Анна и Сергей Литвиновы

Отпуск на тот свет

Памяти В.Г.

Пятница, 18 сентября. Вечер

Он тщательно задернул шторы. Надел перчатки. Аккуратно разложил на кухонном столе химикаты.

«Думал ли ты когда-нибудь, что на старости лет тебе придется изготовлять бомбу?

Но ведь ты точно так же никогда не думал, что станешь поджидать человека в кустах у подъезда с обрезком свинцовой трубы в руках. Не думал, что схватишь его за горло, что…» Он тряхнул головой, прогоняя неприятные воспоминания.

«А могло тебе прийти в голову еще год назад, что ты по всем правилам оборудуешь наблюдательный пункт и будешь вести слежку? День за днем – с фотоаппаратом и блокнотом? Что будешь фиксировать привычки «объекта». Что станешь фотографировать и записывать всех, кто соприкасается с ним…

А думал ли ты – ты, никогда не имевший и не имеющий ни малейшего отношения к каким бы то ни было спецслужбам, – что будешь проводить настоящую вербовочную операцию? Что войдешь в доверие к человеку? Будешь называть себя его другом? Станешь подпаивать его? Глушить пентоталом? Выдавливать из него информацию?..

Но ты сделал все это.

Так что бомба – вполне логичное продолжение этому. Тот самый последний мазок, что венчает картину.

Будем надеяться, картина выйдет удачной».

Суббота, 19 сентября. Утро

Таня

Она выскользнула из-под простыни и с удовольствием оглядела себя в зеркале. Спала Таня всегда голой (все эти ночнушки, пижамки – на фиг, на фиг!), и поэтому зеркало услужливо отразило высокую грудь, длинные ноги и плоский живот с недавней татуировкой – маленьким паучком. Плюс к тому русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, чуть вздернутый носик, пухлые губы – было в ее внешности что-то англосаксонское. Нет, она даже гораздо лучше любой англо– или просто саксонки. Таня была настоящей русской красавицей.

Она потянулась, улыбаясь самой себе. Прелесть! Есть от чего забалдеть любому мужику.

И они балдели.

Вебер дрых на широкой гостиничной кровати. Утомился старичок прощальными игрищами. Он чуть посапывал, натянув шелковую простыню до носа.

Таня подошла к окну и выглянула из-за толстой портьеры. Их гостиница «Плаза» стояла близ Вацлавской площади. Прага по-осеннему золотела за окном. Голуби и туристы неспешно паслись на площади.

«До свидания, Прага! До свидания, милый Вебер! Меня ждут великие дела!»

…В этом году она взяла настоящий отпуск – на целый месяц. Чтобы и отдохнуть могла как следует, и было что вспомнить…

Первые две недели просидела паинькой вместе с Вебером в Чехии, в Карловых Варах. Расслабилась, разрумянилась и поправилась на два килограмма. Было, конечно, неплохо, но наконец-то эта расслабуха кончилась!

Две унылые отпускные недели позади. Теперь начинается лихая часть отпуска. Право слово, лихая жизнь Тане нравилась больше.

Она вспомнила катастрофически спокойный чешский городок.

Прилизанные улицы. Отдыхающие в спортивных костюмах. Каждый вечер они прогуливаются по набережной с кружками минералки. Похоже, что почти все – из России, причем из такой глухомани, куда три дня на джипе скачи – не доскачешь. Разговоры сводятся в основном к физиологическим темам.

– Ну, как вы сегодня? – со значением спрашивает во время променада одна дама другую.

– Вы знаете, – ее подруга полна радостного возбуждения, она почти кричит, – у меня сегодня утром был нормальный стул!

Ну и тощища!

Ее друг Вебер был не чета тоскливым русским. Особенно в постели.

Любой врач знает толк в сексе. А если он к тому же еще сексопатолог с пятнадцатилетним стажем… Постояльцы «Дома Павлова» не раз вздрагивали от Таниных ночных воплей.

Плюс к тому – у Вебера никаких проблем с деньгами. Жили они в «Доме Павлова» – лучшем отеле, ужинали в «Бристоле» и «Пупе», ездили на взятой напрокат «BMW Z3«– обалденной машине с открытым верхом. У Джеймса Бонда в «Золотом глазе» была такая же! Эх, и полетала же Таня по горным дорогам, входя в закрытый поворот на скорости 150 километров! Вебер только глаза зажмуривал. А после гонок по серпантину они загоняли «Z3» в лес, а то прямо на обочине, не выходя из машины, занимались секс-разминкой.

Жаль только, что кормил ее Вебер на свой «язвенный» вкус – выбирая одни лишь отвратительные пресные блюда. И никакого вина – позволялось лишь рюмку «Бехеровки» по субботам. При нем даже сигаретку выкурить было невозможно – сразу начинал зудеть, что сигареты провоцируют проблемы со здоровьем.

Нет, пора все-таки кончать с этим немцем. Сорокалетний вдовец-язвенник с двумя детьми – не самый лучший вариант. Даже если у него марок куры не клюют. Таня считала, что она достойна лучшей участи.

В свои двадцать пять Таня и сама, без всяких Веберов, добилась многого. Окончила с отличием психологический факультет МГУ. Поступила в аспирантуру. А одновременно строила карьеру. Начинала еще студенткой – работала менеджером в рекламном агентстве, потом получила ту же должность, но в агентстве покруче, потом потихоньку пробилась в небольшие начальники… А три года назад ее пригласили в российское представительство большой американской компании. Тут и началась бешеная жизнь. Пахали по семьдесят часов в неделю – как на плантации.

Ясный пень, после такой каторги нужен полноценный отдых. И пятизвездочный санаторий в Карловых Варах – только первый тур. Второй тур будет куда занимательнее.

Таня с удовольствием представила, как ее коллеги хвастаются:

«Я занимался дайвингом в Шарм-эль-Шейхе…»

«Я в Амстердаме курил травку в кафе-шопе…»

«Я обошел все музеи Лондона…»

«Это все, конечно, здорово, ребятки. Но уж туда, куда поеду я, вас точно не занесет никаким ветром».

Игорь

Больше всего на свете Игорь любил играть.

В тот день он встал по обыкновению поздно. Впрочем, «поздно» – не то слово. Если все человечество делилось на «жаворонков» и «сов», то Игорь был супер-сова, экстра-сова, настоящий Сова Филинович.

Свое ложе он покинул в тот час, когда поезда метро стали заполняться людьми, клюющими носом по дороге домой после окончания рабочей смены. Впрочем, о рабочих сменах, равно как и о метро, Игорь в свои тридцать один знал лишь умозрительно. Всю жизнь он провел в атмосфере довольства и роскоши. В ней не было места общественному транспорту и пахоте за– ради куска хлеба.

Первую половину жизни комфорт и блага ему обеспечивали родители. Папа Игоря был блистательным математиком. В эпоху, когда отсутствовали персональные компьютеры, Игорев папаша был для Советской страны чем-то вроде супер-ЭВМ. С той, однако, разницей, что он мог сам формулировать задачи для себя. И еще – при их решении проявлять то качество, коего напрочь лишена машина и которое называется в искусствах «вдохновением», а в науках – «интуицией».

Способности отца по достоинству оценила отчизна. Уже одни только премии – Ленинская плюс три Государственные – могли обеспечить подрастающего Игорька так, что он ни в чем не знал недостатка или отказа. А батяня являлся к тому ж академиком, Героем Социалистического Труда и депутатом Верховного Совета трех созывов. А все это, вместе взятое, означало во времена социализма пятикомнатную квартиру в «генеральском» доме-утюге на Соколе, домработницу, дачу в Серебряном Бору, садовника, кухарку. Плюс персональную черную «Волгу», которая ежеутренне заезжала за бодрым, румяным и всегда, казалось, веселым академиком.

К академическому комплекту прибавлялось снабжение из распределителя – мамане (доктору химических наук, между прочим) никогда не доводилось всполахиваться на крик соседки: «Полукопченую выкинули!» К тому же папаня постоянно ездил за кордон – на конгрессы, симпозиумы, семинары… Вполне понятно, что Игорь в самом деле с младых ногтей ну ни в чем не нуждался.

Папа отвечал на заботу партии и правительства остроумнейшими подходами к расчету траекторий спутников и баллистических ракет. Игорь же заботу, которой его окружала семья, в свою очередь оправдывал блистательной, восхитительной учебой.

В восемь лет он в уме извлекал квадратные корни из четырехзначных чисел. У него была феноменальная память. Любую книгу, будь то даже поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» или таблицы Брадиса, он мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В десять лет прочитал семь томов Большой Советской Энциклопедии и помнил из прочитанного все, вплоть до американского биохимика Элкана Блоута и Велижа, города в Смоленской области (9 тысяч жителей, пристань на реке Западная Двина).

Но дальше первых семи томов Игоряша не продвинулся. Читать энциклопедию стало ему скучно. Как быстро наскучивало и все остальное.

Надо сказать, что, если бы академик-папа обладал хотя бы половиной способностей своего сына, Нобелевская премия была бы у него в кармане. Ее, эту премию из рук шведского короля, Игоряше кто в шутку, а кто и всерьез в детстве прочил. И, наверно, не зря. Но…

Игорь был ленив. Ленив катастрофически, фантастически, феерически. Ему, в сущности, при его способностях и окружении, даже и не требовалось никогда ни к чему прилагать усилий. Хочешь икорочки черненькой? На тебе икорочку. Джинсы «Ливайс»? Папа привезет три пары: одну парадную, другую для школы, третью для двора. Машину? На семнадцатилетие Игоряша получил новенькую «восьмерку».

Естественно, Игорь с золотой медалью окончил среднюю школу и без труда поступил в школу высшую. Выбрал Игоряша мехмат МГУ. И тут, в сентябре 1985-го, буквально в один день произошли три события, предопределившие его дальнейшую судьбу.

Сначала однокурсники затащили его в пивную – знаменитую в ту пору «Яму» на углу Пушкинской и Столешникова. До того вкуса пива, как и другого алкоголя, целомудренный Игорь не знал. Обстановка пивной со сводчатыми потолками и неумолчным пьяным гулом, как и само пиво, Игорю не понравилась. Не понравился и последовавший за пивом сладкий портвейн «Кавказ». Категорически не понравилось ему также состояние опьянения. (И впоследствии всю свою жизнь наш герой никогда – ни в день рождения, ни на чьих-нибудь поминках, ни даже в Новый год – не притрагивался к спиртному.)

После портвейна однокурсники затащили ничего не соображавшего Игоря в общагу. Смутно помнились такси, лифт, дымная комната…

Очнулся он в полной темноте от громких и сиплых звуков. Раскалывалась голова. Он разлепил глаза и обнаружил себя лежащим навзничь. Верхом на нем сидела большая женщина и совершала возвратно-поступательные движения. Ее огромные груди мотались перед Игорьковым носом. Кроме напряжения внизу живота, Игорь, обесчувствленный алкоголем, не ощущал ничего. Женщина трудилась вовсю и ритмично стонала. Ее огромный живот хлопал по его животу. К Игорю постепенно возвращалось сознание, и он понял, что происходит то, о чем он года четыре мечтал в тишине своей комнаты на Соколе, – его лишают невинности. Ни радости, ни сладости он от этого не испытывал.

Наконец женщина исторгла хриплый вопль победы и повалилась головой Игорю на грудь. Он по-прежнему не чувствовал ничего. «Ах ты, мой бедненький малышечка», – жарко прошептала она и стала лизать ему сосок. И тут он наконец кончил. Это было похоже на какой-то пшик – просто наступило облегчение, будто бы он помочился. Реальный опыт не шел ни в какое сравнение с тем идеальным, который он приобретал в одиночку в собственной комнате, сжимая свой член и вызывая в уме образы полураздетых одноклассниц.

Женщина навалилась на него. Тело ее обмякло. Через минуту она уже спала, чуть всхрапывая. Общежитская койка была узка даже ей одной, поэтому Игорь выкарабкался из-под нее и стал разыскивать в темноте разбросанную по всему полу одежду. Только сейчас он заметил, что на соседней койке тоже кто-то возится и стонет. Он выскочил из комнаты, так и не найдя носки и майку.

Феноменальная память в этот раз изменила ему, и он так и не мог вспомнить впоследствии, ни как звали эту женщину, ни как она выглядела, ни в какой комнате происходило сие действо.

Но ночь продолжалась. Противоударные водонепроницаемые часы «Сейко» на запястье (подарок папани) показывали половину третьего, ехать домой на Сокол не было денег. Посему он зашел в комнату, где жили его новоявленные друзья – тоже первокурсники, как и он.

В комнате было дымно. Сокурсники-собутыльники, почти протрезвевшие и мрачные, играли в карты. Игоря поприветствовали вяло.

Он жадно выпил воды прямо из носика чайника и присел на ручку единственного в комнате кресла наблюдать за игрой. До того девственник Игорь ни в какие карточные игры, даже в дурака, не играл: карты в сознании родителей были таким же символом разврата, как папиросы и дурные женщины.

Игра, в которую резались друзья, называлась преферансом. К концу пульки Игорь, внимательно следивший за событиями, уже понимал ее механизм. Когда подсчитали результат, он попросился играть в следующей партии четвертым.

Стали играть – на интерес, ввиду присутствия новичка. Игорь выиграл, причем двести вистов, – только везением такой результат объяснить было нельзя. Соперники этого не поняли и в следующей «пуле» объявили игру по копейке за вист – стандартная студенческая ставка тех лет.

Игорь снова выиграл – триста пятьдесят вистов, или три рубля пятьдесят копеек. Только везением объяснить это опять же было нельзя. А Игорю и не сказать, чтоб особо везло. Просто он, с его фантастической памятью, знал, какие карты на руках у противников, какие – лежат в прикупе, какие – сносят его соперники. Рубашку заигранной колоды он помнил так же, как если бы карты смотрели на него лицом.

До сих пор помнит Игорь, как он сгреб со стола те три мятых желтых рубля и горсть медяков; помнит, как осенний рассвет освещал изумительно красивую Москву, раскрашивая ее в мягкие пастельные тона – столица с шестнадцатого этажа главного корпуса МГУ на Ленгорах была видна вся как на ладони. Всю жизнь Игорь помнил первую изумительную, пронзительную, ни с чем не сравнимую радость от игры и выигрыша. Все это – рассвет бабьего лета, семнадцать лет, первая женщина, первая победа – сплелось в какую-то удивительную симфонию. Чудилось, что вдруг грянула изумительная музыка, а лица однокурсников-соперников казались лицами красивейших из смертных.

Не единожды потом Игорь испытает упоение победой – но тот первый раз запомнится навсегда.

И теперь, в пять часов вечера, выпив крепчайшего кофе и стоя под ледяным душем в своей квартире в Строгино, Игорь думал только об игре.

Завтра предстояла партия, по сравнению с которой все прежние игры покажутся ему пресными…

Дима

Сделать сенсацию – такая была у Димы мечта.

Дима начал мечтать об этом еще в пятнадцать лет, когда первую его заметку опубликовала «Комсомолка».

Глупая мечта сопровождала его все годы обучения на факультете журналистики. И все три года работы в штате большой газеты. Со временем она не потускнела. Дима стал лишь отдавать себе отчет, как трудно будет осуществить ее. Раньше, при социализме, годами ничего не происходило. Василий Михайлович Песков находил затерявшихся в тайге староверов – и это было бомбой. Готова даже не статья, а сериал. Вся страна читает. Вырезают. Клеят в альбомы…

А начало гласности? Жаль, Дима тогда еще учился в школе. Все только и говорили о том, что там еще новенького напечатали «Огонек» или «Смена». Сталинизм! Эротика! Хиппи! Откровения анонимного бюрократа!

А сейчас – чем удивишь обывателя? Коррупцией? Проститутками? «Голубыми«? Экстрасенсами? Да сейчас плюнь на улице – попадешь в экстрасенса или проститутку. О коррупционере и говорить нечего.

Для себя Дима, впрочем, составил список тем, которые могут удивить читателя. И тем самым прославить его самого.

Это были, во-первых, сексуальные откровения о жизни политиков. А что? Наша, родная, Моника Левински обвиняет Президента в сексуальных домогательствах. Да, это был бы гвоздь! Вот только захочет ли раскрывать рот доморощенная Моника Левински? Все наши потенциальные Левински – официантки или поварихи на правительственных дачах – носят погоны не менее лейтенантских и связаны подпиской о неразглашении.

Могли удивить читателей инопланетяне. Не какие-нибудь дурацкие «загадочные круги на кукурузном поле», а живые, реальные инопланетяне, у которых он, Дима, берет интервью. Нужны инопланетяне, которых можно сфотографировать и пощупать… Вот это была бы мировая – в смысле всемирная – сенсация.

Мог бы потрясти аудиторию человек, который читает мысли и двигает предметы. Не какой-нибудь там Дэвид Копперфилд. Не фокусы-покусы с многотонной аппаратурой. Нет – вот простой, допустим, рабочий из Ульяновска. Вышел подбоченясь на Красную площадь. Раз – и перенес Мавзолей. Два – на том месте стоит Храм Василия Блаженного. Все! Копперфилд отдыхает. Плачется в плечико Клавы Шиффер…

А все эти чудеса снимает Дима Полуянов. Обо всем пишет Дима Полуянов. У него – эксклюзивные права. Он – всем известен.

Дима был не настолько наивен, чтобы делиться с кем-то (тем более в редакции) своими мечтами или всерьез верить, что они осуществятся. Но надежда у него была. Маленькая, но была. В конце концов, ему пока только двадцать пять – вся жизнь впереди! Разденься и жди!

Дима отнюдь не был наивным мечтательным дурачком. Он был нормальным современным молодым человеком. Он любил после работы (да и во время нее!) пропустить рюмку-другую коньяку – был бы повод! Ему нравилось смущать практиканток с журфака наглым взглядом и циническими разговорами. Он имел связь с женщиной на девять лет старше его. Наконец, Дима прекрасно знал, что многие статьи в его газете (равно как и в других) появляются не в результате свободного журналистского поиска, а оттого, что так кому-нибудь нужно. Больше того, ему самому не раз предлагали деньги за публикацию того или иного нужного материала. Но таким просителям Дима вежливо, но твердо отказывал. Может быть, дело было в цене. Сто тысяч долларов ему пока не предлагали, а десять штук «зеленых» (максимальная цена, на которую его уламывали) – слишком дешево, считал Дима, за его бессмертную душу.

Лучше быть бедным, но гордым, чем… столь же бедным, но сломленным. Много ему не требуется. У него есть крыша над головой, кусок хлеба с маслом, любовь женщины бальзаковского возраста. И пока где-то на свете вызревает для него гранд-сенсация, сенсация-супер, он будет делать сенсации маленькие.

Вот и сегодня вызвал его главный редактор: «Собирайся, утром летишь. Триста строк репортажа – парашютисты прыгают на Северный полюс».

– Я с ними тоже прыгаю?

– А кто у нас всем бабам мозги заморочил – сколько у него прыжков, да сколько раз его парашют не раскрывался? Трепался по коридорам? Трепался! Вот теперь-то за базар и ответишь! Так, что ли, нынче говорят?

– Истинно так! – радостно закричал Дима. – Где прикажете выписать подъемные, полетные и опускные?

– В бухгалтерии получишь. Лети отсюда!

За 160 лет до описываемых событий

Милостивая государыня Анна Николаевна!

Шкатулку сию приказал я доставить Вам сразу после моей кончины, посему читаете Вы эти строки в те минуты, когда мои бренные останки уже покоятся в земле. Подернулись ли слезою Ваши глаза, столь прекрасные, сколь, по отношению ко мне, и хладные? Остались ли Вы равнодушны при известии о моей кончине так же, как были Вам равнодушны все условия моей жизни? Мне не дано об этом узнать… Однако к делу.

В шкатулке сей Вы отыщете камень настолько прекрасный, насколько несчастливый – и столь же драгоценный, сколь и бесполезный. Ни единая душа в подлунном мире не ведает, кажется, об его существовании. Он принадлежал несчастному Его Императорскому Величеству Павлу Петровичу и был получен покойным отцом моим при обстоятельствах весьма трагических. Отец мой передал его мне перед собственною кончиною, наказав хранить бережно, потаенно и ни единой живой душе не сказывать о его существовании.

Земной мой путь близится к завершению. Ни единого близкого человека, кроме единственно Вас, милостивая Анна Николаевна, у меня нет. Было бы дерзостию неслыханной ставить Вам условия хранения сего драгоценного предмета, Вы вольны делать с ним все, что душе Вашей угодно будет – да только думаю я, что из уважения к памяти если не моей, так отца моего, Вы вспомните, милостивая государыня Анна Николаевна, об его завете. Примите сей дар как знак того, что одна Вы были и остаетесь свет моей жизни. Если бы знали Вы, милостивая Анна Николаевна, с каким наслаждением пал бы я к Вашим ногам, дабы обнять Ваши колена, изливаясь в бесполезных чувствах!.. Простите мне мою дерзость, ибо Вам известно, как любил я Вас при жизни – точно так же буду любить и за гробовою доскою, и, быть может, любовь моя оградит Вас от многих печалей.

Ухожу смиренный перед Богом, людьми и Вами, бесценная Анна Николаевна.

Истинно преданный Вам до гроба

Иван Бологовский.

Рим, 7 января 1838 года.

* * *

Аэродром Колосово прекрасно вписался в капитализм. Когда-то, в советские времена, здесь готовили будущих десантников и спортсменов-парашютистов. Аэродром финансировался государством и существовал вполне безбедно. Когда наступила перестройка, начальник аэроклуба, как и все жуки-начальники, сориентировался быстро. Денег «сверху» больше не дают? Будем брать их со спортсменов! И парашютные прыжки стали платными. Спортсмены зароптали, начав разбегаться – лишних денег у них не было, да и сама идея – платить за то, что столько лет было бесплатным, – казалась кощунственной. Начальник никого не удерживал. Он принялся приглашать на аэродром иностранцев. Те были только рады. Платить за прыжок по семь долларов – у них на родине это стоило не меньше двадцати пяти баксов.

Одновременно стало формироваться новое поколение спортсменов – вместо старой гвардии влюбленных в небо на аэродром стали приезжать «жирные коты». Эти готовы были платить за экстремальные развлечения. На аэродроме их стали стричь не медля. Раньше, для того чтобы получить право прыгать с парашютом-»крылом», надо было сделать не меньше шестидесяти прыжков на старом десантном «дубе». Теперь к «крылу» допускали практически сразу же. А после десяти прыжков разрешалось и свободное падение. Все это обходилось прыгунам в астрономические, по понятиям простых людей, суммы – но «фирмачи» и банкиры деньги выкладывали с легкостью.

Аэродром процветал. Вместо оставшихся с советских времен казарм начальник построил две шикарные гостиницы. Из столовки сделали элегантное кафе. Появился бар с бильярдом. «Новые русские» отрывались. Днем прыгали, вечером пили, ночью трахались. Спали до часу. Утренние построения и такие глупости, как спортивный режим и дисциплина, остались в прошлом.

Конечно, не обходилось без эксцессов. Переломанные ноги и руки были в порядке вещей. А три-четыре человека каждый год разбивались насмерть. Раньше такое случалось раз в десять лет. По каждому инциденту в прошлые времена собирали комиссию, расследовали причины, искали и находили виновных. А теперь каждый прыгун подписывал бумагу, что он сам отвечает за себя и к аэроклубу, случись что, претензий не имеет.

Раньше спортсмены тренировались ради побед и репутации в парашютном мире. Новое поколение на спортивные результаты плевало – они уже сделали карьеру, каждый в своей специфической области. Самоутверждаться с помощью парашюта им нужды не было. На аэродром приезжали расслабляться, а не тренироваться. И от начальника требовали все новых и новых развлечений. Он с удовольствием придумывал и организовывал их – что приносило ему немалый доход. Ночные прыжки. Прыжки с малой высоты. Прыжки на доске – скайсерфинге. Прыжки с большой техники – самолета «Ил-76» и вертолета «Ми-6»… Все острее ощущения. Все веселее игры.

В этом году начальник задумал грандиозный проект – десантирование на Северный полюс. Идею приняли «на ура» – несмотря на то, что эта недельная поездка стоила около трех тысяч долларов. «Подумаешь, три штуки. Зато кайф какой», – говорили богатые парашютисты. Не очень богатые призадумались – деньги, конечно, немалые, но до сентября еще далеко, можно и подкопить. Многие специально сдвинули отпуска на сентябрь. Планировали на пару недель съездить куда-нибудь к морю, а после махнуть на Северный полюс. Это ведь как можно потом расписать, вернувшись в Москву… А жалкие остатки парашютистов старой закалки, которые еще появлялись изредка на аэродроме, гордо заявляли, что в гробу они видали этот полюс. За такие деньги еще и мерзнуть… Но прыгнуть на Северный полюс хотелось всем. Даже Арина, жена начальника, робко спросила мужа: «А я вам там не понадоблюсь? Может, приготовить чего или постирать?»

* * *

Самолет из Праги прилетел в Шереметьево-2 в пять пополудни. Пока Таня прошла паспортный контроль и получила багаж, натикало уже почти семь. Ехать домой смысла не было.

Она может позволить себе провести одну ночь в «Новотеле». Все равно завтра в восемь вылетать из Шереметьева. Подумаешь, заплатить за ночку в четырех звездах. Она на такси больше потратит. А теплую одежку и парашют завтра привезет к самолету брат – все равно он эксплуатирует ее квартиру, кормит рыбок и трахается там со своей Сашенькой.

Да, это любопытно – пожить в отеле в родном городе. Почувствовать себя интуристкой.

Из окна ее номера был виден куб Шереметьева-2.

Она дала доллар носильщику и забросила чемоданы в шкаф.

Приняла душ, с удовольствием оглаживая свое молодое упругое тело, и радостно засмеялась. Без сожаления бросила под ноги одно полотенце, другим, махровым, насухо вытерлась. Вот чем хороши гостиницы – никогда не надо думать, кто станет подтирать лужи в ванной.

Таня надела платье прямо на голое тело и спустилась вниз поужинать.

Когда она входила в ресторан, не меньше десяти мужиков сделали на нее стойку. Даже жевать перестали. Ей был приятен эффект, который она производит. Она села, повела плечами. Пяльтесь-пяльтесь – это разрешается, но ни с кем она сегодня не будет. Хорошего понемножку. Вебер так ее за эти две недели затрахал – аж все болит внизу. Объявляется пост – до самого Северного полюса.

* * *

До утра надо было как-то скоротать время – ложиться он уже не собирался, – и Игорь отправился в казино. Сегодня в клубе не играли, поэтому придется убивать время здесь. Казино Игорь считал заведением плебейским, предназначенным не для настоящих игроков, а для взбесившихся нуворишей, соривших деньгами, – но что оставалось делать…

Игорь остановил свой ярко-красный «Опель Тигру» у входа в «Византию». Кинул ключи швейцару. «Удачи вам, Игорь Сергеич», – почтительно приложил два пальца к фуражке швейцар, ряженный генералом.

Игорь подошел к кассе. Купил фишку за пятьсот долларов, с золотым тиснением. И отправился в ВИП-зал.

ВИП-зал отгородили от основного помещения казино перегородками. По перегородкам вились лианы. Висела грозная табличка: «Минимальные ставки: рулетка – двадцать пять долларов. Покер – сто, «блэк джек» – сто».

На входе ему поклонился охранник: «Рады вас видеть, Игорь Сергеич». Еще бы не рады! После каждого выигрыша сотня-другая долларов уходила на чаевые. А выигрывал Игорь чаще, чем проигрывал.

…К концу первого курса ему уже не было равных на факультете (хотя на мехмате учились игроки – будь здоров). Зачастую он прямо из дома ехал в ГЗ – главное здание университета – и просиживал за преферансом в одной из комнат общежития до вечера. А чаще до утра. На лекциях почти не появлялся.

Сессию он тем не менее сдал на «отлично«– сказалась феноменальная память. И на следующий же день уехал в Сочи. Ему не давала покоя преферансная присказка: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». А прикуп он знал – чувствовал! – почти всегда.

В Сочи Игорь поселился в двухкомнатной квартире неподалеку от центра. Другую комнату занимала хозяйка – «соломенная вдовушка» лет тридцати пяти. Она же ему и готовила, а вскорости стала обслуживать и в постели.

Но вдовушка, как и пляжные девушки, на самом деле мало интересовала Игоря. На пляже Игорь не загорал, купался редко. Здесь он играл. В Сочи собирались настоящие игроки со всего Союза. И ставки здесь были не студенческие. Сначала Игорек играл по десять копеек за вист. Затем – по рублю.

Это была настоящая игра. Можно было за полтора часа выиграть рублей сто, а то и двести. Выигрывал Игорь куда чаще. В среде игроков он быстро создал себе имя. Его наградили почтительным прозвищем Игрек. Прозвище намекало на его молодость, студенчество и некоторую загадочность – о себе он распространяться не любил.

Денег в Сочи Игорь не считал. Ужинал только в ресторанах. Однажды в каюте люкс проехал на теплоходе «Тарас Шевченко» до Одессы и обратно. Потом благодарил бога за то, что взял билет на этот пароход, а не на «Адмирал Нахимов» – как раз во время его путешествия «Нахимов», протараненный сухогрузом, затонул близ Новороссийска.

Возвращаясь в Москву, Игорь оставил вдовушке сверх оговоренного еще тысячу рублей (в ту ночь она любила его особенно пылко). Однако, несмотря на все траты, он привез к 1 сентября в столицу шесть тысяч рублей. Папа-академик зарабатывал столько за полгода. Младший научный сотрудник, каковым Игорь стал бы после окончания мехмата, получал бы такие деньги за пять лет.

Правильно говорили в Советском Союзе: «Ни один талант у нас не остается незамеченным». Однажды, вскоре после начала занятий на втором курсе, к Игорьку подошли два безликих человека. Пригласили поговорить.

Его привезли не на Петровку, к чему он внутренне приготовился, а в огромную квартиру старого дома в районе площади Ногина. Угостили кофе с коньяком и сделали предложение: они, эти двое, находят богатых игроков. Игорь играет с ними. Ставка – сто рублей за вист. (Игорь выслушал эту цифру, как и подобает игроку, с каменным лицом. Внутри у него что-то оборвалось.) Если Игорь выигрывает, продолжали безликие, то за свои услуги они получают сорок процентов от выигрыша. «А если я проиграю?» – быстро спросил Игрек.

– Это твой риск.

Он согласился.

Первая игра состоялась через две недели в той же квартире. Первым соперником Игоря оказался толстый узбек в тюбетейке – этот играть не умел и швырял карты наудачу. Вторым был молчаливый маленький одессит – этот считал, как электронная машина, но играл без вдохновения. Третьим оказался чечен в папахе и со Звездой Героя на лацкане – он тоже был несерьезным противником.

Каждую сдачу играли новой, только что распечатываемой колодой. Игорь волновался. У него даже руки потели. Три девушки в накрахмаленных передниках подносили напитки. К середине игры Игорю удалось наконец забыть о ставках и раскрепоститься.

В итоге он выиграл сущую ерунду, сто вистов. По студенческим ставкам это означало бы рубль. По сочинским – сто. Здесь выигрыш равнялся десяти тысячам.

Узбек – а больше всех проиграл он – открыл «дипломат» и достал туго перепоясанную пачку сторублевок. «Деньги – вода, – балагурил он, – больше утекает – больше притечет».

Утром, когда игроки уехали, Игорь поделил деньги с наводчиками. На его долю оставалось шесть тысяч рублей. Это опять было целое состояние.

Он засунул сторублевки во внутренний карман пиджака. Подошел к окну. Люди, поеживаясь, выходили из метро. Огромная очередь дожидалась открытия магазина «Колбасы». Теперь он может купить квартиру и не работать. И год не играть. Впрочем, в глубине души он понимал, что от игры не откажется уже никогда.

* * *

Если уж сегодня играть, то не в глупую рулетку, а хотя бы в покер. Там хоть что-то от него зависит.

Игорь сел за покерный стол, бросил пятисотдолларовую фишку крупье. «Поменять или это ваша ставка?» – поинтересовался сукин сын крупье – таким тоном официанты в дорогих ресторанах предлагают заказать тысячедолларовое вино. «Поменять!» – рявкнул Игорь. Он загадал для себя: если проиграет сегодня – та большая игра, что предстоит ему завтра, окончится победой. А если выиграет? Все равно он пойдет на ту игру и сделает все, чтобы победить.

«Начало было так далеко, так робок первый интерес», – подумал Игорь. Проклятая память. Он не забывает ничего. Он помнит все строчки, что прочитал. Он помнит все происшедшее в его жизни. До мельчайших деталей. Каждую сдачу в преферанс. Каждое произнесенное слово. Каждый жест.

Игорь поставил первые сто долларов.

Он считал, что в покере, как и в преферансе, действует железное правило: «Первый ремиз – золото». То есть если первую сдачу проигрываешь, это хорошая примета, это значит, что в итоге ты останешься в плюсах.

Обычно он открывал карты по одной – подогреваясь адреналином от самого процесса. Но первая сдача – чепуха. Все равно она ничего не значит.

И он раскрыл карты одним махом.

Если бы Игорь не был профессиональным игроком, он обязательно бы себя выдал. Шумно выдохнул. Схватился за голову. Что-то воскликнул. Но – «ноблесс оближ»: положение обязывало. Игорь с каменным лицом рассматривал свои пять карт: девятку, валета, даму, короля и туза червей. Все карты были одной масти! Он получил флэш со сдачи. С его ставкой в сто долларов – тысяча сто долларов выигрыша. Игорь давно подметил: чем противнее крупье – а у этого рожа была особенно мерзкая! – тем лучшие карты он сдает. Если же за столом стояли милые девочки-дилеры, они обязательно выбрасывали ему какую-нибудь шваль.

Крупье с каменной физиономией ждал, будет Игорь играть или сбросит карты. Девятка, валет, дама, король и туз. Все – червовые. Это, конечно, замечательно. А если… если попытаться получить «флэш рояль»?

«Флэш рояль» – это миф, чудо, заветная мечта каждого игрока. Все подряд – десятка, валет, дама, король и туз одной масти. Исключительная редкость.

Игорь интересовался – эта комбинация обычно выпадает в казино не чаще, чем раз в три года. Сколько за эти годы бывает неудачных сдач и обменов карт, сколько потерянных денег… И разбитых жизней… Казино манит игроков флэш-роялем. Флэш рояль – это супервыигрыш. Выплата – сто к одному. Поставил сто долларов – выйдешь из казино с десятью тысячами.

Но флэш роялей практически не бывает.

«Если я сегодня проиграю – то Большая Игра состоится. Если выиграю, то – нет. Пока я выигрываю. Буду менять девятку в поисках червонной десятки – обязательно проиграю. Вероятность – примерно 0,02, или один к пятидесяти. Такие самолеты не летают».

Но Игорь понимал: все загаданное – ерунда. Ему просто безумно хотелось поменять карту. Ему хотелось риска. Ему нужна была победа над судьбой.

Он не будет смотреть карту, которую даст ему крупье. Если прогадал – что ж, потеряет свою ставку. Но за ту минуту, пока крупье будет открывать свои карты и карты других игроков, он испытает сотни – нет, тысячи восхитительных ощущений. Надежда и отчаяние, злость и задор, азарт, азарт… Внутренний голос твердит: «Ты поймаешь эту злосчастную червонную десятку!»

Скольких пленников казино обманул их внутренний голос?

Крупье открывал свои карты по одной. Сначала – туз пик. Потом – король бубен. Сосед Игоря по столу, который поставился с парой шестерок, радостно восклицает: «Ага, я тебя надрал!» Туз и король – это самая слабая комбинация у крупье, при которой выигрывают все, у кого есть самая минимальная игра. Хоть пара двоек.

Игорь снисходительно смотрит на соседа – пока крупье открыл лишь две карты… Остается еще три.

Туз треф. Сосед никнет и злобно отталкивает свои карты вместе с проигранными деньгами.

Туз бубен. У крупье – тройка! Вот тебе и сукин сын, у которого, казалось, выиграть легче легкого!

Остается последняя карта. Крупье не спешит ее раскрывать, загадочно поглядывая на Игоря. К столу уже подошли два охранника и инспектор. Им интересно, чем закончится эта маленькая драма.

КОРОЛЬ ТРЕФ!

У крупье – «фул хаус», или, по-русски, «три плюс два». Очень сильная комбинация. Она бьет даже тот флэш, что был у Игоря до обмена…

Соседи Игоря по столу мгновенно теряют респектабельность ВИП-персон. Парочка вьетнамцев возмущенно лопочет на своем птичьем языке, вставляя в речь русские матерные слова. Важный господин – Игорь заметил, тому удалось прикупить «стрит» – злобно говорит нелицеприятные слова в адрес мамы и прочих родственников гада-крупье. И только Игорь молча ждет, пока откроют его карты.

Но крупье тянет. Он не спеша забирает карты и проигранные фишки всех игроков и только потом торжествующе смотрит на Игоря.

Валет. Дама. Король. Туз. Все – червовые.

Остается последняя карта. Все за столом как завороженные смотрят на руки крупье. Он поднимает последнюю карту. Та на мгновение застывает в воздухе. Переворачивается в воздухе. Падает.

Десятка червей.

Десять тысяч долларов.

Крупье меняется в лице. Игорь знает – таких неудачливых, которые, сами того не желая, дают клиентам выиграть большую сумму денег, увольняют немедленно.

Крупье пододвигает и пододвигает Игорю столбики пятисотдолларовых фишек. «Поздравляю», – кисло цедит он.

Его немедленно меняют за столом. Конечно, парень не виноват, что игроку сегодня повезло. Но казино не может давать себя обыгрывать безнаказанно. Кто-то должен ответить за проигрыш? Ответит вот он, крупье. «Мне жаль тебя, приятель. Но и себя мне жаль. Раз я выиграл сейчас – значит, моя Большая Игра не удастся».

«Смотритель зала» приносит Игорю поздравления. Подскочила официанточка, хлопнула пробкой шампанского. «Вдова Клико» – подарок от заведения – потекла в хрустальный бокал. Казино изо всех сил делало хорошую мину.

Игорь ловил на себе взгляды всех игроков ВИП-зала. Казалось, все дамочки, присутствующие здесь, – и эта роскошная блондинка за рулеткой, и эта стриженая у бара – готовы сей секунд отдаться ему. Это поразительно, до чего влечет женщин удача!

Игорь ловил на себе и хмурые взгляды казиношных «быков». Представил их звонки из туалета по мобильным телефонам: «Сейчас из «Византии» выйдет лох с бабками, надо встретить». – «Нет, братцы, я вам не лох».

Игорь отошел к стойке, заказал апельсиновый сок и позвонил своей охране – обращаться к ней, слава богу, приходится нечасто. Пока его ребята едут, он, на подъеме, выигрывает еще пятьсот долларов в рулетку.

В этом казино он – в последний раз. Больше здесь Игорь не появится – опасно для жизни. Хорошо, что тут нет обязательной регистрации и карточку посетителя выдают на любую вымышленную фамилию.

А появится ли он вообще когда-нибудь в каком-нибудь казино? И в Москве? И вообще на этой земле?..

Воскресенье, 20 сентября. Утро

Рейс на Архангельск улетал в восемь утра. Портье разбудил Таню в несусветную рань – в полшестого. Она приняла душ и переоделась в спортивное. В половине седьмого Таня была в аэропорту. Шереметьево-1 был еще гаже, чем Шереметьево-2.

«Терпи, – сказала себе Таня. – Никто не тянул тебя на полюс. Могла бы прожить четыре недели в Варах, в комфорте и роскоши. В Архангельске будет еще хуже. Но ты же сама хотела приключений. Вот и терпи».

Покорители полюса держались особняком. В группе из тридцати человек примерно двадцать были иностранцы. Двоих-троих Таня приметила еще в коридорах «Новотеля». Иноземцы диковато оглядывались по сторонам.

За что ей всегда нравились иностранцы – вечно они одеты чистенько, с иголочки, даже собираясь в турпоход. И от них всегда хорошо пахнет. Облако свежести, окружавшее иноземцев, даже забивало вокзальное амбре Шереметьева.

– Привет всем, – сказала, подойдя к ним, Таня. Ее английский был, она знала это, безупречен. – Добро пожаловать к медведям.

– Хай! – заулыбались американцы.

– Знаете, народы, мы летим вместе на полюс. Давайте знакомиться. Меня зовут Таня.

Прекрасный способ не отпускать события по воле волн, а начать поиск будущего партнера прямо сейчас, еще не покидая Москвы.

Каждый из двадцати счел своим долгом энергично тряхнуть Танину руку. Трое из иностранных покорителей были женщинами. Двое мужчин руку не пожали, а приложились к ней – похоже, это французы.

Никто особо Таню не зацепил. Измельчали иностранцы? Или Вебер ее так околдовал? Не хотелось бы.

Она отошла от иноземцев к нашим. Отметилась в списке у начальника аэроклуба, который тут же ужом ввинтился куда-то в толпу.

Одежда у наших была потрухлявей. Куртки и рюкзаки – посерее. Пахло от них попроще.

Из десятка наших двое были женского пола. Трое – явные фанаты-парашютисты. Таня встречала их на аэродроме. Брезентовые куртки, брезентовые рюкзаки. Пахнет «Шипром» и «Примой». Романтика трудных дорог. «Лыжи у печки стоят, месяц кончается март…» Нет, это не для нее.

Еще трое были одеты в «новорусском» стиле. Спортивные костюмы, яркие пуховики. Сотовые телефоны. Кому они звонить-то собрались – с полюса?

А вот этот мальчик был хорош. Высокий, румяный, тоненький, голубоглазый. Аккуратная, обтянутая джинсами «Ливайс», попка. Чувственный взгляд.

Она пожала ему руку – его звали Димой. Посмотрела ему в глаза – он ответил на взгляд.

Она поняла: что-то здесь может быть. Только бы он не оказался бедняком. Или жиголо. Или занудой.

– Выручайте, мужики! – В их группу ввернулся начальник аэроклуба. – У одного американца – проблемы. Чего-то он там важное забыл в гостинице, теперь лететь боится. Кто по-английски понимает?

Таня подошла вместе с начальником к американцу. Тот стоял потерянный и бледный. Вместе с ними к иноземцу подтянулся и Дима.

Дима, опережая Таню, с ним и заговорил. Таня отметила про себя его быструю речь и отменное произношение.

Выяснилось, что американец забыл в гостинице не паспорт, не деньги, не парашют – талисман. Плюшевого медведя. О, эти причудливые иноземцы!.. Этот талисман был, плакал американец, с ним и на Эвересте, и на Амазонке, и на Килиманджаро. Он приносил ему удачу.

Он готов заплатить любые деньги, если только русские найдут медведя и доставят его сюда, к нему, в аэропорт!

– Триста долларов, – быстро сказала Таня.

– Пятьдесят, – столь же быстро ответил американец.

– Вы так дешево цените свою судьбу? Двести семьдесят.

Наконец сошлись на двухстах долларах.

Таня всегда притягивала к себе приключения. Нестись во весь опор в гостиницу и обратно, рискуя опоздать на самолет, – это было по ней. А если на этом можно еще и заработать – тем лучше.

Через минуту, пряча на ходу две зеленые сотни во внутренний карман куртки, Таня стремительно выходила из здания аэропорта. Услышала за собой торопливые шаги. Это был Дима.

– Не корысти ради, – пробормотал он, – а токмо компании для.

– Можешь рассчитывать на десять процентов, – улыбнулась Татьяна. Ей было приятно, что Дима, на которого она сразу положила глаз, увязался за ней.

– Согласен на бутылку пива и ласковый взгляд.

– Получишь в Архангельске. А теперь – понеслись! – скомандовала Татьяна и замахала рукой, подзывая таксистов.

* * *

По воскресному утру движение на шоссе и в городе было слабым. Таксист несся на своем «Москвиче» во весь опор.

В гостинице они неожиданно быстро договорились с портье. Игрушка – не деньги и не документы. Портье с удовольствием услужил эффектной блондинке. Американский медведь был изрядно потерт. Видно, досталось ему на Килиманджаро.

Таксист столь же стремительно привез их обратно в Шереметьево. Но все равно было поздно. Уже пять минут, как рейс СУ 747 взлетел, направляясь в Архангельск.

В окошке регистрации для Тани и Димы оказалась записка от начальника аэроклуба, их паспорта и билеты для них обоих, перекомпостированные на рейс АГ 2315. Он вылетал двумя часами позже. «Встречаемся в Архангельске в гостинице «Север», – говорилось в записке. – Удачного полета! Потери за перерегистрацию билетов возместите мне из «медвежьих» денег. Плюс процент за хлопоты». В этом был весь начальник аэродрома. Не в его правилах было упускать хотя бы копейку.

– Я правильно понял, что пиво получу еще в Москве? – игриво спросил Дима.

– О, эти современные мужики, – театрально вздохнула Таня, – так и норовят проехаться за счет беззащитной девушки.

– За пиво заплачу я. Но ты обещала еще ласковый взгляд!

* * *

Очень быстро объявили посадку.

Или за разговором с Димой она не заметила, как пролетело время?

– Танечка, давай мы на тебя парашют наденем, – предложил Дима, когда они встали в хвост небольшой очереди на регистрацию. – Представляешь, какая картина: хрупкая изящная девушка в летных очках и с «мешком» за спиной…

– Да меня в самолет так не пустят, – засмеялась Таня. – Решат, что я террорист-угонщик. – Настоящие террористы маскируются. Они выглядят как рядовые граждане.

– О, так вон террорист стоит, – фыркнула Таня, украдкой показывая Диме на невзрачного очкарика с потертым «дипломатиком» в руках.

– А вон еще один. – Дима кивнул на священнослужителя в рясе.

– Выходит, у нас полный самолет террористов, – подытожила Таня, и они засмеялись.

За разговорами быстро прошли регистрацию и отправились на паспортный контроль. Дима тащил по парашютной сумке на каждом плече, а в руках – большую часть своего и Таниного багажа.

– Паспорта – мне, а сумочки ставим на транспортер, – не поднимая головы, буркнул им милиционер.

– Товарищ капитан, улыбнитесь девушке! – весело приветствовала его Таня.

Милиционер оторвался от паспортов и внимательно посмотрел на нее. И улыбнулся.

Потом пролистал Танин паспорт вплоть до странички о семейном положении.

– Пока не замужем, но нахожусь в активном поиске! – кокетливо улыбнулась Таня.

Милиционер посмотрел на нее более внимательно. Но тут вмешался Дима:

– Девушка, по-моему, вы летите со мной. Ведите себя как верная подруга!

– А по-моему, мы с вами только сегодня познакомились… – протянула она.

– Но мы уже провели вместе час в гостинице!

Милиционер разочарованно посмотрел на Таню.

Таня и Дима подошли к транспортеру забрать свои вещи.

Рядом с их сумками стояли двое людей в форме и взволнованная стюардесса. Они внимательно смотрели на экран компьютера, на котором четко высветился черный силуэт пистолета…

Таня опешила. А Дима спокойно сказал:

– Пистолет мой. Только он газовый. Необходим – как журналисту – для самообороны. Вот разрешение.

Разрешение оказалось в порядке. Но пистолет заставили сдать под расписку стюардессе. Она взяла его пугливо, словно змею.

В накопителе было совсем немного людей.

Очкарик-»террорист» читал газету «Ваши 6 соток».

Двое «лиц кавказской национальности» быстро переговаривались на своем языке.

Важная семейка – оба мордатые, и он и она с ног до головы одеты в кожу – тетешкала младенца.

На младенца смотрела, улыбаясь той улыбкой, какой улыбаются только малышам, милая женщина лет тридцати пяти. Рядом с нею стоял хмурый мальчик…

«Мы случайно собрались вместе, – подумал Дима. – Потом прилетим, разбредемся и больше никогда не увидимся и не вспомним друг о друге…»

Дима ошибался.

Рейс 2315 все его пассажиры запомнят надолго…

* * *

– Зачем ты взял с собой пистолет? – поинтересовалась Таня.

– Стрелять в белых медведей.

– Газом?

– Я выстрелю газом, а они испугаются и убегут! Но на самом деле я сейчас применил простой психологический трюк. Догадываешься какой?

– Я, между прочим, выпускница психфака МГУ… Ты привлек внимание к мелочи, чтобы скрыть что-то серьезное. А что ты скрываешь?

– Ты, похоже, неплохо училась на своем психфаке… А скрываем мы то, что пронесли с собой уложенные парашюты. В принципе их надо сдавать в багаж или распускать. Но с парашютом-то лететь приятней! Вдруг самолет будет падать?

– Но ведь с рейсового самолета все равно не выпрыгнешь. Когда скорость полета больше пятисот километров в час, от самолета невозможно оторваться. Тебя просто размажет по борту. – Таню этот разговор начал раздражать. – И летают самолеты на высоте тысяч девять-десять. А дышать тяжело уже выше четырех километров!

– Но все равно есть хоть маленький шанс спастись! Да и потом – нам не нужно будет ждать багажа…

– Террорист-лентяй, – буркнула Таня.

* * *

Он заблаговременно изучил расписание. Рейс будет выполняться на самолете «Ту-134». Старый ишачок «Ту-134». Тех «припасов», что он заготовил позавчера, должно хватить.

Но когда их подвезли на аэропортовском автобусе к еще более потертому «Як-42», у него екнуло сердце. Вот и верь после этого нашим расписаниям! В «Як» один туалет. Это плохо. Это дополнительный риск.

Сажали пассажиров, как это водится в России, не на означенные в билете, а на свободные места. А вот это мило. Значит, он сможет оказаться прямо за ними.

* * *

– Почему самолет заменили? – поинтересовался какой-то тип бухгалтерской внешности у стюардессы.

– Да пассажиров мало – че большую технику гонять.

– Тогда билет должен быть дешевле: «Як-42» – самолет менее комфортабельный.

Девушка сразу окрысилась:

– А я-то тут при чем? Не хочешь – не лети, щас вызовем автобус, отвезем тебя обратно!

– Вези, милая, вези. Я потом вашей компании такой иск вчиню – мало не покажется.

Стюардесса сникла. Вот они, новые времена. Раньше последнее слово наверняка осталось бы за ней.

* * *

Пилот первого класса Василий Михайлович Пенкин и штурман Андрей Русев любили наблюдать, как пассажиры заходят в самолет. Бортинженер Гена Шоринов, наоборот, эту картину ненавидел.

– Не понимаю, господа, почему вам нравится смотреть на эту толкотню. Пассажиры давятся – можно подумать, им в самолете ананасы раздают. Сидели бы вы спокойно в кабине и читали газеты.

Но и опытный Василий Михайлович, и молодой специалист Андрей почему-то не могли читать перед рейсом газеты – не получалось сосредоточиться. Они наблюдали за пассажирами, переговаривались со стюардессами – и при этом мысленно готовились к рейсу.

Иногда на посадке происходило что-нибудь интересное. Пассажиры забывали в зале ожидания чемоданы и требовали срочно отвезти их в здание вокзала – как будто их бесхозный багаж там все еще стоит… Детишки вырывались из-под бдительного ока родителей и начинали носиться по летному полю… Подъезжал лимузин – длинный ящик с затемненными стеклами, – и оттуда царственно выходила какая-нибудь рок-звезда…

В общем, наблюдать за пассажирами было гораздо интересней, чем читать газеты.

Сегодня к Василию Михайловичу и Андрею подошла симпатичная молодая женщина. За руку она держала мальчонку лет двенадцати. Женщина посмотрела на них ясными глазами: «Извините за беспокойство, это вы – наши летчики?» Мальчишка смущенно уставился в землю.

– Мы. А вы хотите помочь нам управлять самолетом? – поинтересовался Андрей – женщина ему понравилась.

– Нет, упаси боже. У меня совсем другой вопрос. Видите этого юношу? – Она показала на пацана. – Это мой сын. Умный и смелый парень, но безумно боится летать. Все боится, что самолет упадет. Может быть, вы, как профессионалы, проведете с ним небольшую работу?

Штурман Андрей еще никого, кроме младшего брата, не воспитывал. Поэтому он сказал пацану резко:

– Эх, ты, а еще мужчина! Может, ты еще и темноты боишься?

Мальчишка покраснел и еще напряженнее стал смотреть в землю.

Василий Михайлович был опытным отцом.

Десять лет назад его супруга умерла от рака. Сгорела за год.

После ее гибели у него осталось два сына. Старший был тогда точь-в-точь как этот парнишка. Второй – на два года помладше.

Василий Михайлович за минувшие десять лет, тоскливые десять лет одиночества, выдюжил все: и детские хвори, и лень их, и двойки… Поставил сыновей на ноги.

Женщины рядом с ним были, только навсегда не прибилась ни одна. Встречался он с ними на «чужом поле». Пока сыновья находились рядом с ним, ему казалось, что привести домой другую «маму» – все равно что предать жену. Предать ее на глазах у сыновей.

Теперь сыновья выросли. Старший учится на четвертом курсе мореходки в Петербурге, младший там же, только на втором.

Только что парни приезжали после своей мореходной практики на каникулы. Оба загорелые, задубелые. Оба ростом с отца. Все шутили: «Ты, папаня, воздушный океан покоряешь, а мы – океан морской! Там платят больше!»

Он им уже не нужен. Вернее, нужен, но и без него они выдюжат. Василий Михайлович, которого юная супруга когда-то звала Васильком, уже пенсионер. И мог бы сидеть дома, в пустой квартире в Архангельске. Но ни одной живой души рядом с ним не было. И потому он – всеми правдами и неправдами – летал. В небе у него были друзья, была любимая работа. Он был здесь нужен.

…Василий Михайлович присел перед мальчишкой на корточки:

– Как тебя звать? Алексеем? Ну вот что, Алексей. Когда самолет взлетит, позовешь стюардессу и скажешь, что Пенкин велел отвести тебя в кабину. Я покажу тебе, как управлять самолетом. Летать, скажу я тебе, очень просто и безопасно. Как будто едешь на машине. Ты ведь не боишься машин?

Мальчишка воспрял. Женщина благодарно смотрела на Василия Михайловича:

– Спасибо вам огромное! Он обязательно придет!

– Маму мы тоже приглашаем! – встрял Андрей.

* * *

…Когда самолет медленно выруливает на взлетную полосу и замирает у ее начала, замирают и все пассажиры. Через несколько секунд пилот получит разрешение на вылет, и тяжеленная махина легко пронесется по взлетке и взмоет в небо. Пассажиры всегда волнуются перед взлетом. Даже самые смелые, прошедшие огонь и воду люди внутренне замирают, – конечно, современные самолеты выглядят надежными, но мало ли что… Из всех пассажиров самой спокойной, наверное, была Таня. Она вместе с друзьями-парашютистами взлетала уже столько раз, что этот драматический момент просто перестал ее волновать. Обычно на взлете Таня внимательно наблюдала за высотой. Если ей предстоял прыжок – то следила за стрелкой высотомера на запястье. А если она летела обычным рейсовым самолетом, то всегда старалась сесть у окна, пытаясь определить высоту на глазок. Вот когда самолет пойдет на посадку – тогда и Таня будет нервничать. Приземляться она привыкла по-своему – полагаясь только на бесшумный парашют. А садиться вместе с самолетом – это страшновато. В ее активе было тринадцать полетов на спортивном «Як-40»: десять вместе с инструктором и три самостоятельно. О своих впечатлениях от управления самолетом она могла сказать одно: страшно. Таня всегда удивлялась, даже когда летала сама: как такая железная бандура умудряется не промахнуться и приземлиться прямо на взлетную полосу, а не мимо. Ладно, если это крошечный спортивный самолет. А когда огромный пассажирский лайнер?

Ну ладно, до приземления еще два часа. Надо сначала взлет пережить.

* * *

Аркадий любил в своей работе все. Он любил быть в гуще людей. И любил исподволь наблюдать за ними. Ему нравилось, что он выглядит так же, как и они, – но от них отличается. Ему нравились даже аэропортовские гостиницы в разных городах, их скрипучие полы и титаны с кипятком. Он любил вид земли с высоты птичьего полета. Ему нравилось, наконец, что под пиджаком в кобуре приятно тяжелит плечо «ТТ», заряженный боевыми патронами.

Единственное, чего не любил Аркадий, это взлета. Он не боялся самого полета и совсем не остерегался того, что КОГДА-НИБУДЬ ему все-таки достанется самолет с террористами. Только бы террористы не начали действовать, пока самолет взлетает. Тут он – пас.

Никто из его коллег не знал об этой слабости Аркадия. Никто не знал, как упорно его преследует кошмар со взлетом. Он ему снится каждую ночь перед очередным рейсом. Вот самолет разгоняется. Вот он отрывается от взлетки. Сто метров высоты, двести, триста. Машины, дома, деревья становятся все меньше и меньше. И тут – во сне происходит все, что угодно. Загорается двигатель. Отваливается хвост. Взрывается бомба. «Этого не будет!» – убеждал себя наяву Аркадий. Но ЭТО продолжало ему сниться, хотя взлетал он уже не меньше сотни раз. И ничего пока не происходило. Он по секрету рассказал о своем кошмаре знакомому психологу. Тот отнесся к проблеме с пониманием и посоветовал во время взлета закрывать глаза и заниматься аутотренингом.

Аркадий пристегнул ремни и закрыл глаза: «Мы взлетим нормально. Мы обязательно взлетим нормально…»

* * *

Усесться в самолет новые друзья не спешили, пропустили всю очередь, и потому оказались почти в самом конце салона. Таня села, как обычно, у окна, Дима – рядом. Через проход оказался тот самый «террорист» в очечках, над которым они смеялись в очереди на регистрацию. «Террорист» брезгливо отряхнул сиденье, снял с его спинки не первой свежести салфетку и только потом поздоровался со своими соседями.

– В каком ужасном состоянии наши самолеты, – возмущенно сказал он. – Представляете, я заходил в туалет, а там вместо салфеток – обычное полотенце. И об него все – ВСЕ! – вытирают руки! Это же очевидный рассадник бактерий!

– А вы эпидемиолог? – поинтересовалась Таня.

– Я вообще не врач, но не надо и врачом быть, чтобы видеть эти очевидные вещи! Посмотрите, какая грязь везде. Иллюминаторы мутные, в проходах мусор. Наша авиация приходит в упадок…

Таня с Димой поняли, что в соседи им попался удивительный зануда. И такого человека они посчитали за террориста?

Самолет благополучно взлетел. Стюардесса предложила отстегнуть ремни и пообещала прохладительные напитки и обед за дополнительную плату. Пассажиры успокоились, а кое-кто достал из личных запасов бутылки с горячительным. Рейс АГ 2315 взял курс на Архангельск…

* * *

– Гена, у нас сегодня будут гости! – обрадовал Андрей бортинженера.

– Что, опять комитетчик в кабину просится?

– Нет, в этот раз какого-то малахольного дали. Аркадием звать. Сидит, глазами шныряет… А придет к нам очаровательная мамаша с мальчишкой, который боится летать. Пацана мы будем учить смелости. А что мы будем делать с мамашкой, Гена?

– Ты ее поохмуряешь. А мне она мешать будет.

* * *

Таня с Димой увлеченно играли в «козла» – малоинтеллектуальную, но удивительно азартную игру. Дима безнадежно проигрывал и объяснял это тем, что он ужасно голоден:

– Сейчас обед принесут – и я тебя, Танчик, так отделаю, что мало не покажется.

* * *

…Успешно пронести в самолет дымовые шашки и тол. Определить, где груз. Провести операцию. И при этом все сделать так, чтобы тебя не установили. Задачка с четырьмя неизвестными. Многовато. Но тем интересней! Он с нетерпением ждал обеда. К обеду самолет наберет максимальную высоту и встанет на автопилот. Сопровождающий комитетчик расслабится. Пассажиры начнут дремать. Вот тут и настанет время действовать.

* * *

– Ну что, Алеша, пойдем к пилотам?

Алеша, бледный после взлета, печально кивнул. Живой и смелый мальчик, который лихо гонял на роликах и залезал на деревья вышиною с дом, безумно боялся самолетов. Маму это беспокоило. Может быть, если он посидит в кабине и понаблюдает за тем, как спокойно и четко работают пилоты, то перестанет бояться?

А этот летчик, Василий Михайлович, – у него обручальное кольцо на левой руке. Значит, вдовец. И такой обстоятельный, и благородная седина ему так идет… Может сложиться перспективное знакомство…

* * *

– Не забудьте помыть перед обедом руки после карт, – встрял «террорист»-зануда.

Тане он надоел безумно. Она повела носом:

– Ой, что-то гарью пахнет. Наверно, один из двигателей загорелся.

«Террорист» насторожился и начал принюхиваться.

– Действительно, пахнет, – дрожащим голосом сказал он.

Дима еле сдерживался, чтобы не рассмеяться, – пахло пригоревшей курицей. Стюардессы явно переусердствовали в разогревании обеда.

* * *

Пора! Он отправился в туалет.

Достал из портфеля две дымовые шашки. Переложил их в карман пиджака. Туда же отправил и респиратор.

Посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он уверенно. «Ты сможешь, – сказал он себе. – У тебя все получится. Все будет хорошо».

* * *

Пришла пора пройтись по самолету и еще раз посмотреть на пассажиров. Аркадий встал. В принципе, он внимательно рассмотрел всех еще на посадке. Внутренний голос подсказал: «И в этот раз все чисто». Сколько рейсов летает благополучно. Он вполне может дослужиться до пенсии и так и не встретить ни одного террориста. Придется рассказывать детям выдуманные истории…

Туалет был занят. Аркадий терпеливо ждал, разглядывая пассажиров, сидящих сзади. Обычная публика.

Два бизнесмена с одним «Коммерсантом-дейли» на двоих.

Мама с дочкой о чем-то секретничают и заговорщицки улыбаются.

Парень и девушка. Активно кокетничают. Похоже, недавно познакомились. Знакомства на высоте семь тысяч метров, Аркадий знал это по себе, завязываются быстро…

Наконец туалет освободился. Оттуда вышел мужчина лет тридцати. Из открывшейся двери пахнуло куревом.

– Вы курили? – строго спросил Аркадий.

– Там полный унитаз «бычков»! – возмутился парень. – А я вообще не курю.

Аркадий вздохнул. От парня пахло «Ротмансом». Только ведь все равно ничего не докажешь. Да и не его это дело – бороться с курильщиками. Пусть стюардессы разбираются. Он вошел в туалет и чуть не задохнулся – казалось, что сюда сбегал покурить уже весь самолет, включая грудных детей. Наплевать нашим пассажирам на правила! Сделали бы как в Америке – поймали с сигаретой, плати штраф в несколько тысяч долларов!

Но Аркадий служил не в Америке…

* * *

– Вот и новый пилот пришел! – ласково приветствовал Алешу Василий Михайлович. Мальчик с любопытством осматривал кабину. Сколько приборов! Раз в сто больше, чем в машине! Неужели во всем этом можно разобраться?

Сзади стояла его мама. Она причесалась и подкрасила губы. Сколько ей, интересно, лет, подумал Василий Михайлович. Судя по возрасту парня, около тридцати пяти. Но выглядит на двадцать семь. И лицо хорошее. Не похожа на стерву.

– Иди, летчик, на мое место! – пригласил Василий Михайлович. Самолет на автопилоте, парень выглядит вроде разумно, да и Андрей сидит рядом. А он пока поболтает с мамой.

* * *

И зачем они сохранили это правило – сажать в самолет сопровождающего? Какой от него толк? «Молодой человек, вы курили?» Сам небось тоже в туалет покурить пошел! Террористов он будет ловить! Не получится! Просидит в туалете самое интересное!

* * *

– Танечка, сколько у тебя прыжков?

– Не помню.

– Как не помнишь? Ты разве их не записываешь?

– Да нет, записываю. Высоту, задание, происшествия. Но сколько именно – не помню. Пятьсот шестьдесят с чем-то.

– Ого! А у меня только девяносто шесть. Представляешь, сотый прыжок должен быть на Северный полюс. Ты прыгнешь со мною в паре? В свободном падении поцелуемся.

– Димочка! Мы же после этого инвалидами станем! Там холод какой – губы обветрятся.

– А мы через платочек. Давай начнем тренироваться прямо сейчас?

* * *

Он медленно подошел к своему месту. Пора! Наклонился, сунул руку в карман. И кинул дымовую шашку под кресло, туда, где сидели эти двое с товаром.

* * *

– Если хочешь, ты можешь даже покрутить штурвал! – великодушно разрешил Андрей пацану. – Только аккуратнее. – Он встал у него за спиной. Пацан осторожно повернул штурвал вправо.

– Вот видишь, ничего страшного. Ты и сам можешь управлять самолетом! – сказал Василий Михайлович.

Леша посмотрел на него восхищенным взглядом.

* * *

– Пожар, пожар! – изо всех сил закричал он и тут же увидел, как интеллигент судорожно схватился за внутренний карман. Значит, его расчет оказался верным. Как только запахнет жареным, они сами себя выдадут и покажут, где именно находится груз.

Он успел надеть респиратор.

Самолет окутал сизый удушливый дым.

* * *

Боже мой, что за вонь! Аркадий пулей выскочил из туалета, на ходу вытаскивая пистолет. Он еле открыл дверь из гальюна – проклятый замок опять заело! – и не увидел ничего. Самолет был окутан дымом. Визгливо и тупо кричала какая-то женщина. На одной ноте: «А-а-а!» – ей вторил ребенок. Пожар? Взрыв?

Аркадий изо всех сил крикнул: «Спокойствие! Всем оставаться на местах! Ситуация под контролем». И стал пробираться к кабине пилотов.

* * *

Взрыв! Крики. Едкий дым. В первую секунду Таня не соображала ничего. Но у парашютистов от каждого мгновения зависит жизнь, поэтому она тут же взяла себя в руки и автоматическим жестом зажала нос и стала дышать ртом. Слезились глаза. Надо подумать о Диме – он ведь не профессионал! Но Дима, оказалось, не растерялся. Он тоже одной рукой уже зажал нос, а другой – показывал Тане под сиденья. Туда, где у них стояли сумки с парашютами.

* * *

В дверь кабины отчаянно замолотила стюардесса.

– Откройте! У нас тут пожар!

– Какой, на х… пожар? – воскликнул Геннадий. Все приборы показывали норму. Василий Михайлович распахнул дверь. В кабину ворвался черный дым.

Лешка отчаянно закричал и вцепился в штурвал.

Самолет завибрировал и накренился вправо.

– Выкинь его из кресла! – гаркнул Василий Михайлович Андрею.

* * *

«Каким образом я мог повредить самолет? Почему мы теряем высоту? Или уже приняли решение об экстренной посадке?» Груз был у него. И никто не понял, что именно ОН бросил дымовую шашку! Пока все шло по плану. И по его же плану ничего не должно случиться с самолетом. Дымовая шашка – штука относительно безопасная. Дышать тяжело, но от такого дыма никто не отравится. Если пилоты поведут себя грамотно и включат вентиляцию – дым рассеется через десять минут. Надо сидеть в туалете и ждать.

* * *

– Говорит 2315. У нас – «двадцать два». Повторяю: у нас «двадцать два», – связался с землей Андрей. – Возможен «компас». Повторяю: возможен «компас».

«Двадцать два» означало – «взрыв на борту, пожар». «Компас» по коду, действующему в нынешнем месяце, значило: «Возможен террористический акт, захват самолета».

Андрей выдернул наконец из своего кресла оцепеневшего и намертво вцепившегося в штурвал Лешку.

* * *

Аркадий отлично различал запахи. Он мог отличить «Ротманс» от «Мальборо» – хотя сам не курил – и «Гуччи» от «Босса», – хотя никогда не пользовался туалетной водой.

Аркадий быстро определил: это не пожар. Какой-то идиот бросил дымовую шашку. Надо быстрей сообщить об этом пилотам. До их кабины оставались считанные метры.

И тут самолет резко накренился вниз.

* * *

Самолет падает, понимала Таня. Это неуправляемое падение. Секунд через пятнадцать, может быть через двадцать, они врежутся в землю. «Боже, за что ты меня караешь!»

Никакие парашюты их не спасут. Ничто их не спасет. Они их не успеют надеть. А если наденут? Двери закрыты. Самолет загерметизирован.

Ощущение было таким, будто они падают с американской горки. Или находятся внутри оборвавшегося лифта. Удар будет страшным, понимала Таня. «Господи наш, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй мя, грешную!» Она читала единственную молитву, что знала. И снова, сначала: «Помилуй мя, грешную!»

Пассажиры не кричали, не плакали. Все, даже дети, оцепенели перед неминуемо надвигающейся на них землей.

Дима вцепился в подлокотники кресла. Лицо его было искажено.

До удара о землю оставались секунды.

* * *

Дима приготовился к неминуемому. Какая глупость – гибнуть таким молодым. Хорошо бы не было больно. А вдруг ему повезет? Вдруг его выбросит на лапы елей? Или в воду. Или в стог сена. Он читал: бывали такие случаи. Он нагнулся в кресле, закрыл голову руками и постарался сгруппироваться. Может быть, повезет.

* * *

Срок, который мысленно отвела Таня до удара о землю, прошел. Они прожили на одну, две, пять секунд больше.

Падение самолета стало не таким стремительным. Оно замедлилось. Оно стало более пологим.

О боже, летчикам удалось выровнять самолет! Он уже шел параллельно земле.

Таня посмотрела в иллюминатор. До земли оставалось не более двух километров. «О боже, ты услышал мою молитву!» Слезы навернулись у нее на глаза.

И в этот момент в задней части самолета раздался сильный хлопок.

* * *

Раздался сильный хлопок.

Тут же Дима ощутил сильнейший удар по ушам, будто бы кто-то с силой сдавил их обеими руками.

Самолет вдруг наполнил ледяной воздух.

Рев моторов стал гораздо громче.

Спереди вихрем полетели какие-то бумажки.

Дима оглянулся. Задняя дверь самолета была распахнута настежь. Забортная синь была опасно близка.

А неподалеку от распахнутой двери навзничь лежал неподвижный человек.

Дима не отрываясь смотрел на него и на распахнутую в синеву дверь.

Самолет прекратил движение по вертикали и стал медленно набирать высоту.

Неподвижный человек медленно скользнул по полу в сторону раскрытой двери.

– Там человек! – изо всех сил заорал Дима.

Из-за рева турбин слышать его могла только Таня. Самолет продолжал набор высоты. Неподвижный человек еще на несколько сантиметров продвинулся к двери по пологому полу кабины. До отверстия, до пустоты, ему оставалось каких-нибудь сантиметров тридцать. Еще несколько секунд – и все!

Дима понял, что действовать он может только сам.

– Парашют! – закричала ему Таня.

Он потерял секунд десять, надевая парашют. Самолет продолжал подъем. Человек еще сдвинулся к распахнутой двери. Теперь его ботинки свисали в пустоту.

Дима бросился к нему.

* * *

Дважды на протяжении пяти минут господь чудом не спасает. Милость его небезгранична. Надо позаботиться о себе самой. Таня надела парашют. Слава богу, она умела это делать очень быстро.

Таня видела, как к опасному отверстию и к человеку, свисающему из него, приближается Дима. Вот он склонился над ним. Берет человека за плечи.

Она тоже шагнула к ним.

Самолет набирал высоту все круче, поэтому эти несколько шагов Таня почти пробежала. Инерция пронесла ее мимо Димы и лежащего без движения человека. Таня уперлась рукой в переборку, за которой была пустота.

Дима вместе с лежащим человеком оказался теперь за ее спиной. Из хвостового отверстия прямо в пространство примерно по колени высовывались ноги пострадавшего.

Таня оглянулась. За ее спиной Дима хлестал мужика по щекам. Правильно. Надо, чтобы он сам очнулся и отполз. Самолет пошел по более пологой траектории.

Мужчина очнулся и стал приподниматься. Таня видела голубизну его глаз. На виске его алела царапина.

Вот он подтянул ноги. Они уже не свисают над бездной. Вот он сел.

Таня нагнулась к нему, желая помочь подняться. Обхватила своими руками его под мышки.

И тут самолет тряхнуло.

Таня почувствовала, как ее ноги отрываются от пола.

* * *

В кабину ворвался комитетчик: «Это не пожар! Дымовая шашка!»

– Сами видим! – заорал Геннадий.

Лампочки, сообщающие о пожаре, не горели, зато тревожно мигала другая, извещавшая, что произошла разгерметизация салона.

* * *

Таня вместе с вцепившимся в нее парнем вылетела из самолета спиной вперед.

Она не смогла оттолкнуться, поэтому их проволокло по обшивке.

Мужчина послужил ей прикрытием. Ему ободрало спину – вверх взлетели клочья одежды.

Секунды три их несло в потоке воздуха за самолетом, потом они полетели вниз. Таня постаралась сгруппироваться – сейчас будет жуткий аэродинамический удар. Б-бах!

Она чуть не уронила свою живую ношу. Но мужчина был в сознании и крепко держался за ее шею руками, а ногами – за поясницу. Таня вместе с ним постаралась принять хоть немного стабильное положение: чтобы руки были раскинуты, ноги – тоже, а лицо обращено к земле. Если это не удастся, парашют может не раскрыться.

Ей было страшно отпускать своими руками мужчину, но она видела его напряженную шею и понимала, что он в сознании и хочет жить столь же сильно, как и она. Она разбросала руки. Человек изо всех сил держался за нее. Его рука больно прищемила ее волосы. Высота уже – километра полтора. А ей еще выбирать место для приземления. Таня несколько раз сжала и разжала закоченевшую от ледяного потока воздуха правую ладонь. Ну, парашютик, не подведи!

Краем глаза она увидела, как правее от нее и внизу уже вспыхнул Димин купол. Значит, его тоже выбросило из самолета. Или он выпрыгнул сам вслед за ними.

Таня бросила «медузу» – вытяжной парашют. Если с укладкой все в порядке – через пару секунд основной купол наполнится.

И безумный свист ветра прекратился. Парашют не подвел! Они были спасены.

Таня поискала глазами их самолет. Он уже превратился в небольшую точку.

* * *

– Говорит борт 2315. У нас разгерметизация. Просим разрешить снижение. Нужна экстренная посадка.

* * *

– Уважаемые пассажиры! – надрывался по громкой связи Аркадий. – Пожалуйста, соблюдайте спокойствие. Ситуация полностью под контролем. Пожара нет, двигатели работают нормально. Пожалуйста, дышите носом. Мы запросили посадку. Мы приземлимся через пятнадцать минут. Ничего страшного не произошло. Двигатели работают нормально…

Андрей бросился в хвост – закрывать открытую кем-то дверь. Что случилось? Пассажиры идиоты решили проветрить? Но как им это удалось? Почему не сработала блокировка?

Как повезло, что разгерметизация произошла на относительно небольшой высоте – не больше четырех тысяч метров. На такой высоте кислорода, конечно, маловато, но мало – не смертельно.

Они все еще раз спаслись.

* * *

– Ничего себе полетик! – сказал ей прямо в ухо ее пассажир. Он крепко обнимал ее ногами за бедра, а руками за шею. Впрочем, в этих объятиях не было ничего сексуального. Она была спасатель, он – спасаемый. Вверху над ними пружинил прямоугольный купол парашюта.

Нервы у Тани были напряжены до предела, и она отреагировала грубо:

– Заткнись, а то сброшу!

Она уже увидела среди лесов небольшую полянку площадью не больше пятидесяти квадратных метров. «Туда и попробуем приземлиться…»

* * *

У Димы безумно болела спина. Он даже орал от боли – благо никто не слышал. Вокруг только воздух. Синева. Воздушный, так сказать, океан. И внутри этого океана Дима летел к земле. В безоблачном небе он видел, как приближается лес. И ничего, кроме леса.

Ну и стукнуло же его! Дима никогда прежде не прыгал с так называемой «большой техники». Только с маленького самолета «Ан-2» или с вертолета «Ми-8». Он попытался вспомнить, с какой скоростью они летают при выброске парашютистов. (На цифры у него всегда была плохая память. Он даже не знал, сколько строп у парашюта, чем вызывал сильный гнев аэроклубовских инструкторов.) Кажется, не больше ста сорока километров в час. Как средняя иномарка.

А этот их «Як-42», сколько он гнал? Километров пятьсот в час, наверное, или даже больше. Танька сказала, что на такой скорости прыгать бесполезно – размажет о борт. Однако его не размазало. Он выпрыгнул и секунды три падал сгруппировавшись, сжавшись весь, будто эмбрион. Но ничего страшного не произошло, и он начал расслабляться, чтобы принять нормальную позу свободного падения – лицом к земле, руки и ноги широко раскинуты в стороны. Тут-то его и стукнуло. Толчок пришелся на спину. Это был аэродинамический удар. О нем толковали еще в армии: самолет создает за собой небольшой разреженный хвост, а когда ты вылетаешь из этого хвоста, то бьешься о нормальный сгущенный воздух. Никогда не думал, что он может быть таким твердым!

От удара Дмитрий прокусил губу. Весь подбородок его был залит кровью. И со спиной, кажется, что-то случилось… Хорошо хоть, что он не совсем растерялся и смог нормально раскрыть парашют.

Ну и история с ними приключилась! Он-то во время регистрации просто прикалывался, когда говорил о том, как важно пронести в самолет уложенный парашют. Накаркал, называется! Главное, что самолет не разбился, дальше полетел. Он так и не понял, что там случилось, почему вдруг повалил едкий дым, отчего была открыта задняя дверь и на каком таком воздушном ухабе их вышвырнуло за борт… Дима осмотрелся по сторонам. Куда ни глянь – всюду леса, кроны деревьев по-осеннему желтые, красные, зеленые. Как приземляться? На дерево?

Он попытался вспомнить, что полагается делать при посадке на лес. Кажется, обхватить лицо руками и спасать глаза. То есть приземляться, не видя куда… Страшновато. Неужели нет ни одной полянки?

И тут он увидел Танин купол, который был гораздо ниже и стремительно спускался к земле. Дима проследил за направлением ее приземления – и увидел поляну. Таня метила на нее. Как только углядела, глазастая! Поляна была совсем недалеко, а высоты у него оставалось еще достаточно. Дима резко натянул правую стропу управления и начал «скручиваться», стараясь оказаться поближе к земле…

* * *

Пассажир держался за Таню мертвой хваткой. Его голова почти загораживала ей обзор. Как бы все верно рассчитать и попасть точно на поляну, а не грохнуться вместо этого на какую-нибудь елку…

Пассажир выглядел спокойным. Тане, которая превратилась в комок нервов, казался поразительным его абсолютно бесстрастный вид. Выпрыгнул из самолета, причем без парашюта. Чудом спасся. И теперь спокойно висит, обхватив ее руками и ногами. Вертит головой по сторонам.

Центр тяжести у них двоих иной, чем был бы у нее одной. При приземлении она завалится на него. Поэтому она сказала: «Метрах в трех от земли отцепишься от меня. По моей команде!»

– Только не дай команду на тридцать метров раньше.

* * *

Вот она, поляна! Прямо под ним. А у него еще чертова куча высоты. И что теперь делать? Дима тормозил вовсю – до упора натягивал передние свободные концы. Но его все равно неумолимо относило от поляны на лес. Он стремительно несся навстречу огромным елкам. Закрыть глаза, обхватить лицо руками? Ну нет! Дима с треском врезался в крону дерева и схватился руками за ствол. Его накрыло куполом парашюта. Он ободрал лицо и руки. Но остался жив! И оказался на земле.

Почти на земле – ель была высотой с пятиэтажный дом.

* * *

Когда Таня попадала в непростые ситуации, она часто делала глупости. Например, если на экзамене ей выпадал «несчастливый» билет, она начинала отыскивать «шпоры», бомбить однокурсников записками о помощи и вообще вела себя так нервно, что преподаватель сразу понимал – студентка не готова. И она с трудом вытягивала на трояк.

Но парашютный спорт, которым Таня занималась уже четыре года, во многом изменил ее характер. Да, она и сейчас нервничала. Но только в том случае, если ситуация, в которую ей приходилось попадать, была всего лишь непростой. Если же речь шла о жизни и смерти, если ситуация выпадала критическая, она способна была мобилизовать все свои силы – для того, чтобы победить. Точнее, чтобы выжить.

«Интересно, что скажут на аэродроме, узнав, что я выпрыгнула из рейсового самолета и прихватила с собой пассажира?» – подумала Таня. Интересная все-таки штука человеческий мозг. Ей надо сконцентрировать все силы для того, чтоб благополучно приземлиться на крошечную полянку, а она думает о… Черт-те о чем она думает.

– Держись крепче! – крикнула она, развернулась против ветра и стремительно пошла на посадку. Расчет оказался верным. Таня приземлилась в двух метрах от непролазного леса.

* * *

Первые несколько секунд они с пассажиром лежали молча. Тане хотелось завизжать, затопать ногами, забиться в истерике – наступила реакция от всего пережитого. Она изо всех сил сдерживалась, просто лежала на холодной земле, крепко зажмурив глаза.

Пассажир отодвинул в сторону купол парашюта и прижал Таню к себе:

– Ты моя храбрая девочка! Ты все сделала гениально!

И Таня прижалась к его прокуренной рубашке и горько заплакала.

Воскресенье, 20 сентября. День

Борис Петрович расслаблялся. Воскресенье. Солнечный день. Желтые, зеленые, красные деревья. Прозрачный осенний воздух. Он сидел на веранде своей дачи в любимом кресле, вытянув ноги на заботливо поставленную Людмилой табуреточку.

С утра он выкушал стакан апельсинового сока, потом поплескался в своем бассейне. Затем плотно позавтракал: бутерброды с икрой, омлет с сыром, кусок шоколадного торта. Милка – умница, услужлива и хорошо готовит.

Принял три рюмочки чистейшей охлажденной водочки – надо же выгнать вчерашний хмель. Потом выпил две чашки натурального кофе – из настоящей джезвы, а не растворимой бурды. К черту все диеты. К черту заботу о здоровье. Зато сейчас он сидит сытый, усталый, полусонный.

Борис Петрович затянулся сигаретой – ему их привозили прямо из Штатов, это не то польско-болгарско-кишиневское дерьмо, что продают у нас. Жизнь хороша… Но что-то мешало БП расслабиться вовсю. Какая-то червоточинка саднила в нем, слегка отравляя воскресный кайф. Что это, подумал он по привычке разбираться во всем, в том числе и в себе самом, до последней точки. У него утром не встал, несмотря на все усилия Милки? Да. Неприятно. И ведь это – уже второй месяц. И не только с Милкой, с другими блядями тоже. Но в конце концов ему за пятьдесят, у него в жизни другие радости и интересы. Однако все равно надо позвонить Сашке, взять курс этой лазерной-херазерной терапии. «Или все равно в конце месяца буду на Мертвом море. Там, говорят, климат такой, что стоит как из пушки. Покуролесим там с Рубинчиком. Там девочки чудо как хороши. Длинноногие, худенькие, сисястые. Устроят нам с Рубинчиком групповую терапию».

Но нет, понял БП, отнюдь не временное «нестояние» чуть отравляло ему воскресную расслабуху. Другое. Суслик так до сих пор и не позвонил. А время-то половина второго. Он уже час, как должен был встретить товар. Чего он там телится? Говорено же было: сразу отзвонить. Какие бестолочи все кругом. Чушки и бакланы. Хорошо, когда так, а если, как это у них говорится, барабоны?

БП взял один из мобильных телефонов, лежащих рядом на антикварном столике карельской березы. Сердито набрал номер.

– Ну?! – гаркнул в трубку, когда ответили.

– Рейс задерживается, – быстро просвистел Суслик.

– Что там с ним еще?

– Говорят, технические причины.

– Быстро узнай, что да почему. Отзвонишь мне через полчаса.

Какие еще «технические причины»? Улетели они по расписанию. Погода на всей европейской территории бывшего, ети его мать, СССР – классная.

Конечно, все может быть. С нашим Аэрофлотом – тем более. Не «Люфтганза» же. Но какого хрена именно с этим рейсом?!

БП мгновенно сбросил с себя полудрему. Тело и мозги напряглись. Захотелось действовать, но он осадил сам себя, дал время Суслику узнать хоть что-то.

Адреналин, выбросившийся в кровь, потребовал движения. БП резко встал, сгреб мобильные телефоны и пейджер, вышел с террасы, хлопнув дверью, и быстро зашагал по усыпанной желто-красными листьями асфальтовой дорожке.

* * *

– Еще, еще, еще, еще! – кричала она, вонзая в спину капитану Петренко свои острые коготки.

И тут затрещал пейджер.

Надо отдать должное капитану: лишь после того, как Ольга хрипло закричала и откинулась в изнеможении, он финишировал сам и взял с прикроватной тумбочки ненавистный аппарат.

На нем высветился все тот же треклятый номер.

О господи! Воскресенье! Двенадцать утра! Их единственный день! Они впервые за три недели наедине. Трехлетнюю Юлечку теща милостиво вывезла на дачу.

О, какие были грандиозные планы! Завтрак в постели. Потом опять любовь, только уже неспешная, вдумчивая. Затем – прогулка по Невскому…

Но капитан Сергей Петренко был человеком долга по отношению ко всему. К жене. К дочери, неразумной Юле. К службе. (Именно в таком порядке: сперва семья, потом – работа.) Поэтому Петренко только вздохнул, но сунул ноги в тапочки, встал с постели и, оглянувшись на умиротворенную жену, которая лежала раскрасневшись и уткнувшись в подушку, отправился к телефону.

Телефон стоял на кухне их квартиры, только что переставшей быть коммунальной. Четырехкомнатная квартира в старом фонде! Это вам не семечки. Жильем Петренко гордился едва ли не пуще, чем семьей. Его получение явилось результатом отчаянных усилий как самого Петренко, удачно прописавшего сюда тещу с тестем, так и лично полковника Зимянина и всего управления в целом.

Петренко проплелся длинным, словно казарменным, коридором (деньги еще вкладывать в эту квартиру и вкладывать!) и взялся за телефон.

– Дрыхнешь, разгильдяй, – ласково приветствовал его капитан Степанов, дежуривший в то утро по управлению.

– Разговорчики! – буркнул Петренко. – Докладывай!

– Мои поздравленьица! – не сбавил игривого тона Степанов. А потом непринужденно перешел на протокольный лад: – Значитца, так. У нас – «земля». «Борт» – вынужденно в Пулкове. «Горняков» нет. «Степняков» – двое, легких. Берешь ты.

Из короткого доклада капитана Степанова – доклада, полностью непонятного непосвященному (да и как иначе по «открытому» телефону!), – капитан Петренко, стоявший голым в бывшей коммунальной кухне, понял тем не менее многое.

Во-первых, была совершена попытка террористического акта или захвата самолета. Во-вторых, самолет совершил вынужденную посадку в аэропорту Пулково. В-третьих, погибших, равно как и серьезно пострадавших, не было. Было двое легкораненых. Ну и, наконец, дело это со стороны ленинградского управления поручалось ему.

– Позвони мне в машину через семь минут, – бросил, мгновенно внутренне напружинившись, Петренко. – Доложишь подробно.

Через пять минут он уже надел серый костюмчик с мышиным же галстучком, расчесал волосы (побрился он, как и подобает мужчине, еще до того, как …), поцеловал сопящую жену, которая после любви улетела в счастливый сон и теперь даже не шевельнулась, – и вышел в темное парадное, где стойко пахло кошками.

* * *

Ровно семь минут спустя в машину Петренко позвонил капитан Степанов. Петренко как раз выруливал на блистающий под осенним солнцем Невский.

– Докладывай, – коротко бросил он в защищенный от прослушки мобильный телефон.

– Значитца, так, – начал с любимой присказки Степанов. – Рейс 2315 по маршруту Москва – Архангельск вылетел сегодня из Шереметьева-1 в 10.05. Ориентировочно в 10.45 в салоне сработало неустановленное взрывное устройство. Первый пилот сообщил об этом и запросил экстренной посадки. Ориентировочно в 10.50 в салоне сработало еще одно устройство подобного типа. Борт потерял управление…

– Почему? – перебил Петренко. – Они что там, взрывом кабину задели?

– Откуда я знаю?! Читаю, как написано.

– Ладно, валяй дальше.

– Значитца, борт потерял управление… В салоне начался пожар. Произошла разгерметизация. В 10.53 на высоте две тысячи двести командир восстановил управление. В 11.03 пожар в салоне был локализован, в 11.12 – потушен. Погибших нет, пострадали двое – ожоги второй и третьей степени. Пострадавшим силами экипажа оказана первая помощь. В 11.44 борт совершил посадку в аэропорту Пулково. Сейчас самолет отогнан на дальнюю стоянку, окружен спецназом, пожарными и «Скорой помощью». Никаких угроз или требований не поступало. По словам командира, в салоне лиц, вызывающих подозрение, нет.

– Кто ж тогда бомбы-то взрывал? – усмехнулся Петренко.

Его «девятка» с форсированным движком и мигалкой на крыше неслась по Лиговке в левом ряду, не обращая внимания на светофоры.

– Чего?

– Да ничего!.. Пресса знает?

– Пока нет.

– Именно – пока. Ладно, звони в Пулково, дай команду: всех пассажиров вывести. Тщательно обыскать каждого. Держать всех вместе под наблюдением. Обращаться прилично. Багаж обыскать еще тщательней. Это первое. Второе: срочно устанавливай личности пассажиров. Подними все по картотеке. Возраст. Судимости. Род занятий. Установочные данные. Третье… Записываешь?

– Пишу-пишу, – буркнул Степанов.

– Значитца, так, – отыграл Петренко Степанову его же слово-паразит, – третье. Свяжись с нашими друзьями из Белокаменной – пусть поднимают ответственного за рейс. Пусть душу из него вытрясут. Кто на борт входил, как себя вели, вызывали ли подозрения. И четвертое: пусть они там трясут всех, кто готовил борт, – механиков, заправщиков, грузчиков, сопровождающих… Как понял?

– Яволь, майн генераль!

– Вольно. Конец связи.

– Есть конец связи.

«Чудненько, – подумал Петренко. – Просто чудненько. Есть шанс вставить перо этим москвичам. Они там у себя в столице бомбу проморгали, а мы тут, в городе трех революций, «бомбардировщика»-то и установим. Пусть москвичи утрутся. Главное, этих, из «дома два», к делу не допускать».

А если он, Петренко, сработает как надо и этого козла, эту суку установит да преподнесет все дело с самого начала и до конца по-умному – вполне можно будет вертеть в двухпросветном погоне дырку под одну большую звезду. Майорские погоны – лучший подарок к новоселью!

Капитан Петренко внутренне расслабился, летя со скоростью сто двадцать километров в час в своей «девятке» сквозь Купчино. Он уже не сомневался, что автор взрывов – псих-одиночка. А раз так, вычислить его будет хоть и геморройно, но не так уж сложно.

Знал бы капитан Петренко, как он ошибался!..

* * *

Дима сидел на высоченном дереве и чувствовал себя полным идиотом. Поляна, на которую приземлилась Таня, осталась далеко в стороне. Где? В какой стороне? Он ничего не понимал. И что прикажете делать? В армии, а потом на аэродроме их учили: в таких случаях распускать запасной парашют и спускаться с дерева по нему. Но там речь шла о не очень высоких деревьях, которые росли вокруг их аэродрома. А как прикажете спускаться с этой огромной ели? Запасной парашют распустить, конечно, можно. Но при этом ему все равно придется прыгать – только не с пятнадцати метров, а с двенадцати. «Ребра я себе уже, наверное, переломал, – философски думал он. – Теперь еще и ноги поломаю».

* * *

Таня перестала плакать. Нужно было вставать, укладывать парашют, искать Диму, выбираться из этого леса, наконец. Но она так безумно устала… Хорошенький получился отпуск! Таня вспомнила Вебера, уютные чешские рестораны, их кровать в фешенебельном отеле… Пусть Вебер зануда и вдовец, пусть кожа у него дряблая. Сейчас Таня была готова отдать все, только бы снова оказаться в скучной Чехии в компании скучного Вебера, а не в этом лесу в объятиях какого-то незнакомца. Незнакомца в дурном костюме и с надменным взглядом. Человека, которого она только что спасла.

Незнакомец между тем заговорил:

– Кстати, меня зовут Игорь. Не кажется ли вам, милая барышня, что нам следует сейчас поступить в соответствии с философией экзистенциализма?

Таня не ответила. Только бы он заткнулся.

– Пардон, я не учел, что с этой ветвью философии вы, возможно, незнакомы. Говоря простыми словами, я предлагаю…

Таня закончила за него:

– Потрахаться. Мы только что были перед лицом смерти, и теперь эротические ощущения должны быть незабываемыми.

– Ого, парашютисты, оказывается, бывают хорошо образованны! Что ж, секс с умной девушкой приятен вдвойне!

– Пошел ты на х…, гребаный экзистенциалист!

Чему-чему, а ругаться на аэродроме ее научили.

* * *

Тревожное предчувствие не обмануло БП.

Вскоре из Архангельска позвонил Суслик. Доложил:

– У них там был пожар. Самолет посадили в Ленинграде.

– Что?! – налился кровью БП.

– Я говорю, в Питере самолет сидит.

– Когда прилетит?

– Никто не знает.

Дабы не заорать, БП мысленно сосчитал до десяти. Не надо, чтобы подчиненные слышали крик шефа. Ледяной шепот на них действует лучше.

Врач-андролог, Сашка Тришин, научил его: чтобы сдерживаться, надо сосчитать до десяти. Лучше так: «Одна тысяча, две тысячи, три тысячи…» Ну, где у Сашки тысячи, там у БП миллионы, поэтому он досчитал до десяти миллионов, а потом проворчал в трубку:

– Больше в аэропорту не отсвечивай. Затырься куда-нибудь. Пусть тебе звонят, когда прилетят.

Чутье подсказывало БП: что-то с ними случилось. Что-то произошло. А раз произошло, надо действовать. Как?

Твердый, плотный, набычившийся, БП быстро пошел по дорожке вокруг особняка. Людмила, только что классно позабавившаяся с вибратором и находившаяся в прекраснейшем настроении, хотела было окликнуть его из окна, но увидела, в каком папик состоянии, и отошла от греха подальше. Такому Борису Петровичу попадаться на глаза никто не любил.

* * *

Капитан Петренко одернул мышиный свой пиджачок, поправил такой же галстучек и вошел в помещение с унылым названием «накопитель».

– Здравствуйте, граждане, – тихо, но внушительно сказал он пассажирам, испуганно сгрудившимся в загончике под охраной дюжих автоматчиков в масках. – Я —представитель Антитеррористического центра ФСБ. По-старому – КГБ. – Он увидел, как лица людей еще больше вытянулись при упоминании этой аббревиатуры.

Петренко оглядел пассажиров.

Его профессиональный взгляд сразу же выхватил людей подозрительных.

Двое молодых дагестанцев. Явно нервничают.

Еще двое, молодой и старый, славянского типа. У обоих – обожженные и перебинтованные ноги. Они, эти двое, почти спали, сидя в креслах. Иногда силились открыть глаза, смотрели мутным взором и снова отключались. Что это с ними?

Кроме этих, пассажиров было человек пятнадцать. Петренко оценивал их, и тут же, на лету, запоминал лица, фигуры, повадки. В уме он давал каждому рабочие, для себя, клички – это был его фирменный метод, так он лучше запоминал подозреваемых.

«Вот молодой и толстый священнослужитель в рясе и с «дипломатом». Его мы назовем Попом.

Молодая семья: он и она все в коже. Она с грудным ребенком на руках. Ряшки толстые. Это, конечно, Святое Семейство.

Хорошенькая мамашка лет тридцати пяти с мальчиком лет двенадцати. Оба очень уж напуганы. У мамашки – следы слез, глаза красные. Этих назовем Вдовушка и Космонавт».

Так Петренко «пометил» почти всех – за то недолгое время, покуда он обводил пассажиров нахмуренным глазом. Все молча и испуганно внимали. Поразительно, как действует до сих пор на людей упоминание аббревиатуры КГБ.

– Зовут меня Сергей Сергеич, – продолжил он. – Надеюсь, что все вы с пониманием, – он подчеркнул это слово интонацией, – отнесетесь к нашей работе. Если никто не будет чинить помех следствию, – снова нажал Петренко, – очень скоро вы будете свободны и сможете продолжить ваше путешествие.

Капитан Петренко остался доволен своим вступлением. Чинить помех следствию никто из пассажиров, похоже, не собирался. Они были напуганы и тем, что случилось, и «КГБ», и «следствием», и «антитеррористическим центром».

– А сейчас, – продолжил Петренко, – наши эксперты-криминалисты возьмут у вас отпечатки пальцев и сделают спектральный анализ.

– А это что такое? – раздался вопрос, именно тот, на который и рассчитывал капитан.

Задал его глава Святого Семейства – ражий мужик в коже. Этот ни при чем, определил Петренко, просто рисуется перед своей половиной. Вот она, испуганно дергает мужа за рукав. Нет, они-то явно ни при чем.

– Спектральный анализ позволяет установить следующее, – любезно пояснил Петренко, отступая назад, чтобы видно было всех. – У изготовителя бомбы на одежде и на коже обязательно остаются следы взрывчатых или химических веществ. Таким образом того, кто приготавливал бомбы, спектральный анализ выявит сразу и безошибочно.

«Спектральный анализ» был полной туфтой. То есть его, конечно, провести было можно – но не здесь же, в условиях аэропорта.

Петренко была важна реакция пассажиров на его слова о спектральном анализе – именно поэтому он старался держать в поле зрения все без исключения лица.

Никто не дрогнул.

Его здесь нет, подумал Петренко. Либо это профессионал. Такой профессионал, что владеет лицом почти так же, как он, Петренко.

А вот отпечатки пальцев были совсем даже не фуфлом, а делом обязательным. Они позволяли установить всех пассажиров и безошибочно «прокачать» их по картотеке. Таким образом будут выявлены те, кто брал билет по поддельному паспорту. Если кто-то, конечно, действовал таким образом.

– Просим вас всех не покидать этого помещения, – продолжил Петренко. Как будто пассажиры могли куда-то деться, окруженные взводом спецназа. – Сейчас вам будут доставлены горячие напитки и бутерброды, – сказал напоследок приятное. – Если кому-то нужны лекарственные препараты, скажите об этом майору. – Он кивнул на старлея их службы Ваню Поплавских, который был в майорском милицейском мундире.

Когда Петренко вышел из комнаты, на минуту он попытался максимально сосредоточиться, чтобы определить, кого из пассажиров допрашивать первым.

Конечно, можно было бы двух дагестанцев. Они явно нервничали. Скорее всего просто потому, что они «лица кавказской национальности». Можно было бы начать с них, но интуиция подсказывала Петренко, что сперва надо взяться за тех двух обожженных с забинтованными ногами. Они, похоже, явно «в отрубях». Болевой шок? Вряд ли. Не так уж сильно они обожжены.

Наркоманы? Возможно. Но очень уж по типажу не подходят. Один – молодой и мускулистый, причем не качок, его мускулы не напоказ. Другой – седовласый, холеный. Чувствуются стиль и выправка. Что-то в этих обожженных было профессиональное.

Капитан Петренко ощущал это нюхом. Этих забинтованных следует допросить в первую голову. К тому же они, профессионалы, ближе всех оказались к месту взрыва. Случайность? Капитан Петренко не верил в случайности.

* * *

Гады! Гады! Они их замели! Вот это прокол!

Озлобленный БП мерил быстрыми шагами свой бесконечный участок.

Полчаса времени и два звонка дали БП возможность прояснить обстановку.

Самолет сидит в Пулкове, пассажиров заштопорили. Кругом полно «конторы». Облом полный.

Чего ж, он будет здесь сидеть и спать, пока накроются десять его «зеленых» «лимонов»? Накроются?! Из него сделают леху?

БП нервно зашагал по участку. В мозгу пульсировало два вопроса. Как это там говорил Владимир Ильич: «Что делать?» и «Кто виноват?» И еще: как он казнит виновных.

Потом он сделал над собой усилие, отставил вопрос о «девятках» – о, секачи! о, суки яровые! – и сосредоточился на том, как вытаскивать товар из легавки.

* * *

Ель так ель… Могло быть и хуже.

Нет, ждать помощи от Тани он не будет! Надо спускаться самому. Парашют намертво запутался в колючих ветках. Придется оставить его здесь. Может, потом они вернутся и спилят дерево. Только чем его пилить? Таниной пилкой для ногтей?

Дима освободил правую руку, перекрестился и начал осторожно скользить вниз.

* * *

«А сейчас займемся экипажем», – решил Петренко.

Но сперва…

– Что дал личный досмотр пассажиров? – обратился он к другому своему помощнику, старлею Васькину.

– Практически ничего, товарищ капитан.

– Практически?

– Ни оружия, ни наркотиков. Один из пассажиров перед полетом сдал стюардессе под расписку газовый пистолет.

– Крупные суммы денег при ком-то есть?

– Пассажир Иванов. Четыреста восемьдесят семь миллионов сотенными бумажками. То есть, считай, пол-»лимона» новыми.

– Иванов?

– Расул Абдуллаевич. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения. Проживает в Махачкале.

– Один из дагестанцев?

– Так точно.

Петренко этой информации не обрадовался. Значит, дагестанцы нервничают из-за того, что их засекли с чемоданом денег. Деньги, конечно, левые – но дело это милицейское, а не его.

– А что говорят эксперты?

– Работают. По предварительным данным, взрывные устройства – самодельные дымовые шашки.

– Шашки? И из-за них чуть самолет не грохнулся?..

Васькин пожал плечами.

– Что-нибудь еще? – продолжил Петренко.

– Так точно! В салоне обнаружен сильно обгоревший шприц.

– Сильно обгоревший? Его что же, прямо в огонь бросили?

– Не могу знать, но он был неподалеку от очага пожара номер один.

– Вот что, – решился Петренко. – Оформляй задержание на трое суток тех двоих, что с обожженными ногами. Пусть эксперты возьмут у них анализ крови и мочи – проверят на алкоголь, наркотики, сильнодействующие лекарственные препараты. Пусть вены их осмотрят!.. Экспертов умоляй, пускай все сделают быстро. Потом этих двоих, забинтованных, – ко мне на допрос.

– А с дагестанцами что?

– Бери их себе. Покалякай по душам. Послушай байки, кому деньги везут. А я пока с сопровождающим поговорю и с экипажем.

* * *

Вот он на земле. Во всех отношениях на земле.

С ели Дима спустился без потерь. Парашют жалкой простынкой остался висеть на дереве. Можно подвести итоги.

Спина болит, лицо разодрано в кровь, левый глаз заплыл. Он в глухом лесу. Судя по всему, где-то в Карелии. Или на Вологодчине. Ясно, что глушь дикая. Пока он падал, не увидел ни единой приметы цивилизации. Ни дороги, ни домика, ни линии электропередачи. Только леса, леса, леса… Есть от чего впасть в уныние. Но Дима любил пословицу: «Нет худа без добра». И умел в любой, самой неприятной ситуации отыскивать светлые стороны.

И теперь он отдышался, лежа на холодной земле под проклятой елкой, промокнул рукавом кровоточащие царапины и на минуту закрыл глаза. Он представил любимую газету с шапкой на первой полосе: «НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ ВЫПРЫГИВАЕТ ИЗ ГОРЯЩЕГО САМОЛЕТА!» Ниже – его фотография с парашютом за плечами.

Дима вскочил на ноги. В конце концов, все не так уж и плохо. Он пережил восхитительное приключение. И он напишет свой «репортаж века»! И еще знакомство с этой Татьяной – очень многообещающее…

Где там эта полянка, на которой она приземлилась? Кажется, осталась левее…

* * *

Вскоре в аэропорт Пулково пожаловало телевидение.

К тому времени всех пассажиров, кроме двоих задержанных, еще раз тщательнейшим образом обыскав, посадили на рейс, следующий в Архангельск, – чтоб не отсвечивали тут перед телекамерами. В пути их будут сопровождать и исподволь опрашивать, воссоздавая точную картину случившегося, двое оперативников.

Отпустили и дагестанцев. Их допрос ничего не дал.

– Дом в Архангэльске бэрем, дом! Бабка наследство оставила! – твердили они на допросе у Васькина. Но хотя бы приблизительный адрес покупаемого дома не назвали, и документов о вступлении в наследство у них не оказалось.

– И дом, и наследство – это все, конечно, чушь, – сообщил Васькин, – оформляем задержание?

– Пусть себе летят, – возразил Петренко. – Не барское это дело – с их миллионами разбираться. Сообщи милицейским в Архангельск, какие гости к ним пожалуют. Пусть встретят их и посмотрят на месте.

– А может, это именно их хотели грабануть в дороге? – настаивал на своем Васькин.

– Хотение – не преступление, – буркнул Петренко. – Отпускай!

* * *

– Ау! Ау! Ди-ма-аа!

Лес – огромный заповедный лес – молчал.

Таня чуть голос не сорвала, но Дима не откликался.

– Придется идти на поиски, – вздохнула Таня. – Только куда?

– Он приземлился позже нас? – поинтересовался Игорь.

– Да. Я видела, что его купол был сверху.

– Значит, он наверняка сел на дерево. Прошло время, пока он с этого дерева спустился. Теперь, наверно, идет к нашей поляне. Ее он наверняка сверху видел… Так что сидим ждем. Изредка покрикиваем.

Таня поняла, что Игорь прав. И подчинилась. Чуть не впервые в жизни. Почему-то именно Таня всегда принимала самые верные решения. Она была лидером. Ее слово всегда оставалось последним. И люди охотно ей подчинялись.

Но этот Игорь – сильный человек. Стоит послушаться его. Можно спокойно постелить на землю парашют и ждать.

– У тебя есть сигареты? – спросила Таня.

* * *

Дима с тоской посмотрел на свой парашют, который он навсегда оставлял на дереве. Купол, конечно, не из самых лучших, но все-таки он обошелся ему в девятьсот честно заработанных и с трудом скопленных баксов… Вряд ли гонорара от «репортажа века» хватит на покупку нового «мешка».

Но что оставалось делать… Самому парашют не снять.

Спина по-прежнему болела, но идти он мог вполне. Вряд ли это перелом ребер. Просто сильный удар.

Диме повезло – он сразу взял верное направление и неожиданно быстро вышел на поляну. Таня и человек, утащивший ее за борт, спокойно сидели, подстелив парашют, и покуривали.

– Партизанен! Хальт! Ауфштейн! – прокричал Дмитрий.

Таня радостно вскочила на ноги:

– Димка! Ура! С тобой все в порядке!

Таня бросилась к нему навстречу и крепко сжала в объятиях. Дима внутренне сжался, когда она вцепилась в его спину, но больно не было. Значит, точно не перелом.

Игорь протянул Диме руку:

– Позвольте представиться: Игорь Сергеевич Старых.

* * *

Капитан Петренко решил сначала поговорить с сопровождающим, а экипаж оставить на закуску.

Аркадий Мишин, лейтенант. Двадцать девять лет. Докладывает спокойно и подробно:

– В десять сорок пять я прошел по салону. Посмотрел на пассажиров. Ничего подозрительного не заметил. Взрыв раздался, когда я был в туалете. Я сразу определил, что это не бомба, а дымовая шашка. С трудом пробрался к кабине – началась паника, и пассажиры загораживали проходы. Почувствовал, что борт начал терять высоту.

– Почему? Какая связь между дымовой шашкой и управлением самолета?

Аркадий замялся. Ему не хотелось «подставлять» экипаж. Но ведь все равно есть «черный ящик», да и этот коллега, как пить дать, летунов расколет. Цепкий малый… Поэтому Аркадий отвернулся и неохотно сказал:

– Пилоты взяли в кабину ребенка. Мальчик двенадцати лет. В момент взрыва шашки за штурвалом сидел он.

– Та-ак, – протянул Петренко.

Теперь он начинал понимать. Очевидно, парень со страху вцепился в штурвал, и самолет потерял управление. Слава богу, что пилоты все-таки успели взять ситуацию под контроль! Их не отстранять от летной работы надо, а ордена давать. Вернее, так: от полетов отстранить, но дать ордена.

Это у нас извечное: люди благодаря личному героизму выбираются из того самого штопора, куда срываются благодаря собственному раздолбайству.

– А почему произошла разгерметизация салона? – продолжил допрос Петренко.

Аркадий внутренне собрался. Пора переходить к самому неприятному.

– Когда я заходил в туалет, оттуда вышел мужчина. На вид лет тридцать – тридцать пять. Рост примерно сто семьдесят пять. Брюнет. Глаза серо-голубые. Особых примет нет. Я сделал ему замечание – как обычно, за курение…

Петренко хотел прервать – к чему эти подробности? Но внутренний голос подсказал: «Слушай! Слушай внимательно!»

Аркадий продолжал:

– Когда началась вся эта заваруха, я потерял его из виду… Пилоты боролись с потерей высоты и с задымлением в салоне. Я по громкой связи успокаивал пассажиров. В десять пятьдесят семь приборы показали разгерметизацию самолета. Была открыта задняя дверь. Ее закрывали штурман и бортинженер.

– А при чем тут твой «туалетный» парень?

– Среди пассажиров самолета его сейчас нет… И еще. На взлете его тоже не было.

– Как это не было?

– Я помню всех пассажиров. Этого на взлете не было. Может быть, один шанс из ста, что я ошибаюсь. Может быть, на взлете он был, но я его проглядел. А вот сейчас среди пассажиров его точно нет.

Петренко похолодел. Он вызвал Васькина:

– Пришел наконец список пассажиров?

– Только что Москва изволила прислать. – В тоне Васькина прозвучало подспудное, но извечное недовольство петербуржцев столицей.

– Гони.

Через минуту вошел Васькин и протянул рулон скрученной факсовой бумаги.

Капитан Петренко развернул его. Двадцать один пассажир. Фамилии, имена.

– Быстро мне список тех, кто прилетел.

Так и есть. Списки не совпадали.

Тот, что прислали из Москвы, был длиннее на три фамилии.

* * *

– Ну что ж, на поляне, конечно, хорошо, но надо отсюда выбираться. Интересно, где мы находимся? – сказал Игорь.

Дима посмотрел на наручные часы. Они хорошо перенесли прыжок и исправно тикали.

– Летели мы около часа. Примерно восемьсот километров к северу от Москвы. В Карелии? На Вологодчине?

Игорь полез во внутренний карман и достал мобильный телефон. Телефон работал. Но индикатор показывал, что аппарат находится вне зоны приема. Игорь на всякий случай попытался набрать номер справочной – бесполезно.

– Следовало ожидать. В лесу он не работает даже в Малаховке.

* * *

Когда все закончилось и самолет благополучно приземлился, первой мыслью Василия Михайловича Пенкина было: «Вот я больше и не первый пилот». Он не собирался – да и не мог – скрыть, что в нарушение всех инструкций на его месте сидел мальчишка.

А второй мыслью было: «Не помог я Лешке перестать бояться самолетов. Теперь он, наверно, вообще летать не сможет». И Лешка, и его мама Василию Михайловичу понравились.

Капитану Петренко, который внутренне настроился на то, что первого пилота придется «раскалывать», было удивительно, что тот сразу же признался в том, что взял в кабину посторонних и пустил ребенка за штурвал. Ладно, с этим все ясно.

– Почему дверь не была заблокирована? Каким образом ее удалось открыть?

Штурман Андрей Русев подавленно ответил:

– Стюардессы докладывали, что все проверено и все в порядке.

Петренко грозно смотрел на экипаж. Он, конечно, потом поговорит и со стюардессами. Но уже неважно – их ли это недосмотр, или дверь разблокировали террористы.

Ясно, что у него было не просто ЧП. Целое чепище.

Он отпустил пилотов, улучил момент, когда в кабинете никого не было, и позвонил жене.

– Се-ре-женька, – с сексуальным придыханием начала супруга, – ну где же ты?

Капитан почувствовал, что от одного ее игривого голоса у него помрачается сознание и в штанах начинает выпрямляться старый дружок, и потому сказал излишне строго:

– Буду поздно. Обедай без меня.

Супруга томно захныкала. Поразительно, как эти женщины могут вить веревки даже из таких стальных людей, как капитан антитеррористического центра! Петренко напрягся и изо всех сил выдавил:

– И к ужину не жди! – И с досадой брякнул трубкой.

* * *

БП, хмурый, плотный, напряженный, мерил шагами многочисленные асфальтовые дорожки своего обширнейшего участка.

Милка хлопотала над обедом.

Вынесла стол на площадку перед домом, постелила крахмальную скатерть.

– Жрать пока не буду, – буркнул БП, проходя мимо. – Охолонись.

Взял кресло, сел. Набрал номер.

– На проводе, – ответил сытый послеобеденный бас генерала Паскевича.

– Казимир Семеныч?

– Оставьте свой телефон, я перезвоню, – быстро проговорил Паскевич.

Боится генерал, всего боится!

БП, которого генерал, конечно же, узнал, быстро назвал номер своего мобильного.

Через десять минут генерал перезвонил. Такая дружба, как с БП, дорогого стоит. В самом прямом смысле.

– Как поживаете? – осторожно спросил БП.

– Вашими молитвами, – рыкнул генерал.

– Как жена?

– Спасибо, ей хуже, – мило пошутил генерал. Супруга его отличалась отменными габаритами, безудержным здоровьем и неистощимой любовью к молоденьким лейтенантам.

– Как дочка? – продолжал светскую беседу БП.

– Дурит, как все молодые.

– Трудно поверить: такая умница…

– Да вбила себе, понимаешь, в голову: не хочет в России учиться. Гарвард ей или Оксфорд подавай…

– Ну и отправили б дите за границу…

– Ты ври, да не завирайся! Оксфорды-Гарварды – это для всяких «новых русских», а нам бы в кулинарный техникум – и то счастье.

– Ну, поискали бы для дочки спонсора. Жаль, такая умница – и в Москве прозябает…

– Спонсоры у меня тут меж кустов по даче не бегают.

– Это дело поправимое, – осторожно произнес БП.

Вот так. Теперь, если генерал поможет, придется оплатить – через подставную легальную фирму, конечно, – обучение его дочери за кордоном. В статье расходов появится еще одна кругленькая сумма. Но надо будет пойти на эту трату – без генерала теперь ничего не сделаешь, а если он не поможет, можно потерять все. Но и Паскевич теперь на крючке. Ради кучи баксов для любимой доченьки он расшибется в лепешку.

– Говорят, – осторожно перешел БП к сути дела, – у нас самолеты не на те аэродромы садятся.

Изъясняться приходилось экивоками. Нынче подслушивают все и всех.

– Бывает и такое, – благодушно отозвался генерал. Ему уже, конечно, доложили.

– А у меня как раз двое родственничков сегодня летели…

– Не волнуйся, все живы-здоровы.

– Да родственники – что, седьмая вода на киселе. Они посылочку везли…

Было слышно, как на другом конце спутникового телефона напрягся генерал.

– А что в посылочке-то? – Генерал старался, чтобы голос его звучал так же расслабленно, как прежде.

– Сам не знаю, но, говорят, вещь ценная.

– Ценная? Смотри, если вещь дурная или светлая – конфискуют, на меня не посмотрят. – Генерал все понял о «посылочке» и предупреждал: если везли наркотики или какие-то радиоактивные материалы, то он помочь не сможет.

– Нет, не то. Но, говорят, всякий, если увидит, поймет: вещица хорошая.

– Всякий, говоришь? – напряженно соображал генерал. БП не счел нужным ничего добавить. – Ну ладно, попросим пошукать твою вещицу.

– Очень обяжете.

– А ты подъезжай-ка сегодня ко мне часикам к девяти. Побалакаем лично.

– Спасибо за приглашение. Кланяйтесь супруге. И дочку целуйте от меня. Дай бог, найдется человек хороший, поможет ей за морями-то выучиться.

– Баловство это все, – прорычал Паскевич, снова становясь тем, кем он хотел казаться: благодушествующим после воскресного обеда генералом.

* * *

Суматошный день в аэропорту Пулково клонился к вечеру.

Далее Петренко решил допросить двоих обожженных. Этот разговор, однако, ничего не дал. Они явно были невменяемы и едва шевелили языками.

Эксперты, понукаемые и задабриваемые старлеем Васькиным, установили, что в крови у обоих пострадавших содержится сильнейший транквилизатор. Угрозу их жизни концентрация психотропного вещества, однако, не представляла. К утру, обещали медики, обожженные очухаются.

Вены между тем у них обоих были не исколотые и не «ушедшие». Абсолютно не наркоманские. Нормальные вены здоровых людей.

– Отправляем в больницу? – поинтересовался Васькин.

– Пусть здесь, в «обезьяннике», отсыпаются, – велел Петренко.

От ставил на этих двоих и хотел, чтобы они были у него под рукой.

Воскресенье, 20 сентября. Вечер

Иван Петрович

Мама звала его Ванечкой, а ребята упорно кликали Иванушкой. Иногда прибавляли: «Дурачок». С возрастом, чем больше разума становилось у Ивана, тем чаще обзывали. Правда, уже за глаза. Бешеного гнева его боялись.

Папаня Ваньки работал шофером. Маманя – продавщицей. Не сказать, что Ваня был долгожданным ребенком – он оказался третьим, последышем. Семье и обоих-то его прожорливых старших братьев прокормить было непросто. Мальчика родители не обижали, но и не ласкали. И мать и отец были людьми хмурыми, измученными борьбой с жизнью и водкой. Став взрослым, Ваня пытался вспомнить: кто-нибудь из них когда-нибудь обнимал его? гладил мимоходом по голове? говорил ласковые слова?.. Нет, как ни старался, припомнить ему ничего не удавалось.

Как он сейчас понимал, всю свою жизнь он был внутренне одинок.

Если вся семья копала, допустим, картошку, то старшие мальчики всегда держались вместе и поближе к отцу, чтобы за работой поболтать и посмеяться. Иван же – хоть и работал довольно сноровисто – забирался в самый дальний угол участка. Подальше от людей. Чтобы никто ему не мешал.

Он рано научился читать, быстро освоил всю семейную библиотеку, состоявшую из одиннадцати книжек, и прочно «прописался» в поселковой. У него была отличная память и неподдельный интерес к наукам. Библиотекарша Наталья Васильевна и школьные учителя прочили мальчику большое будущее. А математичка недолюбливала: уже в шестом классе он начинал задавать вопросы, на которые она не могла ответить с ходу. Чтоб не выглядеть перед всем классом дурой, ей приходилось ворошить по вечерам свою небогатую математическую библиотечку.

Ванька слыл в их поселке имени ХIХ партсъезда (сокращенно – Девятнадцатом) если не дурачком, то малахольным. Все пацаны играют то в прятки, то в казаки-разбойники, то в штандер-стоп. А этот бегает неуклюже, вперевалку. Играть с ним было неинтересно. Дразнить страшно. Неуклюжий битюг с огромными кулаками заводился долго, но если уж выходил из себя, то бил, не соизмеряя силы.

Иванушка все больше уходил в себя. Выпросил у мамани уголок на участке, засадил его цветами. Возился с ними. Читал умные книги по цветоводству. На третий год цветы у него выросли на зависть всему поселку. Ни у кого таких не было. Цветы маманя продавала на станции. На вырученные деньги купили Ване и двум старшим братьям одежку-обувку на зиму.

Долгими зимами Ваня читал. Более всего полюбились ему книги о растениях и животных. Классе во втором прочитал «Приключения Карика и Вали» и «Страну дремучих трав». Стал постарше – взялся за Брема, изучил его вдоль и поперек, а потом учительница биологии, которая души в Ване не чаяла, подарила ему Даррелла.

Ваня мечтал о странствиях, о далеких землях, тропических лесах. Он жалел, что родился так поздно: все материки открыты, все животные изучены. Но остались же еще потаенные уголки: пустыня Гоби, например, или верховья Амазонки. Вот бы оказаться там с экспедицией!

Жаркие тропические леса, полные запахов, цветов и звуков оказались так далеки от серых двухэтажных бараков, которыми был утыкан их поселок! Ваня отрывался от книг, со страниц которых брызгало разноцветье красок, и видел серенький денек, блеклое небо и белый, как в больнице, снег. Он знал, что когда-нибудь уедет отсюда, уедет навсегда. Скорей бы наступил этот день!

Выпускной вечер его одноклассники отпраздновали грандиозным распитием самого дешевого портвейна. Ваня не пошел с ними гулять – с их криками, песнями и драками – по берегу Ржи. Немного за полночь завалился спать. Наутро он, провожаемый одною мамашей, уехал в Ленинград. В фибровом его чемодане лежали учебники по биологии и химии и двухкилограммовый шмат сала.

В северной столице Ваня подал заявление на биофак университета. Поселился в общежитии.

Город ошеломил его многолюдьем, строгостью линий и пестротой. Белыми ночами напролет золотел внушительный купол Исаакия. В конце Невского врезалась в небо золотая стрела Адмиралтейства. Ваня понял: в свой поселок он никогда не вернется.

Но… В университет он не поступил. Наивный мальчик, воспитанный советскими газетами, он даже не догадывался, что для того, чтобы пройти в престижный вуз, нужен блат и (или) дорогие репетиторы. Он, первый ученик в поселке, был уверен в своих силах. Он не сомневался, что поступит!

Соседи по общаге открыли ему глаза. Для Вани золотые краски померкли. Казалось, внушительные углы Питера рассыпаются на его глазах. Ваня был оглушен.

Друзья по комнате, паковавшие чемоданы – ни один из них не поступил, – посоветовали Ване перекинуть документы в Лесотехническую академию. Почти не понимая, что он делает (в голове его день напролет билась одна мысль: «Как же так, как же так?»), Ваня подал документы в Лестех. Там экзамены были куда проще. Ваня, хоть и ходил как во сне, прибитый первой в своей жизни неудачей, сдал их без труда.

Начались занятия. Ваню поселили в общежитии.

Трое его соседей по комнате довольно быстро пристрастились к студенческой вольнице: спали до полудня, за полночь пили пиво, учебой себя не утруждали. Ваня не вписывался в их компанию. Он аккуратно посещал все занятия. Тщательно писал конспекты. Ложился ровно в одиннадцать, как бы ни было шумно в комнате: просто отворачивался к стене и накрывался с головой одеялом. Однажды его не в меру надравшийся сосед посреди ночи подошел к аккуратно спящему Ивану, повернулся задом, спустил штаны и шумно выпустил воздух. Ваня мгновенно проснулся, вскочил… Наутро хмурый шутник отправился к коменданту и попросил переселить его. Когда комендант спросил, откуда огромный, в полщеки, синяк, парень отвечал, отвернувшись: грохнулся с лестницы.

В институте за Иваном сохранилась та же, что и в поселке, репутация малахольного. Огромный, румяный, бородатый, он чурался компаний и празднеств.

Тем удивительнее было, что однажды, уже на третьем курсе, к нему подошла новенькая, Арина. Она была звездой академии. Заводная ленинградка гордо подъезжала к институту на папиной машине. Папаня был какой-то «лесной» шишкой. Учиться Арина не училась, пройдя два курса за четыре года. Оставляли ее в академии только благодаря, видимо, связям «шишки»-папы. За ней пытались ухаживать многие, но без видимых успехов.

Тем удивительнее было, что, когда в группе намечался очередной сабантуйчик и Иван Бирюк (за ним укрепилось такое прозвище) по обыкновению отказался, Ариша подошла к нему – сидящему, как обычно, за первым столом, – наклонилась и прошептала: «Это еще что такое? Я буду ждать тебя!» Ее грудь сладко уперлась Ванечке в спину. Шепот обжег шею. Иван как завороженный потащился на гулянку.

Там Ариша удивила всех еще больше. Когда начались танцы, она первая пригласила огромного Бирюка. К концу вечеринки она давала ему уроки поцелуев в темном углу комнаты.

А еще через месяц Арина объявила об их свадьбе.

Гуляли в «Астории». На бракосочетание прибыли Ванины родители. Утонченные родственники со стороны невесты общались с ними со снисходительным презрением. На свадьбу папа-»шишка» сделал молодым роскошный подарок: однокомнатную квартиру близ парка Победы.

В институте шли разговоры, что сей мезальянс объясняется желанием Ариши прикрыть прошлый ее грех, однако ни спустя полгода, ни через год никаких следов ее интересного положения замечено не было, и пересуды стихли. Тем удивительнее было видеть ее, подвозившую Бирюка на лекции на своей машине. Сама Арина по-прежнему не утруждала себя посещением занятий.

Для Ивана первое время после его женитьбы прошло как в угаре. Впервые он оказался кому-то нужен и интересен. Он рассказывал Арише о тропических лесах, африканских саваннах и о тамошней жизни диких зверей. Ариша слушала, глядя Ванечке в рот. Особенно ей нравились рассказы о сексуальных играх тех или иных животных. Бывало, скажет Ваня: «Самка паука съедает самца сразу после того, как он совершит половой акт», а Ариша смотрит на него, округлив глаза, и театрально шепчет: «Это по-тря-са-юще!»

Несмотря на такой интерес к «животной» любви, утехам любви человеческой Ариша с Ванечкой предавались редко. Раз в десять дней – от силы раз в неделю – допускала она его к себе. Отдавала супружеский долг быстро и молча. Ванечка, простая душа, думал, что так оно и положено.

Катастрофа случилась уже перед самым распределением.

Ариша отправила Ванечку на родину, за продуктами (шел последний перестроечный год, и в его поселке имени партсъезда, в отличие от города, еще можно было разжиться яйцами и подсолнечным маслом).

В Ленинград Ваня вернулся не с обычным поездом, прибывавшим поутру, а ночью. Добирался на перекладных электричках – лишь бы поскорее оказаться под боком у Ариши.

Успел на последнее метро. Бегом, насколько позволяли рюкзак и сетка с продуктами, взлетел на их этаж. Отомкнул дверь своим ключом. Сейчас он быстренько разденется – и шмыг к Арише под одеяло.

В темном коридоре Ваня остановился, остолбенев. Из комнаты доносились стоны. Как ни мало был сексуально образован Ванечка, он сразу догадался о происхождении этих стонов. С ним Ариша так никогда не стонала.

Уронив продукты, Ванечка прошел в комнату и нащупал выключатель. Его не замечали.

Вспыхнувший свет ударил по глазам. Ванечка смотрел на их широкую кровать, ничего не понимая. Ариша лежала навзничь, запрокинув голову, а между ее ног покоилась голова другой женщины!

Спустя пять минут голенькая Ариша злобно кричала на кухне на изумленного Ванечку (та, другая женщина, лежала в их постели и курила):

– Да, да, да, я – лесбиянка! Да, я сплю с девушками! И я люблю их!

Ванечка только молчал, остолбеневший. А распалившаяся Ариша выкрикивала ему:

– Ты пентюх! И козел! Все вы, мужики, козлы вонючие!

Иван не помнил, как он вышел, как скатился с лестницы…

На распределении он попросился в самый глухой край.

Просьбу его с радостью удовлетворили.

* * *

Казалось, что может быть опасней пожара в рейсовом самолете? Что может быть страшней прыжка вдвоем под одним куполом парашюта? Все силы – моральные и физические – брошены на то, чтобы спастись. Сейчас они живы, они на земле. Но энергия израсходована, жизненные силы кончились. Как было бы хорошо: выпрыгнули из самолета – и к ним бегут спасатели, укутывают теплыми одеялами, дают горячий чай… Но спасателей поблизости не было. Не только спасателей – живых людей не было. В радиусе, наверное, не менее ста квадратных километров. Хотелось сидеть и сидеть на этой поляне, ни о чем не думая… Но помощи ждать было неоткуда.

Нужно самим идти к людям.

Таня, Дима и Игорь были людьми городскими. В лесах они оказывались лишь изредка – раз в год ездили по грибы или на пикники с шашлыками. Лес для них был развлечением. Наряду с кино, кафе или театрами. Сейчас лес был врагом, а они – его пленниками. Как выбираться из плена? Куда идти?

* * *

– Мох на деревьях обычно растет с северной стороны! – радостно воскликнула Таня.

– Ночью по лесу идти нельзя, нужно развести костер и построить шалаш! У нас в газете об этом писали, – вспомнил Дима.

– Хотелось бы не ночевать, – обронил Игорь.

– А, вот еще что, – сказала Таня. – Жилье будет там, где вода. Нужно искать ручей, идти по его течению. Он приведет к речке, а речка – к людям.

– А озеро не подойдет? – спросил Игорь.

– Наверно, подойдет. Только как найти озеро?

– Я видел одно – километрах в десяти левее отсюда.

– Не было там никакого озера! – в один голос воскликнули Таня и Дима.

– Было. И большое.

– Тебе почудилось. Наверно, пить со страху захотелось, – подколол Дима.

Игорь спокойно сказал:

– Мне никогда ничего не чудится. Озеро в десяти километрах левее.

Таня взглянула на Диму. «Поверим ему?» – говорил этот взгляд. Дима охотно бы НЕ поверил. Но у него не было лучших предложений. Он молча отвернулся.

Таня поднялась. Решение было молчаливо одобрено. Незнакомец, которого она столь неожиданно спасла, второй раз оказывался прав.

Надо собираться. О Димином парашюте, конечно, можно забыть, с елки его не снимешь, а свой Таня не бросит ни за какие коврижки. Дело даже не в том, что стоит он почти две тысячи долларов. Разве можно бросить старого друга, столько раз спасавшего ее?

Они очистили от крупных комков земли и сучьев небольшую площадку, на которой Таня минут за десять уложила свой купол. «Как ты испачкался, мой мальчик», – приговаривала при этом она…

И двинулись в направлении озера, которое никто, кроме Игоря, не видел.

* * *

В то самое время, когда незадачливые парашютисты отправились в путь, капитану Петренко в Пулково позвонил старлей Перышкин из Москвы и сообщил, что, как рассказали ему в аэропорту Шереметьево, на борту самолета находились двое пассажиров с уложенными парашютами.

– Сколько было парашютов? – кричал Петренко. – Два? Они уверены?

Два парашюта. А борт недосчитался троих…

Вскоре на тех троих пришла установка.

Первый – Дмитрий Викентьевич Полуянов, 25 лет, журналист, работает в газете «Молодежные вести», москвич. Служил в десантных войсках, совершил около ста прыжков с парашютом.

Вторая – Татьяна Ивановна Садовникова, 25 лет, сотрудник московского представительства транснационального рекламного агентства «Ясперс энд бразерс», москвичка. Садовникова – мастер парашютного спорта, совершила около шестисот прыжков.

Скорее всего именно эти двое пронесли на борт уложенные парашюты.

Третьим был Игорь Сергеевич Старых, 31 год, без определенных занятий. Известен в Москве как картежный игрок. Не кидала. Не шулер. Однако, возможно, близок к криминальным кругам. Неоднократно был замечен в компании авторитетов. Его отец, математик-академик Сергей Старых, Герой Соцтруда и прочее, ныне проживает в США: женат вторым браком на американке.

– Пожалуйста, – обратился Петренко к старлею Васькину, – найди мне московские телефоны Савченко и Хохлова.

Майор Савченко, выходец из Питера, работал теперь в «доме два», в отделе, курировавшем средства массовой информации. Хохлов, тоже начинавший службу на Литейном, занимался игроками всех мастей. У первого можно будет в неформальной обстановке выяснить что-нибудь про Писаку (так Петренко в соответствии со своей методой окрестил про себя журналиста). Второй наверняка поможет с Игроком. Но звонить им Петренко сможет только завтра – уже хотя бы потому, что нынче воскресенье, а оба они старше по званию.

Итак, Писака и Игрок. Хорошо, что ему сразу же удалось дать им клички. Вот только для девицы с первого захода имя никак не находилось. Какая она? Работает в солидной иностранной фирме – и шестьсот раз прыгнула с парашютом. Как-то одно с другим не вязалось.

И тут Петренко сообразил: да она же просто авантюристка. Похоже? Вполне… Точно, эта Татьяна будет проходить у него как Авантюристка.

В 16.40 капитану Петренко позвонил сам полковник Зимянин. Петренко доложил ему обстановку. Затем выслушал указания полковника – стоя.

Положив трубку, упавшим голосом сказал своим сотрудникам:

– Дело очень серьезное. Москва берет его на контроль.

* * *

Как хорошо вечером в воскресенье, когда Сашенька уже спит, утомленная играми, а ты можешь в одних трусах выйти на кухню и заварить себе крепкого чая. Как хорошо, что Танька отправилась на этот Северный полюс и оставила ему ключи от своей квартиры. С родителями – это не жизнь.

Влад нехотя выбрался из-под толстого пухового одеяла. Дома было холодно. Топить еще не начинали. Слава богу, что завтра ему во вторую смену. Можно вечером потусоваться подольше.

Сашенька заворочалась, устраиваясь поудобнее, и подтянула к себе его подушку.

Влад поставил чайник и подошел к Таниному аквариуму. Включил рыбам свет. Меченосцы засуетились, выпрашивая поесть. А красные попугаи по-прежнему сидели за камнями и носа не казали – болеют.

Таня, уезжая, сказала: «Если попугаи сдохнут – ключей от квартиры больше не получишь». И оставила ему инструкцию – каждый день менять по ведру воды, поддерживать температуру не ниже двадцати пяти градусов и давать рыбам по таблетке бициллина, растворенной в стакане воды.

Чайник вскипел. В одной чашке Влад заварил себе крепкого чая, а в другую налил кипятку и принялся размешивать бициллин. Вечно его сестра чего-нибудь учудит! Сама прыгает на Северный полюс – это ж надо было додуматься так проводить отпуск! – а он тут мучайся с ее рыбками!

В дверь позвонили. Кого это несет на ночь глядя, удивился Влад. Они с Сашенькой никого не ждали, да и само местонахождение их конспиративной квартиры для большинства друзей было тайной.

На пороге стояли двое мужчин.

* * *

Евгения Станиславовна посмотрела за окно – и порадовалась. Пешеходы, укутанные в плащи, зябли на автобусной остановке. Как все-таки хорошо, что она наконец вышла на пенсию!

Евгения Станиславовна взяла из спальни плед и устроилась в гостиной. Рядом с ней на диване разлегся наглый Бакс – любимый Димин кот. Почитать? Посмотреть телевизор? Или послушать джаз?

Ее размышления прервал зуммер домофона.

* * *

Влад отступил, пропуская в квартиру двух казенного вида мужчин. И, только когда они вошли, поинтересовался:

– А вы, собственно, кто?

С удивлением разглядывая удостоверения, он спросил:

– ФСБ? С какой стати?..

* * *

Евгения Станиславовна долго не хотела пускать их в квартиру.

– Если вам угодно шутить – то вы не по адресу, – сказала она им по домофону.

Пришлось проходить в подъезд с помощью других жильцов.

Наконец разобравшись, что ее не разыгрывают, Евгения Станиславовна долго допытывалась, в чем дело, а когда «шпики» (так она их про себя назвала) рассказали, то возмутилась до глубины души:

– Мой Дима? Пытался угнать самолет? Да вы, господа, извините, с ума спятили!.. Чаю вам не предлагаю!

У ее ног сидел жирный кот и с таким же сдержанным гневом смотрел на оперов.

* * *

В восемь вечера, когда уже темнело, БП вывел из подземного гаража одну из своих машин. Сегодня ему захотелось проехаться на «Порше». БП выехал на Рублево-Успенское шоссе и погнал по резервной полосе в сторону города со скоростью двести километров в час. ГАИ он не боялся. Как может опасаться ГАИ человек, у которого в кармане «корочки» помощника депутата Госдумы и удостоверение сотрудника ФСБ!

При этом БП никаким помощником никакого депутата не был и уж тем более не являлся сотрудником «гэбухи». В то же время БП за свои пятьдесят шесть лет ни разу не сидел и потому не мог считаться вором в законе. К тому же он никогда и ничего не украл – своими руками. И никогда никого своими руками не убил. Однако был он авторитетнейшим в преступных кругах человеком. Самые остроумные замыслы самых масштабных из числа случавшихся в России афер, ограблений, похищений принадлежали именно ему. Когда он обращался за помощью к кому угодно – будь то руководитель группировки, «бригадир», офицер РУОПа или из «конторы», – те с радостью помогали ему. Знали – благодарность БП превысит самые смелые надежды. Причем людей БП практически всегда использовал втемную. Идею и смысл всей операции в целом разрабатывал и знал только он.

Бывают гении математики, карт или репортажа – так БП был подлинным гением преступления.

Сейчас он осуществлял дерзкий проект, который должен был сделать его богаче как минимум на десять миллионов долларов. И надо ж такому случиться – тщательно продуманная комбинация срывается на ровном месте, когда до успешного финала оставалось всего два-три шага. Два-три спокойных шага по ровной поверхности!

Свой «Порше» БП оставил за километр от генеральской дачи. Прогулялся в теплых осенних сумерках. Генерал и без того рисковал, согласившись на встречу с ним. Небесплатно, впрочем, рисковал. Чего не сделаешь ради дочки.

Пошли прогуляться по участку, и Паскевич в подробностях обрисовал БП все, что случилось с рейсом 2315.

БП на ходу выстраивал в уме версии случившегося.

Вариант первый. Все эти взрывы на борту и вынужденная посадка – не что иное, как хитрая игра «гэбухи». Но зачем им такие сложности? Они, если б прознали, могли бы взять товар тихо. Да и Паскевич клянется, что «конторе» о перевозке ничего известно не было.

Возможен вариант второй. Двое курьеров решили вести свою игру. Для этого они устроили шум-тарарам на борту, а товар припрятали. Где? И их, и самолет тщательнейшим, по заверению Паскевича, образом обыскали. Впрочем, умный человек смог бы придумать не меньше пяти «схоронов». А быть может, они втихую передали товар кому-то из тех пассажиров, кто преспокойно уже улетел из Питера в Архангельск. Тогда вычислить этого «крота» среди восемнадцати пассажиров – дело нелегкое. Если курьеры сами, конечно, не расскажут.

И, наконец, вариант третий, наиболее вероятный. Наиболее потому, что БП не верил в случайные совпадения. Итак, кто-то из этих троих, спрыгнувших, прознал о перевозке. Втроем они решили организовать нападение. Задумано все было остроумно, БП отдавал им должное, хотя исполнено и непрофессионально. Но наезд на курьеров тем не менее удался. Товар эти трое взяли. Значит, сейчас он у них, и прежде всего надо добраться до троих этих прыгунов.

БП распрощался с Паскевичем в девять вечера. В дом заходить не стал – там у генерала наверняка полно «жучков».

Он не спеша вернулся к машине, обдумывая план действий. В операции принимали участие многие. Но никто из них не был связан друг с другом. Никто не знал ее общего смысла.

О конкретной перевозке знали, помимо самого БП, только четыре человека. Те двое, что в самолете. Третий – Суслик, который должен был встречать борт в Архангельске. Четвертый – Скелет из Подольска, отправлявший груз.

Тех двоих, что сидят в Питере, генерал Паскевич к утру обещал выпустить. Надо позвонить питерским ребятам, пусть сразу берут их и вплотную прессуют. Если расколются, в живых можно не оставлять.

Уже из машины БП отзвонил своим друзьям в Архангельск и в Подольск. Смысл указаний тем и другим был один и тот же: найти Суслика и Скелета, мочить их до тех пор, пока те не вякнут, кому сдали маршрут.

Затем до трех утра БП, не доверяясь телефонам, сам объездил явки своих самых надежных знакомых «бойцов».

Результатом этих поездок стало то, что шесть джипов, в каждом из которых сидело по два-три головореза, сереньким утром понедельника выехали из столицы в разных направлениях, выдерживая примерно один и тот же курс на северо-запад России. Каждой из команд было обещано в случае успеха сто тысяч гринов. Но только в случае успеха. Ненашедший не получает ничего.

У каждого из экипажей были фотографии троих прыгунов и приказ: брать живыми. Держать пленников в строгости. Обращаться аккуратно. Ждать указаний. И ста штук гринов.

* * *

Таня, Дима и Игорь продолжали пробираться по вологодскому лесу.

Они никогда и не думали, что бывает такая непролазная глушь. Что там их подмосковные леса, куда они изредка выбирались за грибами! Уже через пару километров пути они выбились из сил. Мужчины по очереди несли Танин парашют. Каждые сто метров давались с трудом. Казалось, мощные деревья, оплетенные какими-то кустами, никогда не выпустят их из своего плена.

– Какое тут озеро… и что толку от озера… – потихоньку ворчал Дима.

Игорь шел молча. Он нисколько не сомневался в том, что через пару часов они выйдут к воде.

* * *

В ту ночь Ванечка – теперь уже Иван Петрович – особенно хорошо выспался. Он вышел на крыльцо – вода под утренним солнцем переливалась всеми цветами радуги. Навстречу ему выпрыгнул голодный Дик, радостно приветствуя хозяина. Иван Петрович вынес ему краюху хлеба, позавтракал сам и затопил баню. Сегодня воскресенье, он славно попарится. Посидит у озера – погода отличная, наконец началось бабье лето. А вечером почитает. Из города он привез десять новых книг – целое состояние!

Иван Петрович жил здесь уже восемь лет. И каждое утро радовался. Тому, что он ОДИН. Что рядом только верный беспородный Дик, который никогда не предаст. Что лишь случайные браконьеры могут изредка потревожить его покой. Иван Петрович постарался забыть о тропических лесах, о большом городе, о порочной Арише. Он был почти счастлив.

* * *

– Черт возьми, и вправду озеро! – ошеломленно воскликнула Таня.

Казалось, только что они шли глухим лесом, который и не думал редеть, и вдруг – вода. Прямо в чаще!

Кинулись умываться. Вода выглядела абсолютно чистой, кристально прозрачной. Стали с жадностью пить.

Напившись, принялись оглядываться – нет ли следов цивилизации. Таня отправилась в кусты – как она сказала, «поправить прическу». И пулей выскочила оттуда:

– Мужики, там какой-то сарай!

* * *

– Опять принесла нелегкая, – вздохнул Иван Петрович, услышав голоса у озера. Проклятые браконьеры, чтоб они друг друга сами перестреляли! Он свистнул Дика, взял двустволку и пошел разбираться с незваными гостями.

* * *

– Где сарай? – закричал Дима.

– Сарай мой, – услышали они голос откуда-то справа. – А вы лучше уносите-ка ноги!

* * *

В 20.00 воскресного вечера капитан Петренко собрал своих сотрудников на оперативное совещание.

– Эти трое, Полуянов, Садовникова и Старых, объявлены во всесоюзный розыск, – начал он. – Особое внимание следует уделить данному району. – Он очертил на карте прямоугольник шириной примерно километров пятьдесят и длиной километров двести, в центре которого тянулся нарисованный красным путь злополучного самолета. – Сейчас наши московские товарищи выясняют все о них, прокачивают все их связи. Выясняют, как и когда они познакомились. Давно ли связаны друг с другом…

– Каков у них мотив? – спросил старлей Васькин. – Злостное хулиганство?

– Мотив? Хрен его знает, товарищ старший лейтенант, каков мотив! – вдруг выкрикнул ни с того ни с сего разозлившийся Петренко. Потом, успокоившись, добавил тихо: – Однако московские товарищи настаивают, чтобы при задержании этих парашютистов милиция и наши люди проявляли максимальную осторожность и обязательно взяли их живыми.

* * *

Нет, эти ребята не браконьеры, подумал Иван Петрович. Одеты совсем не по-лесному, да и оружия при них нет. И потом – девчонка. Браконьеры женщин с собой не берут.

Но Иван Петрович все равно был очень сердит. Девушка удивительно походила на его бывшую жену Арину. Глаза блестят, голос звонкий. И по лесу гуляет сразу с двумя мужиками. Интересно, она и спит с обоими? Или тоже предпочитает блондинок?

Один из парней, тот, что помоложе, вежливо обратился к нему:

– Пожалуйста, помогите нам! Мы заблудились. Пошли за грибами и заплутали напрочь.

Иван Петрович недоверчиво смотрел на всю компанию. Какие грибы – у них даже корзинок с собой нет! И обуты в кроссовки. А тот, что постарше, – в ботиночках и брючках. И в пиджачке. Кто ж так по лесу ходит?

– Вы откуда, грибники? – насмешливо спросил Иван Петрович.

Путники переглянулись.

– Мы… из Грязищ, – на мгновение задумавшись, ответил все тот же молодой парень. В каждой нашей области, мгновенно прикинул много попутешествовавший Дима, есть свои Грязищи. Не промахнешься.

Иван Петрович прекрасно знал здешние края. Умирающая деревенька Грязищи находилась километрах в семидесяти отсюда. Далековато. И откуда там молодежь – тем более такого городского вида? Живут в этих Грязищах три с половиной столетние бабки….

Таня поймала его недоверчивый взгляд и проговорила жалобно:

– Мы правда заблудились. Пожалуйста, помогите нам!

Помочь тем, кто нуждается в помощи, тем паче сам просит о ней, – это закон леса. И не надо спрашивать, кто спасенный и откуда. Иван Петрович опустил свою двустволку и успокоил Дика. Придется ему сегодня немного пообщаться с людьми.

– Пошли! – коротко пригласил он.

* * *

Путешественники направились в дом. Хорошо, что Игорь успел прикрыть Танин парашют ветками, и Хозяин Озера его не заметил.

* * *

– Таня, ты когда-нибудь была в деревенской бане? – поинтересовался Дима.

– В сауну ходила.

– А в русской бане с паром была?

– Это в которой вениками лупят? Нет, не приходилось.

– Вот здесь будет такая баня. И я отлично умею обращаться с вениками.

Таня перехватила осуждающий взгляд Хозяина Озера и ослепительно улыбнулась:

– Спасибо, Дима, но я обойдусь без веников и попарюсь сама.

Иван Петрович облегченно вздохнул – вроде эта девчонка не из блудливых.

* * *

Они оказались ничего, эти незваные гости. Особенно тот, что постарше, – Игорь. Он мужик умный. Двое остальных хоть и выглядят взрослыми, а по тому, как ведут себя и как разговаривают, – чистые дети.

Девчонке он поручил чистить картошку. Она грустно посмотрела на свои лакированные ногти, но взялась за ножик.

– Что ж ты такую толстую шкуру снимаешь? – ужаснулся Иван Петрович.

– Да в Москве привыкла. У нас картошка нитратная. А нитраты все скапливаются в кожуре.

– Ну, у меня тут нитратов нет.

И Таня стала снимать шкурку потоньше. Только чистила она теперь гораздо медленнее. Ясно – чистить не умеет. Как и его бывшая жена.

Ну и оголодали же его гости! Навернули кастрюлю картошки, сало ели и нахваливали, малосольных огурцов умяли целую тарелку – только хруст за ушами стоял. «Водки, – хмуро сказал Иван Петрович, – сам не пью и в доме не держу». Но гости, сразу видно, не из пьющих. Держались они почтительно, обо всем его расспрашивали и искренне восхищались тем, как он устроил свое хозяйство.

Хозяйство у Ивана Петровича в самом деле было обустроено так, что ни одна баба не справится. Блестели кастрюли и тарелки. На стол постелена чистая клеенка. В доме одна огромная комната, но вся опрятная, светлая, любовно обшита деревом. Печь-голландка, а рядом с ней камин. А за широкими не по-деревенски окнами плещется, синеет озеро.

Потом пришло время отмыть перепачканных гостей. Таня вызвалась, противу обычая, париться первой и сидела в бане не меньше пары часов. Дима уже начал злиться: «Колдует она там, что ли?»

Но Таня вышла из бани такая зарозовевшая, расслабленная и красивая, что Дима решил: пусть женщины хоть по три часа парятся, если баня так идет им на пользу.

Когда напарились мужчины, уже смеркалось.

– Нам надо добраться до города, – сонным голосом напомнил Дима. После бани разморило так, что хотелось только спать. Забыть все и спать, спать.

Иван Петрович ничего не ответил.

Уложил их. Таню – на кровать за печкой. Мужиков – на матрац на пол. Они заснули мгновенно. Иван Петрович посмотрел на Таню, которая завернулась в два одеяла и забилась в дальний уголок. «Неужели и она такая же стерва, как все женщины?»

В тот вечер он долго не мог заснуть, сидел у озера и слушал плеск воды. Завтра его гости уедут, и он снова останется один. Какое счастье. Счастье?

* * *

Поздно ночью, когда путники спали, Иван Петрович взял свой драгоценный, приберегаемый для особо важных случаев электрический фонарь и пошел к тому месту на берегу, где он повстречал незваных гостей.

Без особого труда он обнаружил в кустах холщовый тюк. Вытащил на открытое место. Посвечивая фонариком, ослабил веревки, заглянул и увидел шелковую ткань и стропы.

* * *

Под утро заснул. Слышал сквозь сон, как ходил куда-то старший, Игорь. Окликнуть не было сил, сон был рваный, вязкий – а, может, и приснилось это?

* * *

Иван Петрович разбудил гостей чуть засветло.

Позавтракали медом в сотах да парным молоком. Хозяин был хмур и неразговорчив.

После завтрака молодые люди переглянулись. Дима, преодолевая смущение, вытащил из кармана две сотенные бумажки, положил их на стол и слегка пододвинул их хозяину.

– Я вам что, гостиница? – исподлобья глянул Иван Петрович.

Дима покрылся пунцовой краской. Купюры так и остались лежать на столе, а когда Таня стала собирать посуду и вытирать стол, хозяин веско произнес:

– Ты деньги-то прибери.

Пришлось сотенные спрятать. Совсем неловко получилось.

Когда гости курили на крыльце, Иван Петрович подошел, сказал:

– Я в город еду – в Горовец. Хотите, туда вас подкину. Вот за бензин можете мне заплатить.

В десять утра, после двух часов вытрясывающей душу дороги, «газик» Ивана Петровича остановился на главной площади уездного города Горовца.

21 сентября, понедельник. Утро

Домой! Домой!

Эти сладкие слова звучали в Таниной голове, когда она спрыгивала с высокой подножки «газика» на главной площади Горовца.

Отсюда наверняка ходит автобус в областной центр, а там – на поезд или на самолет, и завтра утром – здравствуй, столица! Хватит с нее романтики. Ни на какой полюс она не прыгнула – значит, так тому и быть. Значит, создатель так распорядился. Значит, хватит этих прыжков, полетов, каруселей. Пора начинать оседлую жизнь. Может, даже замуж выйти. Вот Дима – чем не пара? Или, допустим, Игорь. Так Дима или Игорь?

Дима был весь нетерпение, когда оказался наконец вблизи от цивилизации. Интересно, прошла ли информация об аварии самолета по каналам ТАСС или Интерфакса? Разнюхали об этом телевизионщики? Но даже если разнюхали, репортаж с борта горящего лайнера – это круто. Прыжок с парашютом из терпящего бедствие самолета – это сенсация. Это тянет на пятьсот строк, первая полоса с продолжением на вторую. Сегодня понедельник, газеты-конкуренты не выходят. А в завтрашний номер он может вполне успеть. Вчера, когда все уснули, он набросал план статьи. Придумал самое главное – заголовок, начало и концовку. У него было великолепное преимущество перед любыми другими репортерами – он был там. Вот только он не мог объяснить читателям, что же случилось на борту. Какие-то взрывы, дым… Отчего? Кто виноват? Ну, да это московские коллеги живо узнают в милиции и в ФСБ. Там уже, наверно, во всем разобрались. Дадут к его суперрепортажу небольшое послесловие. А он сейчас забабахает в редакцию свой кусок. Правда, в Горовце, в этой дыре, скорей всего нет факса. Придется передавать материал дедовским способом – диктовать его стенографисткам. Ну да ничего, зато он сможет не выписывать каждую строчку заранее, а импровизировать на ходу. Скорей бы только добраться до телефона.

Игорь, в отличие от своих слегка инфантильных сверстников, был вполне взрослым человеком. И гораздо больше, чем они, повидавшим. Поэтому и не строил никаких планов. Он просто оценивал ситуацию. Память, никогда не изменявшая ему, услужливо подсказала карту местности и строки из когда-то прочитанной энциклопедии. Горовец – город в Вологодской области, в ста пятидесяти километрах к северо-западу от Вологды. Основан… это неважно… 22 тысячи жителей. Приборостроительный завод. Монастырь, памятник архитектуры XVI века… Вот он, на главной площади, этот памятник. Мощные белые стены. За ними – блистают золотом на утреннем солнце золотые купола… Что еще? Пристань на реке Чуре. Автобусная станция… Железнодорожной ветки здесь, стало быть, нет… А жаль. Скорый поезд – это лучшее, что можно было бы придумать.

Наши герои тепло распрощались с огромным розовощеким Иваном Петровичем. Таня чмокнула его в щеку.

– Будете в Москве – звоните. – Дима протянул Ивану Петровичу визитную карточку.

– Знаю я эту вашу Москву, – как-то непонятно сказал Хозяин Озера, сел в «газик» и был таков.

После девственного леса, после уединенного озера райцентр Горовец показался путникам почти столичным городом. «А ведь я вчера утром пила кофе в пижонском «Новотеле», – подумала Татьяна. – Всего сутки прошли. А позавчера гуляла по Праге». Все это казалось таким далеким, почти нереальным.

– Где здесь почта? – обратился Дима к киоскерше, которая, казалось, одна (не считая бронзового Ленина) была на площади в своей будке с газетами.

Та словоохотливо объяснила, и через пять минут Дима уже совал в окошечко пятидесятирублевку: «Москву, по срочному!»

Почтальонша лениво отсыпала Диме пять кривых жетонов:

– Автомат в первой кабине!

Дима решил звонить по «прямому» главному – все равно насчет статьи под рубрикой «Срочно в номер!» решение будет принимать он один.

– Я нашел «гвоздь»! – сразу же заорал он, когда редактор ответил.

– Ты из Москвы звонишь? – перебил его редактор.

– Нет, а что?

– А откуда? – вопросом на вопрос ответил главный.

– Из Горовца.

– Это где?

– В России, – хмыкнул Дима. – А в чем дело?

Главный неуловимо замялся. Потом проговорил, тщательно взвешивая слова:

– К тебе приходили товарищи. Хотели знать о тебе все, даже сколько раз в день ты ходишь в гальюн. Просили немедленно связаться с ними, если ты возникнешь на горизонте. Я не знаю, что ты там натворил, но мне с ними связываться не хочется. Ты меня понял?

– Да, – выдавил Дима.

– Тогда клади трубку.

Дима повесил трубку и тут только вспомнил, что редактор совершенно не заинтересовался его «гвоздем».

В первую минуту он даже не сообразил, что случилось. Какие товарищи? Почему? И тут до него дошло: ВСЕ думают, что это ОН пытался взорвать самолет.

Обескураженный, Дима вышел из домика почты. Таня подставляла лицо последним осенним солнечным лучам.

– Нас, кажется, ищут, – выдохнул Дима.

– Кто ищет, спасатели?

– Похоже, что милиция. Точнее даже – КОМИТЕТ.

– Дима, у тебя началась мания преследования, – насмешливо сказала Таня и отправилась в кабинку.

А Игорь – Игорь промолчал.

– Ой, Танька, привет, ты уже с полюса звонишь? – затараторила ее коллега-подружка по рекламному агентству. – А тут к тебе только что заходили два молодых интересных мужчины. Такие искусствоведы в штатском. Ты что там, самолет угнала?

– Ледокол, – проговорила Таня и повесила трубку.

Двое ее спутников ждали Таню на лавочке в чахлом сквере. В конце сквера бронзовый Ленин указывал перстом на монастырь.

– Нас ищут, – подтвердила Таня.

– Но зачем? – Дима все еще не верил, что его, законопослушного человека и подающего надежды журналиста, который наконец нашел свой «гвоздь», считают преступником. Не просто преступником – террористом, который пытался взорвать самолет.

Таня пожала плечам. Этот небрежный жест удался ей с большим трудом.

– Наверно, чтобы арестовать.

– Но почему нас?

– А что еще думать чекистам? В самолете начался пожар. Трое оттуда выпрыгнули, а самолет спокойно полетел дальше. Вот они и думают, что мы там набуянили и спрыгнули от греха подальше. В глазах Чека именно мы взорвали самолет.

– Но мы же этого не делали!

– Ты будешь доказывать это, сидя в камере.

– Это смешно! – раскипятился Дима. – Мы ж не виноваты! Я приеду в Москву, дам статью в свою газету – они не посмеют меня тронуть!

– Тебе придется писать свою статью в Бутырках. Сидя у параши, – спокойно проговорил Игорь. А потом продолжил, внимательно глядя Диме в глаза: —Таких молоденьких, как ты, обычно сажают у параши. Рассказать,что еще с такими молоденькими и интеллигентными делают в камерах? – спокойно осведомился Игорь.

– Ты!.. Ты!.. – У Димы не хватило слов.

– А он прав, – хладнокровно произнесла Таня. Ей было жаль огорошивать Диму, но ведь действительно – их считают террористами! Почему она не догадалась об этом раньше? Ей хотелось держаться спокойно и смело, но голос предательски дрогнул: – Какие будут предложения?

– Вы решайте сами, – проговорил Игорь. – А я делаю отсюда ноги. И совсем не в направлении Москвы.

– Пожалуй, это единственный выход, – сказала Таня. – Я не хочу просидеть в ментовке ни дня.

– В Москве ты прячешься или бегаешь по стране – какая разница? Все равно, если Чека захочет поймать – поймает. Не будешь же ты всю жизнь от них бегать! – проговорил Дима.

– Я бегал год, – спокойно, без всякой рисовки, сказал Игорь.

– Но тебя все же взяли?

– Теперь я на десять лет умнее.

Фантастика! Татьяна не могла поверить своим ушам. Из законопослушного (в общем и целом) члена общества она за какие-то десять минут превратилась в беглую преступницу! Более того, это не кажется ей диким.

Казалось, происходящее – сон или роман. Она взглянула на себя со стороны. Вот она, так любящая комфорт и ласку, стоит, невыспавшаяся, на площади сонного провинциального городка и спокойно обсуждает планы того, как скрываться от милиции!

– Может, поделишься с нами опытом, как бегать? – распетушился Дима.

Игорь пожал плечами:

– Я бежал на восток. А надо было – на запад.

– Почему?

– Граница ближе, – веско сказал Игорь.

Через десять минут все было решено. Они попытаются уйти от погони. Перейдут государственную границу. А там… Там будет видно.

– В финских тюрьмах хотя бы не параши, а унитазы, – мрачно сказал Дима.

* * *

На жалком, продуваемом ветром рынке города Горовца появились трое молодых людей – явно нездешние птицы.

Перебрасываясь шутками с задубелыми от утреннего морозца продавщицами, они покупали приглянувшийся товар быстро и не торгуясь.

Спустя полчаса, нагруженные пакетами, они вошли на территорию бывшего монастыря. Огромная пятиглавая церковь была заколочена. Из пяти маковок три были покрыты золотом, оставшиеся – зеленой краской. Покосившиеся строительные леса, на которые давно не ступала нога человека, опоясывали главки церкви.

Спутники зашли за церковь. Никого здесь не было видно, только кошки мохнатыми ракетами шныряли по заросшей территории покинутого монастыря.

«Прости меня, господи», – перекрестилась на главки Танюша.

Совсем скоро спутники с помощью приобретенной одежды уже не выглядели как столичные штучки.

На Тане повис мохеровый свитер. Наряд дополняли джинсы-»варенки», модные десяток лет назад, а также черный, невыносимо жаркий парик. Под стать даме – чем посконней, тем лучше, – приоделись и мужчины.

– Ручки-то выдают, – беззлобно сказала Татьяна. Пальцы ее спутников были ухоженны, без следов въевшейся в ногти машинной грязи, не тронутые глиной и застарелыми мозолями.

Свою старую одежду – все эти пижонские штучки, джинсы «Ливайс» и «Кэлвин Кляйн», все эти рубашечки от «Маркс энд Спенсер» и кроссовочки «Рибок» и «Найк» – пришлось сложить в пакеты. Она, эта одежка, здесь, за семьсот километров от Москвы, выдавала своих хозяев, словно смокинг на байкерском шоу. Рядом с пакетами с одеждой упал на землю Танин парашют.

Дима, оглядевшись – территория монастыря была пустынной, – вошел в заколоченную худыми досками церковь. Под битым кирпичом спрятал вещи и парашют.

Происходящее казалось Тане сном. В своем ли уме она? Затерянная где-то в центре России, играет в казаков-разбойников. Но это не сон, не игра. Это, оказывается, ее жизнь. Ее авантюра.

Но вот только и она сама, и Дима ввязались в эту авантюру совершенно случайно. Можно сказать, по глупости. Зачем они полезли спасать Игоря? Зачем нацепили парашюты? Почему ей всегда больше всех надо?.. Сейчас пила бы растворимый кофе в гостинице в Архангельске и готовилась к полету на полюс. Или, что еще лучше, вернулась бы в Москву, в свою квартирку в Кузьминках. Ведь, судя по всему, пожар потушили и борт благополучно приземлился.

А Игорь? Он и не пытался никому звонить в Москву. И сразу сказал, что надо сматываться. Подсказал, как это лучше сделать. Вполне может быть, что он имеет какое-то более серьезное отношение к этой истории.

* * *

– Отсюда до границы километров пятьсот. По прямой. Лесами, – сказал всезнайка Игорь. – Значит, по шоссе это все шестьсот кэмэ. Нам надо найти машину.

– В смысле – угнать? – уточнил Дима.

– В смысле – найти. Угнать, конечно, можно, но только тачку сразу же объявят в розыск и возьмут нас тепленькими – без документов и на краденой машине.

– Ну, у меня документы есть, – проворчал Дима.

– И у меня есть, – отозвался Игорь. – Но только теперь принадлежат эти документы не мирным гражданам России, а террористам.

Таня почувствовала, что сейчас Дима с Игорем опять устроят перепалку. Только ссоры им сейчас и не хватало. Она потянула Диму за рукав:

– Пойдемте перекусим, а потом поищем частника, который согласится нас отвезти.

* * *

Петренко провел ночь в Пулкове. Ему постелили в медкабинете на клеенчатой кушетке. Он быстро разделся и вырубился сразу и без сновидений.

* * *

Усталый и мрачный, БП вернулся в свой особняк поздним утром. Бросил «Порше» прямо на лужайке. Херня. Охрана загонит в гараж.

Не очень удачный день. Даже в самом лучшем случае он в результате сегодняшнего прокола станет беднее на триста тысяч долларов. Не так уж мало даже для него.

БП открыл холодильник, налил в стакан граммов сто пятьдесят ледяной водки. Хватил залпом. Зажевал сырокопченой колбасой, откусывая прямо от батона.

Потом прошел в гостиную и отрубился на кожаном диване, не раздеваясь.

* * *

Автобус из Вологды пришел двадцать минут назад. Тридцать пять пассажиров. И ни одному не понадобилось такси! Кого-то встретили на машинах друзья и родственники, а кто-то с грустным видом поплелся на остановку городских автобусов. «Что кризис делает с людьми! – подумал Витя Хлопов. – Ни одного клиента! Опять не повезло».

Когда-то на местной автобусной станции подвизалась целая таксистская мафия. «Почти как в Москве!» – гордо говорили мафиози, количество которых колебалось от пяти до десяти человек. Точнее, не человек, а тачек.

Но Горовец – как и сотни других затерянных в глубинке российских городков – постепенно хирел. Все меньше челноков, все меньше гостей и командированных.

Вымирал город – вымирала и таксистская мафия у автостанции. Сначала их осталось семеро. Потом – только трое. Месяц назад перебрался в Вологду и Ванька на белой «девяносто девятой», которой он страшно гордился. «Не хочу больше свою девочку по вашим колдобинам гонять», – сказал перед отъездом.

Теперь на автостанции работали только Мишка Базенко да Витя Хлопов. И то стояли они в ожидании клиентов не вместе, а по очереди. День один, день – другой. Чего ж время тратить, если пассажиров все равно почти нет? В последнее время их даже бандиты редко беспокоили – наверно, поняли, что все равно ничего не возьмешь.

«Мишке еще хоть как-то везет, – грустно думал Витя Хлопов. – Мишка настырный, пронырливый. На пассажиров так и бросается, все заманивает их низкими ценами да быстрой ездой». Иногда Мишка вообще подъезжает к остановке городского автобуса, который ходит, как известно, раз в два часа, и начинает умасливать грустно стоящих на остановке людей: «Поехали, господа хорошие! Чего стоять мерзнуть? А время, сами знаете, деньги!» Часто кто-то и соглашался, чем мерзнуть на остановке, прокатиться с ветерком.

Сам Витя так не мог. Самое большее, что он умел, – подходить к автобусу и бурчать под нос: «Такси! Такси недорого!» Зато водил он классно – не чета Мишке, который все ямы собирал и каждый месяц ремонтировал свою раздолбайку.

* * *

На автостанции все затихло. Витя взялся за свои бутерброды с сыром. Опять жена приготовила их без души – хлеб черствый, а по корке крадется плесень… Вите было грустно. Работы нет, машина стареет, он стареет. Скоро и семьи, может, не будет. Детей бог не дал. И жена бурчит беспрерывно – ни на что ей не хватает, и сапоги-то у нее старые. И что такое маникюр, она забыла. И «химии» уже десять месяцев. Шла бы сама работать, коли так. Зарабатывала б сама себе на блядскую «химию»!

В закрытое окно машины кто-то стукнул. Витя лениво обернулся. Рядом стоял молодой мужик и знаками просил открыть форточку. Одет мужик был скромно, глаза потуплены – одним словом, не клиент.

– Чего тебе? – неласково спросил Витя.

– До Светловска довезешь?

– Куда-куда?

– В Светловск мне. Питерская область. Ты что – не русский? Не понимаешь?

Мужик говорил не по-местному – частил и «акал».

– И сколько даешь?

– Триста.

– Триста штук за шестьсот километров? Ты, брат, с луны свалился?

– Триста баксов.

Витя ожил. Он лихорадочно пытался вспомнить, за сколько покупали баксы на местном рынке. Триста баксов! Да это целое состояние! Машину подлатаешь, жене дашь – хватит и на сапоги, и на «химию», и на хрен знает что!

– А если доедешь быстро и без разборок с гаишниками – даю четыреста.

Все это звучало заманчиво. Слишком заманчиво. Такие деньжищи! А может, он кинет?

– Деньги-то покажи!

Мужик протянул ему две зеленые бумажки. Витя оглядел их на свет – порядок! И знаки водяные, и серебряная полоска. Все как на плакате о новых долларах у них в сберкассе.

– Возьми как аванс, – махнул рукой незнакомец.

Может, этот тип хочет по дороге грохнуть его и взять машину?

Мужик, казалось, прочитал его мысли:

– Да не собираюсь я твою тачку отбирать. Кому нужна такая рухлядь?

Витя, случалось, и сам называл свою восемнадцатилетнюю «пятерку» рухлядью, но обычно она была для него «голубкой», поэтому он обиделся:

– Рухлядь не рухлядь, а домчим за милую душу!

Через десять минут они уже выезжали из Горовца.

А через двадцать минут после того, как «пятерка» посигналила поворотником о том, что она покидает автостанцию, в горотдел милиции пришла срочная ориентировка. В ней подробно описывались приметы пассажиров Хлопова.

Дежурный сержант Пиманов зачем-то выскочил на площадь – хотя сам видел, как Хлопов со своими пассажирами отъезжает. Он еще за него порадовался – повезло наконец мужику, нашел себе клиентов.

«Так я и знал, – подумал сержант. – У кого нынче есть деньги на машинах разъезжать? Только у бандитов». И принялся звонить на два ближайших поста ГАИ.

* * *

Водила Витя Хлопов был не дурак и сразу понял, что с его пассажирами что-то нечисто. О чем-то шепчутся, беспрерывно курят – у него аж голова заболела. Но, с другой стороны, на бандитов – тех, например, что собирали дань с горовецких таксистов, – они были совсем не похожи. «Пахло» от них большим городом, хорошим образованием и приличными деньгами. «Чего случилось с молодняком?» – думал он, глядя в зеркало заднего вида на парня с девушкой, напряженно сидящих на заднем сиденье. Загадка! Витя ломал голову, но отгадать ее не мог. Но не приставать же с вопросами. За свою долгую водительскую карьеру Витя прочно усвоил: к пассажирам с вопросами не лезь. Захотят – сами все расскажут.

Витя шел по трассе со скоростью около ста. Для их раздолбанной дороги – очень даже неплохо. Водил он машину спокойно, не дергался, на закрытых участках дороги никого, даже трактор, не обгонял. Тот мужик, что договаривался с ним о деньгах (он уселся на переднем сиденье), сказал ему уважительно: «Да ты, оказывается, ас! Давай только, у гаишников скорость сбрасывай».

«Антирадара» у Вити не было – все эти пижонские штучки он не признавал, да и денег на них не было. Засады гаишников, меряющих скорость, он чуял нюхом – и заранее сбрасывал скорость.

Только откуда было Вите знать, что сержант Пиманов уже сообщил всем постам марку, цвет и номер его машины…

* * *

Таня с Димой сидели на заднем сиденье. Таня не очень любила ездить сзади – обзора нет, да и тесно. Но сегодня никто не предложил ей сесть вперед – рядом с водителем устроился Игорь, и Таня не стала с ним спорить. В конце концов, в их случайной компании сложилось так, что он пока был главным. Таня только рада этому. Наконец-то она может положиться на кого-то. Наконец-то не ей думать обо всем и решать за всех. А коли появился такой человек, значит, и сидеть ему впереди.

Таня не выспалась. Потому время от времени она задремывала в тепле машины. Ей на мгновение чудился самолет, бездонное отверстие в нем. Она проваливалась туда и тут же всполахивалась, просыпаясь. Голова ее стукалась то о стекло, то о спинку переднего сиденья, то о Димино плечо. И начиналось все сначала: глубокая синь под ногами, самолет трясет, ее ноги отрываются от пола и… И снова она просыпалась, видела уютную кожаную кепочку водителя, несущийся за окнами осенний пейзаж – и вновь проваливалась в сон. Дима приобнял ее за плечи и, когда она вздрагивала, пробуждаясь, ласково шептал: «Тш-ш-ш… Спи-спи-спи…» Как когда-то дедушка. И ей снилось, что он везет ее на море. Жарко, печет. Яркий южный день. Огромное море блещет впереди. Так сладко… Из этого сна, более глубокого и долгого, ее вырвал вой сирены.

* * *

За пятьдесят минут они проехали километров семьдесят. Их никто не останавливал, а один из встретившихся гаишников даже отсалютовал их машине.

– Тебя что, тут знают? – поинтересовался у Вити самый старший из пассажиров.

– Я уж четыре года на автостанции стою, – важно ответил Витя.

Пассажир отреагировал странно:

– С одной стороны, это хорошо…

Они как раз проезжали очередной пост. Витя привычно сбросил до сорока. Машина в порядке, «стопы» работают, все пристегнуты. Но наперерез им бросился «гаишник» и отчаянно замахал своей полосатой палкой…

* * *

– Что случилось? – хриплым спросонья голосом спросила Таня. Ей никто не ответил. Она глянула на спидометр – сто сорок пять! И как только их старинная «пятерка» столько выжимает?! Обернулась: метрах в двухстах за ними несется милицейская «девятка».

– Жми, милый, жми! – умолял Игорь. – Еще сотню баксов получишь!

– И так на полную жму, – злобно ответил Витя. И подумал: «Стоит ли эта безумная погоня безумной же суммы в пятьсот «зеленых»?»

* * *

– Файв о клок ти! – провозгласил младший лейтенант Спирин.

– Чего-чего? – пробурчал капитан Чурсов. Он никак не мог привыкнуть к закидонам младшего, который думал, что знает английский, и очень этой своей способностью гордился.

– Давай чай пить, капитан! Уже пять часов, – перевел Спирин.

– Ну и чего бы тебе сразу по-человечески не сказать?

– Так я и говорю по-человечески. Только по-английски.

Капитан покачал головой и дотянулся до кнопки чайника «Тефаль» – роскоши, на которую они скинулись всем постом. Надоело возиться с кипятильниками. Да и начальство за них шугало.

На семьдесят восьмом километре аппетитно запахло колбасой и солеными огурчиками. Огурцов в этом году уродилось море, и жена «англичанина» Спирина, уважавшая и побаивающаяся милиционера-мужа, приготовляла их отменно, а на работу заворачивала в фольгу вместе с бутербродами.

Телефон зазвонил в самый ответственный момент. Спирин как раз разливал в стаканы кипяток, а Чурсов в то же время засыпал заварку. Не прерывать же столь важное дело! Поэтому трубку они взяли только с десятого звонка. И позабыли про чай: по направлению к их посту следовала машина, в которой находилось трое «федеральных». То есть находящихся в федеральном розыске.

* * *

– Нагоняют, гады, – шептал Дима.

Витя тоже видел, что нагоняют. Конечно, новая «девятка» против его старинной «пятерки»… Остановиться? И остаться без денег, но с проблемами? Почему не остановился сразу? Все равно проблемы будут. Будут проблемы. Эти-то сгинут в своем Светловске, а ему здесь жить. Отберут права – никаких баксов не захочешь. А вдруг еще стрелять начнут… «Эх, дурак я дурак. Вот так вляпался!»

– Держись, народ! – выдохнул он. И на полной скорости свернул влево – на проселочную дорогу.

* * *

– Вот тебе и «федеральные» – на такой рахитке едут! – удивленно сказал Спирин. – Что, даже на «девятку» не наворовали?

Чурсов, который сидел за рулем, проворчал:

– Не такая уж и рахитка! Почти сто пятьдесят идут.

И прибавил газу.

Для «пятерки» сто пятьдесят – предел, а на «девятке» они выжимали почти сто семьдесят.

* * *

Завизжали покрышки. Жутко запахло паленой резиной. Казалось, что на какие-то мгновения их «пятерка» зависла в воздухе. Скорее всего так оно и было… Сделав немыслимый вираж, машина смогла-таки вписаться в поворот на скорости сто пятьдесят километров в час. И понеслась по грунтовой дороге, лишь немного сбросив газ. Девяносто кэмэ в час по проселочной! Вот это голубка! Умничка! Витя гордился ею. Его охватывал азарт дичи, уходящей от погони.

В милицейской «девятке» такого поступка не ожидали. Капитан Чурсов тоже попытался войти в поворот. Но проделал это менее успешно, чем Витя Хлопов. «Девятка» потеряла управление и на полной скорости врезалась в дерево.

* * *

– Ну и дела… – выдохнула Таня.

Витя сбросил скорость. Пока он гнал, думал только об одном: уйти! Как-то не помышлялось о том, что все может кончиться именно так…

– Может, пойти посмотреть, что там с ментами? – робко предложила Таня. Они отъехали уже с километр по проселку.

– Что там смотреть – трупы! – рявкнул Витя.

Вите хотелось броситься на своих пассажиров с кулаками – во что его втравили! Особенно он был зол на того, что постарше. Тот, тщательно пристегнутый, по-прежнему невозмутимо сидел на переднем сиденье.

– Вот что, брат, – весомо сказал Игорь. – Ты уже влез в это дело по самые по уши. Так что помогай уж нам до конца.

– Да хрен вам! – зло сказал Витя.

Игорь раздельно произнес:

– Менты сами виноваты, с управлением не справились.

С заднего сиденья горячечно вступил второй парень:

– Слушай – тебя Витя зовут, да? – слушай, Виктор, будь человеком. Помоги нам! Мы теперь одной веревкой повязаны. Я тебе клянусь – зуб даю, голову даю! – мы не бандиты, мы не рэкетиры, мы нормальные люди! Я вот журналист, хочешь, я тебе удостоверение покажу?.. Вот, видишь, газета «Молодежные вести»!.. Да, мы, наверное, в розыске, но это ошибка! Понимаешь, ошибка! Клянусь тебе, Витя, – чем тебе поклясться? – самым святым клянусь!

А «пятерка» тем временем, сбросив газ, пылила по проселочной дороге. Виктор вел машину будто во сне. Бывают такие дурные, страшные сны.

Мужик, сидящий впереди, хладнокровно продолжил:

– Ты знаешь, как добраться до Выборга, а потом до Светловска проселочными дорогами? Мы влипли случайно. Помоги.

Витя начал оттаивать. Игорь сказал:

– Мы заплатим… семьсот.

– На хер мне твои бабки! – взорвался, но уже как-то не по-настоящему, а скорее накачивая себя, Хлопов. – Это на вас номеров нету! Пока – нет! На мне-то есть! Вон, на заднице: 88—72 ВО. Что, у ментов глаз нет? Мне что, охота за вас сидеть?

– Скажешь, мы были с пушками. Гнать тебя заставляли. Что ты мог сделать, под дулом-то? – предложил Дима.

Витя и сам понимал, что останавливаться уже поздно. Судьба его такая – быть с ними до конца. Чем бы все это ни кончилось. Да и такая гора баксов на дороге не валяется.

– Давай штуку, – мрачно сказал Виктор. Он остановил машину посреди поля. Деваться им теперь некуда. Если все выгорит, он себе новую машину купит. – И бабки – вперед.

– В пополаме, – решительно сказал передний пассажир. – Держи еще триста. Двести уже у тебя. Остальное получишь в Светловске.

– Поехали, – вздохнул Виктор, забирая деньги.

«Пятерка» медленно тронулась с места.

* * *

Синеглазову нравилось работать с Марком и Золиком. Ребята они, конечно, тупые – как и все это быдло, – зато безотказные.

Марк и Золик мыслили узко. Получали приказ и выполняли его. За рамки насущной задачи не лезли, деталями не интересовались. А чего еще нужно грамотному руководителю?

Сейчас он сказал им:

– Гоните, братки. К обеду должны быть в Горовце. И чтобы безо всяких там разборок с ментами.

Теперь он может спокойно дремать на заднем сиденье. Детали операции он уже продумал. А разбудят его на месте.

* * *

Синеглазов умел располагать к себе людей – и водила с автостанции охотно с ним разговорился.

Их тут работает всего двое. Он да Витька на голубой «пятерке». Клиентов мало. Стоят они по очереди, и сегодня как раз Витькин день.

Но Витьке подфартило. Он звякнул, сказал, что подвалили денежные ребята и вернется он только к завтрему. Интересно, куда это он намылился?

Синеглазов задумался: не те ли самые денежные ребята достались Витьке на голубой «пятерке»? Он поинтересовался, не видел ли водила случайно Витькиных пассажиров. Получил ответ, что не видел, горячо поблагодарил, подарил горовецкому бомбиле пачку «Мальборо», вернулся в машину и глубоко задумался.

* * *

…Значит, водила Витька на голубой «пятерке» позвонил напарнику около трех часов дня и сказал, что будет только завтра. Повез-де денежных ребят. И куда же они поехали из райцентра Горовец Вологодской губернии, эти денежные ребята? Если это они, конечно.

Они, дерзкие и нахальные, грабанули, судя по всему, самолет. Взяли у БП, видимо, большие бабки. Ну очень большие. Иначе он бы так не суетился… После эти трое выпрыгнули с парашютами из пассажирского самолета. Большой кураж надо иметь, чтобы пойти на такое.

Синеглазов склонился над картой.

Такие дела в одиночку не делают. Скорее всего у них где-то здесь неподалеку есть прикрытие. Какая-нибудь избушка в лесу. Избушка на курьих ножках. Там можно пересидеть весь этот хипеж. И, коли бабки есть, торчать в ней хоть год. Это было бы самым умным. Во всяком случае, он, Синеглазов, именно так бы и поступил.

Но они же не могут все столь точно рассчитать, чтобы выпрыгнуть из самолета аккурат над хатой в лесу, верно?.. Верно. Разброс составит километров сто пятьдесят как минимум… Значит, до хаты надо добираться. Пешком? По лесам и болотам? Даже если они профессионалы – это дней пять. Сдохнешь с голоду. Или они с самолета мешок с консервами скинули?..

Значит, еще раз. Они спрыгнули. Выбираются из леса к ближайшей деревне или городку. Берут частника. И едут к своей избушке.

А где она, может сказать этот самый частник Витек на голубой «пятерке», когда вернется. Если он возил именно их.

И если он, конечно, вернется.

Так, версия занимательная. Но не единственная. А еще?

Они рванули в Москву? Может, у них хата там, в Белокаменной? Синеглазов читал детективы, да и из собственной практики знал, что спрятать лист бумаги проще всего в кипе бумаг, дерево – в лесу, а человека – в городе. В столице с ее восьмимиллионным населением схорониться – как два пальца обоссать.

Но они же понимают, что их будут усиленно искать. И БП будет, и менты. Взрыв в самолете – дело нешутейное. А это значит, из квартиры даже в магазин за хлебушком не выйти. Стоит высунуть нос – и ты рискуешь нарваться на патруль. Да и бдительные соседи настучать могут. А как въезжать в Москву? До этой своей квартиры добираться? Тоже риск немаленький… Хотя Синеглазов, исходя из своего характера, не исключил бы все ж таки Первопрестольную. Дома как-то и стены помогают.

По тем же причинам они могли поехать и в Питер.

А могли и не поехать.

Еще один вариант: они отправились к границе. Утечь за кордон в их положении было бы самым сладким. Мир большой. Ищи их потом, свищи, на Каймановых островах! Но уйти легально для них невозможно. Погранцы уже наверняка на них ориентировки на каждом посту имеют. Значит, идти к границе имеет смысл, только если там есть у них окно. Да и рискованно это, чесать к границе: путь неблизкий, кругом ментура.

– Да-а, четыре было дороги, – пробормотал Синеглазов.

– Чего? – вскинулся Марк.

– Не тебе! – отрезал Синеглазов.

Итак, подытожил размышления Синеглазов, есть четыре варианта. Первый – избушка. Второй – Москва. Третий – Питер. Четвертый – граница.

Куда податься ему? Налево пойдешь – голову потеряешь, направо – коня… Поэтому надо позвонить доложиться.

Синеглазов вытащил из «бардачка» трубку спутникового телефона (в отличие от мобильного спутниковый действовал везде, в любой дыре, хотя бы и в лесу). Рассказав о своих находках и выслушав инструкции, он улыбнулся и забросил трубку назад в «бардачок».

– Заводи! – крикнул в ухо Марку, дремавшему, сидя за рулем.

Марк вздрогнул от громкого крика, но тут же собрался и молча завел машину.

– Едем в Питер.

…Сержант Пиманов уверенно «срисовал» сначала неместного типа, который долго болтал на автостанции с водилой Мишкой Базенко. Затем обнаружил незнакомого качка в «адидасе», усердно переписывавшего расписание автобусов. Немного прогулявшись по окрестным улочкам, вычислил он и джип с московскими номерами, припаркованный в переулке. За тонированными стеклами пассажиров не было видно.

Когда машина двинулась вон из города, Пиманов поспешил к телефону-автомату. В отличие от бандитов, спутниковой связи у него не было.

* * *

Синеглазов приказал ехать не спеша – не больше девяноста. Сделал он это по двум соображениям. Во-первых, скорее всего беглецов уже ищут и милиция, и «контора». Значит, абсолютно не стоит привлекать к себе лишнего внимания. Конечно, и сами они, и их машина абсолютно чисты, но зачем тратить время на никчемные проверки?

А во-вторых, Синеглазов допускал: вдруг беглецы да наследили на этой трассе. Он попросил Марка подтормаживать, если тот заметит что-то необычное.

* * *

– Слева – большая авария, – бесстрастно доложил Марк.

– Сбрасывай скорость, но не останавливайся, – мгновенно отреагировал Синеглазов.

Он успел рассмотреть милицейскую «девятку», врезавшуюся в дерево. Передняя часть машины – всмятку. Рядом стояли еще две милицейские машины с мигалками и «Скорая помощь».

«Не за нашими ли ребятками тут гнались?» – подумал Синеглазов.

* * *

Голубая «пятерка» с тремя пассажирами на борту ползла, переваливаясь, потаенными, известными только местному жителю проселочными дорогами.

Наша троица напряженно молчала. Молчал и водитель Виктор.

Таня была в ужасе. Впервые за свою недолгую, но, в общем-то, насыщенную жизнь она оказалась в такой переделке. Дело было даже не в смертельной опасности, которой, она, несомненно, подвергалась. Она, занимавшаяся парашютным спортом с пятнадцати лет, привыкла смотреть, если выражаться высоким штилем, в лицо смерти. Но она – благодаря тому же спорту – привыкла контролировать ситуацию. Отвечать за нее. Самой держать в руке кольцо и рвать его в нужный момент самой.

Теперь же события вырвались из-под ее контроля. Они затягивали ее все глубже. Таня чувствовала, будто медленно погружается в болото. Вот уже по колени она в гнусной жиже, а события затягивают ее все глубже. У нее не остается выбора. Только ехать неизвестно куда с этим холодным, уверенным в себе Игорем. Вот они приедут в этот Светловск. Доберутся до границы. А что дальше? Против них – она отдавала себе в этом отчет – действует вся огромная, бездушная, хоть и нерадивая, но по-прежнему такая всесильная по сравнению с ее мелкими личными силами государственная машина. Разве в состоянии она совладать с нею? Она – молодая, не слишком опытная женщина?

Если их схватят? Прыжок из горящего самолета еще можно будет объяснить. Здесь она, видит бог, не виновата. Но как объяснить эту гонку с милиционерами? То, что они не притормозили у поста? Улепетывали от гаишной машины? И, главное, они видели, как потерпела аварию милицейская машина. Отчего не остановились? Быть может, милиционеры не погибли, но были тяжело ранены. Они могли бы их спасти. Она содрогнулась, вспомнив: вот срывается в занос не успевшая сбросить перед поворотом скорость милицейская «девятка». Вот в туче пыли летит она, неуправляемая, боком. Вот задевает радиатором о дерево. Дикий скрежет. Машину отбрасывает. По косой дуге она отлетает. Переворачивается. Удар крышей о землю. Треск. Что за треск! Машина снова встает на колеса, и снова – летит вверх тормашками. Опять удар крышей оземь… Татьяна внутренне зажмуривается. Нет, после такой катастрофы не мог выжить никто.

И они трое виновны в гибели людей.

Она виновна.

* * *

Синеглазов ездил на машинах – за рулем или пассажиром – уже двадцать лет. На дорогах повидал всякое – и аварии, и взрывы, и трупы.

Но разбитые милицейские машины встречались ему очень редко. Пусть наши менты слабаки и подготовка у них неважная, но, надо признать, водят они неплохо. Да и в дупель пьяными за руль не садятся.

Когда он увидел вдребезги разбитую милицейскую «девятку», то сразу догадался – без погони тут не обошлось. За кем-то менты гнались, но им не повезло. Возможно, те, кто убегал, резко свернули с дороги, а наши копы не успели среагировать. А может, по их машине стреляли? Это на глазок не определишь. В любом случае, не помешает подойти и поговорить. Конечно, менты не обрадуются тому, что кто-то лезет не в свое дело… Но Синеглазов верил в свое умение располагать к себе людей.

– Проезжай чуток вперед и разворачивайся, – приказал он Марку.

* * *

Ориентировки на троих разыскиваемых ушли в воскресенье в шесть вечера. До трех часов понедельника все было тихо – фигуранты не давали о себе знать.

Петренко не удивился этому – до понедельника парашютисты наверняка бродили по лесам. Только что будет дальше? Они попытаются отсидеться в какой-нибудь лесной хижине, заранее подготовленной? Тогда о них не услышишь еще очень долго… Или все-таки выйдут из леса? Но в этом случае наследят. Они обязательно наследят! Какими бы профессионалами ни были.

А интуиция подсказывала Петренко, что такие молодые, да еще вполне «легальные» фигуры, как специалист по рекламе Татьяна Садовникова и журналист «Молодежных вестей» Дмитрий Полуянов, вряд ли могут оказаться профессионалами по бегам от следствия.

* * *

Джип остановился на обочине – метрах в двухстах от места аварии.

– Сидеть тихо, из машины не вылазить! – приказал Синеглазов Золику и Марку. – Я скоро вернусь.

Они молча кивнули. Когда Синеглазов вышел из машины, Марк прошептал Золику:

– Во дает, сам к ментам поперся!

Действия шефа были выше их понимания.

Пока Синеглазов шел, в «Скорую помощь» погрузили носилки. Машина включила сирену и умчалась в сторону Горовца. Синеглазов отметил окровавленные простыни… Интересно, накрыты ли лица? Этого он не разглядел.

– Помощь не требуется? – участливо обратился Синеглазов к хмурому капитану, который что-то записывал, держа на колене планшет.

Капитан хмуро взглянул на него и резко произнес:

– Вали отсюда!

Синеглазова не удивил такой прием и не обидел. Он знал, как болезненно менты переживают проколы своих товарищей. Им сейчас не сочувствие нужно – им надо отомстить побыстрей. Синеглазов не завидовал тем ребятам, кто попадет ментам под горячую руку.

– У меня хорошая машина. И спутниковый телефон. Могу отвезти куда надо. Или позвонить – хоть в Кремль, – спокойно предложил он.

К хмурому капитану подошел не менее хмурый майор и рявкнул:

– Гони этого хрена куда подальше!

* * *

Когда Петренко с головой погружался в работу, он забывал обо всем. И не существовали для него ни жена, ни дщерь Юля, ни законная гордость его – четырехкомнатная квартира в старом фонде. Забывал он также и о том, что надо поесть или передохнуть. Вот и сейчас его помощник Васькин выпросил себе получасовую передышку и отправился в столовку заморить червячка. А Петренко было не до еды.

– У меня своя закуска, – объявил он.

На закуску он оставил двух пассажиров, снятых вчера с рейса 2315.

Они уже наверняка пришли в себя.

* * *

Синеглазов отошел чуть в сторону и остался наблюдать за действиями милиционеров. Уйти он всегда успеет. «Через две минуты ко мне подойдут и попросят показать документы», – загадал он. И засек время.

Хмурый капитан подошел к нему через одну минуту сорок восемь секунд:

– Документики предъявите, – потребовал он.

Синеглазов протянул паспорт – само собой, без всяких отметок о судимостях и с московской пропиской. В паспорт он предусмотрительно вложил визитную карточку, из которой явствовало, что Синеглазов А.П. является директором охранной фирмы «Тигр».

– Зачем в наши края пожаловали? – поинтересовался капитан.

Синеглазов придвинулся к нему поближе и доверительно зашептал:

– Да вот, ребяток ищу. Они тут денежки одному боссу задолжали. Денежки немалые. Босс попросил ребяток отыскать. Их трое, все молодые, по виду – московские. Два мужика и баба. Синеглазов следил за реакцией капитана.

Кажется, тот напрягся? Да, пожалуй, ему удалось попасть в точку.

Синеглазов потянулся забрать у капитана паспорт. Между пальцев он зажимал стодолларовую бумажку.

Капитан умело перехватил купюру. Значит, готов отработать сто баксов.

– На этих троих пришла ориентировка. Наш экипаж гнался за ними, – вполголоса сказал он. – Судя по всему, они на полной скорости свернули на проселочную дорогу…

* * *

В пулковском «обезьяннике» задержанных не оказалось.

– Кто их переводил? И почему без моего ведома? – грозно спросил Петренко у дежурного.

Молоденький сержант замялся:

– Я… только что заступил. Это… без меня.

Петренко подошел у нему вплотную. У него было сильнейшее желание схватить сержанта за грудки и тряхнуть как следует.

– Где они? Говори быстро.

Сержант покраснел и потупил глаза:

– Их выпустили час назад. Москва приказала.

* * *

Синеглазов вернулся к джипу и взялся за спутниковый телефон.

БП внимательно его выслушал и дал указания – как всегда, простые и ясные.

* * *

Ну и ну! Москва приказала отпустить двух, судя по всему, главных действующих лиц!

Петренко чувствовал себя оглушенным. Как будто где-то рядом разорвался снаряд и его накрыло взрывной волной. Кричать? Скандалить? Только с кем? С несмышленым сержантом?

Петренко вернулся в свой временный кабинет в помещении оперативных служб аэропорта, который ему выделили пулковские милиционеры.

Ворвался повеселевший после столовки Васькин и протянул оперативное донесение – фигуранты по делу о рейсе 2315, двое мужчин и женщина, судя по всему, наконец-то вышли из леса. И наследили под Горовцом. Причем наследили так, что местная милиция рвет, мечет и готовится к страшной мести.

Да, далековато они забрались. Ребятам явно кто-то помогал. Интересно, кто?

Но Петренко никак не мог сосредоточиться. «Зачем они это сделали? – терзался он. – Зачем и кто приказал отпустить задержанных?»

Он услышал в коридоре какой-то шум и послал на разведку Васькина – что там еще?

Васькин отсутствовал недопустимо долго – почти полчаса. Вернулся он подавленным:

– Кротов Андрей Юрьевич, один из вчерашних задержанных, обнаружен в туалете аэропорта. Без признаков жизни.

– Убит?!

– Похоже, он повесился. Сам повесился.

* * *

– Я отстаю от них по меньшей мере на два часа, – подытожил вслух Синеглазов.

Марк и Золик не ответили. Синеглазов сам приучил их молчать, если не спрашивают. Но сейчас ему хотелось, чтобы они хоть как-то прореагировали, не сидели бы тут молча, как бараны. Правда, что они могут сказать? Какую-нибудь очередную глупость? Все равно принимать решение придется ему. И спрашивать БП будет с него.

Какие у него преимущества? Он знает их в лицо и знает их машину. Их ищут – и милиция, и люди БП. А он чист, за ним никто не гонится, да и пусть попробует погнаться… Его машина более скоростная. И более надежная. Но все равно – преимущество в два часа – это более чем достаточно.

Синеглазов спросил Золика, сидевшего за рулем:

– С какой скоростью ты можешь ехать по проселочной дороге?

– Какой дороге? – Золик еле сдержал зевок. Они с Марком уже подустали – сидели за рулем с раннего утра и почти весь день.

Синеглазов принял решение:

– Выметайся! Живо!

Золик удивленно глядел на него и не двигался с места.

– Ну, кому я сказал! Освободи место! Пойди покемарь на заднем сиденье.

Марк и Золик недоуменно переглянулись: ну и дела! Шеф хочет вести сам! Интересно, умеет ли?

Синеглазов заметил, что с места аварии наконец уехала последняя милицейская машина. О случившемся напоминала только всеми покинутая разбитая «девятка».

Он подстроил под себя зеркало заднего вида и рванул с места так, что взвизгнули покрышки. Марк с Золиком восхищенно переглянулись.

Преимущество в два часа… Сравняться по времени, кажется, нереально. Но БП просил догнать. Любой ценой. Точнее, за сто штук гринов. Бабки немалые. Значит, будем догонять.

* * *

Полковник Зимянин был очень нелюбезен. Он говорил сердито и кратко. Нет, это не мое решение выпустить задержанных. Это приказ сверху. И обсуждать его я не буду. Нет, сделать ничего нельзя. Хорошо, капитан, согласен с вами. Я неправильно сформулировал – не нельзя, а уже поздно. Но помочь я ничем не могу. Работайте с тем, что есть.

Петренко знал Зимянина уже восемь лет. За это время он научился «дешифровывать» своего начальника. Шеф зол и не хочет разговаривать? Петренко понимал, что Зимянин сердится не на него и не на его ребят. Им мешают. Им кто-то крепко мешает. И сделать с этим ничего не получается. Не получается даже у Зимянина. Что уж говорить о Петренко!

Но какая же, черт возьми, преступная халатность – отпустить одного из главных подозреваемых! И какая простая и грустная концовка: человека отпускают, и через полчаса находят повесившимся прямо в туалете аэропорта. Интересно, сам он повесился или ему все-таки помогли?

Петренко приказал экспертам как можно быстрей подготовить заключение о причине смерти. Ему обещали дать ответ через пару часов.

А сейчас, решил Петренко, поработаем с тем, что есть. Сдаваться капитан не собирался.

Он принес воды, включил кипятильник и сделал несколько приседаний. Приседал до тех пор, пока не закипела вода. Потом заварил себе крепчайшего чая и взялся за досье на Игоря Старых.

Еще утром он позвонил Мишке Хохлову, который занимался в Москве игроками всех мастей. Попросил – не в службу, а в дружбу – не отделываться отписками и прислать полную информацию. И побыстрее.

Мишка, конечно, поерничал, поинтересовался – не нужны ли капитану Петренко еще и ключи от квартиры, машины и дачи Старых?

Но досье все-таки прислал. И прислал быстро. Капитану Петренко принесли огромный рулон факсовой бумаги – целую поэму, посвященную Игорю Старых.

* * *

«Если я буду сидеть и молча страдать, то завизжу или разрыдаюсь», – думала Таня. Размеренная работа мотора, пролетающие за окном печальные деревеньки. Дима не отрываясь смотрит в окно, Игорь – прямо перед собой. Тане было жутко от этой удручающей картины. И вообще жутко от того, что происходило с ней. И с ними.

Нет, молчать она больше не может. Иначе действительно начнет реветь. От собственного бессилия. От усталости. От того, что хочется оказаться дома в своей квартире, где стоит ее аквариум с равнодушными ко всему рыбками. И своя кровать. И своя одежда, а не этот жуткий мешковатый свитер. Она в нем как деревенская тетка. Как торговка свеклой.

Нет, надо потеребить мужиков и поболтать. Хотя бы о чем-нибудь. Чтобы разбить эту зловещую тишину, повисшую в машине.

Таня потянулась к Игорю:

– Слушай, ты говорил, что бегал от милиции. Целый год. Чем ты им не угодил?

* * *

Так, это уже хорошо, подумал Петренко. Вот и нашелся хотя бы один с душком. Старых – ранее судимый. Странная статья. За тунеядство. Приговор – условный. А ведь это был уже 1988 год. Перестройка. Кого тогда сажали за тунеядство? Да никого!

Значит, подумал Петренко, за этим Старых было что-то куда более серьезное. Но менты по основной статье посадить его не смогли, поэтому высосали из пальца и впаяли ему это тунеядство. Чтоб не отпускать чистеньким…

Хорошо хоть на одного есть какие-то зацепки. А то какая-то лакированная компания получается. Молодые, высокооплачиваемые. Рекламист, журналист популярной газеты… Прямо как в пьесе этого, как его… Арбузова, что ли… Им бы город на заре строить, а они взяли и вдруг ни с того ни с сего решили захватить пассажирский самолет.

Но что стояло за судимостью Старых? Об этом в досье не было ни слова.

Да и потом – какая связь между осуждением за тунеядство десять лет назад и попыткой захвата самолета сегодня?

Петренко определенно ничего не понимал в этой компании.

* * *

Игорь внимательно посмотрел на Таню. Он был хорошим психологом – а как им не быть профессиональному игроку! – и сразу понял, что скрывается за ее веселым тоном и небрежными словами. Татьяна боится. Она отчаянно боится того, что с ними со всеми происходит. Ей нужно участие, ласковые слова… Или хотя бы просто поболтать – на посторонние темы. Не обсуждать их положение, не говорить о том, как они будут переходить границу. Просто поболтать.

Он тепло улыбнулся ей:

– Хочешь послушать байки? Могу рассказать.

* * *

Игорь продержался в университете два семестра. Мог бы спокойно проучиться и до диплома – науки давались ему без труда. Когда однокурсники жаловались на жизнь – что лекции сложные и сессии тяжелые, – он только посмеивался. С его блестящей памятью и острым умом сдать экзамены было раз плюнуть. Даже если на лекциях и не показываться. Он с усмешкой называл университет «отмазкой от милиции» – и учиться не обязательно, и за тунеядство не привлекут.

Но проблема заключалась в том, что все это стало ему неинтересно. Неинтересно и скучно. Появляться в универе, общаться с глупыми однокурсниками, «прогибаться» перед преподавателями… Зачем? Если в жизни есть вещи гораздо более интересные. Такие, как ИГРА.

На втором курсе он просто перестал ходить в университет и полностью отдался своей страсти.

У него сложились свои компании игроков – очень отличающиеся от студенческих.

Была группа физтеховцев и мифистов. Талантливые математики и классные игроки. С ними он играл в преферанс по десять копеек за вист. Не ради прибыли, а для того, чтобы получить удовольствие от игры высочайшего класса.

По пятницам у него был «день покера». В Сандунах собирались «спекулянты» – или, по-новому, бизнесмены – и играли до субботнего утра. Попутно заключались сделки: покупалось и продавалось все – от джинсов до автомобилей, от самолетов до наркоты.

Игорь с удовольствием разделял все прелести покера, но в бизнесе не участвовал. Зачем? У него был свой, почти гарантированный способ зарабатывания денег. Он по-прежнему играл в карты с теми партнерами, которых поставляли ему загадочные «работодатели». Он так и называл их – работодателями – в глаза и за глаза. А они не обижались…

Регулярно, примерно два раза в месяц, работодатели приглашали его на «большую игру», с которой он уносил – после выплаты комиссионных – от тысячи до двадцати тысяч рублей. С кем только не играл – «цеховики» и директора вполне легальных заводов, популярные артисты и бандиты, спортсмены – чемпионы мира и врачи-гинекологи… Но среди его партнеров не попадалось ни одного по-настоящему профессионального игрока. Об этом уж заботились его работодатели.

Игорь ни в чем себе не отказывал. Купил трехкомнатную кооперативную квартиру в новом доме в Строгинской пойме. Каждый год менял машины. Обедал то в «Узбекистане», то в «Берлине», то в «Арагви». Ездил отдыхать в Пицунду и Дубулты. Побывал на Золотых Песках и Балатоне. Общался с самыми красивыми – и самыми дорогими – телками.

Такая жизнь вполне его устраивала. В ней было место и интересной работе – а как иначе назвать его игру? – и достойным деньгам, и отдыху высочайшего класса. Что еще нужно для счастья?

Сначала он настороженно относился к своим «работодателям». Опасался, что когда-нибудь они выставят против него профессионального карточного шулера или подставят его бандитам. Но ничего такого не происходило. Видно, Игоря ценили как профессионала своего дела и берегли.

Гром грянул с той стороны, откуда никто его не ждал. Однажды Игорь в очередной раз на «конспиративной квартире» на Солянке выиграл в преферанс у меховщика и непонятного мужика лет сорока. Выиграл, по его соображениям, копейки – девяносто вистов у меховщика и сорок – у второго партнера. Первый с легкостью отсчитал девять тысяч, а вот со вторым получилось сложнее. Деньги-то он отдал, но по каким-то деталям Игорь понял: мужик – птица не из их гнезда. Для него четыре тысячи – это огромная сумма. Наверно, копил эти деньги полжизни и мечтал купить какой-нибудь подержанный «жигуленок»…

Еще больше Игорь удивился, когда его пригласили играть с этим же партнером в следующий раз. Играл этот тип – он просил называть его Валентином Николаевичем – неплохо. Но это была игра среднего уровня. С таким уровнем можно обыгрывать студенческую компанию или случайных соседей по даче. Но против Игрека это было несерьезно.

…А Валентину Николаевичу очень хотелось победить. Он оказался безумно азартным. И от горячего желания выиграть ошибался все чаще и чаще. Шел на мизера без масти, играл «девятерные» с голым марьяжем и чужим выходом, пропускал верные взятки на тройных распасах – и в итоге тянул «паровоз».[1]

В тот день Игорь превзошел самого себя. Он выставил Валентина Николаевича на триста сорок вистов. То бишь тридцать четыре тысячи. Тот расплатиться не смог. Игорь пожал плечами и просто сказал своим работодателям о сумме проигрыша и о том, что у его сегодняшнего партнера таких денег не оказалось. «Не боись, теперь это наши заботы, – отвечали они. – Свою долю получишь позже».

Но вместо доли Игорь получил повестку из милиции. В милицию он, конечно, не пошел. Позвонил своим заказчикам и поинтересовался, не знают ли они, с чем эта повестка связана.

– Прокол вышел, – простодушно сообщили ему. – Этот Валентин Николаевич позавчера сиганул из окна. А у него брат в милиции работает.

Брат незадачливого преферансиста работал в ГУВД на довольно солидной должности. Каким-то образом он дознался о происшедшем – не оставил ли незадачливый игрок предсмертной записки? – вот это была бы подляна с его стороны! Короче, мусор-полковник решил бросить все силы на то, чтобы отомстить подлым картежникам.

Официально привлечь Игоря было не за что – как доказать, что имел место картежный притон, если потерпевший мертв и свидетельствовать некому? Но был бы человек, а статья найдется… И Игорю решили предъявить обвинение в банальном тунеядстве. А уж в следственном изоляторе и потом – на зоне – с ним разберутся по всем статьям…

Кольцо вокруг него сжималось все плотнее. Он, кстати, так и не понял, кто его сдал. Подозревал, что сами же работодатели и раскололись, чтобы выйти чистенькими. А что – они-то в карты не играли, только познакомили незадачливого Валентина Николаевича с Игорем… Значит, Игорь во всем и виноват.

У его дома дежурила милиция, приходили расспрашивать о нем в Сандуны, трясли компанию талантливых физтеховцев. Первое время Игорь скрывался у подружки, но быстро понял, что скоро доберутся и до нее. И тогда он решил удирать из Москвы. Почему-то во Владивосток.

* * *

– Слушай, а ты правда так клево играешь в преф? – недоверчиво спросил Дима.

– Дима, это моя РА-БО-ТА, – раздельно произнес Игорь. – А работу надо делать хорошо.

– Как-нибудь сыграем?

– С тобой играть я не буду. Проиграешь, расстроишься и тоже из окна выпрыгнешь.

«Сейчас опять начнут грызться», – с тоской подумала Таня.

– Игорь, ну рассказывай же дальше, – попросила она.

– Официально выехать из Москвы мне было невозможно. Я решил добраться на электричках до Тулы и уже там пересесть на поезд. Купил себе новую одежду и дурацкий блондинистый парик – как видите, маскируюсь не в первый раз…

Водитель Витя Хлопов тоже с интересом слушал Игоря. Рассказывал тот ярко, интересно. На сочувствие не нарывался, но слушатели помимо своей воли проникались к нему симпатией… Но Витя при этом не забывал следить за дорогой и поглядывать в зеркало заднего вида.

Вот и сейчас он краем глаза взглянул в зеркало и прервал рассказ Игоря:

– Посмотрите назад!

Все дружно обернулись. Их «пятерку» стремительно нагонял черный джип.

– Ишь ты! – удивился Дима. – В такой глуши – и такая тачка! Что им тут понадобилось?

Игорь спокойно ответил:

– Боюсь, Дима, что им понадобились МЫ.

* * *

«Молодцы япошки, – думал Синеглазов, – отличные машины делают. Ведь яма на яме, а джипу все по фигу, идет как по маслу».

Синеглазов старался не снижать скорость ниже ста двадцати километров в час. На любой другой машине это было бы просто исключено. Но джип терпел. Он прыгал на ямах и колдобинах, изредка его бросало из стороны в сторону, когда колесо попадало в канаву. Но он ехал. Расстояние между ним и беглецами неумолимо сокращалось.

Синеглазов успевал не только виртуозно объезжать препятствия и держать предельную скорость, но и давать указания Марку и Золику:

– Стволы не доставать, врубились? Если что, стреляю только я сам. Клиенты нужны живыми.

* * *

– Витя, милый, гони!

Витя автоматически прибавил газу и крепче вцепился в руль, но тут же не выдержал и взорвался:

– Что я вам сделаю против джипа?!!

– Гони, гони, может, свернем куда! – закричала Таня.

Расстояние между машинами продолжало сокращаться.

«От ментов ушли. Уйдем ли от бандитов?» – как-то отстраненно думала Таня. Она почему-то не сомневалась в том, что в джипе бандиты. И что бандитам нужны они. Пожалуй, попасться в лапы милиции было бы лучше…

«Пятерка» подпрыгивала на каждой ямке.

– Что! От! Нас! Надо! Бандитам?!! – с трудом выдавил Дима. От тряски разговаривать было трудно.

Игорь знал, что от них надо бандитам. И Таня уже тоже об этом догадывалась…

* * *

Капитан Петренко никак не мог оторваться от досье на Игоря Старых. Прочел раз, другой. Он пытался просчитать этого человека, понять его. Но ясной картины никак не получалось. С одной стороны – явно аморальная личность. Бездельник и картежник. Позор для известных в стране и порядочных родителей. Институт бросил и зарабатывал себе на жизнь тем, что обыгрывал в карты бедных простаков. А с другой стороны – судя по досье, Игорь играл в карты честно. Он не кидала. Не мазевый, так сказать, катала. Побеждал только благодаря себе, своим мозгам, своей памяти. Не передергивал, тузов из рукава не доставал. Что поделаешь, если у человека такой специфический талант? Идти в казино работать? Так в середине восьмидесятых казино еще не было, да и не место такому уникальному человеку просто стоять за игровым столом в качестве крупье.

Петренко один раз ходил в казино – друзья затащили – и, помнится, еще жалел тех, кто там работает. Что за неблагодарное занятие – все время на ногах, в табачном дыму, в обществе поддатых игроков… И даже не играешь с ними. А просто, как автомат, сдаешь карты или бросаешь шарик на рулетке. И потом отдаешь выигрыш или собираешь проигрыш. Никакого интереса, никакого творчества, никакой свободы…

Игорь выбрал себе более интересную и самостоятельную работу.

И было еще кое-что, что зацепило Петренко. В досье подробно описывался роман Игоря Старых с некоей Марией Голохвастовой – 24 лет, молодым дизайнером. Дело двигалось к свадьбе.

Но до свадьбы не дошло… Маша была зверски убита. Ночью, в своей квартире. Ничего ценного, по свидетельству родственников, из квартиры не пропало. Преступники инсценировали пожар… Первым, не считая милиции, пожарных и врачей, на месте преступления оказался именно Игорь. В кармане у него был загранпаспорт, а также билет до Ларнаки (Кипр) на то же утро.

В убийстве подозревали, разумеется, Игоря, но только у того оказалось железное алиби на всю минувшую ночь. И никаких мотивов. А преступники так и не были найдены. Дело стало очередным «висяком».

Петренко отложил досье в сторону. Молодец Мишка Хохлов, постарался. Интересно, зачем родной «конторе» было так тщательно следить за Игорем и столь тщательно его разрабатывать? Хотели использовать его карточный талант в интересах государства? Или в своих собственных, «конторских»? Может быть, и использовали. А может, и не успели.

Последняя запись о Старых – Игреке была датирована 1997 годом и касалась убийства Марии Голохвастовой. Все это, по сути, дела давно минувших дней. А почему игрок Старых пошел на захват самолета сегодня – теперь Петренко уже не сомневался, что это было делом именно его рук, – по-прежнему оставалось загадкой.

* * *

Марк и Золик вытащили пистолеты и держали их на коленях. Синеглазов, стиснув зубы, все сокращал и сокращал расстояние между ними и голубой «пятеркой». Догнать, обойти слева и прижать к обочине. Остановить, остановить любой ценой! Когда они встанут – а больше им ничего и не останется, – все будет гораздо проще. Детишки скиснут против него и Марка с Золиком, вооруженных до зубов.

Дорога стала получше. Машины мчались по шоссе местного значения. Слева и справа – глухие леса. Судя по карте, до ближайшего населенного пункта не меньше сорока километров.

Синеглазов сосредоточился на «пятерке». Он каждую минуту был готов к тому, что они на полном ходу свернут на какую-нибудь проселочную дорогу. И уж он-то успеет вовремя среагировать. Он – не менты, которые лопухнулись и влетели в дерево. А поймать их в глухом лесу ему даже на руку. Свидетелей уж точно не окажется.

* * *

– Давай, Витя, повторяй подвиг! – крикнул Игорь.

– Ищу! – ответил Хлопов. У него даже глаза слезились – так внимательно он вглядывался в дорогу в поисках места, куда можно свернуть.

Витя уже не думал о том, что проклятые пассажиры втравили его в такую историю. Он просто убегал. Убегал вместе со всеми.

Вите приходилось иметь дело с бандитами, которые регулярно собирали дань с горовецких таксистов. Те тоже ездили на джипах – правда, не на таких крутых, как этот. И он знал, что разговор у братков короткий. Это не менты, которые – в худшем случае! – могут отобрать права. Поймают – и больше не жилец Витя. Как и его пассажиры.

Ну наконец-то!

– Держись! – закричал он. И свернул вправо. Под табличку, извещавшую, что это территория лесничества и въезд сюда запрещен.

Машину затрясло. Пассажиры приклеились к окну заднего вида, почти закрывая Вите обзор. Но он успел увидеть, что джип вписался в поворот не менее виртуозно, чем его «пятерка», и стремительно нагоняет их.

* * *

– Аллес! – выкрикнул Синеглазов.

Его за то и ценили, что он мог предсказать поведение своих жертв. Он оказался прав и на этот раз, предположив, что они попробуют уйти от него, резко свернув с шоссе. Он был готов к этому. Теперь беглецы в его руках.

Синеглазов крикнул Марку и Золику:

– Повторяю! Детки нужны живыми! Если грохнете – сами не жильцы!

* * *

Василий Платов, лесник, стоял на мосту и наблюдал за закатом солнца. Его успокаивали мерный плеск речушки и огромный желто-красный диск, который медленно скатывался в ельник. Тишина, холодный и светлый осенний воздух… И вдруг – тяжелый рев машин.

«Неужели с шоссе доносится?» – удивился Платов. Осенью все звуки слышны как никогда, но не до такой же степени!

Рев двигателей приближался.

«Они едут сюда! – в ужасе подумал он. – Но ведь не пройдут же, не пройдут по мосту!»

Василий бросился навстречу неразумным машинам и отчаянно замахал руками: «Стойте!»

В это время из лесу на страшной скорости выскочила голубая «пятерка». Машина неслась прямо на него. А на хвост ей наступал огромный черный джип. И видно было, что машины не собираются останавливаться только потому, что на их пути стоит он, Василий Платов, и отчаянно машет руками.

«Раздавят!» – мелькнула страшная мысль. Он бросился прочь с дороги и еле успел упасть и откатиться в канаву. Мимо него пронеслась «пятерка» и выскочила на мост. Отчаянно затрещали ветхие бревна – проскочила! А джипу повезло меньше. Мост провалился прямо под ним.

* * *

– Витя, ты гений, гений! – восхищенно кричала Таня.

Она зажмурилась, когда их «пятерка» на огромной скорости влетела на шаткий мостик… «Провалимся, точно провалимся». Но когда Таня открыла глаза, она увидела, что Игорь и Дима неотрывно смотрят назад. Их машина быстро удалялась от места происшествия, но она успела увидеть, как тонет в лесной речке огромный красавец джип. И вместе с ним тонут бандиты. Вот их – в отличие от милиционеров из «девятки» – Тане не было жалко.

Витя по инерции продолжал гнать на предельной скорости, хотя дорога становилась все хуже и хуже. Игорь, который первым обрел спокойствие, похлопал его по плечу:

– Витя, уймись. За нами больше не гонятся.

– Некому больше гнаться! – восторженно крикнула Таня.

Витя глубоко вздохнул и сбросил скорость.

– И куда теперь? – спросил он обреченно. – Назад-то хода нет. Мост провалился.

– Значит – вперед! – решительно сказал Игорь. – Вперед. Но только наш план придется изменить…

* * *

Борис Петрович сидел на крыльце и делал вид, что любуется красивым осенним закатом. Делал вид – для себя самого. Смотрел на красноватое солнце и пытался успокоиться. Один миллион, два миллиона, три миллиона… Прошло уже больше суток после исчезновения груза. И что? Никаких результатов нет.

Паскевич, конечно, постарался, и курьеров отпустили еще утром. Один из них тут же сам вышел на связь и попросил дальнейших указаний. А второй – повесился в туалете аэропорта Пулково. Вот именно – сам повесился, никто ему не помогал. Значит, он и сдал, падла. Сдал операцию, а когда запахло паленым, решил выбрать смерть быструю и легкую, а не такую, какую уготовил бы ему сам БП.

А его люди, которым велено найти гадов? Тоже никаких результатов. Понятно, что не будет в его руках ребяток – не получат братки и бабок. Но ему-то лучше заплатить обещанные сто штук и получить этих деятелей тепленькими… Один Синеглазов чего-то разнюхал, вышел на след этих сук. БП велел ему умереть, но догнать их. И вот прошло уже четыре часа с момента его последнего звонка. Тишина, ешь твою медь!

Милка – хоть и бедовая телка – сердитого БП боялась и на глаза ему не показывалась. Она скрылась в мансарде и в одиночку глушила там мартини – это ему охранники доложили. Ну и пусть сидит. Ему не хотелось никого видеть. Один миллион, два миллиона, три миллиона…

Синеглазов позвонил на сто семьдесят четвертом миллионе. Его голос, как обычно, ничего не выражал, но БП нюхом почуял: «Прокололся!»

Но когда Синеглазов кратко изложил, КАК именно прокололся, БП чуть не опустил руки. Помощнички, едрена вошь! Молодняк опять упустили!

Синеглазов как будто прочитал его мысли:

– Я рискнул, – тусклым голосом сказал он. – Ведь мост мог и выдержать…

БП стал считать про себя миллиарды. Досчитал до десяти и спокойно спросил:

– Как думаешь, куда они подадутся дальше?

Синеглазов позвонил шефу только после того, как сам тщательно продумал ответ на этот вопрос.

– Я полагаю, что в Питер, – уверенно ответил он. – Больше им деваться некуда.

– Почему? – На автодорогу они больше не сунутся – слишком засветились. Здесь кругом выставили посты мусора. Менты их тоже ищут… Пешком они вряд ли пойдут. И хаты у них здесь, думаю, нет. Считаю, что они попытаются сесть на поезд. А здесь всего одна ветка: Вологда – Питер. Полагаю, они поедут по «железке» в Питер и постараются там залечь.

– Значит, езжай в Питер, – буркнул БП.

Он не спросил Синеглазова, как и на чем тот будет добираться до Питера. Не спросил, живы ли эти два лба, кажется, их зовут Марк и Золик. Все это не его проблемы.

БП положил трубку и тут же снова взялся за телефон. Обзвонил все машины, которые разъехались на поиски беглецов, и приказал им подтягиваться в Санкт-Петербург. Там они поступят в распоряжение человека, который произнесет по телефону пароль «Аргус» (это был позывной Синеглазова). Он еще раз напомнил о своем условии: тот, кто возьмет беглецов живыми, получит сто «штук». Но завтрашнее утро – крайний срок. Легавка у «объектов» на хвосте. Не успеют – бабок им не видать.

* * *

Эксперты и в этот раз сработали быстро.

Через два часа они выдали заключение – вчерашний задержанный, Андрей Юрьевич Кротов, повесился сам. Ему никто не «помогал».

Петренко выслушал эту новость с каменным лицом.

Он чувствовал, что засыпает на ходу – пошли вторые сутки почти беспрерывной работы.

Не помогали уже ни приседания, ни крепкий чай. А Петренко все казалось, что следствие не продвинулось ни на шаг.

В его практике случались уголовные дела по статье о терроризме, но в них все оказывалось гораздо проще. Ну, может быть, не проще, а очевиднее. Психически больные люди или бандиты-отморозки захватывали самолет, держали пассажиров под угрозой бомбы и выдвигали мыслимые и немыслимые требования. Взять их было делом техники. От Петренко требовалось разработать тактически верный план – и положиться на профессионализм спецназа…

А что мы имеем в этом деле? В самолете взрывают дымовую шашку, но требований никаких не выдвигают. Трое пассажиров выпрыгивают с парашютом. Причем достоверно известно, что парашюты были только у двоих…

Петренко вытрясал душу из своих подчиненных – требовал установить связь между тремя исчезнувшими пассажирами.

Московские оперативники побывали по его просьбе на подмосковном аэродроме Колосово – там, где тренировалась Татьяна Садовникова. Расспрашивали спортсменов и инструкторов – знают ли они Дмитрия Полуянова? Дмитрия Полуянова не знал никто. Он занимался парашютным спортом на другом аэродроме – под Егорьевском. А там, соответственно, не знали никакой Татьяны Садовниковой. Сослуживцы, друзья и соседи Татьяны и Дмитрия тоже в один голос отрицали их знакомство.

Петренко с огромным трудом связался с начальником аэроклуба «Колосово» – повезло, группа спортсменов оказалась еще в Архангельске. Начальник подтвердил, что прекрасно знает Татьяну и характеризовал ее «в целом положительно».

А Дмитрия Полуянова, сказал он, прислали из «Молодежных вестей». Начальник объяснил, что хотел привлечь внимание к своей работе и потому обратился в эту популярную газету с предложением написать об экспедиции на Северный полюс. Через некоторое время ему позвонил заместитель главного редактора и предложил взять в поездку журналиста, имеющего парашютную подготовку. Вся поездка – за счет клуба, зато в газете появится большая статья. Эдакое почти бесплатное паблисити. Начальник на такой вариант согласился. Он лично проверил прыжковую книжку Дмитрия Полуянова и его медицинскую карту. Позвонил в аэроклуб в Егорьевске, там подтвердили, что этот парень хоть и «молодой» – всего сто прыжков, – но толковый. Так Полуянов и оказался в составе группы. Остальные спортсмены – в том числе и Татьяна – познакомились с ним только вчера утром в аэропорту Шереметьево-1.

Начальник аэроклуба рассказал Петренко об истории с плюшевым медвежонком, за которым вызвались поехать Садовникова и Полуянов. Почему именно эти двое? Оба хорошо говорят по-английски, поэтому столковались с американцем. «Садовникова, – продолжил начальник аэроклуба, – вообще обожает приходить в последнюю минуту, спешить, опаздывать. В вертолет всегда садится последней. Это у нее в крови. Медведя она сама вызвалась привезти, никто ее не уговаривал». А Полуянов? «А он, похоже, на нее глаз положил, поэтому и поехал», – отвечал глава парашютистов. И добавил, что американец до сих пор не потерял надежду получить свой талисман. Убивается, что Садовникова с Полуяновым опоздали на их рейс.

Это что же получается? В этом самолете они вообще оказались случайно? Или затея с медвежонком тоже часть тщательно – до дьявольщины тщательно! – продуманного плана?

…Об Игоре Старых начальник аэроклуба «Колосово» ничего и никогда не слышал. Никто и ничего не знал о нем и в окружении Садовниковой и Полуянова…

Неужели эти деятели так старательно скрывали то, что они знают друг друга? Или же они познакомились прямо в самолете – и тут же, за полчаса, договорились рвануть дымовую шашку и выпрыгнуть с парашютом? Чушь какая-то получается…

А эти двое пассажиров, которые находились в отключке? Какая связь между ними и парашютистами?

Почему и от кого последовала из Москвы команда их отпустить? И почему, наконец, господин Кротов решил повеситься?

Связи Кротова устанавливал лейтенант Васькин. Действовать капитан Петренко приказал ему очень осторожно. Он понимал, что Москва по каким-то не очень ясным причинам препятствовала тому, чтобы они, петербуржцы, копались в делах этих двух пассажиров.

Тут Васькину и Петренко повезло. Жена повесившегося Кротова оказалась родом из Петербурга. Она переехала к мужу в Москву, но Питер не забывала. И муж ее город этот любил. Они частенько наведывались в гости.

Гостиниц не признавали. Останавливались у брата жены, который занимал две комнаты в огромной коммуналке на Лиговке. К нему и отправился Васькин.

Родственник Кротова и рассказал Васькину, что однажды вместе с ними из Москвы приехал некий Игорь. Брюнет, среднего роста. На вид лет тридцать. Нет, его фамилии он не помнит. Чем занимались? Да они приезжали-то всего на выходные. Ходили в «Эрмитаж», в «Мариинку». В субботу вечером вместе с ним мужчины взяли пятилитровый жбан «Балтики» и засели играть в преферанс – играли до самого утра.

– А этот Игорь хорошо играет? – с невинным видом осведомился Васькин.

Брат восторженно закатил глаза: «Супер!»

Васькин достал фотографию: «Это он?»

…Через три минуты в кабинете Петренко зазвонил телефон:

– В приятеле Кротова свидетель уверенно опознал Игоря Старых.

* * *

Лесник Платов сидел на опавших листьях и завороженно смотрел, как погружается в воду огромный черный джип. Надо бежать на помощь! Люди тонут! Но он не мог сдвинуться с места. Его как будто парализовало. Холодный диск солнца медленно скатывается в ельник… Холодный черный джип опускается в реку – и брызги воды играют под последними солнечными лучами. Все происходит тихо и медленно.

Внезапно тишина оборвалась. Из джипа выскочили три человека – вода им оказалась едва по пояс. Двое держали в руках пистолеты. У третьего был короткоствольный автомат. Лесную тишину наполнили крик и ругань – мужики выражались исключительно матом. Да и как не материться – утопили такую машину. Но они, как понял Платов, больше переживали не из-за джипа, а из-за того, что упустили тех, кто ехал в голубой «пятерке».

Бандиты, везде бандиты – даже до их леса добрались. Устроили тут разборку. Доломали мост!

Василий Платов поблагодарил бога за то, что он не дал ему выскочить из своего укрытия. Эти бандюги справятся со своим джипом сами. А высунешься – еще и пристрелят под горячую руку. Василий в последний раз взглянул на утонувший по окна джип и стал медленно и тихо уходить прочь от проселка. Где-то рядом должна быть тропа…

* * *

– Спасибо, Витя. Мы этого никогда не забудем!

– Да уж, забудешь такое…

На маленькой платформе одиноко стояли четверо. Больше пассажиров не было. Электричка должна была подойти через двадцать минут. Все четверо жадно ели пончики – в этот поздний час на станции работала только пончиковая палатка.

«Сейчас они уедут. Я никогда больше их не увижу, – думал Витя. И ему почему-то было очень грустно. – Неужели я даже рад тому, что все вышло именно так? Неужели я совсем не против того, что никогда больше не вернусь домой?»

Вите казалось, что за минувший день он прожил не меньше пяти лет. Раньше он просто стоял на автобусной станции в Горовце. А сегодня – именно жил. По крайней мере, стремился выжить… Он действовал, не прозябал…

Вот вдали показались огоньки приближающейся электрички. Сейчас они уедут… И что ему останется? Только стопка долларов во внутреннем кармане куртки. Плата за риск. Плата за его «пятерку». Плата за его помощь и мимолетную дружбу.

Электричка медленно вползала на станцию.

У Тани на глаза навернулись слезы. Она порывисто сунулась куда-то за пазуху и вытащила крошечного плюшевого медвежонка.

– Витя, этот зверь – талисман. Он был на Эвересте и на Килиманджаро. Приносит удачу тем, кто в него верит. Ты будешь счастлив, если он будет с тобой.

«Можно подумать, тебе он принес много счастья», – подумал Витя, но бережно взял потертого медвежонка. Пожал руки Игорю и Диме, поцеловал Таню в щеку. Пора!

Электричка жалобно свистнула и тронулась. На платформе остался один Витя. Он прижимал к себе плюшевого медведя, смотрел вслед поезду и изо всех сил старался не заплакать.

* * *

По графику утренний выпуск «Петроградских известий» должны были подписать в печать в 16.00. На деле процесс затянулся.

Сначала главный просмотрел макет и увидел материал, который явно играл на руку финансовой группировке, противостоящей той, коей принадлежали «Петроградские известия». «Ну и дела, – наливаясь кровью, подумал он. – В моей газете стоит статья, которую я не читал». Разразилась гроза. Материал сняли. Пока искали ему замену из «загона», пока переверстывали… В итоге номер отнесли на подпись только в 17.30. В редакции облегченно вздохнули – можно наконец выпить пива и отправиться по домам. А в 17.35 в кабинет к главному редактору ворвался возбужденный комитетчик. Он долго говорил о деле государственной важности и просил – нет, даже требовал – опубликовать на первой полосе фотографии трех человек, находящихся в розыске. Главный внимательно выслушал словеса о деле государственной важности и задумался – сразу комитетчика послать или сделать это более-менее вежливо?

– Вы знаете, – задумчиво произнес он. – А ведь сейчас – не 37-й год. И не 84-й. И требовать вы ничего не можете.

Комитетчик оказался толковым и сразу все понял. Он заговорщицки пододвинулся к главному и полушепотом произнес:

– Эти трое вчера взорвали самолет и выпрыгнули оттуда с парашютами. Ваша газета будет первой, которая об этом напишет…

…В понедельник верстка затянулась до восьми вечера. Хорошо хоть, что еще в шесть успели послать стажеров за пивом и производственный процесс протекал легко и беззаботно.

Первая полоса преобразилась – ее украшали большие фотографии наших героев и просьба ко всем питерцам: немедленно сообщить по контактному телефону об их появлении.

На точно такую же приманку – вы будете первыми, кто об этом напишет, – попались редакторы двух других популярных питерских газет. И двух московских.

* * *

«Спать, спать, только спать! – В голове у Тани стучали молоточки. – Черт с ним, что не дома, фиг с ним, с этим колючим свитером, без разницы, в каком вагоне… Только спать, спать…»

В электричке, которая упорно останавливалась на совершенно пустых платформах каждые пять минут, они тряслись два часа. Добрались до Кадуя только к полуночи. Изучили расписание в убогом здании вокзала. Поезд до Питера уходил через час. Таня чувствовала себя безумно уставшей. Она рухнула на деревянное кресло зала ожидания, даже не посмотрев на то, что рядом прикорнул какой-то бомж. И мгновенно провалилась в сон. Казалось, она проспала всего минуту, как ее уже разбудили: «Сейчас подойдет поезд!»

Игорь настоял на том, чтобы они не брали билеты в кассе, а договорились с проводницей. Никто не спорил. Таня и Дима еле держались на ногах. И только Игорь выглядел свежо и бодро. Он напряженно о чем-то думал…

* * *

Марине сегодня повезло. На станции Кадуй она сначала даже вагон отпирать не хотела – зачем? Никто не выходит, да и вряд ли кто будет садиться. Откроешь – пассажиры разбредутся. А стоянка всего четыре минуты. Потом загоняй их обратно…

Но веселая компания из седьмого купе упросила ее открыть дверь – хлеб у них, видите ли, кончился, а в вагоне-ресторане не продают.

– С вас шоколадка! – буркнула Марина.

– Вопросов нет! – крикнули ей веселые мужики и рысью помчались к одиноко светящейся на платформе палатке.

– Поезд тронется – прыгайте в любой вагон! – крикнула она вслед.

Марина поплотнее закуталась в теплую куртку и стала ждать сигнала к отправлению. Тут к ней и подошла эта троица – сонная девушка и двое мужчин.

Марина закрыла собой вход в вагон. Всех своих пассажиров она запомнила – эти были чужие. Может, хотят внаглую впереться, думают, что она и не заметит?

Но эти оказались не наглыми.

– Девушка, милая, возьмите нас до Питера! – ласково попросил один из мужчин. – А то стоянка короткая, в кассу не успеем.

– И сколько? – поинтересовалась она.

– По сотне с носа.

«Три сотни? Одну отдам бригадиру, а двести – и на туфли хватит!» Она посторонилась:

– Проходите во второе купе.

Дали сигнал к отправлению. Веселые мужики – Марина успела заметить – впрыгнули в предпоследний вагон, держа под мышками батоны белого хлеба.

* * *

– Как меняет проводников натуральная оплата! – весело сказал Дима.

Марина честно отрабатывала свои триста рублей. Она принесла им чистое, без пятен, белье. Предложила горячего чая. И даже отдала собственную пачку печенья.

Таня и Дима сразу забрались под одеяла и чай пили лежа. Игорь сидел у Тани в ногах. Поезд уютно стучал по стыкам рельсов. В кромешной тьме за окном изредка мелькали огоньки поселений.

Таня чай выпила первой.

– Спокойной ночи! – сонным голосом пробормотала она. И мгновенно провалилась в тревожный сон. Вскоре заснул и Дима.

Игорь подождал минут пятнадцать. Убедился, что его компаньоны крепко спят, и тихо вышел из купе.

* * *

Марина как раз снимала свитер, когда в дверь ее купе тихонько постучали. «Неужели те мужики не забыли про шоколадку?» – удивилась она. Натянула обратно свитер и с улыбкой открыла дверь.

На пороге стоял один из «зайцев» – тот, что постарше.

– Можно с вами посумерничать? – приветливо спросил он.

Марина с интересом его осматривала. Невысокий, но ладно скроенный. Глаза пронзительные и усталые. Почему-то подумалось: «Должно быть, важная птица». Хотя одет он был плохонько. Нополет выдавали аристократические руки и какая-то надменность во взгляде.

А чего бы не поболтать? Все равно спать уже нет смысла – через пять часов они будут в Питере. Значит, ей вставать часа через два. Мыть туалет, будить пассажиров, носить чай, собирать белье. Делать обычную работу, от которой ее, наверно, скоро стошнит. Интересно, чего он хочет, этот «заяц»?

Игорь вошел в ее купе. Осмотрелся. Чистенько – и даже с претензией на уют. На столике полыхает букет из желто-красных осенних листьев, на полу лежат уютные клетчатые тапочки.

Ему хотелось женщины. Ему хотелось ЕЕ. Погоня безумно возбудила его – больше, чем возбуждала игра. А одного взгляда в глаза проводницы – еще там, на темной платформе – было довольно, чтобы понять, что она не против.

Сразу на нее наброситься или сначала поговорить? Он выбрал первое. Шагнул к Марине, слегка приобнял ее и нежно поцеловал в губы. Она слегка опешила, но – ответила на его поцелуй…

* * *

Дима и спал, и не спал. Каждый раз, когда вагон подрагивал на стыках рельсов, ему казалось, что в купе кто-то входит, наставляет на него пистолет и… Один раз он даже подскочил. И проснулся окончательно. Сел на полке, осмотрелся. В купе было тихо. Мерно посапывала Таня. А Игоря не было. «Наверно, в туалете», – лениво подумал Дима. Он валялся без сна минут двадцать. Игорь не появлялся. «Что, понос у него, что ли?» – проворчал Дима. Он встал, натянул джинсы и обулся. Таня даже не пошевелилась. Дима приоткрыл дверь и выглянул наружу. Под потолком еле светили дежурные лампочки. Ни звука – немногочисленные пассажиры спят. Дима вышел в коридор. Дошел до одного туалета – пусто. Отправился к другому, тому, что расположен рядом с купе проводников. Когда он проходил мимо него, то услышал чьи-то жалобные стоны.

* * *

«Боже мой, какое счастье», – думала Маринка. ТАКОГО она не испытывала никогда в жизни. Он был настолько нежен, настолько внимателен. И в то же время так силен и мужествен.

Когда Игорь поцеловал ее, первым желанием было – оттолкнуть, заорать, возмутиться. Но он столь бережно провел языком по ее нижней губе, потом по верхней, потом поцеловал глаза, что кричать она передумала.

Игорь, не переставая целовать, потянул ее на полку. Надо бы уверенно, по-проводницки, рявкнуть: «Прекрати сейчас же!» Но она почему-то не рявкнула. Кто он? Что ему от нее нужно? Надо гнать его отсюда… Только бы он не останавливался… Да все ее мужики гроша ломаного не стоят против такого парня! И она стала страстно отвечать на его поцелуи.

* * *

– Таня, Таня, Танечка, – повторял кто-то на одной ноте и нежно гладил ее по щеке.

– Ну что еще! – спросонья сердито воскликнула она и села на полке. Рядом стоял Дима.

– Посмотри, какая темень! До Питера еще куча времени! – сердито прошептала невыспавшаяся Таня.

– Танчик, не злись. Хочешь, расскажу хохму? – Он говорил быстро, чтобы она не успела его прервать. – Знаешь, где сейчас наш Игорек? Трахается с проводницей.

– Чего? – С Тани слетели остатки сна. – Ты уверен?

– Абсолютно.

– Да как ты узнал? – Таня и сама не понимала, почему ей не хотелось в это верить.

– Пошел на преступление – заглянул в щелку. Они забавляются в купе проводников. Сейчас, судя по времени, у них процесс подходит к концу. Если, конечно, не затеют второй этап.

«Главное – не показать, что мне это неприятно», – мгновенно пронеслось в голове Тани. Она равнодушно сказала:

– Ну, если это единственная новость, то зачем было меня будить?

– Послушай, Тань. Давай поговорим о том, что с нами происходит. Поговорим, пока нет Игоря.

* * *

«Бедная девочка, – думал Игорь. – Как же ты жила? Отдалась первому встречному. Даже как зовут не спросила. И получила от этого удовольствие. Похоже, впервые в жизни получила удовольствие».

Он ласково погладил Маринку по щеке и спросил:

– Ты замужем?

– Да. Дети уж в школу пошли.

– А муж кто?

– Да никто. Работу потерял. На диване лежит. Раз в месяц ходит в магазин за картошкой, – неохотно ответила она. – Ну а ты кто? Но ведь ты правды не скажешь…

Игорь честно ответил:

– Не скажу.

– Тогда говори, что тебе надо.

* * *

– А чего ты не понимаешь, Дима?

Дима честно ответил:

– Мне ясно, почему за нами гнались менты. Но я так и не врубился, при чем здесь бандиты?

Таня вздохнула. Она и сама не была уверена до конца, но…

Когда Дима показал ей на человека, который тогда, после страшного падения их самолета, бездыханным лежал у открытой самолетной двери, она обратила внимание на то, что рядом с ним валялась небольшая коробка. Железная коробка… Тогда это видение молнией мелькнуло в мозгу – и она сразу же забыла об этом. Потому что после были этот безумный прыжок с парашютом и безумный переход по лесу… Но еще в доме Ивана Петровича она, засыпая, почему-то вспомнила об этой небольшой продолговатой железной коробке. И отчего-то показалось, что это сейф. Небольшой переносной сейф. Причем – пустой. Вскрытый…

– Ты знаешь, Дима, – медленно произнося слова, сказала она. – Мне кажется, что все эти взрывы в самолете устроил Игорь.

– Значит, ты тоже так считаешь, – упавшим голосом сказал Дима. – А мне так не хотелось в это верить…

– Но что нам теперь делать?! – отчаянно воскликнула Таня. – Все уже думают, что мы вместе. Нас всех вместе ищут и менты, и бандиты…

– Остается одно – удирать. И не терять Игоря из виду.

22 сентября, вторник. Утро

Синеглазов никогда не боялся ответственности. Ему и платят больше за то, что он не просто носится с пистолетом, как все эти бритоголовые бараны, а умеет принимать решения. И отвечать за них. Но в этот раз ему было немного страшно. БП согласился с его планом, выделил ему в помощь целую бригаду. А если он, Синеглазов, ошибся? Если беглецы двинулись вовсе и не в Питер? Он утешал себя: «Значит, БП мне ничего не заплатит». Но шестое чувство ему подсказывало: БП не просто ничего не заплатит. БП его никогда не простит.

Но решение уже было принято. Значит, надо работать. Работать, несмотря ни на что.

В восемь утра во вторник в его подчинение поступили двенадцать головорезов. Синеглазов разбил их на группы по три человека в каждой и отправил на Московский вокзал. Встречать все поезда, которые приходят с вологодского направления.

* * *

Петренко появился дома в семь утра во вторник. Жена и дочь крепко спали. «Поваляться в ванне? Нет, засну прямо там…» Он быстренько принял душ и пристроился к жене.

– Ты противный и гадкий! – сонным голосом пробормотала она. – Но все равно я тебя люблю. Петренко долго боролся с искушением выключить телефон и пейджер. Но чувство долга победило. Он с тоской взглянул на свои средства связи – сколько времени они позволят ему поспать? Час, два? Будильник показывал половину восьмого. Уже поступили в продажу газеты с фотографиями разыскиваемых…

Но пока – спать. Петренко закрыл глаза и начал в уме считать овец. Он заснул на девятнадцатой.

В это самое время под его окнами промчался джип, в котором сидели Синеглазов и Марк.

* * *

В восемь утра поезд въехал в пригород Санкт-Петербурга. Еще минут двадцать – и Марина начнет будить пассажиров.

Игорь растолкал мирно спавших Таню и Диму и весело сказал:

– Народы, вставайте! Мы выходим – прямо сейчас.

* * *

Марина рванула стоп-кран, когда они проезжали станцию «47-й километр».

* * *

Николай Васильевич включил радио и закурил. Все-таки есть своя прелесть в раннем осеннем утре! Вставать из теплой постели и выходить из дома, конечно, не хочется… Зато когда примешь душ, позавтракаешь и выйдешь в прозрачный осенний рассвет – настроение сразу улучшается. Он любил свою работу и с удовольствием на нее ездил. Особенно теперь, когда у него появился старый верный «Опель» и отпала необходимость трястись в промозглых электричках.

Машина завелась с пол-оборота. Сейчас восемь. Через час и десять минут он должен быть в Питере. А рабочий день начинается только в 9.30. Можно ехать не спеша – поглядывая на леса, в которых золотилась осень.

На выезде из города Николай Васильевич заметил голосующих – двух мужиков и девушку. Отчего бы не подвезти? Он притормозил.

– В Питер. Двести, – коротко предложил один из мужчин.

* * *

Синеглазов сидел в «Невском паласе» и собирал донесения. Его люди звонили каждые полчаса и клялись, что ни один прибывший пассажир не прошел незамеченным. Но «объекты» на Московском вокзале не объявлялись. «Неужели опять прокол?» – тоскливо думал Синеглазов.

Вошел Марк, которого он отправил за утренними газетами. Синеглазов нетерпеливо схватил их. Долго искать не пришлось: с первых полос на него смотрели те, кого он столь долго и пока безуспешно ловил.

* * *

БП выслушал предложение Синеглазова и сказал ледяным тоном:

– Ты думаешь, я всесильный?

– Да! – уверенно ответил Синеглазов.

БП взорвался:

– Ты, паскуда, все проваливаешь, а я за тобой должен подчищать?!!

Синеглазов обреченно молчал.

БП опять принялся считать миллионы. На десятом спокойно сказал:

– Перезвоню тебе через полчаса.

* * *

Пассажиры всю дорогу молчали. Николай Васильевич попытался завязать разговор, но ему в ответ только что-то буркнули. «Не хотите – и не надо», – обиженно подумал он и погромче включил приемник.

Он высадил попутчиков в начале Невского. Доехал до своего офиса на Фонтанке и умудрился найти местечко для парковки прямо напротив входа. Вот что значит приезжать пораньше! До начала рабочего дня все еще оставалось время, и Николай Васильевич решил прогуляться до газетного киоска. Купил «Санкт-Петербургские ведомости» и развернул их по дороге к офису.

На первой полосе были фотографии его пассажиров. И телефоны, по которым просили срочно позвонить всех, кто знает об их местонахождении.

* * *

БП сам поражался своей предусмотрительности. К помощи генерала Паскевича он обратился вечером в воскресенье. И в воскресенье же дал указание перечислить двести тысяч долларов на номерной счет в банке на Кипре.

Во вторник в девять утра ему сообщили, что счет открыт. В девять пятьдесят на связь вышел Синеглазов – со своей безумной идеей. А в десять ровно БП выехал на встречу с Паскевичем. Генерал явно будет гораздо сговорчивей и согласится на все, когда БП скажет ему код этого счета.

* * *

– В Питере – обалденные пирожковые, – сообщила Таня.

Она более-менее выспалась, и настроение у нее улучшилось. А Таня вообще была оптимисткой.

Питер сияет яркими осенними красками, они все пока живы и на свободе – чего ж в честь этого не поесть пирожков? И кофе, кофе! Можно выпить целый литр настоящего кофе!

– Действительно, пойдемте позавтракаем! – поддержал Таню Дима.

– Пойдем, – нехотя согласился Игорь. – Сейчас только газет купим, посмотрим, что там о нас пишут.

– Конечно, других тем нет, – презрительно сказал Дима. – Писать еще о тебе.

– Если не пишут – так еще лучше, – ответил Игорь.

* * *

– Ты что ж, Борис Петрович, моих людей подводишь, – с добродушной укоризной человека, обладающего властью, говорил Паскевич.

Они сидели на лавочке в сквере на бывшей московской улице Герцена – ныне, кажется, опять Большой Никитской. На соседней скамейке о чем-то своем чирикали студенты – рядом находилась консерватория.

– А что случилось? – с преувеличенной поспешностью поинтересовался БП. Он прекрасно понимал, что имеет в виду генерал, но хотел, чтобы тот сам начал разговор.

– Мы твоих людей отпускаем, а они потом в туалетах… хулиганят.

– Нервы не выдержали у человека. Столько всего перенес. Самолет его взорвали. Посадили в тюрьму. Менты били, наверно… Вот и решил с собой покончить.

Паскевич почти восхищенно сказал:

– И как это вы так умудрились его… того?.. Эксперты определенно утверждают, что этот Кротов повесился сам. По собственной инициативе и без чьей-то помощи.

– Да о чем вы! – обиженно сказал БП. – Какая помощь? Это ж родственник наш. Мы его, наоборот, любили и ждали.

– Ну ладно, – посуровел генерал. – С чем ты опять пожаловал?

– Да вот, документики привез, – невинно ответствовал БП. – Нашел я тут спонсора для вашей дочки. Рассказал ему, какой талант у девочки в России пропадает. Спонсор и говорит, что негоже такой спортсменке-комсомолке-красавице в нашей дикой стране прозябать…

Генерал молча взял конверт. Посмотрел сначала на сумму, указанную в документах, потом на БП. Крякнул. Поблагодарил. И просто спросил:

– Так говори, что тебе надо… еще?

* * *

За пирожками к стойке отправилась Таня. Она сказала, что у нее нюх на хорошее тесто и никто, кроме нее, не выберет лучше. Игорь и Дима, охотно доверив ей эту миссию, устроились за угловым столиком и развернули газеты. Дима по старой привычке спортивного репортера начинал читать с последней полосы. А Игорь открыл газету с самого начала. Минуту-другую он разглядывал фотографии, а потом обратился к Диме:

– Слушай, а ты тут прямо ковбой!

В этот момент подошла Таня, заглянула Игорю через плечо и чуть не уронила пирожки и кофе. Хорошо хоть Дима успел среагировать и подхватил поднос.

* * *

– Слушай, ты, дерьмо, – невежливо начал разговор Борис Петрович. – Я все сделал. Можешь спросить, сколько это стоило.

– Сколько это стоило? – покорно поинтересовался Синеглазов.

– Двести штук. Так что сам понимаешь, если и ЭТО тебе не поможет…

– Мы возьмем их, – уверенно сказал Синеглазов.

– Донесения будут поступать каждый час. Сообщи мне свой факс.

Синеглазов продиктовал номер гостиничного телефона. Интересно, успеет ли он купить факсимильный аппарат за пятнадцать минут?

* * *

Звонки начали поступать начиная с семи утра. На телефонах сидели старлей Васькин и лейтенант Прокопьев.

Интересующих следствие людей видели в 7.00 в ночном клубе. Мужчины были пьяны и активно клеились к девушке.

В 7.40 они катались на катере по Мойке.

В 8.25 пришли навестить больного Крылова В.П. в городской психиатрической лечебнице.

И все в таком роде… До двенадцати дня не поступило ни одного звонка, который стоило хотя бы проверить.

Лейтенант Васькин решил не тревожить Петренко из-за таких пустяков. И поэтому капитан спокойно проспал до полудня и проснулся свежим и вполне отдохнувшим. Жена была на работе. Дочку теща увела гулять. Одиночество и простор. Всю жизнь бы так…

Он бодро прошел на кухню, заварил себе свежего чая и позвонил на работу. Черт возьми, ничего нового…

* * *

– Да, дела… – протянул Дима. Он чуть не сказал: «И во что ты нас, Игорь, втравил?» – но вовремя вспомнил, что вчера ночью они с Таней решили делать вид, что ничего не понимают.

– Отдохнуть не получилось, – спокойно сказал Игорь. – Придется опять рвать когти.

– Куда на этот раз? – жалобно спросила Таня. Ей очень хотелось погулять в Питере до вечера, а в 23.50 сесть на «Красную стрелу» и вернуться домой, в Москву. В свою квартиру. К своим рыбкам… Или хотя бы снять номер в гостинице или квартиру в Питере и просто принять ванну. Со времени мытья в бане у Хозяина Озера прошло больше суток – тридцать шесть часов гонки, изматывающей нервы и тело… Но Таня понимала: вернуться домой нельзя. И оставаться на месте – тоже нельзя.

– Как куда? Сначала – в Светловск. Это приграничный город. А оттуда – на Запад.

– А можно я сначала доем пирожки? – саркастически спросил Дима.

– Доедай, – великодушно разрешил Игорь и почему-то подмигнул Тане.

* * *

Петренко оставил на телефоне Васькина и Прокопьева. Они вполне справятся с этим сами. Его все больше и больше интересовала фигура вчерашнего висельника – Андрея Юрьевича Кротова. Он позвонил в Москву и попросил остававшихся там ребят пошукать, к каким кругам был близок этот тип.

* * *

…В 7.40 они катались на катере по Мойке… Туфта… В девять пятьдесят ходили по Русскому музею. И при этом говорили на французском языке… Тоже туфта…

Синеглазов внимательно читал сообщения, поступающие по контактным телефонам в «контору», и нервничал все больше и больше. Ни одного серьезного звонка! А ведь БП ясно дал понять, ЧЕГО и СКОЛЬКО ему стоило получить доступ к этим телефонам. Неужели ребятки поехали все-таки не в Питер?

…Звонок в 13.05.

«Здравствуйте. Меня зовут Николай Васильевич. Фамилию не обязательно?

Сегодня утром я подвозил этих людей от платформы «47-й километр» до Питера. Они сели в машину примерно в восемь утра. В 9.15 я их высадил в начале Невского проспекта… Да, уверен. Совершенно точно, это они. Рост? Один, помоложе, метр восемьдесят, девушка – примерно метр семьдесят. И такого же роста тот, что постарше… Может, чуть повыше… Почему звоню только сейчас? Да у нас обед с часу, я только освободился…»

– Это они! – победно воскликнул Синеглазов.

* * *

Таня, Игорь и Дима решили, что Вити Хлоповы встречаются не каждый день, и поэтому до Светловска им безопаснее добраться на электричках.

– Может быть, нам как-нибудь еще замаскироваться? – робко поинтересовалась Таня. Она надеялась, что Игорь разрешит ей снять ужасно жаркий парик и придумает что-нибудь другое.

– Некогда маскироваться. Надо трогаться, – подытожил Игорь.

* * *

Кротов Андрей Юрьевич, 1947 г. р. Русский. Москвич. В 1972-м окончил химико-технологический институт. Химик, значит… Активно занимался комсомольской работой. Комсорг курса, потом комсорг факультета. С 1975 года – освобожденный работник МГК ВЛКСМ. С 1977-го по 1982-й – освобожденный секретарь комсомольского комитета ГУВД г. Москвы… Вот оно что… Вот почему он казался своим… Казался профессионалом… Комсомольские деятели тоже своего рода профессионалы… С 1983-го по 1987-й Кротов А. Ю. работает завотделом в МГК ВЛКСМ. В 1983 году организовал первую в Москве дискотеку-кафе «Гадкие лебеди»… Это я помню… Рассказывали… Там выступали «Машина времени», «Арсенал», «Воскресенье»… «С 1987 года Кротов А.Ю. – генеральный директор ИЧП «Луч». Продажа видеокассет. Импорт компьютеров. Организация концертов… Странно: такой большой человек – и такая маленькая фирма… Чем он в самом деле добывает себе хлеб насущный?.. Связи с организованными преступными группировками – случайные, эпизодические… Сослуживцы… Соседи… Женщины… Друзья… Это все не то. А, вот наконец. Вот оно – первое по-настоящему подозрительное знакомство. Кротов А.Ю. находится в тесных дружеских, а скорее всего также и в деловых связях с Савельевым Борисом Петровичем. Часто бывает на его, Савельева Б.П., даче на Николиной Горе. Был (одновременно с Савельевым Б.П.) в оперативной разработке по делу о краже трех полотен Айвазовского из Н-ского краеведческого музея, а также (одновременно с тем же гр-ном Савельевым) в оперативной разработке по делу о контрабанде Фаберже. В обоих случаях вина как Кротова, так и Савельева не доказана, оперативная разработка закрыта.

Вот оно что… Савельев Б.П. Капитан Петренко не раз слышал о Борисе Петровиче Савельеве. Оперативники с уважительной шутливостью называли БП профессором Мориарти – гением преступного мира. По их данным, ни разу не судимый господин Савельев был причастен чуть ли ни ко всем крупным и дерзким преступлениям последних лет. Были данные, что он – один из вдохновителей афер с чеченскими авизо… Говорят, именно он был организатором самого крупного компьютерного ограбления в Центробанке. Тогда 32 миллиона долларов в результате взлома кода доступа перекочевали на неизвестные счета в США. Вскоре бесследно исчез операционист Центробанка, а один из лучших в отечестве хакеров погиб в автокатастрофе… Были также оперативные данные о причастности Савельева Б.П. к попыткам контрабандного вывоза из страны дорогих произведений искусства. Три полотна Айвазовского… Шедевр из коллекции Фаберже… Ожерелье Екатерины Второй… Все это исчезло из страны – и, как подозревал комитет, не без активного участия скромного Бориса Петровича. Он неоднократно попадал в оперативную разработку. Его несколько раз вызывали следователи. Но Савельев всегда оказывался абсолютно чист. Его можно было сколько угодно подозревать – но убедительных доказательств у следствия еще ни разу не было.

Петренко набрал номер полковника Зимянина и сразу взял с места в карьер:

– Товарищ полковник, у меня есть материал на Савельева…

Петренко блефовал. Какой там материал? То, что Савельев Б.П. был близко знаком с Кротовым А.Ю., самочинно повесившимся в туалете Пулкова? Мало ли кто с кем знаком…

Но Петренко нюхом своим чувствовал, что цепочка из трех звеньев: Игрек – Старых – его приятель Кротов А.Ю. – гений преступного мира Савельев Б. П. – отнюдь не случайна.

* * *

Начиная с 13.00 звонки стали поступать беспрерывно. Сортировать их становилось все труднее – потому что появлялись и вполне реальные места, в которых могли оказаться подозреваемые. И потому, что звонившие порой точно сообщали те приметы беглецов, о коих не говорилось в газетах, – в частности, об их росте (это делалось для того, чтобы сразу отсечь звонки шутников и сумасшедших).

Васькин и Прокопьев выделили звонок Николая Васильевича. А в 13.40 позвонила кассир Финляндского вокзала и сообщила, что девушка, очень похожая на фотографию в газете, только с черными волосами, купила три билета на электричку до Светловска, отправляющуюся в 13.44.

Васькин тут же сообщил об этом звонке капитану Петренко. Тот отреагировал мгновенно: «Готовь тачку, едем».

* * *

Полковник Зимянин по-отечески любил свои кадры. К капитану Петренко он благоволил особенно. Ему нравились цепкость, ум и ясность капитана. И еще – он доверял его, петренковскому, оперативному чутью, этому нюху молодой жесткой гончей, которая берет след там, где другие легавые беспомощно вертятся и юлят.

Положив трубку после звонка капитана Петренко, Зимянин неторопливо прошелся по своему солнечному кабинету на Литейном. Потом решился, сел за стол и запросил по электронной почте оперативную разработку на Б.П. Савельева.

Дело пришло через две минуты. Зимянин набрал код доступа, потом еще один.

Сразу же он заглянул в последние страницы. Последний раз Савельев Б.П. находился в разработке в июле прошлого года в связи с хищением из Н-ского краеведческого музея трех полотен Айвазовского. Находился под наружным наблюдением. Наружное наблюдение снято 28 октября 1997 года по распоряжению генерала Паскевича…

Генерал Паскевич. Опять генерал Паскевич… Ведь именно из его службы прозвучал тогда звонок с требованием выпустить тех самых двоих обожженных, задержанных по делу о рейсе 2315… Зимянин грешным делом подумал тогда, что эти двое обожженных – на самом деле свои «кроты» и их случайное задержание в Пулкове ломает игру товарищам из «дома два»… Но когда этот Кротов повесился в туалете, все запуталось…

Кстати, тогда, в 1997-м, полотна Айвазовского, несмотря на все усилия, обнаружены не были. От друзей из Ясенева спустя полгода появились данные, что картины всплыли в Испании…

Зимянин закрыл файл, посвященный БП, и набрал один из номеров АТС-1.

– Слушаю, – с хрипотцой ответил его московский кум, полковник Залежнев, несущий службу в Девятом («наружное наблюдение») управлении.

– Не в службу, а в дружбу, – сказал Зимянин после ритуальных приветствий. – Возобнови наблюдение за Савельевым.

– Айвазовского все хочешь найти? Или новое что?

– Новое.

– Когда хочешь начать?

– Еще вчера.

– Для тебя сделаю. Только учти – без санкции руководства могу только на одни сутки. Потом сам будешь бумаги писать. И визы собирать.

– Давай хотя бы на сутки, – вздохнул Зимянин.

* * *

Электричка неспешно катила по направлению к Светловску. Вагон был полупуст. Таня поймала себя на мысли, что старается отворачиваться, когда мимо них проходят случайные пассажиры.

– У меня уже мания преследования началась, – горько прошептала она.

– А нас и в самом деле преследуют, – спокойно проговорил Игорь.

Электричка неспешно подкатывала к месту своего назначения.

Что же им делать дальше? Переходить границу? Как? Они что, диверсанты? У них нет воздушных шаров, ходулей, лосиных копыт, или с помощью чего там еще незаконно пересекают границу?..

Обратиться к местной мафии? У них наверняка есть свои окна через границу… Но это все равно что броситься под преследовавший их джип. Мафиози по-любому тебя, чужака, сдадут. Если не тем бандюкам, что за ними гнались, так милиции…

По поездному радио объявили, что следующая станция – Светловск.

Друзья смотрели в окно, на проплывающие осенние пейзажи.

– Мужики, смотрите – аэродром! – воскликнула Таня.

– Откуда здесь аэропорт? – удивился Игорь.

– Не аэропорт, а аэродром. Наверное, военный. Или пограничный. А может быть, и спортивный. Вон, видишь, желтенькие самолетики – это «Сессны». Я такой водила.

Вошли контролеры. Они подозрительно посмотрели на Таню, Диму и Игоря. Но быстро успокоились, когда ребята предъявили им полные – не студенческие! – билеты.

* * *

Синеглазов, Марк, Золик и еще двое головорезов выехали на двух джипах из Питера в 13.45, сразу после того, как Синеглазов получил информацию о звонке кассирши с Финляндского вокзала.

Электричка до Светловска ушла минуту назад. Но джипы гонят куда быстрее электричек…

* * *

Петренко и Васькин выехали в 13.55. Они уселись в видавший виды «жигуленок», но все равно надеялись, что он домчит их до Светловска быстрее электрички.

* * *

Электропоезд пришел в Светловск точно по расписанию. Таня, Дима и Игорь вышли на привокзальную площадь. Они казались вполне безмятежными.

Синеглазов чуть не зарычал от радости, когда увидел «деток», которые спокойно шли по направлению к стоянке такси.

* * *

Сержант Есин стоял на привокзальной площади Светловска и болтал с симпатичной хохлушкой, которая подошла к нему спросить, есть ли тут обмен валюты. Есин внимательно разглядывал свою собеседницу, но успевал посмотреть и на привокзальную площадь. Девушка ему нравилась, да и на площади все было спокойно – если не считать двух джипов с московскими номерами, припаркованных неподалеку от стоянки такси. «Интересно, дает девчонка? – думал Есин. – Может, документы у нее проверить? Задержать на три часа?.. Интересно, а что эти джипперы тут делают?»

Хохлушка многообещающе похохатывала в ответ на шуточки Есина. Может дать, решил для себя сержант.

Неожиданно быстро он получил ответ и на второй вопрос.

Из джипов выскочили шестеро бритоголовых. Они быстрым шагом направились к двоим парням и девушке, сошедшим с электрички. За братвой неотвратимо, как судьба, на малой скорости двинулся джип. Бритые мгновенно налетели на троицу. Еще через секунду они уже запихали их в машину. Все произошло так быстро, что никто на привокзальной площади не успел ничего понять. Оба джипа тут же рванули прочь.

Капитан Петренко появился на площади семь минут спустя. В пути у их «жигуленка» полетел бензонасос. Пока разбирали, покуда заменяли мембраны кусочками полиэтиленового пакета, пока снова собирали… Потом летели 130—150 километров в час по пустынному шоссе, но…

Сержант Есин, увидев удостоверение капитана Петренко, тут же рассказал в подробностях о том, что пять минут назад произошло на привокзальной площади. Помнил он и номера джипов.

22 сентября, вторник. Вечер

Все произошло супернеожиданно. Вот они мирно идут по привокзальной площади. Светит солнце. Бабуля продает яблоки. Стоят два раздолбанных такси. Милиционер кокетничает с полной молодайкой.

И вдруг – чьи-то жесткие ладони сзади. Их руки заломлены. В рот вбит кляп. Их бросают в машину. Тут же на головы надевается мешок. Руки загибают глубоко за спину. Привязывают их к лодыжкам. Машины срываются с места. Их трясет на полу.

Это не менты, подумала Таня. А раз не менты – значит, бандиты. А если бандиты, то… Но эту, самую ужасную мысль, она не хотела додумывать до конца.

Они ехали не больше получаса. Так же, не снимая мешков, их выволокли из машины. Развязали. Потащили куда-то с заломленными назад руками. Под ногами шуршали листья. Потом – какой-то дом. Ступеньки. Ступеньки круто ведут вниз. Лязгнула дверь. С них сорвали мешки. Втолкнули куда-то внутрь. Дверь тяжело хлопнула. С противоположной стороны загрохотал засов.

Трое друзей оказались в обширном подвале, где светила одна голая электрическая лампочка.

* * *

– Ну, давай колись, – спокойно проговорил Дмитрий.

Они трое сидели на трех табуретках посреди подвала. Вокруг были трубы. Голая лампочка светила в углу.

– Да, Игорь, – сказала Таня. – Не делай вид, что ты здесь ни при чем. Мы с Димой давно уже поняли: очень даже при чем.

– Давай-давай, – поторопил Дима. – Будут убивать – хоть будем знать, за что. – Он старался казаться бесшабашным, но голос не выдержал: выдал, дрогнул.

– Хорошо, сейчас, – спокойно сказал Игрек.

Он отвернулся и вытащил из внутреннего кармана куртки небольшую коробочку, обтянутую черным бархатом. Раскрыл ее. И протянул на ладони своим спутникам. И Дима, и Таня в один голос ахнули. В неверном свете подвала они увидели: на черном бархате лежал изумительной красоты красный камень размером с перепелиное яйцо.

– Это рубин? – осторожно спросил Дима.

– Это бриллиант.

– Бриллиант? Красный?

– Вот именно.

– Не может быть!

– Может, друг мой, может.

– Это подделка!

– Ради подделки не поджигают самолеты.

– Я знала, что это сделал ты… – грустно протянула Таня.

– Могу сказать одно: мне очень жаль, друзья мои, что вы оказались запутаны в эту историю.

– Значит, мы были для тебя просто прикрытием, – презрительно сказала она. – Ты нас использовал.

– Таня, я еще раз повторяю: мне очень жаль. Ты спасла мне жизнь. Я ценю это. Мы вместе сыграли в эту игру. Давайте доиграем ее до конца. Этот камень слишком тяжел для одного. Его цены хватит, чтобы обеспечить всех нас. Нас троих – до конца жизни. Я предлагаю: будем партнерами.

– Это ты предлагаешь сейчас, – презрительно скривила рот Татьяна, – когда мы в подвале, а вокруг – бандиты. Чего ж ты не предложил это раньше, когда я там, на поляне, укладывала парашют?!.

– Я не люблю, когда меня сажают играть в преферанс за болвана, – жестко сказал Дима, сжимая кулаки и надвигаясь на Игоря.

– Я виноват, – грустно сказал Игорь. – Простите. Мне нелегко это говорить. Я впервые произношу эти слова.

– Я тебя никогда не прощу, – твердо сказала Татьяна.

– Это дела не меняет. Мы в одной лодке. И у нас теперь один путь: выбраться отсюда и утечь за границу. Вы можете мне не верить, но я все равно, рано или поздно, предложил бы вам партнерство. Теперь оно неизбежно…

– Почему это?

– Да потому, что меня скорей всего убьют. Мои шансы уцелеть – примерно один к ста. Не хотелось бы, чтоб камень попал к бандюкам. Лучше – к вам. А сколько я получу, если вдруг выживу, пятнадцать миллионов «зеленых» или пять – значения не имеет. Таких денег хватит всем.

– Слушай, ты, ковбой, – сказал Дима. – Это твоя игра. И я в партнеры к убийцам не пойду. Если ты в эту игру выиграешь, можешь на мои пять миллионов купить себе казино.

– Я люблю деньги, – сказала Таня. – И мне некуда деваться…

– Таня!.. – предостерегающе воскликнул Дима.

Она сделала отстраняющий жест и закончила:

– Я, Игорь, ставлю на тебя.

* * *

Небольшой частный лайнер «Сессна», на борту которого находились, кроме двух членов экипажа, только БП с охранником, получил разрешение на взлет в московском аэропорту Внуково-2.

* * *

– Мы покуда в одной лодке, – сказал Игорь. Его тонкое лицо в тусклом свете подвала было по-прежнему бесстрастным. – Выберемся отсюда – разойдемся. А пока нам надо думать, как выбраться отсюда. Часа два на это у нас есть.

– Почему – два?

– Позже объясню, – ушел от ответа Игрек. – А чтоб вам приятней думалось, могу рассказать о камне. Все равно два часа сидеть и искать отсюда выход – скорее рехнешься. Озарения приходят сами… – А история бриллианта долгая и занимательная, – продолжил он. – Впервые появился он в России в царствие невинно убиенного императора Павла Первого…

* * *

Было ли то, что рассказывал Игорь, легендой, или исторически достоверными фактами, или искусной смесью того и другого (последнее вернее всего), но историю красного бриллианта пленники слушали с неослабевающим интересом.

Появился он в России, рассказал Игорь, в конце позапрошлого, восемнадцатого, века. В то время за этот камень редчайшего красного цвета и весом в 20 карат (что означает четыре грамма) император Павел Первый заплатил 200 тысяч рублей. Огромная, неслыханная сумма!.. В ту пору жалованье, к примеру, молодого офицера вроде Петруши Гринева составляло рублей триста ежегодно.

– Могу представить, – прошептала про себя Татьяна, – сколько этот камень стоит сейчас!

– Цена ему нынче – не меньше десяти миллионов долларов, – продолжал Игорь. – Но появись он на аукционе «Сотбис» или «Кристи», и безумные коллекционеры будут готовы отвалить за него и двадцать, и тридцать миллионов… Тем более что он с прошлого века и до наших дней окружен потрясающими историями… А за камни с прошлым готовы платить больше… Начались они, эти злоключения бриллианта, когда сей простой неоправленный камень заполучил несчастный император Павел. Мистик-император верил, что бриллиант поможет, по древнему восточному поверью, уберечься ему от внезапной насильственной смерти, потому постоянно держал его при себе.

Был камень в его спальне в Михайловском замке и в ту роковую ночь 12 марта 1801 года, когда к императору ворвались пьяные гвардейцы, ведомые Зубовым и Беннигсеном. Что в точности происходило в спальне в ту ночь, вся Россия не знала еще целое столетие. Был ли император убит ударом в висок табакеркой, был ли удушен, надругались над ним захмелевшие от вина, крови и безнаказанности офицеры – обо всем этом участники тех трагических событий предпочитали молчать.

Обычно немногословный, Игорь был во время своего рассказа красноречиво вдохновлен, его тонкое лицо раскраснелось. Таня подалась вперед и почти влюбленно смотрела на Игоря. На губах Димы играла скептическая усмешка.

– Ни слова никому не рассказывал о своей роли в событиях той роковой ночи молодой гвардейский офицер Дмитрий Бологовский, – продолжал свой рассказ Игрек. – Да он, пьяный от вина, крови и азарта, и не помнил-то почти ничего. Поутру в его голове качались жаркие свечи, тени падали на стены. Взмахивали руками… Слышался топот, вскрики и стоны… Было это или не было?.. Все-таки было. Как ни хотелось забыть, шестое чувство услужливо подсказывало это Бологовскому. И еще: за обшлагом камзола он обнаружил небольшой кроваво-красный камень. Как попал он в его руки, вспомнить Дмитрий Бологовский, как ни старался, не мог. Неужели, мучил он себя вопросом, не только убийством, но и кражей запятнал он в ту ночь себя и свой род?

– Эй, Гера, – раздался ленивый и как бы не проговаривающий слова крик за дверью. – Жрать готово?

Что ответил второй бандит, пленники не расслышали.

– Давай, салабон, суетись! – заорал первый их страж.

Пленники невольно подались ближе друг к другу, и Игорь продолжил рассказ:

– О бриллианте, равно как и о своем участии в событиях, Бологовский никому, даже супруге своей, не сказывал. А когда был на смертном одре – он довольно рано сгорел от чахотки, – то передал камень и поведал легенду, с ним связанную, своему сыну Ивану.

Иван хранил камень, как и заповедовал отец, в тайне. Ни одна душа не знала о его существовании.

Иван тоже прожил недолго. Казалось, какой-то рок висит над всеми обладателями красного камня… В возрасте тридцати семи лет Иван Бологовский также скончался от скоротечной чахотки.

Ни жены, ни детей у него не было, и Бологовский-младший завещал камень своей возлюбленной Анне Нарышкиной. Ей же он глухо поведал – в своем предсмертном письме – легенду бриллианта и просил не рассказывать никому о камне и не показывать его постороннему глазу.

Так появился бриллиант в фамилии Нарышкиных. Его новая обладательница Анна оказалась столь же несчастлива, как и трое предыдущих владельцев камня. Отвергнув Бологовского, она вышла замуж за утонченного красавца, который прельстился ее титулом и состоянием. Довольно быстро этот бонвиван промотал все ее денежки, едва ли не в открытую содержал купеческую бесприданницу, которой снял роскошную квартиру в Камергерском переулке, и тем самым быстро свел Анну в могилу. Перед смертью Анна завещала красный бриллиант своему сыну Афанасию, который как раз в ту пору поступил в университет.

– Откуда вся сия информация? – насмешливо спросил Дмитрий.

– Минуту, друг мой, вы скоро все узнаете… Казалось, четвертый владелец камня не повторит трагическую судьбу своих предшественников. Афанасий Нарышкин выучился на адвоката и приобрел в Белокаменной обширную практику… Начался новый, двадцатый век… Как я люблю, друзья мои, это рождение нового века! Он, этот век, тогда только слегка открылся людям своим сверкающим краешком – потому, видно, его и назвали, словно молодой месяц, «серебряным»… Синематограф, импрессионисты, русские сезоны в Ницце, полеты на аэропланах на Ходынском поле, где собиралась вся Москва… «Так беспомощно грудь холодела, но шаги мои были легки – я на правую руку надела перчатку с левой руки»… Боже, какая красота и артистичность!.. – Игорь мечтательно замолчал. Потом спохватился: – Впрочем, я заболтался. К делу. Итак, пятый по счету русский хозяин бриллианта, Афанасий Нарышкин, был человек модный, лощеный, блестящий. Брал с клиентов дорого. Зимой нанимал квартиру о семи комнатах в доме номер 10 по Большой Садовой улице. Именно в доме номер 10, господа, и именно по Большой Садовой… Летом проживал на даче в Сокольниках… Шарады, лаун-теннис, ложа в Большом, премьеры у Станиславского…

Все оборвалось в один миг. Стылые московские улицы. Закрытые лавки. Перебои со светом и чуть теплеющие батареи в квартире на Садовой. Проносящиеся в темноте грузовики с солдатами…

– Это революция пришла, – ернически пояснил Дима, которого злило, конечно же, то внимание, с каким Таня слушала Игоря. Таня сделала отстраняющий жест: не мешай, мол.

– Однажды в дубовую дверь квартиры на Садовой, – продолжал Игрек, – забарабанили ногами и прикладами. Афанасий Нарышкин, в шелковом халате с кистями, отложил томик Бунина, побледнел, встал, сжал до боли пальцы.

– Эк излагает, – прошептал, якобы в восхищении, Дмитрий.

Игорь не обратил на него внимания и продолжал:

– Афанасий Нарышкин понял, что происходит. Быстро он прошел в детскую. Аня, его шестилетняя любимица, в этот предвечерний час играла сама с собой – нянька третьи сутки шлялась неизвестно где. Как раз в сию минуту Анечка возилась с кусочками разноцветного стекла. Во что играют с разноцветным стеклом шестилетние девочки, а, Таня?.. Я не знаю, наверно, в изумруды, рубины, бриллианты… Так вот, Анечка возилась с кусочками смальты, и пока революционные солдаты барабанили в дубовую дверь, Афанасий Нарышкин только и успел сделать, что достать из потаенного ящика секретера красный бриллиант и сунуть его в груду стекляшек, которыми забавлялась дочка. Потом он приблизил свое холеное лицо с душистой бородой к лицу Ани и раздельно прошептал по-английски: «Помни, дочка, что это очень и очень ценный камень. Храни его тщательно. Никому никогда не показывай и никогда никому о нем не говори».

В ту же ночь солдаты увели Афанасия Иваныча. Кто его знает, думал ли он в подвалах Чека, что драгоценный бриллиант и ему, равно как и его предшественникам, не принес счастливой и долгой жизни… Никто и никогда нам не расскажет, о чем все они думали – все двадцать миллионов! – в тот момент, когда эта свора выводила их по низким коридорам, а в тюремном дворе уже тарахтел грузовик!..

Игорь перевел дыхание и на минуту замолчал.

– Слова о камне, – продолжил он после паузы, – были последними, которые Анечка слышала от своего отца. Потому, верно, и запомнила их, слово в слово, на всю оставшуюся жизнь… Вместе с Афанасием Иванычем исчезли тогда из квартиры на Большой Садовой картина Моне, пасхальное яйцо работы Фаберже, миниатюра Матисса, не говоря уже о неисчислимом количестве золотых украшений и утвари – вплоть до серебряных столовых приборов. Но бриллиант остался в семье…

– Да откуда ты знаешь все это, Игорь? – прошептала Таня, завороженная рассказом и вспыхивающими на ладони у Игоря красными гранями.

– Еще немного терпения, и вы все узнаете… Итак, Анна Нарышкина накрепко запомнила слова своего отца и сохранила бриллиант, никому его не показывая. Впрочем, настали такие времена, что делать это было даже и небезопасно.

В начале тридцатых годов Анна, урожденная Нарышкина, вышла замуж за простого парня-рабфаковца и стала Голохвастовой. Пожалуй, только ей, Анне Афанасьевне Голохвастовой, урожденной Нарышкиной, красный бриллиант принес если далеко не счастливую, то долгую жизнь. Анна выучилась на врача. Всю жизнь лечила детей. Муж ее был убит на фронте. В эвакуацию, на Урале, когда натурально нечем было кормить двоих ее сыновей, она в минуту безысходности призвала знакомого ювелира-еврея, который в ту пору безответно за ней ухаживал. Тот еврей был единственным человеком на свете, которому за полвека она показала бриллиант. Выдрессировала Анну Нарышкину-Голохвастову советская власть, ничего не скажешь!.. Так вот, в 1942 году в Каменске-Уральском, в дощатом бараке еврей-ювелир тщательно осмотрел камень и дал свое заключение: это всамделишный бриллиант, красоты и редкости необычайной. И тако-о-ой стоимости, добавил Муся Фельдман и покачал своей изящно вылепленной головой… Безумного, кстати, артистизма и честности был человек – его все-таки взяли в армию, и погиб он в сорок третьем под Новороссийском… Так вот, «тако-о-ой цены, – сказал за год до своей гибели Муся, – что вряд ли кому нынче вы, Анечка, сможете этот камень продать. Вы, конечно, – продолжал Муся, – можете сдать камень государству, и на него купят эскадрилью танков. Или полк самолетов. Но вас, драгоценная Анна Афанасьевна,возьмут. За то, что не сдали этот камень раньше…» Так сказал Муся. Анна Афанасьевна горячо восприняла его совет – кажется, к слову, они с Мусей все-таки были близки друг с другом… И больше уж почти до самой своей смерти бриллиант Анна Афанасьевна никому не показывала.

А перед самой кончиной Анна Афанасьевна призвала свою внучку, которая за ней все последние годы ухаживала. И вот именно ей в качестве фамильного наследства и как будущее приданое передала она камень…

– Но откуда же ты знаешь это? – прошептала Таня.

– Да оттуда, что ее внучка, Маша Голохвастова, была моей невестой.

И Игорь замолчал, утомленно прикрыв глаза.

– Была? – осторожно спросила Таня. – Что же с ней стало? – Таню впечатлил рассказ Игоря, близко к сердцу приняла она слова о проклятии, что приносит камень своим владельцам.

– С Машенькой? – с отсутствующим видом переспросил Игорь. – Ее убили.

* * *

Машенька Голохвастова, живая, веселая и умная девушка, оказалась, по сути, первой любовью Игрека. Дело шло к свадьбе.

Тут скончалась ее бабушка, с коей Машенька жила в одной квартире. Жили они, надо признать, душа в душу, словно две подруги, меж которыми, по странному стечению обстоятельств, провели временную черту шириной в семьдесят лет… Больше никого, кроме Машеньки, у Анны Афанасьевны не было. Сыновья окончили свой путь трагически – к проклятию камня это, впрочем, никакого касательства не имело.

Перед смертью Анна Афанасьевна Голохвастова-Нарышкина поведала внучке историю красного бриллианта, показала даже чудом сохранившееся письмо, которое ее бабка получила вместе с камнем от своего воздыхателя, Ивана Бологовского.

Машенька Голохвастова рассказала обо всем Игорю. Показала и бриллиант. Она любила его и доверяла ему.

Было решено: выехать вдвоем за границу и там уже продать камень. Игорь, сразу понявший всю ценность бриллианта, уверял, что денег, за него вырученных, хватит им до конца дней. Машенька подтрунивала над ним: «Ты спустишь их в Монте-Карло за три ночи!» Кроме того, она не верила ни в чистоту воды камня, ни в легенду о нем, которую осторожно, по крупицам, узнавал по архивам Игорь (был в этом, помимо чисто познавательного, сугубо практический смысл: за бриллиант с историей можно было выручить у агентов, выставляющих камень на аукцион, куда больше). «Бабулька все перепутала, – смеясь, поддразнивала Машенька Игоря. – Она бриллиант выкинула по ошибке тогда, в восемнадцатом. А хранила восемьдесят лет кусок стекла!»

И вот однажды Игрек узнал, что Машенька, в нарушение его планов, пошла с бриллиантом к ювелиру-оценщику. Тот сразу же предложил ей за камень пятьдесят тысяч долларов. Она отказалась. Цена, названная с ходу, поразила ее. Вернулась домой она в глубоком раздумье: выходит, то, что рассказывала бабушка, – правда?

На следующий день Машеньке позвонили. Глухой голос попросил продать камень немедленно. Цену назвал фантасмагорическую – сто пятьдесят тысяч долларов. Машенька опять отказалась. Просила подумать. На вопрос, с кем имеет честь, на другом конце повесили трубку.

Узнав об экспедиции невесты, которую она предприняла, даже не посоветовавшись с ним, Игорь пришел в сильнейшее беспокойство.

«Ты оставляла оценщику свой телефон, адрес?» – спрашивал он у невесты. Выяснилось: нет, не оставляла.

«Кому-нибудь еще говорила о бриллианте?» Нет, более никому. Машенька была по-прежнему весела. Игрек своим чутьем игрока ощущал подступающую неведомую опасность. Он настоял, чтобы они покинули Россию немедленно. Было решено не ждать виз в Англию, а уже на следующий день – срочно, спешно! – вылететь на Кипр по горящей турпутевке.

Жили они до сих пор раздельно. Вечером, каждый у себя дома, собирали вещи в дорогу. Несколько раз перезванивались. Поутру Игорь, сыграв прощальную партию с друзьями во французском клубе, поехал за невестой с тем, чтобы отправиться в аэропорт. Уже на подъезде к ее дому он понял, что произошло неладное. Стояли пожарные машины, милицейские «козелки», кареты «Скорой помощи». Из брезентовых рукавов, вьющихся по асфальту, сочилась вода. Из тех двух окон на втором этаже, где жила Машенька, густо поднимался черный дым.

Игорь вышел из машины и стоял остолбеневший.

Между тем появление в столь ранний час хорошо одетого мужчины на «Опеле Тигра» не осталось незамеченным для милицейского начальства.

Игрека по-быстрому препроводили в машину и допросили. Пока продолжалась формальная процедура, пожар был потушен и брандмайоры проникли в квартиру. Там обнаружили они обезображенный обгоревший труп Машеньки.

В дальнейшем следствие установило, что смерть ее наступила еще до момента возгорания. На теле были следы побоев. Руки связаны. В квартире все оказалось перевернуто вверх дном. Однако, вот странность, ничего ценного не пропало (о красном бриллианте, само собой, никто ничего не знал).

Игоря пару раз допрашивали на Петровке. Была, он чувствовал по повадкам милицейских, у них идейка повесить убийство Машеньки на него, однако тут уж концы с концами никак не сходились: во-первых, в квартире покойной орудовали двое, а во-вторых, у Игоря имелось железобетонное алиби: в то время, когда произошло убийство, он играл в преферанс во французском клубе, и по меньшей мере трое его партнеров, а также другие завсегдатаи, официанты и сам хозяин заведения могли подтвердить это. Против роты свидетелей даже наши сыщики попереть не могли. Больше никаких внятных идей у Шерлоков Холмсов не оказалось, и преступление – как это обычно случается сегодня как раз с самыми дерзкими, с самыми циничными и кровавыми преступлениями – раскрыто не было.

Да и то сказать: милицейские не ведали истинного мотива убийства. И догадаться о нем они никак не могли.

Игрек мотив знал.

Он ничуть не сомневался, что гибель невесты связана с красным камнем.

И впервые в жизни Игоря, человека в общем-то холодного, охватила буря грозных чувств, в которой сплелись горе от потери любимой, ярость к холодным подонкам, лишивших жизни веселую добрую Машеньку, и желание отомстить. Чем больше он думал об этом, тем сильнее становилась жажда мести.

Прошло несколько дней, и месть стала для него настоящей идефикс. Убийство Машеньки было вызовом всему светлому и доброму, к чему он благодаря ей прикоснулся впервые в жизни, и он знал, что не сможет жить дальше, не отыскав убийц, а главное – заказчика холодного преступления.

Единственная ниточка от принадлежавшего Машеньке бриллианта тянулась к оценщику.

Игрек знал, к кому Машенька ездила с бриллиантом.

Делом двух дней было выяснить, где живет оценщик, и выследить его.

Однажды вечером, когда молодой ювелир, припарковав на стоянке свой «Мерседес», шел к подъезду, из тени деревьев к нему шагнула тень.

– Молчать! – грозно скомандовал неизвестный сзади. В затылок ювелиру уперлась холодная сталь. – Будешь орать – разнесу голову. Побежишь – разнесу голову. И еще: разнесу голову, если ты через десять секунд не скажешь мне, кому доложил о красном камне.

– К-к-каком камне? – пролепетал, выигрывая время, оценщик. Он прекрасно все понял.

– О бриллианте Маши Голохвастовой. Ее убили, ты слышал?

Под угрозой жизни этот ювелир (в отличие от благородного Муси Фельдмана) выдал бы всю свою семью, включая жену, родителей и дочерей, – что уж там говорить о таком пустяке, как сдать малознакомого человека, которому он время от времени сгружал информацию. Поэтому оценщик не стал врать.

– Это Борис Петрович. Фамилии не знаю.

– Где живет?

– Не знаю.

– Телефон?

Ювелир сказал на память, не заглядывая ни в какие книжки, телефон БП.

– Иди, не оглядывайся. Никому ничего не говори. Если соврал – получишь пулю.

Счастливый оценщик поскакал к подъезду.

Игрек спрятал в карман кусок свинцовой трубы, быстро завернул за угол и пошел к своему «Опелю».

Первый его натуральный – а не туфтовый, шитый ментами десять лет назад – опыт преступления закона оказался на удивление простым и эффективным.

При современном развитии компьютерного дела, когда любые базы данных можно купить за пару долларов на компьютерном рынке близ ДК Горбунова, оказалось парой пустяков установить по номеру телефона (хотя бы даже и сотового) фамилию и адрес человека.

Дальше все пошло сложнее.

БП постоянно жил в загородном доме на Николиной Горе. В столицу выезжал редко. Ездил на «Мерседесе» – судя по толщине колес, бронированном. Иной раз, нечасто, выезжал на «Порше» и тогда сам сидел за рулем. Во всех поездках его сопровождали, как правило, два охранника. Реже – один.

В Москве БП никаким увеселениям не предавался. Казино, ночные клубы, сауны и массажные салоны не посещал. Бывал в основном в чьих-то хорошо охраняемых офисах и несколько раз на квартирах – тогда один из телохранителей занимал позицию у двери.

Гораздо чаще люди приезжали к нему. В основном мужчины. Реже – женщины. Женщины оставались на ночь, на две. Постоянных не было.

Дача охранялась двумя мощными сторожами и сворой доберманов.

Одиночке, замыслившему вендетту, такой противник был явно не по зубам. Но Игрек, раз начав игру, не привык сдавать ее без боя. Он всегда доводил партию до конца. Даже если она казалась безнадежной.

Горячая ярость и жажда слепой мести со временем отошли, но место их заняло холодное, как клинок, понимание того, что он должен отомстить. Такие вещи, как убийство – ради каменюки, ради всего-то навсего куска сверхтвердого природного материала! – двадцатипятилетней девушки, прощать нельзя. Он никогда не отступится от мести.

Если бы Игрек был суперполицейским-терминатором, он, конечно же, устроил бы нападение на особняк, расшвырял бы доберманов, расстрелял охрану и прирезал БП стилетом. Но Игорь был хоть и тренированным человеком, но все-таки достаточно скромных кондиций, чтобы верить в успех подобной эскапады.

Когда бы Игорь был суперагентом-мстителем, он подключился бы ко всем телефонам БП. Он рассыпал бы по территории его дачи мельчайшие, как пыль, прослушивающие устройства. Он собирал бы информацию с десятков тайных микрофонов, подключенных к супер-ЭВМ, и тогда, рано или поздно, его противник сам выдал бы ему тайну, как с ним справиться. Но Игрек не был резидентом и не знал, как пользоваться подслушивающей аппаратурой, – да и не было у него никакой аппаратуры.

Игорь был человеком обычным. Игрек был человеком простым в том смысле, что за ним не стояли ни угрюмая мощь государства, ни тайная сила бандитской организации. Но он уже встал на дорогу мести, а раз начав что-либо, он уже не мог отступать. Он всегда ненавидел слово «сдаюсь».

Игрек начал с неспешного обхода дачного поселка. Некоторые особняки сдавались. Игорь тщательно и придирчиво осматривал каждый из них. Обходил и участки. Его отменная одежда и «Опель Тигра» производили впечатление.

Наконец Игорю повезло: среди сдававшихся особняков нашелся такой, из окон которого просматривался въезд на дачу к БП. И еще. На участке росли вековые сосны (то была, напоминаем, Николина Гора, а не «шесть соток» с клубникой в рядок). Если подняться на сосну, определил на глазок Игорь, можно видеть вход в особняк БП.

За огромную сумму Игорь снял коттедж. У него были накопления. Он мог себе позволить не работать – не играть! – хотя бы даже и год.

Так начались три самых тяжелых месяца в его жизни.

Он наблюдал за дачей БП. Неотрывно. В бинокль. Три месяца подряд.

Плотники-украинцы соорудили ему НП (наблюдательный пункт) на сосне. Он пояснил надобность в НП слежкой за неверной супругой, которая повадилась водить в его отсутствие в дом мужиков, и заплатил им более чем щедро. Еду и напитки доставляли Игорю из ресторана. Женщин в этот период в его жизни не было, да и не мог он забыть первую любовь свою, Машеньку.

От слежки он отрывался только глубокой ночью, когда в особняке напротив все засыпало, либо в те недолгие часы, когда БП выезжал в Москву. Тогда он падал, полумертвый, со слезящимися от напряжения глазами, на постель и забывался в коротком тяжелом сне.

Кого только из знакомых по экрану телевизора и по нечастым посещениям крутых казино не увидел за три месяца слежки Игорь! Была стареющая эстрадная звезда, измученная чередой пластических операций. Худенькая, вся затянутая в кожу, она показалась Игорю в первый момент ее же собственной дочерью (впрочем, дочь, тоже знакомая Игорю по ТВ, в особняке БП также бывала). Примадонну сопровождал муж – огромный детина лет на двадцать ее моложе с вечно шаловливо-идиотским выражением на лице. Бывал здесь популярнейший конферансье, уныло свесивший свои седеющие усы. Бывал бесноватый политик, депутат Госдумы и вечный кандидат на выборах Президента. Бывал и его заклятый враг из правительства – сделавший стремительную карьеру молодой кудрявый волгарь. Бывали, судя по номерам въезжающих в ворота особняка машин, и другие депутаты и члены правительства – сошки помельче. Но отнюдь не они интересовали Игоря.

Наконец прошло три месяца непрерывного наблюдения и фотографирования – Игрек, как всякий игрок, умел терпеть и ждать. Феноменальная его память не упускала никого из тех, кто побывал на даче у БП, и не могла спутать его ни с кем другим. Игорь определил для себя тех нескольких, что представляли для него наибольший интерес. Он составил, во-первых, характеристики частоты всех посещений дачи Бориса Петровича. Выделил первую десятку наиболее частых посетителей. Затем Игорь обращал внимание на то, сколько времени тот или иной гость пробыл за забором особняка. Учел, в-третьих, и то, в какое время прибывал посетитель: коли вечером в толпе гостей – это одно, а ежели рано утром или среди ночи – совсем другое, это означало, что человек приезжает по спешному, скорее всего конфиденциальному делу.

Все эти наблюдения имели под собой небезосновательную гипотезу: сам БП похищать бриллиант и убивать Машеньку не пойдет. Слишком опасно для такого крутого человека. Но и случайного человека он на это дело не пошлет: очень велики ставки. Стало быть, совершил убийство человек БП, но человек свой, доверенный, близкий.

Проанализировав тщательно повадки и лица наиболее приближенных к БП людей – а Игрек был хорошим физиономистом, без этого качества садиться за карты нечего! – Игорь выделил одного. В возрасте. Хладнокровен. Уверен в себе. Жесток. За ним чувствовалась выучка. Если этот сам и не убивал Машеньку, то наверняка знает, как организовывалось дело.

Если бы фотографию этого человека, сделанную со своего наблюдательного пункта Игорем, показали Петренко, он без труда определил бы того самого пассажира рейса АГ 2315, которого выпустили из «обезьянника» Пулковского аэропорта и который был найден повесившимся в туалете аэровокзала.

* * *

Небольшая частная «Сессна», на борту которой, кроме экипажа, были только БП и один из его охранников, быстро набрала высоту и взяла курс на северо-запад.

– Шампанское, виски, джин? – пропела стюардессочка над ухом у БП. – Может быть, кофе, коньяк? Или хотите покушать? Или еще чего-нибудь?

БП прекрасно понял ее намек. В конце концов, она знала, что это именно он платит ей, поэтому может, если захочет, трахнуть ее прямо здесь, на высоте пяти тысяч метров. И кажется, он это когда-то с ней проделал. Или то была другая?

Но сейчас БП ничего такого не хотел. Не то было настроение. Совсем, совсем не то.

– Принеси мне кофе и исчезни, – буркнул он.

* * *

Капитан Петренко сидел в кабинете начальника милиции города Светловска.

Их «контора», мрачно думал он, – это огромная неповоротливая туша. Вроде диплодока. Тяжело проходит информация. Пока сигнал о том, что надо развернуться, дойдет от головы к ногам, чудище успеет сделать десяток шагов в прежнем направлении.

Если ты хочешь успевать, надо все контролировать самому. Пока там кто-то раскачается и поставит тебя в известность. «Я позвоню», – полувопросительно-полуутвердительно сказал он начальнику милиции и потянулся к телефону.

Набрал московский номер, которым его снабдил заботливый полковник Зимянин.

Два часа назад, сказали нашему капитану на другом конце провода, БП с одним охранником выехал за рулем своего «Порше» из ворот дачи. «Куда он поехал?» – спросил Петренко. Этого в Москве не могли знать.

Капитан попросил соединить его непосредственно с руководителем службы наблюдения за БП. Минут через семь, наполненных шорохом эфира, его наконец соединили.

– Что там наш «объект»? – спросил Петренко.

– В самолет садится.

– Да ты что! Такой домосед – и вдруг летит!

В самом деле, подумал Петренко, только какие-то супернеотложные заботы и чрезвычайные обстоятельства могут заставить БП покинуть Москву. Что-то у него там происходит.

– Куда они летят? – крикнул Петренко. – Поднимали полетное задание?

– Поднимали-поднимали… Летит он к тебе в гости, Петренко, – с растяжечкой проговорил московский «топтун». – Летят они к вам, в Ленинградскую область. В какой-то там город ваш Светловск. Это на самой границе. Поедешь в Светловск встречать его?

– Уже мчусь, – буркнул Петренко, сидя в кабинете начальника милиции города Светловска.

* * *

А на расстоянии менее пятнадцати километров по прямой от отделения милиции, где находился капитан Петренко, в подвале неизвестно кому принадлежащего особняка при тусклом свете голой лампочки сидели Таня, Игорь и Дима, и Игорь продолжал рассказывать свою историю.

– Итак, я свернул свой наблюдательный пункт и съехал с дачи. Я сделал ставку на одного из гостей БП. Вычислить его адрес, установить привычки было делом нескольких дней. Жил тот на Тверской, в доме Нирензее. Любил захаживать в американский бар – в том же особняке напротив памятника Маяковскому, где помещаются ресторан «София», агентство «Интерфакс» и журнал «Юность». Пил умеренно, предпочитая виски с содовой. За бокалом виски в баре мы и познакомились. Я хотел подобраться к нему и, быть может, получить каким-то образом доказательства его участия в ограблении и убийстве Машеньки. Может, он оговорился бы. Может, когда-нибудь по пьянке у него развязался бы язык… Но судьба распорядилась иначе.

Постепенно мы становились все большими друзьями. Он узнавал, что я люблю то же, что и он: виски, блондинок, покер в хорошей компании. Мы встречались все чаще. Я вывел его на игроков в покер во французском клубе. Там мы нередко просиживали ночи напролет. Я не знаю, как осуществляют вербовку профессионалы-разведчики, но, наверное, шел по тому же пути. Он доверял мне все больше. Мы стали бывать друг у друга дома. И вот однажды, когда мы выпивали у меня, я пригласил его на партию покера в воскресенье. Он отказался. Почему, спросил я. Он со смехом ответил, что заделался почтальоном, везет посылочку для тетки. Сердце мое дрогнуло. «Посылочкой» вполне мог оказаться бриллиант. Я постарался напоить его. Когда он уже дошел до кондиции, с улыбкой осведомился, не надорвется ли он, таскаючи теткину «посылочку». Посылка крошечная, но очень ценная, заплетающимся языком ответил он мне. Я напрягся, как гончая перед стартом. Теперь я почти не сомневался, что он повезет бриллиант. Я добавил в его виски снотворное. Когда он уснул, я обыскал карманы его пиджака. В них был билет на рейс АГ 2315 до Архангельска и обратный билет до Москвы на тот же день, 20 сентября. Наутро мы с ним распрощались.

Зачем было отправлять камень в Архангельск? Не знаю. Наверно, БП опасался московской таможни и решил выбрать кружной путь для того, чтобы вывезти бриллиант за рубеж.

Я позвонил в Министерство морского флота и узнал, что именно двадцатого из Архангельска рейсом на Англию выходит пароход «Капитан Николаев». Значит, бриллиант в самом деле перевозят в портовый город, чтобы затем уж без всяких помех на торговом пароходе переправить за кордон… Моя версия, как видите, оказалась в итоге правильной.

Таня и Дима слушали Игоря затаив дыхание.

Вдруг отодвинулся засов, заскрипела дверь. Появился охранник Гера с тупым малоподвижным лицом. В руках он держал три алюминиевые плошки с каким-то варевом. Геру сопровождал второй охранник, с автоматом.

– Жрите, – буркнул Гера, бросая на пол три миски.

В мисках оказалась перловая каша, заваренная кипятком, – видимо, этим варевом в особняке кормили собак.

Когда дверь за охранниками закрылась, Таня презрительно отставила от себя миску. Как ни хотелось ей есть, но питаться из одного котла с собаками было ниже ее достоинства. Игорь же, напротив, придвинул плошку и начал поглощать варево. Поколебавшись, его примеру последовал и Дима.

– Как же ты мог сам решиться на это дело? – спросила Татьяна. – Взрывать самолет? Ведь курьер этот знал тебя в лицо! – Она смотрела на Игоря с очевидным восхищением.

– А вот так… – Игорь оторвался от еды, встал, отвернулся, что-то такое сделал руками, а когда повернулся к ним вновь, ребята не поверили своим глазам: на них смотрел совсем другой человек. Он как-то стал ниже ростом, у него обозначилась лысина, подслеповатые глазки смотрели из-под очечков.

– Наш Аэрофлот в полном упадке, – проскрипел он. – Вы представляете, я захожу в туалет, а там всего одно полотенце, и все подряд вытирают им руки.

– Бухгалтер! – в один голос вскричали Таня и Дима. Они живо узнали в преобразившемся Игоре того самого занудливого соседа по самолету, что стращал их всевозможными инфекциями и призывал помыть руки после игры в карты.

– Да, вашим соседом по самолету был я. И вы оказались совершенно правы, когда со смехом – я слышал это, мои дорогие, и чуть сам не рассмеялся – называли меня террористом. Я и был террористом… Правда, я не собирался взрывать или захватывать самолет. Я не планировал никого убивать. Моя цель была – захватить бриллиант. В конце концов, он принадлежал мне по праву… Какая сладость – отобрать у негодяя его добычу! Воображаю, как вытянулась бы его сытая рожа!.. Но это было только первой главой моего плана.

– А что было второй? – цепко спросил Дима.

– Об этом, с вашего позволения, позже… Итак, я приобрел билет на тот же рейс, на котором волею случая оказались и вы. Я планировал неузнанным оказаться на борту…

– А как же милиция в аэропорту? – прервал его Дима. – Ведь ты летел по своему паспорту?

– По своему, по своему, – сказал Игорь. Он на мгновение снял очки, потер лицо, и через пару мгновений вместо подслеповатого растяпы-бухгалтера на них снова смотрело жесткое лицо Игоря. – Вот таким я показался – на одно мгновение – милиционерам. А потом снова превратился в размазню. Таким меня запомнили все на борту. Больше того, я и делал все, чтобы запомнили именно «бухгалтера». Потому и к вам приставал с профилактическими беседами… Что было дальше, вы знаете. К сожалению, жизнь вносит нежданные помехи даже в самые отработанные планы. К этому я был готов, но то, что эти коррективы окажутся столь чудовищны, никак не ожидал… И гран мерси вам, сударыня! – Игорь поклонился Тане. – Вы и ваш парашют спасли мне жизнь… «Как часто нас спасала слепота, где дальновидность только подводила!»

– Это кто? – машинально спросил Дима.

– Это Гамлет. Привет журфаку.

– А как ты планировал уйти из аэропорта, если б самолет нормально приземлился? – спросила Таня.

– А какие проблемы?.. Курьерам я вколол сильнейшее снотворное. На посадке они были бы в полных отрубях. А дымовые шашки? Какие шашки? Я-то, Игорь Старых, сын академика, тут при чем?.. А если б стали искать – бриллиант весом четыре грамма прячется элементарно… Ставлю копейку против ста долларов – через пару часов после посадки меня, как и вас, отпустили бы. Назавтра я бы вылетел из Архангельска в Одессу, а там сел бы на пароход, уходящий к теплым берегам. Сегодня, по моим подсчетам, я должен был осматривать Голубую мечеть в Стамбуле…

– «Есть, стало быть, на свете божество, устраивающее наши судьбы по-своему», – насмешливо продекламировал Дима, заканчивая цитату из «Гамлета». – А почему самолет стал падать? Это тоже входило в твой план? Еще пять секунд – и мы б разбились, граф Монте-Кристо!

– О, браво! – восхитился Игорь. – Не ожидал. Один – один. А насчет самолета – не знаю.

– А почему произошла разгерметизация?

– Я взял «товар» у курьеров. Он оказался, как я и предполагал, в небольшом переносном сейфе. Мой противник не доверял никому, даже самым своим доверенным людям! Забирать весь сейф – ненужный риск: а вдруг обыщут после посадки. На этот случай у меня был припасен небольшой кусок взрывчатки. Я прикрепил его к сейфу в туалете и выбросил в салон к двери. Взрыв произошел удачно для меня – я достал свой камень, – но несколько неудачно для самолета… А потом самолет тряхнуло, я брякнулся головой о переборку – и очнулся только в воздухе, в твоих, Танечка, нежных объятиях. Скажу по совести, этот полет с тобой в обнимку – одно из самых незабываемых впечатлений моей жизни.

– Остроумно, – сердито произнес Дима. – Но ты говорил о второй части своего плана…

* * *

«Сессна» сделала «коробочку» над крошечным аэродромом города Светловска. Были видны чудовищные трубы и корпуса целлюлозно-бумажного комбината. Сбоку от него выстроились по линейке одинаковые пятиэтажки городка, а вокруг – желто-зелено-пурпурные леса. Леса пересекались линией контрольно-следовой полосы со столбами с колючей проволокой посередине. Такие же леса за нею были уже заграницей.

БП отставил третью за полет чашечку кофе. Если бог даст, через сорок минут он доберется до беглецов. Уж он-то покарает их примерно. Они ответят за все его хлопоты. В его возрасте вредно так волноваться. Смерть этой троицы будет быстрой, но мучительной. Но главное – вернуть бриллиант. Не в его правилах дарить десять миллионов долларов.

* * *

– Слушай, майор, – чуть заискивающе обратился капитан Петренко к начальнику милиции города Светловска, – сколько у тебя оперов?

– Ну четверо, – буркнул майор Ливанов.

– Опыт наружного наблюдения у них есть?

– Ну есть.

– Я тебя как человека прошу, майор, дай мне их для слежки. Дело такое, честно тебе скажу – если выгорит, нам обоим новые погоны светят.

– Ага, лейтенантские, – проворчал майор.

– Ладно, не выеживайся, дай мне оперов. А ты с начальником заставы в хороших отношениях?

– А в каких мы с ним, по-твоему, можем быть? – Майора Ливанова раздражал этот ленинградский выскочка-кагэбэшник. Неужто не понимает, что все здесь, в маленьком городке, друг друга знают, а с теми, кто относится к начальству, просто обязаны быть в хороших отношениях.

– Позвони начальнику заставы, попроси, пусть объявит «в ружье». Его ребятки тоже могут нам понадобиться.

– Ага, оперов дай, на заставу позвони, – вздохнул майор. – Слушай, тебе бомбардировщики не нужны? А то у нас тут аэродромчик небольшой есть…

– Ну не бурчи ты, Ливанов! – в сердцах сказал Петренко. – Говорю же тебе: дело на миллион долларов! Помоги мне, будь ты человеком!

* * *

«Сессна» подрулила к сарайчику светловского аэропорта.

Прямо на летном поле босса встречал джип Синеглазова. Сам Синеглазов, а также Марк и Золик стояли рядом. Формально они не были подчиненными БП, просто за деньги работали на него, однако с трудом подавляли в себе желание вытянуться по стойке «смирно».

БП сбежал по трапчику, мгновенно осмотрел ледяными глазами приспешников (все они под этим взглядом почувствовали себя неуютно), ничего не сказал, а лишь махнул рукой в направлении машины. Сам залез на переднее сиденье. Синеглазов, Марк и охранник БП разместились сзади. Золик сел за руль.

– На хату! – отрывисто бросил БП. Золик завел мотор. – Да живо, живо!

* * *

В подвале загородного особняка, где содержались наши пленники и куда так спешил БП вместе со своей сворой, разгоралась ссора.

– И ты, – угрожающим голосом говорил Дима, подступая к Игорю, – из-за своих делишек подставил всех нас! Всех пассажиров самолета!

– А до вас, – хладнокровно скрестив руки на груди, отвечал Игорь, – мне дела никакого не было и нет.

– И ты, ты втравил нас в эту историю!

– Вы сами втравились, детки.

– Ах ты супермен, в очко трахнутый! – прокричал, не вполне владея собой, Дима.

– Мальчики, мальчики, – увещевающе произнесла Татьяна.

– Мажор, ублюдок! – орал Дима.

– А ты быдло, – спокойно произнес Игорь.

Дима ринулся на него и наотмашь ударил кулаком по скуле.

Игорь отшатнулся и ответил прямым правым в голову.

Дима отлетел, опрокидывая табуретку и миски с недоеденной кашей. Они со звоном разлетелись по бетонному полу.

– Помогите! – завизжала Таня.

Дима с трудом поднялся и снова бросился на обидчика. Всем корпусом сбил его с ног.

Игорь рухнул на пол. Сверху, не удержавшись, на него повалился Дима.

– Сволочь, сволочь, сволочь! – орал он, нанося сверху вниз по лицу Игоря короткие и неудобные удары.

Игорь цеплялся за его руки и заслонял голову.

Таня подскочила к дубовой двери и изо всех сил забарабанила в нее кулаками.

– Помогите, помогите! – кричала она.

Игорю удалось высвободиться и привстать. Дима, разъяренный, снова бросился на него. Они подкатились к двери и едва не сшибли Таню с ног.

– Помогите! – визжала Татьяна. – Они убьют друг друга!

– А ну тихо! – гаркнул голос за дверью.

– Спасите! – не унималась Татьяна. – Убивают!

Раздался грохот отодвигаемого запора. На пороге показался молодчик в кожаной куртке с пистолетом на изготовку.

Татьяна, отступившая от двери, изо всех сил ударила его носком ботинка по щиколотке. Страж на мгновение остолбенел от неожиданности и дикой боли. И тут сверху на него обрушил табуретку Дима.

Пистолет выскользнул из рук бандита и звякнул об пол. Молодчик согнулся. Довершил дело Игорь. Снизу вверх он нанес страшный удар по горлу стражника. Бандит захрипел и бесформенным кулем повалился на пол.

– Эй, что там у тебя? – раздался сверху одновременно уверенный и боязливый голос второго стража, Геры.

Внизу все было тихо.

– Эй, Синица! – снова окликнул Гера.

Нет ответа.

Гера взял на изготовку короткий автомат, сдвинул предохранитель и начал опасливо спускаться в подземелье.

Внизу все было тихо. И темно.

Пинком ноги Гера распахнул дубовую дверь, держа автомат наперевес – и тут в его висок уперся холодный ствол.

– Положи автомат, – ласково сказал голос. – Одно движение – и я стреляю.

Гера послушно опустил автомат на пол.

– Отшвырни его ногой, – так же спокойно произнес голос.

Гера выполнил приказание.

– На колени! Руки за голову!

Гера, внутренне дрожа, опустился на колени. Его большое малоподвижное лицо исказилось от страха.

– Пришьем? – деловито спросил голос.

Гера завизжал:

– Братцы! Братики! Миленькие! Ну за что?! Ну что я вам сделал?! Возьмите что хочете, а? Бабу мою возьмите, а? Только не убивайте, только не убивайте, только не убивайте! – лихорадочной скороговоркой тараторил он.

Раздалась короткая очередь.

Гера плашмя брякнулся на пол.

– Ты убил его?! – в ужасе вскричала Таня.

– Что ты, я по ногам, – успокоил Дима.

Таня принюхалась.

– Что это? – спросила она.

– Он описался, – коротко объяснил Игорь.

* * *

Джип, имеющий на борту БП, Синеглазова и троих бандитов, подъезжал к Светловску. Позади него следовала, держась на почтительном расстоянии и стараясь быть неприметной, «шестерка» с двумя местными операми и капитаном Петренко. Еще один «жигуль», в котором сидели Васькин, два светловских опера и милицейский майор Ливанов, поджидал дорогих гостей на въезде в Светловск.

* * *

Освободившие сами себя узники выскочили на улицу.

Глазам, привыкшим к темному подвалу, стало больно от яркой сини неба, от желто-красных красок леса.

Игорь держал в руках пистолет. У Димы был автомат.

Таня вооружилась острым кухонным тесаком.

Действовали друзья на редкость слаженно, будто каждый день тренировали себя в побегах из бандитских темниц. Их драка в подвале была не более чем инсценировкой – и представление это блистательно удалось.

Пока удалось.

Навстречу к выбежавшим на крыльцо друзьям бросились три огромных озлобленных добермана.

Игорь нажал на курок – пистолет дал осечку.

Дима полоснул от бедра длинной очередью. Собаки закувыркались, наткнувшись на пули. Захрипели, завизжали. Густая кровь плеснулась на зеленую траву. Лицо Татьяны исказило сострадание.

– Ты бы снимал предохранитель перед тем, как стреляешь, – ехидно бросил Дима Игорю.

* * *

Джип с бандитами быстро проскочил насквозь весь Светловск. БП угрюмо молчал. Остальные тоже не решались нарушить тишину.

Сзади, на изрядном расстоянии, следовали две машины с оперативниками.

– Куда они едут? – спросил Петренко.

– Там, в лесу, есть особняки, – отвечал один из оперов, – всякая местная крутизна настроила.

– Далеко?

– А я почем знаю? – фыркнул опер. – Меня туда в гости не приглашали.

* * *

Во дворе особняка, где содержались наши пленники, стоял джип.

– Удивительная беспечность, – пробормотал Дима, открывая водительскую дверь.

В замке зажигания болтались ключи.

Игорь бросился открывать засов на пудовых воротах особняка.

Дима завел двигатель. На соседнее сиденье взлетела Таня.

Игорь распахнул ворота. Джип медленно выкатился со двора. Игорь прыгнул на заднее сиденье.

– Ходу, ходу! – закричал он.

* * *

Дорога была проселочной и ухабистой, но американский джип не испугать даже ухабами среднерусской, слегка всхолмленной равнины!

Вздымая тучи пыли, джип с бандитами несся по лесу со скоростью километров девяносто.

Следом за ним, стараясь изо всех сил и подскакивая на кочках так, что лязгали зубы, поспевали два «жигуля» с Петренко и милиционерами.

Навстречу бандитскому джипу по той же дороге и с не меньшей скоростью летел автомобиль с Таней, Димой и Игорем.

Все основные герои стремительно и неумолимо приближались друг к другу.

* * *

Дима, сжав зубы, мчался в тучах пыли на реквизированном у бандитов джипе. Таня сидела рядом. Она уже остыла от недавней схватки и от мысли о столь невероятном избавлении. «Куда мы едем, – думала она, – и вообще, куда нам деваться?» Она попыталась мысленно прикинуть, сколько статей Уголовного кодекса они успели нарушить. Взрывы в самолете и парашютный прыжок с него тянули на злостное хулиганство. Неподчинение сотрудникам милиции – это когда они не остановились у ГАИ близ Горовца. Неоказание помощи – тем самым милиционерам, что перевернулись. Плюс сейчас, за каких-то пятнадцать минут, незаконный захват оружия, покушение на убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, угон автотранспорта. Да еще жестокое обращение с животными. В сумме тянет лет на пятнадцать. Если адвокат будет хороший.

И что теперь? После всего, что они накуролесили, прийти в милицию и сказать: «Мы виноваты»?

Да милиция – фигня по сравнению с той темной силой на джипах, от которой они два раза чудом ушли. Вот эти адвоката не предоставят. И слушания дела не будет. Бандюки уже вынесли им приговор. И приговор этот – высшая мера.

Нет, теперь-то у них точно один путь: за границу. А она, граница, – вот она, совсем рядышком. Только как ее перейти? Через контрольно-следовую полосу? Пограничники повяжут их в один момент. И колючку не перепрыгнешь. И не перелетишь… Не перелетишь?..

– Ребята, – звенящим голосом проговорила Таня. – Здесь есть аэродром!

* * *

Дорога вынырнула из леса на поле.

Джип с бандитами подскочил на особо злобной кочке. Зубы Синеглазова лязгнули. Рот наполнился кровью. Он открыл окно и харкнул.

– Тише, не дрова везешь! – крикнул Синеглазов Золику.

– Погоняй, погоняй, – поощрил БП.

На другом конце поля Золик увидел тучу пыли. По дороге навстречу им на дикой скорости приближался джип.

– Наши! – расплылся в улыбке Золик.

– Сейчас глянем, что за наши, – процедил БП сквозь зубы. – Оружие к бою! – скомандовал он. Синеглазов, Марк и охранник полезли за пазуху. – Тормози! Машину поперек дороги!

* * *

– Але, «Ленинград», – лениво проговорил в рацию майор Ливанов в «Жигулях», шедших первыми. – Объект затормозил, остановился. Что делаем?

– Сидим чай пьем, – спокойно отвечал Петренко из второй машины.

Оба милицейских автомобиля остановились на выезде из леса.

Им был виден как на ладони замерший посреди желтеющего поля и загородивший дорогу джип. Явственно видели они и другой автомобиль, который на бешеной скорости приближался к нему.

* * *

– Засада! – крикнула Татьяна и цапнула автомат.

Дима ничего не отвечал, только летел на полном газу к раскорячившемуся поперек дороги черному автомобилю.

* * *

Столкновение казалось неминуемым. Первыми не выдержали нервы у Золика. Джип несся прямо на него. Он соскочил с переднего сиденья и полетел в стерню.

Охранник открыл тонированное окно и навел пистолет на летящий на них джип.

– Не стрелять! – закричал БП.

* * *

– Держись! – с ямщицкой удалью прокричал Дима.

Метрах в пятнадцати от бандитской засады он круто вывернул руль. Не снижая скорости, машина прошла в каком-то метре от черного лакированного бока джипа, загородившего им дорогу. Дикий удар о придорожную кочку. Джип с беглецами перелетел придорожную канаву, еще метров пятнадцать пронесся по воздуху и упал всеми четырьмя своим лапами на скошенное поле. Жуткий удар подбросил друзей чуть не до потолка. Ремни безопасности ограничили их полет, не дали врезаться в твердое.

По инерции их джип пронесся по полю, почти неуправляемый, еще метров двадцать, а потом – ни одна японская подвеска не полетела, ни один японский амортизатор не лопнул! – покатил как ни в чем не бывало, на немалой скорости выруливая на дорогу.

– Это он! – крикнул Игорь.

За открытым стеклом вражеского джипа он углядел лицо своего главного обидчика.

* * *

– Это они, – прошептал БП.

Он сумел увидеть через лобовое стекло несущегося на них джипа двоих мужчин и девушку. Они были очень похожи на свои фотографии в газетах.

* * *

Капитан Петренко не без злорадства следил за поединком двух черных джипов. Заветной его мечтой – как и любого честного россиянина – было желание, чтобы бандиты, вечно устраивающие друг с другом кровавые разборки, в один прекрасный день на этих разборках все друг друга и поубивали без остатка. Капитан Петренко при этом, по роду своей работы – в отличие от обыкновенного жителя России, – имел некоторую возможность способствовать исполнению своей мечты и иногда весьма ей способствовал…

Посему, когда нетерпеливый светловский опер, сидевший с капитаном в одной машине, спросил, глядя на едва не случившееся столкновение двух джипов: «Будем брать?» – Петренко отвечал сквозь зубы:

– А разве они чего-то нарушают?

Оперативники съехали на своих «Жигулях» с дороги на край поля, вышли из машин, подняли капоты и принялись изображать починку своих доисторических автомобилей.

Первым мимо них в туче пыли пронесся джип с «нашими».

Цепкий глаз капитана Петренко углядел сидевших в нем людей. То были, как он почему-то сразу и предположил, главные фигуранты по делу о теракте в самолете – Игорь Старых, Дмитрий Полуянов и Татьяна Садовникова.

Ох, как интересно закручивается дело, подумал капитан.

* * *

Синеглазов перекинулся на водительское кресло вместо улетевшего в стерню труса Золика. «Гранд-Чероки», груженный бандитами, в несколько приемов развернул свою тяжеловесную тушу на узком проселке и помчался вслед за стремительно уходящим в лес джипом с друзьями.

БП взял трубку спутникового телефона.

– Ты где? – отрывисто бросил он в трубку.

Выслушав ответ, холодно сказал:

– Чтоб через пятнадцать минут был на выезде из Светловска. Перекрой эстакаду.

* * *

Таня хорошо помнила, что, когда они въезжали на электричке в Светловск, слева она видела большое поле. Там, на том поле, мелькнули тогда опущенные лопасти вертолета, антенны и полосатый чулок, указывающий летчикам направление ветра. Да, там был аэродром.

– Давай к выезду из Светловска! – крикнула она Диме.

– Зачем?

– Там аэродром!

Они, все трое, без рассусоливаний поняли друг друга. В их нынешнем положении действительно единственным выходом оставалось лишь одно. То, что они замышляли с самого начала, – скрыться за границей.

Мало того, что их вовсю разыскивает милиция. Менты не любят, когда обижают своих. Но еще, вероятно, на них охотится комитет. А самое главное – за ними гонятся бандиты: они дважды обидели бандюков, а эта публика не знает следствия, прокурора и адвоката. Выстрел в голову – вот тебе и все следствие… К тому же не надо забывать, что на руках у них камень стоимостью десять миллионов долларов…

Единственная тропка, один шанс из тысячи – угнать самолет или вертолет и перемахнуть через границу. Ясное дело, они угодят в финскую или шведскую тюрьму. Но это лучше, чем тюрьма родная, отечественная. И гораздо лучше бандитского подвала. Интересно, есть ли между Финляндией и Россией соглашение об экстрадиции – выдаче преступников?.. Скорее всего есть, но что думать об этом сейчас. Сначала надо попасть в эту самую Финляндию…

– Таня, а ты правда умеешь водить самолет? – спросил Дима.

Он залихватски вел джип по лесу, выжимая все, что можно выжать из такой машины на такой дороге. Трясло немилосердно.

– Десять раз летала с инструктором, – крикнула Таня. – Три раза – сама.

– Богатый опыт…

– Могу уступить штурвал тебе.

– Спасибо. Я лучше буду стюардом.

Их «Мицубиси Паджеро» гнал сквозь разукрашенный осенними красками лес.

Следом несся «Гранд-Чероки» с бандитами.

Еще дальше по ухабам поспешали два «жигуля» с капитаном Петренко, майором Ливановым и оперативниками.

* * *

Джип с БП и его приспешниками вновь въехал в Светловск.

Преследуемые гнали изо всех сил, но все время Синеглазов видел чемоданные очертания впереди идущего джипа.

Синеглазов был классный водитель, к тому же эти гаврики уже обштопали его один раз. Теперь не уйдут. Ох и покуражится он над ними, когда детки попадут к нему в лапы. Синеглазов на секунду с наслаждением представил, как он будет драть эту сучку. Вот она кричит, изгибается, пытаясь освободить связанные руки, а он вгоняет ей свой штырь все глубже и глубже… «Надеюсь, БП за все мои труды отдаст мне на пару часов девчонку…» Синеглазов вжал педаль газа до пола.

Они летели по скучным, уставленным рядами пятиэтажек улицам Светловска. Расстояние между машинами неумолимо сокращалось.

БП молчал. Он был доволен. Беглецы, думая, что удирают, сами шли в капкан.

* * *

Эстакада, возвышавшаяся над подъездными путями бумажного комбината, была возведена с социалистическим размахом. Длиной она была метров на пятьсот больше, чем подсказывал здравый смысл, а высотой – метров на пять. На деньги, угроханные на сей величественный переезд, можно было бы построить стоквартирный дом. Люди по эстакаде не ходили, предпочитая чуть менее безопасный, но более короткий и привычный путь через железнодорожные пути. Машины, учитывая полузакрытый характер городка, ездили по эстакаде с интенсивностью аж две штуки в час.

Джип с Таней, Димой и Игорем, не обращая внимания на запретительный знак «пятьдесят километров в час», взлетел на эстакаду на скорости по меньшей мере вдвое большей. Справа, за эстакадой, позади лесочка, уже угадывался аэродром. Езды до него оставалось минуты три. Вдохновленный перспективой, Дмитрий вжимал педаль газа в пол.

На высшей точке эстакады, преграждая им дорогу, боком к движению стоял еще один джип.

Дима инстинктивно нажал на тормоз.

Машина остановилась метрах в десяти от засады.

Сзади подлетел джип Синеглазова, затормозил, преградив путь к отступлению.

Друзья оказались в ловушке.

Спереди на них смотрели зрачки коротких автоматов двоих бандюков.

Сзади наставляли оружие Марк, Синеглазов и охранник.

– Бросить оружие, выйти из машины, руки за голову! – скомандовал Синеглазов.

Пришлось подчиниться…

Бандиты вышли из обоих своих автомобилей. Оружие их было направлено на Таню, Диму и Игоря. Четыре ствола с одной стороны, два – с другой.

Их приключение заканчивалось. Заканчивалось, по всей видимости, весьма скверно.

От группы бандитов отделился БП. Не спеша, внушительным шагом, опустив пистолет, двинулся он к друзьям. Они смотрели на его приближение. Кожей они чувствовали направленные на них дула.

БП подошел к героям вплотную. Был он крепок, внушителен, хотя и на полголовы ниже каждого из них. Ледяным взглядом посмотрел он снизу вверх на Таню – она не выдержала, отвела глаза. Подошел к Диме, глянул – тот дрогнул, заморгал и стал смотреть вдаль, на уродливые дома городка. И только Игорь ответил на взгляд БП. Их взоры, как писали в старинных романах, скрестились, словно две шпаги.

– Ну, где камень? – ласково спросил БП.

Игорь стоял ближе всех к парапету. Он подскочил к нему, вытянул руку, сжатую в кулак, над пропастью. «Он здесь!» – крикнул Игрек.

Внизу медленно полз состав. На целлюлозный завод везли щепу и опилки.

– Не стрелять! – скомандовал БП своим дернувшимся было сподвижникам.

– Эти двое – ни при чем, – проговорил, задыхаясь, Игорь. – Отпусти их, я отдам тебе камень.

– Ты мне предлагаешь сделку, – усмехнулся БП. – Ты что, не понял: у тебя положение не такое, чтоб что-то диктовать? Ты можешь только умолять…

Он поднял пистолет и упер его Татьяне в висок.

– Ты отдаешь мне камень. Или она умрет.

– Стреляй, – глухо сказал Игорь. – Она мне никто. – Блеф его был отчаянным и смертельно опасным.

– А вот мы сейчас посмотрим, – ухмыльнулся БП, – «кто» она или «никто».

Щелкнул курок. Пистолет дал осечку. Таня стояла ни жива ни мертва. Лицо Игоря дрогнуло.

БП деревянно засмеялся. Вытащил из кармана обойму, вставил ее в свой «макаров». Снял предохранитель. Снова упер ствол в Танин висок.

– Отдай ему камень! – вне себя, трясясь всем телом, закричал Дима.

– Давай камень, малыш, – ласково проговорил БП. – Я досчитаю до трех, и ты мне его отдашь. Раз… Два… Три…

Грянул выстрел. Таня стояла зажмурившись. Прямо в лицо ей брызнула кровь и какие-то осколки.

Никто в первую секунду не понял, что случилось.

БП медленно оседал на землю. Кровища заливала ему лицо.

Раздался крик:

– Здесь ОМОН! Всем лечь! Бросить оружие!

У Синеглазова не выдержали нервы. Он, державший на мушке Игоря, выстрелил.

Пуля попала в плечо Игрека. Рука, протянутая над пропастью, разжалась. Что-то маленькое и красное полетело вниз.

От удара, отброшенный на парапет, Игорь перегнулся через него…

Дима и Таня бросились к парапету.

Те двое бандитов, что перекрыли путь Тане, Диме и Игорю, открыли шквальный огонь по тому месту, откуда раздался выстрел, убивший БП.

Капитан Петренко – а это был, конечно, он – вжался в землю рядом с колесом джипа Синеглазова. Пули вздымали фонтанчики пыли.

Синеглазов, подстреливший Игрека, стал медленно поворачиваться к нему и наводить свой короткий автомат. Петренко видел его как на ладони. Не раздумывая, он нажал курок. Синеглазов рухнул наземь.

– Прекратить огонь! – изо всех сил орал Петренко. – Бросить оружие! Всем на землю! Руки за голову!

Сзади к Петренко подбегали – оружие наголо! – двое запыхавшихся оперативников.

Охранник и Марк подчинились приказу, бросили оружие и упали ничком.

Двое бандитов, стрелявших в Петренко, вскочили в свой джип и стали разворачиваться.

Тело Игоря перевалилось через парапет и полетело вниз.

Воспользовавшись стрельбой и неразберихой, Дима и Таня подскочили к парапету.

Под эстакадой, прямо под ними, тянулся длиннющий состав, груженный опилками. На одном из уходящих вагонов лежало тело Игоря, чернея на желтом.

Не раздумывая ни секунды, одним движением Татьяна перемахнула парапет и, сгруппировавшись, прыгнула.

Ее примеру тут же последовал Дима.

Петренко вскочил и навел пистолет на лежащих на земле охранника и Марка.

Следом за удирающим джипом помчалась милицейская «шестерка». Майор Ливанов поставил на крышу мигалку, включил сирену и кричал в мегафон: «Примите вправо и немедленно остановитесь».

Петренко надевал наручники на лежащих Марка и охранника.

БП лежал на животе, подвернув под себя руку. Вся голова его была в крови.

Синеглазов уставился широко открытыми, остекленевшими глазами в осеннее небо.

С бандитами было покончено.

* * *

Приземление на идущий внизу поезд было удачным, да и как еще прикажете приземляться профессионалам-парашютистам. Сгруппировавшись, Таня почувствовала удар, ее тряхнуло всю, от копчика до подбородка, она не удержалась и завалилась на руки в ароматно пахнущие опилки.

На вагон позже приземлился Дима.

Состав тянулся на малой скорости.

– Ты жив? – крикнула Таня, поднимаясь на ноги.

– Еще как! – перекрикивая стук колес на стыках, отвечал Дима.

Они видели удаляющуюся от них эстакаду, слышали, как менты кричат в матюгальник: «Примите вправо и остановитесь!» Но никто не стрелял в них. С эстакады никто на них даже не смотрел.

В несколько прыжков Дима достиг ее вагона. Он был весь в опилках. Таня отирала лицо от кровищи БП. Острый кусочек его разлетевшегося черепа поранил ей щеку.

Слева от них, за лесополосой, виднелось поле аэродрома и самолетик на нем.

А впереди, по ходу поезда, стоял подле рельсов Игорь.

Он через силу улыбался, зажимая рану в плече.

* * *

Алексей Демкин летал, казалось, всю жизнь. Он смутно помнил, как учился в школе и как зубрил в училище те предметы, которые не имели прямого отношения к авиации. Какая скучища все это… Вот небо – другое дело!

Еще в училище Демкина называли, словно Алексея Маресьева, «летчиком божьей милостью». Бывает же у кого-то талант к стихам или живописи, а у него был талант летать. Ему были открыты все пути – хоть в военную авиацию, хоть в гражданскую, хоть в испытатели. Но Алексей выбрал досаафовский аэродром. Захотел работать на выброске парашютистов. Не самая престижная работа, но о ней он мечтал…

Алексей Демкин помнил, как боялся он сам первых прыжков с парашютом (а им, курсантам летного училища, прыгать нужно было обязательно). И помнил, как поддерживал его пожилой летчик Сан Саныч. Сан Саныч, казалось, кожей своей, с одного взгляда чувствовал, кто из начинающих парашютистов боится больше всего. И именно им, самым пугливым, помогал. Он приглашал их – в том числе и Лешу Демкина – в кабину, разрешал держаться за штурвал, шутил и позволял им самим давать сигнал на выброску парашютистов…

Когда Демкин окончил училище, он захотел быть как Саныч. И пришел работать в ДОСААФ.

Демкин тоже помогал курсантам преодолеть страх перед высотой, перед небом, перед свободным падением. Но больше всего ему бывали благодарны девушки – те самые, которые почему-то решали не отставать от мужчин и лезли в небо. Благодарили его девчонки, благодарили, а потом он взял да и женился на одной из них, самой благодарной. И тут же запретил ей прыгать. «Мне зеленые дети не нужны, – сурово сказал он. – А ты так мандражируешь, что у тебя-то точно зеленые родятся».

Жена Лена не возражала. Честно говоря, она и на аэродром-то попала из-за того, что решила найти здесь себе хорошего мужа… А прыжки – это так, дело десятое.

Леша и Лена жили душа в душу. Леша много летал – до тридцати взлетов-посадок в день! – и хорошо зарабатывал. Он по-прежнему всячески помогал начинающим парашютистам, и, как прежде, больше всего среди новичков его любили именно девушки. Жена сначала ревновала, потом смирилась, тем более что ничего такого Алексей себе не позволял.

Лена нянчила детей – их родилось трое, все трое – мальчики, все трое – погодки. Пацаны у Алексея все получились умненькие. Отлично учились в школе. Подкатило времяпоступать их – как выражалась Лена – в институты. А учеба-то денег стоит. И немалых. Алексей с Леной прикидывали и так и эдак – обычной аэродромовской зарплаты на репетиторов никак не хватит. Но не воровать же! Алексей стал подыскивать халтуру по своей специальности. Так и оказался в пилотах у БП.

Он, конечно, понимал, что БП – не божья коровка (да и откуда у него взялась бы в таком случае личная «Сессна»!), но зато платил тот щедро. Правда, и требовал при этом много. Мог позвонить в час ночи и приказать немедля, через полчаса, прибыть на аэродром… То, что Алексею завтра на обычную, «официальную» работу, его не волновало. Алексея спасала только его безупречная репутация на досаафовском аэродроме. И то, что он делился со своим начальником – тем самым, что затеял прыжки на Северный полюс, – баснословными гонорарами, которые выплачивал ему БП.

* * *

Алексей ненавидел Кристину – любимую стюардессу БП. Она представлялась ему змеей, противной и скользкой гадюкой. Выгибала перед боссом спину, лебезила и стелилась. А с простыми смертными разговаривала сквозь зубы и так и норовила сделать какую-нибудь гадость.

Сегодня Кристина была особенно злющей. Босс ее не захотел – Алексей видел, как она тщетно обхаживала его во время полета. Как только они приземлились и босс отбыл по своим делам, на Кристину даже не взглянув, она сразу же дала волю своему дурному нраву.

«Лешенька, а что это ты сегодня такой пьяненький? Борис Петрович будет недоволен…» – проскрипела она. Алексей еле удержался, чтобы не врезать ей промеж глаз. Надо же такую глупость сморозить! Он на работе о выпивке и подумать не мог!

Но сдержался и спокойно ответил Кристине:

– Приедет БП – ему все и расскажешь.

Кристина сморщилась – ссоры не получилось. Она схватила сумку и молча направилась в сторону аэродромных строений.

«Сейчас подцепит себе кого-нибудь. Потрахается – и успокоится», – зло подумал Алексей. Он прошел в кабину, сел в кресло и попытался уснуть.

* * *

Аэродром, казалось, вымер. Лениво полоскался полосатый «чулок». Опустив свои лопасти, стояла пара вертолетов «Ми-8». В дальнем конце поля белела легкая пассажирская «Сессна».

– А где часовые и собаки? – удивленно спросил Игорь, когда трое друзей без всяких помех вышли на летное поле.

– Они тебе нужны? – ответил Дима. – Спортивные аэродромы никогда толком не охраняют. Теперь, выходит, даже и близ границы…

Таня шла молча. Она корила себя за то, что предложила скрыться на самолете. За штурвалом-то сидеть придется ей! Тане подсознательно хотелось, чтобы их остановили, чтобы не дали угнать борт… Но на аэродроме стояло такое безмолвие, что становилось ясно – хоть три самолета бери, никто и не чухнется…

По заросшему травой полю они быстрым шагом подошли к «Сессне».

– Ну, с богом, ребята, – негромко произнес Дима и потянул дверцу люка на себя.

Игорь и Таня чуть замешкались. И услышали, как Дима – уже в самолете – кричит: «Не двигаться! Руки за голову!»

– Там кто-то есть… – упавшим голосом произнесла Таня.

* * *

Алексей и не думал двигаться, когда увидел грязного и окровавленного парня с короткоствольным автоматом в руках. Глаза парня горели нехорошим, опасным огнем.

– Руки за голову! Вставай! Медленно! На выход!

Алексей встал и направился к выходу. В спину ему упирался короткоствольный автомат. Он неуклюже выпрыгнул из самолета и… оказался лицом к лицу с Таней, своей любимой спортсменкой.

Он когда-то учил ее летать. Правильно поговаривали у них на аэродроме: «Узок наш круг – потому что слой тонок». На какую взлетку в стране ни приедешь – обязательно встретишь того, с кем или летал, или прыгал. И вот теперь его, дяди Леши, любимая спортсменка, парашютистка-красавица Танька, заделалась террористкой!..

Танька, встрепанная, в каком-то диком прикиде, безмолвно смотрела на Алексея. Потом прошептала, узнав:

– Боже мой… – И бросилась ему на шею.

Дима, опустив автомат, очумело смотрел на них.

* * *

– Ну, Татьяна, ты даешь!.. – качал головой пилот Алексей Демкин. – Я-то думал, что ты, как все нормальные люди, на полюс полетела! А ты – угонщица! Учил тебя, учил, и вот благодарность – отбираешь у меня самолет!

– Лешенька, милый, – причитала Таня. – Ну пойми ты, нет у меня другого выхода. Я тебе все потом расскажу…

Алексей Демкин хорошо знал Татьяну Садовникову. Он почему-то поверил, что у нее действительно нет другого выхода. Он повернулся к Диме:

– Эй, парень, убери свой гранатомет!.. Танька, в кабину! Дам тебе ЦУ. А то взлететь-то ты взлетишь, а как сажать будешь?.. А ты, душман, давай свяжи меня!

– Чем? – глуповато спросил Дима.

– Чем-чем!.. Трусами своими!..

* * *

Легкая «Сессна» оторвалась от взлетно-посадочной полосы.

За штурвалом сидела Таня.

Двое мужчин были в салоне. Дима накладывал Игорю жгут на плечо. Тот сидел с блаженной улыбкой. Предварительно Дима вколол ему обезболивающее и заставил проглотить полстакана водки. На борту личного самолета БП было положительно все, что необходимо для красивой жизни.

Самолет сделал круг над Светловском и устремился к границе.

– Игорь, – крикнула, пытаясь перекрыть шум мотора, Таня. – А где камень?

– Наверно, из него уже варят целлюлозу.

Самолет поднялся повыше. Солнце, уже опустившееся было за горизонт, когда они были на земле, теперь снова стало видимым и озарило желто-красные леса внизу.

– Пересекаем границу! – крикнула Таня.

Дима зааплодировал. Оба парня зашли в кабину и увидели внизу, под ними, пересекавшую лес змею колючей проволоки, от которой они стремительно удалялись.

– Браво, пилотша! – закричал Дима.

– У меня, господа, есть для вас две новости, – сказала Таня. – Хорошая и плохая. С какой начинать?

– С плохой, – сказал Дима.

– Горючего у нас мало.

– А хорошая?

– В самолете есть три парашюта.

Друзья захохотали, как полоумные.

«Сессна» удалялась на запад.

Эпилог

Прошло три месяца.

БП похоронили на Ваганьковском кладбище. Чудесный полированный гроб с позолоченными ручками стоил одиннадцать тысяч долларов. Голова БП была прикрыта шелковым платком. На траурной церемонии присутствовала вся бандитская Москва, поэтому с раннего утра кладбище было оцеплено ОМОНом, а затесавшиеся в толпу провожающих оперативники без устали снимали гостей скрытыми видеокамерами. «Московский комсомолец» опубликовал некролог. Было множество венков, в том числе от Госдумы и мэрии. Надгробную речь произносил известный певец Иосиф Тромбон.

Синеглазова похоронили днем раньше. Прощание было попроще. На Котляковское кладбище съехались лишь немногочисленные «товарищи по работе». Столичный бомонд отсутствовал. Гроб был подешевле, зато хоронили Синеглазова, в отличие от БП, с открытым лицом, которому гример придал безмятежное и благостное выражение.

Прочие бандиты, принимавшие участие в неудавшемся задержании наших друзей, – Марк, Синица, Гера и другие – поселились в следственном изоляторе знаменитых питерских Крестов. В отношении их ведется следствие. Им светит в среднем по семь лет на каждого.

На свободе остался только Золик, струсивший тогда в поле под Светловском и выпрыгнувший из бандитского джипа. Он в тот же день благополучно добрался до Выборга, позже до Москвы и залег в своей квартире. Его никто не потревожил – ни милиция, ни бывшие друзья. О смерти БП и Синеглазова он узнал из газет. Спустя пару месяцев, когда кончились деньги, он стал потихоньку выползать и искать работу. Теперь он служит в охранной фирме «Барс» и собирается вести честный – насколько это возможно, работая в охране, – образ жизни.

* * *

Витя Хлопов, частник из Горовца, в тот же день, когда за ним и нашими друзьями гнались Синеглазов с молодчиками, сел на поезд, что шел через всю страну к Тихому океану. Пять дней спустя он был уже во Владивостоке.

Там он сразу отправился в порт и после недолгих поисков устроился матросом на рыболовецкий траулер. Уже через день судно вышло в Японское море.

Новая работа, соленая и потная, Хлопову неожиданно понравилась. Его совсем не укачивало, ему понравились соленые морские шутки, а также то, что рядом – настоящие друзья. Он, никогда не видевший океана, влюбился в его густую синь, в необыкновенные восходы и закаты над безбрежным простором. Каждое утро и каждый вечер, засыпая в тесном кубрике, он благодарит бога, что тот избавил его от змеюки-жены и от необходимости тянуть унылую лямку таксиста в скучном сухопутном Горовце.

В настоящий момент траулер Вити вот уже месяц стоит на ремонте в Гонконге. Трижды в неделю Витя посещает местных проституток – они здесь не слишком дороги. Ему чрезвычайно нравится все то, что они вытворяют. После каждого сеанса с ними он дополнительно благодарит господа за то, что супруга его, толстая и фригидная, осталась в Горовце, который отсюда кажется ему чрезвычайно маленьким – меньше точки на карте.

Единственное, по чему он скучает, – это по голубке-»пятерке», брошенной на привокзальной площади в Преображенске.

Впрочем, к концу рыболовецкого сезона Витя надеется накопить пусть на подержанную, но шикарную иномарку, хоть даже и японскую.

* * *

Гаишники Спирин и Чурсов, гнавшиеся за машиной Вити Хлопова и влетевшие в дерево, пострадали в аварии не настолько серьезно, как это могло показаться человеку, видевшему дорожный инцидент со стороны. Благодаря тому, что оба были пристегнуты, они отделались ссадинами на лбу, сотрясениями мозгов (обоих) и двумя (на двоих) сломанными руками. Уже через три дня их выписали из горовецкой больницы. Довольно скоро им пришлось приступить к несению службы.

Они по-прежнему дежурят на том же самом посту и весьма довольны своей сытной, хотя временами и опасной, работой. Спирин продолжает штудировать английский и мучить иностранными звуками капитана Чурсова.

* * *

Василия Михайловича Пенкина, летчика первого класса из Архангельского авиаотряда, который пилотировал злополучный рейс АГ 2315, отправили на пенсию. Он был рад чрезвычайно, что прокуратура и начальство ограничились дисциплинарными взысканиями, уголовное дело на него заводить не стали и спустили все происшедшее, учитывая его огромный опыт работы и блестящие характеристики, на тормозах.

Первый месяц он очень скучал по небу, по полетам, по своим товарищам. К нему частенько в свободные от работы дни заходил его бывший экипаж, второй пилот Андрей Русев и бортинженер Гена Шоринов. Выпивали бутылочку, закусывали ставридой и колбасой, неумело порубленной вдовцом Василием Михайловичем.

В один из таких вечеров, аккурат 7 ноября, когда друзья собрались в честь праздничка и хватили уже по паре рюмашек, раздался звонок в дверь.

«Кого принесла нелегкая», – подумал Василий Михайлович и поплелся открывать. На пороге стояла женщина с мальчишкой. Мальчишка уставился в пол и чуть не плакал. Лицо женщины, державшей в руках тортик и бутылку шампанского, все шло красными пятнами. В полутьме лестничной площадки Василий Михайлович не сразу их признал. «Мы пришли извиниться, – быстро проговорила молодая дама. – Ну, что ж ты молчишь?» – дернула она мальчишку. «Прости-и-ите нас, пожалуйста», – протянул мальчик и разрыдался.

И тут только Василий Михайлович сообразил, что это тот самый пацан, которого он по стариковской глупости своей усадил за штурвал и который чуть не погубил злополучный рейс 2315 и доконал летную его карьеру. О пацане он, вообще-то, частенько вспоминал, а еще чаще почему-то – о его мамашке.

– Да что это вы! – закричал добродушный после принятого Василий Михайлович. – А ну-ка заходите, заходите!

Смущенно упирающихся гостей Василий Михайлович затолкал в прихожую, раздел, проводил на кухню и познакомил с приятелями.

Гостья быстро взяла организацию пирушки в свои руки и несколькими кулинарными штрихами значительно облагородила холостяцкий стол. Василий Михайлович любовался ее спорыми движениями.

С того самого дня он и она стали, как это стыдливо у нас называется, «встречаться». Порой молодая женщина оставалась на день-два в квартире Василия Михайловича. Прибиралась. Устраивала постирушку. Пироги пекла…

Иной раз он загащивался у нее до утра или же на выходные. Да и то: помочь ведь надо молодухе – то кран течет, то отвалилась плитка, то холодильник не морозит… Легко ли жить разведенке!

И все чаще стал заговаривать с ней Василий Михайлович о женитьбе. Сыны приезжали из Питера. Мачеху одобрили. Свадебку – тихую, для своих – наметили отгулять под Новый год, 30 декабря.

А пацан Леша, чуть не погубивший самолет с нашими героями, перестал бояться летать.

И вот как это вышло. Сначала-то он думал, что в жизни больше к летательным аппаратам не подойдет. Но Министерство образования его, отличника, победителя городских, областных и даже всероссийских олимпиад, ребенка супервыдающихся компьютерных способностей, послало на Всемирную олимпиаду по программированию. Олимпиада должна была состояться ни далеко ни близко – аж в Мельбурне.

Где Архангельск, а где Мельбурн! Сначала Леша летел на «Ту-154» до Москвы (боялся), потом на аэробусе «А-310» от Москвы до Токио (боялся, но меньше). Когда же на «Боинге-747» прилетел парень из Токио в Мельбурн (еще и с посадкой в Джакарте!), он с удивлением понял, что летать уже абсолютно не боится.

А на Всемирной олимпиаде он, между прочим, занял почетное третье место, опередив при этом сто тридцать куда более старших мальчиков из Америки, Англии, Китая, Франции, Японии, Бразилии и разных там прочих шведов. Первое же место в той олимпиаде взял парень из Нижнего Новгорода, а второе – из Таллина.

Знай наших! Хоть некоторые из них и бывшие «наши»!

* * *

Сильно пострадал по службе из-за рейса АГ 2315 лейтенант Аркадий, сопровождающий. Предупредили его о «неполном служебном соответствии», лишили всех возможных премий.

Аркадий, парень молодой и вспыльчивый, брякнул сгоряча: «Не буду служить, комиссуйте!» Сам лег в госпиталь, рассказал о своих предполетных кошмарах. Месяц его изучали-выслушивали, а потом и комиссовали.

Но молодые крепкие ребята, родом из органов, сейчас в цене. Аркадий устроился в охрану банка «Архангел» и успел уже дослужиться до заместителя начальника службы охраны.

Зарплата у него высокая. Командировок нет. Жена довольна несказанно. Да и сам Аркадий тоже.

И сны его дурацкие прекратились. Дрыхнет как убитый.

* * *

Но где же там Таня, Дима да Игорь?

Их оставили мы в положении хуже губернаторского – незаконно пересекающими государственную границу в захваченной «Сессне», грязными от опилок, чужой и своей крови. Самолет летел на запад, солнце садилось, Татьяна в четвертый раз в жизни самостоятельно сидела за штурвалом и сильно сомневалась, сумеет ли посадить (где бы то ни было) самолет.

Они связались с финскими диспетчерами, передали по рации, что заблудились, и попросили экстренной посадки.

Опытный пилот по радио руководил приземлением «Сессны» в аэропорту города Лаппеэнранта. Таня, даром что понимала английский – да еще и летчицкий жаргон знала! – слушалась беспрекословно всех его радиокоманд и в итоге удачно опустила самолетик на бетонную площадку финского аэродрома.

После оказания первой помощи друзей немедленно поместили под стражу, тем более что и с российской стороны пришло сообщение об угоне и требование об экстрадиции преступников.

Меланхоличные финны с выдачей молодых людей русским властям отнюдь не торопились.

Они видели в них то ли российских банкиров, убежавших от рассерженных вкладчиков, то ли наркокурьеров, то ли контрабандистов плутония. Словом, new russians и russian mafia. Потому содержали друзей в одиночках, усиленно кормили и не менее усиленно охраняли.

Начались допросы.

Дима потребовал в камеру ноутбук, желая ответить на вопросы следствия в письменном виде. Ему отказали – опасаясь, видимо, что этот русский через компьютер и Интернет организует связь с сообщниками и устроит дерзкий побег. Однако в бумаге и карандаше нашему репортеру не отказали.

Во время следующего свидания с адвокатом Дима передал ему стопку исписанной бумаги.

В тот же день на стол главному редактору «Молодежных вестей» лег переданный по факсу из Финляндии рукописный материал под заголовком «Тайна рейса 2315», подписанный так:

«Дмитрий Полуянов,

наш спецкор,

Москва – Горовец – Преображенское – Санкт-Петербург – Светловск – Лаппеэнранта – Хельсинки,

по телефону из финской тюрьмы».

Редактор прочитал его, подпрыгнул, вызвал начальницу машбюро и велел набирать статью, отложив все другие дела.

Когда статья была набрана, редактор, будучи человеком осторожным, показал ее соответствующим органам. Там немедленно сделали со статьи копию, а на следующий день позвонили редактору и сказали, что в принципе все события изложены верно и публикация материала интересам следствия в частности и органов в целом не повредит.

Статья вышла в пяти номерах с продолжением. Начиналась она на первой полосе с фотографии Димы за решеткой финской тюрьмы (фото за большие деньги сделал его адвокат). Были также другие его архивные фото: с парашютом за плечами, с гитарой на редакционной пирушке, в камуфляже из дембельского альбома.

В статье Дима подробно и добросовестно описывал все их приключения. Умолчал он только о фамилии извозчика из Горовца и номере его машины, изменил до неузнаваемости фамилию и внешность Игоря, а также сообщил, во избежание эпидемии золотой лихорадки на Светловском целлюлозно-бумажном комбинате, что бриллиант выпал не с эстакады над подъездными путями, а из их «Сессны», когда они пролетали над финскими лесами.

Статья произвела, как говорится, эффект разорвавшейся бомбы. Ею зачитывалась вся Москва. Ее передали в изложении мировые телеграфные агентства Рейтер, Ю-пи-ай и Ассошиэйтед Пресс. Статью пересказали на своих страницах «Нью-Йорк таймс», «Фигаро», «Едиот ахронот», «Франкфуртер альгемайнер», «Свенска дагбладет» и многие мировые издания, не говоря уже о финских. В финскую тюрьму на имя господина Полуянова в тот же день пришло два факса – один от нью-йоркского литературного агента, который предлагал помощь в подготовке на основе статьи книги, с предложением аванса в двадцать тысяч американских долларов, а второй – от голливудской студии, просившей продать права на экранизацию истории.

В один день сбылась Димина мечта: он проснулся богатым и знаменитым. Правда – в тюрьме. Однако это, в сущности, было не главным. Ведь ворота тюрьмы, где содержались Дима со товарищи, осаждали толпы телевизионщиков. Они жаждали интервью.

В Скандинавии, да и во всем западном мире, после Диминых статей беглецы от русской мафии моментально стали героями. Ширилось движение за их освобождение. У ворот тюрьмы, где содержались узники, даже состоялась демонстрация, которая плавно переместилась затем к российскому посольству.

В условиях столь широкой общественной огласки нелегко стало вести следствие. И на финских, и на российских следователей давили и вызывали на ковер к начальству.

Наконец сам премьер-министр Финляндии выступил с заявлением, что финское правосудие готово помиловать наших героев за незаконный переход границы и освободить их, ограничившись штрафом за безвизовый въезд в страну.

На следующий день Москва, чутко прислушивающаяся к каждому чиху Запада, у которого она как раз выпрашивала очередной многомиллиардный транш валютного кредита, выпустила на экраны генерального прокурора. Генеральный прокурор, по обыкновению блея и картавя, сообщил, что дело в отношении Старых, Полуянова и Садовниковой прекращено в связи с амнистией и они беспрепятственно могут вернуться на родину.

24 декабря, аккурат в канун католического Рождества, трое беглецов вышли из ворот финской тюрьмы. Репортеры ждали их у главного входа, поэтому их выпустили запасным.

Тут же троица, никем не узнанная, взяла такси и уже через пятьдесят минут входила в здание хельсинкского аэропорта.

В аэропорту друзья первым делом прошли к ближайшему банкомату.

Дима засунул в него одну за другой две свои кредитные карты и принялся снимать с них деньги, что накапали на его счет (открытый в хельсинкском банке их адвокатом) за многочисленные перепечатки его сенсационной статьи. На восьмой тысяче долларов наличные в банкомате кончились. Друзья перешли к другому банкомату. Затем – к третьему.

– Я и не думал, что сенсация, оказывается, так дорого стоит, – пробормотал Дима, пересчитывая внушительную пачку долларов. Потом изрек с некой долей патетики: – Господа! Я считаю, что эти деньги – далеко не только мои. Мы на троих, так сказать, делили все наши приключения. Я считаю, что гонорар за них будет справедливо тоже поделить по-братски.

– Я не против, – весело сказала Таня. – Ты же знаешь, Димочка, как я люблю деньги.

Игорь только пожал плечами. Он был согласен.

Дима на глаз разделил стопку на три части, одну сунул во внутренний карман куртки, а две другие отдал товарищам.

Теперь предстояла самая неприятная процедура – прощание.

Дима и Таня возвращались в Москву. Игорь летел в Майами с остановкой в Париже и Нью-Йорке.

Аэропорт шумел предрождественской суетой. Вспыхивала гирляндами громадная, под потолок, елка. Мимо шли красивые благоухающие люди. Они не обращали никакого внимания на троих легко, не по сезону, и дурно одетых людей (на них были все те же хламиды, выданные им по выходе из тюрьмы, что они купили когда-то, в самом начале их приключения, на вещевом рынке Горовца).

– Может, вернешься с нами? – спросил Дима.

Игорь пожал плечами:

– Всех, кого я хотел, в Москве уже похоронили. – Секунду помолчал и добавил, мгновенно затвердев лицом: – И кого не хотел – тоже.

– До свидания, Игоречек, – сказала Таня, потянулась к нему и поцеловала в губы. – Я люблю тебя.

Игорь промолчал. Тряхнул руку Димы. Затем друзья обнялись.

– Ну, передавайте там всем привет, – сказал Игорь. – Пушкину на Тверской… Вите-частнику, если найдете… Может, проводницу мою встретите… Но самый большой привет, – Игрек приблизил свое лицо к Таниному и зашептал, – передавайте Ивану Петровичу.

– Какому Ивану Петровичу? – удивилась Таня.

Игорь уже отвернулся и уходил от них. Толпа заслоняла его. Вот он встал на эскалатор, повернулся к ним, помахал рукой и прокричал:

– Хозяину Озера!

* * *

А что же капитан Петренко?

Капитана мы оставили вечером 22 сентября, во вторник, на эстакаде над железнодорожными путями в Светловске надевающим наручники на двоих бандитов.

Уже той же ночью, получив сообщение об угоне «Сессны» и благополучном приземлении борта с беглецами в финском аэропорту, он выехал в Петербург. На душе у него скребли кошки. Его расследование закончилось ничем. Те, кого он преследовал, ушли-таки от закона, – мало того, скрываясь, они в очередной раз его нарушили и убежали от него, Петренко, кажется, безвозвратно.

На долгое время капитана отстранили от подлинной работы. Он лишь сидел в своем кабинете и писал, писал бесконечные объяснительные по этому проклятому делу. Несколько раз его допрашивал майор из отдела внутренней безопасности.

Масла в огонь подлила статья Полуянова. Начальство, равно как и Петренко, внимательно ее проштудировало и нашло в ней немало нового и интересного. Капитану вновь пришлось засесть за объяснительные.

Затем капитана вдруг оставили в покое, о рейсе АГ 2315 временно забыли и поручили Петренко несложное и очевидное дело о разовой попытке контрабанды героина через аэропорт Пулково.

Вверху, в начальстве, вокруг его персоны, чувствовал Петренко, борются как бы две партии. Одна партия полагала, что капитан серьезно провинился: допустил перестрелку на мосту, упустил разыскиваемых, дал им возможность из-под своего собственного носа угнать самолет за границу, и посему Петренко надо примерно наказать.

Другая партия считала, что, напротив, капитан отличился, завалив БП и Синеглазова – авторитетов, к которым давно подбирались чекисты и милиция обеих столиц. Кроме того, пристрелил он их именно в тот момент, когда те совершали преступление, – а об этом свидетельствовали показания Васькина, светловских милиционеров и статья Полуянова. Вдобавок Петренко повязал еще двоих бандитов, проявляя при этом исключительную смекалку и достойный подражания героизм. Посему капитана Петренко, конечно же, надо повысить и наградить.

(Может показаться странным, но в Москве линию второй, «наградной», партии отстаивал генерал Паскевич, старый знакомый БП. А скорее всего ровным счетом ничего странного тут нет: тяготила генерала преступная связь с БП, тяготила, несмотря на немалые деньги, что отваливал ему покойный, потому с облегчением узнал Паскевич, что карьера его друга завершена. И завершена восхитительно: смертью на месте совершения преступления, безо всяких там судов и следствий, на которых, бывалоча, развязывались языки.)

В конечном итоге, когда генеральный прокурор объявил, картавя на весь телевизор, беглецов невиновными, «наградная» партия победила. Петренко было объявлено, что за проявленные «при исполнении» мужество и героизм ему досрочно присваивается очередное воинское звание – майор, а также выплачивается премия в размере аж пяти тысяч, или пяти миллионов по-старому, рублей.

Не был забыт и старший лейтенант Васькин. Он получил две тысячи рублей и благодарность в приказе.

Так что Новый год Петренко встречал в восхитительном настроении. Во-первых, сбылась его мечта, и он заработал-таки на деле о рейсе АГ 2315 большую майорскую звезду, а во-вторых, премия давала ему возможность прямо сейчас, не медля ни дня, не дожидаясь лета, начать ремонт в своей большой, но донельзя запущенной новой квартире, бывшей коммуналке.

И 31 декабря веселый майор Петренко, завернув после службы в знаменитую кондитерскую «Север» на Невском и приобретя там огромный торт, нетерпеливо звонил в обшарпанную (пока!) дверь своей квартиры.

– Папочка, папочка приехал! – наперегонки бросились к нему по длинному коридору любимые его люди – дочка Юленька и жена Олечка.

И здесь, в эту счастливую для него минуту, мы оставим – кто знает, навсегда ли? – капитана Петренко (бывшего, разумеется, капитана!)…

* * *

А что же наши «возвращенцы»?

Как чувствуют себя в Москве Дима и Таня? Что поделывают? Как встречают Новый год? Не вспыхнуло ли между ними светлое чувство? Иль разошлись они навечно?

После того как они с пакетами второпях приобретенных в хельсинкском дьюти-фри» сувениров и бутылок вышли через паспортный контроль Шереметьева-2 и попали в объятия родственников и друзей, а также под прицелы телекамер, прошла неделя. И его и ее закружил карнавал встреч, вечеринок, гулянок. Возвернувшись в Белокаменную в католическое Рождество, они до самого Нового года не то что не виделись друг с другом – не созванивались даже.

Утром 31 декабря Таня проснулась поздно. Ее рекламное агентство, куда ее немедля вновь взяли на работу, объявило о каникулах до 10 января. Танечка нежилась в постели. Думала. Вспоминала.

Вебер снова звал ее в Прагу. Звонил каждый день. Восхищался. Ждал с нетерпением встречи. Поехать, что ли, думала она. Прислушалась к себе. Нет, к Веберу ее совсем не тянуло.

И вдруг ей страстно захотелось видеть Диму. И Игоря тоже. Их обоих. Веселых и храбрых. Изобретательных и умных. Соучастников ее такого короткого, но столь насыщенного приключения.

У нее даже слезы на глаза навернулись. «А ведь мог хотя бы позвонить», – подумала Таня о Диме. И тут, словно бы услышав ее мысли, зазвонил телефон.

– Хэппи нью е! – пропел в трубку голос.

– Игорь? Ты где? – подскочила Таня. Слышимость была – словно из соседней квартиры звонили.

– Майами-Бич, штат Флорида, юэсэй.

– Как ты там?

– Отдыхаю с предками. Мой папаня – американский академик, не забыла?.. Сейчас вот только что искупался в океане, иду в отель и вспомнил тебя… У вас там, наверно, снег идет?

Таня взглянула на серое небо и порхающие редкие снежинки, вздохнула:

– Идет, Игорек, идет… А у вас там жарко?

– Не то слово.

– Ну, спасибо, что вспомнил. С чего вдруг?

– Да вот иду мимо ювелирной лавки, смотрю на витрину и думаю: надо бы Танечке подарок сделать… Разбить, что ли?.. А потом думаю: так ведь в витринах фальшивые камни выставляют, настоящие в сейфах лежат… Или в земле…

– Ты о чем?

– Да так, брежу. Соленый воздух свободы, знаешь ли… Голова кружится… Помнишь, как ты у Хозяина Озера после бани в озеро прыгала?

– Подсматривал?

– Подсматривал, Таня, подсматривал. И на ножки твои, и на шейку. Очень ей, думал, мой бриллиант пойдет. Но еще пуще – ножке. Правой ножке. Именно правой, Танечка, слышишь?

– Слышу да не пойму, что за чушь ты несешь…

– А ты подумай и поймешь… С Новым годом тебя!.. Дмитрию большой привет! Завидую я вам… Москва, снег… Можете сейчас пойти на лыжах покататься… Ну, пока… – И Игорь повесил трубку.

Таня вскочила с постели. Походила голенькая по квартире, хмурясь и закусывая пряди. Думала. Что за странный звонок? Какие-то дурацкие намеки. Хозяин Озера. Баня. Бриллиант. Ножка. Именно правая ножка, не левая…

Она сварила себе кофе. Выпила. Закурила.

И ее вдруг осенило.

Она набрала номер Дмитрия:

– Быстро одевайся, мы едем.

– Куда?

– В Горовец.

* * *

Иван Петрович опять коротал зиму у озера один.

Все работы по саду и дому были кончены.

Свинина и телятина проданы.

Удалось съездить в Вологду и на вырученные деньги накупить целую гору книг.

Сегодня до обеда он почитает. Покушает самодельной тушенки. Протопит баню.

Эх, потом попарится вволю, поваляется в снегу…

Сегодня Новый год.

Вечером он сядет, откроет баночку икры, откупорит шампанское.

Будет вспоминать прошедший год. Все то хорошее, что было. Каждый красивый день. Каждую прочитанную книгу. Ему не будет скучно. Ему не бывает скучно с самим собой.

Перед домом росла елочка. Ее Иван Петрович посадил в первый год своего пребывания здесь. Теперь она ему уже по плечо. Веточки ровные, одна к одной.

Иван Петрович украсил елочку. Повесил две гирлянды.

Несколько гирлянд развесил на деревьях по участку. Фонари зажег, запустив передвижной дизель. Сегодня праздник, и свет экономить не стоит.

В десять он устроил себе стол. Открыл икру, сделал бутерброды. Позволил себе двадцать граммов водки, настоянной на травах. Закусил грибочком.

Прислушался. Издалека слышался шум подъезжающей машины. На дворе залаял Дик.

Иван Петрович выпрямился. Он знал, что они приедут.

* * *

Раскрасневшиеся, с пакетами, бутылками, тортом выпрыгнули из машины второго, после Хлопова (а теперь единственного горовецкого) частника, Миши Базенко, двое.

Иван Петрович, встречая их на крыльце, со вздохом облегчения отставил ружье. Гостями были Дима и Таня.

Подошли, обнялись.

Иван Петрович был рад видеть их. Ох, до чего рад!

Базенко развернулся и уехал, надеясь еще поспеть домой к Новому году.

– Где ж ваш третий? – спросил Иван.

– В Майами, – отвечала Таня. – Купается там.

– Напрасно, – отрезал Иван Петрович. – Что за Новый год без снега… Ну – в дом!

В бане было еще тепло.

Иван Петрович подбросил дровишек и стал хлопотать, доставая сало, капусту квашеную, моченые яблочки, мед, открывая покупные шпроты и собственного приготовления тушенку.

– А вы в баню, в баню! – крикнул он гостям.

Таня с Димой не заставили себя упрашивать.

Пошли вместе, нисколько не стесняясь, как лучшие друзья.

В предбаннике скинули одежду.

Дима посмотрел на нее. Высокая грудь. Лукавые глаза. Плоский живот с татуировочкой. Крутые бедра.

Помимо воли он шагнул к ней.

– А когда копать? – лукаво спросила она.

– Под правой ножкой? Вот под этой? – он опустился на колени и поцеловал ее в правое бедро.

– И под левой… – пробормотала она.

Он поцеловал ее в левое бедро. Головы закружились…

После они парились, и катались по снегу, и бежали по сходням к озеру, прыгали в прорубь.

Без четверти двенадцать сели за стол.

Вскоре по радио раздался бой курантов. Они зазвенели бокалами с шампанским, закричали «ура», стали целоваться, целовать Петровича.

Потом Петрович вышел на кухню.

Гремел там жестянками из-под чая.

Вернулся с чем-то, завернутым в тряпицу.

– Чинил я тут давеча сходни, – начал он, – Дик вокруг крутился… Потом он землю под стойкой разрыл…

– Под правой стойкой? – лукаво переспросила Таня.

– Под правой… – ошеломленно сказал Иван Петрович. – Да ты все знаешь, девка!.. Вот шельма!.. Чего ж теперь вам долго рассказывать… Короче, разрыл Дик землю – и вот…

Иван Петрович развернул тряпицу и положил что-то посреди стола.

На клеенке, рядом с банкой икры и стопкой водки, лежал, играл, лучился под яркими новогодними огнями огромный красный бриллиант.

Дима, Таня и Иван Петрович замерли на секунду, завороженные блеском отточенных граней.

Примечания

1

Термины из преферанса. Кто играет, тот поймет. А кто не играет, поверьте на слово: в компании настоящих игроков такие ошибки допускать нельзя. (Прим. авт.)

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Отпуск на тот свет

Эпилог

Примечания