, что не пробовала. Просто когда мне на улице (или в магазине, сберкассе, метро и т. д.) говорят гадость, я не могу выдавить из себя ни слова. То ли сказывается хорошее воспитание, то ли страх, свойственный всем приезжим. Хотя, собственно, откуда у меня хорошее воспитание? Обычное, как у всех. Школа, медицинское училище, подружки-сплетницы, первые матерные слова шепотом на ушко соседскому мальчишке… Значит, мое онемение – результат шаткого положения, естественного для человека, обладающего северокавказским выговором, который, к сожалению, ничем не сотрешь. И ничего мне не остается, как потом, уже после эпизода, перемалывать в воспаленном мозгу колкие, остроумные и обидные ответы, которыми можно было утереть нос мерзавцам. Но, как известно, от таких умственных упражнений никакого толку. Но вот тогда, в тот день, когда Митя окончательно сделал выводы относительно моей полной непригодности… тогда у меня, наконец получилось сказать все, что я думаю. Жаль только, что не Мите, а одному невразумительному алкашу, который просто попался мне под руку. Что называется, оказался не в то время не в том месте! Но по порядку.

Когда я вышла из трамвая, мир смазано шатался перед моими глазами. Слезы застилали обзор, и я очень медленно шла в сторону Песчаного переулка и хлюпала носом. Еще не в силах обозрить масштабы катастрофы, я чувствовала, что случилось то самое страшное, чего я так боялась. Любви нет! А если вдруг случайно на вашем пути появится кто-то, ради кого вам захочется свернуть горы, все равно найдется какая-нибудь сволочь, которая все разрушит. Я оплакивала свою глупость, из-за которой мне теперь придется неопределенное время приводить себя в норму. И как-то жить дальше. Делать уколы, улыбаться. Готовить куриную лапшу для Полины Ильиничны. Хотя больше всего хочется намылить веревку и повеситься на подходящем крюке. Единственное, что останавливало, так это то, что я видела, как выглядят впоследствии эти самые повесившиеся. Никакого трепета или романтики. Одно отвращение. Поэтому вместо мыслей о веревке с мылом я заставила себя вспомнить, что Полина Ильинична просила меня по дороге домой купить ей кефир. И я завернула в маленький продуктовый магазинчик, чтобы его купить. Любовь любовью, а Полина Ильинична – это светоч на моем пути. Искра, которая вот уже три года гостеприимно принимает меня в своем доме, безропотно позволяя мне ухаживать за собой и отгонять от нее двух ненавистных племянниц, зарящихся на ее половички и баранки! И не бросает меня только потому, что я заходила делать укол к другой старушке.

Так вот, в тот день я зашла в магазин, полная мыслей о том, как Митя был неправ и несправедлив. Я придумывала тысячи ответов, которые могли бы переменить его отношение ко мне. Я была так убедительна, так нежна, что он не смог бы устоять и простил бы мой маленький (ну ведь правда, почти ничтожный) обман. Одна проблема, что ему я всего этого сказать уже не могла. Оставалось только злиться на свою тупость, из-за которой в нужный момент я молчу, как карп в рыночном аквариуме. А в лавчонке, куда я зашла, полная сумбурных мыслей, уже столпились в ожидании «догона» все местные алкаши. Поскольку их пропитая мыслительная деятельность сильно замедлялась утренним похмельем, то процесс купли-продажи продуктовых товаров был сильно замедлен, если не сказать, парализован. Для синего от водки аборигена даже процесс пересчета сдачи был непосильной нагрузкой. Очередь недовольно переминалась с ноги на ногу, ожидая, доколе же и когда же он, наконец… Я некоторое время постояла, но поскольку была на взводе, то не смогла сдержаться и через всю волну похмеляющегося народа спросила у измученной продавщицы:

– Девушка, кефирчик без сдачи не продадите? – вроде бы нормальная фраза, разве нет? Ну почему, скажите, я должна терять битый час, если мне всего-то надо литр кефирчика. В конце концов, мне для старушки!

– Мне все равно, договаривайтесь с очередью, – злобно буркнула исподлобья продавщица.

– Мужчины, позволите? – попыталась пробиться плечом я. Мужчины, как один, срослись плечами, словно стенка в футболе. Может, им и вправду было так плохо, что промедление смерти подобно, но скорее сказался наш добрый русский менталитет. Уж что-что, а стоять в очередях мы испокон веку умели. И эти жалкие десятилетия изобилия не отбили нашей сноровки.

– А вот это видела, лимита поганая? – продемонстрировал общую позицию очереди крайний, в синих трико и тапках типа «шлепки» на босую ногу с нестриженными когтями. А именно, стукнул ладонью по сгибу локтя, вытянув руку в мою сторону.

– Причем тут лимита? – нахмурилась я. – Кефиру продайте!

– Ага! – глубокомысленно рявкнул он. – Чеченка проклятая. Учись лучше скрывать акцент!

– Я? Чеченка? – немного затормозила я.

– А кто? Не я же! – удовлетворенно загоготал «синяк». Тут у меня неожиданно сорвало крышу. Вместо того чтобы исчезнуть из эпицентра мужской ненависти и расизма, от греха, как говорится, подальше, я ринулась в бой.

– А ты… а ты… И ВСЕ ВЫ… стадо баранов У ВОДОПОЯ! – ни секунды не думая о последствиях, ляпнула я.

– ЧТО-О? – хором и, кажется, даже в одной тональности охнули мужики. Я инстинктивно прижалась к стенке.

– ВОДКОПОЯ! – поправилась я, тяжело дыша. Мне хотелось моря крови. Интересно, это я с ума сошла или так страдаю из-за разрыва с Митей?

– Не, ну совсем распоясались! Понаехали тут… Обнаглели! – защебетала общественность. – Езжай к себе в Чуркистан.

– Интересно, а кто ж вас тут лечить-то будет? – ухмыльнулась я. – Этот пропойца, я так понимаю.

– Без тебя, чеченская морда, разберемся! – заверил меня он.

– Да если бы я была чеченкой, от вас бы тут через пять минут мокрого места не осталось! А, впрочем, вы правы. Я действительно из Грозного, так что дайте-ка, я вас получше разгляжу, чтобы знать, кому ночью глотки резать! – окончательно не ведая, что творю, выдала я.

– Ах ты, сука! – озверел мой борец за чистоту Москвы и ринулся ко мне. Тут, наконец, инстинкт самосохранения сработал и у меня, и у продавщицы. Она принялась кричать «Караул!» и «Милиция!», а я заорала «Насилуют!». Дальше, как в плохом кино, где зритель явственно замечает, что драка инсценирована, я увидела около своего лица вяло надвигающийся трясущийся кулак. И, не дав ему сильно встретиться с моим глазом, я нанесла удар под дых коленом. Удар, который должна уметь наносить любая уважающая себя женщина. А уж я, как женщина из Скорой Помощи, имеющая богатый опыт ночных столкновений с подвыпившим элементом, наносила удар практически с профессионализмом обоих братьев Кличко, вместе взятых. Господин правозащитник очень удивился, потом согнулся пополам и заскулил. Толпа расступилась передо мной, как воды перед Моисеем. Немая сцена!

– Два литра кефира, пожалуйста, – гордо выдохнула я, шарахнув купюру на прилавок.

– Возьмите сдачу, – робко пропищала продавщица. Я несла кефир, как главный приз в долгой мучительной борьбе, а вслед мне слышался шепоток. Я вышла из магазинчика в состоянии аффекта. Я знаю, что говорю. Мне приходилось диагностировать подобное. Человек не понимает, как он мог совершить подобное! Но тем не менее, все уже сделано, причем вот этими самыми ручонками. И остается только тикать, что я и сделала, пока потерпевший не пришел в себя и не решил дать мне сдачи. Дворами я пробралась в свой подъезд, и села, наконец, в лифт. Там, под тихий скрежет лифтового мотора я подумала, что кефир не стоил того. Однозначно! Лучше бы я купила его в супермаркете через дорогу. Потому что непонятно, как теперь ходить на работу. В зеркале лифта достоверно отражался плавно растекающийся по моему лицу синяк.

– Душечка, я не понимаю, как на вас могли напасть? – Полина Ильинична рассматривала мой синяк под глазом с лупой.

– А вот так! Обозвали чеченкой и дали в глаз! – рассказала я.

– Знаете, дорогая, я бы обошлась и вчерашней ряженкой. И все-таки, среди бела дня! – потрясалась она. Хотя тот факт, что я мужественно сражалась за то, чтобы принести ей кефир, ее положительно потряс. Знала бы она, из-за чего я на самом деле полезла в драку. Просто в тот момент мне было совершенно необходимо дать в нос любому представителю сильной половины человечества. Ух, ненавистные мужики!

– Я помешала им похмеляться! Этого они мне простить не смогли, – я усмехнулась. После того, как мною была одержана полная безоговорочная победа, адреналин еще гулял барином по моей крови.

– Скажи мне, пожалуйста, а больше у тебя ничего не произошло? – хитро прищурилась бабуля.

– С чего вы взяли? – попыталась увильнуть я.

– А с того, что раньше ты бы никогда в драку не полезла, – Полина Ильинична хлопнула кулачком по столу. – Ну-ка, рассказывай, что стряслось!

– Да ничего особенного! С мужиком рассталась, – осторожно вымолвила я, но, естественно, через некоторое количество пыток, я во всем созналась. Причем во всех самых грязных подробностях. И про то, как он все пытал меня относительно моего темного прошлого, а я молчала, как партизан. И о том, как не понравилось ему мое настоящее.

– Н-да, история, – промолвила баба Полина, а по ее тону я поняла, что большую часть она знала и без меня. – Пойду-ка я, погуляю.

– Зачем? – не поняла я.

– Надо! – уверенно кивнула она и отправилась на променад. То бишь, на скамейку во дворе, на бабуськинский командный пункт. Через несколько часов она вернулась усталая, но полная информации.

– Митяй твой – дурак. Жил с женой в Коньково, в квартире, которую купил на свои денежки. У них там дочь, собака, то-се.

– Что то-се? – не поняла я.

– А то, что он и в Ямбург-то начал ездить, чтобы на собственную квартиру заработать.

– И? – конечно же, мне было дико интересно все, что касалось Мити. Пусть даже теперь это не имело никакого значения.

– Ну, и заработал. И вообще, втянулся. Машину купил, жену с дочкой в Турцию возил каждый год. А она, конечно, сучка…

– В смысле?

– А как в том анекдоте, который про «возвращается муж из командировки…».

– А-а! Ну, это он мне и сам говорил, – разочаровалась я.

– Это еще не все!

– Не все? А что еще? – удивилась я. Мне и этого было достаточно, чтобы понять, что не будет мне прощения.

– А еще она его из квартирки той выперла. Обвинила его в мордобое, заявление написала, и еще в каком-то ужасе обвинила. Вроде бы он у нее что-то жутко ценное украл. С дочерью видятся по расписанию. В квартире она теперь живет с тем самым любовником, с которым он ее и застукал. Представляешь?! И если он на квартиру претендовать будет, она сразу в суд. Вот он у тетки теперь живет. И всех ненавидит. Все-таки, он на эту квартиру пять лет зарабатывал.

– Вот это да! – причмокнула я языком. Надо же. Неудивительно, что его так пугает любое вранье. – Ну, у вас там на лавочке и база данных. Майкрософт отдыхает!

– А то! – бабуся покраснела от удовольствия. Пришлось сделать укол папаверина. На всякий пожарный.

– Ладно, проехали. Что ж теперь поделать. Не сложилось, значит, – вздохнула я.

– Но ты его любишь? – поинтересовалась Полина Ильинична.

– Нет, конечно, – я замотала головой. Первая моя заповедь гласит, что любви нет.

– Нет? – старушка недоверчиво приподняла бровь.

– Ну, конечно! – отвела взгляд я. – Вы же знаете, что по-настоящему я люблю только вас!

– Не подлизывайся, – засмеялась она. Впрочем, думается, что мой ответ ее очень устроил. – А, ладно! Все ты правильно сделала, потому что все равно бы у вас ничего не получилось бы.

– Почему? – расстроилась я. Если честно, я надеялась, что ее совет будет иметь другой вектор направленности.

– Да потому. Жениться он все равно не стал бы, после такого-то. Ну, приезжал бы раз в полгода, дурил бы тебе мозги, а потом отчаливал бы к другой.

– К другой? – подняла бровь я.

– А ты что думаешь, что молодой мужик там по полгода будет тебе верность хранить? Ха! – фыркнула старушка.

– Ну и я тогда переживать не буду, – окончательно поникла я.

– Вот и не переживай. Живи спокойно, что тебе, у меня плохо? – заискивающе спросила Полина Ильинична. Я усмехнулась. Конечно, если следовать ее логике, то при малейшем удачном романе у нее были бы все шансы потерять меня в качестве жилички и снова вернуться в каменный век, когда она вызывала Скорую по три раза на дню. А так – все на своих местах, в том числе и мое сердце.

На том мы и порешили. Если уж не удалось договориться, значит, не судьба. Мне тридцать пять лет, каждый из которых отпечатался на моем не слишком красивом лице с чрезмерно длинным носом. Такой нос пристал только Барбаре Стрейзанд. Только ей он простителен, а на мне он смотрится, как ручной тормоз в паровозе. В общем, смотрится не очень. Пластический хирург по мне плачет. И на моих руках нет маникюра! Я врач, которому в любую минуту может прийти в голову покопаться в человеческих внутренностях. Нам не положен маникюр. И никто уже не сможет разбить мое сердце, поскольку это уже успел сделать Дима. Я вернулась к работе, постаравшись выкинуть из головы все мои удачные и неудачные романы.

– Можешь не ставить меня пару недель в смену к Большаковскому? – попросила я нашу Римму, старшего фельдшера. Она немного помахала головой, но пошла навстречу. И я каталась одна, к моему вящему удовольствию. То есть, по идее, я должна была быть недовольна, потому что одиночные фельдшерские бригады – это очень утомительно. Двенадцать часов катаешь с дневным водителем, и еще можно жить. Днем по улицам хоть люди ходят, даже на Сходненской подстанции. А вот ночные вызовы, следующие двенадцать часов смены, для одиночной бригады – сплошной экстрим. Хорошо, когда едешь на сердечный приступ или, еще лучше, на ОЖ[9]. Аппендицит или отравление, в любом случае, мне не придется всовывать больному трубки и в одиночку либо в лучшем случае с родными переть больного по лестнице до машины. А если ночной вызов звучит как «ножевое ранение в область солнечного сплетения»? Как думаете, может ли ждать там что-то хорошее девушку-фельдшера, работающую в одиночку? Это же стопроцентная пьяная драка с поножовщиной! То еще удовольствие, реанимировать дерущихся мужиков.

– Все лучше, чем объясняться с Большаковским, – успокаивала я себя, когда мне предстояло войти в очередной вонючий подъезд пятиэтажки, с выбитыми лампочками и битыми бутылками под лестницей. Действительно, меня тошнило при одной мысли о том, что придется объясняться, выяснять отношения, а может даже, не приведи Господи, он станет настаивать на продолжении нашей порочной связи. Уж чего-чего, а любви мне хотелось меньше всего. Так, в полной гармонии с самой собой и собственным одиночеством я откатала почти месяц, а в конце августа, когда на улице стояла страшная жара, от которой мне все время хотелось спать, со мной неожиданно случилось ЧП. В тот день я каталась без обеда. Впрочем, как я уже говорила, при нашей работе в этом нет ничего удивительного.

– Двадцать четвертая, примите вызов, – напечатал мне компьютер, когда, в три часа ночи мы катили с вызова по ОЖ. Катили аж из Митино, куда нас занесло волею судеб, хоть это и был совершенно не наш район. Диспетчеры «наверху», на пульте центрального управления интересуются единственно одним – чтобы вызов не висел на их пульте, не мигал раздражающе красным сигнальчиком более пары минут. Их, диспетчеров, за долгий «завис» вызова штрафуют и однозначно не гладят по головке. Отчего они, невзирая на рентабельность, оправданность и просто здравый смысл, могут послать Скорую нашей подстанции, например, в Бирюлево. Особенно ночью, если уж больше совсем некому. А потом нас спрашивают, почему же это, люди добрые, Скорая Помощь такая мучительно долгая. И действительно, отчего это доктора не могут долететь от Тушинской до Бирюлево за пятнадцать минут?

– Что за вызов? – нахмурилась я. Мы ехали без пациента, так как Острый Живот оказался всего лишь плохо переваренным ужином со всем вытекающими последствиями в виде колик, мучительных болей и не менее мучительного (особенно для окружающих) газообразования.

– МКАД, в районе Строгино. Авария, – коротко отрапортовала бормашинка, перенеся равнодушный настрой диспетчерши сквозь километры радиосетей. Ей было наплевать на мои проблемы. На то, что я вот уже около двадцати часов ездила без перерыва и обеда. Что мне страшно хочется спать. Гораздо сильнее, чем обычно. Что Строгино – это опять же не наш район. И вообще…

– Вызов приняла, – выбила буквочки на клавиатуре я. И долго выясняла, понял меня «тамагочи» или нет.

– Кхе-кхе! – рассмеялся водила. – Что ж ты, столько работаешь, а инвентарь не освоила?

– Освоишь его, как же. Он может и зависать, и глючить, и еще Бог весть что! А я не доктор, чтобы разбираться в Тамагочиных недугах. И потом, я в основном езжу с кем-то, а не одна.

– Да уж, приехали. Милости прошу! – крякнул водитель, останавливаясь на обочине около какой-то невразумительной свалки из машин.

– Только этого не хватало! – я закусила губу, чувствуя, как тошнота подкатывает уже не в виде глюка, а как вполне нормальный симптом. Аллергия на работу, не иначе! А передо мной развернулось целое поле работы. Оставалось надеяться, впрочем, довольно призрачно, что мне на подмогу пришлют кого-нибудь еще.

– Доктор! Доктор! Там такое! – бегал и хлопал руками, как вентилятором, какой-то молодой господин с белым лицом (если не считать красных разводов в уголке губы).

– Какое такое? – я была недовольна и не склонна к жалости и сочувствию. И это вовсе не связано с профессиональной черствостью, как вы могли подумать. Я совершенно в состоянии пожалеть старушку, а при виде больного страдающего ребенка у меня вообще сердце переворачивается, но автомобильные аварии – это другое. Как вы думаете, что нужно, чтобы в три часа ночи на совершенно пустой дороге, состоящей из как минимум пяти полос врезались в друг друга несколько красивых и явно дорогих машин? И почему, спрашивается, эти долбаные гонщики, которые иногда не просто долбаные, а обдолбанные (каламбур!). Так вот, почему эти долбаные и обдолбанные гонщики не подумают заранее, как и кто будет лечить их поломанное тело, особенно после того, как они на скорости в двести километров в час впаяются в ограждение, а потом перекрутятся, как юла, задев еще парочку ни в чем не повинных машин. И, наконец, остановятся, встретив на пути естественную преграду в виде столба с номером километра, собрав за собой целый хвост разбросанных по МКАДУ авто. Вуаля!

– У него там нет лица! Совсем нет лица!

– Вот у этого? – я склонилась над довольно типичным в такой ситуации пациентом. Клиент доигрался по полной. Это именно его джип закрутило и шарахнуло об столб так, что его дорогущая подушка безопасности таки сработала, бабахнув ему в лицо со всем своим положенным импортным напором. Он сидел, размазанный по окошку красивого, но безнадежно разбитого автомобиля-джипа. Кажется, даже этого… как его… ленд круизёра. Так, кажется? Итого, любитель быстрой езды получил по первым прикидкам перелом носа со смещением кости, а возможно, что и скулы, так как от удара столбом по двери он хорошенько треснулся еще и об боковое стекло. Оно даже покрылось паутинкой трещинок от соприкосновения с его крутой челюстью. Очень может быть, что и скрытые повреждения имели место. Это только кажется, что стоит затонировать машину покруче, так она становится транспортом бессмертных.

– Что с ним, доктор?! – волновался беленький. – Он будет жить?

– А вы ему кто? – заинтересовалась его сердечностью я.

– Я-то? – вдруг разозлился потерпевший. – Я ему теперь как сын. Буду на полном его обеспечении. Вот козлина. Доктор, он будет жить?

– А! Понятно, – улыбнулась я. – Будет, не переживайте. Можете шить уже себе новый кошелек.

– Это хорошо, – порадовался тот. Я стала потихоньку выводить из шока лихача. Вколола обезболивающее, продезинфицировала раны, подтащила акваланг, уже совершенно намереваясь дать ему отдышаться, но тут случилось невероятное. Я, видавшая виды тетя-доктор, которой не страшны даже кулаки местных алкоголиков, неожиданно для самой себя и для окружающих, взяла, да и грохнулась в обморок. Прямо там, глядя как уходит в дымку похожее на сырую котлету лицо водителя джипа. Опа! И меня нет, я лежу рядом с Тойотой, вся такая романтичная, в белом халатике.

– Что бы это могло быть? – с недоумением вопрошал приехавший на место происшествия врач другой бригады.

– Понятия не имею! – гордо ответила я, демонстрируя полную боеготовность. После того, как доктор вывел меня из моей временной комы, сунув в нос нашатыря, я успела немного прийти в себя. Правда, сначала меня очень некрасиво вырвало. Прямо на джип.

– Может, ты заработалась, мать?

– Не исключено, – радостно кивнула я. – Вы можете не сообщать мне на подстанцию?

– Гастарбайтер?

– Угу! – кивнула я.

– Понятно, – недовольно выдохнул доктор. Известный факт, что гастарбайтер у нас не имеет права на всякие дурацкие женские слабости типа обмороков. Не хватало еще таскать в косметичке нюхательные соли. Я так и предвкушала глумление над моей скромной персоной на летучке, если, не дай Бог, о моем промахе станет известно.

– Давайте, я сама тут всех долечу, – лебезила я.

– Давайте-ка, вы поедете домой, а я напишу вам справочку, – категорически уперся доктор. Тоже мне, коллега. Ему бы мои проблемы!

– Я вас умоляю!

– Умолять будете потом, когда доведете себя до больницы. Вы себя хоть в зеркало видели? Нет?

– Слушайте, ну что вы придираетесь? Ведь совсем маленький обморок. Просто работали без обеда. Можно подумать, у вас такого не случается.

– Вот идите и пообедайте, – с совершенно серьезным лицом заявил доктор. Так, словно на дворе было три часа дня, а не ночи.

– Отольются кошке… – сквозь зубы бубнила я, катясь в сторону подстанции. Там дежурный фельдшер долго всматривалась в мое несколько потрепанное рабочим днем лицо.

– И что, это не заразно? – поинтересовалась она.

– Думаю, что случаев заражения обмороками наука не знает, – не сдержалась и съехидничала я.

– Смейся-смейся, а я обязана реагировать на сигнал, – надулась она. – Так что отправляйся-ка ты, мать, домой и отсыпайся. А с утра явишься на медкомиссию. Будет тебе повод поумничать.

– Вот спасибо, – чуть ли не в пояс поклонилась я. Но, в соответствии с указаниями руководства пошла домой и отсыпалась все те три часа, что остались до утра. Естественно, я явилась на медкомиссию сонная и разбитая. К слову сказать, медкомиссию мы, врачи Скорой Помощи, и так проходим неимоверное количество раз. Как минимум раз в год нас проверяют вдоль и поперек, в том числе вынюхивая в нашей крови остаточные следы наркотиков. Но сейчас и этого им оказалось мало. Я сдала кровь на СПИД, сифилис, гепатит, и поблагодарила за то, что мне разрешили обойтись без справки из психо и наркодиспансера. Тем более что с моим диагнозом все стало более или менее ясно сразу после анализов крови и мочи. Я, хвала небесам, была совершенно здорова. Вот только не могу сказать, что меня это сильно порадовало.

– Вы, моя дорогая, беременны. Что же вы, сами-то не заметили? – ехидничал доктор, выписывая мне направление на УЗИ.

– Да нет, как-то повода не было задуматься, – растерянно кивнула я. Приплыли, что называется. Хорошо еще, что Большаковский вот уже больше двух месяцев как отлучен от тела. По крайней мере, с вопросом «кто отец» все более или менее ясно. Неясно только, где мне теперь этого самого отца искать.

– Скажите, а у вас нет географической карты России? – грустно спросила я.

– Зачем? – несколько оторопел коллега.

– Надо мне тут посмотреть, где один город находится, – пространно ответила я.

– Какой? – он посмотрел на меня, как на умалишенную. Впрочем, с беременных какой спрос.

– Ямбург! – развела руками я.

Глава шестая, в которой я стараюсь охватить проблему всесторонне

Иногда так получается, что совсем непросто найти ответ на вопрос, который совершенно на первый взгляд очевиден. Особенно если речь идет о вопросе, который ты перед собой не ставила. И вообще не планировала ставить в ближайшее время. Дети – цветы жизни, не так ли? Известный факт, о котором кричат сейчас все, кому не лень. Политики ратуют за увеличение рождаемости. Социологи горестно диагностируют демографический кризис, и прогнозируют вымирание русской нации. И, как ни крути, они правы, потому что дети – это единственное, ради чего действительно стоит жить. Только их любовь может быть безусловной. Только им мы действительно нужны почти также, как воздух.

– В каждую семью не меньше трех детей! – пестреют симпатичными младенцами рекламные плакаты. Господи, ну конечно же, это было бы прекрасно. Однако же в условиях этого повсеместного давления огромные толпы поникших бесцветных женщин занимают очереди к гинекологу. На аборт. Думаете, им там хотелось бы быть? Я вас уверяю, что каждая (ну, или почти каждая) предпочла бы сидеть в роскошном ресторане и принимать от взволнованного и счастливого мужчины огромный букет красных роз и бриллиантовое колье.

– Дорогая, неужели?! Скажи, что ты не шутишь! Не могу поверить, неужели я стану отцом?

– Конечно же, правда, дурачок, – ласково улыбалась бы она, глядя, как он вместо нее таскает сумки из магазина. И как горделиво выискивает свои черты в сморщенном новорожденном сыне или доченьке. Однако жизнь порой поворачивается к нам совершенно другим местом. А что тут скажешь? Я и сама была в этой унылой очереди женщин, оставшихся без не то чтобы роз, но даже тройки занюханных гвоздик, причем дважды. Плавала, знаю, как сильно современные мужчины хотят детей. Как США – укрепления Китая! Поэтому можно сколько угодно кричать о необходимости увеличения рождаемости. Можно хоть весь город обклеить плакатами. В конечном счете, все сводится к одному короткому, но очень сложному вопросу, ответ на который кроется в сердце каждой конкретной женщины. Обычно он звучит так: потяну или не потяну. Смогу ли поднять одна ту маленькую жизнь, которой без моего на то желания меня наградили. И если обстоятельства складываются так, что женщина принимает отрицательное решение и занимает свое место в очереди – кто имеет право ее осудить? По практике, если кто и осуждает, то только мужчины. Им же самим никогда не попасть в подобную переделку. Вот они и упражняются в словоблудии, крича о недопустимости абортов. Лучше бы они кричали о недопустимости расставаний, о мужском долге и ценности человеческой жизни, ради рождения которой мужчине стоило бы хоть немного поступиться своим душевным и физическим комфортом. Ведь, в конце концов, еще ни один мужчина не смог обзавестись ребеночком самостоятельно, без помощи женщины. Почему же так пугающе много обратных ситуаций?

– Может, наши мужчины просто не в состоянии содержать ребенка? – защищает мужиков Тамарочка, мой известный примиритель. – Может, проблема в социальном факторе? Будь у мужчин больше зарплаты…

– А как тогда объяснить тот факт, что для мужчин из числа гастарбайтеров – армян, таджиков и тому подобных жителей окраин СНГ – дети как раз являются единственным, что составляет смысл их жизни. Они в них души не чают, эти смуглые мужчины с Исламским вероисповеданием. А ведь у них денег-то не больше нашего!

– У них другой уклад, – отвечает Тамара.

– Да не в укладе дело. И не в деньгах, естественно. А в людях. Мы просто живем в эру одиночества, где человек жрет, спит и тратит деньги. Ничего никому больше не надо!

– Кроме гастарбайтеров, – усмехнулась она.

– Ага. Это просто традиционно у всех сложился образ грязных, грубых и двуличных негодяев с рынка, которых гнать бы надо с просторов нашей необъятной родины обратно в горы. А ведь это люди, которые поставлены судьбой на колени. Как и мы с тобой, они никому не нужны, ни там, ни здесь. А вот живут. Работают.

– И тянут по трое детей! – кивнула Тамара. – И не тяжело им. И в голову не приходит, что в одиночку легче прожить. Дешевле.

– Что же стало такое с нашими мужиками? Почему же им не нужна семья?

– Отчего же, дорогая. Вот твой Дима женился и не разводится. И детей у них, как я слышала, двое.

– Интересно, и зачем ты это мне рассказываешь, – моментально завелась я. Самое обидное, что это была правда. Неугомонные доброжелатели сообщили мне, что у Димы родился второй ребенок – девочка.

– А затем, чтобы ты подумала, прежде чем натворишь глупостей, – замахала на меня Тамарочка.

– Интересное кино, это ты о чем? – нахмурилась я.

– Рожать тебе надо! И все наладится.

– Ага. Особенно мне твои слова помогут, когда я одна с ребенком останусь на улице, – зло добавила я. Позицию Тамары по поводу моей неожиданной беременности я знала. Но это был мой вопрос, и я считала, что только я знаю на него ответ. Как было бы хорошо, если бы наши русские мужчины переняли это самое трепетное отношение к семье, столь характерное для восточного мужчины. Только это, и более ничего. Просто взяли бы, на минуточку остановились, поставили рюмки на стол и задумались, что дети – это очень большой подарок. Главный подарок, который может сделать женщина своему любимому человеку. И что делать аборты – это для женщины очень страшно.

– Мир не без добрых людей. Помогут, – уверенно говорила Тамара.

– Знаешь, я ведь уже совсем успокоилась. И смирилась с тем, что наших мужиков не переделаешь. И Митя, и Дима, и еще сто тысяч других – все они одинаковы. Во всем обвинят женщину и оставят ее одну. Но теперь-то выясняется, что я не просто в той же самой «Ж», а даже гораздо глубже. Просто никакого просвета. Потому что теперь я совершенно одна, с тошнотой, подкатывающей к горлу всякий раз, стоит мне только подумать о копченой колбасе, или, например, о жареной картошке. Я не могу запихнуть в себя ничего, кроме плавленых сырков, у меня проблемы на работе, я живу у старой бабки, фактически в услужении. И, естественно, на птичьих правах. Потому что если, не дай Бог, с бабкой что-нибудь случится, ее «добрые» племянницы немедленно выставят меня вон.

– Ну зачем ты так плохо думаешь? Может, все обойдется, – не отступала она.

– А как ты думаешь, может что-нибудь случиться со старушкой, давно перевалившей восьмидесяти пятилетний рубеж? Я лично вполне допускаю такую возможность, – огрызнулась я.

– И все равно, ты должна хорошенько подумать.

– О чем ты говоришь! – всплеснула руками я. Как только я узнала правду о своей тошноте и аллергии, я только и делала, как хорошенько думала. Господь свидетель, он знает, как я хочу родить ребенка. Всегда хотела, еще и с Димой. А теперь, когда у меня появилась возможность сделать это только для себя, и остаться единственной полноправной владелицей орущего одеяла с младенцем, я тряслась от желания плюнуть на все и родить, ни о чем не задумываясь. Но имею ли я право вот так поступить с моим будущим ребенком. Имею ли я право привести его в этот мир, когда у меня нет практически ничего из того, что я обязана ему дать. Я не говорю о полноценной семье. Но рожать, не имея даже собственного угла – это ли не преступление по отношению к ребенку? Где он будет жить? У Полины Ильиничны? Совершенно не факт, что она не выгонит меня из дому, если только узнает, что ей предстоит пережить. И даже если не выгонит. Что будет стоять у ребенка в свидетельстве о рождении? Г. Грозный? Отлично, то есть у него не будет даже прописки.

– Значит, ты не хочешь рожать? – подвела она итог, пытаясь систематизировать мой сумбурный бред.

– Почему не хочу? Не могу!

– Не можешь? Почему? Ты больна? – снова переспросила она.

– Нет. Не больна, но…

– Что «но»? Знаешь, что, дорогая. Если ты пришла ко мне за советом, то вот он. Бог дал – значит, так надо. Рожай. А боишься остаться без денег – напиши отцу ребенка. Может, он согласится помогать.

– Ага. Он согласится. Как же! У него и так есть ребенок, да еще и жена, которая его лишила квартиры. Он наверняка решит, что я пытаюсь его ограбить с помощью ребенка.

– Знаешь, выпей вина. Потом езжай домой и ложись спасть. Тебе нельзя волноваться, – Тамара все говорила и говорила, убаюкивая меня своим спокойным бархатным голосом. У грузинок удивительно красивый выговор, мягкий, округлый, журчащий, как морская галька. Так бы слушала и слушала.

– Значит, считаешь, надо рожать? – в последний раз спросила я, одевая босоножки.

– Решай, как тебе подсказывает сердце. Скажи, ну почему ты не хочешь, написать этому твоему Диме.

– Мите, – поправила ее я. – Потому что Митя уж точно не обрадуется, узнав, что его случайная мимолетная связь имеет такие далеко идущие последствия.

– Как знать! Ну, тебе виднее.

– И потом, я даже адреса его там не знаю. Нет, Митя мне в этом деле не подмога.

– Береги себя, – Тамара поцеловала меня в щечку и заперла за мной дверь. А я пошла по улице в сторону Курской. Если честно, то эффект от нашей с ней беседы был ровно обратным к тому, которого она добивалась. Я вспомнила, как ужасна была моя жизнь в этой огромной, набитой людьми коммуналке. А ведь именно это меня ждет, если Полина Ильинична не захочет принять меня с ребеночком. Как, я вас спрашиваю, мне купать новорожденного, если ванна стоит прямо на кухне и в ней моется целая рота чернорабочих и проституток? Нет, воля ваша, а если уж на то пошло, то спрашивать мнения о моих родах надо именно у Полины Ильиничны. А если я до сих пор этого не сделала, то только потому, что не хотела ее заранее волновать.

– Полина Ильинична, скажите, могу я задать вам один теоретический вопрос, – издалека начала я, чтобы с порога не испугать мою старушку. Я приготовила ее любимые щавелевые щи, пропарила котлетки, накрутила пюре, так что бабуля в весьма благостном настроении потягивала чаек из чашки с коровой.

– Теоретический? Ты всегда была крепким практиком, – ухмыльнулась она.

– Как вы считаете, если я к примеру… решу… ну…

– Ну, не тяни ты кота за хвост! Что за ерунда! Тебя переманивает эта Степанида Васильевна, будь она неладна?

– Кто? Степанида? Какая? – растерялась я.

– С третьего подъезда. Она мне давно завидует! – поджала губки Полина Ильинична.

– А, да нет, ну что вы. Как вы могли подумать! – шумно запротестовала я. – Дело совсем не в этом.

– А в чем тогда? – удивилась она.

– Ну, если вдруг у меня родится ребенок. Как вы на это посмотрите? – скороговоркой выговорила требуемое я и выпучилась на бабку. Бабка в ответ выпучилась на меня.

– Что значит «вдруг»? Это не может быть «вдруг»!

– Ну, как? Через девять месяцев, естественно, – внесла ясность я. Бабушка замолчала и надолго задумалась. Даже чай перестала пить. Потом спросила:

– Ты что, беременна? – я кивнула. – Ну дела. И что, хочешь рожать? Одна?

– Ну, я пока еще ничего не решила. Вот, думаю как раз.

– А не страшно? На работе не может быть проблем? – конструктивно зрила в корень она.

– Может, конечно. Но главное – что вы думаете по этому поводу, – серьезно заявила я.

– Я? Почему я? Главное – что ты думаешь?

– Но вы примете моего ребенка, если он родится? – поставила предельно понятный вопрос я. Полина Ильинична судорожно хлебнула чай.

– А где ж он будет жить? У тебя в комнате? Так она маленькая. Вы там не поместитесь.

– Ребенок тоже маленький, – возразила я.

– А, ну да, ну да… А он не будет кричать? А то у меня бессонница, ты же знаешь, – бабушка явно пыталась представить себе все последствия моих воображаемых родов.

– Этого гарантировать не могу, – я пожала плечами. – Я, конечно, не эксперт, но, говорят, что дети иногда орут.

– Да, брат мне часто жаловался… – растерянно развела руками старушка. Я вспомнила, что она-то тоже никогда не имела дел с грудными младенцами. Представляю, какие сюрпризы ждут нас обеих. Если, конечно, я решусь на это безумие.

– Я не хочу навязываться вам. Если вы не готовы, так и скажите!

– Не знаю, что и сказать, – протянула она. – Я вроде и не против. Дети – это хорошо, если, конечно, не брать за образец моих племянниц. Но ты-то сама чего хочешь?

– Пока не поняла, – честно ответила я. – Не знаю, имею ли я право взять на себя такую ответственность. Все-таки, у меня ведь ничего нет, абсолютно ничего. Я ничего не могу дать ребенку! Я даже не представляю, с кем его буду оставлять, когда буду уезжать на смену. Не могу же я бросить работу!

– А если тебя увезут в больницу, кто будет делать мне уколы? – вставила шпильку бабка.

– В какую больницу? – опешила я.

– Говорят, что иногда женщина всю беременность проводит в больнице. На сохранении! – поделилась невесть откуда взявшимися познаниями Полина Ильинична. Я окончательно загрустила.

– Значит, не стоит, вы считаете.

– Нет, я так не считаю, – не согласилась с формулировкой она. – Я в целом не против. Даже интересно, как это все будет. Я просто не представляю, как ты все это потянешь.

– Если честно, я и сама не представляю, – вздохнула я. Итак, если подвести итог, я живу с инфантильной старухой, за всю жизнь не слышавшей ни единого детского вопля. Она, конечно, не против, ей даже ИНТЕРЕСНО, но что она запоет, когда я буду с высунутым языком бегать по квартире и готовить бутылочки с молоком. Или что там готовят! А когда Полина Ильинична будет заходить в ванну, чтобы принять душ, там будут висеть целые ряды стираных пеленок. Далее, мой шеф высказался категорически против моего декрета.

– Ну что, решила? Будешь рожать? – сквозь зубы спросил меня наш главврач Карлик, когда узнал новость о моем внебрачном позоре.

– Даже не знаю. А вы как считаете? – невинно поинтересовалась я. А что, как ни крути, а мой начальник в этой ситуации для меня что отец родной. Вернее, что муж. Ведь именно ему, по логике законодательства, предстоит обеспечивать мое продолжение рода, если я на него решусь.

– Я? – от удивления он оттолкнул от себя ежедневник. – А при чем здесь я. Кажется, я в этом никак не участвовал.

– Кажется? – не поняла я. Уверена, что с ним я не спала. Впрочем, может, он меня чем-то опаивал? Бред!

– Знаешь, я скажу честно. Мы берем на работу иногородних, чтобы они работали, а не чтобы дома живот растили.

– Значит, не рожать, – кивнула я.

– Решать, конечно, тебе, – пространно протянул он. – Ты знаешь, как хорошо я к тебе отношусь.

– О, да! – причмокнула я. Хорошо – это не то слово. Карлик всегда, с самого первого дня прекрасно ко мне относился. Всегда разрешал работать на две ставки и выходить в выходные, если того просила моя душа. И кошелек.

– Не дерзи! Я имею в виду, что, конечно, мне не хочется терять ценного работника. Но, решать тебе. Вдруг ты готова оставить все ради ребенка.

– Оставить все? И на что я тогда буду жить? – задохнулась от возмущения я. Фактически Карлик в завуалированной форме поставил ультиматум. Если я рожу – он меня уволит. Красота!

– Иди и хорошенько подумай, – сбавил обороты он. – Вопрос-то серьезный.

– Конечно! – вздохнула я. Однако стало очевидным, что вряд ли на работе мне окажут поддержку и понимание. Если Карлик скажет «ату!», меня заклюют и фамилии не спросят. Не только я одна боюсь потерять это место. А на то, что беременность пройдет незаметно и не создаст мне проблем, надеяться бесполезно и легкомысленно. Уже сейчас я падаю в обморок и питаюсь плавленым сырком. Сохранение? Почему нет? Возможно все. Что еще? Подруга советует мне рожать. Отлично! Прекрасно! ВЕЛИКОЛЕПНО! Но ведь ей никак не придется отвечать за такого рода совет. Она не станет содержать меня, если я потеряю работу. И вряд ли поселит нас с малышом у себя, если Полина Ильинична возьмет да и передумает держать меня на Песчаном. Митя в Ямбурге, причем даже неизвестно где. Так что спросить, что он об этом думает, я не имею возможности. А подождать, пока он вернется, более чем затруднительно, поскольку к тому моменту мне уже будет вполне пора в роддом, к акушеру. И вопрос «сохранять ребенка или нет» будет уже неактуален. И к тому же, с чего я взяла, что Митя воспоет от радости, узнав, что наш маленький эпатаж не прошел без последствий? И последнее. За всеми этими многочисленными разговорами я ни разу не спросила, что я думаю обо всем этом сама. А ведь это тоже довольно важный вопрос. Так что я думаю? Только честно! А вот что: конечно, я очень хотела бы заиметь маленького красивого ребеночка, которого можно было бы любить и баловать. В моей жизни как раз недостает кого-то, чтобы любить и баловать. Но я не верю, что способна справиться с таким количеством обстоятельств. И я не готова пройти через это одна. Так что… может быть, когда-нибудь. Когда мое положение будет более стабильно. Когда я смогу не волноваться, что останусь на улице. Или когда рядом со мной будет мужчина, готовый взять эти проблемы на себя. Но уж точно не сейчас. Я точно знаю, что рожать в этот раз я не буду. Точка. Я приняла решение и пошла в районную консультацию за направлением на аборт.

Знаете, у меня был однажды такой случай. Приехала я на вызов. Самый обычный, в общем-то вызов, мы тогда еще катались с Большаковским. И даже не нас должны были вызвать, а транспортную бригаду, поскольку пациент госпитализировался по направлению участкового. Но речь шла об остром приступе аппендицита, и, чтобы пациент не належал себе дома перитонита, диспетчер заслала для перевозки нас с Сашкой. Ну, мы, естественно, не стали даже и напрягаться. Просто заполнили сопроводок[10], пришпилили к нему направление участкового терапевта и предложили пациенту собирать тапочки и туалетную бумагу. Клиент, молодой мужик небритого измученного вида, ухмыльнулся и спросил:

– Значит, осматривать не будете?

– А зачем вас осматривать? – философски ответил ему Большаковский. – Вас теперь уже хирург осмотрит.

– Отлично! – восхитился больной. – Но может быть хоть одним глазком.

– Вы считаете, что сможете показать мне что-то новое? – скосил глаза на настырного парня Сашка. Я тоже несколько заинтересовалась происходящим.

– Уверен, – залихватски кивнул тот.

– Ну, извольте, – улыбнулся Саша. – А как думаете, может, мне за вас нобелевскую премию дадут?

– Не исключено, – кивнул мужик, и улегся на диван. Когда мы с Большаковским склонились над его ОЖ, пациент довольно гоготнул.

– Н-да. Это что? – Саша тыкнул пальцем в весьма характерный шрам справа внизу живота.

– То! – улыбался во всю ширь белых зубов пациент. – Мне аппендицит еще в армии вырезали.

– Так как же получилось… – робко поинтересовалась я.

– А так! У нашего участкового в карте нет пометки, что меня уже резали, – взахлеб пояснял пострадавший. – Вот она и направила меня на аппендектомию!

– Так что ж, она не увидела шрам? – нахмурился Саша. Он все еще надеялся, что это какой-то дурной розыгрыш.

– Она на животы не смотрит! Она в карты смотрит! У нее времени на все нет! – явно повторял за ней больной. В общем, оставили мы парня дома и поперлись в поликлинику к его феерической участковой. И не подумайте, что мы такие борцы за справедливость. Просто считается, что диагноз, поставленный участковым доктором – он более точен, чем диагноз доктора со Скорой Помощи. Ну, участковый же видит анализы, все такое. Так что просто взять и снять ее диагноз мы не имеем права. То есть, по инструкции мы все-таки должны были госпитализировать парня с кишечным расстройством в хирургическое отделение больницы, где бы у него безуспешно искали бы аппендицит. И вот, чтобы этого не делать, мы пошли снимать диагноз в поликлинике. Тучная дама в безразмерном белом халате осмотрела нас, как насекомых. Причем довольно вредных. Потом полистала карту негоспитализированного парня и кивнула.

– Ну вот, нет у него этой записи! Значит, я была права!

– В чем? – поразились мы. – В том, что у него острый приступ аппендицита?

– Знаете, у меня три участка! Вы не представляете, как нам тут сложно работать! – запричитала докторша.

– Сложно?! А нам, что, легко? Вы так считаете? – взбесился от такой наглости Саша. Известно, что нет тяжелее доли, чем у скоропомощников. Разве что у реаниматоров в СКЛИФЕ, но при чем здесь эта бомба в халате?

– Что вы кипятитесь? Все равно бы в больнице разобрались. Я что, всех должна помнить? Может, предложите мне еще и даты рождения заучить? – продолжала кипятиться врачиха. Она демонстрировала непоколебимую уверенность в себе.

– То есть, вы считаете, что мы ошибочно не госпитализировали пациента? – перешел на официоз Большаковский. Та занервничала и подписала-таки нам ошибку в постановке диагноза. Мы укатили дальше и потом долго всей подстанцией смеялись над этой историей. Да что я говорю! Такого добра у нас на работе хватает. Правда, не столь идиотического, как предложение вырезать аппендицит у того, кто уже с ним разделен. Бывает, что участковые терапевты (прости Господи) лечат инфаркты как ревматизмы, и вызывают нас, когда давление у больного падает до отметки 40/60. Однажды, терапевт опять-таки острый аппендицит сочла за обострение язвы и кормила клиента эмульгелем напополам со смектой, пока тот не провалился в шок от интоксикации. Что говорить, бывает всякое. И все эти вещи делаются с выражением всезнайства на лице. Такого рода терапевта очень легко вычислить среди сотни других. На его лице печать истины в последней инстанции. Он все за всех знает. И, кстати, не только по специальности, но и о том, как жить. И что делать. И кто виноват. Стоит возразить такому или, не дай Бог, предположить, что он ошибается, он не оставит от вас и мокрого места. Вот именно такая докторша приняла меня по поводу аборта. В районной женской консультации. Знаете такое чудесное место? Я – знаю. Нет ничего более странного, чем эти садистические тетки в месте, где ходят нежные и ранимые будущие матери.

– Следующий! Чего стоите! Быстрее! У нас тут очередь! Раздевайтесь! Ать-два! Ать-два! – от такого, в принципе, у кого хочешь отпадет желание рожать. Не только у того, кто и так делать этого не собирался.

– Можно? – робко сунула нос в дверь я, после того как на беременную женщину, идущую передо мной, явственно наорали. Кажется, за то, что у нее слишком высокое давление. Думаю, после беседы с лечащим врачом оно подскочило до небес.

– Вам чего? – недружелюбно рявкнула тетка за столом. Я с трудом подавила в себе желание бежать на край света. В прошлые разы я наблюдалась на Курской. И оказалось, что в Центральном округе доктора куда любезнее.

– Я пришла за направлением на аборт, – пояснила я. И на всякий случай, чтобы вызвать солидарность, добавила, – я сама врач со Скорой Помощи.

– А, у вас там одних идиотов держат, – моментально отбрила меня мадам гинеколог. – Раздевайтесь.

– Обязательно? – запаниковала я. Как-то совершенно не хотелось ничего ей показывать.

– Ну, пошевеливайтесь. Быстро на кресло, – скомандовала она. Меня парализовало. Но только на несколько секунд. А потом мне захотелось дать ей под дых, как тому моему алкоголику из магазина.

– А почему это вы со мной так разговариваете? – едко поинтересовалась я. Она оторвала взгляд от карты и презрительно осмотрела меня с ног до головы. И не удостоив меня ответом на вопрос, продолжила.

– Раньше рожали?

– Нет! – фыркнула я.

– Аборты делали?

– А какое это имеет значение? – все-таки, она меня смутила.

– Отвечайте. А то вдруг вам нельзя давать направления на аборт, – сурово потребовала она. Я подумала, что не хотела бы ходить сюда все девять месяцев беременности. Несчастные бабы, как они это терпят.

– Делала. Дважды, – я отвернулась. Не хотела встречаться с ней взглядом. Боялась, что она меня испепелит.

– Понятно, – процедила она. – А лет-то вам, матушка, сколько?

– Тридцать… пять, – я спотыкалась на каждом слове.

– И ни разу не рожали. Куда ж вам аборт. С ума сошли? Я не дам вам направление! – уверенно и безапелляционно заявила она.

– Как не дадите? Это мне решать, хочу я рожать или нет! – я от возмущения чуть не задохнулась. Дыхание реально стало неритмичным.

– А я – не дам. Рожайте! И ничего не хочу знать, – она демонстративно закрыла мою карту. Я онемела. И хватала ртом воздух. Когда-то Дима решил, что так будет лучше для нас обоих, и оказался неправ. А я пошла у него на поводу, а потом горько об этом жалела. Теперь какая-то старая карга опять указывает мне, что делать. Ну уж нет! Какое право она имеет?!

– Какое вы имеете право! Это недопустимо! Я пришла в нормальные сроки. Извольте делать, как положено, или я немедленно отправляюсь к вашему главврачу и строчу на вас телегу. И в министерство здравоохранения тоже! – от злости я цедила слова по одному, чтобы они лучше дошли до этой коровы.

– Послушайте, но почему вы не хотите родить?! – устало замахала руками она. – Что в этом плохого.

– Знаете, я не стану вам рассказывать свою жизнь, – уперлась я. – Достаточно того, что я знаю, как для меня лучше.

– Уверены? Вы уверены, что не пожалеете? – она явно не была готова к жалобам. Я задумалась.

– Давайте, я буду разбираться сама. Считайте, что я уверена. В любом случае, это мое решение, и мне за него отвечать. Нечего тут устраивать гуманитарную акцию.

– Ну, как знаете, – она, наконец, сломалась и подмахнула столь нужное мне направление. Скоро все будет кончено, и я смогу, наконец, продолжить жить своей безопасной, хорошо налаженной жизнью. Все пройдет.

Часть вторая

Высокие отношения!

Глава первая, в которой оказывается, что истарушки могут удивлять

Как известно, жизнь делится на белые и черные полосы, как зебра на пешеходном переходе. Если оглянуться назад, обозреть, так сказать, честно и непредвзято череду прошедших лет, то действительно можно наблюдать некую очередность в смене плюсов и минусов. И хотя все мы мечтаем, что наш путь будет смахивать на переливающуюся в ночи огнями взлетную полосу, по которой мы сможем взлететь над серыми буднями – в жизни все получается иначе. Иногда мне кажется, что мир – это некая саморегулирующаяся система, в которой зарвавшемуся мечтателю тут же автоматически выдается щелчок по носу. Чтобы не зарывался. Как в старом фильме про чародеев, мечтать надо скромненько, без запросов. Можно одну мечту на двоих. В пределах месячного оклада. До сих пор не понимаю, откуда берутся те, у кого исполняются мечты. Может, это всемирный заговор с целью задурить людям голову? Каких-нибудь масонов, например, или еще каких каменщиков. Мол, барабаньте шибче, дорогие наши зайчики, и одному из вас обязательно повезет. А на самом деле все живут одной и той же одинаковой жизнью, все те восемьдесят – девяносто лет, что отведено крутиться нашим шарнирам. Вот у вас есть ли на самом деле знакомый, хотя бы отдаленный, которому бы сказочно повезло в этой жизни? Ну, кто выиграл бы в лотерею миллион долларов или получил бы пост президента обалденной иностранной компании? Или чтобы из нищего лимитчика, приехавшего в середине девяностых из Каменск–Шахтинска, вышел бы владелец виллы на Сейшелах? Только слышали? Вот и я тоже только слышала. Для меня и моих знакомых жизнь составляется из череды рабочих дней и пунктира выходных. Из похода на оптовые рынки, которых теперь становится все меньше и меньше. Из давки в метро, из трамваев, перед которыми застревают в пробках чужие необъяснимые Мерседесы, которые стоят таких денег, которые мне не только не снились, но и вообще кажутся несуществующими. Галлюцинациями. Самым большим удовольствием для меня и моих знакомых являются совместные посиделки в каких-нибудь кафешках нового образца, где есть шведский стол с неограниченным количеством подходов и возможность курить в зале. А если в кафе кто-то пригласил, то кайфа хватает на несколько дней. Ведь как ни крути, а за свой счет я могу посетить заведение со шведским столом не чаще раза в месяц.

– Но ты же все время отказываешься от приглашений?! – удивлялась моя вторая натура, та, которая отвечает за жадность. – Почему? Неужели не хочется?

– Ненавижу принимать подачки. И вообще, если на то пошло, я и дома поем не хуже.

– Так и нечего жаловаться, что ты редко бываешь в ресторанах, – обижалась моя внутренняя жаба. Но вообще, белые полосы моей личной зебры редко превышали еженедельного похода в кафе с приятным молодым человеком. Как будто кто-то невидимый приделывает к каждому человеку планку, выше которой ему никак не прыгнуть, сколько не тренируйся. Не стать воробью соколом, не стать акуле вегетарианкой. А может, дело в том, что надо мечтать, то о чем-то таком, что может сбыться в твоем конкретном случае? Ну, не о дворцах небесных, а ограничиться вожделением шести соток в ста километрах от Москвы. Не хотеть стремительного карьерного роста, а надеяться на стабильную, пусть и копеечную, но гарантированную работу. Мобильник можно хотеть долларов за сто-сто пятьдесят, не больше. И, конечно же, не принца на белом Мерседесе (или из снежного Ямбурга), а мужчину попроще, без особых примет и возможностей. И не для брака, а так, для душевной теплоты. Или вообще для физкультуры. Вот в таких случаях и разочарований меньше, и пережить их проще. Но я же не могу поступать по-людски! Мне же подавай настоящую любовь! Именно поэтому-то я так осмотрительно и пообещала себе когда-то никого не любить. Ни за какие деньги. Ни за золотые горы, ни за идею.

– Больше никогда! – пообещала я себе, потому, что меня хлебом не корми, а дай поверить в чудо. В то, что все будет хорошо, и что я рано или поздно таки буду жить долго и счастливо с мужчиной, на которого мне захочется смотреть по ночам, пока он спит. Тихонько приподнявшись в постели, открыть глаза и долго следить, как он ровно дышит. Смотреть на его сомкнутые глаза и представлять себе его сны. И чтобы он думал обо мне, пока меня нет рядом. Однако, как и всегда, моя страсть к романтике не принесла мне ничего хорошего. И в прошлый раз, с прошлым Димой мне было несладко, хотя, если положить руку на сердце, большая любовь у нас выросла на страхе смерти и стремлении выжить любой ценой. Интересно, стала бы я так преданно ждать его с работы, сидя в задрипанной коммуналке, если бы познакомилась с ним на Черноморском побережье, к примеру. Где-нибудь в другом месте, а не на улице Грозного, в тот момент, когда меня чуть не изнасиловали два мордатых бандита. Полюбила бы я Диму так сильно, будь я свободна в выборе своего пути и своих спутников? Не уверена. Но что гадать о том, что не имеет ровно никакого значения. Факт остается фактом. В тот день, когда он закрыл за собой дверь нашей общей комнаты навсегда, я закрыла дверь в своем сердце. И теперь, когда в нее предательским образом проник он – новый Дима, который ничем не лучше того прежнего, мне снова больно! Черные полосы всегда более насыщены и многообразны, нежели белые. И длятся гораздо дольше них. Неужели же в этой ситуации кто-то может осудить меня, неужели кто-нибудь решится кинуть в меня камень за то, что я не могу решиться родить? Я была бы рада родить ребенка, но разве это было возможно в моей ситуации? И не надо говорить, что жизнь может преподнести сюрприз и зарамсить проблему, с тем, чтобы все решилось само собой.

Я сидела в приемном покое гинекологического отделения одной весьма обычной городской больницы, и ждала вызова к врачу. Мысли роились стаями, мне очень, просто очень, практически невыносимо хотелось остановиться. Хотелось встать, выйти, захлопнуть за собой дверь и будь что будет. Но… в моей жизни уже давно нет никаких белых полос, а о перспективах вообще и говорить не приходится. В Москве я никому не нужна. Вы даже не представляете, сколько раз я объяснялась с теми, кто кричал:

– Убирайся с моей земли!

– Я же русская.

– Кому это интересно? Предъявите документы, – и все это грубо, порой стихийно переходя на «ты». Никому не интересна моя национальность. Всем плевать, что я русская. Кавказский выговор, и в результате я предъявляю документы сально облизывающимся патрульным на улицах. Предъявляю чуть ли не каждый день и все время вынуждена объяснять, что я не временно приехала из Грозного. И что мне не нужна регистрация.

– И что вам тут, медом намазано? – презрительно спрашивают они, брезгливо возвращая паспорт. И как им объяснить, что никакого меда я не нахожу. По мне, так все одно, что Москва, что Питер, что Лондон. Моего-то дома все равно больше нет. И не будет никогда. Просто так получилось, и я лечу людей, которым становится плохо именно на этих улицах. И не рвусь никуда, потому что в любом другом месте меня ждет все то же самое. Никакой разницы. Я смотрела за окно, стоя на лестнице, и глотала горький дым Соверена. Против обыкновенного, сигарета совершенно меня не успокаивала. И чем больше я находила аргументов в пользу своего поступка, тем меньше я чувствовала свою правоту. Что-то неправильное было в моем абсолютном нежелании видеть ситуацию с другой стороны. Но я не желала. Нет, никак.

– Сколько можно курить! Доктор вас уже дважды вызывал, – раздраженно заглянула в больничную курилку медсестра. Я выкинула окурок и поспешно посеменила за ней. Какая из меня мать?! Я же смолю, как черт. По пачке в день, особенно если смотреть последнее время.

– Ложимся на кресло. Анализы привезли? – обыденно опросил меня доктор. Щупленький парнишка с неодинаковыми, несимметричными чертами лица. Такое ощущение, что с одной стороны его немного примяли. Но руки у него были сильными и умелыми.

– У меня только направление, – протянула бумажку из консультации я.

– Ага. Тогда сейчас я вас гляну, но перед выходными класть не стану.

– Доктор, я на понедельник должна отпрашиваться с работы. Можно во вторник? – подсчитав в уме числа, попросила я.

– А, ну тогда во вторник. С утра приезжайте натощак. Сразу же при приеме сдадите анализы, ладушки?

– Угу, – кивнула я, стараясь не сжиматься в комок при виде медицинских инструментов. Парадокс – я сама медик, а ненавижу проходить все эти процедуры сама. Просто хочется бежать со всех ног. Особенно отсюда, где порядочной женщине вообще не место.

– Тогда до вторника, моя дорогая. До вторника, – буркнул под нос он. Наверное, он со всеми так ласков и фамильярен. Я поплелась домой, раскурив новую сигарету. Интересно, что ждет меня впереди? Вообще-то, тут не о чем гадать. Все мои перспективы – они же видны как на ладони. Я буду работать, пока не сорвусь, не потеряю здоровье. Буду болтаться с квартиры на квартиру, если моя Ильинична меня попрет. Постарею, и в старости буду влачить одинокое нищее существование в какой-нибудь Богом забытой богадельне. Ведь очевидно, что мне никогда не скопить, не заработать на квартиру. Чудес не бывает.

– Ну и ладно! – обиженно подумала я. – Вдруг все-таки меня ждут какие-нибудь сюрпризы?

– Машенька, это ты? – прошаркала к двери Полина Ильинична. – У тебя все в порядке, деточка?

– Ну, конечно, – деланно улыбнулась ей я. До порядка мне было далеко. – А вы как себя чувствуете?

– Ты знаешь, я понимаю, что это не мое дело, но я бы хотела, чтобы ты все-таки родила, – выдала на гора моя старушка.

– Да что вы? Почему? – опешила я.

– Знаешь, моя дорогая, потому что потом ты точно будешь об этом жалеть.

– Не уверена… понимаете, я уже имела богатый опыт общения с мужчинами и уверяю вас…

– Прекрати пожалуйста, пороть чушь. Выбрось на помойку весь свой опыт. Ты думаешь, что эти твои страхи – они навечно? Пройдет время и ты будешь думать совершенно иначе, – Полина Ильинична вдруг даже покраснела от волнения.

– Слушайте, дайте-ка я вам давление померю. Что-то мне ваш цвет лица не нравится. Вы не ели сегодня ничего жирного?

– Да ничего я не ела. Сядь! – неожиданно рявкнула она. И хотя у меня было много чего ей сказать относительно этого «рожай», я послушно села. Не волновать старушку – моя главная цель в этой жизни.

– Сижу. И?

– Я когда-то была такой же, как ты.

– Сомневаюсь, – улыбнулась я. Интересно, что может быть общего между московской коммунисткой с квартирой в доме партийной элиты тех лет, и мной, медсестрой из бесхозного Грозного, перекати-полем без кола без двора. Ну в самом деле?

– Не сомневайся. Я тоже однажды решила, что ребенок может чему-то там помешать.

– Вы? – распахнула рот я.

– А что, ты думала, что я ни разу даже не присела около мужчины? – скептически подняла бровь бабуля. Я усмехнулась.

– Ну что вы. Разве что около секретаря ОБКОМА.

– Не у секретаря. Да и неважно теперь, около кого. А только была я тоже однажды беременна. Один-единственный раз. Я тогда страшно переживала, все боялась, что все узнают мою страшную тайну и меня из партии попрут. Понимаешь?

– Узнали? – заинтересовалась я.

– Узнали, – деловито кивнула бабуля. Кажется, она немного успокоилась. – То есть, я сама пришла к нашему политруку и все ему рассказала.

– Сами?

– А, не в этом дело. Он был хорошим мужиком, мог подсказать, что мне делать. И помочь, в случае чего, с врачом. Он мне и сказал, что если не сделать аборт, то на карьере можно поставить крест.

– А вы? – окончательно распахнула уши я. Кто бы мог подумать, что в прошлом моей милой хозяйки могут всплыть такие пикантные подробности. – Вы не могли выйти замуж за отца ребенка.

– Отец-то был почти мифом. Проезжий, в Москве на неделю. По делам партийной ячейки. Он уехал к жене, а я осталась. Так что замуж мне было не выйти. Да и даже если бы я вышла замуж. Командировки, партийные съезды, мероприятия – все это осталось бы в прошлом. И потом, передо мной стоял живой пример моего брата.

– А что с вашим братом? – не поняла я. Про него я почти ничего не знала, кроме того, что он оставил за собой двух невыносимых дочерей, отравлявших все существование моей Полины Ильиничны.

– Мой брат ради семьи оставил научную деятельность. И всю жизнь только и делал, что перебивался до зарплаты, чтобы одеть-обуть вот этих двух соплячек, которые ему укоротили жизнь лет на десять.

– Ну, вот! – развела руками я.

– Что вот? – разозлилась старушка. – А знаешь, за что я больше всего не переношу моих племянниц?

– За что?

– За то, что у меня не было своих детей, а у моего брата были! Я все время потратила на то, чтобы пробиться наверх. Я сделала аборт, потому что так было надо. И всю жизнь я чувствовала себя умнее брата, потому что он был измотанным, вечно чего-то добывающим. А ведь он светился счастьем, но я этого не видела. Зато я видела вот эту самую квартиру, которую моя партия выдала мне в благодарность за мою преданность.

– Но что потом вам помешало родить ребенка? – поинтересовалась я. Наверное, потому что себе-то я каждый раз обещаю, что рано или поздно я все-таки это сделаю.

– Ты полагаешь, что мы сами решаем, когда рожать, а когда нет? Но ты ошибаешься, моя дорогая, – несколько более спокойным тоном добавила она. И даже усталым. Разговор ее явно вымотал. – На самом деле дети – это благословение небес. И оно далеко не всем доступно.

– Что, вы не смогли забеременеть? – не поняла я.

– Я не смогла полюбить. Больше никогда мне не встретился тот, от кого Бог дал бы мне дитя. А потом я постарела. Ты мне не поверишь, но старость на самом деле – это большая часть нашей жизни. Женский век короток. И вот, после сорока ты еще полна сил, молода, чувствуешь, что еще все можешь. А вот родить – уже нет.

– Ну, почему же, – не согласилась я. – Сейчас рожают и в пятьдесят.

– Может быть. Может быть, – подавленно кивнула она. – Но в наше время такого не было.

– Может, вам отдохнуть, – обеспокоилась я.

– Машенька, родная. Знаешь, как я переживаю, что не решилась тогда родить. И ничего уже не поменять было. Но у тебя еще есть возможность решить все иначе. Ты имей в виду, я не против. Я за! – я уколола ей реланиум. Но ее слова разбередили мою и без того слезливую душу. Может, и правда, родить? Ну, не оставит же нас уж совсем на улице государство. В конце концов, всегда сниму комнату. Может, все-таки… Да, мне не привыкать забывать. Я отлично умею стирать из памяти то, что там уже не нужно. Я так много времени и сил потратила на то, чтобы научиться это делать. Мужчина? Немного слез, капелька спиртного. Работа, подруги, коллеги по «03». Сигарета с утра и перед сном. Не знаю, умею ли я любить, но вот забывать у меня получается просто прекрасно. Но может быть, хоть раз, хоть один раз попробовать оставить в памяти человека, который, хоть и ушел, но был так прекрасен, так мне нравился. И родить ребеночка с голубыми глазами цвета льда? Может быть, сына.

– Не стоит поддаваться мимолетной слабости. Надо все хорошенько обдумать, – сказала я сама себе перед тем, как лечь спать. – У меня еще есть время.

– Время? С чего ты взяла, что у тебя есть время? – откуда-то извне услышала я мысль.

– Ну, все-таки. До вторника, – отмахнулась я и провалилась в сон.

И приснилось мне, как иду я по горной дороге в сторону перевала. В Грозном только-только начинается веста, и природа наполнена таким ароматом, таким благоуханием, что у меня от этого буйства кружится голова. Дорога идет все вверх и вверх, вокруг всюду видны заснеженные вершины гор, а моя голова кружится все сильнее, потому что вокруг остается все меньше кислороду. И я понимаю, что начинаю задыхаться, потому что дорога кончилась и, оказывается, давно превратилась в тропу. Очень резкую тропу, практически еле заметную змейку, круто поднимающуюся вверх по горе. Вокруг красота, но у меня нет никаких сил смотреть вокруг. Я еле дышу, так мне тяжело идти. А гора нависает надо мной, кажется, скоро я уже не идти буду, а карабкаться. И вдруг я вижу, что на вершине горы стоят мать с отцом. Мать строго смотрит на меня и качает головой, а отец жестами зовет к себе и протягивает руку.

– Давай, Манечка, еще немного. Совсем чуть-чуть!

– Папа, это ты? – столбенею я. Странно, но даже в этом сне я помню, что моего папы давно уже нет в живых.

– Я, маленькая. Я. Иди скорее, я тебе помогу.

– Но ты же умер! – хмурюсь я.

– Ну и что? Это что же, повод не слушаться нас с папой? – с претензией на скандал вопрошает мама.

– Ох, тяжело. Я не дойду до верха, – жалуюсь я. И хотя очевидно, что я уже выросла, мне страстно хочется, чтобы папа взял меня на ручки и донес до вершины.

– Слушай, не задерживайся! – раздраженно говорит мне мать. – Нам и так тут быть не положено!

– Мама, я не могу быстрей. Я устала, – хныкаю я.

– Что ты прицепилась к девочке. Пусть идет, как может, – также как в детстве, заступается за меня отец. Но тут я понимаю, что тропа кончилась и останавливаюсь совсем.

– Куда идти? Тут нет прохода?

– Как нет? – начинает метаться по вершине мать. – Он должен там быть. Должен!

– Слушайте, я пойду вниз и поищу другую дорогу, – кричу я им, но на их лицах отражается паника.

– Не смей спускаться! Нет!

– Но тут нет дороги, гора нависает. Я же не альпинистка.

– Подожди минуту, – волнуется отец, но на небе уже собираются тучи. Я понимаю, что если останусь стоять на месте, то попаду под ливень. А наш южный ливень – это вам не тот маловразумительный подмосковный дождичек. Молнии будут скакать по небу, отпрыгивая от горных вершин, а вода может сорвать сверху не только горную породу, но и огромные валуны. Вырвать с корнем деревья. Или порывом ветра сбить забредшего не ко времени путника с горы вниз, в пропасть.

– Куда это ты направляешься, несносная девчонка? – уже откровенно орет на меня мать. Но я понимаю, что если хочу не попасть в грозу, мне надо спешить. Я торопливо бегу по тропинке вниз, хватаясь руками за кусты.

– Мама, я потом приду, после дождя.

– Эх, если бы ты только знала, до чего же хорошо с той стороны! – восклицает отец.

– Я все понимаю, но мне-то ведь туда никак не попасть! – объясняю я ему, выбираясь на широкую дорогу, по которой пришла. – Там нет хода.

– Посмотри вверх! – кричит мне он. Я поднимаю голову и вижу, что поодаль от тропы, по которой я шла, идет еще одна, спрятанная в камнях. И что по ней действительно можно было пролезть, но тут как раз и начинается ливень. Сначала на мою ладонь падает всего несколько капель воды. Тяжелых, тугих капель мутно-серого цвета, а потом начинается. С неба сплошным потоком на меня падает вода. Она заливает мне рот, нос, мешает дышать. Моментально пропитывает одежду. Я стараюсь увернуться от сплошных потоков, но у меня почти ничего не получается. Вокруг грохочет гром, сверкают молнию, а дорога под моими ногами на глазах размокает и начинает стекать вниз стремительным грязевым потоком. И вот тут я начинаю кричать от ужаса.

– Мама! Мама! Папочка! Спасите! – но они, конечно же меня не слышат, потому что на самом деле я только сплю и вижу страшный сон. Сон, от которого меня отрывает морщинистая рука Полины Ильиничны.

– Маша! Машенька! Что с тобой? Что ты так кричишь?

– А? Что? Где я? Мама! Папа!

– Маша, это я. Полина Ильинична! – мирным тоном говорит она, поглаживая меня по руке.

– Мне приснился страшный сон, – бормочу я.

– Ну-ну, все прошло. Ты дома. Все хорошо, – успокаивает меня она. Но тут я всем телом почувствовала, что далеко не все хорошо. И не в порядке. И не прошло.

– Полина Ильинична, я вас напугала? – я села и включила свет моей прикроватной лампы.

– Да уж, есть немного, – усмехнулась она. – Давненько тебе не снились кошмары.

– Мне приснились родители. К чему бы это? – я судорожно пыталась восстановить в памяти все повороты моего сна, но он неотвратимо таял, превращаясь в туманное воспоминание, ощущение, набор эмоций с минимумом фактов.

– А они что делали?

– Звали меня к себе. Я что, умру? – испугалась я.

– Ну что ты, Маша. Что ты, – замахала на меня она.

– А что, ведь сегодня пятница! Вдруг это вещий сон! – Полина Ильинична, как и положено всякой старухе, тоже была суеверна. С четверга на пятницу – это серьезно. Мы помолчали каждая о своем.

– Что это? – вдруг совершенно изменившимся голосом закричала она. Я опустила взгляд туда, куда показывала ее трясущаяся рука. Мои глаза тут же расширились от ужаса. Вся простыня подо мной была странного, темно-багрового цвета. А ведь еще вечером я стелила ее на постель, и она была совершенно белой. Ну, по крайней мере, настолько белой, насколько я ее отстирала, ибо я не мастер высшего пилотажа стирки.

– Кровь? – побледнела я. Оказалось, что сон был действительно в руку. Видимо, Всевышнему надоело смотреть на мои несуразные метания и жалобы на жизнь. Он решил распорядиться ситуацией самостоятельно, и, заодно, показать мне, кто в доме хозяин. В ночь с четверга на пятницу я потеряла нашего с Митей ребенка, причем сама, безо всякой помощи медицины. По собственной, так сказать, дури, и всего за три дня до даты официально назначенного аборта, который я уже подумывала отменить. И это, к моему сожалению, был уже далеко не сон.

Глава вторая, в которой я оказываюсь по другую сторону баррикады

– И вот, когда мы уже совсем устали, можно сказать, измучились, спасая народонаселение от верной гибели…

– Ну, не надо гнать!

– Хорошо, не от гибели, а в основном от похмелья, драк и прочего ОЖ, но все равно, мы были измотаны, нам хотелось чаю с калорийной булочкой и, ясное дело, поспать хоть по полчаса, нас вдруг посылают в Бибирево.

– В пятницу?!

– Ага. Вечером. В чужой огромный район, в котором целое море старушек и алкоголиков. В общем, сама понимаешь, мы опечалились.

– Опечалились? – усмехнулась я.

– Ну, не то слово. В общем, уныние полнейшее, тем более что пробка на дороге сплошная, дачники в погоне за свежим воздухом запрудили все светофоры, все повороты. Только что по подземным переходам еще не поехали, но уже около того. На мигалки реакция нулевая, никого мы, сироты, не волнуем, кроме центральной диспетчерской, которая визжит и плюется.

– Виртуально?

– Прямо через тамагочи! Восьмое чудо света. Слушай, я тебе не надоел? Может, тебе спать надо или там на уколы?

– Ничего мне не надо. Ну, рассказывай дальше, – замотала головой я.

– В общем, мотает нас по Бибирево, как собаку на цепи. Вроде движение есть, а все на том же месте. Подстанция так же далека, как плато Фрамауер на луне. А время к полночи, и тяга пожрать становится непреодолимой.

– Спасайся, кто может! – рассмеялась я. От смеха живот немедленно заболели, и я поморщилась.

– В общем, начали мы мечтать, как бы встретить на своем скорбном подходящего пьяного избитого мужчину, немедленно нуждающегося в госпитализации. Ну, чтобы выдраться из этого чертова Бибирева. И тут видим – он. Лежит, родимый, на лавочке около автобусной остановки. Спит.

– Устал, видно.

– Ага. Не иначе. Вот тут я понимаю, что мысль материальна. Мы с Сашкой выскакиваем из кареты и под белы рученьки затаскиваем мужика в кузов. Мужик, кстати, сопротивляется, хотя сам реально пьян в стельку. Просто совершенно своих от чужих не отличает.

– А побои? – уточнила я, ибо и ребенку известно, что за одно только состояние опьянения, пусть даже и до свинского состояния, никого в больницу не принимают. Дураков нет.

– С побоями сложнее. Чистый нам пьянчуга попался, як младенчик. Просто не «алик», а лежачая реклама клерасила. В общем, казус налицо.

– И вы? – уже не сдерживая смех, кивнула я.

– Ну, естественно. Дали мужику аккуратно между глаз. Так, чисто для появления гематомы. Да ты не ржи, мы же для его же блага старались. Чтобы ему не на заплеванной лавчонке отсыпаться, а как белому человеку, на белых простынях, под капельницей! – с умилительным выражением заботы пояснил Костик, мой коллега по Скорой Помощи, с которым мы часто катались до того славного периода, когда все мои смены приватизировал Большаковский. По случайности именно Косте выпала честь увозить меня с Песчаного переулка по вызову, и теперь он, как участник событий, навещал меня, передавая приветы и апельсины от всего коллектива подстанции.

– И что мужик?

– Ну, мужик удивился, конечно, но не сильно. И недолго, ибо отрубился он от удара-то, – ухмыльнулся Костя. – А когда в себя пришел, уже не возражал. Лежал тихонечно.

– Н-да, заботливы вы, доктора!

– Подожди расслабляться, моя прелесть, это еще не конец истории о врачах-оборотнях в белых халатах, – сделал страшные глаза Костик.

– Не конец? Что, вам показалось мало, и вы избили его до полусмерти? Чтобы он уже никому не открыл страшной правды, как вы не дали ему спать на лавочке.

– Ну что ты! – разобиделся он. – Как можно. Наоборот. Мы набрали подстанцию, и когда Сашка уже совсем собрался сказать, что за клад мы нашли и собираемся доставить в ближайший госпиталь, как из трубки раздается: бригада – вызовов нет. На подстанцию.

– Ха! – хлопнула себя по коленке я. Впрочем, хлопок получился так себе. Сил у меня было с гулькин хрен.

– Именно! – с восторгом кивнул коллега. – То есть вместо того, чтобы напрямую поплыть к еде и, главное, горячему чаю с койкой, мы сами обрекли себя на еще одну беспонтовую госпитализацию. Ну, и как ты думаешь, какое правильное решение мы приняли?

– Только не говори мне, что вы его выкинули обратно!

– …

– Что, выкинули? Правда?

– Между прочим, не выкинули, а аккуратно положили на ту же самую лавочку. И даже бодягой обработали гематомку. Ну, а что мы должны были по-твоему делать?

– Не знаю даже, что и сказать. Может, дать ему денег, чтобы опохмелился? – предложила я.

– Вот еще. Денег у нас и у самих кот наплакал. Но мужик, кстати, судя по всему все-таки опохмелился. Потому что теперь по всему Бибирево ходят эти легенды об оборотнях в белых халатах. О нас, то есть! – Костик гордо закончил рассказ.

– Н-да, история. Слушай, я так соскучилась по работе, – искренне призналась я.

– Отдыхай, успеешь еще наработаться. Вот, кушай йогурты, – ткнул пальцем в увесистый пакет он. Я поморщилась. Оказывается, что потеря ребенка самым отрицательным образом сказывается на аппетите. Мне не хотелось йогуртов. Мне не хотелось парных Тамарочкиных котлеток. И печенья-курабье я тоже не ела. И вообще, мне хотелось, как в песне – кофе и сигареты. Странно, конечно, но, дважды пережив добровольную потерю ребенка, я не смогла принять вынужденную с той женской рациональностью, которая помогает нам пережить все. Короче, я страдала. В голову постоянно лезли мысли о том, каким бы чудесным мог оказаться этот ребеночек, если бы все-таки родился. Я испытывала чувство вины за то, что хотела его уничтожить. Я презирала себя за трусость. Теперь мне казалось, что было совсем не так страшно и сложно решиться на роды. Вот если бы сейчас я оказалась беременна, то уж точно бы родила.

– Знаешь, такие мысли вполне естественны для женщины в твоем положении. Но плохо, что ты ни хрена не ешь и худеешь на глазах. При твоей фигуре похудение смерти подобно, – сердилась на меня Томарочка. И сколько я ей не объясняла, что выкидыш – это весьма травматичное событие, болезненное и вызывающее разнообразные проблемы, она все равно считала, что я сама не желаю выздоравливать. Не, знаю, может и так. Я лежала в двухместной палате, смотрела в потолок и ничего не хотела. Не хотела выздоравливать, возвращаться к Полине Ильиничне, не хотела видеть разочарование в ее старых глазах. Впрочем, она не сказала мне ни слова, она всегда была достаточно тактична. Чего говорить о том, чего нельзя исправить. Она только просила меня поскорее вернуться.

– Я неважно чувствую себя.

– Может, вызовете Скорую? – волновалась я.

– Ну, уж нет. Я дождусь тебя.

– Я скоро приеду, – пообещала ей я и с этого момента стала более старательно глотать таблетки и бульон. Меня радовала мысль, что я все-таки нужна кому-то в этом мире.

Меня выписали через десять дней после того, как Костик упаковал меня в свою карету, безудержно рыдающую и истекающую кровью. Я плакала так, будто всю жизнь мечтала родить этого ребенка. И для меня самой это было необъяснимо. Доктор, седой мужчина низкого роста, с хорошеньким пивным брюшком и добрым выражением на морщинистом лице, сунул мне в руки выписку и сказал, чтобы я лучше береглась в будущем. Но меня волновало другое.

– Почему это случилось?

– Кто может сказать точно? Такая, видать, у вас судьба.

– Нет, почему именно. Я должна понимать, это была случайность или нет, – волновалась я.

– У вас остановка в развитии плода. А уж почему она произошла, мы тут в хирургии не знаем. Может, причины генетические, а может, просто неполноценный плод. Плохо другое. Привезли вас поздновато, с очень сильным кровотечением. Так что…

– Что?

– Надо проходить полное обследование, прежде чем вы захотите повторить попытку родить.

– У меня что, не может быть больше детей? – я высказала вслух свой самый страшный кошмар, который преследовал меня с самой госпитализации. Вдруг, неожиданно для себя самой, я осознала, что хочу завести ребенка. Просто мечтаю, брежу, жажду. Понимаю, что вела себя глупо, как ребенок, который долго не хотел есть кашу, а когда ее выкинули, принялся плакать от голода. Но что поделать, я и оказалась дурой набитой, которая не смогла вовремя понять своего счастья.

– Я этого не говорил. И не могу делать такие серьезные выводы, – отвел в сторону глаза мой лечащий врач. – Сначала надо обследоваться. Но, конечно, после такой операции определенные проблемы могут быть. Вам надо быть внимательной.

– Значит, могут, – моментально упала духом я. И сколько доктор не пытался привести меня в состояние боеготовности, я покидала больницу в совершенно депрессивном настроении. Знаю я, что означает фраза «надо пройти дополнительное обследование». Сама ее не раз говорила, чтобы не видеть реакцию человека, которому только что объявили приговор. И хотя дома меня не ждал муж, мечтающий родить со мной десяток румяных детишек, я чувствовала себя так, будто кого-то предала. Может, родителей? Паранойя в чистом виде.

Я вернулась на работу, и снова мои дни потекли своей мутной речкой, дробясь на смену, день после и день перед, и каждый из этих дней я не знала куда себя девать. На город опустилась зима, та самая, в сугробах которой мы с Митей собирались скакать после русской баньки. Время лечит, и с этим не поспоришь. Я залечила этим лекарством немало ран на своей душе. А уж время напополам с работой действовали прекрасно, и после новогодних праздников, которые я ударно отметила на смене, спасая от передозировки едой и спиртным весь наш округ, я вдруг поняла, что хочу жить дальше. Хочу не смотря ни на что. Пусть в моей жизни нет места мечте, и пусть никогда не случится какого-то значительного чуда, жизнь – все-таки огромная ценность сама по себе. И нечестно с моей стороны тратить этот дар на то, чтобы рыдать по ночам в подушку. Да, мне скоро тридцать шесть лет, и вполне возможно, что, как говорила, Полина Ильинична, скоро начнется самый длинный период, в котором вопросы любви, семьи и брака отойдут на второй план, но я могу быть чьим-то другом, помощником. Спасать кого-то. Я это могу. Так какого хрена я должна страдать? Тем более что где-то в самой гуще праздников я получила весьма ощутимый знак, по которому поняла, что время скорби прошло. Я получила письмо счастья.

– Что это, Маша? Тебе письмо? – с удивлением посмотрела на конверт Полина Ильинична. В последнее время, после истории с моей болезнью, она несколько сдала и сидела около телевизора целыми днями. А я так полюбила эти долгие задушевные разговоры, которыми мы раньше так часто баловали себя, отгоняя скуку.

– Знаете, это, кажется, письмо счастья, – я тоже с некоторой растерянностью вертела в руках листок бумаги, на котором было накарябано: «Если вы получили это письмо, значит вам повезло. У вас будет счастье».

– Письмо счастья? Я такие получала, еще когда была в школе, – оживилась старушка. – И что, что там пишут?

– Значит, так: «перепишите текст этого письма двадцать раз и перешлите на двадцать неизвеснтых вам адресов, и счастье придет к вам очень скоро». Бредятина! – развеселилась я. – А вы, вы свои письма счастья переписывали?

– Вот еще! – фыркнула бабуля. – Что я, дура набитая, плодить всякий почтовый мусор.

– Правда не писали? – прищурилась я.

– Правда, – она кивнула и пошамкала недовольно губами.

– Ну, тогда я тоже не буду. И правда, глупость. Единственное, тут написано, что если я не перепишу письмо, то…

– То на твою голову свалятся тридцать три несчастья. Ну, конечно! А как еще они тебя заставят заниматься этой ерундой?! Выкинь и забудь.

– Да. Вы правы, – я демонстративно бросила письмо в урну и пошла к себе. А через пару часов, когда моя бабка уже уснула перед телевизором, я крадучись пробралась на кухню и выковыряла клочок бумаги из помойки. А что такого? Во-первых, это единственное письмо счастья, которое я получила за всю жизнь. И пусть вся эта история с переписыванием весьма напоминает интернетный спам, я не могу себе позволить профукать представившуюся возможность.

– Это идиотизм! – злилась я сама на себя, когда переписывала совершенно бредовый текст о том, что есть счастье в пятый раз.

– Это маразм, – зевала я, когда дописывала десятое письмо.

– Значит, переписала все-таки! – самодовольно констатировала очевидное Полина Ильинична. Я не стала отпираться, тем более что я была поймана с поличным. Я уснула на восемнадцатом письме.

– Ну, а вдруг это правда?

– Не думаю. Но, раз уж тебе так надо распространять эту ахинею, запихни-ка пару конвертов в третий подъезд. К Степановне, например.

– Зачем? – не поняла я.

– А пусть и она заколебётся.

– А! – протянула я и заговорщицки кивнула.

– И, знаешь, я ведь тебя обманула! – смущенно улыбнулась Полина Ильинична. – Я тогда тоже все письма попереписывала.

– Я почему-то так и подумала, – ухмыльнулась я.

– Да-а, – она помолчала. – Только мне это не слишком-то помогло.

– Ну, почему же. У вас же была такая яркая, интересная и насыщенная жизнь.

– А, брось, – Полина Ильинична махнула рукой. – И, кстати, отправь-ка по письмецу моим племянницам. А-то что-то они какие-то неудачные. Может, хоть замуж повыходят.

– Не вопрос, – согласилась я. На следующий день перед сменой я завернула в третий подъезд, где, маскируясь со всей возможной осторожностью, запихнула письмо Степановне. А потом я рассовала письма с придуманными на ходу адресами домов и улиц, в несколько почтовых ящиков, стоящих на улицах, и поехала на работу. Естественно, прямо по дороге я стала думать, какого рода счастье мне следует ожидать. Может, прибавят врачам зарплаты? Но в таком случае это счастье для всего медицинского персонала, а не для меня лично. Про принца я даже не стала мечтать. А подумала, что вот Карлик вдруг оценит всю степень моего личного вклада в дело оздоровления нации, и решит вознаградить за него. Именно меня, лично. И даст указание предоставить мне, например, комнату для проживания. Я туда пропишусь, обклею ее обоями и уж точно буду счастлива до конца дней своих. Конечно, я не оставлю Полину Ильиничну. Значит, пока я ей нужна, я буду сдавать свою комнатку в аренду. Маленькая, а все же прибавка к пенсии. Я накоплю денег и поеду отдыхать на море. Там будет жарко и влажно. Я буду вдыхать морской воздух, ощущать на губах вкус соли. И еще, я вдоволь наваляюсь на горячей гальке. Может, хоть там мое сердце отогреется. Хотя, зачем бы мне это.

– Золотнянская, чего это мы спим на летучке? Почему не внемлем руководству? – вырвал меня из сладких грез голос Карлика. Я встрепенулась, посмотрела на него и помрачнела. Карлик был красным от злости.

– Простите, задумалась, – дежурно пробубнила я, подумав, что вряд ли Карлик когда-нибудь велит дать мне не то что комнату, но даже собачью будку около подстанции. Будки это только для собак! Тем более что у нас и так их три, из которых одну зовут Говняшка. Я и сама не захочу лаять в таком обществе.

– И о чем думы? – едко спросил Карлик.

– Ну, об этом… повышении… результатов работы…

– Ага, ага. Как интересно. О повышении, значит.

– Ну, да! – серьезно закивала я.

– Да вы бы хоть сделали так, чтобы на вас жалобы не поступали! – заорал он. Я впечаталась в стул и побледнела.

– Какие жалобы?

– А вот, читайте! Избили пенсионера! – он швырнул в меня листком бумаги. Я зашелестела взглядом по бумаге. Настоящим просим принять меры… уверены в недопустимости хамского поведения со стороны врачей скорой помощи… – Что это?

– Это я у вас должен спросить! – брызгал слюной Карлик. Он страшно не любил, когда на его персонал жаловались, да еще в письменном виде. Я продолжила свое увлекательное чтение. Оказывается, бумага была составлена одним весьма безобидным на вид старичком-орденоносцем, которому мы заводили сердце. В ответ на спасенную деятельность миокарда он отписал следующее: ваши сотрудники вместо того, чтобы вколоть мне необходимые препараты от болей в сердце, грубо стащили меня, ветерана войны, с кровати и бросили на пол.

– Что вы на это скажете? – делал козью морду Карлик, хотя и сам прекрасно знал, что нельзя было лечить ветерана на кровати.

– Далее они набросились на меня и стали избивать до тех пор, пока я не потерял сознание. Что за бред! Да у него была остановка! Мы его даже ДЕФОМ[11] стукнули! – призвала к справедливости я. Мои вопли, что называется, не возымели.

– Значит, прекратить! Что вы себе позволяете! Так обращаться с ветеранами, – орало начальство, а я так и видела, как оно докладывает своему начальству, что в массе сотрудников проведена воспитательная работа по факту жалобы.

– Хорошо, а как я должна была с ним обратиться. Может, надо было вежливо пожелать ему удачи и уехать? – окончательно распоясалась я. Дело в том, что на реанимационные действия такого рода мы жалобы получаем постоянно. Ну не верят люди, что по-другому нельзя. Особенно сами потерпевшие сердечники. Ну, а может, в тот день просто звезды так легли или у меня разум помутился от написания двадцати писем счастья за ночь. Но только вместо того, чтобы молчать и покаянно кивать, я тарахтела и бухтела, как скороварка. Чем окончательно вывела из себя своего генерала. Карлик побагровел и подытожил:

– Золотнянская – мне на стол письменную объяснительную по полученному факту жалобы. Выговор в личное дело за хамство при исполнении. И если в течении месяца на вас пожалуются снова, я поставлю вопрос о вашем служебном соответствии!

– Что? – у меня немедленно задрожали губы. Увольнение было бы для меня хуже смертельной казни. И дело уже даже не только в деньгах. Проработав столько лет на Скорой, я уже не представляла себя в другом качестве. Куда мне идти? В частную медицину? Кому я там нужна, лимита безпрописочная. В больницы? Здорово, конечно, но там зарплаты в два раза меньше, а главное – работа – скука страшная. Медленное перемалывание времени от обхода до обхода. Для нас – врачей со Скорой Помощи – спасение людей становится своего рода наркотиком. Кто-то слетает сразу. Но тот, кто втянулся, уже никогда не сможет отвыкнуть. Поэтому, услышав про выговор с занесением, я моментально утеряла весь свой апломб и судорожно закивала руководству как китайский болванчик.

– Вот так-то, – довольный произведенным эффектом, встал из-за стола Карлик. – Работайте.

– Есть! – мне вдруг захотелось отдать честь. Всю смену я работала, как заводная, успевая при этом механически улыбаться всем пациентам и желать скорейшего выздоровления.

– Ты чего, сбрендила? – заинтересовался водитель, понаблюдав за мной несколько часов.

– Я-то? Почти! – согласилась я, а про себя подумала, что если это и есть действие письма счастья, то я бы без этого точно перебилась. Однако оказалось, что не все так просто. По окончании смены я отбыла домой, чтобы там, в тиши своей комнаты посидеть над еще одним листом бумаги и сварганить пристойное объяснение по факту жалобы на меня со стороны спасенного пенсионера. Я покормила и поколола Полину Ильиничну, выслушав от нее краткие политические новости про снежные заносы в Европе (так им, гадам, и надо) и про глобальное подорожание барреля нефти (так нам, зайчикам и надо). Потом я постирала, убралась, сходила в магазин и, наконец, осела около стола, старательно перебирая фразы: «относительно вышеизложенного имею вам сообщить» (кажется, слишком вычурно) и «основываясь на рекомендациях министерства здравоохранения и собственном опыте мною была принято следующая стратегия лечения» (по-моему, вообще идиотизм). В общем, процесс реагирования на жалобу населения буксовал, причем по полной программе. Я уже изгрызла весь колпачок от ручки, когда в комнате раздался телефонный звонок. Я выронила ручку и перевела взгляд на телефон. Сердце неожиданно ёкнуло и укатилось к поджелудочной железе.

– Алло.

– Ж-ж-ж… – громко ответил мне аппарат. Я оторвала трубку от уха и сморщила лоб.

– Алло, – несколько увеличив громкость, повторила я.

– Алло! Маша? – раздался в трубке пугающе-знакомый низкий мужской голос.

– Кто это, Маша? Меня? – проскрипела за дверью Полина Ильинична.

– Нет. Это меня, – прошипела я. Но видимо, в трубке меня тоже улышали.

– А можно Машу к трубке попросить.

– Это я, – истерически прокричала я в трубку.

– Меня? – громко переспросила бабуля.

– Маша? – спросил голос.

– НЕТ! – ответила я бабуле.

– А Маша дома? – окончательно запутался голос. – Может, перезвонить позже.

– Да это я. Митя, ты? – спросила я еле слушающимся голосом и почувствовала, что из глаз текут слезы.

– Привет, Маша. Как ты? Я скоро приеду в Москву. Может, увидимся? Тетка сказала, ты лежала в больнице. Что случилось?

– Ох…, – запнулась я. – Это, знаешь, не телефонный разговор.

– Так я и хочу к тебе зайти, если ты не против, – мирно пояснил Митя. Он говорил так, словно бы между нами не было того тяжелого разговора. И будто мы в последний раз разговаривали вчера, а не почти полгода назад. И надо признаться, меня это только радовало.

– Что ты! Я только об этом и мечтаю! Скорее приезжай, а то я без тебя тут совсем одичала и не знаю, как дальше жить! – именно так я хотела ему ответить. И, наверное, сказала бы, если бы не многолетняя выдержка, полученная в ходе спасения злых пенсионеров. Поэтому я набрала побольше воздуха в легкие и по возможности спокойным голосом ответила:

– Митя, я буду рада тебя видеть. Конечно же, заходи.

– Ну, договорились, – радостно ответил он. – До встречи.

– До встречи! – не сдержалась, и очень-очень тепло сказала я. Ничего не поделаешь, слабость характера. А еще, едва я только повесила трубку, как пустилась кружиться по комнате и хлопать в ладоши.

– Что случилось? – растерялась Полина Ильинична, которую я тоже пару раз крутанула в танце.

– Оно работает, Полиночка Ильинична. Работает!

– Что? – вылупилась на меня, как на психа, она. И, в целом, была права.

– Письмо счастья, естественно! – рассмеялась я.

Глава третья, полностью посвященная подготовке к битве

Итак, выходит, что жизнь порой таки преподносит нам сюрпризы. Нет, не то, чтобы раньше я в это не верила, а теперь вдруг поверила. Не в этом дело. Конечно, и раньше у меня случались неожиданно перепавшие премии или гонорары от спасенных клиентов. Появление Димы первого рядом со мной тогда, двенадцать лет назад – чистой воды чудо. Конечно же, моя Полиночка Ильинична – чудеса в решете, вместе с ее племянницами, которых она терпеть не может за то, что они не ее дочки. Еще мне чудесным образом случалось неожиданно встретить на улице давно забытых друзей или знакомых. Не так часто, правда, но пару раз такое действительно случалось. В Москве, как, впрочем, и в других больших городах нашей необъятной родины, осело довольно много наших – русских, да и не очень русских, из Чечни. Оттуда-то ведь всех не своих выдавили, как зубную пасту из тюбика. Никогда не интересовалась, но все-таки, каково им там теперь. Намного легче без нас? Говорят, сейчас все бросились восстанавливать Чечню. И деньги-то туда текут рекой, и с бандитизмом вроде как справились. И мой медицинский колледж, кажется, уже снова открыт. Еще бы, без медперсонала в любом месте можно закукарекать. Кто-то же должен лечить все те колотые и стреляные раны, которыми была так богата летопись республики Ичкерия. Было бы правильно в Грозном предмет «военная медицина» преподавать отдельным курсом, чтобы из недр заведения выходили узкие специалисты, способные лечить именно следы ожогов от взрывов, рваные раны, огнестрелы и поножовщину. Такие специалисты, каким теперь являлась я. Ведь врачам со Скорой помимо всяких там ОЖ, и ИМ, приходится иметь дело именно с экстремальщиной. И все же, здесь, в метео-устойчивой и сейсмически безопасной Москве любое ранение – это ЧП, а не норма жизни как когда-то там, в г. Грозном, где, как выясняется, совсем не осталось бандитов. Интересно, куда они делись. Всех перебили? И тех, которые в свое время напали на меня тоже? Дай-то Бог. Однако, несмотря на заверения властей, никто из наших не спешит возвращаться в Чечню. Как-то я встретила на улице мою бывшую коллегу по поликлинике, Мадану Ибрагимову. Вроде бы, она даже по национальности чеченка наполовину, но тоже не выдержала происходящего. Уехала, бросив в Грозном дом с чудесным палисадником, в котором когда-то мы с восторгом чаи гоняли.

– И ты здесь? – поразилась она. Мы столкнулись с ней на переходе станции метро Театральная – Охотный Ряд. Метро воистину тропа, по которой ходят все.

– Я-то? Уже много лет, – кивнула я, разглядывая Мадану во все глаза. – А ты какими судьбами? Давно?

– Уже три года, – Мадана тоже не отрывала от меня теплого взгляда. В Москве для таких, как мы встретить своего – значит на несколько минут почувствовать себя дома. Ощущение, практически недоступное для нас в повседневной жизни. Известная истина – дом – это то место, где мы родились и выросли. Детство – единственное время, когда человечек чувствует себя в абсолютной безопасности. Вокруг могет бушевать штормы и ураганы, может падать курс доллара или обваливаться банковская система. Но пока мама дома, а папа приносит с работы вкусный леденец, и подхватывает на руки – этот мир кажется местом, созданным исключительно для счастья и удовольствия.

– Как ты? Что делаешь? – мне было интересно все, что могла рассказать мне Мадана. И неважно, что до катастрофы, разломившей мир напополам, мы с ней могли бы называться максимум просто знакомыми. Коллегами, которые иногда ходят друг к другу в гости.

– Мы с мужем работаем в торговом центре.

– Кем?

– Да так, – покраснела Мадана. – Клин-менеджеры.

– Что? – не поняла я.

– Уборщики, если уж быть до конца честными.

– А-а! – протянула я. В Грозном Мадана была участковым терапевтом.

– А я катаюсь на Скорой, – поделилась я.

– Это классно, – завистливо причмокнула Мадана. – А мы вот не смогли устроиться. Ни в Скорую, ни в клинику. Надо было тоже ехать в Москву раньше, когда всех хорошо брали. А сейчас требуют пересертификации. Проблемы…

– Что думаешь делать? – вежливо поинтересовалась я. Что же поделаешь, если Дима тогда взял меня за шкирку и притащил в Москву, пока еще в ней бушевал политический и экономический беспредел.

– Муж хочет ехать обратно в Грозный. Говорят, там сейчас тем, кто возвращается, платят компенсацию за потерю дома или квартиры. Тебе, кстати, тоже могли бы дать.

– Что-то мне боязно даже думать об этом, – честно призналась я. – И потом, мы с Димой тогда ее официально продали, так что претендовать нам не на что.

– Знаешь, это, может, и к лучшему. Меня муж все агитирует, агитирует. А по мне, так лучше я здесь посижу, помою туалеты в красивом центре, чем там получу жалкие копейки, а потом буду всю жизнь трястись от воспоминаний, – нахмурилась Мадана. В свое время наискосок от их дома была разграблена русская соседка. Старушка жила одна, после смерти мужа тихонечко полола огородик да поливала садик. Никому не мешала. Убили, причем зверски. А дом разворовали и сожгли. Мадана все видела. Именно после этого она сбежала в Ростов.

– Может, как-нибудь встретимся? Посидим, чаю попьем? – перевела разговор я. Мадана кивнула и мы обменялись телефонами. Правда, так и не встретились больше. Но кто знает, может, я как-нибудь еще и наберу ее номер. Или она мой. Все-таки, так редко встречаешь своих. И, кстати, к мужчинам это тоже относится. Вот я, например, несмотря на весь мой обширный сексуальный опыт, реально встретила за всю жизнь только двух мужчин, рядом с которыми меня вовсю била лихоманка. Не знаю, хорошо это или плохо. Может, мне было бы проще обойтись и без этой соли с перцем. Перебилась бы жиденькой овсянкой, но… так уж получилось, что первый Дима был необходим мне, как птице нужна надежная ветка, чтобы свить гнездо. Правда, обломился мой сучок, и полетело заботливо свитое экономичное и практичное гнездо в тартарары. Зато второй мой Дима – Митя, оказывается, необходим мне как воздух. И теперь, когда он вдруг неожиданно появился в трубке моего домашнего телефона – доисторического монстра с дисковым кругом, который потрескивал, когда я его крутила – в этот момент я поняла, что все полгода провела в анабиозе. И освоила великое искусство жить в вакууме и вовсе не дышать. Только делать вид, что пустая обыденная смесь из О3, Н2О, NO3 и чего-то там еще питает и наполняет мои легкие, посылая к сердцу кровь, насыщенную правильными и нужными молекулами. На самом деле, надышаться я могла только рядом с Митей. Только если ждать его звонков, слышать звук его голоса, считать дни, оставшиеся до его приезда. Думать, как он посмотрит на меня, найдет ли меня изменившейся за эти полгода. И, главное, каким стал он сам? Так же голубеют его льдинки в глазах, словно бы он Кай, и снежная королева засандалила ему в очи по куску льда. И оттаяло ли его сердце после нашей нелепой ссоры? Трудно признаваться, но что делать. Я его полюбила. И совершенно не знала, что с этим делать. Это никак не входило в мои планы. И вообще, я не планировала на свое будущее ничего, кроме суровых трудовых будней и веселых беспечных выходных. Пока я жила, еще не зная, что он все-таки позвонит, мне было легче обходиться без него. Теперь же я ежедневно вставала с мыслью, что он еще не приехал, а засыпала, мечтая уткнуться носом в его плечо. И, как следствие любого сильного чувства, я мучилась от страха. Я боялась, что он передумает и не станет со мной встречаться. И еще, что он просто заедет, из вежливости спросит, чем таким болела, что попала в больницу. Боялась, что не простил. А когда он перезвонил и сказал, каким самолетом прилетает и спросил, буду ли я дома, когда он доберется, я стала судорожно бояться, что он не долетит. Самолеты ведь разбиваются иногда.

– Можно, я тебя встречу? – попросила я. Понятно, что такая фраза нарушает сразу же все мои заповеди. Да, нельзя навязываться, нельзя показывать мужчине, что он тебе очень нужен, надо знать себе цену… Все понимаю! Ничего не могу с собой поделать!

– Встретить? Ну, конечно! А тебе это не будет трудно? Постой, ты же не водишь. Как же ты меня встретишь, на чем? – удивился он.

– У меня есть один знакомый, вернее, пациент, – я принялась лихорадочно врать, – я ему много раз помогала. И он за это часто меня везде возит, правда! Мне это совершенно нетрудно!

– Ну… хорошо, – задумчиво согласился он. – Странно, конечно, но если он просто тебя возит, то, конечно…

– Он – это водитель! Я имела в виду, что он – просто потому что водитель, – испугалась я. – А вообще-то это она. Моя клиентка.

– А, ну тогда это другое дело, – немедленно утешился Митя. Ну почему, Господи, он не мог быть хоть чуточку не таким ревнивым? И где, я вас спрашиваю, мне взять теперь женщину с машиной, для которой будет не проблема подтвердить весь этот бред? Тем более, что Митя прилетал через два дня. Я окончательно задергалась.

– Что с тобой? – изумленно смотрела на меня Римма, наш старший фельдшер. – У тебя малярия?

– Почему? – не поняла я. Мы сидели в комнате отдыха врачей, на втором этаже нашей подстанции. Я курила в окно и рассматривала роскошные иномарки, припаркованные около автосалона напротив. Никого не трогала. А что со мной?

– Ты куришь третью сигарету подряд. С ума сошла? Чем потом дышать будешь, когда легкие кончатся? Иди хоть чаю попей.

– А кофе нет? – я выбросила бычок и повернулась к Римме. Было только утро, самое начало рабочего дня, а я уже хотела спать, как после целой смены. Видимо, вредно всю ночь перед работой думать о мужике вместо того, чтобы нормально отсыпаться.

– Кофе? – презрительно фыркнула Римма. – Куда тебе еще и кофе, на тебе и так лица нет. На кощея похожа, чучело ты наше. Скоро Карлик примет правильное решение кормить тебя внутривенно, капельным путем.

– А что? – растерялась я. – Что-то не так?

– Все не так! – безапелляционно заявила она. – Ты посмотри на себя. Тощая, кожа желтая, под глазами круги. Ты сегодня хоть спала? Вообще спишь или в нарды играешь по ночам?

– Черт, где зеркало? – перепугалась я. Судя по Римминым описаниям, я выгляжу пострашнее атомной войны. Интересно, почему я об этом ничего не знаю. Может, все-таки стоит повесить в ванной зеркало, в котором можно увидеть все лицо целиком. Полины Ильиничному зеркалу было от роду лет двадцать, и размером оно было примерно со столовую тарелку. В нем я видела свой нос (который, как я уже говорила, выпирал и не вызывал желания любоваться), немного глаз и щек. Более ничего. А если говорить о территории подстанции, тут зеркал вообще отродясь не водилось. В нашем туалете кроме престарелого унитаза и стопки бесплатных рекламных газет, заменяющих туалетную бумагу, не было ничего. Поэтому я себя рассматривала в карманное зеркальце, прикрепленное ко внутренней стороне пудреницы.

– Пойдем, – деловито хлопнув в ладоши, Римма повела меня по коридору.

– Куда?

– Как куда? – удивилась она. – Тебе зеркало нужно?

– Ну… даже не знаю. Да, наверное, нужно, – засомневалась я.

– Тогда к Карлику! – развела руками та. И действительно, как я могла забыть, что в кабинете руководства, там, где должна сидеть секретарша, на которую у подстанции перманентно не хватает денег, висит большое зеркало. В полный рос.

– А ключи? – цеплялась за соломинку я.

– У меня есть дубликат, – «утешила» меня она. И через минуту я имела счастье лицезреть и любоваться собственной персоной.

– Не может быть! – окончательно расстроилась я. В зеркале понуро стояла и таращилась на меня жертва анарексии – вытянутая вверх фигура вопросительного знака, с приделанными огромными глазами, и без косметики обведенными черными кругами.

– Убедилась? Тебе лечиться надо. Кушать жирное, много.

– Что со мной? – жалобно залепетала я.

– Что? Неразделенная любовь, бля, я так понимаю, – Римма вытолкала меня в коридор и закрыла дверь в камеру пыток. Я стояла и думала. Мысль, которую я думала, была незатейлива и проста до безобразия. Если Митя увидит меня такой, можно будет смело похоронить все мои планы о счастливом будущем, в котором он появляется хотя бы эпизодически. Увидев меня на выходе из самолета, он тут же захочет вернуться обратно к своим холодам, газу и женщине-телеграфистке. Уж наверняка она на моем фоне выглядит окончательной королевой.

– Можно, я возьму сегодня выходной? – робко чирикнула я. Римма долго смотрела вдаль.

– А что изменится, если я тебя отпущу? Ну, кроме того, что мы обе получим тумаков, – резонно поинтересовалась она.

– Понимаешь, он приезжает завтра. Пусть даже вечером. И я… мне надо…

– Многое тебе не успеть, – возразила она. Но я посмотрела на нее таким взглядом, что уже через полчаса я стремглав неслась в сторону дома, чтобы вытащить из загашника большую часть всех своих накоплений, которые мне, собственно, кот наплакал.

– Маша? Что случилось? Почему ты не на работе? – шаркала за мной по квартире Полина Ильинична. Еще бы, она разволновалась, ведь я впервые за все три года ушла с работы днем. Впрочем, однажды же меня с нее практически выгнали. В тот раз, когда я узнала о беременности.

– Полина Ильинична, – я внезапно остановилась посреди коридора, так, что она чуть в меня не врезалась. – Скажите честно, если бы вы были мужчиной, вы бы обратили на меня внимание. Ну, хоть на секундочку смогли бы представить, что меня можно хотеть?

– Что? – опешила бабуля.

– Ну, вот меня – меня можно полюбить. Хоть немного?

– А что с тобой не так? – удивилась она. Видимо, в отличие от Риммы, моя старушка смотрела не на меня, а сквозь. Так бывает с теми, кто находится слишком близко к нам, практически вплотную. Мы так много общаемся, что не замечаем, как меняемся.

– Я страшна, как черт! – от бессилия я сжала кулаки. Полина Ильинична несколько секунд с недоумением смотрела на меня, а потом выдала:

– Машенька, если бы я была мужчиной, я бы немедленно на тебе женилась! Господи, да лучше тебя нет в целом мире.

– Правда? – несколько полегчало мне. И все-таки, я сделала то, чего ни разу не позволяла себе в обычной жизни. Пошла в дорогой салон красоты.

– Что вы желаете? – любезно улыбнулась мне феерически красивая и нереально ухоженная девица в белоснежных брюках. В таких штанах, чтобы сохранить белизну, надо садиться только на стерильные матовые поверхности. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Ведь я человек, которому в свое время приходилось самой приводить в порядок белые халаты. Такая мука, я вам доложу. Хвала небесам, что на Скорой уже давно ввели синие робы. Просто небо и земля.

– Я бы хотела привести себя в порядок, – пространно намекнула я, более всего желая провалиться от стыда под землю. В сравнении с этой царицей полей, я выглядела засохшим бурьяном. Более всего меня «убили» ее ногти – длинные, отполированные, какого-то изысканного бежево-розового оттенка. И с тонко нарисованным деревцем. Все это великолепие я рассматривала, пока она изящно листала прейскурант. Потрясали и ногти, и прейскурант. Я бы ушла отсюда немедленно, не задумываясь, ибо здесь за одну только укладку мне предлагалось выложить львиную долю моей официальной зарплаты.

– Так что будем делать? – ласково улыбнулась девица. Я заставила себя вспомнить отражение в Карликовском зеркале, сжала зубы и улыбнулась ей в ответ.

– Все, что угодно, чтобы завтра вечером выглядеть лучше, чем сейчас.

– Тогда рекомендую начать с маникюра-педикюра, стрижки и питательной маски для лица, – окончательно влюбленным взором она проводила меня в глубину красиво декорированной студии, где меня должны были реанимировать и реабилитировать. Все за сутки.

– Вы в курсе, что у вас совершенно секущиеся волосы? – не стал ходить вокруг да около мастер-парикмахер, молодой человек этнической внешности. Наверное, бурят. Но на мой нестрогий вкус, никакого акцента, чистый московский выговор. Везет!

– Да что вы? – я неуверенно пощупала волосы. Волосы как волосы, свисают вниз, цвета неопределенного, темно-мышиного.

– Так же можно и вообще без волос остаться! – авторитетно закивал мастер.

– И что же делать? – растерялась я.

– При таких слабых волосах надо носить короткую стрижку, – заверил меня он. Дальше я, как под гипнозом, согласилась на все, что он мне предложил. Он красиво демонстрировал мне картинки из журналов, где прекрасные женщины смотрели на меня обольстительно и изысканно.

– Хотите быть такой? – спрашивал меня этот змей-искуситель. Еще бы, я не хотела. Он рассказал мне, что я имею практически такой же контур лица, как и у этих сирен. Что я смогу заманить в свою гавань еще не один одинокий корабль, если доверюсь его умелым и креативным рукам. Он мягко массировал мне голову, чтобы окончательно лишить воли. И потом, сонную, помытую и намазанную ароматным бальзамом, он запихнул меня в удобное кресло и включил музыку. Очнулась я только тогда, когда он резким движением отчекрыжил от моей шевелюры ее большую часть, оставив только жалкие пять-десять сантиметров. Точнее мне на глаз было определить трудно.

– Что вы делаете? – дернулась я. – Зачем так коротко?

– Ап! – улыбнулся он. – Теперь все равно уже поздно!

– Как поздно? – запаниковала я.

– Теперь вам остается только мне довериться.

– А вы уверены, что получится то, что надо.

– Как я могу быть уверен, – философски заметил он. – Посмотрим.

– Ладно, – я сглотнула слюну и зажмурилась. Пусть делает, что хочет. В конце концов, это всего лишь стрижка. Разве она может что-то изменить. И маникюр, пусть будет, хотя не далее, как к следующей смене придется стереть ацетоном все следы этого произведения искусства, похожего на творения ранних голландцев. – И как получается?

– Пока катастрофы не вижу, – меланхолично кивнул мастер и объехал меня на кресле без спинки.

– Это утешает, – согласилась я. Действительно, катастрофу я уже видела, и она отражалась от Карликовского зеркальца, которое, как в сказке, немедленно рассказало мне всю правду. Разве может быть еще хуже, подумала я. Однако, как я уже говорила, жизнь тем и интересна, что иногда преподносит нам сюрпризы. Когда цепкий бурят выпустил меня из своих лап, а произошло это ой как не скоро, я открыла глаза и увидела перед собой нечто. В зеркале передо мной стоял, дико озираясь, нелепый подросток, тощий и с длинной ненадежной шеей. Над испуганным лицом, прямо после бровей, возвышалась пышная шапка ярко-красных волос. Я онемела и раскрывала рот, как рыба, оставшаяся без воды. Потом сглотнула и спросила:

– А это смывается?

– Что, не нравится? – до странности удивился творец этого безобразия. Я бы даже сказала – тварюга.

– НЕТ! – рявкнула я.

– Но вы же просили сделать что-то необычное, яркое, – у бурята задрожали губы. Я же их, наоборот, сжала в тонкую ниточку.

– Я? Я просила что-то необычное? Это в каком таком месте? Ткните пальцем! – приходила в ярость я прямо в процессе разглядывания этого чуда парикмахерского искусства на своей голове.

– Вам очень идет! – старательно изображал он. Мне захотелось разрыдаться. В итоге нас пришлось разнимать администратору. В процессе долгих мучительных переговоров мы все решили, что: во-первых, стрижка действительно ужасная и мне не идет. Я требовала занести парикмахеру выговор в личное дело, но оказалось, что у них в их буржуйском салоне нет такого понятия – личное дело. Хотела бы я перестать бояться этого долбаного занесения! Во-вторых, к маникюру, педикюру и цвету лица я претензий не имею, и даже больше, тональный крем, которым им удалось замазать мои круги под глазами, готова приобрести за практически любые деньги. И, в-третьих, даже готова оплатить услуги парикмахера при условии, что кто-то переделает этот пожар на крыше и придаст мне обратно не экстремальный, пригодный для повседневной жизни вид. Что, в-четвертых, и было по возможности сделано. Волосы стали темными, цвета баклажана. Не могу сказать, чтобы я пришла в восторг от такого колора, но, по крайней мере, мне перехотелось побриться налысо и носить шапочку. На улице же уже была пусть и не самая теплая, но все же весна. Так что я бешено боролась за свое право ходить без головного убора. И путем какого-то достригания круглая дурацкая шапка вокруг моей черепушки трансформировалась в приличные, аккуратно обрамляющие лицо прядки.

– Хорошо, что он хоть не додумался сделать вам химию, – усмехнулась девушка Света, которой пришлось реанимировать мой внешний вид, а заодно и психику. – Но в следующий раз вы уж поосторожнее доверяйтесь мастерам. А то вам сделают полубокс, а потом скажут, что это концептуальная модель.

– Но я думала, что мастер из Такого Салона… – жалобно пищала я.

– Именно в Таких Салонах, как наш, мастера и делают себе имя. А иногда, и безобразничают. Кстати, эти процессы очень похожи, – доверительно сообщила мне Света. Я решила, что если мне придет еще раз в голову мысль обкорнаться, теперь я это сделаю только у нее. Но, так или иначе, дело было сделано. И завтра мне предстояло встретить Митю в аэропорту прямо в том виде, в котором я неожиданно оказалась. И когда моя Полина Ильинична при виде меня истерически взвизгнула и выронила из рук чашку, я поняла, что завтра лучше мне в аэропорту держать в руках табличку с моим именем. Что-нибудь вроде «да, Митя, это действительно я. Не проходи мимо». А то я рискую вообще остаться неузнанной. А это меня, как вы понимаете, категорически не могло устроить. Одно радовало. Я же ведь хотела, чтобы наша встреча прошла как-то торжественно, не обыденно. С этой точки зрения у меня был полный порядок. Потрясение было гарантировано нам обоим.

Глава четвертая, в которой от любопытства кошка почти сдохла

На сегодняшний день приходится констатировать факт, что в целом отношение к Скорой Помощи серьезно ухудшилось. Не знаю, как в других городах, а в г. Москва уж точно. По каким-то необъяснимым причинам огромное количество граждан причисляет врачей на белой карете к категории обслуживающего персонала. То есть, считает чем-то навроде уборщиц. На самом деле, я лично с огромным уважением отношусь к уборщицам. В конце концов, даже моя Мадана в силу жизненных обстоятельств тоже трет полы в торговом мегацентре в Химках. Интересно, как бы весь наш сытый пресыщенный впечатлениями московский люд почувствовал себя, если бы из города одномоментно. Веселая бы получилась картинка. Переступая через груды мусора, разваленного прямо на дорогах, москвичи бы зажимали носы и хором бы ворчали: куда смотрит Лужков. Ибо в Москве за все и все несет ответственность не Господь Всемогущий и не соответствующие службы, а господин мэр лично. Персонально. Иногда совместно со своей деловитой супругой. И хотя на сегодняшний день от мэра городу одна сплошная польза, только ленивый не успел пройтись по его персоне асфальтоукладчиком. Ну, не любят у нас люди тех, кто имеет наглость что-то делать. А уж тех, у кого это действительно получается, вообще люто ненавидят. Но это так, к слову. А про мусор мне, на самом деле, есть еще чего рассказать.

Однажды летом, когда мой роман с Митей был в самом разгаре, но мне фатальным образом все же приходилось трудиться на благо оздоровления города, случалось мне работать дежурным доктором на спасательной станции одного из московских пляжей. Оговорюсь сразу, что пляж был не так чтобы очень популярный. Ну, не Серебряный Бор и не новенький курорт в Крылатском. Так, средней паршивости песчаная коса в заливе канала им. Москвы. Но пляж имел официальный статус, в связи с чем ему был положен спасательный пост, на котором были обязаны скучать представители Скорой. Что я и делала с большим удовольствием. Правда, совсем уж скучать нам не давали. Всегда, на любом пляже найдутся везунчики, которые наступят в воде на бутылочный осколок. У деток периодически болели животы, а их пап с перепою вообще тошнило. Почему-то у нас в России оздоровительное мероприятие на пляже неотделимо связано с безобразной попойкой. И особым шиком считается игра в пьяный волейбол. Еще, конечно, головы кружатся от перегрева, обмороки, опять же. Реже утопленники. Но все-таки приходится быть на чеку. А то один раз умный директор пляжа, у которого сломалась Газель, долго уговаривал нас слетать пулей на базу за пирожками.

– Это же совсем близко, вай, дорогая! Никто не узнает, мамой клянусь. А мы тебе за это прэмию выпишем.

– Нельзя. Не положено, – мрачно отвечала я. У директора, видимо, московским климатом была сильно расшатана нервная система, потому что он начал меня запугивать и склонять к доставке пирожков под страхом кляузы руководству. Но я была – кремень. Во-первых, потому что мое наличие на пляже в любой момент мог проверить бдительный линейный контроль. А во-вторых, я совсем не люблю, когда меня пугают. Еще с Грозного. Мне очень хочется сразу в рожу вцепиться и повырвать все волосы. Или что еще похуже. В общем, директор безуспешно брызгал слюной, а я наблюдала за отдыхающими, которые, к слову о мусоре, изящно расстилали полотенца прямо на бычки, обертки от мороженого и остатки еды предыдущих курортников. Просто не понимаю, как можно получать удовольствие от такого времяпрепровождения. Да и купание-то в Москве-реке ничем не лучше. Плывешь, а руками разгребаешь пустые пластиковые бутылки, окурки, бумажки (хорошо, если не туалетные). Ощущение, что ты плещешься в отстойнике московской канализации. Б-р-р! Но народу нравится. Народ не только плавает и отфыркивается, но и вносит свой посильный вклад в дело загрязнения окружающей пляж среды. И хотя я не сильный поборник экологии, но тогда, на пляже, мне страшно хотелось натравить на всю эту ораву матерых гринписовцев. Да еще и директор этот, достал нас-таки, вызвал-таки бригаду линейного контроля. Отомстил, падла.

– Ну, чем занимаемся, господа доктора? – поджав тонкие губки, вопрошала мадам лет пятидесяти, идеально вписывающаяся в стандарт «девяносто-шестьдесят-девяносто», если, как шутят в народе, измерять этими параметрами соответственно рост-возраст-вес.

– Да вот, бдим! – с вызовом ответил мой напарник. – В соответствии с должностной инструкцией.

– Ага! – нежно улыбнулась тетка. – А нам поступил сигнал, что вы тут водку пьянствуете. И вообще, ведете себя неподобающим образом.

– Ну, естественно, – буркнула я. – И за пирожками не едем, и грубим. Естественно!

– Какие пирожки? Причем тут пирожки? – опешила кураторша. – Сейчас будем проводить тест на алкоголь.

– Не вопрос, – с готовностью согласились мы, ибо были чисты и безгрешны, як младенцы. Но дело до теста так и не дошло. Примерно в ту же минуту в помещение нашей спасательной конуры двое добрых молодцев совершенно молча втащили третьего. Третьему было явно не до отдыха. Он посинел и не дышал.

– Когда нашли? – коротко бросил напарник.

– Только что. Около берега, – молодцы, видимо, были в шоке, но нам было не до них. Потом уколем их чем-нибудь подходящим. А пока я стаскивала с утопающего ремень и перетаскивала его на лавку. Волновал его нежно-синий оттенок кожи. Всякому медику известно, что синие утопленники далеко не так перспективны, как розовенькие. Розовые – они еще практически живые, с них только воду слить, и они сами как-нибудь заведутся, задышат. А к вечеру уже смогут опять отплясывать джигу. С синенькими же все сложнее. Мой коллега переломил мужика через колено и старательно бил, что есть мочи, по спине. Я же по мере сил помогала ему, очищала ротовую полость пациента от всякой дряни и вводила нужные препараты.

– Что же делать? Что же еще сделать? – тихонько всхлипывала кураторша с линейного контроля, ибо хоть она и называлась медиком, а за последние лет десять, видимо, ничего серьезнее теста на алкоголь, она не практиковала. И, к моему вящему удовольствию, бизнесмен-директор окончательно оставил затею послать нашу карету за пирожками, и стоял рядом, белый как полотно.

– У вас к нам что-то еще? – зловеще спросила его я и, естественно, его сдуло ураганом. В тот раз мужику повезло. Его выловили из мутных вод московской зоны купания вовремя. И через полчаса он уже ехал в больницу для получения всей необходимой помощи. Думаю, он лично был готов целовать нам руки. Просто не мог. Но вообще, в целом, к нам, врачам на улицах города, относятся, как к дешевой прислуге. И непонятно, кому от этого хуже. Нам, об которых все кому не лень вытирают ноги, или им, кто эти ноги вытирает, а потом не может дождаться нашей машины и мучается от какой-нибудь боли. Однако факт остается фактом. Скорая Помощь уже не заставляет людей уважительно уступать дорогу. С гораздо большей охотой люди пропускают вперед черные тонированные иномарки с мигалками на крышах. Иными словами, теперь люди уважают только деньги. И не просто деньги, а очень большие деньги, желательно вместе с властью. И все-таки, никуда мы не денемся, всегда будем нужны людям. И это радует, потому что если бы у меня, к примеру, был выбор, я снова сделала бы его в пользу этой трудной, малоденежной работы. Потому что в ту секунду, когда незнакомый подвыпивший мужик делает судорожный вдох и начинает судорожно хрипеть и отплевываться, я понимаю, что живу не зря. А еще, еще я это почувствовала в тот момент, когда стояла и всматривалась в табло прибывающих рейсов. Самолет задерживался, и каждая минута отзывалась у меня в сердце и болезненным «ну, когда?», и сладостным «неужели я действительно его жду?». Ждать мужчину – оказывается, это может быть удивительно волнующим, прекрасным чувством. Есть что-то правильное в том, чтобы женщина ждала мужчину. И совсем плохо, когда тебе некого ждать. И вот, настал когда из коридора, идущего с летного поля ко мне вышел он. Мой Митя. Мое голубоглазое лысеющее чудо с сильными руками и пронзительным взглядом. Он шел, старательно вглядываясь в людскую толпу, а меня вдруг отбросило за ближайший столб взрывной волной собственных чувств. Я спряталась за колонну, не в силах справиться с аритмией собственного дыхания. Мне потребовалась еще одна минута одиночества, еще немного посмотреть на него из своего убежища, до того, как наши взгляды пересекутся. Я судорожно пыталась справиться с собой. У меня это получалось плохо.

– Маша? – он все-таки высмотрел меня из-за плеча какого-то другого встречающего. – Я здесь!

– Привет! – я улыбнулась и помахала ему в ответ. И мы, как в каком-то красивом фильме, рассекали широкий людской поток, высовываясь из него и ловя взгляды друг друга. Ближе. Еще немного. Почти рядом. Как бьется сердце. Неужели же он снова здесь. Как я могла прожить без него столько времени? Как не сошла с ума?

– Манечка, что ты с собой сделала? – вдруг изумленно спросил он, вытаращившись на меня. Я моментально вспомнила, на кого я стала вчера похожа и пришла в состояние панической атаки. Психиатры отмечают, что опасность панической атаки заключается в ее внезапности вкупе с неспособностью пациента совладать с ее симптомами. Кровь приливает к лицу, возникает ощущение горячей кожи, пульсации. Дыхание становится поверхностным, рваным. Клиент задыхается и закрывает лицо руками. Вот, примерно так я себя и почувствовала.

– Что, совсем плохо? – всхлипнула я, когда он все-таки встряхнул меня и вернул обратно в нашу серую реальность.

– А? Ну… нет. Хорошо выглядишь! – радостно (но очень фальшиво) воскликнул он. – Так, м-м-м, современно.

– Ужасно! – зарыдала я. Пойду и застрелюсь. Нет! Сначала я застрелю того продвинутого парикмахера, который разрушил мою жизнь.

– Совсем нет. И вообще, прическа просто прекрасная. На самом деле! – правдоподобно врал он.

– Не утешай меня, я и сама знаю, что это – позор! Прическа просто отстой!

– Прическа? – с недоумением переспросил он. Я перестала на секундочку хлюпать носом и удивленно на него посмотрела.

– Ну да. Этот цвет, эти пряди. Просто извращение!

– Манечка, извращение – это то, что ты так похудела. Просто не могу поверить, что у тебя было что сбросить, но тебе удалось. А прическа, кстати, тебе очень идет, – уверенно добавил он.

– Правда? Тебе нравится? – почти успокоилась я.

– Мне? Ну, если честно, я так по тебе соскучился, что был бы рад тебе хоть бритой с татуировкой на черепе. Но почему ты так похудела? Ты что, совсем ничего не ешь. И куда смотрит твое начальство. Они же медики, должны понимать, что это ненормально, нездорово, – он деловито меня осматривал, и мне на секунду померещилось, что мне сейчас скажут показать язык.

– Со мной уже все в порядке! Правда! Пойдем, скорее, а то такси ждет.

– Такси? – не понял Митя. – А как же твой безотказный пациент, который женщина?

– Ну…, – запнулась я. Вот учат же, что нехорошо врать. Потом приходится, потупившись, объясняться. – Она не смогла.

– Почему? – усмехнулся Митя. – Ногу сломала?

– Руку, – фыркнула я. – И вообще, почему я должна что-то мучительно придумывать, чтобы просто тебя встретить? Что, разве я не имею права сделать это просто так?

– Имеешь, – радостно кивнул Митя. – И это самое приятное на сегодняшний день.

– Что?

– Что ты хотела меня встретить. А то в последний раз мне показалось, что ты больше никогда не захочешь меня видеть, – он напряженно посмотрел на меня. В конце концов, мы действительно очень сильно поссорились. И у меня, и у него был вопрос – как это отразится на дальнейшем.

– Я даже не представляю, как можно жить и тебя не видеть, – выпалила я. Эх, опять я нарушила свою заповедь. Не показывай своих чувств, даже если очень хочется. Возможно, меня искупает тот факт, что я держала свои чувства в себе целые полгода. Можно же хоть теперь мне сказать, как я по нему скучала. А то вдруг он и вправду подумает, что мне на него наплевать. Подумает и уйдет. Ведь так уже было в самом начале нашего знакомства.

– Манечка. Ну, здравствуй! Пойдем, а то и правда твой таксист бросит нас и уедет, – Митя раскраснелся от удовольствия, приобнял меня за плечи и повел к выходу. Всю дорогу мы молчали. Я молчала, потому что боялась смахнуть какой-нибудь глупой фразой это странное, тонкое чувство гармонии, образовавшееся между нами. Чувство было для меня новое, ранее неизведанное. С Димой мы как-то больше выживали и спорили, как лучше тратить (вернее, не тратить) деньги. Митя же молчал скорее всего от усталости. У него был изможденный вид, и, кажется, прибавилась пара новых морщин. Впрочем, откуда бы мне знать, я так давно его не видела, что мои воспоминания не могли быть точными. Зато я сидела рядом с ним на заднем сидении, и дышала его запахом, слушала, как он вздыхает, смотрела на него, приклонив голову на его плечо. Если честно, вообще-то этот обжигающий восторг, от которого я даже боялась расплавиться – он случился со мной впервые. Если бы я не была такой испуганной дурой, я бы могла понять, что со мной происходит, еще в тот раз. Я его полюбила. И между прочим, это-то и было самое страшное во всей этой истории. Потому что пока нам кто-то просто нравится, покуда мы только примеряемся так ли уж нам хорошо с этим человеком, и может, гораздо лучше без него, бояться нечего. А вот если, как я, ждать, думать каждую минуту, бояться оказаться ненужной – от этого с ума можно сойти. И знаете что, самое страшное в любви, не то, что можно оказаться брошенной или полюбить кого-то безответно. Это еще как-то можно пережить. А взаимная любовь в нашем мире похожа на редкий, почти вымирающий цветок, на тонком стебле обстоятельств, с капризными листьями случайностей. Этот цветок может в любой момент разбиться об неумолимый жизненный рок. Ты начинаешь зависеть от расписания поездов, от надежности машин, от безопасности улиц. Потеря любимого страшнее собственной смерти. Цветок может завянуть без полива, его требуется беречь и удобрять искренней любовью, теплыми чувствами, нежностью. Настоящая любовь беззащитна. По ней может ударить каждый. Ее почти невозможно защитить, и практически нереально спасти, если уж она треснула.

Но это самое лучшее, что только может случиться в жизни каждого человека. Самое прекрасное. И это случилось со мной. Поэтому я сидела рядом с моим почти невозможным единственным и ждала – что же будет дальше. Теперь, когда я понимаю, что люблю, я почти полностью зависела от него. Он мог поднять меня на облака, он же мог подтолкнуть вниз, со скалы.

– Как там твоя Полина Ильинична. Кушает все так же с аппетитом? – нарушил тишину Митя. И эти слова были как приказ. Больше мы не обсуждали наши чувства. Мы говорили на более безопасные темы.

– Прекрасно. Под ее чутким руководством я скоро стану профессиональным шеф-поваром. А как твоя Раиса Павловна? – любезно поинтересовалась я, хотя, конечно, мне не было интересно. Я бы лучше спросила, когда мы с ним, наконец, останемся одни.

– О, моя тетушка еще тот кровопийца. Не подумай дурного, она не со зла. Но, честно говоря, лучше бы мне разместиться в общежитии. А то я не успел еще даже вылететь в Москву, а она уже рассказала всем соседкам, какой великий подвиг ей предстоит – принимать меня. И как это дорого ей обходится.

– Вот уж не думала, что она тебя содержит! – удивилась я.

– Ну что ты! Ей же придется к моему приезду пожарить курицу. А потом она отберет у меня половину зарплаты, и начнет жаловаться, что от меня в доме много грязи.

– Может, уехать от нее? – предложила я. Митя нахмурился.

– Куда? В гостиницу? Тогда можно было и из Ямбурга не уезжать.

– Слушай, выбрось из головы. В конце концов, это совсем не редкость – ворчливые старушки. Моя, между прочим, точно такая же. Всю голову мне проела за то, что я ляпаю пасту в ванной. Можно подумать, это такая страшная бяка.

– Я тоже ненавижу заляпанные ванны, – ехидно поддел меня Митя.

– Ну, ради тебя я, так и быть, вымыла бы ее пару раз. Слушай, а какие у нас, вообще-то, планы.

– А ты не догадываешься? – зазывно посмотрел на меня он. Я, естественно, тут же догадалась. И вся как-то собралась и внутренне подтянулась.

– И когда же? Честно говоря, я так тебя ждала, что почти что сошла с ума. Теперь тебе придется иметь дело с сумасшедшей.

– А тебе с сексуальным маньяком. Не против?

– Ну что ты, только за! – мы перебрасывались маленькими, ничего не значащими фразами, но их смысл на самом деле был совершенно иным. Мы говорили о гораздо более важных вещах. Я говорила, что все это время ждала только его. Он спрашивал, как далеко может зайти. В дурацких разговорах влюбленных заложено гораздо больше смысла, чем можно подумать.

– Вот только мне надо заехать к жене, – неожиданно окатил меня ушатом холодной воды он. Я на секунду растерялась, но потом взяла себя в руки. Все-таки я прекрасно умею брать себя в руки.

– А, ну, конечно. Ты потом мне позвони, когда будет время, – любезно-холодным голосом ответила ему я. Он замолчал, внимательно осмотрел меня с ног до головы, а потом рассмеялся.

– Слушай, а ты что, ревнуешь?

– Вот еще, – демонстративно отвернулась от него я. – Очень надо!

– Ревнуешь! – он даже хлопнул себя по коленке от удовольствия. Машина, в которой мы сидели, монотонно стояла в Ленинградской пробке.

– Ничего я не ревную, – огрызнулась я.

– Манечка, если бы мне была интересна моя бывшая жена, я не думал бы о тебе всю дорогу. На самом деле! Я же ведь поклялся себе, что никогда больше тебе не позвоню. Но когда тетка сказала, что ты чуть не умерла…

– Я? – поперхнулась я. – Почему это я должна была умереть? Интересное дело, почему я об этом ничего не знаю?

– Я ей позвонил и мы разговорились. Она мне растрепала все сплетни. Ну, и о тебе.

– То есть, ты сам не поинтересовался, как я тут? – я рассерженно фыркнула. – А мог бы.

– Ну… конечно, мог бы. Но моя тетя успевает все мне растрепать еще до того, как я спрошу… Ну что?! А, ладно, ты права! Да, я спросил, что там слышно о тебе.

– И что она? – уже более мирно посмотрела на него я.

– А она сказала, что ты чуть было не умерла.

– А она не сказала, отчего?

– Она только сказала, что тебя прямо посреди ночи увезли в больницу. И что ты чуть не умерла. Она это повторяла много раз, так что я не мог перепутать. Но, если честно, даже после одной такой фразы я понял, что сойду с ума, если не услышу твой голос.

– И ты после этого позвонил? – я была разочарована. Мне казалось, что он позвонил, потому что не мог больше без меня жить. Ладно, главное, что позвонил.

– Ну, в целом, да. Я еще какое-то время не мог до тебя дозвониться. Между прочим, было бы неплохо для приличия завести себе мобильник.

– Если бы я могла предположить, что ты на него мне позвонишь, я бы завела себе их пять! – патетично поклялась я, ударив себя кулаком в грудь. – Слушай, а ты не можешь поехать к своей бывшей как-то в другой раз?

– О, моя Отелла, не надо меня душить. Я приехал на три месяца, так что еще успеешь.

– …, – обиженно промолчала я.

– Послушай, детка, – другим, серьезным тоном сказал он и прижал меня к себе. – Я же ведь еду туда, чтобы во-первых, отдать вторую половину зарплаты, а во-вторых, и в главных, чтобы увидеть дочь. А мне так редко дают ее видеть!

– Почему? – не поняла я. Вообще, странно, что я так мало знаю о том, чем живет человек, которым живу я.

– Да потому что вы – женщины, считаете детей чем-то вроде морковки для ослов. Поводите ею, и получаете все, что угодно. Интересно, что бы вы делали, если бы и в самом деле детей научились растить в пробирке. Небось не стали бы шантажировать ими вдоль и поперек, – он настолько разозлился, что разорвал в клочья бирку авиакомпании, привязанную к ручке его сумки.

– Не поняла, – похолодела я. Честно говоря, Митя говорил это таким тоном, что складывалось очень сложное впечатление. – Она что, не дает тебе видеться с дочерью?

– Не дает – это не то слово. Если бы я только знал, что это за мучение, я бы никогда не согласился завести детей.

– Ты не любишь детей? – на всякий случай переспросила я.

– Не любишь? Причем здесь это. Я люблю дочь. Но мне от этого не легче.

– В смысле?

– Знаешь, это же ведь долгий разговор. Может, не будем вести его в машине? – он попытался замять ситуацию.

– Пусть будет долгий разговор. Похоже, что мы никуда не спешим, – я усмехнулась и кивнула в окно машины. Вокруг нас столбенела классическая пробка на Ленинградке. Машины просто стояли на месте. Некоторые особо нервные исступленно бибикали. Интересно, он про детей сказал просто в теории, или он на практике больше не хочет их иметь. Как странно устроена жизнь. Некоторое время назад один доктор сказал мне, что, весьма вероятно, у меня больше не может быть детей. А теперь рядом со мной сидит мой любимый мужчина, и рассказывает, как сильно он не хочет детей и их боится. И как мне к этому относиться? Как к каре небесной? Как к невиданной удаче? Смятению моему не было предела. Я была готова на любой длительный и тяжелый разговор, только чтобы наконец-то между нами возникла предельная ясность. Ясность – это хорошо. Ясность – это именно то, чего мне так не хватало с Димой Первым. И то, чего было слишком много в моем физкультурном романе с Большаковским. И все же, с некоторых пор я стала ярой стороннице честности. Вплоть до идиотизма.

Глава пятая, призванная все расставить по своим местам

Мы никогда не знаем, что происходит и, главное, что будет дальше. Да, мы обожаем строить планы, воображаем разнообразные варианты развития событий и думаем, что понимаем последствия того, что делаем, думаем или пропускаем мимо ушей. Действие и бездействие. Все имеет свои последствия. Буддисты называют это кармой. Я – мировой гармонией. Если где-то убыло, значит куда-то должно прибыть. И если сегодня ты в кого-то плюнул, завтра кто-то обязательно плюнет в тебя. Моя работа – лучшее тому подтверждение. Мы – спасатели – постоянно ходим рядом с лезвием бритвы. Это не наше лезвие, и мы на него практически никогда не наступаем, поскольку у лезвия всегда есть законный хозяин. Кто-то надорвал свое сердце и теперь стонет от боли. Мы рядом, ставим ему ампушку[12] и колем адреналин, если надо. Для кого-то оказалась слишком тяжелой ноша его грехов, и он попадает в аварию. Его жизнь висит на волоске, а мы опять рядом. Старики и старушки, острые аппендициты, капельницы, переломы – мы постоянно стоим рядом с чужой бедой, и нам, наверное, чуть чаще других случается столкнуться лицом к лицу с Божьим промыслом. Я множество раз видела этот промысел в разных вариантах, а однажды пришлось столкнуться, так сказать, с настоящим потрясением. Вернее, даже стать его участницей. Мы ехали на инсульт. Клиентка – какая-то банальная старушка, перед тем, как начать хрипеть и задыхаться, успела позвонить соседям, которые вызвали нас. Был белый день, и все внутренности района были парализованы пробкой. Грузовики, знаете ли, паркуются прямо посреди дороги, если им надо, к примеру, разгрузится около магазина, а там совсем нет места. У каждой пробки банальная причина, но небанальные нервы. Мы ехали с мигалкой. И, что интересно, на мигалки, пришпиленные к БМВ последней серии, коллеги-водители реагируют уважительно, а на нашу врачебную, которая, как правило, просто так не мигает, плюют. Это в лучшем случае. А в тот раз случай был худшим. Мы перли по улице Свободы. Оправдывая свое название, она была первой более-менее свободной улицей после тучи запруженных переулков. Мигалка орала, а водитель кипятился. Нашим водителям ведь запрещено ездить медленно, с них за это снимают какой-то коэффициент. Особенно если медленно ехать на инсульт. Да и проехать-то нам мешала всего-навсего одна машина. Новенькая АУДИ какой-то внушительной модели. Ее водитель понтовался по полной программе. Он не пускал нас обогнать себя по встречке. Он нам сигналил и, кажется, даже орал что-то в открытое окно. Непристойный жест средним пальцем демонстрировал, это точно.

– Твою мать, сучок, что ж ты творишь?! – зверел наш водила.

– Да плюнь ты на него, ведь отморозок же, – уговаривала я его. Но, видимо, мой голос был слишком тихим. Водила не среагировал. А после того, как придурок на иномарке попытался выкинуть из окна к нам под колеса какую-то пустую бутылку, он окончательно разозлился, и с матом в мегафон обошел-таки АУДИ и погнал на адрес. Благо тот был уже недалеко. И тут, к нашему изумлению, АУДИ принялась нас преследовать. Представляете? Нет, мы, конечно, видали всякое. Но чтобы вот так, за здорово живешь, потратить время и силы, чтобы испортить день врачам Скорой Помощи?! Бред какой-то, но, тем не менее, серебристая конфетка прорулила за нами по всему району и тихо подкатила к дому, куда мы ехали.

– Надо брать монтировку, – огорченно посоветовал мне водитель. Я в тот день каталась одна, так что выходить из кареты мне было как-то не очень. Интересно, этот псих – он на меня просто наорет, или все-таки покалечит.

– Слушай, я в драке не очень, – честно призналась я. Водитель с сожалением осмотрел мое хилое (если не сказать хуже) телосложение, и вылез из кабины. У меня прямо от сердца отлегло. Все-таки, мужик рядом. Мы схватили лом и пулей влетели в подъезд. Раскрасневшийся лихач с АУДИ, оказавшийся не совсем русским, скорее ближе к нашему брату – «лицу кавказской национальности», поспешал за нами.

– Не миновать нам драки, – расстроилась я и бегом залетела в квартиру к старушке. Надежда была только на то, что около одра больной этот псих от нас отвяжется. Но не тут то было. Потерпевший деловито зашел в квартиру прямо за нами.

– Что тут происходит? – внезапно потускневшим голосом спросил он. – Мама?

– Что, ваша мать? – разъярился мой водитель, глядя, как водитель иномарки смотрит на нашу инсультницу все более расширяющимися глазами. Я колдовала над ней, а потрясенный дебил из иномарки трясся рядом. Не стану рассказывать, как я лечила старушку, и про то, какие деньги предлагал мне этот идиот. Божий промысел в тот день только щелкнул его по носу. Вытянули мы бабку. А этот Шумахер потом еще на колени упал, патетически, но нехудожественно. Он был слишком откормлен для такой позы. Да и дорогой костюм несколько портил сцену. Денег мы тогда не взяли. Очень, конечно, хотелось. Мы не ангелы бесплотные, и, обратно, к деньгам относимся весьма положительно. Тем более что в тот раз, в общем-то, было за что брать. Моральная компенсация. Но мы как-то побрезговали. Такие деньги не принесут счастья. Есть расхожее мнение, что принимая что-то от кого-то в дар, мы берем на себя также и маленький кусочек кармы дарителя. Это вряд ли относится к букетам и сувенирам, но к халявным деньгам – сто процентов. Поэтому я стараюсь брать чаевые (если этот термин применим к деятельности врачей) только у людей симпатичных, отдающих мне их добровольно и с благодарностью. И я на всю жизнь запомнила этот случай. Мы не знаем, из каких колец закручена цепь событий. Все может быть и к лучшему. А может быть, что и наоборот. Поживем – увидим, сказал какой-то мудрец. И в тот день, когда мы с Митей ехали (если не сказать, стояли) в машине из аэропорта, я еще раз имела возможность в этом убедиться. Разве можно было представить, что моя беда, мое бесплодие заиграет неожиданно совершенно другими красками. И благодарить мне за это надо его жену.

– Она живет с этим… своим… пижоном. Он моложе нее. Ему только деньги от нее нужны и квартира. Мои деньги и моя квартира! А, хрен с ним. – Митя окончательно помрачнел. Это, конечно, прекрасно, что ему совершенно не хочется о ней вспоминать. Оказывается, что не только в моем рукаве запрятана трагическая история, но то, что я услышала, вызвало во мне отнюдь не радость

– Она запрещает дочке даже звать меня папой. Потому что, видите ли, я появляюсь дома раз в полгода, а этот ее хмырь – всегда там. Лежит на диване и жрет пиво. На моем, между прочим, диване. Нет, Большая Любовь – это не для меня. Слишком экстремально! Если мне предложат жениться или сброситься со скалы, я выберу последнее.

– Нормально! – не смогла сдержаться я. Интересно, а ничего, что я тут сижу? Нет, я не хочу сказать, то мне немедленно пора замуж. Это даже для меня пока совершенно преждевременная мысль. Просто я была бы рада иметь хотя бы туманные отдаленные перспективы.

– Семья – это самый быстрый и простой путь в могилу. А я туда пока как-то не тороплюсь, – продолжал познавательный монолог Митяй. – Ты же понимаешь.

– Даже не знаю. Не уверена, – честно усомнилась я. Хотя то, что он сказал про Большую Любовь, было очень похоже на одну из моих заповедей, я все же хотела надеяться, что и в мою честь хоть раз в жизни заиграет марш Мендельсона. Интересное кино, почему все так уверены в моей лояльности и понятливости?

– О, Манечка, ты обиделась? – нахмурился он. Я же молчала, сжав зубы. Обиделась – это было не то слово. Я пыталась по быстрому определиться, как именно я ко всему этому отношусь. Может, есть смысл встать и уйти? Гордо и красиво, оставив за собой шлейф из запаха Шанель и горестных сожалений. Но у меня нет духов, только дезодоранты – антиперспиранты. И о каких сожалениях может идти речь? Мы же еще не успели толком привязаться друг к другу. То есть, я, конечно, успела, а вот он…

– Ничего я не обиделась, – сквозь зубы процедила я. А что, если он вернулся, чтобы закончить случайную интрижку? Может, Полина Ильинична была права, когда говорила, что он будет приезжать раз в полгода, дурить мне голову и снова уезжать? Я хочу, чтобы мне дурили голову? В целом, нет, но если это он, то… возможно. Немножко. Некоторое время. Эх, я готова, чтобы он дурил мне голову всю жизнь.

– Знаешь, дело в том, что я действительно после того, что было, точно не готов к созданию новой семьи. И, наверное, было бы нечестно скрывать это от тебя.

– Ладно. И что мы будем со всем этим делать? – загрустила я.

– Я не знаю, что сказать. Я был ужасно зол на тебя, но потом у меня было время подумать. Действительно, ты – взрослая женщина, и с какой это стати ты должна была быть одна? – великодушно выдал он. Я насупилась.

– Между прочим, я тогда говорила правду. Я не встречалась ни с кем. Ни разу с момента, когда познакомилась с тобой. И потом, в последние полгода мне было не до этого.

– Правда? – обрадовался он.

– Ну, я болела, работала много и все такое, – пояснила я, но он замахал головой.

– Правда, что у тебя никого не было? – переспросил он. Я хмыкнула. Мужики! Все-таки, они очень примитивно устроены. Только бы завладеть тобой целиком, а потом можно и почивать на лаврах.

– Нет! – из чистого упрямства брякнула я. – Не правда. У меня была рота солдат. Или нет, табун больных.

– Не верю! – Митя усмехнулся, потом склонился надо мной и принялся целовать. – А теперь скажешь правду?

– Гестапо, – еле-еле прошептала я. – Скажу. Ни-ко-го! Никто не может конкурировать с тобой. Прямо не знаю, что делать. Может, клонировать тебя?

– Я очень часто тебя вспоминал. И если бы ты захотела, я готов на длительные и серьезные отношения. Просто семья – в эту игру я уже сыграл. Такого счастья многовато для меня.

– Значит, серьезные отношения, – несколько утешилась я. Хотя, чего скрывать, мечталось, как в любовных романах, что мой принц приедет из Ямбурга и бросит к моим ногам весь мир вместе с собственным сердцем и паспортом. Особенно про паспорт было бы хорошо. В конце концов, у меня же никогда этого не было. А вот длительные серьезные отношения – сколько хочешь. Меня это очень смущало, но, с другой стороны я так мучительно боялась, что он снова исчезнет, что была готова принять его в любом варианте. Вот так, никакой женской гордости. Да и откуда ей, по-хорошему, взяться. В моем-то возрасте, при моей фигуре. И прописке.

– Малыш, если тебя это не устраивает, ты только скажи. Я все пойму. Но ведь мы уже не дети. Ты и сама, вроде, всегда выступала за свободные отношения.

– Ага, – кивнула я, заодно подумав, что надо было мне вовремя проглотить собственный язык. Проблем было бы меньше.

– Дети, любовь, привязанность – я больше не желаю в это играть, – он продолжал разъяснять мне диспозицию.

– А дети-то тебе чем не угодили? – поинтересовалась я. Так, чисто из интересу. Чтобы убедиться, что моя потеря ребенка действительно неожиданно обернулась для меня благом.

– О, это самый ужас. Дети, они такие… невероятные. К ним моментально привязываешься. И можно смотреть на них часами. Когда у тебя будут свои дети, ты меня поймешь. Но только не от меня. Потому что потом ты приходишь, а ребенок тебя не помнит. Называет дядей и жмется к этой сучке, которая и слова доброго не стоит. Нет, увольте! Надеюсь, в твоих планах не стоит нарожать мне кучу детей?

– Ну что ты. Этого точно не будет, – успокоила его я. Интересно, что бы было, если бы я тогда решилась родить? Он бы меня расстрелял? – Да и вообще, мне скорее всего, здоровье не позволит.

– Да, а кстати, ты так и не сказала, что же с тобой произошло? Чем ты болела? – галантно поинтересовался Митя. Я прикусила губу. Ну, и что мне ему сказать? Что я чуть было не сделала его папой против его воли? Ага, и как именно быстро он умчится от меня вдаль, чтобы больше никогда не набрать моего номера?

– А что тебе тетка-то сказала? – аккуратно поинтересовалась я. О том, что я была беременна, знала только Полина Ильинична. Надеюсь, она не растрепала об этом всему двору.

– Я же говорил: что ты чуть не умерла. Что лежала в больнице. Так что с тобой? Ты больна анарексией? – внимательно осмотрел меня он. Я поежилась под его взглядом и пообещала себе завтра же начать отъедаться. Прямо с утра сяду и сожру сковородку с жареной картошкой. Буду есть, пока не лопну.

– Слушай, все это ерунда. Я совершенно не умирала. Но я и вправду болела. Меня оперировали по поводу миомы матки, – на ходу придумывала я. – Не важно, не хочу рассказывать подробности. Ладно?

– Конечно-конечно, – Митя состроил подобающее моменту выражение лица.

– Важно другое. Интересно, что ты об этом сам заговорил. Понимаешь, дело в том… что у меня теперь не может быть детей. По-крайней мере, без специального дополнительного лечения. Вот так, – пожала плечами я. Политика усыпления немедленно принесла свои плоды. Услышав, что счастье отцовства ему не светит, Митя засиял, словно солнышко, умытое грибным дождичком.

– Да что ты! – он всплеснул руками.

– Да. И вообще, неизвестно, можно ли будет это вообще вылечить. Так что тебе, в общем, нечего бояться, я старательно снимала показание его мимического радара. Радар демонстрировал радость и облегчение. Кто бы мог подумать, что он так обрадуется.

– Но это же прекрасно! То есть, конечно, тебе в любом случае надо лечиться, конечно. Но в целом, я очень рад, что с тобой не было ничего серьезного. Уф, значит моя тетка, как всегда, преувеличила. А то, я уже передумал черти что.

– Да, ничего серьезного. Уже все в порядке, вот только с детьми теперь будет проблема, – с готовностью подтвердила я. Может, стоило сказать ему правду, вдруг подумала я. Хоть раз, для разнообразия. И посмотреть, как он будет реагировать. Но что, если бы он реагировал, выскакивая на ходу из машины со словами «ты меня разочаровала». А так, он старательно жалел меня, прижимая к себе. Что, несомненно, заставляло меня забыть обо всем на свете. Если он так яростно не хочет становиться отцом, зачем ему знать о том, что он уже пролетел мимо этого радостного шанса? Митя наклонился, провел пальцем по моим урезанным волосам и принялся меня целовать. И от его близости, от этого водоворота, затягивающего все мои мысли, я чуть не сошла с ума. А когда я ненадолго вынырнула из его объятий, чтобы глотнуть воздуха, никаких раздумий и мук не осталось. Да, он не хочет детей, какая досада. И он боится привязанности. А я что – лучше? Ведь у самой-то рыльце в пушку. Сколько лет я бегала от мало-мальски серьезных отношений. Только не надо рассказывать своим ребятам о том, что не было вариантов. Сама, сама, матушка, отмахивалась, как от холеры. И потом, разве не гениально задумали там наверху наши ангелы-хранители столкнуть вместе мужчину, которых боится детей и бледнеет от одной мысли о браке и семье и меня – женщину, у которой не может быть ребенка? Грустно, конечно, что мы не сможем претендовать на Оскара в области «самой романтической истории любви», но, знаете ли – это моя жизнь. И она мне нравится такая, какая есть. Митя был самым лучшим. Пусть не таким, о ком пишут романы, но все же самым лучшим. Рядом с ним я тоже, как ни странно, чувствую себя как дома, хотя для меня это чувство было невозможным с тех пор, как я пересекла чеченскую границу, отворачиваясь от бандитов с автоматами Калашникова. Митя давал мне чувство дома, тепло, безопасность. Разве этого мало, чтобы наконец расслабиться и получать удовольствие от того, что происходит. И остальное, на самом деле, совершенно неважно.

Три последующих месяца я провела, балансируя между огромным восторгом и экстатическим счастьем. Все было так, как бывает в рекламе шоколада. Наша любовь была тягучей, приторно-сладкой, с горчинкой какао и дурманящим кофейным ароматом. О нашем романе уже знали все. Во-первых, наши собственные старушки. Моя, например, требовала от меня подробного отчета о происходящем. Я рассказывала ей, как мы сидели на лавочке, какие на улице стоят теплые весенние дни. И как легкий ветерок развевает сиреневый шарфик на моей шее, приоткрывая стыдливо закрытые следы от его поцелуев.

– О, Машенька, какая прелесть, – смущенно улыбалась Полина Ильинична. Она стала невероятно сентиментальной. И, кажется, все время ждала, когда же, наконец, покажут Хеппи Энд, и заиграют титры. Я не стала ей говорить о том, что сказал мне доктор относительно материнства. И, тем более, не рассказала о Митиных закидонах насчет любви и брака. Полина Ильинична усаживала меня пить чай, и мы вместе строили с ней матримониальные планы. Она рассказывала, что ее глупый братец справлял свою свадьбу дома, исключительно ради экономии денежных средств.

– Он был беден?

– Нет, Манечка, просто его жена поймала его в силок именно пузом. Так что он женился на ней, когда она была беременна, и понимал, что впереди предстоят огромные расходы. Вот и экономил.

– И что свадьба? Удалась?

– Ни за что не празднуй свадьбу дома. Когда вы с Митей будете жениться, не скупитесь. Наймите тамаду, найдите неприлично длинный лимузин. И пусть все утопает в розовых лепестках. Непременно венчайтесь, это так красиво.

– Вы думаете? – я делала вид, что всерьез обдумываю ее рекомендации. Ну что мне было, объяснять ей, что мы с Митей навсегда будем любовниками? Так бы она мне и поверила.

– О, ты будешь прекрасно смотреться в белом свадебном платье. Только подложи что-нибудь в лифчик. Пусть хоть в день твоей свадьбы у тебя будет грудь.

– Это грубо! – изобразила возмущение я.

– Ничего, потерпишь. А домой никого не води. Напьются и превратят первую брачную ночь в балаган. Празднуйте в ресторане. А еще лучше, на природе, чтобы было где развернуться, – Полиночка любила мечтать. Ее жизнь уже много лет состояла из режима, правильного питания и измерения давления. Поэтому чуть появился повод, она истово рисовала варианты моего безоблачного будущего. А Митя – он не рисовал ничего. Кажется, он не думал не только о будущем, но даже о завтрашнем дне. Мы жили только сегодняшним днем. Только нашими взглядами, мимолетными прикосновениями в трамваях и метро, поцелуями на эскалаторах под ворчание уставших измотанных москвичей.

– Совсем совесть потеряли, – неслось нам вслед. Но если быть объективными, мы потеряли не только совесть, но и разум, и память, и сон. Я просыпалась, и сразу принималась считать, сколько часов или минут мне надо выдержать прежде, чем я окажусь с ним в его полутораспальной скрипучей кровати, выстеленной застиранным стареньким бельем. И смогу вновь упиваться любовью, слушать его дыхание, смотреть, как он устало закрывает глаза, не отпуская меня, все время прижимая меня к себе. Все, что я чувствовала, было со мной впервые. Оказалось, что за все тридцать шесть лет, которые я провела на белом свете, со мной впервые случилась настоящая любовь. Любовь, о которой думаешь каждую минуту, вспоминая все моменты с упрямством маньяка. Любовь, которой мы занимались постоянно, игнорируя возмущенные взгляды Митиной тетки, для которой все происходящее было костью в горле. Она сама любила так давно, что уже забыла, что любовь не бывает неприлична.

– Тихо! Тихо-тихо-тихо, – возбужденно шептал мне на ухо Митя, сдерживая движения. Шептал в такт нашему дыханию. Мы пытались ограждать уши старушки от непристойного шума, но иногда это удавалось нам совсем не так хорошо, как надо. Тогда тетка испепеляла нас взглядами. Если бы было можно, она предала бы нас в руки какой-нибудь полиции нравов. А так, она только обсуждала нас во дворе со своими старушками. Естественно, в контексте того, как низко пала современная молодежь. Кажется, только моя Полина Ильинична не была с нею согласна. Она не считала, что я должна вести себя прилично. И что то, чем мы постоянно занимаемся в Митиной комнате – позор и разврат.

– Дети полюбили. Что в этом плохого? – никак не могла взять в толк моя Полиночка. Ее романтичность почему-то страшно бесила Раису Павловну, Митину тетку.

– Полюбили? Я вас умоляю, о чем вы? – однажды, не утерпев, высказалась она. Я не присутствовала при этом их разговоре, потому что именно в этот момент пользовалась теткиным отсутствием в квартире по полной программе. – О какой любви вы говорите? Это просто сплошной секс, и ничего больше!

– Зачем же вы все так опошляете, душечка? – рассердилась моя бабуля. Как она потом мне сказала, у нее от возмущения даже заболело сердце. – Может, это и есть настоящая любовь.

– Митина настоящая любовь сейчас в суд подает, чтобы у него отобрать квартиру. А ваша Маша ему нужна так, для развлечения! – окатила ее ледяной водой тетка. Может, она не желала ничего плохого, но, как водится, сказанного не воротишь.

– С чего вы это взяли? – сжала зубы Полина Ильинична. – Вы все врете!

– Я? Вру? – вошла в раж та. – Да Димочка мне сам сказал, что не намерен больше жениться. И что детей у них не будет никогда, потому что ваша Маша теперь бесплодна!

– Что?! – схватилась за сердце Полина Ильинична. Вот странная штука – жизнь. Вроде бы я ей чужой человек, а она распереживалась так, будто оскорбили ее кровную родню. Когда я вечером вернулась домой, она сидела в кресле в прихожей и ждала меня.

– Что случилось? – заволновалась я. Дело в том, что вечер для меня начался уже ближе к полуночи. В это время бабуля всегда уже видит десятый сон.

– Скажи, у тебя и правда больше не будет детей? – сурово спросила она. Кровь прилила к моему лицу.

– С чего вы взяли? – я тешила себя надеждой, что все это просто ее сумбурные догадки. Но она передала мне суть своего разговора с Раисой Павловной.

– Так что? Скажи мне правду, я все равно и так теперь все знаю, – попросила она.

– Да, не может. У меня из-за выкидыша было сильное воспаление. А возраст-то уже, сами понимаете, так что все получилось не очень хорошо. Но, знаете, это все нестрашно! Я все равно не собиралась рожать.

– Ты понимаешь, что твой Митя сказал своей тетке? Райке? Что он больше никогда не собирается жениться! А что ж он тебе голову крутит?

– Я знаю. И это я тоже знаю! – потупилась я.

– Как же так? – оторопела Полина. А я разрыдалась и вдруг, неожиданно даже для себя, стала все выкладывать, все ей рассказывать. И про то, как он мне предложил длительные отношения, и про его радость оттого, что я бесплодна. И что мне больно, но я не могу без него. Просто не могу! Никак! Что я его люблю так, как никого и никогда не любила. Даже Диму! Моего первого Диму – я поняла, что не любила его, потому что любовь – это то, что сейчас. Так что мне все равно, чем это кончится и как долго продлится.

– Бедная моя девочка, – тихонько приговаривала Полина Ильинична, и поглаживала меня по моей обстриженной голове. Слезы лились из моих глаз, омывая душу, и впервые за долгие-долгие годы после смерти мамы, я вдруг почувствовала, что не одна в этом мире. Что кроме меня где-то рядом есть и другие люди.

Глава шестая, про четыре ведра шампанского

Прогресс всегда стоит на страже человеческих интересов. Именно он призван сделать нашу жизнь легче, приятнее и интереснее. Великие мужи делают все более мудреные кухонные комбайны. Говорят, что скоро в нашу жизнь войдут уверенной походкой первые бытовые роботы, и нам останется только развалиться в кресле и почитывать журнальчик. Вплоть до того светлого момента, когда наши роботы осознают себя как личность и пойдут на нас войной. Тогда жизнь станет окончательно интересной, все мы телепортируемся в фильм «Терминатор». Каждому дадут возможность почувствовать себя в шкуре Сары Коннор. Однако есть основания надеяться, что эта участь минует нас, жителей двадцать первого века, ибо не все так быстро мелькает, как кадры человеческой жизни. Иными словами, я уверена, что не доживу до тех славных времен, когда роботы будут держать человечество в подземелье. Но надо признать, что уже сегодня без хорошей современной техники мы иногда как без рук. Например, те же пресловутые мобильники. Еще десять лет назад это была роскошь, а сейчас, если оглянуться вокруг, то даже бомж, лежа около здания Курского вокзала, договаривается по мобильному со своим собутыльником о совместном вечернем выпивоне. Мобильники облегчили процесс коммуникации людей вплоть до обесценивания. Теперь телефон зачастую служит не средством связи, а способом контроля. Где ты, что ты делаешь, какой у тебя голос, что слышно вокруг – при включенном мобильнике невозможно скрыться. Сейчас, говорят, по мобильному можно уже вычислить точное местонахождение человека, в кармане у которого он лежит.

И во всей это фантасмагории человеческого общения я стою с самого края, как мамонт, который давно должен был вымереть, но по непонятным причинам все еще дожевывает последний стебель папоротника. У меня мобильного телефона нет. И не просто нет, а никогда не было. Единственный мой контакт с этим чудом технологий – это звонки с экстренных уличных вызовов, которые я вынуждена делать с мобильных телефонов прохожих. Они, кстати, дают их мне с большой неохотой, и в большинстве своем сами набирают номер. А мне только угрюмо суют трубку со словами «говорите, уже гудок». Так что я толком даже не умею дозваниваться по нему до нужного абонента. Мне вполне хватает простого дискового аппарата, стоящего в нашей прихожей. Почему-то я совершенно не желаю быть всегда на связи. Может, мне хватает «тамагочи», постоянно тренькающего в самый неподходящий момент? Наверняка. Однако иногда такая моя дремучесть только создает мне проблемы.

– Манечка, я тебе обязательно буду звонить! – торжественно клялся мне Митя, когда садился в такси, чтобы отбыть к месту терзания недр земли – в Ямбург.

– Только звони дольше, а то Полина Ильинична может не услышать. Вдруг я буду в ванной?

– Я буду трезвонить, пока не доведу до самоубийства всех твоих соседей, – «успокаивал» меня он.

– Ага, и после этого меня выселят!

– Почему у тебя нет мобильника? Это же так удобно! И я бы до тебя дозванивался в любой момент, где бы ты не была.

– Я не люблю мобильники. Говорят, они излучают, – отбрыкивалась я.

– Чушь, – уверенно возразил Митя. В целом, я была с ним согласна. Сейчас, в наш век коммуникаций все вокруг чего-нибудь излучает, в той или иной степени. Если вдуматься, мы ежеминутно насквозь пронизаны радио волнами разной частоты. Стоит ли тогда дергаться из-за мобилы. Но я-то дергалась вовсе не из-за этого. Мне все время было жалко денег на такой аппарат. Они же совсем не дешевы, и постоянно требуют долива денег.

– Я все время или на работе, или дома. Зачем мне телефон?

– Манечка, как же мне не хочется уезжать! – потянулся в машине он. И снова прижал меня к себе. Три месяца промелькнули, как стрела Робин Гуда, и врезались в самое мое сердце. Я тоже не представляла, как буду жить без него. Но к чему было об этом говорить. Только портить ему настроение перед полетом.

– А я, что, действительно не могу тебе туда позвонить?

– Я тебе сто раз объяснял, что там только общий коммутатор в рабочей зоне. А в общежитии телефонов нет, так что…

– А могу я позвонить на коммутатор?

– Ну, нет же. То есть, да. Можешь, но только чтобы что-то мне передать. А как ты передашь по коммутатору, что не можешь без меня жить? Хочешь, чтобы надо мной весь завод смеялся? – строго свел брови он.

– Не хочу. Но что же делать?

– Интернета у тебя нет?

– Интернета? – перепугалась окончательно я. Мой технический кретинизм исключает любые контакты со сложными устройствами. А компьютер в моем присутствии немедленно виснет и отказывается вступать в переговоры.

– Эх, какой-то тупик. Ну, я сам буду тебе звонить. А ты, если что, передавай моей тетке. Она все равно будет скучать.

– Да она меня на дух не переносит, – нахмурилась я. С тех пор, как Раиса Павловна так сильно расстроила Полину Ильиничну, я стала ее недолюбливать. Моя старушка до сих пор переживает, а к Мите стала относиться совсем иначе.

– Неправда, брось, – отмахнулся Митя. Мы снова ехали на такси в аэропорт, но ситуация изменилась. Он был довольным, сытым и удовлетворенным, как телок на выкорме. Я же измучилась и извелась, думая, что мне предстоит ждать его полгода. Как капитана дальнего плавания, который ничего мне не обещал. Мы долго целовались на прощание, но он уже мысленно улетел, а я осталась. Уезжающему всегда легче остающегося. Может, он тоже любит и тоже уже заранее авансом скучает, но его ждут новые впечатления, смена обстановки. А я перла с аэропорта в свое болото, к уколам, жалобам, работе и Полине Ильиничне. И от этого на душе было очень паршиво. Особенно меня заколебала моя работа. Вот так, неожиданно, вдруг я совершенно безосновательно стала раздражаться на тупость диспетчеров, которые совершенно не считаются с интересами врачей. На ослизм местных участковых, которые любых мало-мальски больных людей норовят спихнуть в больницу. На маленькую зарплату, на пробки.

– Ты просто скучаешь по своему Ромео! – уверенно констатировал Костик, мой коллега по смене. Конечно, я понимаю, что работать со мной стало несколько сложно. Может, и вправду я так тяжело переносила разлуку, а может просто вызовы попадались сплошь какие-то хамские. Вот, например, бабка, которая с порога принялась рассказывать нам, какие мы негодяи.

– Сколько можно ехать! Небось жрали в ларьке, пока я тут чуть не померла! – несла пургу она.

– Сколько надо, столько и ехали, – угрюмо буркнул Костя.

– Ага, надо! Знаю я ваше НАДО! А может, ты выпил? – выставила нос и принюхалась она.

– Что у вас болит? – я поспешила к нему на помощь.

– Мне нужно сделать укол! – важно прошепелявила она.

– А болит-то что?

– Колет. В боку. И в этом. А может, желудок, – пространно показала бабуля. Я немного потыкала ее брюхо. ОЖ не было точно, ткани мягкие, живот спокойный. Значит, ложный вызов.

– Мы дадим вам таблетки от спазмов, принимаете трижды в день, а завтра к участковому терапевту, – буднично пояснял Костик, заполняя карту вызова.

– Что ты мне таблетки суешь? У меня своих полно. Делай укол давай и вали отсюдова! – перешла в наступление бабуська.

– Да от чего укол, – от бессилия всплеснула руками я.

– От чего надо. Ты врач, ты и делай. Халавщики! – продолжала сыпать идиотизмы бабка. Я прикусила губу и постаралась сдержаться. И так весь день, я моталась между пьяными, которым стало плохо, хотя в вызове значилось «сердце». Пьяные мужики, траванувшиеся водкой у нас больными не считаются. Между драками, синяками, вызовами, когда «просто показалось, что что-то не так».

– Сколько же можно! – бесилась от бессилия я. Мне хотелось оказаться не в теплой сырой Москве, а в холоде. Мне вдруг захотелось уехать туда, где мороз. Например, в неизвестный далекий Ямбург. Да, мне отчаянно хотелось к Мите. Три месяца счастья – это так прекрасно и так мало. Я чувствовала себя странником, который долго-долго шел по пустыне, весь высох, почти растворился в песке, забыл, что такое вода – а от него теперь решили отделаться одним стаканом и обещанием, что потом, когда-нибудь нальют еще. Почему, за что меня обделили?

– Маша? Слушай, там тамагочи передал экстренное сообщение, – взволнованно ткнул меня в бок Костик.

– Что такое? – удивилась я. Что может быть экстренного? Единственное, что приходит в голову, это какое-то крупное происшествие, на которое сгоняют все ближайшие Скорые.

– Надо связаться с нашей подстанцией. Говорят, что-то там случилось.

– Случилось? – мы задумались. Связаться с подстанцией – это не так-то просто. Телефона у нас нет. С тамагочи общается диспетчер, который сидит совершенно в другом месте – на Проспекте Мира. И раз он не передал, что именно нужно от нас подстанции, то вряд ли есть смысл просить его уточнить.

– Надо возвращаться, – я постучала водителю, чтобы поворачивал обратно. Костя вбил в компьютер, что мы едем на «завод».

– Принято, – сухо кивнула машина.

– Что же могло случиться, не понимаю, – внезапно заволновалась я. Ни с того, ни с сего моя интуиция, которая обычно спит мертвым сном, начала нашептывать мне самые разные варианты катастроф. Наше сознание устроено таким образом, что если угроза, нависшая над нами, неизвестна или до конца не определена, то нам кажется, что случится самое страшное. Вплоть до идиотизма. Что началась война. Или что Карлик решил меня уволить и не просто уволить, а посреди рабочего дня. Но весь юмор в том, что услужливое подсознание никогда не может угадать того, что действительно произойдет. Оно в момент угрозы слишком обеспокоено собственной шкурой, чтобы задуматься и что-то предугадать. Так же произошло и на этот раз. Мы подъехали к подстанции, перебрав кучи разных вариантов, вплоть до прилета инопланетян, но Римма подошла и сказала:

– Машка, там, кажется, твою Степанцову законстатировали. Ребята звонили с соседней подстанции.

– Полину Ильиничну? – переспросила я, а у самой внутри все похолодело.

– Не знаю, я не спрашивала ничего. Сама спрашивай, – у Риммы и без меня было много дел. Она дала мне номер бригады, которая ей звонила, и убежала вдаль. Я стояла с листком бумаги, и не знала, что делать.

– Позвони домой, – предложил Костя. Он понял все сразу, а я еще только доходила.

– Алло! – отозвался домашний телефон незнакомым мужским голосом. – Кто это.

– Полину Ильиничну можно? – испуганно спросила я. Конечно, я уже поняла, что услышу в ответ.

– Она умерла. Вы ей кто?

– Я живу в ней. Просто я на работе. Как умерла? – все не верила я.

– А так, от старости. Вы можете приехать, а то нам документы надо подписать? – обыденно спросил парень. Я знаю, что для него это была просто работа. Для меня самой это – просто работа.

– Конечно! – я пулей вылетела с подстанции, благо наш водитель согласился меня подвести. Через десять минут я остекленевшими от ужаса глазами смотрела, как Полину Ильиничну накрывают с головой простынкой.

– Как это произошло? Я утром уезжала, и все было в порядке. Я сама работаю на скорой…

– А, тогда все понятно. А я думал, что она просила вызвать Машу, Машу… – процедил фельдшер с другой скорой. Он оказался действительно молодым парнем, коренастым, спокойным, с жвачкой во рту. Ему было наплевать на мою бабулю, но, узнав, что я тоже работаю на Скорой, он расщедрился и рассказал, что случилось. Полина Ильинична умерла около часа назад у него на руках. Она сама вызвала Скорую, будучи еще в состоянии звонить. Сказала, что ей внезапно стало очень плохо, и попросила прислать Машу со Сходненской подстанции.

– А почему она не позвонила мне на подстанцию? – еле сдерживая слезы, спросила я.

– Не знаю, – пожал плечами парень. – Может, не дозвонилась?

– Может, – опустила голову я. Римкин телефон вечно занят.

– Короче, м-м-м, я приехал, а ей хуже. Дверь она оставила открытой, а сама уже лежала, не двигалась.

– Что она сказала? Что-нибудь мне передала? – заволновалась я.

– Да ничего она не могла сказать. У нее уже агония была, – раздраженно пояснил он. – Я даже не успел ничего вколоть, как она отчалила.

– О Господи! – прикрыла рот ладонью я. Как по-разному переживаешь смерть тех, кто дорог. Оказывается, Полина Ильинична мне очень была дорога. Как же я теперь буду жить! Митя уехал, а Полина Ильинична умерла.

– Документы подпишите мне. Труповозка уже приехала, так что мне пора, – парень явно устал находиться рядом с моим горем. Не думайте, что к таким вещам можно привыкнуть. Мы тоже люди, и как только появляется возможность, стараемся исчезнуть с поля видимости чужой трагедии.

– Да, конечно, – я расписалась, показала удостоверение и отпустила парня восвояси. Чужие, грубые руки перекладывали мою старушку на носилки, чтобы отправить в морг.

– Послушайте? – вдруг остановился в дверях парень. – Это не та Степанцова, к которой с трех подстанций ездили?

– Что? – не поняла его вопроса я.

– Ну, похоже, что это та Степанцова, за которую обещали четыре ведра шампанского. Она?

– Нет. Это – совсем другая Степанцова, – угрюмо отвернулась я. Надо же, никто ничего не знает о моей старушке, кроме того, что на нее извели уйму бесплатных лекарств. Неужели кто-то еще помнит этот дурацкий разговор про шампанское? Оказалось, что помнят.

– А, ну ладно, – легко отмахнулся фельдшер и уехал. Перевозка увезла мою Полину Ильиничну в морг, оставив меня одну, в пустой чужой квартире. Я стояла посреди коридора, ошарашенная, оглушенная, и совершенно не понимала, что мне делать дальше. Вся моя жизнь неожиданно полетела под откос. Все, что я с такой любовью и заботой выстроила, выносила, выпестовала и взлелеяла. Теплая, безобидная, безопасная жизнь рядом с человеком, который нуждается во мне, и, как мне показалось в последние несколько месяцев, относится ко мне очень тепло. И что теперь? Горе тугим кольцом стянуло мне горло, я беззвучно рыдала, сидя на кухне в тихой, опустевшей квартире. Полина Ильинична всегда держала телевизор включенным. Теперь в доме царила могильная тишина. Через пару часов я встряхнулась и позвонила одной из племянниц Полины Ильиничны.

Вскоре после этого в квартире началась суета, неизбежно сопровождающая человеческую смерть. Ведь как ни крути, а чтобы человека стереть из числа живых достойным образом, требуется переделать кучу дел, решиться массу чисто технических вопросов. Где хоронить, когда, в каком гробу. Какие для этого нужны документы. Я много раз сталкивалась со смертью по роду работы, но ни разу не занималась похоронами. Ибо мое участие заканчивалось подписанием бланка констатации смерти. Теперь же мне пришлось бежать в похоронное бюро, договариваться с церковью на Соколе об отпевании, которое, я знала, Полина Ильинична очень бы одобрила.

– Зачем ее отпевать, она же была коммунисткой? – недоуменно ворчала одна из двух ее пассий – племяшек.

– Она в последнее время часто говорила, что чувствует, Бог есть. Она бы хотела, чтобы ее отпели, я это знаю. Мы обязаны…

– Ладно-ладно, – поднимали они руки. Что угодно, только оставьте нас в покое. Дайте нам достойно рыдать, пока вы договоритесь обо всем и решите, чем за это платить. А мы пока покопаемся в ее закромах, поищем письма, украшения, дорогие вещи. Меня передергивало, как быстро они распечатали Полиночкины шкафы и тумбочки. Но что поделаешь – единственные родственницы. Я очень порадовалась, что моя старушка предусмотрительно оставила деньги на похороны, а участок на кладбище уже давно, оказывается, был ею выкуплен. Она явно не надеялась на этих двух клуш. И, в общем, правильно.

Похороны, в соответствии с традициями, состоялись на третий день после смерти Полины Ильиничны. Пришло не очень много народу. Племянницы демонстративно рыдали и принимали соболезнования. Меня они всем представляли, как хорошую знакомую покойной. Вот кто я – хорошая знакомая. Причем для всех. И для Мити тоже. Если что, он скажет – это Маня, моя хорошая знакомая. Мое сердце разваливалось на куски, когда аккуратный недорогой гроб опускался в глубокую угрюмую яму, вокруг которой сколько хватало взгляда, тоже стояли кресты, надгробия и памятники. Почему человек смертен? Отчего бы нам не жить вечно? Может, все это из-за того, что мы сами не сможем справиться с этой вечностью и будем бесконечно хныкать и проклинать судьбу за то, что предела нет. Человек ничему не может быть благодарен. Я неумолимо влетала в депрессию. И на поминках, на которых после первых рюмок за упокой новопреставленной рабы Божьей Полины, потекли неспешные разговоры о курсе валют, о политике нашего президента, крепкой рукой ведущего страну в счастливое капиталистическое будущее, мне стало тошно. Да так, что я ушла на улицу и долго сидела на лавочке, вспоминая, как Полина Ильинична боялась, что меня переманят другие старушки во дворе. Глупая! Да разве я была нужна кому-то кроме нее.

– Где ты была? – спросила племянница, когда через несколько часов я вернулась обратно. – Мы тебя везде искали.

– Я пошла подышать воздухом, – отвернулась от нее я.

– Помоги нам убрать посуду! – безапелляционным тоном приказала мне она. Я кивнула. Посуду так посуду. Все равно мир вокруг уже никогда не будет прежним. Я терла губкой тарелки, и безо всяких мыслей смотрела, как стекает по моим пальцам мыльная вода.

– Послушай. Маша, – несколько смущенно начала племянница.

– Да?

– Я, конечно, понимаю, что все случилось внезапно. И что ты тоже переживаешь…

– Да, – я снова кивнула. Хотя, объективности ради, кажется, я была единственной на этих поминках, кто действительно переживал из-за смерти Полины Ильиничны. Так что к чему это «тоже»?

– Просто ты и сама понимаешь, что теперь в твоих услугах тут не нуждаются, – высказалась, наконец, она. Я вздрогнула. Может, это и неправильно, но я была настолько потрясена потерей бабушки, что еще не успела задуматься, как это отразится именно на мне. Однако видимо, остальные все уже успели продумать. И что, я должна домыть посуду и исчезнуть, как привидение, с восходом солнца?

– В смысле?

– Не думай, я тебя не выгоняю, конечно, – пространно пояснила она. Хотя, кажется, происходило именно это. Что ж, она имела право.

– Отлично. И сколько у меня есть времени?

– Ну, вот будет девятый день, а потом…

– Девятый? – я чуть не поперхнулась чаем. Неужели она выставит меня через шесть дней? И куда я денусь?

– Понимаешь, я дала бы тебе больше времени, но мы очень нуждаемся в деньгах. Так что мы уже договорились, эту квартиру снимет один мой знакомый, – торопливо объясняла мне она.

– Не надо. Я все поняла, – сцепила зубы я. – Через девять дней меня здесь не будет.

– Правда? – образованно улыбнулась она. Мне стало вдруг так противно, что я коротко кивнула и вышла из кухни. Слез не осталось, только тупая тоска и желание забиться под одеяло. Конечно, это очень красиво, что я так сказала. Мол, через девять дней меня здесь не будет. Но куда я и в самом деле теперь денусь? Как же так получается, что после стольких лет усилий и труда вдруг самым ужасным образом сбывается мой самый страшный кошмар. Я одинока, бедна, никому не нужна, даже Мите, для которого это просто «длительные отношения», и мне негде жить. Последнее – самое страшное, что только может быть. Потому что можно пережить все, что угодно, если у тебя за спиной есть надежный любимый дом, а в кармане лежат ключи от него. Я чувствовала себя песчинкой на ветру, судьба которой бесполезно носиться по огромной безжизненной пустыне с тем, чтобы однажды сгинуть посреди барханов. Наверное, есть на свете люди, для которых в жизни отведены только страдания и боль. Что бы они не делали, как не старались, счастье улыбается другим. А мне осталось только покорно собрать чемоданы и отправиться куда глаза глядят. Снова, во второй раз. И хотя вокруг меня не было боевиков с автоматами, а также никто не отбирал у меня немудреные пожитки, мне было еще хуже, чем тогда, на границе около Буденовска. Тогда впереди была вся жизнь, а рядом был сильный и надежный Дима. Теперь мне было тридцать шесть, рядом не было никого, кроме едкой племянницы, которую волновало только одно – чтобы я не забрала с собой чего-нибудь ценного.

– Ну, посидим на дорожку? – любезно, но очень фальшиво предложила она.

– Что-то не хочется, – огрызнулась я.

– Как знаешь, – племянница окинула меня с головы до ног презрительным взглядом. Она измеряла людей их жизненным благосостоянием, и я в ее глазах не стоила ничего.

– Вы хоть иногда на могилу к бабушке ходите, – попросила я.

– Без тебя обойдемся, – отрезала она, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока я вытаскивала за собой чемоданы.

– Всего хорошего.

– И тебе не кашлять, – наконец-то она радостно захлопнула за мной дверь. Я так и видела, как она, еле сдерживая нетерпение, ходит по комнатам, открывает шкафы, перекладывает вещи, купаясь в удовольствии. Мое! Наконец-то это все мое! Сколько можно было ждать, пока эта старая карга, наконец, сыграет в ящик! Может быть, именно поэтому моя Полиночка так не любила эту парочку? За их непробиваемую тупость, с которой они пожирают все материальные блага, уверенные, что достойны всего, до чего только смогут дотянуться. Если так, мне остается только пожалеть их. Хоть это и странно, ибо если кто и заслуживал жалости, то это я. Снова я держала путь на Курскую, снова меня цепко приняла в свои объятия моя старая коммуналка. Тамара с мужем покидала Москву. Они решились-таки вернуться в родной город, чтобы попытаться вернуть все то, отчего они когда-то сбежали из-за войны. Так что мне любезно пересдали их комнату. Получается, что все всегда возвращается на круги своя.

Часть третья

Призы для финалистов

Глава первая, полная малодушия и страха перед трудностями

Случалось ли вам когда-нибудь терять все то, чего удалось достичь? Пусть даже достижение, которого вас неожиданно лишили – маленькое и непрезентабельное. Не важно, потому что если оно досталось вам ценой долгих усилий, отказаться от него очень сложно и неприятно. Мы все в какой-то степени рабы той лестницы, по которой лезем. Никто не хочет довольствоваться тем, чего у него есть и так. Синее небо надо головой, любимая работа, любимый человек. Ну, хорошо, не у всех есть вышеперечисленное. За исключением неба, конечно, ибо оно готово любому желающему подарить хорошее настроение и бескрайнюю свою высь. Но каждому что-то все-таки намерено от рождения. Комната в квартире родителей, ребенок от первого мужа, ребенок от второго мужа. Маленькая зарплата, проездной на троллейбус и воскресные посиделки с подругами. Нормальная жизнь. Но человеку мало, всегда мало того, что у него есть. Это тоже нормальная жизнь. Если бы мы не были такими, было бы сложно крутиться этому миру на своих подшипниках из амбиций, мечтаний и алчности. Они, как чернорабочие, каждое утро заставляют людей вылезать из мягкой кровати и мчаться по делам, на работу, за деньгами и переменами. Переменами, которые могут и не наступить. Но в реальности год за годом года слетают с нас, как слои капусты, оставляя нам все меньше, унося воспоминания и хороший цвет лица. Может быть, юность – это просто переходящий приз, эдакое семейное наследство, в мировом масштабе переходящее от старших к младшим. И когда очередному поколению пришла пора входить в самый сок, с предыдущего снимается гладкая кожа, тонкие руки и прямая осанка? Все, это уже не ваше. Передавайте следующим! Возможно. Но есть и хорошие стороны. Мы приобретаем жизненный опыт и устойчивость. Жизненный опыт позволяет нам понимать, что жизнь – сложная штука, и все далеко не так просто, как казалось в юности. А устойчивость… она у всех своя. Кому-то ежегодно повышают зарплату, появляется возможность взять кредит на квартиру и машину. Какую-нибудь очаровательную иномарку с красивыми контурами. Вишневую или серебристый металлик. Машина – это свобода, фетиш, предмет для обожания и поклонений. Это символ того, что ваша жизнь удалась, и вы не просто так бездарно топчете родную землю. А для кого-то устойчивость заключается в том, чтобы повиснуть на подходящей шее, достаточно крепкой, чтобы выдержать потребности прилипалы. У всех разное, у меня вот – старушка, которая любила кефир, и, кажется, немножко – меня. В работе с окладом, не дотягивающим немного до штуки баксов, и с мужчиной, который приезжает раз в полгода. Однако всех нас объединяет одно – мы до судорог боимся все это потерять. Снова жить на копейки – что может быть ужаснее? А вдруг не справлюсь с кредитом, и отберут квартиру? Повеситься можно от таких перспектив! И, не дай Бог, разбить машину. А вдруг угонят? Поцарапают на парковке?! Вместе с устойчивостью мы получаем огромное количество фобий. Теперь нам есть чего бояться. Есть, чем жить. Страхи разрушают удовольствие от процесса, впрочем, все это еле заметно, почти неслышно до тех пор, пока действительно не происходит то, о чем мы не думали, не просчитывали. Реальная жизнь всегда сумеет нанести удар оттуда, откуда нам его ждать даже не приходило в голову. Я, например, не находила в Полине Ильиничне никаких признаков нездоровья. Да их и не было, она прекрасно себя чувствовала, а, поди ж ты – умерла от старости. Бывает же такое! Просто тихо-мирно тело отказало, как хорошие швейцарские часы, которые работают без перебоев, пока не встанут навсегда. И вдруг, в один миг, моя устойчивость взяла, да и накрылась медным тазом, не соизволив даже предупредить. Почему? За что? Бессмысленные вопросы, на которые, однако, наверняка найдется ответ.

– Потому что ты заслужила.

– Я? Разве я что-то сделала не так? Плохое?

– А как же? Целый чемодан плохого, – подсказывает мне моя совесть. Да, она у меня не чиста. Я отчетливо чувствую, что рыльце мое в пушку, хоть и не понимаю, в чем именно я виновата перед мировой гармонией. Так, живу себе тихонечко, и все дела. А жизнь уже не просто щелкает меня по носу, а бьет наотмашь. Я снова сижу в маленькой комнатке в квартире, где за закрытыми дверями обитает непонятное количество народу, только мне тридцать шесть, а не двадцать три. И сил, чтобы снова переломить ситуацию, почти нет.

– Вам еще долго будет нужна ванная? – постучалась через картонную стену в кухне какая-то черноволосая хохлушка. Я аккуратно стояла посреди окончательно прогнившей ванной и смывала с себя служебную пыль. Как же сложно принять то, что снова вокруг ванной вьется неограниченное количество людей. Потеря устойчивости была не какой-то абстрактной умственной фигурой, она выражалась в невозможности по утрам дождаться очереди в туалет. В необходимости кипятить чайник в комнате, а зубы чистить в кухонную раковину, потому что ванная по утрам и вечерам всегда кем-то занята. Все это причиняло мне физические и, как следствие, нравственные страдания. Честно говоря, мне было уже трудно как-то справляться с велениями желудка, объясняя себе, что надо ждать, пока та или иная дверь окажется открытой. Я не понимала, как Тамара тут могла жить. И как мы с Димой тут прожили больше восьми лет. Это какой-то нонсенс. Находясь тут, я неожиданно поймала себя на мысли, что очень хорошо понимаю, почему Дима тогда женился на москвичке. Надо же, я столько лет думала, что он бесчувственный чурбан, приспособленец и подлец, а теперь, кажется, была готова совершить любую подлость, лишь бы выбраться из этой жуткой дыры, к которой не могла вновь привыкнуть.

– И почему жизнь такая дерьмовая штука? – подумала я, снова наблюдая в раковине кухни огромную кучу немытой чужой посуды. Посуда была старой, кастрюля с пригоревшими остатками картошки давно просилась в утиль, на пенсию. Тарелки заскорузли и пожелтели. – Чья это посуда?

– М-м-м, не знаю, – пожала плечами черноволосая. – Может, Галкина?

– Галка. Кто это? Из какой комнаты? – хмурилась я. Интересно, как я могу хоть в чайник воды налить, если вся раковина завалена посудой.

– Из дальней. Посмотреть?

– Если можно! – меня трясло от брезгливости. – У нас тут коммунальная квартира, нельзя так бросать посуду.

– Галь, там не твоя кастрюля с-под картохи? – громко гаркнула черноволосая.

– Не-а! – глухо ответили ей из-за двери. – Може Рушанова?

– Ладно, – черноволосая подошла ко мне. – Это, скорее всего, Рушан бросил. Он теперь только к вечеру придет. В ларьке с шаурмой работает около Красных Ворот.

– Спасибо, – я еле сдержала слезы, набрала чайник из ванной и пулей улетела в свою комнату. Там я, наконец, расплакалась. В триста тридцать пятый раз за эту первую неделю жизни на Курской. А ведь сколько еще предстояло их прожить. Всю жизнь, может быть? И никого нет рядом, чтобы сказать мне, что все будет хорошо, даже если это и не так. На работе я не могла получить никакой особенной поддержки, просто потому, что там нельзя было сильно стонать и жаловаться. Нытиков и слюнтяев наше начальство не жалует. Им не нужны проблемы, им нужна только хорошая бесперебойная работа. И отчет о ней. А больше – больше я нигде и никому не нужна. Надо же, ведь получается, что у меня фактически остался только Митя с предложением о длительных отношениях, а больше никого. В целом свете!

– Мама дорогая, так ведь он мне теперь даже позвонить не может! Не знает моего номера! – вдруг осенило меня. Я принялась судорожно набирать номер его квартиры. И тут жизнь снова отбила мой мяч так, что он заехал мне прямо по лбу.

– Раиса Павловна? Это Маша Золотнянская, здравствуйте.

– Доброе утро! – строгим голосом прошелестела она. И выжидающе замолчала.

– Я, вы знаете, переехала. Полиночка-то ведь умерла…

– Я в курсе, – жестко оборвала меня Раиса Павловна.

– Можно, я передам Мите мой новый номер, а то он до меня не сможет дозвониться?

– Мите? А, Димочке. А с чего вы взяли, что он будет вам звонить? – «любезно» поинтересовалась она. Я опешила.

– Разве он не просил вас, если что, передавать ему мои сообщения? Он мне говорил…

– Не знаю, милочка, чего он вам там наобещал, но мне он ничего не передавал. Вот так.

– А… но, может, все же запишете? Мало ли, он спросит, – мямлила я.

– Вряд ли, – фыркнула вредная бабка. – Но если вы настаиваете, я запишу. Не знаю уж, зачем.

– Спасибо, – кивнула я, и продиктовала цифры. Раиса Павловна что-то пробурчала и повесила трубку. А мне осталось только сидеть в задумчивости рядом с аппаратом, и прикидывать – действительно ли она записала мой телефон или только сделала вид. Честно говоря, было больше похоже на последнее. Ладно, сейчас, когда до приезда Мити еще оставалось четыре с лишним месяца, выбрыки старой бабки были наименьшей моей проблемой. Мне надо было разобраться с собственной жизнью. Я прекрасно понимала, что в том варианте, что есть сейчас, я долго не проживу. В моей берлоге единственное, что можно было хоть как-то делать – это спать. Что я и сделала, не став забивать себе голову отдаленными по времени проблемами. В конце концов, я была с суток, усталая, как собака. И чаю я все-таки напилась, несмотря на отвратительную кучу в кухонной раковине. Не все так плохо. Я завернулась в одеяло, накрывшись с головой, и принялась мечтать. Я грезила о том, что когда-нибудь зарплаты врачей станут такими же большими и красивыми, как в американских фильмах. И что тогда я смогу купить себе квартиру – любую, пусть вообще в каких-нибудь Мытищах или Железнодорожном. В пятиэтажке или вообще, в старом двухэтажном доме с деревянными перекрытиями – я видела однажды такой в городе Пушкине. Ездила со всей нашей Скоропомощной бандой на день рождения. И между прочим, очень приятный домик. С легким налетом времен. Да что там, я была бы рада любому углу, лишь бы мне позволили называть его своим. Лишь бы никогда мне не пришлось больше выметаться на улицу через девять дней после смерти близкого мне человека, только потому, что я никакого отношения к этому человеку не имею.

– Маша? Ты что такое говоришь? – вдруг раздался голос за моей спиной. Я обернулась и увидела Полину Ильиничну. Сказать, что я удивилась, не могу. Я уснула, и хоть во сне и не понимаешь, что спишь, мне совершенно не показалось странным, что я вижу покойницу.

– Полиночка? – я радостно улыбнулась и бросилась к ней.

– Эй, куда полетела. Остановись! Ко мне-то тебе зачем? – рассердилась она. Я смотрела на нее, и поражалась, как прекрасно она вдруг стала выглядеть. На ней было ее лучшее платье, но сидело оно на ней, как на юной девушке. Морщины разгладились так, что я ее еле узнавала. Если бы не знакомое платье и голос, я решила бы, что передо мной ее дочь. Если бы я не знала точно, что дочери у нее нет.

– Полиночка Ильинична, как вы! Господи, как же я рада. Я так скучаю, ужасно!

– Я знаю, знаю! – успокоила меня она. – И я тоже, тоже, моя дорогая. Знаете, мне же тут не дают кефира.

– Почему? – удивилась я.

– Может, тут его вообще нет? – задумалась моя старушка. – Ладно, я, собственно, не поэтому. Как ты могла подумать, что ты ко мне никакого отношения не имела?!

– Ну, это ж я так. Просто случайно подумала! – принялась оправдываться я.

– Ты, между прочим, много всякой глупости думаешь. Я тут могу читать теперь мысли. Не все, конечно, но твои почему-то слышу. Что это за упадничество? Манечка, разве можно так унывать? Ты сыта, одета, обута – Бог тебя любит. Чего ты так убиваешься?

– Мне тут плохо! Очень плохо! – я принялась снова рыдать. Только в отличие от реальных слез, сонные слезы ни черта не текли из глаз. Я рыдала – рыдала – рыдала, а глаза продолжали оставаться сухими.

– Манечка, мне пора.

– Нет, пожалуйста, останьтесь еще. Хоть чуть-чуть! – тряслась от рыданий я.

– Слушай, прекращай ты это безобразие, – фыркнула она. И погладила меня по голове. – Все будет хорошо. Ты, кажется, это хотела услышать?

– Ага, – всхлипнула и шумно засопела я.

– Ну, улыбнись, – Полина Ильинична наклонилась к моему лицу. Она оказалась так близко, что я даже будто услышала ее дыхание. – Я, собственно, зачем пришла. Эти дряни не заказали службу за упокой моей души. Отпеть-то отпели, слава Богу. И то благодаря тебе, моя девочка. А службу не заказывают. Представляешь? Все-таки, бедный мой братец! Какая карма!

– Заказать службу?

– Да. Заупокойную, пожалуйста. И вообще, пошла бы ты, помолилась? А то сидишь тут, нагнетаешь панику. И поставь за меня свечку! – строго помахала пальчиком моя Полина Ильинична. И исчезла. Остался только какой-то навязчивый звук. Словно кто-то забивает гвозди в крышку гроба. Или, напротив, делает скворечник. Или… или просто стучит в мою дверь. Дубасит что есть мочи.

– А? Что? Кто там? – спросонок не могла сориентироваться я.

– Это соседка! Вас к телефону! – нетерпеливо прокричал женский голос. Незнакомый. По крайней мере, он не принадлежал черноволосой. А ее голос – единственный, который я опознавала в этой халабуде.

– Да, сейчас подойду, – рассеянно кивнула я, стряхивая с себя остатки сна. Странно, когда во сне кто-то приходит так явственно, словно бы действительно нанес визит. Я вспомнила, как Полина Ильинична склонилась надо мной. Господи, неужели же это действительно была она?!

– Алло? – я никак не могла прийти в себя со сна. Сколько я спала? Я подняла взгляд на часы. Девять тридцать. Что? Я проспала не больше пятнадцати минут. Черт!

– Привет, Машка. Как ты? – из телефона раздался бодрый, полный оптимизма голос Риммы.

– Я? Файн! – не стала вдаваться в подробности я.

– Прекрасно, – обрадовалась она. – Можешь завтра выйти на работу? А то у нас тут рокировочка не удалась. Окно образовалось.

– Завтра? Я же только сменилась? – напомнила ей я. – Ты меня, между прочим, разбудила.

– Прости, дорогая. Шеф сказал, чтобы вызвали тебя.

– Я, конечно, самая безотказная! – я возмутилась. И так я работаю на две ставки!

– Значит, не выйдешь? – ледяным тоном уточнила Римма.

– Почему не выйду? Выйду! Но ты должна понимать, что это свинство, – пояснила я.

– Ясно. Я все понимаю. Это свинство. До завтра, – радостно согласилась Римма, и повесила трубку. А я задумчиво сидела на кровати по-турецки, замотавшись в одеяло.

– Надо поесть! – подумала я. После сна про мою старушку на меня нашло некое подобие умиротворения. Я вдруг подумала, что здорово, если мы и вправду после смерти живем. И что вот это наше земное существование – не финал. Тогда не так страшно, если я не смогу купить квартиру и вообще, если проживу остаток дней по съемным углам. Может, мне отольется в жизни вечной? Господи, почему мне так хочется жрать? Я отправилась готовить. Как нетипично это для меня, особенно в последнее время.

– Скажите, это ваши котлеты? – поинтересовалась моей сковородкой какая-то неопознанная красавица с длинными белыми волосами. Я даже не поняла, что могло занести такую красоту в наш свинарник. На вид блондинке было лет восемнадцать, не больше. И она такими глазами смотрела на котлеты, что мне стало не по себе.

– Мои, – не стала отпираться я. – Хотите?

– Нет! – сморщилась та. – Просто не ставьте их на мой столик. А то на скатерти остаются пятна.

– О, а вы кто у нас? Из какой комнаты?

– Я-то? Вон из того коридора. Ой, я так и знала! Вот, посмотрите, пятно.

– Извините, конечно, но это и мой столик. Вот эта половина. А что вам пришло в голову стелить сюда такую красивую скатерть? Вам ее тут все равно засрут!

– Что? – распахнула рот красотка. Неужели она еще и не выносит грубости? Что, в таком случае, она вообще здесь делает?

– Засрут! Все засрут. А что делать, такова жизнь!

– Я – Лиля, – она вздохнула и протянула мне руку.

– А я – Маша. Радость наша, – зачем-то добавила я. – Так что насчет котлет?

– Я правда не буду. Берегу фигуру. А вы ешьте, пожалуйста, – любезно разрешила она. В результате я сидела и лопала котлеты, а Лиля рассказала мне, что приехала в Москву поступать в театральный. Что денег у нее немного, и ей пришлось пока – временно – устроиться продавщицей в один бутик. Но вскоре она обязательно станет звездой. Я слушала, с наслаждением пережевывая полуфабрикат. Надо же, мы с ней сидим в одной и той же заднице, но какое разное у нас понимание происходящего момента. Я тут доживаю свою неудачную жизнь, дорабатываю тяжелые смены за теми, кто не выходит. И не жду от будущего ничего сильно хорошего. Собственно, даже слабо хорошего. А совсем еще зеленая девица обалденной наружности радуется, что ей удалось так дешево устроиться в самой дорогой столице Европы, и строит лучезарные планы на будущее. Мне стало даже как-то неудобно за свой негативизм.

– Маша, а вы давно в Москве?

– Уже тринадцать лет, – с легким оттенком грусти ответила я. Неужели же уже прошло столько времени?

– А я впервые! – лучезарно улыбнулась Лиля.

– Знаете, что, Лилечка. А, хотите, я покажу вам Москву? – неожиданно предложила ей я. Хрен его знает, зачем мне это сдалось. Может, я слишком долго сидела в четырех стенах в одиночестве, а может, она мне просто очень понравилась.

– А вам не трудно? Я – с удовольствием, – кивнула Лиля, и, кажется, даже захлопала от удовольствия в ладоши.

– Мне-то? Ну, во-первых, мне все равно надо зайти в какой-нибудь храм. Мне тут сон приснился, надо заказать одну службу. А, во-вторых – все равно надо как-то растрясти всю эту кучу котлет, которую я тут бессовестно слопала! – улыбнулась я. И мы пошли. И это была самая восхитительная прогулка в моей жизни. Наверное, потому, что я впервые выступала в роли ведущего, а не ведомого. Мы шли по садовому кольцу, я рассказывала Лиле, как пройти к метро самым быстрым путем. Я повела ее на бульварное кольцо, от которого она пришла в полный восторг. Мы прошли Китай-город, где я, смеясь, каялась, что ни хрена не знаю историю, поэтому никак не могу размахивать руками и говорить «обратите внимания, справа от нас памятник архитектуры такого-то века».

– Я только и знаю, что мне нравится, а что – нет. Вот Петровка, например, не нравится. Она узкая и заставлена сплошь какими-то серыми особняками. А вот Никольский переулок – потрясающее место. Там всегда суета, огни, море людей. И заканчивается она Красной Площадью, с которой можно выйти на мое любимое место.

– Какое?

– А такое! Самое любимое место туристов. Манежная площадь и Александровский сад. Вот будет лето, мы с тобой придем туда и тоже, вместе со всеми приезжими ляжем на траву газона под кремлевской стеной и будем смотреть на фонтаны торгового центра. Все приезжие обязательно должны поваляться на кремлевской травке.

– А это не запрещено? – испугалась Лиля.

– Запрещено? Что ты. Это же такая традиция – все приезжие получают рыцарское посвящение у стен кремля. Стоит только дотронуться до красного кирпича и все – удача тебе обеспечена!

– Обещаешь? – улыбнулась девчонка.

– Ну, конечно! – я тянула ее дальше и дальше. Оказалось, что я просто прекрасно ориентируюсь в центре. Все-таки, мы с Димой тут изгуляли каждый квадратный сантиметр, пока жили так близко. Надо же, я совсем забыла, что моя коммуналка имеет этот единственный, но очень жирный плюс – она же практически в сердце родины. От нее до моего обожаемого Александровского сада всего полчаса быстрым шагом. Мы сидели на лавочках, трава еще не выросла. Я курила, и со степенной важностью отвечала на многочисленные вопросы Лили. Просто не будущая звезда, а почемучка какая-то. Сколько в Москве жителей. Вау! А где они все помещаются? Ай-яй-яй. И что, правда, что тут такие огромные пробки? А где больше всего магазинов. Может, как-нибудь съездим?

– Почему бы и нет! – важно пожимала плечами я. Мы снова пошли гулять. Погода была прекрасной, Тверская улица отражалась в бездонном весеннем небе, и на душе было так спокойно и хорошо, что хотелось петь. Идя радом с похожей на щенка Лилей, я вдруг поняла – а я ведь уже выросла. Я – взрослая самостоятельная дама с огромным жизненным опытом. И я уже вполне могу отвечать за себя сама, без чьей-то помощи. Надо же? Чего тогда я все время боюсь, что меня сметет с лица земли, как забытый листок бумаги. Что может со мной случиться такого, с чем я не справлюсь?

– Ой, смотри, какой красивый храм! – Лиля ткнула пальцем в маленькую церковь на углу какого-то тверского переулка.

– Да, действительно, – согласилась я и внимательно на нее посмотрела. В смысле, на церковь, конечно. Мне же надо было где-то заказать эту… заупокойную за Полину Ильиничну. Странно, конечно, что она мне взяла и приснилась, да еще так четко и ясно, что можно перепутать и решить, что она и в самом деле заходила в гости. Но, в жизни много чего бывает странного.

– Нечаянная радость, – прочитала надпись на храме Лиля. – Смотри, это храм «нечаянная радость». Правда, красивое название. Ты здесь была?

– Не-а. Впервые. Знаешь, я обожаю вот так гулять – по незнакомым переулкам. Всегда наткнешься на что-то интересное, – я тоже подошла к табличке. Надо же, какое название. Только бы он был открыт.

– Это даже действующий храм! – радостно кивнула Лиля, открывая дверь. Я сдержала неожиданно подкатившее волнение. Во всем этом: и в прекрасном дне, созданном именно для таких вот длинных прогулок, и в этой молоденькой девочке, полной веры в жизнь, и в странном храме с названием, в котором я так нуждалась, и, наконец, в том сне, что мне привиделся – во всем этом было слишком много от ощущения чуда. Того самого чуда, вера в которое была давно мною утрачена. Прагматик во мне давно победил мечтателя, и моя фантазия больше никогда не пересекала черты отдельной маленькой личной квартиры. Чуда я больше точно не ждала, и вот, неожиданно прямо посреди улицы на меня накатило ощущения неминуемого чуда. События или чего-то еще, что без остатка перевернет всю мою жизнь. Что ж такое.

– Пойдем, – я выдохнула и переступила порог храма. Внутри было тихо и таинственно. Я вообще-то не мастер разбираться в храмах. Этот, на мой первый взгляд, ничем особенным не отличался от тысяч других маленьких храмов, разбросанных по всем городу. Да что там – по всей стране. Те же темные лики, обрамленные позолоченными окладами. Те же еле мерцающие лампады, подвешенные около икон на цепочках. Потрескивающие теплым огоньком свечи на подсвечниках. Гулко отдающиеся под куполом, наши с Лилей шаги.

– Что вы хотели? – раздался тихий голос откуда-то из-за спины. Я оглянулась, но не сразу увидела маленькую сморщенную старушку, запрятанную за прилавком, уставленным духовным товаром.

– Здравствуйте, – тихонько прошипела я. Говорить громко в таком месте даже не приходило в голову.

– Доброе утро. Вы что-то хотели?

– Да. Я могу заказать службу, за упокой человека, который умер.

– Давно?

– Так, – напряглась, подсчитывая дни, я. – Уже двадцать дней как.

– Хорошо, – легко согласилась сморщенная старушка, и принялась писать что-то в тетрадку. – Как представленную звали?

– Полина Ильинична?

– Крещеная?

– Да, – кивнула я. Странно, что ярая коммунистка оказалась крещеной, но ее родители, видимо, в свое время видели ее будущее несколько другим. И ее, и ее брата крестили еще в младенчестве. Хотя, о чем я. Когда Полина Ильинична родилась, еще не надо было бояться гонений. Тогда, кажется, еще и революция не произошла.

– А вы?

– Я? Нет, – удивленно ответила я. Интересно, что мне это и в голову не приходило. Сама-то я вроде как в Бога верю. Иначе как объяснить все эти мои сны, и вообще, у меня всегда было стойкое ощущение, что он точно есть. Смотрит сверху на наши глупые метания, и думает, как нам так исхитриться помочь, чтобы мы окончательно с катушек не слетели от потрясения.

– Почему же, дорогуша. Разве так можно! Крещение – это же начало жизни. Как же вы живете, без ангела-то без хранителя? – сверх меры расстроилась бабушка за стойкой. Я вздохнула.

– Как-то руки не дошли.

– Руки! – фыркнула она. – Причем тут руки? Господь попустил. Давайте-ка мы вас срочно окрестим.

– Сейчас?

– Завтра.

– Завтра я не могу. Завтра я работаю, – расстроилась я. Бабушка задумалась.

– Ладно. Идите, помолитесь-ка вы нашей Богоматери. У нас тут ведь икона чудотворная. Нечаянная радость. Я пойду, с батюшкой посоветуюсь.

– Хорошо, – я кивнула, растерянно переглянувшись с Лилей. И подошла к иконе. В чудотворность, если честно, я особенно не верила. Но, стоя около темного, ели проглядывающегося лика, я вдруг снова безотчетно почувствовала, что чудеса совсем рядом. Прямо за моей спиной.

– Это вы нуждаетесь в крещении? – строго спросил меня кто-то из-за спины. Я дернулась и обернулась.

– Ну, да. Вроде как, – засмущалась я. Кто сказал, что я в этом нуждаюсь. Может, пока могу перебиться. Хотя мне почему-то ужасно захотелось, чтобы у меня появился ангел-хранитель. Действительно, как же я без него живу?

– А завтра вы никак не можете?

– Нет. Я работаю.

– А где вы, матушка, работаете? – поинтересовался священник – молодой, очень бородатый парень в длинной черной рясе.

– Я фельдшер, со Скорой Помощи, – ответила я.

– Богоугодное дело, – обрадовался он. – Ну, тогда ладно, давайте сейчас. В порядке исключения.

– Что? Сейчас? Прямо вот сейчас?

– Вы не хотите? – удивился он. Я окончательно растерялась.

– Почему не хочу? Просто я думала, может, к этому надо как-то подготовиться.

– Нет, взрослым не обязательно готовиться. Вот, пусть ваша подруга будет крестной матерью. И достаточно. Покров мы вам продадим. У вас деньги есть?

– Деньги? Сколько?

– Немного, – успокоил он меня. А Лиля стояла и восхищенно улыбалась. Все происходящее было так романтично, так невероятно. Так похоже на чудо. Оказалось, что нет никаких препятствий, чтобы уйти и отказаться оттого, что мне предлагали. Обычно, если происходит что-то важное, приходится решать тысячи проблем, а тут все как-то решалось само собой. Лиля оказалась крещеной. И плевать, что мы только сегодня познакомились. Она с радостью согласилась меня крестить.

– Это так необычно! – пояснила она. Денег в моем кошельке хватало на нужные для обряда крестик, простыню, рубашку и свечи. Даже оставалось на оплату батюшке. В общем, не было ни одной причины, чтобы отменить то, чего еще час назад я не собиралась делать даже в помине. Действительно, чудеса в решете. Примерно к обеду из храма Нечаянной Радости выходила крещеная православная христианка Мария, взволнованная, радостная, с мокрыми волосами. Я совершенно не понимала, что мне с этим делать дальше. Да и нужно ли что-то делать. Но я заказала заупокойную службу, расставила по всем возможным подсвечникам свечи, помолилась перед чудотворного образа (то есть, как и велела Полина Ильинична, немного постояла около иконы, молча, опустив глаза и думала о том, сколько надо стоять и что пристало думать в такой момент). Окрестилась, и, совершенно счастливая, вышла с Лилей на улицу. Жизнь продолжалась, а умытые дождиком улицы смотрели на нас, как ни в чем не бывало. Словно ничего и не произошло.

Глава вторая, из которой всепонимаешь про мать ученья

Иногда так бывает, что нет никакого повода для счастья, а ты летаешь, словно у тебя за спиной выросли крылья. Можно понять, когда нечто подобное накрывает по поводу влюбленности. Амфетамины, гормоны, все такое. Сердце поет и сладко замирает при мысли о возлюбленном. Сам Бог велел, что называется. Однако случается, что эйфория накатывает просто так, без всяких на то причин. Просто потому, что на дворе весна, самочувствие прекрасное, работа радует душу и умасливает карман, а в коммунальной квартире за одной из дверей поселилось восемнадцатилетнее чудо, которое готовится к экзаменам. И с которым можно запросто проболтать весь свободный день. Так, ни о чем и обо всем сразу. Лиля была молода, романтична и верила, что за парой поворотов ее ждет слава, успех и сердце какого-нибудь красивого принца типа голубоглазого Ромы Абрамовича. Правда, после банального адюльтера, закончившегося не менее банальным разводом и распилом миллиардов, акции короля недр в наших глазах потеряли десяток пунктов. Ну да не беда, Россия богата на принцев. Найдется и для нашей Лилечки. Во всяком случае, я в это тоже очень верила. Кому же, если не ей. Она была искренней, юной, очень красивой особой, целеустремленной и способной на компромисс. В нашем случае компромиссом была ее работа в бутике неделя через неделю по двенадцать часов. Но, надо же на что-то жить! Известное дело.

После нашей небанальной прогулки по исторической части Москвы мы с Лилей, как это принято говорить, сильно сблизились. Оказалось, что у нас много общего, несмотря на катастрофическую разницу в возрасте и совершенно разные интересы. Она обожала театр и кино, и постоянно пыталась вытащить меня на ту или иную постановку.

– Сколько можно сидеть сиднем! Поднимайся, живо. Будем повышать твой культурный уровень, – демонстративно скрещивала руки на груди она.

– Чего это я буду его поднимать. Пусть валяется! – отнекивалась я. Впрочем, хоть до театра дело и не дошло, а в кино она меня все-таки вытащила. Рядом с Курской, в Атриуме, на последнем этаже располагается огромный суетной комплекс из кучи кинозалов. Мы пошли на какое-то культовое американское кино известного режиссера.

– Ну что? Как? – старательно расспрашивала меня она по окончании просмотра. Я пыталась скрыть шок. Голливудская фабрика в большинстве своем поставляла на рынок мирового развлекалова какую-то экстремальную пургу. Прыжки, погони, обнаженка, причем настолько откровенная и деланная, что даже не возбуждала. Однако тот фильм, на который меня привела Лиля, перевернул все мое прежнее представление о кинематографе. Это был триллер. Но не совсем обычный триллер. Вернее совсем необычный триллер. Где вы видели триллер, на две трети занятый разговорами, а точнее, болтовней девчонок. Тем, как они пьют пиво в баре, целуются со случайными парнями. А потом – бац! И все они погибли от рук автомобильного маньяка. Неожиданно, быстро и кроваво. Камера – стоп! Я уже совсем было расстроилась, и даже попыталась уйти, но разве Лиля даст?

– Сидеть! – скомандовала она. Дальше, соответственно, экран показывал все то же самое, только с новой группой девушек. Я совсем загрустила, ожидая, как от них сейчас тоже поотрывают руки и головы. Но тут на экране случилось невообразимое. В этом, собственно, и было то самое культовое ноу-хау. Вместо того чтобы, как это принято в триллерах, случайно выжить и трястись в ужасе из-за пережитого, эта вторая группа девушек с улюлюканьем замочила маньяка. Причем так, что он плакал и просил пощады. Не допросился. Поскольку маньяка было совсем не жалко, мы все вместе, целым залом радостно хлопали в ладоши, глядя, как три оторвы дубасят взрослого мужика. Далее были титры.

– Ну что? Как?

– Ничего себе! Никогда не думала, что можно снимать такое кино! – искренне ответила я.

– Он гений! Гений! Что я тебе говорила? – радовалась моей реакции Лиля. – Вот так и надо. Он же что делает?

– Что? – заинтересовалась я. Вот что было интересно в разговорах с Лилей, так это то, что она все увиденное разбирала с профессиональной точки зрения.

– Понимаешь, он ломает стереотип кино. Этот долбаный голливудский стереотип, более известный как формат. И создает новый – свой. Вот увидишь, со временем по его формату будет сниматься совершенно другое кино. А пока – он один, единственный.

– Значит, гений, – усмехнулась я. Лиля была такой темпераментной, яркой, что я не сомневалась – он своего добьется. Рано или поздно я увижу ее имя в титрах. А пока – было чудесно, что за одной из этих бесконечных дверей нашей квартиры жил человеке, которому я была небезразлична, и который был небезразличен мне. Между нами складывались нежные отношения, более свойственные сестрам. Сразу после крещения я все ждала, когда же вдруг почувствую появление этого пресловутого ангела-хранителя. Хоть что-нибудь. Может, сон, обрывок сна. Дуновение за спиной. Маленький знак типа голубя в небе. Ничего. Окружающий мир остался совершенно прежним. И на ангела-хранителя больше всего тянула как раз Лиля. Впервые в мою жизнь внесли свежую струю, чего-то, где не было необходимости выживать, или страдать из-за любви, или защищаться. Все-таки, женская дружба – это вам совсем не то, что мужская любовь. Она не так травматична. Впрочем, сложно делать выводы, наше знакомство едва перевалило за пару недель. Просто всю эту пару я чувствовала себя просто превосходно.

– Прекрасно выглядишь?! – удивленно констатировали все. Даже Саша Большаковский, наплевав на обиду, подошел ко мне и предложил вместе попить чаю.

– Чаю? Давай, – согласилась я. Отчего не попить чаю с хорошим человеком, когда впереди целый рабочий день.

– Знаешь, мне ужасно жаль, что мы с тобой так расстались, – неожиданно признался он. – Я о тебе все время думаю.

– Правда? – удивилась я. Для человека, который обо мне все время думает, он поразительно мало мне звонил. Вообще не звонил, то есть.

– Ты знаешь, мы могли бы все-таки иногда встречаться, – промямлил он. Я вытаращилась. Снова встречаться? Снова с Большаковским? Ну уж нет!

– Мы и встречаемся. На летучках, – ласково процедила я. Саша отвернулся и нахмурился. Интересно, что с ним такое? Я посмотрела на себя в зеркало. Может, меня подменили и теперь я – королева красоты? Местная Клаудия Шиффер? Но из зеркала на меня уставилась все та же Маша Золотнянская. Та же, да не та. Меня как будто кто-то дорисовал, раскрасил акварелью. На щеках появился румянец – вот уж чего не было, того не было. Кажется, даже фигура стала лучше. Может, я неожиданно подросла?

– Любуешься? – поддел меня Славик, мой сегодняшний водитель.

– Не пойму, что не так. Нос, рот – все на месте, – задумчиво смотрела на себя я.

– Это весна. Все расцветает. Даже старые пни и засохшие деревья, – философски заявил Славик.

– Это ты про меня? Это я-то засохшее дерево?

– Нет, – засмеялся он. – Это я – старый пень. Поехали?

– Старый ты пень! – вздохнула я, и мы отправились по нашим привычным кругам ада. Утренние вызовы – похмельные. Людям плохо, но вместо того, чтобы слопать «алка зельцер» или, на худой конец, просто выпить пивка, выпивохи хватаются за сердце и за трубку телефона. Чтобы вызвать нас, естественно.

– Доктор, мне плохо, у меня инфаркт, наверное! – схватился за сердце один такой деятель, обжигая мне своим дыханием лицо. Его квартира как нельзя лучше вписывалась в нашу, чисто профессиональную статистику. Если на искомом этаже из четырех дверей одна – старая, обшарпанная, с вырванными кусками обивки и следами неоднократных бытовых взломов – не сомневайтесь. Идите именно в эту дверь. За ней скрыт ваш пациент.

– Вчера что употребляли? – тактично поинтересовалась я. Он замедлился и посмотрел на меня с обидой.

– Немножко. Доктор, у меня сердце болит!

– Ну, давайте, послушаем, – кивнула я. Похмелье, хоть и имеет другие причины, порой действительно совпадает с различными тяжелыми состояниями медицинского характера. Накладывается одно на другое. А вообще, все, кому не лень, треплются о коротких показателях жизни мужчин. Но, может быть, они просто не видели, как наши мужики пьют? Тут действительно до сердечной недостаточности пара шагов.

– Вот тут болит, – ткнул пальцем в левый карман рубашки мой деятель.

– Прямо вот тут? – немедленно успокоилась я.

– Ага. Очень. Прямо вздохнуть не могу, – продолжал жалобы он. Я не стала ему объяснять, что сердечные боли при инфарктах имеют другие характерные признаки. Ну не локализуются они прямо в точке кармана рубашки. Они опоясывают, часто отдают в спину, под лопатки. И боли эти – тупые, глухие. А у него скорее всего невралгия.

– Сейчас сделаю вам укол, и все будет хорошо, – бубнила я, набирая все ту же всемогущую тройку в шприц. – Только сегодня отлежитесь, и не пейте.

– Доктор, у меня же инфаркт! – неожиданно уперся пациент.

– Нет. Инфаркта у вас нет, – утешила я его. Однако по непонятной причине он совершенно не утешился.

– А я вам говорю – инфаркт. Меня надо госпитализировать.

– Нет, не надо. У вас невралгия. Может, продуло? Вон, у вас окно открыто! – раздраженно объяснила ему я. – Если вас это волнует, можете сходить в поликлинику.

– Да не надо мне в поликлинику. Мне в больницу надо! – отчаянно упирался он. Я задумалась. На самом деле далеко не впервые пациент настоятельно просится в больничную койку. Обстоятельства у людей бывают разные. Может, у него теща приезжает, или ему надо как-то объяснить начальству, почему он не выходит на работу. Справку из больницы мало кто оспорит. Очень уважительный повод. Но у меня всего четыре сопроводительных листка на день. И потом, если я приволоку в больницу мужика, главная проблема которого столь типична для всех российских мужиков – мне не миновать выговора с занесением. Оно мне надо? Или мне одного выговора за спасенного пенсионера мало?

– Я вас госпитализировать не могу. Не показаний, – уперлась я.

– Что за беспредел! – пошел возмущаться страдалец. Кстати, невралгия, видимо, тоже не сильно ему досаждала, уж больно резво но скакал вокруг меня. – Вы, наверное, не профессионал. Сколько вы работаете на Скорой?

– Более чем, – я складывала чемоданчик. Теперь мне перехотелось даже тройку ему колоть. Пусть мучается.

– Вы совершаете врачебную ошибку! – патетическим тоном сообщил он мне и слег на диван. Диван был старый, с торчащими из обивки краями пружин. Я бы на такой не захотела даже присесть. А он завалился, да еще опрокинул на себя полную бычков пепельницу. Я и сама курю, но ничего более противного, чем запах застарелых бычков (особенно залитых какой-то жидкостью, чтобы лучше потухали) – хуже этого я ничего не знаю. Фу!

– Это вы меня тут за дуру держите! – рыкнула я, еле сдерживаясь, чтобы не вылететь из этой ужасной комнаты. Мужик проследил за моим взглядом, увидел рассыпавшиеся бычки.

– Опа! – зачем-то сказал он, и принялся смахивать их на пол. Прямо руками. Мне стало плохо.

– Значит, вы настаиваете на дополнительной диагностике? – сквозь зубы спросила я. Как же я рада, что сегодня уже есть методы, позволяющие достоверно исключить инфаркт. Особенно там, где его и в помине нет.

– Я настаиваю, что мне в больничку надо.

– А зачем? – я задала провокационный вопрос. Пациент с трудом сообразил, что правильный ответ будет для него последним, после чего я уйду, даже не попрощавшись.

– Чтоб лечили, – процедил он. Враждебность нарастала, а уж когда я достала из недр своего кейса прибор для снятия кардиограммы дистанционным способом, он окончательно занервничал.

– Ложитесь, – мрачно скомандовала я.

– Что это? – больной нахмурился. Приборы, видимо, вызывали в нем большее уважение, нежели люди.

– Кардиограмму сделаем, – пояснила я и набрала с его телефона номер консультационного пульта для нас – врачей. Есть, между прочим, и такой.

– А как? Может, это прибор неточный? – с надеждой уточнил он.

– О, вполне точный. Сейчас я подключу датчики, и тоновым сигналом буду передавать информацию с них на прибор. Прямо через ваш телефон. Прибор на том конце провода построит график, а дежурный врач-консультант скажет нам с вами, кто куда должен ехать. Или идти, – нежно объяснила я.

– До чего дошла техника, – расстроился клиент. Как и ожидалось, через несколько минут консультант сообщил мне, что никаких проблем с сердечной деятельностью у моего пациента нет. Прекрасная кардиограмма. Пусть лучше лечит печень.

– Знаете, есть такой анекдот: если бы печень имела руки – она задушила бы горло, – зачем-то поделилась я. – Это как раз про ваш случай.

– Почему? – не стал включать мозг он.

– Бросали бы вы пить. А то сердце сердцем, но в следующий раз действительно может стать плохо, – назидательно проговорила я. И уехала дальше. К вечеру я еле стояла на ногах, а от голода желудок скручивало в тугой канат. По такому в школьном спортзале впору сдавать нормы ГТО. Оказавшись на подстанции около десяти часов, я маниакально слопала все, что там нашла. Две пачки заварных китайских макарон, которые, скорее всего, на самом деле являются биологическим оружием против России. Один зефир в шоколаде, по недоразумению не доеденный теми, кто его купил. Кто это был – не знаю, История умалчивает. Еще я нашла больше похожие на большой сухарь полбатона белого хлеба и сгрызла большую его часть с крепким горячим чаем. Сахар тоже нашелся.

– Слушай, что ты закидываешь в себя всякое дерьмо? – морщилась, глядя на меня, моя коллега, врач из Брянска, Даша Степанова. Мы с ней не были хорошо знакомы. Так, перебрасывались приветами, случайно сталкиваясь в комнатах отдыха или попадая в общую смену. Но она была поборником правильного питания и здорового образа жизни, так что всех постоянно пилила.

– А есть альтернатива? У меня бы нашлось еще место для чего-нибудь полезного, – сыто ухмыльнулась я.

– Манька, ты псих. Может, рассказать тебе, что происходит в твоем организме, когда ты лопаешь эти макароны? – предложила Дашка.

– Спасибо, переживу, – я огорчилась. При Дашке прямо пропадает всякий аппетит. Вот, только еще одну сушку съем – и все.

– Что за черт?! Золотнянская, ты что – ешь? – раздался потрясенный голос Костика. Его бригада выходила на вызов, а он сделал вид, что страшно потрясен. Паяц!

– А ты что, теперь только пьешь? – съязвила я в ответ.

– Армагеддон! Золотнянская и еда – это несовместимо. А вдруг ты действительно отъешся и станешь похожа на человека. Нет! На женщину! – продолжал гримасничать он. Я зверела. Сушка просто застряла на полпути к моему рту.

– А правда, Машка, чего это ты вдруг так стала лопать? – запоздало удивилась Дарья.

– Слушайте, можно подумать, что это так странно для человека – кушать, – разобиделась я.

– Для человека нормально, но для тебя…

– Спасибо огромное, – я фыркнула и стала искать повод выйти из этого террариума коллег. Может, я хочу в туалет? Ага, можно. Я теперь в него почти всегда хочу.

– Слушай, Мань, а ты часом не залетела? – непонятно с чего поинтересовалась Степанова. – Тогда тебе эти макароны вообще противопоказаны!

– Что? Я… Нет! Я никак не могу быть беременной! – я аж поперхнулась от такого предположения. Интересно, она что, забыла, что у меня теперь не может быть детей? И вообще, после той операции, после той чистки из-за воспаления у меня сильно большие проблемы по женской части.

– Точно? А то все совпадает, – пожала плечами Дашка. Вот пристала, заноза!

– Что? Что может совпадать?

– Ну, ты жрешь, как помело. У тебя вот проступила грудь. Раньше же ее не было!

– Слушай, чтобы забеременеть, надо ведь с кем-то заниматься сексом, верно? – окончательно разозлилась я. Народ с интересом слушал.

– Ну, тогда у тебя какое-то серьезное гормональное нарушение. А с месячными как?

– Кое-как, – призналась я. И вдруг подумала: а вдруг я и вправду серьезно больна? Действительно, я странно себя чувствую.

– Знаешь, не стоит совать голову в песок. Ты же не хренов страус! Пойди и сдай анализы, пока еще все не зашло слишком далеко, – настоятельно порекомендовала мне Степанова. Я загрустила. Что тут скажешь – она права. Нельзя себя запускать. Вдруг у меня опухоль. Они вызывают сильнейшие гормональные сдвиги. Может, я из-за этого постоянно готова съесть носорога?

– А к кому мне идти? К эндокринологу? – задумалась я.

– К терапевту! – усмехнулась она. На следующий день я отправилась по предложенному адресу. В поликлинику, к терапевту. Добродушная тетка средних лет долго что-то изучала в моей карте, читала выписку из больницы.

– И что, вам сказали, что вы, бесплодны? – ласково переспросила она.

– Да. До лечения у меня как-то руки не дошли.

– Ага-ага. Ложитесь, – она кивнула на кушетку. Потом долго щупала меня и задумчиво смотрела в окно.

– Ну что? Все в порядке?

– А сколько вам лет? – зачем-то спросила она.

– Тридцать шесть. Что, это возрастное? Вроде еще рано, – заволновалась я.

– Знаете, мне, конечно, трудно сказать точно, но…

– Что такое? – я испугалась этого «но».

– Кажется, что вас все-таки обманули.

– В смысле? – растерялась я.

– Ну, про бесплодие. А вы потом не проверялись? – на всякий случай уточнила она.

– Нет. Времени не было, – я совершенно не понимала, что она имеет в виду.

– Знаете, если бы вы с такой уверенностью не говорили мне, что это невозможно, я все-таки предположила, что вы беременны. Я, конечно, не гинеколог. Сходите еще к нему.

– Но, доктор, я же ни с кем не спала! – поразилась я. – Уже два месяца как!

– Ну вот, – обрадовалась она. – А у вас как раз подходящий срок. Недель десять, на первый взгляд.

– Что? – онемела я. – Как такое может быть? Как это я могла не заметить?

– Ну, я не знаю…, – процедила она. В полном шоке я зажала в лапке направление на анализы и УЗИ. Снова здорово. Но ведь доктор сказал, что этого не может быть. Никогда! Или, по крайней мере, без лечения.

– Медицина ошибается, – философски заметила Лиля, подкладывая мне в тарелку макароны с мясом. – Кушай-кушай. И кто счастливый отец? Тот твой мужик из Ямбурга?

– Других, вроде, не было. Ой, кошмар! Он совершенно не выносит детей. Это самый страшный его сон! – я моментально вспомнила все наши разговоры на эту тему.

– И что ты будешь делать? Опять аборт? В четвертый раз? – испугалась она. Да, странно, что я годами скрывала от окружающих всю свою жизнь, а Лиле вывалила все за те две – три недели, что мы знакомы. Может, это и есть эффект случайного попутчика.

– Надо еще сделать УЗИ. Может, это все еще и не правда. Подумаешь, терапевт.

– И тест, – напомнила Лиля. Естественно, что придя домой от врача, я переделала аж три теста. На каждом из них проступила, хоть и слабенькая, но отчетливая вторая полоска.

– Но почему ты не обратила внимания, что у тебя нет месячных? – резонно спросила Лиля. Дитя, ей-богу.

– Да потому что после выкидыша они все время были через пень-колоду! – разнервничалась я. – А то и вовсе их не было. Я же тяжело перенесла все это. О Господи!

– Что ты закатываешь руки? – заулыбалась Лилька. – Все же хорошо. Значит, ты можешь иметь детей.

– Я не могу иметь детей. У меня нет для этого ни денег, ни жилья, ни мужа, – запричитала я. Надо же, кто-то годами не может залететь. Ждет, молится и надеется. И все впустую. А я – нате, пожалуйста. Снова здорово. Что это за прикол такой?

– Хочешь, я схожу с тобой к врачу. На УЗИ. А то вдруг там что-то не так. Все-таки, прошлый выкидыш и все такое? – предложила Лиля. Я вдруг похолодела. Интересная мысль, она никогда меня не посещала. Почему? Непонятно. Я все время была погружена в соображения о том, как я это потяну. И что сейчас я не могу себе этого позволить. Но вдруг я вспомнила, что все может просто само взять и развалиться. Ох, какой кошмар. А вдруг у меня на самом деле нет никаких шансов. Вдруг завтра я снова проснусь и обнаружу, что ребенка больше нет?

– Мама. Мамочка, – еле пискнула от ужаса я.

– Успокойся, ничего никогда не повторяется. Что-то обязательно идет по-другому, – суетилась вокруг меня Лиля. Надо же, какая она, все-таки, мудрая. Даром что соплячка в сравнении со мной.

– А вдруг ему там плохо? Вдруг там что-то не так? А вдруг он вообще мертвый? – испугалась я. Тысячи всевозможных патологий беременности вспомнились мне. Я все же медик, так что моя башка оказалась набита всякой ужасной информацией. Гестоз, гипоксия, угнетение плода, генетические аномалии…

– Хватит! – тряхнула меня за плечи Лиля. – Мне нравится, что ты боишься потерять ребенка, а не оставить. В этом есть определенный прогресс. Но больше не надо истерик. Завтра пойдем и все узнаем.

– Ладно, – постаралась успокоиться я. Странно, а ведь она права. Я действительно совершенно не думаю о том, что мне некуда и не на что рожать. Да что там, мне вообще на это наплевать. Странно. Очень странно. А должна бы подумать. Мне все еще негде жить. И теперь нет никакой надежды, что это как-то изменится. И денег у меня все еще мало. Меньше, чем нужно даже мне одной. Почему же мне так хочется, чтобы, не на что ни смотря, с этой новой, совершенно уже невообразимой беременностью, с этим ребенком все было в порядке. Откуда, блин, ощущение, что в этом на сей раз и заключается мой последний шанс?

Глава третья, говорящая о том, что у меня большие проблемы с математикой

С утра пораньше я открыла глаза и почувствовала, что мир изменился. Знаете ли, я столько раз пыталась начать новую жизнь – вот так, однажды, с понедельника, после получки или сразу после новолуния. Миллион! И ни разу она так и не соизволила поменяться, а тут вдруг раз – и все вверх тормашками. И без всякой моей инициативы. Взяла, да и началась сама собой. С того, что солнце стало светить совершенно иначе. Ярче, ласковее и теплее. Из моего окна это было отчетливо заметно. Можно, конечно, считать, что это просто весна вступает в свои права. Или что я просто забыла на ночь занавесить окно. И то, и другое – абсолютно верно. Первое потому что на дворе уже был май, а второе из-за моей усталости. Она была такой, что стоило вечером мне приложить щеку к подушке, как меня тут же унесло в царство снов. Да так, что ни один призрак, ни один визит живых или мертвых родственников не потревожил меня. Но еще, еще с утра оказалось, что совершенно новой была я. Моей первой мыслью была мысль о том, что, возможно, я не одна. Что я теперь, как шампунь и кондиционер – два в одном. Странно это – быть беременной в четвертый раз, но впервые это по настоящему ощутить. Именно это, а не страх перед будущим или мучительные метания в поисках двери с надписью «выход». Может, потому, что это самое будущее в полный рост настигло меня?

– Привет, малыш, – тихонечко прошептала я, косясь вниз. Живот ответил мне презрительным молчанием. Потом булькнул и затребовал еды. Никогда, никогда раньше я не неслась с такой готовностью на кухню, чтобы сварить себе овсянки с сухофруктами.

– Вот, молодец. Не курила еще? – одобрила мой порыв Лиля. Она тоже была свободна, в ее бутике график был тот еще – неделя через неделю. Правда, по вечерам она все же была дома, в отличие от моей работы сутками. Лиля меланхолично помешивала в чашке какой-то полезный травяной чай, а на ее лицо, как толстый-толстый слой шоколада, было щедро намазано белоснежным кремом.

– Нет, – сконфуженно кивнула я. Новая жизнь – это хорошо, но чувство вины меня не миновало и в ней. Мне страшно хотелось курить. И ужасно не хотелось травить ребенка. Дилемма была не решаемой.

– Слушай, ты же не бросишь сегодня курить. Это невозможно! – утешила меня подруга.

– Я должна! – сцепила зубы я.

– Ага. А через пару дней тебе надо будет лечить нервы и поврежденную психику. Не надо приносить жертвы, которых ты не потянешь.

– Ты думаешь? – с надеждой задумалась я. Может, и правда, от одной сигаретки ничего не будет.

– Просто не кури натощак. И вообще. Старайся курить меньше и более слабые сигареты, – добавила она. Я вздохнула. Курить поменьше и послабее – это была моя давняя мечта. Мой план. И значит, мне все-таки придется воплотить его в жизнь. Я слопала овсянку, выждала, глядя на часы, десять минут, и с наслаждением затянулась. Да! Я раба табачной индустрии. А что делать? Такая уж у меня была жизнь. Любой бы закурил. Разве нет?

– Пойдем? – ободряюще улыбнулась Лиля. Мы с ней вместе собрались идти делать УЗИ. Не то чтобы я одна бы не справилась. Но с Лилей я чувствовала себя защищенной. Будет кому утирать мне сопли, если что-то не так. И даже если все хорошо – сопли мне утирать все равно придется. Я понимаю, что она для меня – совершенно чужой человек. Но так уж получилось, я как-то моментально к ней привязалась. Вроде бы между нами нет ничего общего. Она готовится в театральный, я – стать героической матерью без всяких к тому условий. Чтобы как-то отблагодарить ее за внимание к моей персоне, я смотрела ее бесконечные этюды, куски ролей, заученные наизусть стихи. Не знаю, был ли у нее талант. Возможно. Впрочем, возможно, что талант есть в каждом из нас. А вот упорства и стремления к цели в Лиле, молоденькой девочке из Уфы, было действительно больше, чем в любом другом. Сколько слов, придуманных другими людьми, она умудрялась запихнуть к себе в голову – одно это поражало меня до глубины души. Да если бы я выучила хотя бы четверть, мне надо было бы требовать медаль.

– Пошли, – я накинула демисезонное пальто и пошла к выходу. Лиля цацкалась со мной, как с писаной торбой. И, сколько я не пыталась отыскать на ее лице признаки недовольства, кажется, ей действительно было важно мне помочь. И ей явно не терпелось узнать, что там у меня внутри. Или кто.

Врач в поликлинике оказался высоким сухощавым мужчиной лет пятидесяти. Приятный контраст с бесконечными сварливыми тетками, не нашедшими другой работы. УЗИ – дело сложное и требующее определенных навыков. Это примерно как читать по следам в тайге. Впрочем, при большой практике все проще, а наших городских поликлиниках практики просто сколько угодно. Плюс-минус бесконечность. От нашего доктора исходила аура опыта напополам с добродушием.

– Ну-с, девушки. С чем пожаловали? – радостно полюбопытствовал он, потирая руки. Смотрел он почему-то только на Лилю. Видимо, ей больше пристало приходить на УЗИ по поводу беременности.

– Я, кажется, беременна, – вышла вперед я и сунула ему направление. Он с удивлением перевел взгляд, а потом уткнулся в бумажку.

– Кажется? – с ухмылкой оглядел меня доктор. – Что, нарушение памяти?

– Нет… просто… – я несколько растерялась. История-то у меня непростая. Прошлая беременность, обмороки, выкидыш с осложнением. Бесплодие.

– Когда был выкидыш?

– Почти полгода назад, – быстро подсчитала на пальцах я.

– Раньше аборты делали? – Господи, как же я ненавидела этот вопрос. И почему им всем так хочется это знать?

– Два раза, – угрюмо буркнула я. Сейчас мне опять будут рассказывать про совесть и про мой преклонный возраст.

– Расслабьтесь, моя дорогая. Мне же надо знать ваш анамнез, – миролюбиво добавил он. Слово «анамнез» было родным, оно меня сразу успокоило. Я в порядке, среди своих.

– А я, кстати, тоже врач. Работаю на скорой. Ну, то есть, фельдшер, – потупилась я. У нас, на нашем заводе нет большой разницы – фельдшер ты или дипломированный доктор. Клиенты и работа у нас одна. Чуть-чуть различается зарплата. Не в мою сторону, конечно. А вот ответственность одна и та же.

– Да что вы?! – восхитился доктор, меланхолично возякая по моему пузу измазанным чем-то липким датчиком. – Ну, тогда сделаем все в лучшем виде.

– Спасибо, – я обрадовалась. Впервые коллега-медик выдал такую адекватную реакцию на мою профессию. Значит, есть все-таки некое чувство солидарности. Не все потеряно. А то я уже начала бояться, что моих собратьев по терапии охватила всеобщая корпоративная ненависть.

– Не за что. Послушайте, вы точно беременны. Так что, вам ничего не кажется, моя дорогая, – радостно утешил меня он. – Но еще раз напомните, когда выкидыш у вас был?

– Примерно полгода назад, – снова начала дергаться я. Лиля крепче взяла меня за руку. – А что такое?

– Да нет, ничего. Когда, вы говорите, по-вашему, было зачатие?

– Я и не говорила. И вообще не знаю, но точно не за последние два месяца, – заверила его я.

– А! Ну, вообще… так… дайте посмотреть, – он старательно вглядывался в экран, от напряжения прикусив губу.

– Что там? – я пыталась выгнуть шею, чтобы тоже заглянуть в телевизор, по которому демонстрировалась столь интересная для меня передача. Но я, к сожалению, не гусь. И шея моя выгибается на какие-то жалкие пять-шесть сантиметров. Непростительно мало.

– Там? – улыбнулся доктор. – Ребенок, естественно. Ваш, кстати.

– Это утешает, – попыталась расслабиться я.

– Только вот… понимаете, если судить по размеру плода, то вы на четырнадцатой неделе, – растерянно показал на экран он. Лиля с интересом рассматривала туманность, мерцающую на экране.

– Так он что, переросток? – испугалась я.

– Переросток? – удивился врач. – Нет, скорее, вы перепутали что-то со сроками. А беременность в норме. Надеюсь, вы не планировали аборт. Уже поздновато. Почти все органы сформированы, сердце бьется.

– Да что вы?! – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Надо же, чудо какое! – подпрыгнула Лиля. В-общем, из кабинета врача мы выходили в состоянии, сколоченном наполовину из блаженства, а на вторую из удивления. Четырнадцать недель? Парадокс! Как такое возможно? Это же больше трех месяцев! Я немного поскладывала и повычитала в уме и получилось, что я залетела примерно за месяц до Митиного отъезда. Забавно, что, видимо, в тот момент, когда мы с ним беседовали беседы о том, как не желаем и не может быть родителями, я уже носила под сердцем его дитя. Да, вот так сюрприз. Теперь только остается выяснить, как сам автор отнесется к своему сюрпризу. Ох, чует мое сердце, что по головке он меня за это не погладит.

Впрочем, даже просто сообщить ему о происшедшем было для меня проблемой. Отлично было бы, конечно, если бы я могла позвонить ему по телефону, предложить встретиться, а потом, сидя в хорошем кафе я долго-долго молчать и теребить крахмальную салфетку.

– Не знаю, как тебе сказать. Пожалуйста, пообещай, что не уйдешь. Что выслушаешь все до конца.

– Конечно, дорогая. Что случилось? Будешь кофе?

– Кофе? – вытаращилась бы я, всем своим видом показывая, что он ляпнул что-то несусветное.

– Ну, да. Мне, капучино, пожалуйста, – он всегда пил капучино.

– О, кофе я теперь не пью, – загадочно сообщила бы я. Правда, я его все-таки немножко пью. Каждое утро. Черт, да, я пью его также, как и раньше. Но ведь это – фантазия. А в ней я бы сидела за столиком, красивая, смущенная, не пьющая… и, что уж там экономить на мечте – некурящая.

– Что с тобой? – побледнел бы он. – Проблемы со здоровьем?

– Можно сказать и так, хотя это и не проблемы, – интриговала бы я. И только после чашки зеленого чая и кучи его нетерпения я бы призналась. – Я жду ребенка. Твоего ребенка.

– Что? Неужели?! – потрясенно переспросил бы он. Ведь это, наверное, чудо – узнать, что кто-то собирается родить ребенка – твоего ребенка. Мужчина – он как пустая смоковница. Живет, перекатываясь по жизни, бесцельно разбрасываясь собой ради каких-то бесполезных великих целей. Деньги? Резаная бумага, которая в любой момент может испариться. Слава? Величие? Жизнь, наполненная удовольствиями? Что из этого способно принести настоящее счастье? Ничего, потому что рано или поздно все кончится. И сам он – этот могущественный властелин мира – он точно исчезнет, не оставив за собой никого. И сделать с этим ни один мужчина ничего не может. Кроме одного. Чудесным образом заполучить на свои большие сильные руки маленький сверток – ребенка, которого родит любимая женщина. Ничего нет более сильного, ничто не может сделать человека более счастливым, чем доверчивый детский смех, улыбка на маленьком лице, в котором можно узнать самого себя.

– Это все здорово, но какое отношение это все имеет к Мите? Он-то уже имел этот доверчивый комочек, он-то больше не считает это самой большой удачей в жизни, – раздался неугомонный голос здравого смысла. – Не стоит обольщаться и ожидать, что разверзнутся хляби небесные Лучше держать глаза открытыми и быть готовой ко всему.

– В любом случае, я хочу родить этого ребенка. Пусть даже и для себя одной, – упрямствовала я. Пусть мне будет хуже, но только я устала бояться. Вечно бояться, что не хватит денег, что он не поддержит, что жизнь станет совершенно невыносимой. Она и так с трудом подходит под определение «сносная». Вон таракан побежал. Хуже уже не будет. Поэтому я решила, что раз бояться бессмысленно – я и не стану. Раз у меня нет никакого иного способа добраться до Мити, буду терроризировать его тетку. Я набрала ее номер телефона. После нескольких далеких гудков, показавшихся мне бесконечностью, в трубке раздался скрипучий голос.

– Алло? – я откашлялась. Смелость моя сильно уменьшилась.

– Добрый вечер. Раиса Павловна, это снова я – Маша Золотнянская.

– Добрый вечер, – она ответствовала ледяным тоном. Н-да, плохая была идея. Жалко, что нет другой, малодушно подумалось мне.

– Скажите, а вы передали Мите мой новый номер телефона?

– Если бы он спросил, я бы обязательно передала, – уклончиво послала меня она. Значит, не передала. Или он действительно не интересовался. Что ж, это вполне возможно.

– А он не спрашивал, как я тут живу? – решила идти до конца я.

– Интересно! – фыркнула бабуся. – А кто вы такая, чтобы он интересовался вашей жизнью.

– Вообще-то у нас был роман, – исчерпывающе пояснила я. Щеки у меня стали красными от возмущения и стыда. Господи, ну почему я должна оправдываться перед какой-то бабкой.

– Роман! Да у него таких романов по три штуки в год. И не думай, что если ты с ним переспала – тебе удастся сесть к нему на шею. Вот пошли женщины! Ни стыда – ни совести, – отбрила меня Раиса Павловна. Я пожалела, что тогда, в тот первый день нашего с Митей знакомства у нее действительно не было инсульта. А то я могла бы ее и не спасти.

– Даже и не собиралась. Но мне действительно очень нужно с ним поговорить. Почему вы так ко мне относитесь? Разве я сделала вам что-то плохое? – приперла ее к стенке я. Раиса Павловна на минуточку растерялась от такой моей откровенности.

– Маша, поймите. Вы Мите не нужны.

– А можно, я услышу это от него? – упиралась я.

– Зачем? – фальшиво-ласковым тоном поинтересовалась она. – Вам так хочется унижаться? Что же вы так откровенно навязываетесь. Я действительно передала бы ему ваш номер, если бы он о нем спросил. Но он не спрашивал. Вы меня понимаете?

– Нет. Это вы меня не понимаете. Как бы там ни было, мне просто нужно с ним поговорить. И все. Можете ему передать это? Даже если он не спросит вас обо мне. Даже если он вообще забыл, как меня зовут. Напомните ему, что я доктор, зовут меня Маша, и что я жду его звонка. Ладно?

– Хорошо, – растерялась она.

– Отлично, – кивнула я и поверила трубку. До этого момента я думала, что передам ему мою глобальную новость прямо через нее. Но это просто невозможно, сказать такой вредной, взбалмошной старухе о самой сокровенной моей тайне. Нет. Она не для нее.

– Значит, ты будешь ждать звонка? – нахмурилась моя Лиля, когда я рассказала ей о нашем разговоре.

– Ждать? Ты что, смеешься? Да она теперь будет молчать, как кубинский партизан! Даже если он теперь будет ее пытать, требуя открыть тайну золотого ключика, он будет твердить, что понятия не имеет, куда я делать.

– А может она тебя оговорить?

– Почему нет? – ходила из угла в угол я. – Она может все что угодно выкинуть в своем старческом маразме. Блин, а я даже представления не имею, как его найти.

– Значит, ты не сможешь узнать его мнение? – подытожила Лиля.

– Не смогу. Никак, – остановилась я. – Но, собственно, зачем мне его мнение. Что, мало, в России одиноких матерей, что ли? Я в любом случае решила рожать – и рожу, если здоровье позволит. А ему я смогу позвонить, когда он приедет. В сентябре.

– Ой, так далеко? – расстроилась она. Да, действительно, что это за дикий график. Работать по полгода. Где это видано? Но, с другой стороны, что я могу сделать? Ничего. Абсолютно. Значит, я буду гулять все лето сама. И совершенно не стану переживать. Потому что, во-первых, это бесполезно и ничего не изменит. Во-вторых, даже когда он приедет и все узнает, это ничего не изменит. А, в-третьих, мне все равно переживать будет некогда. Беременность и работа, работа и беременность. У меня внутри спит трехмесячный ребенок – благословение небес. Какое мне дело до того, кто и что обо мне думает?

В настоящее время на книжных полках томится в ожидании огромное количество литературы о том, как правильно проводить время вынашивания ребенка. В красивых переплетах запрятаны фотографии милых женщин, заснятых на разных сроках. Аккуратные округлые животики, красивая одежда, полезные советы по питанию, гимнастике и сну. Беременность шаг за шагом. Странно, но я получала невероятное удовольствие от прочтения всей этой, в общем-то, неглубокой и абсолютно немедицинской макулатуры. На садовом кольце, недалеко от Красных Ворот располагался книжный магазин, в котором мне не мешали листать красивые глянцевые страницы книжек «Стань Идеальной Мамой» или там «Девять Месяцев Счастья». Видимо, по мне уже можно был догадаться, что это не праздное любопытство. Я действительно сильно изменилась за эти три месяца моей незамеченной беременности. После похода на УЗИ я разделась дома догола и принялась рассматривать себя в Лилькином зеркале. У нее в комнате, как и положено будущей актрисе, стояло большое, почти в полный рост, переносное зеркало на подставке.

– Зачем оно тебе? – удивилась я, когда в первый раз зашла в ее закуток. Оказывается, не все комнаты в этой странной квартире был большими, шестнадцатиметровыми, как у меня. Лилина была на глаз даже меньше кухни Полины Ильиничны, метров девять то есть.

– Я же должна репетировать, – пояснила она.

– И? – не поняла тогда я.

– Ну, мне же надо видеть, какая получается мимика. Движения там, пластика.

– Надо же, как все сложно, – я была удивлена. Мне казалось, что актерство – это умение вжиться в образ. Но Лиля постоянно пыталась запомнить чужие интересные гримаски, манеру вести себя, улыбаться. И даже от меня она что-то брала.

– Ну-ка, пройдись еще. Как ты интересно сутулишься, – говорила она, и мне хотелось сразу забиться в подходящую скорлупу. Может, я в душе королева. А она – как ты интересно сутулишься. Никто не любит знать, каков он действительно в глазах окружающих. Я тоже предпочитала думать, что меня считают порывистой стройной молодой леди с точеными чертами лица и изящной шеей. Интересно сутулишься! Разве это про меня?

– И не так я сильно сутулюсь! – возмутилась я.

– Очень сильно, не сомневайся, – Лиля показала мне язык. И вот, теперь я стою перед ее зеркалом и смотрю на себя. Трусы могли бы быть и посексуальнее. Но впрочем, зачем. А вот лифчик – чистая пустая формальность. В нем же ничего нет.

– И чего мне сказали, что появилась грудь. Ничего нет, – расстроилась я. Хотя, по сравнению с тем, что было после больницы, я действительно изменилась. Как-то округлились бедра, линии тела перестали быть угловатыми. Даже цвет лица удивительно улучшился. И никаких прыщиков, как раньше перед месячными. Красота. Неужели любая беременность так красит женщину.

– Посмотрим, какая у тебя будет грудь, когда в ней появится молоко, – смешно чмокнула Лиля.

– Молоко? Какое молоко?

– А что ты так удивляешься? Для ребеночка ты будешь просто корова! – захохотала она. – Он будет тебя доить.

– Корова? Сама ты корова, – кинула в нее подушку я. Какая радость, все-таки, когда есть с кем вот так поболтать.

– Дай-ка я тебя сфотографирую, – Лиля подлетела ко мне с фотоаппаратом. – Ты счастлива?

– Я? Абсолютно, – засмеялась я. – Но если ты снимешь меня в трусах, мне придется уничтожить все улики. Это же – зрелище не для слабонервных.

– Слушай, тебе надо вести дневник беременной. Все по неделям. А потом мы с тобой тоже выпустим книгу. Как это было, – предложила Лиля.

– Ага. Огромным тиражом в два экземпляра, – усомнилась в такой дурацкой идее я. Но Лиля не отстала от меня, пока не щелкнула меня в шортах и майке (скелет с животом, на мой взгляд). Мы пошли в магазин, купили красивую толстую тетрадь в плотной негнущейся обложке.

– Ты мне еще спасибо скажешь! – пообещала она, линуя страницы. Было решено писать ежедневные короткие фразы, на злобу дня, так сказать. В конце недели писать большой монолог о том, что изменилось и как я себя чувствую.

– Может, не надо? Кому это интересно?

– Тебе, глупая. Потом будешь вспоминать. Я тебе туда тоже напишу комментарии. Взгляд со стороны. И еженедельная фотосессия!

– Ты сумасшедшая, – я констатировала простой факт.

– Садись и пиши. А я пойду и сдам флешку в проявку. У меня там фотопробы еще.

– Что писать? – занервничала я.

– Что-нибудь искреннее! – вдогонку крикнула она и исчезла. Я села над тетрадкой и задумалась. Беременность – это прекрасно, написала я на первой странице.

…«14 недель. Беременность – это прекрасно. Потому что скоро ты будешь со мной. Ты – неизвестный, но уже самый любимый. Интересно, почему я говорю «любимый»? Может – любимая? Почему-то мне так не кажется. Скоро выясним. Как пишут в умных красивых книжках, пол ребенка можно определить уже после шестнадцатой недели. Это значит, что нам надо подождать всего ничего – пару недель. Или тройку, для надежности. Но кем бы ты не оказался, я уже люблю тебя. Я не любила никого с того самого дня, как умерла мама. Твоя бабушка. Она была… я тебе потом расскажу, когда придет время. Правда, еще я любила твоего папу, но ведь это не в счет, верно, малыш? Главная моя любовь – ты. Не сомневайся и хорошенько там расти. А я тут буду думать, как сделать так, чтобы твоя жизнь была безопасной и счастливой, ладно? Может, нам тоже вернуться в Грозный? Тамара же уехала к себе? Надо будет узнать, как теперь поживают русские в Грозном. Мне страшно, но вдруг там теперь действительно безопасно? У нас с тобой ведь нет никакого другого дома»…

Глава четвертая, еще раз подчеркивающая, в каком бренном мире мы живем

Как ни странно, жизнь никак не была готова ограничиться моей беременностью, свернуться в кокон, в точку роста моего живота. Я – да, была. Реактор, запущенный глубоко в недрах моего тела вдруг стал для меня самым важным. Даже простое бульканье желудка заставляло меня остановиться и прислушаться. Все ли в порядке? Как ты, малыш? Я старательно, если не сказать, маниакально, фиксировала все происходящее с моим далеко не новым организмом. Шутка ли, в моем-то положении, в мои-то тридцать шесть лет решиться, наконец, и родить первого ребеночка. Говорят, в Америке это никакой не вопрос. В США можно начать рожать даже немного после климакса. Тамошние врачи наверняка что-нибудь придумают и как-нибудь порешат проблему за твои бабки. Клонируют яйцеклетку, если бабок много. Но мне была безумно дорога та маленькая новенькая жизнь, которую я уже успела урвать у мировой гармонии. И я носила ее со всей ответственность позднородящей матери. Утро я начинала с измерения температуры и выдавливания яблочно-морковного сока. Курила я теперь украдкой, тайком даже от самой себя. Я ощупывала голени на предмет отеков, а зубы облизывала на предмет кариеса. Ведь мой кальций теперь нашел себе гораздо лучшее применение – он строил косточки моему ребенку. Но все со мной было в порядке. Как ни странно, беременность практически никак не влияла на мое физическое состояние. Только если положительно. Я была спокойна, вплоть до медлительности и радостна вплоть до идиотизма. На работе я даже подверглась из-за этого ряду шуточек типа «наша Маша теперь бегает и улыбается, не подарить ли ей каску?». Но я не обращала внимания на дурачков.

– Машка, ты каким кремом пользуешься? – поинтересовалась Дашка Степанова, когда мы оказались с ней в смене. Она, как старший врач, подписала журналы по наркотикам, полученной медицинской технике и трезвости водителя (есть у нас и такой бред, мы лично должны с утра убедиться, что водитель за рулем – адекватен и трезв), и теперь старательно изучала мое лицо, держа меня за подбородок.

– Я мажу морду сметаной, – попыталась грубо отмазаться я. Дело в том, что я все еще не была морально готова довести до сведения работодателей (особенно Карлика), что я снова все в том же самом положении, от которого он настоятельно рекомендовал мне избавляться по мере необходимости.

– Не похоже, – недоверчиво провела пальцем по моей щеке она. Да, что и говорить, а Степанова церемонии не ценила. Может, из-за этого я всегда ее немного опасалась.

– Почему?

– От сметаны кожа жирнеет. А твоя – сухая и чистая. А главное, раньше все было по-другому.

– Все то же самое, – отвернулась в сторону я. – Просто ты раньше не всматривались.

– Не-а, – задумчиво протянула она, залезая в машину. Мы покатили на первый выезд – какая-то нестабильная стенокардия. – Все я всматривалась. И прыщи у тебя были, и краснота. Кайся, давай. Купила озоновую косметику.

– Нет, – улыбнулась я, выдохнув с облегчением. Не догадалась. Я вспомнила, где покупает кремы Лилька. В Атриуме, на Курской. Бешеные деньги отваливает, на мой взгляд. – Купила крем в торговом центре. Такой, знаешь, делают прямо при тебе.

– Знаю! – обрадовалась она. Я расслабилась и стала смотреть в окно. Интересно, сколько еще времени я смогу скрывать очевидное? Да, пока никто ничего не заподозрил, потому что под одеждой мой немного уплотнившийся живот почти не заметен. И если бы я была женщиной с фигурой, можно было бы и до седьмого месяца ходить, ни о чем не думая. Но я-то – тощий крокодил, который шарик проглотил. Через буквально месяц-другой у меня будет именно такой вид. Будто я позавтракала целым глобусом.

– Девятнадцатая, срочно на ДТП, – неожиданно напечатал тамагочи. Мы еще не успели даже запарковаться около дома с нестабильной стенокардией.

– Что случилось? – перезвонила с мобильника на диспетчерский пульт Дашка. Я заволновалась. А вдруг мы сейчас попремся туда, где опасно? Раньше мне было наплевать на это. Я понимала, что это и есть моя работа – ходить рядом с лезвием бритвы. Но теперь все было иначе, ведь я больше не принадлежала себе.

– На Волоколамском шоссе сбит пешеход. Вы – ближайший экипаж. Берете вызов? – холодно поинтересовалась диспетчерша.

– Естественно, – ответила Дашка, и мы помчались. До места аварии оказалось не более трех минут. Мы пулей подлетели к перегороженной развернутыми машинами дороге. На самом деле, нам не так часто приходится иметь дело с чем-то экстремальным, где жизнь действительно висит на волоске. Но порой и это случается. Тогда все уходит на второй план, оставляя в голове только мысли о том, что и в какой последовательности надо делать, чтобы спасти жизнь человека. Чтобы выжить. Перед нами был именно такой случай. На дороге неподалеку от метро Тушинская в луже крови лежал человек. Одна нога была неестественно выгнута, можно было смело диагностировать открытый перелом со смещением. Руки разбросаны, голова задрана вверх. Жив или нет – трудно сказать издалека. В двух метрах от него застыл развернутый против движения скошенный Москвич со смятым капотом и разбитым лобовым стеклом. Водитель, кажется, так и сидел в салоне, опустив голову на руль. То ли переживал, то ли тоже пострадал – ударился об руль. Стекло автомобиля разбилось в мелкую крошку и рассыпалось по мятому капоту и асфальту с черными следами от стершихся при торможении шин.

– Он так летел, так летел! Псих ненормальный! – кричала с тротуара какая-то бабка. – А вот тот прямо через стекло вылетел.

– Кто? – переспросила я, но уже и сама увидела, что метрах в пяти от Москвича на асфальте лежит еще один человек. Видимо, он был не пристегнут, от удара пробил собой лобовое стекло и вылетел из салона машины.

– Еще лучше. Надо вызвать подкрепление, – кусала губы Дарья. Мы бросились к лежащим на асфальте. Она к тому, что с переломом. Я – к пассажиру. Оба, к счастью, были живы. Только вот никогда нельзя с уверенностью сказать, успел ты или опоздал, если речь идет о травматическом шоке. Это – страшная штука, меняющая сознания людей, порой сводящая с ума, а если шок слишком сильный, боль невыносимая – травматический шок может и убить. Человек не осознает, может даже находиться в сознании, шутить. Но фактически он уже умер. И эта псевдоанастезия шока уже убила его. В этом положении я делала все возможное, чтобы снять последствия травматического шока. Я вколола ему наркотик, поставила капельницу и переложила на носилки. Мы с Дашкой перетащили его в карету и поставили так, чтобы вместить еще одни носилки. Потом наложили шину на поломанную ногу пешехода. Водитель сам вышел из машины. У него было разбито об руль лицо, нос, был много мелких царапин от разбившегося стекла.

– Как же так, как же так! – без остановки бормотал он. Кажется, у него тоже был шок. Но не травматический, а психологический. Это мы могли оставить без внимания.

– Едем! – крикнула я нашему шоферу, оставив хозяина Москвича вниманию другого подъехавшего экипажа. Ему еще надо было подписать протоколы ГИБДД. Его теперь ждало серьезное судебное разбирательство. А я сидела в салоне родной кареты и обливалась потом от страха. Всю дорогу пока мы реанимировали и грузили пострадавших, в моем мозгу билась одна-единственная мысль. Этого мне никак нельзя. Совсем никак. Такие тяжести – они могут спровоцировать выкидыш. Отслоение плаценты. Кислородное голодание плода. Мне стало плохо при мысли, что из-за какого-то мудака на дурацкой машине я могу потерять ребенка. Вдруг в прошлый раз я именно так потеряла его? Кто знает, мне и тогда приходилось резко поднимать вверх каталки. Мы же не думаем о себе, мы спасаем жизни.

– Господи, Машка, что с тобой. Ты чего ревешь? Они выживут, не беспокойся. Мы же их обезболили сразу практически.

– У-у-у! – не могла остановиться и ревела я.

– Слушай, что ты такая нежная? Что, раньше не была на ДТП с кровью? – свела брови Степанова. – Надо нервы лечить.

– Дашка, я беременна! А мы каталки таскали! У меня теперь весь низ живота болит, вдруг это конец! – не выдержала и призналась, наконец, я. Потому что если в этот раз работа лишит меня ребенка, то она мне и самой больше не нужна. И плевала я на этого долбаного Карлика.

– Маня, что? ЧТО?! Ты беременна? – открыла рот она. – Мы же всем составом подстанции оплакивали твое бесплодие.

– Ага. А вот нет, – всхлипнула я. Живот отчетливо болел. Я плюнула на последние остатки приличий и развалилась на пассажирской скамейке.

– Дела! – процедила она. – И давно?

– Почти четыре месяца, – призналась я. – Я и на учет уже встала. Взвешиваюсь. Что ж теперь будет?

– А что ж ты, дура, хваталась за тачку?! – неожиданно разозлилась Дарья. Честно говоря, я думала, она скажет, что я дура. Но она только беспокойно посмотрела на мой живот и связалась по телефону со Склифом.

– Слушайте, мы к вам везем двух с ДТП.

– Мы в курсе, – сухо подтвердила тамошняя медсестра по телефону приемного покоя.

– Пусть на прием спустится акушер-гинеколог.

– Кто? – не поняла медсестра. Я зашикала. Все, теперь об этом узнают все. Узнают, и будут смеяться, что я чуть на смене не родила. Ой, о чем это я! Только бы все обошлось.

– Не реви! – рявкнула мне Степанова. – Акушер-гинеколог. Срочно.

– У вас что, потерпевшая рожает? Вроде были мужчины, – растерялась медсестра.

– У нас тут с фельдшером проблема, – пояснила она. Через пятнадцать минут наших сбитых забрали в операционные, а меня осмотрела штатный врач Склифа.

– Что ж вы делаете, матушка! Это ж ни в какие ворота не лезет, чтобы на таком сроке да такие тяжести. Как вы до этого дня-то доносили.

– Чудом, – кивнула и снова захлюпала я. Страх за ребенка перерос практически в панику. Еще раз его потерять – я просто не переживу. Пойду и выпрыгну из окна. Нет. Просто лягу дома и умру от разрыва сердца.

– Ладно, не плачьте. Все в норме. Просто мышечный спазм. На месте ваш ребеночек, никуда не сбежал. Но теперь строго-настрого нельзя ничего поднимать. А то будет гипертонус матки. И вообще, постарайтесь обойтись без стресса. Лучше перейдите на бумажную работу.

– Спасибо, доктор, – улыбнулась сквозь слезы я. Через час боль в животе совсем прошла, и я получила прекрасную возможность подумать, как организовать нам с дитем жизнь без стресса. И что об этом скажет мое непосредственное начальство.

…«Знаешь, малыш, несмотря на то, что завтра меня, скорее всего, уволят, я ужасно рада, что рассказала о тебе. Нечего нам с тобой таскать всяких огромных мужиков. А сегодняшний был очень огромным, почти как медведь из той сказки, которую я тебе буду потом читать. Про Машеньку и медведя. Мне самой ее когда-то читал твой дедушка. Если бы ты знал, какой он был хороший. Ну, до завтра»…

– Значит, вы беременны. Опять, – процедил на следующее утро Карлик. На летучке тема моего вероломства был главенствующей.

– Да. И я обязательно буду рожать, даже если вы меня уволите, – сразу поставила все точки над «ять» я. – Скажете, когда писать заявление.

– Что? Кто вам сказал, что вас уволят? – скривился он. – Мы не увольняем беременных. Слышали, что сказал наш президент?

– Что? – заинтересовалась я.

– Надо срочно повышать рождаемость. Вам, кстати, дадут какие-то значительные деньги на ребенка. Выясните обязательно, – командным тоном повелел мне всемогущий руководитель. Я обрадовалась. Повышение рождаемости – это как раз то, чем я собиралась заняться.

– Знаю я эти правительственные программы, – раздраженно прокомментировала сообщение старший фельдшер Римма. – Дадут сертификат, который, пока ребенок вырастет, превратится в пыль.

– Говорят, на эти деньги можно купить жилье. Только не в Москве или области. Тут у нас все сильно дороже, – поделился своей информацией Саша Большаковский. С теперь, когда мое, м-м-м, интересное положение стало обсуждаться на всех углах, он смотрел на меня с такой заботой и нежностью, словно бы сам сделал мне ребеночка. К тому же, его сыну было около трех лет, так что он, как говорится, вполне был «в материале».

– Жилье! – разочарованно протянула я. – Мне пока неясно, что на него надеть, когда мне выдадут его в роддоме. А вы про жилье.

– Все, Золотнянская. Переходите на подстанцию. Будете координировать работу бригад.

– Навсегда? – ахнула я. Честно говоря, нет на свете скучнее работы, чем координировать то, чего все равно решаешь не ты.

– Ага. Пока ты не сподобишься приходить на работу одна, – Карлик с выражением кивнул в сторону моего пуза. Вот так закончился день (вернее начался), которого я так долго и мучительно боялась. Значит, не все так страшно. И чего я раньше боялась? Почему мне пришло в голову, что меня оставят без работы? Даже президент на моей стороне. Я радостно поспешила домой. Надо спать. Это очень полезно для ребенка. Я очень уставала, гораздо больше, чем обычно. Как будто мой мальчик (а как выяснилось в УЗИ на шестнадцати неделях, столь чудесные перемены во мне вызвал именно мальчик) сидел около пульта управления мамиными желаниями и нажимал на кнопки. Пить, есть, спать. Спать, гулять, смотреть сентиментальный глупый фильм. Плакать. Есть, есть, есть и еще раз есть. Кажется, я никогда в жизни столько не ела.

– Вот исчерпывающий пример поговорки «не в коня корм», – ухмыльнулась Лиля, глядя, как я уничтожаю сковородку с баклажанами и чесноком. От чеснока меня прямо трясло – так я его хотела. И совершенно плевать, как при этом от меня пахнет. В конце концом, Митя далеко, а чье еще мнение меня волнует?

– Завидуй, будущая кинозвезда. Тебе-то придется сидеть на диете! – злорадствовала я. Но Лиля вдруг потупилась и покраснела.

– Мань, я уезжаю.

– Куда? – не врубилась я. В последнее время, правда, она ходила несколько пришибленная. Говорила, что проблемы на работе.

– Домой. В Уфу.

– Почему?

– Потому что я провалила экзамен, – насупилась она. На глазах выступили слезы.

– Неужели тебя не взяли? – удивилась я. – Не может быть! Такую красивую, талантливую? Старательную! Может, ты просто не написала сочинение?

– Я – медалистка, отличница. Сдаю только один экзамен – творческий конкурс. И знаешь, что?

– Что?

– Мне сказали, что им уже достаточно банальных юных красоток, – Лиля дрожала от ярости, эти воспоминания ее явно тревожили. Н-да, вот это новость.

– Давно?

– Вчера. То есть, экзамен был три дня назад, но я все еще надеялась. Не хотелось верить. Какой-то тощий дядька с лысиной Брюса Уиллиса посмотрел на меня мельком, что-то шепнул председателю комиссии и все! Я слишком молода, чтобы участвовать в этом. А потом буду слишком стара.

– Просто кто-то взревновал к твоей красоте, – попыталась утешить ее я. Но что тут скажешь. Разумеется, выбранный ею мир большого искусства жесток. Большое искусство, большие соблазны, большие деньги и большие разочарования. Лиля была сильной, очень сильной. Она сидела на моей кровати и плакала. Ее плечи тряслись, а прекрасные, ухоженные белые волосы рассыпались по моим рукам. Я обнимала ее и испытывала почти материнские чувства. Хотя откуда мне знать, что это такое.

– Почему! Почему! Я так старалась, и все напрасно.

– Что ты. Конечно же, нет, – преувеличенно возмущалась я. – Ты такая умница, красотка, и так много знаешь. Ты же уже готовая актриса. Надо пробовать еще раз. Может, в другой институт. Не в этом зажравшемся городе. В следующем году.

– Я не смогу. Нет. Никогда, – малодушничала она. Впрочем, я думаю, что и сама она в это не верила. Уже на следующее утро она улыбалась и рассказывала мне, что за этот год сможет составить себе портфолио, потому что один ее знакомый по подготовке к экзаменам позвал ее с собой сниматься в сериале.

– Вот видишь, все хорошо! – изображала радость я. Дело в том, что в сериале или не в сериале, а из нашей богадельни Лиля уезжала. Ей незачем было терпеть невыносимые условия. Ее великая цель отсрочилась, она сложила чемодан и поехала в аэропорт, на самолет до Уфы. К родителям, которые радостно звонили и спрашивали ее, точно ли она купила билет и не передумает ли прилетать на остаток лета. Лилю там очень ждали. На секунду во мне ожили воспоминания. Когда-то и у меня были родители. И они тоже меня ждали. Но это было так давно, что когда я попыталась вспомнить мамино лицо, то не смогла. Только смутный контур и улыбку.

Я поехала провожать Лилю в аэропорт. Наверное, такая у меня судьба, провожать сквозь московскую пробку всех близких мне людей. В одиночестве нет ничего особенно страшного, кроме тишины в комнате, которая возникает в первый вечер.

– Когда тебе придет время рожать, я уже вернусь, – заверила меня Лиля.

– Позвони, когда долетишь, – попросила я. И, кстати, она действительно перезвонила, хоть мы и были знакомы всего два каких-то месяца. Дело в том, что мне кажется, время не имеет никакого значения. Митя в первый же час нашего знакомства сумел проникнуть в мое сердце, хотя все двери в нем были задраены не хуже переборок на подводной лодке. А Саша Большаковский, наедине с которым я провела много-много часов, в одну минуту исчез из него. Лиля осталась у меня в сердце мягкой пуховой подушечкой с вышитым гладью котенком на лицевой стороне. Я любила вспоминать о нашей с ней странной дружбе, как бы утыкалась носом в эту подушечку. Вот, снова я одна. Хотя постойте, у меня теперь была тетрадь, через которую я общалась с тем, кто всегда теперь со мной.

…«Привет, мальчик. Знаешь, я так рада, что ты мальчик, а не какая-то там девчонка. До чего дошла наука, правда? Ты еще не родился, а я уже знаю, что мне надо покупать все только голубое. Правда, мне не на что его покупать. Но если буду – то никаких розовых рюшечек, обещаю. Слушай, может, дать тебе имя? А какое? Может, ты мне подскажешь, как хочешь зваться, а я подхвачу. Буду ждать. Что-то мне теперь очень одиноко, а в соответствии с описанием беременности в книжке «счастливые девять месяцев» мои глаза теперь все время на мокром месте. Я так изливаю стресс. Наверное, это хорошо, но знаешь, меня немного пугает, что я совсем не готова. Где ты будешь спать? На что мне тебя кормить? Справлюсь ли я. Меня все это сильно пугает. Так что если можешь, попроси там наверху, чтобы они не посылали мне больше крупных проблем. Можешь поболтать с моим ангелом-хранителем. Он у меня теперь есть»…

– Что ты там пишешь? – заглянула мне через плечо Римма. Я сидела за столом в диспетчерской нашей подстанции. Теперь, когда я не работала на выездах и была непригодна к ночным сменам, мне приходилось, как всем нормальным людям, работать пять дней в неделю. По восемь часов. Если честно, ужасный график.

– А, это так. Дневник беременности, – я ревниво закрыла написанное ладонью. Все это было слишком личным.

– Знаешь, у меня тут двоюродная сестра есть. У нее ребенку полтора года, – издалека начала она.

– Да что ты. Поздравляю. Он тебе кто? Племянник?

– Троюродный, – досадливо отмахнулась Римма. – У нее там какие-то вещи есть, из которых они выросли. Может, теперь они пригодятся тебе?

– Конечно, – кивнула я.

– Да? – задумалась она. – Но только самовывозом. А то у них нет времени ничего возить. И… там может надо будет постирать кое-что. Ничего?

– О чем ты? – радостно потирала ручки я. В итоге следующим же вечером я стала обладателем целой спортивной сумки с красивыми и практически не ношенными распашонками, носочками и простынками. Пеленками, кажется, так. Господи, какое же оно все было маленькое. Просто невозможно поверить, что это может налезть на реального человеческого детеныша. Может, они сняли это с какой-нибудь навороченной куклы? Но меня заверили, что все это будет даже несколько великовато для новорожденного. А через несколько дней слух о том, что мне нужны вещи, разнесся по всей подстанции и ко мне стали поступать предложения о подержанной кроватке, коляске, ванночке и переноске для автомобиля (интересно, а она-то мне зачем?). Предложили даже весы. Самовывозом, естественно

…«Знаешь, кажется, у нас с тобой не будет проблем с тем, во что тебя одевать. Ты будешь просто пижон, честное слово. Если бы вот также решить проблему с жильем, чтобы кто-то подогнал его нам с тобой самовывозом. Ладно, шучу. Хорошо уже, что нам есть где поставить кроватку. Только, чур, не обижаться, что я буду купать тебя в комнате. Никак не могу представить тебя, плавающего в этой жуткой ванной на кухне»…

Трудно понять, как именно люди среагируют на то или иное событие. И самое интересное, что в основном мы совершенно неверное предполагаем, что они сделают или подумают. Я, например, была уверена, что из-за беременности у меня будут сплошные проблемы на работе. Однако там с меня только что пылинки не сдувают. Даже Саша Большаковский приволок из дома несколько совершенно роскошных детских комбинезонов для прогулок. Я, естественно, прослезилась. Получается, я совершенно напрасно ждала угрозы с этой стороны. И вообще, ждать угрозы – дело гиблое. Только потратишь кучу нервов и сил на то, чтобы защититься от одного, как бац! Жизнь даст тебе по морде с совершенно другой стороны. С той, откуда ты этого совершенно не ждешь. Я, например, к августу находилась уже в совершенно умиротворенном, неторопливо-плавленом состоянии, гармонично принимая все, что предлагала мне ситуация. Все, казалось бы, должно окончиться столь же благополучно, как и начиналось. Скоро возвращалась с каникул Лиля. Я надеялась, что хозяева снова сдадут ей ее маленькую комнату. Но даже если нет, я бы могла встречаться с ней на нейтральной территории. Или она бы приезжала к нам с мальчиком. Даже долгие разговоры по телефону были бы просто прекрасными. А в сентябре приедет из Ямбурга Митя. И хотя я старательно уговаривала себя не раскатывать на него губу, внутри все же жила надежда, что ему все это окажется зачем-нибудь нужным. А то, что он никак не подавал признаков жизни все эти полгода, я была склонна списывать на вредность его тетушки. Однако того, что произошло, я никак не могла предположить. Однажды моим хозяевам по почте пришло письмо. Оно было в белом конверте с прозрачной пленкой в том месте, где указывается адрес. Его принес почтальон и отдал мне его под роспись с твердым обещанием передать адресату.

– Маш, тебе тоже пришло такое? – подошла проходящая мимо моя черноволосая соседка. Девушка миловидной наружности, она, кажется, приторговывала ею. Но точно я не знала, ориентировалась только на то, что ежевечерне она покидала нашу хибару в боевой раскраске.

– А что, и вам приносили?

– Ага. Я уж отдала. Говорят, это пишет муниципалитет.

– О чем? – не поняла я.

– Говорят, что все. Дом идет под снос.

– Что? – растерялась я. – Не может быть!

– Интересно, это еще почему? – осклабилась черноволосая. – Считаешь, не могут внести дореволюционный дом. Говорят, здесь теперь будет строиться крутой офисный центр. Это же Курская! Сечешь?

– Ага, – рассеянно кивнула я и принялась немедленно приходить в состояние острейшей паники. Интересно, и где я должна рожать? Может, все еще обойдется, пыталась успокоить себя я. Однако все оказалось еще хуже, чем я думала. Оказалось, что дом действительно сносили, и очень быстро. А поскольку жилых квартир в нем было раз, два и обчелся, то их расселили быстро. Хозяева мигом подобрались и подписали все нужные для сноса бумаги. Все они уже много лет ждали этого чудесного разрешения своих жилищных проблем. Каждый из них получил от щедрого инвестора отдельную панельную жилплощадь на тихой окраине. И моя хозяйка уведомила меня о разрыве контракта. Мне предписывалось отбыть восвояси меньше чем через месяц. Выметаться на улицу, хотя мне скоро пора уходить в декрет. Н-да, такого я никак не могла ожидать. Тупик был непреодолим. За комнату в этом помоечнике мы платили копейки. Именно это позволяло мне хоть как-то выживать на мою зарплату. Теперь выжить казалось почти невозможно.

Глава пятая, полная мыслей оходе вещей

Проблема только тогда становится проблемой, когда мы сами даем ей такое право. А что, ведь правда же, можно ко всему относиться по-разному. Событие остается нейтральным, пока мы не придаем ему какую-то окраску. Подумаешь, сносят дом. Не бомбят же, а сносят, чтобы построить новый – красивый и без ванны на кухне. Для многих, очень многих это прекрасная новость, и притом долгожданная. Кто-то, может, ходил в церковь и молился о том, чтобы Бог ниспослал управе денег на постройку офисного комплекса. Для других происходящее – простой рабочий процесс. Для представителей строительной фирмы, для заказчиков, застройщиков и прочей братии, изъявившей желание превратить древнюю рухлядь в деловой центр. Их отношение к нашему сносу – нейтральное. Мало ли чего сносят. Им интересно только, как дорого это встанет папаше Дорсету. И чтобы не были нарушены сроки строительства, потому что им еще отдавать кредитные деньги в банк. Потом, опять же, частные инвесторы, которые оплачивают сей банкет живыми деньгами, в надежде отбиться и навариться. Они испытывают смешанные чувства беспокойства за вложенные в котлован деньги и жажду наживы. Их наш снос вообще не волнует. Они будут нервничать, пока серая бетонная коробка нового дома не вырастет из земли, демонстрируя потраченные деньги в натуре. А еще есть чиновники, нервозные потливые мужчины в средней паршивости костюмах. Они сидят в государственном ведомстве или министерстве и отчаянно завидуют инвесторам и строителям – ведь те могут свободно и без проблем носить Картье и надевать костюмы стоимостью в годовую зарплату секретаря муниципалитета. У чиновников тоже есть эти костюмы, они сиротливо висят в шкафах, высовывая нос только на семейные праздники. Чиновник извечно стоит под ударом, ибо доход его – левый. И Картье, показанные не тем людям и не в том месте могут привести его за решетку. Так вот, для них, для чиновников снос нашей хибарки – это большая статья дохода, крупный и тоже долгожданный откат. Они волнуются только из-за того, чтобы их с ним (с откатом) не продинамили. Столько людей и всего одно-единственное событие. Скоро снесут старый, облупившийся и изъеденный временем дом, в котором гниют деревянные перекрытия, гудят трубы и живут гастарбайтеры.

Для меня эта новость была громом среди ясного неба. Первой реакцией была паническая атака, схватившая меня за горло и перекрывшая нам с малышом кислород. Вторая реакция пошла, когда я разговаривала с хозяйкой. Ей не были интересны мои проблемы. Она, собственно, ничего про меня не знала. Даже того, что у меня скоро будет ребенок. А когда узнала, то развела руками и сказала, что была бы рада помочь, да вот беда, не знает, чем.

– Что же делать, что же делать, что же делать? – я сидела на стуле, поджав ноги, и качалась вперед-назад, обхватив себя руками. Что можно сделать с тем, с чем ничего не поделаешь? Я поняла, что лучшее, что я могу сделать для себя и ребенка – это успокоиться и попытаться принять эту ситуацию как-то иначе. Не так, как будто все происходящее – прекрасно организованный мой личный персональный конец света. Я схватилась за тетрадку и, чтобы отвлечься, стала писать совсем о другом.

…«Иногда я думаю, как странно все это! Нас с тобой разделяет всего лишь тонкая преграда из моей кожи, подкожного жира, матки и плаценты. При моей худощавости это в общей сложности сантиметров пять, не больше. Представляешь, всего пять сантиметров! Но я с этой стороны меня, а ты с той. И почему-то считается, что я уже живу, а ты – еще не родился. Как такое возможно? Ты же стучишься с той стороны. Мне даже кажется, что это какая-то специальная детская азбука Морзе. Я прекрасно ее понимаю. То ты просишь есть. То тебе не нравится, как я лежу или сижу. Или ты просто радуешься, что проснулся и стучишься, чтобы со мной поздороваться. И что, почему же ты не живешь? Для меня ты уже самый лучший друг, вот так-то. Кстати, как тебе моя новая фотография? Кажется, еще немного выросла грудь. Или это самовнушение? И еще одна маленькая просьба. Если ты там видишь какой-нибудь выход из создавшегося положения, подскажи, пожалуйста. А то придется мне рожать тебя прямо на улице»…

И потекли дни, полные мыслей о том, что дни мелькают за окном все быстрее и быстрее. А решения все нет и нет. И страх своей цепкой клешней уже почти схватил меня за горло. Я поговорила со всеми своими знакомыми, я поговорила с коллегами по работе. Я плакала, а меня утешали. Многие предлагали разные варианты, звали перекантоваться на дачах или советовали агентства по аренде, где можно было попробовать снять что-то другое. Но дело в том, что из-за беременности, из-за необходимости хорошо питаться и ухаживать за собой, я тратила практически все, что зарабатывала. Денег на оплату агента и, тем более, адекватной рыночной стоимости комнаты у меня не было. Кроме того, кто ж захочет сдать комнату бабе на сносях, с перспективой через пару месяцев заполучить детские вопли, пеленки по всей ванне и замороченную молодую мамашу? Дураков нет.

И вот, наконец, за неделю до назначенной даты переезда я поняла, что больше не имею сил, чтобы бояться. Да, именно так. Мне и самой это было странно. Я проснулась в своей теплой кровати, погладила живот, получила оттуда пинок по ладошке, и улыбнулась.

– Понятия не имею, как выбраться из этого! – громко сказала я и стала собираться на работу. Пусть мировая гармония сама решит, что со мной делать. Если громадина моих грехов такова, чтобы оставить меня в прямом смысле посреди улицы – значит так тому и быть. Можно уехать на юг, там зимой тепло.

– Мань, это же безумие какое-то! – растерянно хмурилась Римма, глядя, как я радостно и бодно перекладываю бумажки.

– И что мне теперь делать? Голой в пляс пуститься? Пока перекантуюсь на подстанции, недельку-другую, потом может, что-то и найдется, – легко отмахнулась от нее я. Она покачала головой и вышла из диспетчерской. Я посмотрела ей вслед и улыбнулась. Интересно, оказывается, что когда стоишь уже на самом краю, когда хуже уже быть не может, ужас отступает, оставляя только любопытство. На свете ведь есть тысячи, миллионы вариантов. Какой из них мой? Неужели действительно помереть на улице. Весь мой опыт, все знание жизни и умение что-то там просчитывать осыпалось с меня, как листья клена в октябре. Я была словно единственный зритель в опустевшем кинотеатре. Фильм подходил к концу, но мне так и не стало понятно, что я смотрела. Комедию, трагедию или лирическую мелодраму.

…«Знаешь, что самое обидное, мальчик мой? Нет? Не догадываешься? До приезда твоего папы остался какой-то жалкий месяц, а у нас тут все запущено. И так я не представляю, что он нам с тобой скажет. Может, он вообще разозлится и уйдет. Но если нет, то получается, что я принесу ему только одни проблемы. Как же мне бы этого не хотелось! Может, уехать в другой город, а вернуться уже с миллионом денег в кармане? Ты не знаешь, есть такие города, где можно сразу заработать миллион? А, конечно. Там, где сейчас твой папа. Ладно, время все расставит по местам. Наверное. Мне немного страшно, но в тех сказках, который я все равно буду тебе читать, даже если на улице, всегда утро вечера мудренее. Может и у нас сработает?»…

Я легла спать, мимоходом подумав, что на этой кровати мне осталось спать всего несколько дней.

– Надо пользоваться, пока не поздно, – вслух сказала я и попыталась отключиться. Беременности моей было уже почти шесть месяцев. Она практически не причиняла мне никаких неудобств, кроме того, что я никак не могла спать ни в одной из моих любимых позиций. На спине – я сразу задыхалась, а лицом вниз мне не давал уснуть уже весьма большой живот. Я вертелась с боку на бок и ворчала, что если так пойдет, то скоро проблем не будет. Смогу прекрасно спать сиди. На вокзале, в зале ожидания.

– Тук-тук! – застучала дверь. Я села в кровати, судорожно стряхивая с себя сон.

– Кто там? – прошепелявила я, с трудом собирая мысли в кучку. Оказывается, вчера я, несмотря на неудобства, отрубилась в одну секунду. Будильник на холодильнике показал мне восемь часов. Утра, естественно.

– Можно? – спросил кто-то с другой стороны двери. Голос был мужским и каким-то подозрительно знакомым.

– Сейчас. Кто там? – я нацепила халат и попыталась умыться водой из чайника. А вдруг меня выселят прямо сейчас? Может, они перенесли снос дома на это утро?

– Это я, – исчерпывающе ответил голос.

– Ага. Ну, это уже что-то, – пробормотала я и распахнула дверь. Далее немая сцена. За порогом стоял… кто бы вы думали? А вот и не угадали. На пороге смущенно стоял Дима. Мой первый Дима, тот самый, чей образ я каленым железом выжгла из своей памяти и из своего сердца.

– Дима? – растерялась я. Кровь прилила к лицу. Интересно, что ему тут надо. Может, его выгнала жена?

– Привет, – мирно кивнул он. – Разрешишь войти?

– Конечно, – я заметалась по комнате, сметая с единственного стула и стола все набросанное кучей белье. Мое и мальчикино, я уже разбиралась перед отъездом, чтобы не заниматься всем сразу в последний день.

– Ну, как ты? – продолжил этот нереальный светский разговор он. Я сидела и исподтишка его рассматривала. Он был почти таким же, что и четыре года назад. Немного более откормлен. Очень чистая отглаженная футболка, красивая синяя ветровка. Дорогие ботинки. Судя по всему, у него все в шоколаде. Только на переносице застыла глубокая морщина, раньше ее не было. Много хмурится?

– Прекрасно. Просто прекрасно! – быстро закивала я. Ему я о своих проблемах ни за что не скажу.

– Видишь ли, у меня на вашей подстанции есть знакомый. Я никогда не афишировал, чтобы тебя не смущать. Но он – мой довольно близкий друг, – зачем-то поведал мне он.

– Рада за тебя, – сощурилась я. К чему бы весь этот монолог?

– Мы с ним иногда разговариваем. Так ни о чем. Но я всегда интересуюсь, как твои дела. Понимаешь, о чем я?

– Ты что… шпионишь за мной? – вытаращилась я. Ладно, если в этом был бы какой-то смысл. Но ведь это ОН меня бросил.

– Почему шпионю? – удивился он. – Мне просто надо было убедиться, что с тобой все в порядке.

– Зачем? – теперь был мой черед удивляться.

– Ты для меня всегда будешь кем-то очень родным. Родной, – поправился он. – Я же когда-то вытащил тебя из Грозного. Мне хочется, чтобы ты была счастлива.

– Ты сам сделал все, чтобы я стала несчастной, – холодно напомнила ему я. Дима потупился и замолчал. Мы сидели и оба сосредоточенно рассматривали рельеф полового покрытия. Потом он выдохнул, словно бы собрался с силами и выдал:

– Я все знаю, – я поперхнулась

– Что ты знаешь? О чем?

– О том, что тебя выселяют.

– А тебе-то что? – внезапно разозлилась я. Какое ему до меня дело?! И мне до него тоже – никакого.

– Знаешь, я до сих пор переживаю, что так все получилось. Мы же с тобой действительно как одна семья. И я очень волнуюсь за тебя, – довольно искренне поделился он. Я села на кровать и уронила голову на ладони.

– Что ж ты тогда меня бросил? – не стала сдерживаться я. Сдерживаться вредно, стресс отражается на ребенке. Мне все еще было больно, хотя я поняла вдруг, что действительно, как он тогда и сказал, совершенно не люблю его. Уважаю, вспоминаю, привязана. И вообще, такое чувство, что он мне – близкая родня. Как брат. Но как мужчина он был мне никем. Или я просто все время думала только о Мите?

– Можно, я тебе кое-что покажу? – робко спросил он. Я молча кивнула. Он засуетился, достал из кармана ветровки маленький фотоальбом.

– Что это?

– Моя семья, – он переворачивал страницы, и я увидела его рядом со смеющейся рыжей веснушчатой девушкой. И он – он тоже смеялся и обнимал ее за плечи. Она действительно была совсем не красавицей, но у нее было очень доброе выражение лица. И светилась она также, как моя Лилька. Все дело в глазах.

– И зачем мне это видеть? – я прикусила губу, чтобы не расплакаться.

– Я люблю ее. Все эти годы мне мало времени, чтобы быть с нею. Я действительно ее очень люблю.

– Поздравляю, – отвернулась я. На одной из страниц альбома я углядела двоих симпатичных детей. Одному из них ожидаемо было около четырех лет, а вот второй только недавно родился. Где-то внутри сердца провернулась с тупой болью застарелая игла обиды.

– Я не мог иначе. Мне очень важно, чтобы ты меня простила, – Дима схватил меня за руку. И посмотрел в глаза. А я вдруг подумала, в жизни так мало встречается людей, к которым мы подходим по-настоящему близко. Моя Лилька, Митя. Полина Ильинична. Дима вот. Он вытащил меня из машины чеченских насильников. И что, теперь он не имеет права полюбить кого – то кроме меня?

– Я тебя давно простила, – наконец-то расплакалась я. Он обнял меня и долго с нежностью гладил по голове. Также, как когда-то это делал мой папа. Как так получается, что в самые жуткие моменты моей жизни рядом оказывается именно он.

– Тогда ты не станешь отвергать вот это, – тихонечко шепнул мне на ухо он, и положил на стол конверт.

– Что это? – спросила было я, но Дима накрыл мои губы ладонью.

– Ш-ш-ш. Потом посмотришь. И еще, вот тебе мой телефон. Если будет трудно или просто нужен будет совет или помощь – звони. Я всегда буду рядом. Окей? – я кивнула. Дима улыбнулся, застегнул ветровку и вышел из комнаты. Я сидела оглушенная и потрясенная до глубины души. Какой же он, все-таки, прекрасный человек. И всегда им был, только вот я об этом почему-то позабыла, барахтаясь в своей смертельной обиде. Я потянулась к конверту, оставленному им на столе. И долго пересчитывала вложенные в него купюры, никак не решаясь поверить в то, что я не сплю. Три тысячи долларов! Три! Мы точно не останемся на улице! Я знала, что теперь делать. Надо снять недорогую маленькую квартирку подальше от Москвы, где-нибудь в Клину, где в воздухе звенит тишина и слышно только шум листьев за окном. Я оплачу несколько месяцев сразу, и у меня будет возможность подумать, что делать дальше.

– Разве это возможно? – застыла вдруг я. Того, что произошло в действительности, я никогда не могла не предположить, ни даже на секунду вообразить в своей воспаленной голове. Помощь пришла оттуда, откуда просто не могла, не должна прийти. Значит, я совершенно ничего не знаю и не понимаю в этой жизни! Совершенно ничего! Я полная дура! Слава Богу! Я разрыдалась, уткнувшись носом в Димины деньги, без который я действительно осталась бы на улице. И вдруг отчетливо увидела, как ледяная корка, покрывавшая мое сердца разлетается на мелкие части, тает и превращается в фонтан из сверкающих брызг. Ради чего я запретила себе любить? Зачем я пыталась провести остаток жизни, обложив себя ватой, и забетонировав душу, словно бы она была неконтролируемым ядерным реактором. Отчего я защищалась? Похоже, что от самой жизни. А зачем, если я все равно никогда и никак не смогу угадать, что будет дальше, кто прав и что мне делать? Может, так и надо жить, просто с готовностью принимая то, что посылает тебе небо? Мне, например, оно послало моего мальчика, который, правда, пока так и не передал мне по телепатической связи, как он желает называться. Наверное, просто еще не время. Однако теперь я уверена только в одном – раз он у меня есть, значит, у меня хватит сил его вырастить и воспитать. И хоть я пока не знаю, где именно скрыты мои ресурсы – надо только ждать и верить, что все будет хорошо. Наверняка будет.

– Мань, ну что? Что делать-то будешь? – дернула меня на рукав халата Римма, когда я все же добралась до работы в то утро. От невероятности преподнесенного мне сюрприза я все время улыбалась и утирала наворачивающиеся слезы. Я уже успела позвонить Диме на оставленный мобильник, наговорить глупостей, поблагодарить и пообещать отдать деньги. Как только, так сразу.

– Мне ничего отдавать не нужно, – твердо сказал он. И я знала, как много это для него значит. Еще бы, при его-то трепетной и нежной любви к деньгам!

– Отдам обязательно. Может, правда, лет через двадцать, когда мой сын придет из армии, – сквозь слезы ответила ему я. И теперь, на вопрос Риммы, я подробно рассказала ей мой план. И о том, что произошло утром, тоже, естественно, растрепала. У меня не было никаких сил, чтобы сдерживать что-то в себе.

– Бывает же! – удивленно причмокнула она, и побежала разносить мою историю по подстанции. А я не удержалась, и снова открыла свою беременную тетрадь.

…«Малыш, спасибо! Я знала, что ты что-нибудь придумаешь. И это было действительно гениально, потому что Дима отдал мне не просто деньги. Он вынул из меня огромную ржавую иглу, которую я забыла у себя внутри. Теперь нам будет гораздо лучше. Ты тоже это чувствуешь? И меня, ты знаешь, не оставляет чувство, что я попала в параллельную реальность, где происходят одни сплошные чудеса. Хочешь, вечером сходим с тобой куда-нибудь? Я уже отдала заявку в агентство, так что мы спокойно можем побалбесничать и пошляться. Я обещаю, что за весь вечер не выкурю больше одной сигареты»…

…«Не больше двух, ладно? Максимум три, но очень легкие!»…

– Маша?! – раздался голос за моей спиной. Я вздрогнула и застыла на месте, уставившись на написанные буквы. Не слишком ли много знакомых мужских голосов для одного дня. – Манечка?

– Митя? – наконец, обернулась я. Это было уже чем-то совершенно невероятным, невозможным. Как он материализовался в моей диспетчерской, в августе вместо сентября и с таким жадным страстным взглядом. Я вскочила и подлетела к нему. Однако спиться в него страстным поцелуем мне не удалось. Потому что его страстный взгляд стал вдруг испуганно-потрясенным и переместился вниз.

– Ты что, беременна? – ахнул он. – От кого?!

– От тебя, – развела руками я, и села обратно. Эх, надо было все-таки как-то его подготовить. Кто его сюда пустил? Это же режимный объект, охраняемая территория. Где бдительность!

– Это невозможно, – растерянным тоном замахал головой он.

– Уже почти полгода, – цыкнула зубом я. Кстати, пора опять сходить к стоматологу. Бдительность прежде всего. О чем я! Митя приехал, вот невероятный день.

– То есть…, – вытаращился он, – когда я уехал, ты уже была беременна?

– Точно, – с готовностью подтвердила я. Митя стоял, забавно вращая глазами. Лицо демонстрировало весь набор сложной смеси чувств под кодовым названием «кажется, я попал».

– Но, постой, ты же говорила, что этого быть не может…

– Врачебная ошибка! – развела руками я. – И знаешь, я в суд подавать не собираюсь.

– Ага, ага. Понятно, – ошалело кивал он. Потом присел и глубоко задумался. Я вдруг подумала, что мне все это надоело. В конце концов, кто не с нами, тот против нас. Я так долго его ждала, но теперь знаю – если надо, все сложится само. А если нет – значит, мне этого и не надо.

– Митя, можешь не дергаться. Успокойся. Я ни на что не претендую. Вообще, по закону ты к этому ребенку никакого отношения не имеешь. Так что, если не захочешь – ничего не изменится. Можешь встать и уйти. Или можешь просто продолжить наши с тобой длительные отношения.

– Что? – он поднял на меня глаза. Кажется, он не понял ни слова из того, что я говорю.

– Я очень тебе рада. Но если ты не хочешь ребенка, можешь забыть и про него, и про меня. Ты мне ничего не должен.

– А? Что? – снова этот взгляд затравленного зверя. Вот тупица.

– Я решила это одна, и буду отвечать за все одна, – еще раз повторила я. Теперь гораздо медленнее.

– Почему? – кажется, он все-таки отморозил себе голову в своем Ямбурге.

– А ты-то почему так рано вернулся? Тебе тетка-то от меня хоть что-то передавала? – спросила я так. Из чистого интереса. А, ну что там. Очень было забавно узнать, что ему наплела эта старая карга.

– В том-то и дело, что она вообще ничего не говорила о тебе. Словно ты взяла и выкинула меня за ненадобностью. А потом сказала, что ты вышла замуж и переехала.

– Что? – ахнула я. Да, нет придела вероломству человеческому.

– И я решил сам убедиться. А из Ямбурга я уволился.

– Уволился? – удивилась я. – От таких денег?

– А? Да нет, я получил место в другой компании. В Москве. Маш, о чем мы говорим? Ты что, действительно ждешь моего ребенка? – посерьезнел он.

– Нет, я запихнула под халат подушку, – огрызнулась я. Но Митя не отрываясь, смотрел на меня. А потом подошел ко мне, обнял и прижал мою голову к своей груди.

– Это просто прекрасно. Неожиданно, конечно, но очень, очень прекрасно. А кто будет, не знаешь? Неизвестно еще?

– Мальчик. Как зовут, еще не знаю, но это будет мальчик, – улыбалась я. Господи, как же мне не хватало именно этих вопросов, именно от этого мужчины.

– Мальчик, – повторил за мной он, и расстегнул пуговицу у рубашки.

– Так ты рад или расстроен? Я так и не поняла.

– Что? Ой, о чем ты. Я очень рад, имей в виду. И выкинь из головы все, что я тебе до этого говорил. Я просто дурак!

– Это точно, – радостно кивнула, уткнулась носом в его рубашку-поло и зарыдала. Все. Теперь можно и помирать, так я счастлива. Впрочем, о чем я, скоро моя жизнь только начнется – я стану матерью. И, похоже, что у моего ребенка будет самый настоящий отец. Что может быть лучше?

– Нам очень надо поговорить. Согласна? – спросил он. – Ты можешь отпроситься с работы?

– Не знаю, – усомнилась я. Отпроситься с работы – это совсем непросто.

– Да иди уж, – неожиданно легко согласилась Римма. Видимо, это был уж такой день.

Глава шестая, про мировую гармонию в одном конкретном случае

То, что должно произойти – произойдет в любом случае. Судьба предначертана каждому из нас, но это вовсе не означает, что можно сесть на пятую точку и больше не суетиться. Мне кажется, что все мы остаемся авторами и творцами своей судьбы. Конечно, остается вопрос, если кто-то все-таки садится на эту самую пятую точку и категорически ничего не делает, а, напротив, пьет напропалую – он в этот момент мешает своей судьбе или тоже ее творит? Кто знает. Но, главное, я уверена, что каждая из нас может изменить свою карму, судьбу, предначертание – назовите как угодно, подставьте любое подходящее слово. Надо только понять, в чем причина нашего брождения по кругу, почему нас постоянно суют в один и тот же тоннель. Где, в каком месте, когда и как мы ошиблись. Что сделали не так, в чем ошиблись, о чем или о ком подумали не так. В моем случае это было Дима. Именно с него началась моя жизнь, именно его я не смогла вовремя простить и понять. Может, нам было лучше расстаться еще в Тамбукане. Я думаю, он все знал с самого начала про свои чувства ко мне. Сострадание, покровительство, чувство долга – это очень по-мужски. Он так сильно привязался ко мне, что даже поверил, что из нас может выйти семья. Впрочем, не так важно, почему так вел себя он. Для меня гораздо важнее, что я – молоденькая напуганная девушка, только что потерявшая разом мать, родной дом и любимый город, была столь напугана и шокирована сошедшим с ума миром вокруг, что вцепилась в Диму, наплевав на то, что у нас может быть совершенно разная судьба. А когда он почувствовал, что пришел его предел, я не придумала ничего лучше, как нагородит смертельных обид и закрыться от жизни. И что, кто в этом виноват? Дима? Саша Большаковский? А может, правительство и политика президента? Совершенно неважно. Главное, что стоило мне просто принять мысль о том, что Дима, возможно, был прав, уйдя от меня – как все в моей жизни переменилось. Хотя, почему я говорю, все. Только одно. Рядом со мной был Митя. И мне было этого достаточно.

Мы доехали до моей еще доступной комнаты в коммуналке. Меня, главным образом, интересовала сейчас моя большая уютная кровать. Ужасно хотелось его туда затащить, насмотреться на него, наслушаться звука его голоса, гладить его по спине… все такое. Беременность – период бурной работы гормонов.

– Маня, алле? Ты о чем сейчас думаешь? – дернул меня за плечо Митя.

– А? Я? Так, ни о чем, – встряхнулась я. – Вот здесь я и живу.

– Здесь? – он некоторое время бродил по ней, шокированный и потрясенный.

– Ага. Будешь чай?

– Давай. Я никогда не думал, что можно жить в таких условиях! – поразился он. Я с недоумением осмотрелась. А что тут такого? Просто немного неубрано. Ну, сильно неубрано. Правда, у меня есть заповедь – никогда не водить мужчин в неубранную комнату. Они же могут черти что обо мне подумать! Но, во-первых, он не просто мужчина. Он – отец моего будущего ребенка. Возможно, что ему предстоит видеть меня и в гораздо более жутких видах. А во-вторых…

– Маш, а где вы тут моетесь? – вырвал меня из раздумий он. Я забыла, что там было во-вторых. Как женщина, перевалившая на третий триместр, я имела право думать медленно и плохо. Врачами доказано, что в это время мозг теряет массу кислорода из-за того, что вся кровь направляется к дитю. Вот и славно. Лишь бы он родился умненьким.

– Маша!

– Ась? Не хочешь прилечь?

– Объясни, как ты тут оказалась? И где вы тут моетесь? – продолжал недоумевать он. Я засуетилась. Вот еще, отвечать на этот форменный допрос. Я бросила сумку и тетрадку на стол, а сама пошла на кухню, вымыть руки, поставить кастрюлю. Побыть минуточку одна, подумать, что стоит говорить, а что нет. Ведь, по сути, Митя обо мне почти ничего не знает. Может, лучше, чтобы это так и оставалось. Я стояла над конфорками и смотрела, как извивается огонь, пробиваясь сквозь разделитель. Маленькие порывистые синенькие язычки. Черт, почему так плохо соображает голова.

– Маша?! – внезапно спросил меня Митя изменившимся голосом. Я обернулась и увидела, что в руке он держит мою беременную тетрадь.

– Ой, это нельзя читать. Это очень личное, – забеспокоилась я.

– Может, ты все-таки расскажешь мне свою историю. Ты что, действительно из Грозного. Но ты русская? Ты же Маша, – впился в меня вопросами он. Я испытала сильнейшее желание снова свести этот разговор к шутке и смыться. Никому, даже Лиле я не рассказывала подробностей своей юности.

– А если я чеченка, ты развернешься и уйдешь? – полюбопытствовала я. Митя потупился.

– Я никуда не уйду. Почему ты думаешь, что я сволочь? Почему ты ничего не хочешь мне рассказать? И зачем, черт возьми, сюда приходил Дима? Что за игла? – Митя явно прочитал все разрозненные куски мыслей, которые я набросала в тетрадь. Надо же, читать умеет, а понимать – нет.

– Он принес мне денег на аренду квартиры. И пришел, чтобы мы помирились. Это все так сложно.

– Очень. С тобой всегда все очень сложно. Слишком. Почему ты уехала от Полины Ильиничны?

– Потому что она умерла, – пояснила я. – А я ей – никто.

– Как это? – нахмурился он. Я вдруг поняла, что либо мне придется распечатывать все мысли и воспоминания, либо он уйдет. К этому я точно не была готова.

– Ты действительно хочешь во всем разобраться?

– Да.

– Тогда садись и слушай, – решилась, наконец, я. – Когда мне исполнилось двадцать три года, я покидала Грозный, только-только потеряв мать… И еще. В тот раз, когда я болела. Это был выкидыш. Думаю, и это ты тоже имеешь право знать.

Знаете, это оказалось совсем не трудным. Доверять было ничуть не труднее, чем не доверять. Митя слушал, спрашивал, снова слушал, прижимая меня к себе. Про то, как Дима ходил по Грозному с автоматом, потому что там «просто все так ходили». Про глаза людей, который вчера были хорошими соседями. Про смерть соседского сына, про дочь знакомой по работе в поликлинике, увезенную и пропавшую без следа в горах. Про то, как мы с Димой переходили границу, моля Бога только о том, чтобы выбраться из Ичкерии живыми. Про серые лица русских, которым некуда было ехать. Про аборты. Про то, как мы с Димой узнали, что от нашего родного квартала не осталось камня на камне. Про то, что чувствуешь, понимая, что больше у тебя нет дома. Нигде. Никогда. Никак.

– Манечка, девочка ты моя родная, – прижал меня к себе Митя. – Что же мы все такие поломанные?

– Ерунда, – сквозь слезы отмахнулась я. – Это все в прошлом. Хочешь потрогать, как пинается твой сын?

– Очень! – с готовностью кивнул он. Я прижала его ладонь к своему пузу, и мальчик внутри любезно шарахнул по ней ножкой. Живот забавно задергался, а Митин взгляд стал таким удивленным, что я рассмеялась.

– Что еще тебе рассказать? – спросила я, показывая, что отныне между нами никогда не будет ничего скрыто.

– Больше ничего, кроме того, как ты видишь нашу дальнейшую жизнь? Если честно, я бы забрал тебя отсюда сегодня же. И нам надо расписаться, чтобы у тебя был повод посылать подальше мою невыносимую тетушку.

– Я, вообще-то, планировала снять квартиру в Подмосковье, – поделилась планами я.

– Знаешь, я был бы рад, если бы ты эти деньги вернула своему Диме. Я ему благодарен, конечно, что он вытащил тебя из того кошмара, но… теперь я и сам о тебе позабочусь.

– Все-таки, все вы чертовы собственники. Если ты действительно женишься на мне, я в тот же день верну Димке деньги. Тем более, если только он не изменился до неузнаваемости, то будет страшно рад.

– Тогда поехали жениться прямо сейчас, – азартно блеснул глазами Митька. Надо же, а обещал, что при одном упоминании о детях исчезнет за горизонтом.

– Маш! Тебя к телефону, – постучала в дверь соседка, та самая, черноволосая. Она была единственной, кто еще не уехал из квартиры.

– Сейчас, – крикнула я в ответ и пошла в коридор.

– Ты надолго? – спросил Митя.

– Это, наверное, с работы, – скривилась я. Видимо, Римкина доброта уже иссякла и она хочет предупредить, чтобы завтра я явилась без опозданий.

– Алло? – устало подняла трубку я. Но там оказалась не Римма.

– Вы Золотнянская? – спросил чей-то незнакомый, но весьма раздраженный голос.

– Да, – подтвердила я, опасаясь, что лучше было бы соврать.

– Что ж вы не идете? Это же в ваших интересах, в конце концов! – огорошил меня этот возмущенный голос.

– Куда? В консультацию? Но еще рано сдавать анализы, – принялась оправдываться я. Контакты с женской консультацией были столь болезненны, что я старалась с ними не перебарщивать.

– Вы о чем? В нотариальную контору, – окончательно разозлился голос.

– В какую контору? – не поняла я. Совсем запутали, демоны.

– Уже почти полгода прошло. Осталась пара недель. А что, если бы завещатель не оставил мне вашего рабочего номера? И вообще, почему я должна за вами гоняться? Приедете вы или нет?

– Куда?

– На улицу Алабяна. Пишите адрес. Мы сегодня до трех. И скажите, что вы к нотариусу микрорайона Сокол, пусть пропустят вас без очереди! – голос отрубился. В трубке раздались короткие гудки. Я с недоумением смотрела на нее и пыталась как-то собраться обратно.

– Что случилось? – подошел ко мне уставший ждать так и не заваренный мной чай Митя. Не то, что он – когда поил меня ройбушем.

– Не знаю даже. Какой-то нотариус. Может, Полина Ильинична что-то мне оставила, а я ни сном, ни духом. Но с чего бы? Я ей просто делала уколы.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, она даже хотела стать бабушкой нашему ребенку. Поехали, – деловито взял меня под локоть он.

– Что, прямо сейчас?

– А когда? Когда истечет этот срок в полгода? – сделал круглые глаза он. Через час мы все-таки нашли нотариальную контору по указанному адресу и смогли пробиться через толпы возмущенного народонаселения, заверяющего копии и доверенности. Митя профессионально шантажировал толпу моим животом. В итоге оказалась перед пенсионного возраста скрипучей сухощавой бабкой со смешным бумажным цветком в волосах.

– Вам чего? – сварливо спросила меня она. Я моментально узнала ее голос, но испугалась, что у нее просто склероз с маразмом и она обо мне уже забыла.

– Я – Золотнянская. Вы мне сегодня звонили, – напомнила я ей.

– Я вам и сегодня звонила, и вчера, и месяц назад, – уколола меня она. – Вас никогда нет на месте. Если бы я только не была уверена, что вы не в курсе, так бы все и бросила. Но нотариальная палата настаивает, чтобы мы предпринимали все возможное для розыска наследников.

– Наследников чего? – окончательно потеряла терпение я. Оно просто взорвалось.

– Как чего? – удивилась нотариус. – Вот же, квартира, состоящая из двух комнат, расположенная по адресу… Песчаный переулок, дом… А остальное – племянницам. Сберкнижки две, автомобиль Победа…

– У нее был автомобиль?

– Дачный участок со строением, так… акции. Ну, не важно. А квартира – вам, – деловая бабуся поправила указательным пальцем очки на носу.

– Что? – ахнула я. Митя с беспокойством поддержал меня. Видимо, я чуть не упала. Ах да, у меня подкосились ноги.

– Не поняли? Ну да, в вашем-то состоянии куда там! – не без удовольствия проехалась по мне она. – Хоть вы ей объясните. Полина Ильинична оставила квартиру вам. Не знаю, зачем вы с нее въехали.

– Мне выставили, – растерянно пояснила я.

– А вот это было неправомерно. Вселяла-то она вас вполне официально, так что вы могли и дождаться вскрытия завещания.

– Правда? – удивилась я. Перед глазами встал день похорон. Мы тебя, конечно, не торопим, но через девять дней ты должна исчезнуть, не оставив здесь даже запаха. И что, это была моя квартира? Мой дом? Откуда у меня может быть дом?

– Так что делать? Будете принимать наследство?

– Конечно! – за меня ответил Митя. Он широко улыбался и подмигивал мне. Мол, а ты говорила, что ей никто.

– Пишите заявление. Если будете регистрировать квартиру через нашу контору, то заплатите к пошлине еще триста долларов, – медленно, как для безмозглых болванов, объясняла она. Оказалось, что весь пакет документов уже готов, так как племянницы уже собрали его, пытаясь унаследовать квартиру, которая уже принадлежала мне. – Придете теперь через месяц и заберете документы и ключи.

– А скажите, они не могут опротестовать завещание? – поинтересовался Митя. Мне понравилось, как рьяно он встал на защиту моих интересов. Впрочем, эти интересы уже были нашими. Я внезапно стала богатой невестой. Богатой и беременной невестой. Как же все меняется. Вчера Митя для меня был подобен главному призу, призрачной мечте. А сегодня таким подарком становилась я. Кто знает, что, в таком случае, будет завтра.

– Молодой человек, это вообще вопрос не ко мне, – поджала губки старушка-нотариус. – Но вам я скажу. Эти безобразные племянницы уже пробовали у меня тут скандалить. Но ваша бабушка – умная женщина. Она одной из них оставила гораздо больше, чем другой. И даже больше, чем эта ваша квартира. Поэтому одна стала кричать о недееспособности, а вторая о том, что каждый имеет право решить, что делать с нажитым. Думаю, они съедят друг друга еще до суда. Но ваша бабушка в любом случае была дееспособной, а завещание оформлено давно и совершенно должным образом.

– Давно? – удивилась я. Нотариус сунула мне под нос бумагу, где значилось, что она составлена два года назад. То есть, когда я прожила у Полины Ильиничны чуть больше года. Чудеса!

– А почему ключи у вас? – удивилась я.

– Потому что когда пошел этот скандал, мы опечатали квартиру. Еще вопросы? У меня и без вас еще много дел, – не терпящим возражений тоном спросила она. Я попятилась к двери.

– Машка! Машка! Неужели это правда? У тебя теперь есть дом! – возбужденно радовался Митя.

– У нас! Митенька, у нас, – поправила я его.

– Мне ничего твоего не надо, – нахмурился он.

– Ничего? – удивилась я. Потом кивнула на живот. – Даже этого?

– Ай, ну тебя, – фыркнул Митька и принялся меня целовать. Посетители организации возмущенно отводили глаза и перешептывались, но мы не могли пошевелиться. Быть вместе – это такое счастье, ради него вполне можно на всех забить.

– Золотнянская?! – громогласно пророкотала нотариус. Я задергалась и повернулась обратно.

– Что?

– Хватит. Это, в конце концов, неприлично. Вот! Вам еще просили передать письмо, – она сунула мне плотный, хорошо запечатанный конверт, на котором корявым почерком Полины Ильиничны было накарябано: «Машеньке лично в руки. Адрес работы: подстанция номер NN, адрес…, телефон». Письмо, в отличие от завещания, было датировано значительно позже. Чуть ли не за пару месяцев до смерти. Я судорожно разорвала конверт и впилась глазами в кривые неразборчивые строчки.

– Господи, квартира! – билось у меня в голове. – Она даже не представляет, что именно она для меня сделала. Полиночка, дорогая, если бы я знала! Я бы готовила для вас фуа-гра и креветок в сливочном соусе. Я бы… меняла простыни каждый день. Я бы ежедневно оттирала пасту.

– Не плачь, хорошая моя. Что она пишет? – склонился надо мной Митя.

– Я еще не прочитала, – я жестом усадила его рядом. Кто знает, сколько времени займет это чтение. С виду письмо было немаленьким. И с первых слов моя дорогая хозяйка встала передо мной как живая.

…«Дорогая Маша! Соболезную тебе, моя дорогая. Потому что раз ты читаешь это письмо, значит, меня уже погрузили в дубовый гроб и закопали. Это нормально. Интересно, сильно ли плакали эти стервы? Думаю, что да. Где ж им еще покрасоваться, если не там, на моих похоронах. Предвижу, что не успел еще остыть мой труп, как тебя выставили на улицу. Что ж, мой маленький подарок все равно найдет тебя, но я не хотела говорить тебе об этом при жизни. Знаешь, ты была поразительно заботлива и ласкова. Первое время я все ждала, что ты сама об этом заговоришь. И примешься уговаривать меня оставить тебе квартиру, рассказывать историю своей тяжелой жизни. Но не дождалась ни слова. Ни полслова. Это, моя дорогая, совсем неправильно, быть такой упертой и скрытной. Могла бы хоть немного пожаловаться. Помнишь, сколько проблем было с этим твоим Митей. А все потому, что ты не хочешь рассказывать о себе. Впрочем, мне все равно все рассказали твои коллеги с прошлой работы. Видишь, у меня свои каналы информации. Иногда, когда ты была на сутках, я все же баловалась вызовом Скорой. Буквально несколько раз. Эх, жаль, что я не знаю, есть ли жизнь после смерти. Буду ли я видеть, как ты прочтешь эти строки. Если жизнь тут будет, я знаешь, что сделаю? А вот что. Я тебе приснюсь. Не в каком-нибудь патетическом сне со всякими знаками и прочей ерундой. Просто приснюсь. Может, попрошу поставить свечку за мое здоровье. То есть, за упокой. Я хоть и коммунистка, а все-таки… на всякий случай. Так что, если что имей в виду, ладно?

Хочешь знать, почему я тебе ее оставила? Все довольно прозрачно. Ты действительно скрасила мои последние годы, а мы – старые люди – очень это ценим. Моим племянницам кроме возможности выпотрошить мои закрома ничего от меня не было нужно. А ты столько раз часами чаевничала со мной, развлекала меня разговорами, что я и вправду поверила, что тебе со мной интересно. Со мной, и с моими россказнями. Так что еще два с лишним года назад я поняла, что оставлю квартиру тебе. И еще потому, что у каждого человека на свете должно быть место, в котором он мог бы отлежаться и зализать раны. Есть что – то удивительно несправедливое в том, что такую милую девушку болтает по свету, словно она – потерянный багаж. И раз уж так получилось, что Господь запамятовал позаботиться о тебе, я взяла это на себя. Может, почувствую себя немного его посланником. Вряд ли.

А теперь я надеюсь, что может быть, если у тебя будет квартира, ты все-таки решишься родить. Да-да, считай это моим последним условием. Ты обязана сразу по получении документов на квартиру идти к самому лучшему врачу и лечить это свое воспаление. А потом – залетай. Может, от этого своего Мити, хоть он этого и не хочет. Кто в таком вопросе интересуется мнением мужчин?

Машечка, я сама этого не сделала, ты знаешь. И потом всю жизнь жалела. И это ты тоже знаешь. Так вот, я умоляю тебя не загубить и своей жизни тоже. Не задумывайся ни о чем, и просто действуй. Есть такая поговорка – не думай ни о чем, Господь все сам управит. Вот и со мной так получилось – послал он мне на старости лет вместо родной дочери тебя. Так что если что не так, прости. Может, я и ворчала на тебя, но любила. Любила. Вот, пожалуй, и все. Ах, вот еще что. Желаю тебе, Машенька, счастья. Кажется, ты уж его точно заслужила.

Искренне твоя, Полина Ильинична. Покойная»…

ЭПИЛОГ

Через месяц мы с Митей получили ключи от квартиры, которая уже давно стала моим родным домом. Весь месяц до получения ключей мы были вынуждены перекантовываться у Раисы Павловны, ярость которой разбилась только об официально предъявленное свидетельство о браке.

– Окрутила все-таки! – злобно буркнула она, зыркнув в мою сторону. Но я ничуть не обиделась, потому что она всего лишь пытается защитить интересы своего обожаемого красавчика – Димочки. Так мы с ней и поступаем. Она зовет его Димочкой, а я Митей. Думаю, что она все же привыкнет ко мне со временем. Особенно после того, как я получила наследство. Тут она резко подобрела. Но в тот месяц она постоянно делала мне замечания, а при Мите все время падала без чувств на мягкий пуфик в прихожей. Я уже привыкла проводить над ней экстренные реанимационные мероприятия. Колола тройку, естественно. И магнезию. Любят бабки магнезию.

На работе все были очень рады, что проблема как моего одиночества, так и беспризорности сами собой одномоментно рассосались и закрылись.

– Нам меньше проблем, тебя успокаивать и приводить в чувство, – пояснила свою бурную радость Степанова. А Римма на пару с Карликом выразили надежду, что теперь, став полноправной москвичкой, я стану работать еще лучше и больше, а не перейду вероломно в какую-нибудь частную клинику.

– Вы же знаете. Скорая Помощь – это наркотик. И я на него подсела еще при царе горохе. Мне такой ломки не пережить, – успокоила их я. Им мои проблемы были по барабану. У них по-прежнему падала отчетность, и не хватало специалистов. Правда, уже не так, как во времена моего приезда. Сегодня, чтобы занять место в карете, надо проходить переквалификацию, подтверждать диплом и делать много чего, чего я не делала и не знала ни сном ни духом. А так, я просто ушла в декрет, и сидела дома, прислушиваясь к своему мальчишке, который уже сидел там в позе низкого старта. Мы с Митей пересмотрели всю возможную литературу по родам, но, как и положено молодым родителям, ждали этого момента с ужасом и паникой. Нет, предвкушали, как внесем его, одетого в голубые ползунки, в наш дом.

Наш дом. Это казалось совершенно невероятным, но действительно сбылось. В реальности. Нотариус с очередным бумажным цветком в волосах выдала нам комплект ключей, и мы с Митей переступили порог такой знакомой квартиры, в которой я уже не чаяла снова побывать. Там царил хаос и запустение, и нам пришлось потратить дикое количество времени, чтобы привести там все в порядок. Эти стервы – я теперь тоже называла их так, успели вывезти из дома все мало-мальски ценное, но оставили то, что составляло для меня особую ценность. Засохшую азалию, из-за которой мы столько раз ссорились с моей старушкой. Я купила ей удобрения, стала поливать, а раз в неделю по совету Риммы ставила ее в ведро с водой, чтобы она вволю напилась. Через пару месяцев она пришла в себя и снова зазеленела. Я, конечно, больше не тушу в нее бычки. Но и курить я пока не бросила, хоть Митя меня и пилит постоянно на эту тему. Хотя я девушка стойкая. И потом, почему ему можно, а мне нет. Мне кажется, он смотрел на меня теперь не просто как на женщину, а как на некое хранилище для самого драгоценного на свете – его сына. Где это видано, чтобы хранилище курило.

Племянницы не стали опротестовывать завещание, как и говорила старушка-нотариус. После того, как мы с Митей оформили прописку, они окончательно приуныли и больше не появлялись на Песчаном переулке. Я по-прежнему лечу всех наших местных старушек от мнимых и реальных болезней. Митя теперь работает менеджером в Газпроме, и из Москвы никуда не уезжает. Зарплата все же меньше, чем в Ямбурге, но когда он меня об этом спрашивает, я отвечаю, что ни за какие деньги не готова обходиться без секса с ним по полгода. И потом, вдруг снова мне надо будет сообщить ему о том, что он станет отцом. Что же мне, опять ждать по полгода? Он смеется и не возражает. В смысле, стать отцом.

Лиля на следующий год поступила в другой театральный ВУЗ, и теперь вовсю пробивает себе дорогу к светлому будущему. Ее упорство постепенно открывает перед ней любые двери, так что я не удивлюсь, если в скором времени увижу ее милое лицо крупным планом в каком-нибудь сериале. Пока же ей удается добиться съемок в эпизодах. Нам приходится долго всматриваться в экран под ее «ну вот же, третья справа, вот!», чтобы увидеть ее контур. И еще, она устроилась помощником режиссера в маленький студийный театр и старательно охмуряет своего босса.

– У каждой звезды есть или любовник-режиссер, или муж, – объясняет мне она. Что ж, если ей нравится такая жизнь, не мне ее учить и отговаривать. Тем более что у нее действительно есть успехи, пусть пока и небольшие.

С Димой мы, откровенно говоря, больше не встречались. Я передала ему обратно его деньги. С искренней благодарностью, через тамошнего старшего фельдшера. Он любезно передал мне пожелания всяческого счастья. Тоже через него. Наше примирение вовсе не означало желания снова близко общаться. Если быть до конца честной, я настолько глубоко погрузилась в новую для меня жизнь матери и жены, что просто не находила времени для мыслей о прошлом. Я любовно натирала подоконники, окна и зеркала в своей квартире. Любовалась на парк на Песчаной площади, иллюминацией, которую включали по вечерам. Я ходила в магазин и больше ни с кем не дралась, а старательно выбирала продукты, чтобы вкусно кормить своего любимого мужа изысканными блюдами.

Один раз натерла. А готовила я так себе. Как и с Полиной Ильиничной, я или жарила полуфабрикаты, либо, высунув язык, следовала инструкциям поваренной книги. Результат каждый раз был разным. Часто Митя натянуто улыбался, пережевывая резиновый стейк моего изготовления. А иногда получалось. Какая-нибудь шарлотка. В любом случае, он спешил с работы домой, чтобы съесть то, что я приготовлю, чем бы это не оказалось. И снова взять на руки нашего сына. Оказалось, что его зовут Григорием. Не знаю почему. Еще на сносях, я сидела и гладила Митину рубашку, а он читал мне список мужских имен, скачанных им из Интернета. Мы долго перебирали Аркадиев, Алексеев, Александров и так до самой буквы «Г». Пока на имени Григорий, во мне не раздался отчетливый толчок изнутри.

– Ой-ой. Это, наверное, Григорий! – простонала я. Дитятко уже дубасило меня с полной силой.

– Григорий? – удивился Митя.

– А что?

– Нет, ничего. Вполне, – не стал нервировать беременную женщину он. Ближе к родам мне стало совсем тяжело передвигаться. Митя носился со мной как с писаной торбой. Я предпочитала думать, что он делает это исключительно из огромной любви ко мне. Но если честно, его любовь ко мне была пустяком по сравнению с тем чувством, которое он демонстрировал к моему животу. Забавно, каким хорошим отцом может стать мужчина, который категорически не хочет детей.

День, когда я семенила вслед за Митей из роддома, стал самым счастливым днем во всей моей жизни. Он шел впереди и нес на руках наш долгожданный комочек в голубых ползунках. Нес так, словно бы у него на руках хрупкий сосуд всей жизни на земле. Этот трепет был очень умилительным, но быстро кончился. Гришка оказался требовательным и крикливым бутузом, и вскоре все мы без стеснения вертели его и так и эдак, лишь бы он замолчал. И все же, его появление было таким светлым, таким теплым и невероятным счастьем, что если бы я знала это раньше, я бы уже успела нарожать целый табун детей.

Разве я не могла когда-нибудь представить, что счастье может быть так реально, и что все это может случиться именно со мной. Этого было слишком много даже для меня – прожженного циника, до краев переполненного Здравым Смыслом. Оставалось только удивляться, как только подобное могло произойти со мной – серьезной женщиной с большим опытом и сильным рациональным началом. Кто бы мог подумать, что я окажусь способной на ТАКОЕ!

Сабурово, лето 2007

Примечания

1

Аппендицит (здесь и далее прим. автора)

2

Заполнит бланк констатации смерти

3

Комбинация из анальгина, ношпы и димедрола, один из самых распространенных при вызове Скорой Помощи уколов

4

Акваланг – кислородный ингалятор (просторечное)

5

Магнезия – лекарственный препарат, не обладающий сильным терапевтическим эффектом, но вызывающий ощутимые болезненные чувства в районе укола

6

Иван Михалыч – простонародное название Инфаркта миокарда в среде врачей

7

Завести – вернуть к жизни после клинической смерти

8

Баян – просторечное название шприца, принятое в среде наркоманов

9

Острый живот – диагноз, требующий уточнения в стационаре.

10

Сопроводительный лист, необходимый при госпитализации

11

ДЕФ – дефибриллятор

12

Ампушка – пластиковый дыхательный мешок, воздух качается вручную.

Content

Татьяна Веденская
Траектория птицы счастья

Часть первая Понаехали!

Глава первая, в которой я порочу образ советской женщины

Глава вторая, в которой я предаюсь воспоминаниям

Глава третья, в которой я понимаю, что влипла

Глава четвертая, в которой мужчин становится слишком много. Даже для меня

Глава пятая, в которой я проявляю бойцовские качества

Глава шестая, в которой я стараюсь охватить проблему всесторонне

Часть вторая Высокие отношения!

Глава первая, в которой оказывается, что истарушки могут удивлять

Глава вторая, в которой я оказываюсь по другую сторону баррикады

Глава третья, полностью посвященная подготовке к битве

Глава четвертая, в которой от любопытства кошка почти сдохла

Глава пятая, призванная все расставить по своим местам

Глава шестая, про четыре ведра шампанского

Часть третья Призы для финалистов

Глава первая, полная малодушия и страха перед трудностями

Глава вторая, из которой всепонимаешь про мать ученья

Глава третья, говорящая о том, что у меня большие проблемы с математикой

Глава четвертая, еще раз подчеркивающая, в каком бренном мире мы живем

Глава пятая, полная мыслей оходе вещей

Глава шестая, про мировую гармонию в одном конкретном случае

ЭПИЛОГ

Примечания