Майн Рид

Призрак или гризли?

Что я видел, пересекая Скалистые горы

Прошло чуть больше четверти столетия с тех пор как английская колония в Западной Америке и часть территории Соединенных Штатов, известная как Орегон, разделились определенной договором границей. Многие еще живущие и не старые люди помнят времена, когда вопрос о границах Орегона вызывал большие дипломатические трудности и едва не привел к войне между двумя родственными народами; однако проблема была разрешена мирно и к удовлетворению обеих сторон.

Великобритания удовлетворилась сохранением за собой острова Ванкувер и обширным, но холодным участком континентальной территории востоку от него; в то время как местность по обе стороны реки Колумбия вплоть до 48 широты стала территорией Американской республики.

Вскоре после разрешения дипломатической проблемы в Орегон устремился поток эмигрантов, главным образом с запада Соединенных Штатов. Вначале, как обычно, появились земельные спекулянты, скупившие все лучшие участки; а после них настоящие колонисты, привлеченные рассказами спекулянтов. В этих рассказах Орегон описывался как второй рай, его плодородие и плодовитость намного превосходили знаменитые сады Гесперид. Так говорили о его полях. Леса Орегона тоже изображались изобильными; в них не только много деревьев лучших пород, но и все виды дичи, которые способны привлечь и любителя-спортсмена, и профессионального охотника.

Что еще нужно, чтобы сделать Орегон желанной землей? Никто не задавал подобных вопросов. Фермер-неудачник из западных штатов, охотник, обнаруживший, что в долине Миссисипи редко встречаются медведи и олени, беспокойный авантюрист, который не в силах долго оставаться на одном месте, – все они обратились взорами к Орегону. А затем последовала миграция дальше на запад, к берегам Тихого океана; здесь возникли и укрепились поселения, которые вскоре уже обещали превратиться в независимую империю.

Год или два спустя золотые россыпи Калифорнии присоединили свое притяжение к этому устремившемуся на запад потоку. Трапперы, забредавшие в Калифорнию, рассказывали, что это прекрасная земля. Но их самих привлекала не земля. Трапперы приходили в поисках бобра, чья шкура ценилась почти на вес серебра. Охотники и не думали о золоте, по которому ступали ежедневно; они только охотились на живущих в реках зверьков; они расставляли свои ловушки в ручьях, песчаные берега которых буквально сверкали драгоценным металлом. И только когда изобретательный швейцарский колонист Раттер, выкапывая мельничный лоток, обнаружил в песке блестящие зерна золота, люди, вышедшие на запад из Орегона, повернулись лицом к Калифорнии.

Для оленей, буйволов и бобров открытие золота было настоящим благом; для «левиафана» в Тихом океане тоже. Услышав о золоте; охотники покидали прерии; трапперы уходили из горных долин, бросая свои ловушки; китобои, бороздившие южные моря, поворачивали в сторону Калифорнии, предоставив кашалоту свободно плавать, не опасаясь ни пики, ни гарпуна.

Вот когда мощный поток миграции устремился на берега Тихого океана. Новое Эльдорадо привлекало предприимчивых людей не только из Соединенных Штатов, но со всего мира; они готовы были в поисках золота докопаться до самого центра земли. Корабли из Европы и с западного побережья Соединенных Штатов огибали мыс Горн; другие корабли плыли через Тихий океан из Индии и Китая. Золотоискатели, люди, сделавшие это занятие своей профессией, прибывали с берегов Чили и Перу; другие добирались из Мексики; но больше всего приходило в Калифорнию через равнины.

Через равнины! Читатель, возможно, не вполне ясно представляет себе, что это значит. Он, наверно, слышал или читал о торговых караванах, пересекающих африканскую Сахару, и о том, какие трудности и лишения испытывают эти караваны. Не меньшие трудности в те ранние дни испытывали и «караваны фургонов», которым приходилось пересекать пустыню между долиной Миссисипи и берегами южного моря. На такое путешествие уходило несколько месяцев – две тысячи миль по необитаемой дикой местности или по землям, населенным враждебными дикарями; местами сотни миль пути без единого ручейка или другого источника питьевой воды; фургоны коробились в иссушающей атмосфере, их колеса скрипели; скот сбивал ноги и худел, потому что кормился только на скудных пастбищах; мужчины, уставшие от бесконечного пути; ссорящиеся женщины и дерущиеся дети, слабые, часто теряющие сознание. Ах! Многие теряли сознание и падали; но что еще печальней, многие не вставали, и кости их, часто лишь наполовину погребенные, оставались на «путях» великой американской пустыни! И многие остаются и сегодня. (Рассказанное не полностью принадлежит прошлому. Железные дороги, построенные с тех пор, обслуживают только богатых. Бедный фермер с запада, обремененный большой семьей, со множеством детей, не может позволить себе добраться до нового дома по железной дороге. Поэтому фургоны эмигрантов по-прежнему пересекают равнину и ущелья Скалистых гор. – Прим. авт.).

Обычный способ совершения этого трудного путешествия таков. Несколько живущих поблизости фермеров объединяются, берут с собой фургоны, лошадей, скот и имущество, которое можно перевозить. Это называется "эмигрантский поезд" или «караван». Последнее название, хотя и пришло из Азии и Африки, широко распространено в прериях Америки.

Путники создавали свою организацию, избирали предводителя, обычно самого богатого или самого влиятельного человека; он руководил отрядом во все время пути; вырабатывался по взаимному согласию кодекс законов, которым все беспрекословно повиновались. По вечерам строился «кораль», то есть фургоны ставились вплотную друг к другу, так что оглобли одного упирались в задние колеса другого; при этом фургоны стояли под тупым углом друг к другу. Поставленные таким образом фургоны окружали продолговатое или овальное пространство; размеры его зависели от числа фургонов в караване. На опасных территориях, населенных индейцами, в корале можно было поставить палатки; в них в относительной безопасности спали те, кому не нашлось места в фургонах. А когда становилось ясно, что индейцы близко и что у них явно враждебные намерения, лошадей, мулов и прочий скот тоже загоняли внутрь ограды. В другое время скот под охраной всадников кормился на ближайших пастбищах в прерии.

Лагерь эмигрантов представлял собой любопытную картину, особенно по вечерам, когда были завершены все дневные дела. День кончался, и место тяжелого труда занимали удовольствия; и «кораль» часто представлял собой сцену веселья и радости, которую можно было сравнить с народными праздниками на английский деревенских лужайках – не сегодня, а в добрые старые дни, когда разграничительная линия между классами была не такой резкой и все веселились совместно.

Такие картины по-прежнему можно встретить у колонистов, пересекающих равнины Орегона или Калифорнии. Эти люди, повернувшись лицом к новому дому, давно перестали думать о старом, оставленном позади; или по крайней мере думали о нем без сожаления. Большинство вспоминало о нем только как о сценах забот и неприятностей, может, даже нужды и лишений, эмигранты помнили причины, по которым им пришлось покинуть свой старый дом. Перед ними лежала земля «млека и меда» или, вернее, золота и серебра. Для них это действительно «земля обетованная», потому что барышники и спекулянты, часто очень изобретательные и умеющие увлечь, обещали им все это. Как израильтяне в древности, они смотрели вперед полными радостного ожидания глазами; лица у них сияли, сердца радостно бились. Неудивительно, что когда возникал «кораль» и костры посылали свой гостеприимный свет, начинала играть скрипка; можно было увидеть молодых девушек визави с партнерами; все забывали о дневной усталости и предавались забавам Терпсихоры. Много искр любви вспыхивало на таких вечерах, и много возникало брачных планов.

И увы! Как и на эмигрантских кораблях, в конце пути слишком доверчивая девушка обнаруживала, что спутник, какой-нибудь веселый Лотарио (Герой пьесы драматурга начала 18 века Н.Роу «Кающаяся красавица», бездушный соблазнитель женщин. – Прим. перев.) в охотничьей кожаной куртке, жестоко обманул ее.

Помимо больших и хорошо организованных караванов нередко американскую пустыню пересекали и меньшие группы – два-три эмигранта вместе со своими семьями. Такие караваны обычно выступали из пограничных поселков какого-нибудь западного штата, где населения мало и невозможно собрать большой караван.

Еще реже, хотя и такое происходило в действительности, можно было встретить путника, совершающего это большое путешествие в одиночку или в сопровождении только своей семьи! Такие тоже выходили из пограничных поселений; прихватив жену, детей и имущество, погрузив все в обычный деревенский фургон, они бесстрашно пускались в путь длиной в две тысячи миль – и ни одна из этих миль не была им знакома.

Многие такие безрассудные авантюристы – их можно было бы назвать эксцентричными, хотя не совсем безопасно было бы сказать им так в лицо, – выступали с западных границ штатов Арканзас и Миссури; и не только выступали, но и благополучно достигали цели своего путешествия. На самом деле их ожидали меньшие опасности, чем большие караваны. Краснокожие пираты прерий как будто уважали таких бесстрашных путников; отчасти они действительно восхищались их смелостью; но, несомненно, играло свою роль и то обстоятельство, что у таких путников ничего не было и что не искушало алчность дикарей.

Арканзас и Миссури посылали и продолжают посылать множество таких смелых авантюристов с безрассудным темпераментом, но особенно прославилась «страна Пайк» в штате Миссури (Впервые золото было найдено в районе города Денвера в 1850 году. Пресса немедленно дала району прозвание «Страна золота у пика Пайк», и сюда устремились тысячи золотоискателей. – Прим. перев.). Эти люди, родившиеся и выросшие на границе, в местности, слабо населенной и почти лишенной поселков, не знали, что такое город. Для них Сент-Луис или любой другой большой город – все равно что море для человека, выросшего за сотни миль от моря на суше. О больших трехэтажных зданиях, образующих улицы и города, они знали только по картинкам в газетах; относительно большинства особенностей современной цивилизации они были так же невежественны, как краснокожие, чьи охотничьи территории они захватывали. В смысле красочности перемена была к худшему. Дикари, бронзовокожие, одетые в расшитую бусами кожу, вооруженные луками и копьями, сменились «пьюками» (У жителей каждого штата есть свое прозвище; жителей штата Миссури называют «пьюками»; слово это означает «никчемный или презираемый человек». – Прим. перев.), в грубой одежде из домотканых материалов со слишком высокой талией и короткими рукавами, из которых торчали длинные, похожие на обезьяньи, руки. И как нелепо выглядела войлочная или фетровая шляпа с обвисшими полями, обычно поношенная и изодранная, сравнительно с короной из раскрашенных перьев; не говоря уже о грубых сапогах из бычьей кожи вместо индейских мокасинов – эта обувь по грациозности формы соперничала с котурнами древних.

Люди «страны Пайк» не отличались цивилизованностью и не обладали картинностью дикарей, но у них были качества, достойные восхищения. Такой человек, вооруженный топором с лезвием в два фунта весом, с рукоятью в три фута длиной, заходил в сосновый лес, расчищал четверть акра, строил удобный бревенчатый дом – и все это за три дня! А из ружья в шесть футов длиной попадал в белку на вершине дерева и убивал зверька, не повредив шкурку. Такими было большинство тех, кто при первых же сообщениях о золотых россыпях Калифорнии, двинулся из Миссури, не дожидаясь, пока создадутся большие группы; эти люди просто запрягали старую деревенскую пару, сами садились верхом и отправлялись в путешествие, по расстоянию равное плаванию Колумба, а по опасностям и трудностям превосходившее его.

По-прежнему с западных границ Арканзаса и Миссури устремляется все тот же и так же организованный поток эмиграции. Даже сегодня путешественник, пересекающий равнины, может встретить одинокий фургон в сопровождении одного или двух мужчин – один верхом, второй на сидении кучера; внутри, под изношенным пологом, одна или две женщины; вокруг них с полдесятка детей всех размеров и возрастов; может быть, один или два постарше трясутся верхом вслед за экипажем.

Именно такое зрелище предстало моему взгляду, когда я сам направлялся в Калифорнию в составе небольшого отряда, пересекавшего равнины скорее ради удовольствия, а не из выгоды. Как обычно, мы сопровождали группу эмигрантов, которые намерены были поселиться на берегах Тихого океана. На хорошей лошади я проехал вперед; меня сопровождал спутник, тоже на хорошей лошади и хорошо вооруженный. Нашей целью было изучение природы в отсутствие людей. Мы надеялись увидеть снежного барана или медведя, прежде чем их спугнет наш караван.

Мы вступили в район Скалистых гор и ехали по одному из дефиле, когда вместо дичи увидели впереди экипаж, медленно продвигающийся на четырех колесах, – фургон. Маленький и нелепый, с поношенным коленкоровым навесом, он со скрипом продвигался по каменистой дороге.

Подъехав, мы обнаружили в нем одну женщину; держа у груди ребенка, она сидела среди кухонных принадлежностей.

Мужчина, который мог бы быть ее мужем, но не походил на мужа, сидел на облучке впереди и управлял двумя лошадьми, которые с трудом тащили фургон.

Так как ни она, ни он не обратили на нас особого внимания, мы только поклонились, проезжая мимо, и поскакали вперед; конечно, нас удивил этот одинокий старый фургон с его содержимым – мужчиной, женщиной и ребенком, – двигающийся в Калифорнию. Достаточно, чтобы возбудить любопытство и строить предположения.

Мы все еще говорили об этом, когда боковое ущелье, способное дать прибежище снежному барану или медведю, заставило нас свернуть с дороги; мы решили, что сможем вернуться на дорогу кружным путем. Лошади у нас свежие и выдержат несколько лишних миль.

Свернув в боковое ущелье, мы начали подниматься. Ехали мы молча, в надежде на удачный выстрел. Временами в таких ущельях пасутся дикие овцы; иногда они приходят пить из ручьев, которые обычно протекают по дну. И когда начинают убегать по крутым склонам, их можно подстрелить.

Однако главная причина, по которой мы покинули тропу, заключалась в том, что два человека из нашего каравана – наш проводник и еще один – проехали вперед, чтобы выбрать место для ночевки. Пока они едут перед нами, у нас нет надежды встретить дичь на часто используемой тропе; именно поэтому мы с нее и свернули.

Поднявшись на значительную высоту и не встретив в зарослях никого крупнее сойки, мы оказались на каменном выступе, с которого открывался вид на дефиле, по которому внизу проходит тропа. Но мы увидели также, что крутой обрыв мешает продвижению вперед; нам придется вернуться и по боковому ущелью снова выйти на основную тропу.

Раздосадованные этим двойным разочарованием, мы уже готовы были направить лошадей вниз, когда до нас донесся из ущелья какой-то звук. Мы продвинулись на шаг-два вперед и, согнув шею, заглянули вниз с края обрыва. Да, там внизу источник звука – группа людей, очевидно, с того же фургона. В центре типичный человек из «страны Пайк», в домотканой куртке с высокой талией и короткими рукавами, в поношенной войлочной шляпе, в тяжелых грубых сапогах с заткнутыми в них брюками. Он сидел верхом на лошади, вполне соответствовавшей по своей грубой внешности. Человек был высокий, длиннобородый, в зубах он держал трубку. На несколько футов выдавался ствол длинного ржавого ружья; к седлу были прикреплены сковорода, котелок для кофе и несколько других предметов посуды и кухонных принадлежностей. Вторую фигуру в группе представлял пес, бежавший рядом с лошадью. Но было и четверо других; и именно они прежде всего привлекли внимание, заставили изумленно на них смотреть. Это все были дети, старшему едва исполнилось шесть лет. Двое, самые маленькие, сидели на лошади вместе с мужчиной; один у него на коленях, второй – сзади, на крупе, обхватив мужчину за пояс. Остальные двое: мальчик и девочка – держались за хвост лошади, как будто собирались потащить ее назад. Картина была такая уморительная – особенно в таком отдаленном месте, – что мы с моим спутником едва не расхохотались. Остановила нас только крайняя нелепость зрелища; эта нелепость лишила нас дара речи.

Прежде чем мы вновь овладели ею, поведение мужчины заставило нас молчать. Оно явно указывало на тревогу. Он неожиданно натянул повод и схватил ружье, как будто собирался им воспользоваться; глядя прямо перед собой, он словно расспрашивал тропу впереди.

«Индейцы!» – подумали мы, тоже глядя вперед, в дефиле. Но тут же изменили свое мнение, увидев между двумя скалами огромное четвероногое; его туловище заполняло все пространство между камнями.

– Гризли, клянусь святым Хьюбертом! – воскликнул мой спутник, Мы были одинаково взволнованы, увидев этого знаменитого повелителя Скалистых гор и оба разочарованы, потому что животное было далеко за пределами досягаемости наших ружей: чтобы выстрелить, нам нужно было проехать еще не менее мили. В этот момент каждый из нас отдал бы сто долларов, чтобы оказаться на месте человека из «страны Пайк». Может быть, подумали мы, и он рад был бы с нами поменяться. Но нет. Вместо того чтобы повернуть и устремиться назад, к фургону, как, по нашему мнению, следовало поступить с четырьмя детьми, рослый бородатый мужчина и не думал отступать. Фургона еще не было видно; но даже если бы он был поблизости, это ничего не изменило бы. «В Миссури мне такое приходилось видеть, что никакой гризли меня не испугает», – так сказал он нам впоследствии, когда мы познакомились.

На своем месте, совершенно вне игры, мы могли только смотреть. Так мы и поступили, к своему удивлению и даже изумлению, потому что последующее оказалось загадкой, которую тогда мы не могли разрешить.

Вместо того чтобы отступить, отец четверых детей – дети по-прежнему жались к лошади – направился к зверю, который преграждал ему путь и явно бросал вызов. В пятидесяти ярдах от животного мужчина поднял свое длинное ружье, прицелился и выстрелил.

К нашему удивлению, выстрел не имел никаких последствий. Пуля несомненно попала медведю в голову: мы видели, как одновременно с грохотом выстрела поднялась кожа над глазом животного. Но медведь не шевельнулся, не ушел со своего места.

Человек из «страны Пайк», по-видимому, удивился не меньше нас. Мы слышали его восклицания, подтверждающее это; весь его вид свидетельствовал об изумлении. Но он лишь мгновение оставался неподвижным. Быстро перезарядив ружье, он опять прицелился и выстрелил – с тем же результатом. Как и раньше, мы видели, что пуля попала в медведя; и как и раньше, животное не шевельнулось! Ни конечности, ни вся туша не дрогнули; не слышно было и рычания.

Мы с моим спутником еще больше удивились. Такое непостижимое зрелище поставило нас в тупик.

Миссуриец, казалось, разделяет наше изумление: мы слышали его изумленные восклицания, перемежающиеся проклятиями. Он опять зарядил ружье и в третий раз выстрелил в гризли. Но на этот раз спешился и подошел к животному на двадцать шагов. Промахнуться он не мог: слишком хорошо он для этого стрелял; однако результат был прежним. Медведь по-прежнему стоял на том же месте, где мы впервые его увидели; он не упал, хотя три пули пробили ему голову; и не собирался ни нападать, ни убегать.

Это слишком даже для зрителей на безопасном удалении; мы с моим спутником были в полнейшем недоумении. Очевидно, и мужчина внизу тоже ничего не понимал. Но теперь мы увидели, что он дрожит и готов отступить; он, не боявшийся ничего смертного: ни животного, ни человека, – испугался сверхъестественного. Существо, неподвижно стоящее между камнями: не могло принадлежать земле. Это не медведь, не гризли, это вообще не животное, а привидение, существо из другого мира.

Романтическая тайна Скалистых гор, о которой рассказывали суеверные трапперы, сделала этот район знаменитым. По-видимому, эти рассказы подействовали на человека из «страны Пайк»: после третьего выстрела он готов был отступить к фургону. Но тут в неподвижном воздухе послышался звук, заставивший его изменить свое намерение: этот звук сразу раскрыл тайну и развеял суеверный страх сверхъестественного. Это был громкий и веселый смех двух человек; они показались на виду, и мы с моим спутником узнали в них наших проводников, отправившихся вперед на разведку. Все объяснилось. Проезжая по ущелью, они встретили медведя и убили его. До этого они миновали миссурийца и решили немного посмеяться над ним. И поэтому поставили мертвого гризли, как живого, а сами спрятались за камнями, чтобы насладиться своей шуткой.

Казалось, шутка им удалась; некоторое время эхо их смеха отражалось от скал, но человек из «страны Пайк» не принимал участия в веселье. Но когда настало время снимать шкуру – она стоила немало долларов, и двое собирались этим заняться, – положение неожиданно изменилось. Изменилась и внешность шутников: оба они стали серьезны. Миссуриец снова зарядил ружье; в это время подъехал фургон, а на нем еще один мужчина, не говоря уже о «старухе» внутри, которая казалась не менее крепкой, чем мужчины, на случай если предстоит столкновение.

И когда двое убивших медведя обнажили ножи, собираясь свежевать его, они удивились, увидев нацеленные на них ружья. Человек, над которым они посмеялись, строго сказал:

– Не нужно! Это мой медведь. Или я вас проучу!

Женщина к этому времени вышла из фургона; она встала рядом с мужем, держа в руках топор.

С вершины утеса мы с моим спутником хорошо видели всю эту сцену. И не только видели, но и слышали каждое слово; это была одна из самых странных сцен, какие мне приходилось видеть на Дальнем Западе.

Мы не принимали участия в столкновении ни на той стороне, ни на другой. Дух товарищества заставил бы нас встать на сторону наших спутников по каравану; но дух честной игры удержал от вмешательства, мы оставались нейтральными. Мы даже не обнаруживали своего присутствия в качестве зрителей, и никто из находившихся внизу не подозревал о нашем существовании.

Проводник и его спутник сдались; они уехали и занялись своими обязанностями. Если бы они так не поступили, вероятно, ни один из них не вышел бы из этого дефиле; их кости остались бы на том месте, на котором они убили гризли.

Увидев, что все кончено, мы с товарищем вернулись по ущелью, вышли на основную тропу и поехали к сцене столкновения.

Подъехав к человеку из «страны Пайк» и его спутникам, мы увидели, что с медведя уже снята шкура. Больше того: огромные куски мяса, насаженные на прутья, уже жарились над костром; вокруг сидел квартет маленький Пайков и жадно поглядывал на мясо.

Мы ни слов не сказали о том, что видели, – предпочли сначала изучить этих странных людей. Думали услышать рассказ, полный хвастовства: либо о том, как был убит большой гризли, либо о том, что произошло на самом деле.

Ни того, ни другого нам не рассказали. Пайк просто сказал, когда мы подошли к ним:

– Я тут застрелил медведя. Если немного посидите, можете поесть мяса. Хорошая шкура, верно? Подходящее одеяло для моей старухи на пути в Калифорнию.

Content

Майн Рид

Призрак или гризли? Что я видел, пересекая Скалистые горы